Бауэр Сара

Грехи дома Борджа

Сара Бауэр

Грехи дома Борджа

Sarah Bower

THE SINS OF THE HOUSE OF BORGIA

Copyright © 2011 by Sarah Bower.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency.

©Коротнян Е., перевод на русский язык, 2013 ©Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Кайро

Прошлое не меняется, разумеется; оно остается позади, застывшее, постоянное. Меняется лишь наш взгляд на него. Все дело в восприятии. Оно превращает злодеев в героев и жертв в пособников.

Хилари Мантел

«Изменение климата»

Итак, любовь изменила мой жизненный путь.

Пьетро Бембо

«Азоланские беседы»

Пролог Папантла, второй месяц сбора ванили, 5281, что у христиан соответствует 1520 году.

Иногда я танцую, один, под музыку, которую никто, кроме меня, не слышит. Когда я танцую, то чувствую биение сердца самой земли. Оно поднимается по ступням и ногам, через чресла и живот, в грудь, и тогда мое сердце начинает биться в унисон с земным. И я спрашиваю себя, ощущаешь ли ты его под земной твердью, там, где стоишь, или идешь, или лежишь, или тоже танцуешь? Потому что каждый раз, когда я танцую, я танцую с тобой.

В конце сезона ванили всегда съезжается много людей. Это купцы и королевские представители, которые должны установить цену, а также те, кто желает посмотреть на «летающих людей» [1] . Дерево заранее выбрано, повалено и установлено на городской площади, и священники пропели над ним свои молитвы, сбрызнули ладаном и помазали цыплячьей кровью. Веревки проверены, вставлены последние перья в головные уборы. Я плохо сплю последние дни, поэтому сегодня утром проснулась еще до рассвета, преследуемая бравурной мелодией «главного пастуха», сидящего на платформе, где его раскачивает во все стороны ветер и сверху давят небеса, пока он играет на флейте.

Я была уже на ногах, когда из Вилла-Рика вернулся Гидеон и привел с собой путешественника из Феррары. Пол успели чисто вымести, поставить на огонь горшок с маисом. Гидеон сразу прошел к Ксанат и младенцу – то ли хотел быть тактичным, то ли потому, что действительно соскучился по ним – и оставил меня одну с путешественником. Я говорю «одну», хотя вокруг бегало четверо или пятеро старших детишек, их тоже подняли чуть свет из-за того, что сегодня день «летающих людей». Я выставила всех во двор, прежде чем поинтересоваться у путешественника новостями. Глупо вообще-то. Никто из них не понимает по-итальянски, а даже если бы и понимал, мне нечего от них скрывать. Просто не нужно им слушать наш разговор. Не хочу жить рядом с теми, кто заражен моим прошлым.

Путешественник рассказал, что умерла герцогиня. Моя первая мысль – как она поступила с письмами из Испании, но я не упомянула о них гостю. Надеюсь, у нее было время уничтожить их.

Умерла герцогиня прошлым летом, после трудных родов. Ее беременности всегда проходили трудно. Я не скорблю о ней, потому что знаю – последние двенадцать лет она жаждала покинуть этот мир. Да и я сама слишком близка к смерти, чтобы оплакивать кого-нибудь. Апельсиновому дереву уже четыре года. В этом году оно впервые расцвело, и для меня это знак. Мое тело такое же искривленное и увядшее, как осенний лист; и оно все больше скручивается, словно хочет вернуться в утробу, снова стать бутоном, маленьким кулачком жизни. Мечтает вернуться в Толедо, где я росла.

Книга Эстер

И сказали отроки царя, служившие при нем: пусть бы поискали царю молодых красивых девиц.

Книга Эсфири, глава 2, стих 2

Глава 1 Толедо, омер 5252, что соответствует 1492 году по христианскому летоисчислению.

Бывают дни, когда я верю, что полностью отказался от надежды увидеть тебя снова, обрести свободу или отвечать за свою судьбу. А потом оказывается, что сердце и душа упрямо продолжают собственное бдение. Когда мы утверждаем, будто оставили всякую надежду, в действительности лишь бросаем вызов судьбе, чтобы она доказала нам обратное.

Когда я маленькой девочкой жила в городе, где родилась, и мама была еще жива, она часто водила меня в синагогу. Мы сидели за перегородкой с другими женщинами и девочками и слушали, как мужчины пели молитвы по случаю шабата. Иногда, пока мужчины не видели, занятые торжественностью момента, женщины вели себя не так, как хотели бы их мужья, братья и отцы. Они хихикали, перешептывались, менялись местами и судачили, приподнимая брови, пусть даже только открывали рот и произносили слова одними губами. Порхающие веера поднимали душистую пыль, заставляя танцевать ее в солнечных лучиках, разбитых на части тонкой каменной решеткой, которая скрывала нас от мужчин. А женщины, сидевшие вокруг, трогали меня за волосы, за лицо, бормотали и вздыхали так, как обычно делают люди, разглядывая великие произведения искусства или диковины природы.

Подобное внимание меня пугало, но когда я смотрела на мать, надеясь на поддержку, она неизменно улыбалась. Я прижималась к ее боку, пристраивала щеку в изгиб талии, и она тоже гладила меня по волосам, выслушивая комплименты других женщин. Какая красивая девочка, такая беленькая, с тонкими чертами лица. Не случись мне присутствовать при ее рождении, добавляла моя двоюродная бабушка София, я бы сказала, что она подкидыш эльфов, одержимый диббуком [2] . И несколько моих сверстников, девочек и маленьких мальчиков, не отпраздновавших пока бар-мицву, приклеивались взглядами своих темных глаз к моим голубым, словно, вопреки утверждениям бабушки Софии, я действительно была диббуком, злым духом, изгоем. Бедой. Рейчел Абравейнел имела привычку выдирать мне волосы. Она крепко наматывала их на пальцы, а потом тянула, и я была вынуждена откидывать голову назад, чтобы не плакать и не привлекать внимания мужчин. А самой Рейчел, видимо, было безразлично, что мои волосы впивались ей в кончики пальцев и резали до крови. Наградой ей служила моя боль.

Через год, когда Рейчел умерла на корабле, по пути из Сардинии в Неаполь, сеньора Абравейнел рассказала моей маме, пока пыталась сбить ей лихорадку тряпкой, смоченной в морской воде, как сильно ее дочь любила меня. Прошло много лет, и мне наконец удалось решить эту загадку: иногда, подчиняясь странному желанию, мы причиняем боль тем, кого любим.

В общем, с самого начала я знала, что не такая, как все, и в месяце омер 5252 года, который христиане называют маем 1492-го, пришла к убеждению, что виновата во всех несчастьях евреев. Ночь выдалась жаркой, и я не могла уснуть. Окна моей комнаты выходили в центральный двор нашего дома в Толедо, откуда доносились, смешиваясь с журчанием воды в фонтане, голоса моих родителей.

– Нет! – внезапно воскликнула мама, и у меня по спине пробежал холодок страха, как в тот раз, когда маленький Хаим засунул мне за шиворот кусочек льда во время праздника пурим [3] .

Не помню, чтобы мама прежде кричала. Даже если мы шалили, она всегда реагировала спокойно и разумно, словно заранее предвидела непослушание и уже придумала подходящее наказание. Кроме того, не гнев придал ее голосу резкость, а паника.

– Лия, будь разумна. Рядом с Эстер ты сможешь сойти за местную, оставайся здесь, пока я найду безопасное место и пришлю за тобой.

– Прости меня, Хаим, даже думать об этом не стану. Если мы должны уехать, то уедем вместе. И пойдем на риск вместе.

– Король и королева дали нам три месяца, до шавуота. До тех пор мы находимся под королевской защитой.

Мама резко рассмеялась.

– В таком случае до отъезда мы отпразднуем нашу пасху. Какая ирония.

– Это их пасха. Священное время. Может, у их величеств все-таки есть совесть.

Я уловила в отцовском голосе деловые нотки. Так он вел переговоры о займах с клиентами, которых считал надежными, но при этом все-таки оговаривал условия выплат, чтобы уменьшить свой риск.

– Совесть короля Фердинанда не распространяется на верующих в фальшивого мессию, в чем убедились мавры. Сотни лет они мостили дороги, сооружали оросительные системы, освещали улицы, а он взял и уничтожил их по прихоти жены.

– А ты хочешь уничтожить нас по своей прихоти? У нас в запасе три месяца, прежде чем указ войдет в силу. Я отправлюсь в дорогу сейчас, вместе с мальчиками, а ты с Эстер последуешь за нами до того, как истекут три месяца, так что никакой опасности тебе не грозит. Кроме того, ты нужна мне тут. Присмотришь за распродажей нашего имущества. Кому еще я могу доверять?

– Вот, держи. – Я услышала, как скрипнуло дерево по камню – это мама вскочила со стула. Я не осмеливалась выглянуть в окно, чтобы ее гнев не обрушился на меня. – Это твоя тарелка. Я наполню ее и отнесу на улицу нищим. Если уйдешь, то тебя ждет смерть.

– Лия, Лия, – примирительно забормотал отец.

Тарелка разбилась.

– Не шевелись. Если втопчешь марципан в плитки, мне никогда их не отодрать до чистоты.

Мама ударилась в слезы, и тоненькая струйка страха превратилась в холодный поток. Когда пришла моя няня узнать, почему я плачу, она решила, что у меня начинается лихорадка, и дала выпить один из своих мерзких отваров.

– Прости, Хаим, – последнее, что услышала я перед тем, как подействовало снадобье, погрузив меня в сон.
Отец промолчал, лишь зашуршала одежда, раздался звук поцелуя, а я закрыла уши подушкой.
Через неделю отец и три моих брата, Эли, Симеон и маленький Хаим, вместе с несколькими мужчинами из нашей общины покинули Толедо, чтобы совершить путешествие в Италию. Там многие правители мелких тираний и городов-государств терпимо относились к евреям, зато их отношение к королю Фердинанду и королеве Изабелле отличалось осторожностью, поскольку королевская чета управляла государством недостаточно прагматично, по их мнению. Даже королевство Неаполь, которым правили родственники короля, охотно принимало беженцев иерусалимских кровей. Мой отец, однако, собрался обосноваться в Риме. Понтифик при смерти, объяснял он, и когда наступит его час, на смену ему придет один испанский кардинал, готовый потратить много денег на приобретение сана. Этому кардиналу Борха понадобится надежный банкир. Мы не совсем понимали, кто такой понтифик или кардинал, и Борха вообще казалось нам скорее каталанским именем, нежели испанским, а каталонцу, как известно, можно доверять не больше, чем цыгану. Но отец улыбался так уверенно, поблескивая зубами, что нам ничего не осталось, как согласно кивнуть, проглотить слезы и сказать, что увидимся в Риме.

Омер прошел, но никаких известий от отца мы не получили. До нас доходили слухи о пиратах, захватывавших корабли в Тирренском море, о легендарном генуэзском корсаре, любившем отрезать уши у своих жертв, из которых потом парусных дел мастер сшивал ему пояса. Евреев, попытавшихся покинуть Испанию, ограбили и забили до смерти рьяные подданные короля Фердинанда и королевы Изабеллы. Особенно старались те, кто был должен им денег. Кто-то погиб в горах, когда им отказали в крове и пропитании селяне. Мы слышали о синагогах, превращенных в склады, и о фермерах, выгонявших своих свиней пастись на наших кладбищах.

Однако мама твердила мне, что нет никаких доказательств. Кто-нибудь видел свинью на нашем кладбище у подножия Серро де Паломарехос? А я заметила рулоны тканей или бочонки с соленой сельдью в синагоге? Кто-нибудь столковался с корсаром с поясом из человеческих ушей? Кто находил искалеченные тела на морском берегу или замерзшие останки на горных тропах? Никто, разумеется, потому что ничего этого нет. Король и королева объявили амнистию до конца омера, и до тех пор евреям в Испании по-прежнему ничего не грозит. Отец же с мальчиками наверняка добрались до Рима и готовят новый дом для нас с еще более яркими гобеленами на стенах и большим фонтаном во дворе.

Наш дом казался пустым и молчаливым, особенно по ночам, когда я лежала в кровати, прислушиваясь к сверчкам и тихой материнской поступи. Мама вышагивала по коридорам, надеясь, что вот-вот придет долгожданный вызов, и, вероятно, опасаясь встретиться с призраками там, где когда-то играли ее сыновья: на конюшне с их любимыми лошадьми, или в большой комнате, отданной им под спальню, где по-прежнему слегка попахивало мальчишеским по́том. И вот однажды, ближе к вечеру, когда я еще не совсем отошла от сиесты, мама велела мне подняться и надеть как можно больше вещей, несмотря на жару. Я уперлась, не желая надевать зимнюю накидку, тогда она сама укутала меня в нее и застегнула под подбородком. Мы отправились на конюшню позади дома, где я с изумлением наблюдала, как мама седлает лошадь, ловко справляясь с пряжками и ремнями. Я даже не предполагала, что она умеет это делать. Мама перекинула через спину животного несколько седельных мешков, усадила меня верхом и повела лошадь вокруг дома к парадной двери. Там она задержалась на секунду, чтобы снять с притолоки мезузу [4] . Мама завернула ее вместе с ключами от дома в свой брачный договор и спрятала сверток в один из седельных мешков.

Уже стемнело, мальчишки-факельщики давно перестали зажигать фонари в нашем районе, поэтому те, кто к нам присоединялся по дороге к городским воротам, казались тенями от сгущавшихся сумерек. Они шли или ехали верхом, стараясь двигаться как можно тише и даже не дышать в этот странный зловещий час, когда обычные предметы не похожи на себя. Дома, как во сне, выплывали из темноты, поблескивая мозаичной плиткой или медными накладками на дверях. Иногда я узнавала в темноте чьи-то лица, но вскоре они снова исчезали, и я уже не знала, было ли это на самом деле или привиделось. Особенно когда Рейчел Абравейнел мне улыбнулась; тогда я решила, что это наверняка сон.

Оказавшись за пределами еврейского квартала, мы сбились в кучу, мужчины обступили женщин и детей. До нас уже дошли слухи о том, что евреев на улице забивают камнями, сталкивают в помойки или опрокидывают им на головы ночные горшки. Мама с подругами шепотом обсуждала одну еврейскую женщину, которую подвергли какому-то унижению, но при чем там была свинья, я так и не поняла, сколько ни напрягала слух. На нас, однако, никто не обращал внимания, хотя, как мне казалось, я чувствовала взгляды, наблюдавшие за нами сквозь щели в ставнях. Наши старые соседи не осмеливались смотреть на нас, когда подсчитывали стоимость наших брошенных домов, виноградников, мастерских и лавок.

Я скорее чувствовала, чем слышала, как мама иногда заговаривала, ее голос вибрировал через мое тельце, прижатое спиной к ее мягкому животу и груди.

– Да простит меня Всемилостивейший, – обращалась она к тому, кто шел рядом с нами, – но мне не следовало слушать Хаима. – Она замолчала, проверяя, крепко ли я сплю. Я не шелохнулась, глаз не открыла, поэтому мама продолжила: – По крайней мере, если им суждено было погибнуть, я могла бы уйти вместе с ними.

– А как же, Лия, твоя дочь? – раздался голос из темноты.

Я едва осмеливалась дышать. Погибнуть? Неужели мама получила известие? Неужели оно и явилось причиной нашего внезапного побега? Они все погибли или только некоторые? Прошу тебя, Господи, если кто-нибудь из моих братьев погиб, то пусть это будет маленький Хаим, чтобы мне больше не пришлось терпеть от него пытки. Как же они погибли? Где? Что теперь будет с нами? Я задыхалась под градом вопросов, сыпавшихся, как песок через воронку.

– Если бы не моя дочь, я бы ушла с Хаимом. Он говорил, что нам ничего не грозит, ведь Эстер такая беленькая и изящная. И вот теперь амнистии конец, а я все ждала, но ничего не дождалась: ни денег, ни известий. Как женщине с маленьким ребенком одной добираться до Рима? А если его там не окажется?

Я плохо помню путешествие – было темно, светло, затем снова темно, и так много раз. Помню, что камнем выпала из седла и потом с трудом передвигалась, так болели и ноги и зад, помню, что спала на комковатой земле, оставлявшей на коже отпечатки. Поначалу мы еще устраивали пикники, лакомясь хлебом, абрикосами и маленькими тефтельками, сдобренными корицей. Вскоре наступил голод, жажда, и мне уже казалось, будто я больше не выдержу. Но тут ко мне спустился ангел безразличия и унес все горести с собой. Я спрашивала у себя, не умерла ли я, попав в рай, где ничего нет. Мы сменили землю на море, горные хребты на высокие волны, покачивание в седле на ходившую ходуном палубу. И неизменно, как хор в античной пьесе, звучали слова: «Если бы не моя дочь».
Отношение мамы ко мне не переменилось. Она оставалась если не веселой, то оптимистично настроенной. Следила, чтобы я читала молитвы по определенным часам, учила меня песням и заставляла практиковаться в расстановке пальцев на цимбалах, расчерчивая плоский кусочек земли или кусочек палубы мелом. Благодаря ее заботам у меня всегда было вдоволь шитья, хотя теперь я чаще штопала и ставила заплаты, чем вышивала. А еще мама успокаивала меня, говоря, что мои ушки такие маленькие, что генуэзский корсар наверняка пощадит меня, швырнет обратно в море, как слишком маленькую рыбку, непригодную для еды. В начале нашего морского путешествия меня часто тошнило, и мама, скрывая свое недомогание, придерживала мою голову, когда я перевешивалась через перила, и заставляла полоскать горло морской водой. Лучшее лекарство, объясняла она. Уверена, мама даже не подозревала, что я теперь знала, как она в действительности ко мне относится.
Исход моей матери начался между светом и тьмой и закончился между землей и морем, на берегу Неттуно. Было жарко, солнце стояло в летнем зените, этакий шар белого огня на небе, сжигало все подряд, кроме грифов, в ожидании нарезавших круги. Прибрежную полосу усеивали съежившиеся водоросли; сухой белый песок расступался под нашими ногами, когда мы с трудом брели от моря, нагруженные сумками и ящиками. Никакой тени. Во время путешествия много людей заболело, и капитан запаниковал и высадил нас на берег, едва завидев землю. И теперь его лодки ползли, как гигантские насекомые, обратно к кораблю по слепящей поверхности моря, пока мы пристраивали самодельные навесы над теми, кто был слишком болен, чтобы куда-то идти.

Я сидела, притихшая, рядом с мамой и ждала, когда ей станет лучше и она отругает меня за босые ноги и дырку в платье, которую я расковыряла так, что никакая заплата не поможет. Никто со мной не разговаривал, никто обо мне не заботился. Все были слишком заняты, проверяя сохранность пожитков или ухаживая за своими больными. Нескольких мальчиков послали на поиски пресной воды или селения, где можно получить помощь. Мне очень хотелось отправиться с ними, но я не осмелилась. Что скажет мама, если очнется и узнает, что я брожу по окрестностям в компании мальчишек? Я опустила пальцы ног в песок, взяла маму за руку и представила, что она со мной беседует. Ее хриплое затрудненное дыхание действительно казалось попыткой заговорить.

Вскоре ко мне подошла сеньора Абравейнел и присела рядом – своей-то дочки у нее уже не было. Она вынула гребень из-за кушака и принялась расчесывать мне волосы, постоянно говоря о Рейчел, чем немало меня смущала. К тому же я удивлялась, почему она ничего не делает для моей мамы, не помогает ей поправиться.

Неожиданно мама зашевелила губами и слабо покачала головой, словно пытаясь отогнать муху.

– Эстер! – Голос ее был сух и скрипуч, как песок.

– Да, мама?

– Ты где? – Она хлопала по песку, пока не наткнулась на мою голую лодыжку, и улыбнулась, растянув пунцовые трещины на губах.

– Думаю, она тебя не видит, – произнесла сеньора Абравейнел.

– Отчего же?

Сеньора Абравейнел была избавлена от необходимости отвечать, потому что мама снова заговорила:

– Я жила для тебя, моя родная. Я так тобой гордилась. Прости.

Простить? За что? Ведь это я должна просить прощение, что принесла несчастья на нашу голову.

Сеньора Абравейнел мягко потянула меня за руку:

– Пойдем, Эстер, здесь больше делать нечего. Мы с сеньором Абравейнелом о тебе позаботимся.

Никто мне не сказал, что мама умерла, и я верила, что она жива. Даже после того, как мужчины прочитали над ней молитвы о мертвых, пронесли монету над ее глазами и она не сделала ни малейшей попытки сопротивляться, когда они обрезали ей ногти, вырвали несколько прядей волос, завернули в тряпицу и отдали мне. Они извинились, что у них нет хлеба для нужного обряда, а потом принялись громко обсуждать, можно ли вместо пресной воды использовать морскую, соленую, но маме, видимо, было безразлично.

Вернулись мальчики, они нашли деревню, и все засобирались в путь. Я тащилась в последних рядах, чтобы мама могла меня догнать, когда ей станет лучше. На следующем повороте, твердила я себе, или в следующий раз, когда появится корова, чайка или ящерица на камне, я обернусь и увижу, что она идет за нами. Вот так получилось, что я оставила маму на берегу, где прилив накатывал ей на ноги, и каждый раз я оглядывалась с еще большим отчаянием, которое все-таки можно было вытерпеть. Сеньора Абравейнел вцепилась в мою руку, и в Неттуно все уже считали меня ее дочерью, и она выслушивала комплименты моим светлым волосам.

Жители Неттуно, опасаясь заразы, снабдили нас водой, съестными припасами, погрузили на мулов и поскорее отправили дальше, в Рим. Я сидела впереди сеньора Абравейнела, раскачиваясь в люльке и прижимая к груди кожаную котомку, которую дала мне сеньора Абравейнел. Котомка пахла домом. Сеньора сказала, что там лежит наша мезуза, ключ от дома и книга рецептов моей матушки. Она понадобится мне, когда я выйду замуж. Ну конечно, думала я, мама к тому времени нас догонит.

По дороге нас никто не трогал, вероятно, потому, что Он, которого нам нельзя называть, имеет привычку присматривать за своим народом, когда тот переходит из одного места в другое, или потому, что жители этого побережья давно привыкли к бездомным евреям. От них несет соленой водой, изгнанием и заразой неудач.

Хотя Рим и считает себя центром цивилизации, в то время он был меньше Толедо, и моего отца, способствовавшего тому, что валенсианский кардинал Борха с помощью денег сделал себя Папой Римским, было нетрудно отыскать в еврейском квартале поблизости от Кампо-де-Фьори. Это был один из самых больших домов, только что отстроенный и окруженный садом, в точности как отец когда-то пообещал нам с матерью перед тем, как покинуть Толедо.

Полагаю, отец был рад меня видеть, как и я его, и смерть матери, которую он по-своему любил, его огорчила. По дороге из Неттуно, раскачиваясь и трясясь на спине мула, я словно потеряла себя, и пройдет еще очень много времени, прежде чем я вновь стану самой собой. Начать с того, что Эли, который был на шесть лет старше меня, практически мужчина, и ему следовало уже понимать, что к чему, допекал меня своими выходками: «Где твой боевой задор, Эстер? Ты такая размазня. Ну же, дай мне сдачи».

Я не отвечала. Стала образцом девичьей добродетели. Не давала поводов отцу меня стыдиться, и он гордился мной как своей лучшей розой на небесах, где командовал Папа Римский Александр VI. Вместе с несколькими молодыми римлянками благородного происхождения я музицировала и вышивала под присмотром монахинь из монастыря Святой Клары, которые не видели ничего странного в том, что обучали еврейскую девушку. От раввина я получала уроки Торы, а молодой ученый грек с голодными глазами и чахоточным румянцем учил нас с братьями латинскому, греческому и геометрии. Девушки в монастыре Святой Клары научили меня причесываться, наводить щипками румянец и закапывать в глаза розовую воду для блеска, а еще тому, что голод в глазах юного ученого скорее всего объяснялся не отсутствием пропитания.

Отец тщательно исполнял все ритуалы в день, который считал годовщиной смерти моей матери, и зажигал свечи в память о ней на Йом-Киппур [5] , однако никогда не заговаривал со мной о ней, и я тоже помалкивала.

Однажды в начале месяца, который я научилась называть сентябрем, на следующий год после юбилея [6] , вернувшись из Ватикана, отец позвал меня к себе в кабинет. После обеда в доме было прибрано и тихо, всех сморила жара. Даже слуги отдыхали в своем деревянном бараке напротив конюшни. Симеон скорее всего лежал не в собственной постели и не отдыхал, но это был один из многочисленных моментов, которые мы с отцом не обсуждали. Отец возглавлял успешный банк, я поддерживала в его доме порядок. Комнаты подметались от двери, мясные и молочные блюда готовились на отдельных кухнях, мы соблюдали посты и отмечали праздники, выполняя все соответствующие ритуалы, зажигали свечи на шабат, и к дверному косяку у нас была прикреплена мезуза, которую моя мать везла из Толедо, а я из Неттуно. Было бы нечестно сказать, что мы любили друг друга; ни один из нас не хотел признать такое беспокойное чувство, как любовь, в нашем размеренном быте. Мы уравновешивали друг друга, как прекрасно откалиброванные весы.

Когда я вошла, отец сидел за столом, уставившись в пространство между краем стола и порогом, где я остановилась, и крутил кольцо на пальце. Я ждала, пока он заговорит, с тревогой заметив, что морская карта за его спиной висит немного криво. Я уже не раз предупреждала Мариам насчет этой карты, которая была такая ценная, что руки рабынь не должны были ее касаться. Только мне полагалось вытирать с нее пыль. Отцу следовало бы держать карту запертой в ящике, подальше от воздуха, пыли и алчных взглядов.

– Закрой дверь, дочь. Сквозняк.

Я прикрыла тяжелую филенчатую дверь и присела в поклоне.

– Садись, Эстер. Нет, сюда.

Он вышел из-за стола и присоединился ко мне, опустившись в одно из двух кресел, стоявших у порфирового камина. На щеку отца сел комар, и он равнодушно его пришлепнул.

– Тебе известно, что донна Лукреция собирается снова выйти замуж? – поинтересовался он.

Насколько я понимала, одна чаша весов должна была перевесить другую.

– Нужно быть глухой и слепой, чтобы этого не знать. От канонады с Сант-Анджело, когда объявили новость, у меня чуть не выпали все зубы.

Но торжествующему понтифику, выскочке-каталонцу, чьей незаконнорожденной дочери предстояло породниться с одним из самых знатных семейств Италии, Эсте из Феррары, мало было канонады. По его приказу капитолийский колокол звонил почти всю ночь, на территории замка развели костры, взрывались заряды, грозя спалить мост Сант-Анджело. На следующий день дона Лукреция прошествовала в церковь Святой Марии через Порта-дель-Пополо в сопровождении трех сотен всадников и четырех епископов, которые для тех, кто в тот час пытался пройти по своим делам, наверное, могли сойти за три тысячи и сорок, настолько запружены были улицы. Когда дети Святого Отца хотели что-либо отпраздновать, Он делал так, что его духовным детям ничего не оставалось, как присоединиться к празднику. Даже устроили представление: два клоуна нарядились в обноски донны Лукреции и расхаживали по городу, выкрикивая: «Да здравствует досточтимая герцогиня Феррары!» Вообще-то, было действительно забавно смотреть, как они надували карминные губы и вопили фальцетами.

– Трое мужей, а ведь ей еще не исполнилось двадцати одного года. Неплохое достижение.

Мне самой было пятнадцать, и мы с моими подружками из монастыря Святой Клары считали себя особами, умудренными жизнью. Знали все сплетни, большая часть которых касалась донны Лукреции, любимой дочери Папы Римского.

Меня не удивляло, что у него есть дочь. У нашего раввина, например, было девять сыновей, и мне казалось неестественным, чтобы священник не имел семьи. Паства для священника своего рода семья, поэтому он лучше совершает богослужение, если разбирается в семейной жизни. Да и мои христианские подружки никогда не отпускали замечаний по поводу родителей донны Лукреции. Две из них были дочерьми кардиналов.

– Ей не везло с мужьями, это верно, – осторожно заметил отец.

Я с трудом сдержалась, чтобы не усмехнуться. Даже по римским стандартам жизнь донны Лукреции выходила за рамки. Начать с того, что она проживала с любовницей своего отца, великолепной Джулией Фарнезе, которая была всего на три года старше донны Лукреции и замужем за одним из ее кузенов. В первый раз донна Лукреция вышла замуж в тринадцать лет, а через четыре года развелась с мужем по причине его импотенции. Хотя, если послушать Баттисту Фариньолу, чью старшую сестру домогался брат донны Лукреции, дон Хуан, в то время, когда донна Лукреция клятвенно заявляла, что осталась девственницей, она уже была на седьмом месяце. Ребенок не родился, и неизвестно, как там было в действительности.

– Его Святейшество говорит, что она ведет смиренную жизнь с тех пор, как овдовела, – настаивал отец, сверля меня глазами так, что я перестала улыбаться.

Второго мужа донны Лукреции, Альфонсо Бишелье, дальнего родственника короля Фердинанда и, по утверждению Люсии де Мантова, красавца, убили год назад. Считали, что он погиб от руки старшего брата донны Лукреции, герцога Валентино. Девочки об этом помалкивали; держать язык за зубами было самое мудрое, если дело касалось герцога.

Неделю назад маленький Хаим рассказывал мне, что сам видел в окне тюрьмы Савелли отрубленную человеческую руку с пришитым к мизинцу языком. Герцог Валентино якобы выставил ее там в назидание другим. Его обидчик написал открытое письмо, обвиняя герцога, что тот живет, как турок с гаремом проституток. Я заверещала, заткнула уши и подумала о генуэзском корсаре, хотя сама боялась себе в том признаться.

– И тебе следует с бо́льшим почтением относиться к вышестоящим лицам, – добавил отец.

Что касается вышестоящих лиц, отец Лукреции, может, и стал Папой Римским, но все знали, что ее мать простая трактирщица, хотя и зажиточная, сколотившая кругленькую сумму на прошлогоднем юбилее, когда город наводнили пилигримы со всего мира.

– Да, папа. – Я видела, что отцу нелегко дается разговор, и не желала усугублять его замешательство.

– Эрколе, герцог Феррары, ее новый свекор, по всеобщему мнению, много запрашивает, – продолжил отец, – высоко оценив руку своего сына и наследника. Мне предстоит помочь Его Святейшеству с приданым.

Какое все это имело отношение ко мне? Я ждала. Отец прокашлялся. Он посмотрел на меня, сложив ладони у рта, потом, видимо, пришел к какому-то решению.

– Его Святейшество оказал нам высочайшую милость, предложив сделать тебя придворной дамой донны Лукреции, если ты ей понравишься.
– Меня, папа? Я должна ехать в Феррару? Это на другом конце Италии. Может, я никогда больше тебя не увижу. – Я наклонилась к нему, сжав кулаки на коленях и сгорбив плечи, а сама пытливо вглядывалась в его лицо, стараясь понять: вдруг это какая-то сложная проверка моей верности?

– Разумеется, тебе придется креститься.

И снова я ощутила страх перед неизведанным, который пролился холодной струйкой между лопаток почти десять лет назад в Толедо, когда я подслушивала спор моих родителей насчет эдикта изгнания. С тех пор я ни разу так сильно не боялась. Зато сейчас вновь испытала такой же страх, но уже не могла заткнуть уши подушкой.

– Как ты можешь даже произносить подобное? – Я сама удивилась своему голосу, такому спокойному и ровному, несмотря на гнев, начинавший закипать внутри меня. Я говорила совсем как моя мать. Отец тоже это заметил.

– Пока ты не вспылила, выслушай меня, дочь. Тебе пятнадцать лет. Живи мы по-прежнему в Толедо, к этому времени ты, вероятно, была бы уже замужем. Но мы живем здесь, а наш народ разбросан по миру. Я должен подумать о твоем будущем. Больше это сделать некому.

– Сеньора Абравейнел найдет мне мужа! – воскликнула я. – Она опытная сваха. Ты позволил ей выбрать пару для Эли, так почему же не для меня?

– Эли еще долго не женится. Джозефа пока ребенок. К тому же с сыновьями все по-иному. Если ты поедешь с донной Лукрецией, то сможешь найти себе мужа среди знати, человека с положением, состоянием, который сумеет тебя… защитить, – неуверенно произнес он. – Герцог Эрколе, видимо, одобряет идею, чтобы его невестке прислуживала новообращенная иудейка и она сможет давать религиозные наставления. Он очень набожный человек.

Тут я рассмеялась, но смех прозвучал резко и невесело.

– Чтобы я получала религиозные наставления от Лукреции Борджа? Ты хотя бы понимаешь, как абсурдно это звучит?

– Мне говорили, что после смерти герцога Бишелье она причащается каждый день и сама учит их сына катехизису.

Я билась в закрытую дверь.

– Мама умерла потому, что была иудейкой. Как, по-твоему, она бы отнеслась к таким планам?

Я перестала дышать в ожидании, что сейчас обрушится потолок. На отца даже смотреть не могла, но услышала, как он резко втянул воздух, словно порезал палец или больно ударил ногу.

– Ты полагаешь, мне было легко все эти годы смотреть, как ты растешь и с каждым днем становишься все более похожей на нее? – тихо промолвил он. – Ведь это так, хотя волосы у тебя светлые, а глаза голубые. Вот сегодня ты вошла и посмотрела на карту. Совсем как она. И если ты считаешь, что Мариам снова пыталась стереть с нее пыль, то ошибаешься. Просто я случайно задел карту, когда садился за стол. Ты говоришь, твоя мать умерла потому, что была иудейкой. Если это правда, то неужели ты думаешь, она захотела бы такой же судьбы для тебя? Мы живем среди христиан и не можем ощущать себя в безопасности. Они уверены, что мы предали их мессию, отдав на распятие. После такого поступка мы больше не нужны им для спасения, поэтому они считают себя вправе мстить. Папе почти семьдесят. Кто знает, окажется ли его преемник таким же терпимым, как он? Кто знает, не последует ли еще одно изгнание? Поверь мне, Эстер, твоя мать поддержала бы меня сейчас. Воспользуйся шансом, уйди от нас, пока есть возможность.

Во мне бушевала война. С одной стороны, отец просил предать мою культуру, воспитание, людей, которых я знала всю жизнь. С другой стороны, хотя я и добросовестно соблюдала все обряды и ритуалы, я никогда не задумывалась, верю ли я в то, что они означают. Для меня это были даты календаря, исторические вехи, поводы для пира или поста, праздника или бдения. Мне было бы нетрудно поменять их на другие, тем более что многие, как, например, Рождество и Пасха, походили на наши праздники. И теперь в моей душе противоборствовали материнская страсть и отцовский прагматизм.

– Можешь подумать до конца дня, если хочешь, – снизошел отец, скупо улыбнувшись.

– Я сделаю так, как ты просишь, папа.

Внезапно я поняла, словно кто-то прошептал это на ухо, что мне не суждено умереть где-то на берегу, босой и слепой от жара, рядом с оборванным ребенком, сидящим на песке. Я поднялась и ждала позволения уйти.

– А ведь я посылал за вами, – сказал отец, растирая виски пальцами, – но к тому времени, когда узнал, что корабль, везший мое письмо, потерпел крушение у берегов Корсики, было слишком поздно. Вы уже уехали. Я постоянно пытаюсь сообщить ей об этом, но не знаю, слышит ли она меня.

– Полагаю, христиане сказали бы, что слышит.

Я наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, и ощутила на губах вкус соли. Тихо прикрыв за собой дверь, я оставила отца предаваться слезам.

Глава 2

На корабле из Остии я поначалу даже не возражал, что меня держали под палубой в цепях, поскольку у меня не было выбора. Я слишком устал, чтобы выбирать. Мне хотелось лишь одного: чтобы меня избавили от необходимости думать. Наверное, я был всем доволен, хотя не могу этого утверждать. Я всегда воспринимал довольство как отсутствие радости, или грусти, или амбиций, или воображения.

Перед крещением я видела донну Лукрецию лишь однажды, когда отец отвел меня в огромный дворец Орсини, где она жила в обществе тетушки, Адрианы да Мила Орсини, и Джулии Фарнезе, которая приходилась донне Адриане невесткой, а также была фавориткой Папы Римского. Я втайне испытала разочарование, что красотка Джулия не присутствовала на нашей встрече. Мне было бы любопытно видеть не только донну Лукрецию, но и ее тоже. Говорили, что она по красоте могла сравняться с Еленой из Трои.

Нас приняли в бельэтаже, в элегантном зале, таком огромном, что даже пылающий камин из каррарского мрамора, где можно было бы зажарить целого быка, не согревал его. Когда ливрейный слуга бесшумно прикрыл за нами створки дверей и Адриана да Мила поманила нас к себе, я увидела перед собой облачко своего дыхания.

Дамы сидели на мягких стульях по обе стороны камина. Сынок донны Лукреции, Родриго Бишелье, которому в то время было чуть больше годика, ползал по пушистому ковру, играя с деревянными солдатиками в костюмах янычаров. Тюрбан на одном из них размотался, и ребенок жевал свободный конец. Черная девочка-рабыня стояла за стулом донны Лукреции совершенно неподвижно, и я даже подумала, не статуя ли это. На щеках – татуировка, хотя одета она была в дорогое платье из темно-красного шелка.

– Надеюсь, вы не будете возражать и подождете там, сир Сарфати, – произнесла донна Адриана, махнув рукой в драгоценностях и коричневых пятнах в сторону скамьи, что стояла у стены на середине зала, – пока мы побеседуем с вашей дочерью.

Отец поклонился, слегка подтолкнул меня в поясницу и опустился на скамью, заскрипев кожаной обивкой. Мои новые замшевые туфли успели промокнуть в лужах перед дворцом и теперь тихо хлюпали, пока я приближалась к камину. Я так нервничала, что, несмотря на холод, покрылась испариной. Руки я крепко прижимала к бокам, а зубы сцепила, чтобы они не стучали. «Ты была совершенно деревянная, как марионетка», – годы спустя со смехом вспоминала донна Лукреция.

В то утро лицо ее было строгим и усталым, нос с высокой переносицей и большие серые глаза покраснели, будто она простудилась или долго плакала. Рука, протянутая мне, была пухлой и вялой. Я коротко ее пожала и поклонилась, как принято у христиан благородного происхождения, по мнению отца. Кожа у нее оказалась невероятно мягкой, а белые костяшки пальцев были как у ребенка, с ямочками. Потом я повернулась и присела в реверансе перед донной Адрианой, которая наклонила в мою сторону свою прическу, тихо звякнув жемчугами.

– Что ж, – сказала донна Лукреция, – ты действительно беленькая. Скажи, это твой натуральный цвет?

– Да, мадонна.

Она вздохнула, тронув рукой свои волосы, убранные в зеленую шелковую сеточку с крошечными красными рубинами.

– У меня тоже когда-то был такой цвет. А когда родился Родриго, волосы выпадали целыми прядями, потом, правда, отросли, но стали темнее. Теперь мне приходится часами выжигать их на солнце. Я даже обзавелась чудесным сооружением в виде шляпы от солнца, только без тульи. Сделано оно из меди и ускоряет обесцвечивание. Катерина Сфорца дала мне рецепт отвара из шафрана, киновари и серы, который она применяла в прошлом году, когда была… гостьей герцога Валентино, но от него голова ужасно пахнет. Можешь присесть. Катеринелла, табуретку.

Тут я сообразила, что рабыня вовсе не украшение – она повернулась и перенесла низенькую табуретку. В носу у меня защекотало. В голове прозвучал настойчивый шепот Мариам: «Чихай, дитя, чтобы отогнать дьявола». Нельзя же чихать перед этими дамами, подумала я. Лучше дьявол, чем отказ донны Лукреции и разочарование отца. Тихо шмыгнув, я опустилась на табуретку, сложила руки на коленях и уставилась на них, чтобы не глазеть на двух женщин в шелках, мехах и сверкающих драгоценностях.

– Расскажи о своих успехах в учебе, – попросила донна Лукреция. – Мне особенно приятно, когда кто-то из представителей твоей расы приходит к Христу в конце концов. Он был иудей.

– Смею надеяться, я хорошая ученица, мадонна. Я уже выучила апостольский символ веры, таинства и, конечно, заповеди Моисея… У евреев они тоже есть.

– А можешь прочитать наизусть молитву «Отче наш»?

– Да, мадонна. Pater noster qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

– Превосходно. Ты знаешь латынь.

– А также немного по-гречески, мадонна.

– Надеюсь, испанский тоже?

– Простите, мадонна. Мне было шесть лет, когда мы покинули Испанию. Я забыла язык. – Хотя иногда я по-прежнему видела сны на испанском, на кастильском наречии шестилетней девочки, вдвое младше меня теперешней.

– Я родилась здесь, но между собой мы всегда говорим на нашем родном языке. Мое семейство принадлежит к валенсийской знати.

Почуяв неодобрение в ее голосе, я поспешила оправдаться:

– Отец считал важным для нас практиковать итальянский, чтобы мы влились в новое окружение. Все равно мы бы не поняли с вами друг друга, мадонна, если бы заговорили по-испански, ведь моя семья из Толедо, а это означает, что мы кастильцы, а вы каталонцы.

– Разве? Боюсь, я не очень сведуща в географии Испании, к тому же она расползлась теперь повсюду после открытий сира Колумба, – холодно заметила донна Лукреция.

Донна Адриана звякнула жемчугами. Едва слышное поскрипывание кожаной скамьи, на которой сидел отец, свидетельствовало о том, что я переступила границы приличий. Но мне было безразлично, хотя сердце забилось быстрее. Как-никак я оказалась здесь по воле отца, а не по собственной.

– А знаешь, римляне называют нас marrano [7] , сто́ит нам вызвать у них малейшее недовольство. Какая ирония, не правда ли, что нас, семейство Святого Отца, заклеймили как тайных иудеев? Может, нам перейти с тобой, девочка, на иврит?

Я поняла, что, как ни отвечу, все равно оскорблю либо семью донны Лукреции, либо мою собственную. Но тут вдруг она улыбнулась. И улыбка преобразила ее, осветила изнутри, а не застыла на лице, как картина, которую вывешивают на стену, желая прикрыть трещину. Эта улыбка заставляла поверить в добродетельность ее души.

– Скажи, – обратилась ко мне донна Лукреция, – а Петрарку ты знаешь?

Чем дальше, тем хуже. Я действительно немного знала Петрарку по затертым копиям некоторых его стихов, что втайне передавали друг другу девушки в монастыре Святой Клары. Но я опасалась в том признаться, ведь отец сидел рядом и все слышал. Однако, если бы я не дала правдивого ответа, эта дама сочла бы меня не подходящей для своего дома, и я сорвала бы все отцовские планы.

– И конечно, Данте. – У меня отлегло от сердца. С Данте дела обстояли гораздо лучше, хотя его и не стоило рекомендовать как чтение перед сном. Я открыла рот, чтобы выдать сентенцию одного из моих учителей по поводу религиозного символизма любовной лирики поэта, влюбленного в Беатриче, как она продолжила: – Lasciate ogne speranza, voi ch’intrate [8] . – И рассмеялась, что заставило меня поднять голову.

Донна Лукреция переглянулась с тетушкой, которая тихонько закашлялась, но, похоже, не для того, чтобы прочистить горло, а для предостережения. Я почувствовала, как у меня зарделись щеки. Неодобрение отца буквально впилось мне в спину. Ни при каких обстоятельствах, наставлял он меня, ты не должна смотреть в лицо такой знатной даме, как донна Лукреция; это будет воспринято как высшая степень грубости.

Но как только мы встретились взглядами с донной Лукрецией, я поняла, что моя дерзость не имела для нее значения. В серых глазах сверкнула искорка. Она улыбнулась. Я ей понравилась. Без особых на то причин она во мне что-то рассмотрела, уловила сходство мыслей и не осталась равнодушной.

В эту минуту малыш, которому наскучили солдатики, расхныкался. Рабыня Катеринелла вышла вперед, но донна Лукреция отмахнулась от нее и посадила ребенка к себе на колени, а он счастливо вцепился в ее ожерелье и принялся сосать изумрудный подвесок размером с утиное яйцо.

– У него режутся задние зубки, – сообщила донна Лукреция.

– Мадонна, – произнесла я, осмелев от того, что прочла в ее глазах. Донна Адриана опять покашляла. Отец за спиной резко вдохнул. Но я продолжала гнуть свое: – Можно задать вопрос?

– Позволим этой смелой молодой особе задать нам вопрос? – обратилась она к сынишке. – Почему бы нет? Родриго говорит «да», синьорина Эстер.

– Каковы обязанности придворной дамы, мадонна?

– Ну, дитя мое, она находится при дворе. И как всякая другая женщина, ждет. Мужа, рождения детей и…

– Ты будешь исполнять волю донны Лукреции, девушка, только и всего, – добавила донна Адриана.

Полагая, что беседа закончена, я ждала, что меня отпустят, но прежде чем прозвучали какие-либо слова, двери в зал распахнулись, впустив порыв еще более холодного воздуха, от которого заплясало пламя в камине. Гонец в ливрее из алого бархата и золотого атласа, чередующихся в шахматном порядке, прошел по всему залу так, словно он был здесь хозяин, поклонился дамам и вручил доне Лукреции пергамент, сложенный и запечатанный. Ее бледное личико чуть порозовело, когда она вскрыла печать и прочитала письмо.

– Это приглашение на ужин, – объяснила она тетушке, хотя зардевшиеся щеки и сияющие глаза свидетельствовали о большем. – Разумеется, мы согласны, – обратилась она к гонцу, и тот с поклоном удалился.

Когда он повернулся, на его спине я увидела вышитое золотыми нитями слово «СЕСАР». Донна Лукреция поднялась и передала малыша Катеринелле.

– Отнеси его в детскую. Мне нужно переодеться.

Я тоже поднялась и ждала разрешения уйти.

– Мы дадим знать твоему отцу, – сказала донна Адриана.

– Нет, подожди, – повернулась ко мне донна Лукреция. Вид у нее был взволнованный. – Эстер, когда назначено твое крещение?

– Пока не знаю, мадонна.

– Тогда я велю своему секретарю переговорить с настоятелем церкви Санта-Мария-дель-Пополо и установить дату. Отныне ты будешь получать наставления от моего священника, а я стану твоей крестной матерью. Мне бы хотелось, чтобы ты взяла имя… Донаты. Доната Спаньола.

– Да, мадонна. Благодарю вас, мадонна. – Я присела в глубоком поклоне, но она лишь махнула рукой, отпуская меня.
Я присоединилась к сияющему отцу, и нас выпроводили из зала. Все это время донна Лукреция обсуждала с тетушкой платья.
Стыдно в этом признаться, но по мере того, как приближалась дата крещения, меня больше волновало платье, чем состояние души.

Хотя с донной Лукрецией мы не виделись после той первой встречи целый месяц, она сдержала слово. Ее священник каждый день являлся в наш дом, протискиваясь в дверь подальше от мезузы. При этом он осенял себя крестом и бормотал молитвы. Мы с маленьким Хаимом мчались на крышу, чтобы подглядеть за его скрытыми уловками, и у меня бока болели от смеха, когда я спускалась в маленькую гостиную, чтобы выслушать наставления отца Томмазо. Это был робкий человечек, который, казалось, получал больше страха от службы Всемогущему, чем радости. Но я старалась быть хорошей ученицей ради отца, а еще потому, что никак не могла забыть искру понимания в глазах донны Лукреции.

За день до службы черная рабыня Катеринелла пришла к нашим воротам в сопровождении лакея. Тот нес какую-то вещь, обернутую желтым шелком и перевязанную ленточками. Мне не терпелось узнать, что там внутри. Как только рабыня ушла, я размотала шелк, бросив его на гладкий каменный пол, и увидела красивый требник в красном кожаном переплете с серебряными уголками и филигранными замочками. Там еще было белое батистовое платье для крещения с тонким, как паутинка, кружевным воротником. Широкие рукава и подол украшало золотое шитье в фут высотой. К платью прилагалась белая бархатная накидка, отделанная мехом песца, с жемчужной пряжкой. Мариам, отиравшаяся из любопытства поблизости, после того как вышла открыть ворота, так и охнула при виде богатого платья. Я освободила его от обертки и поднесла поближе к бронзовым настенным светильникам.

– Осторожнее, а то дым попадет на такую красоту.

Меня, однако, больше заботило то, что свет от лампы просвечивал сквозь тонкий батист. Какая бы ни была репутация у донны Лукреции, но не могла же она полагать, что я стану в церкви на виду у всех священников и паствы в платье, не уступающем в прозрачности покровам Саломеи?

Я подхватила накидку и поднялась к себе в спальню, призвав на помощь Мариам, поскольку у меня не было личной служанки. Для начала я опустошила шкаф с нижними рубашками и бельем, раскидав по ковру ломкие веточки розмарина и лаванды, прибавив работы бедняжке Мариам, и перемерила все подряд, стоя с разведенными руками перед лампой. Тем временем Мариам внимательно смотрела, не просвечивает ли мое тело под одеждой. В конце концов мы остановили свой выбор на двух льняных рубашках и шерстяной нижней юбке. Наряд выглядел несколько громоздко, но по крайней мере, я не замерзну и не нанесу урона своей скромности.

Мариам ушла, а я еще долго оставалась в своей комнате, изучая себя в маленьком зеркальце, в которое смотрелась под разными углами. Отец был прав: я выросла и стала похожа на мать. Я плохо помнила ее лицо и манеры, но отец утверждал, что я совсем как она подергиваю волосы у виска, наматываю их на палец или стою, опершись кулаками в бока, от чего донна Лукреция, несомненно, меня отучит. Но когда я рассмотрела себя – острые скулы, маленький прямой нос, чуть квадратный подбородок, круглые глаза, глубоко посаженные, не то что у братьев, которые, собравшись вместе, напоминали стаю сов, – то увидела свою маму. Нет, не увидела, а вспомнила. Она возникла где-то там, в глубине зеркала, произнося слова, которые я не могла услышать из-за собственных сомнений и упрямства.

Был ли прав отец, считая, что мама одобрила бы мой поступок, или он солгал с целью меня убедить? Или никогда не понимал свою жену? Увы, было поздно предаваться подобным размышлениям. Завтра во время утренней мессы дочь Папы Римского возьмет своей пухлой ручкой мою птичью лапку и отдаст в подчинение своему отцу. Завтра донна Лукреция перед лицом Господа станет моей матерью. Я буду избавлена от своих грехов и грехов моего народа; я превращусь в tabula rasa [9] .

Только я собралась переодеться, как в дверь тихо, почти робко постучали.

– Кто там?

– Отец.

– Входи. Я хотела просто… переодеться, – смущенно пробормотала я, заметив, как изменился он в лице при виде дочери в платье для крещения.

– Я… э… – отец прокашлялся, – сегодня ужинаю не дома, с представителем Фуггеров [10] . Нужно разобраться с увеличением портовых сборов на перец, что доставляют в Венецию. Важный вопрос, если подумать, сколько перца мы потребляем. Вернусь, наверное, поздно.

– Можешь меня разбудить.

Мы оба понимали, что пройдет много времени, прежде чем мы снова увидимся. Ему и братьям завтра вход в церковь заказан, да и с визитами во дворец Санта-Мария-ин-Портико они являться не смогут, а я не знала, будет ли мне предоставлена какая-то свобода при моих новых обязанностях.

– Я бы предпочел этого не делать. – Подойдя, он положил мне на плечи широкие ладони. – Завтра тебе нужно выглядеть во всей красе, без кругов под глазами.

– Но это же не… – «моя свадьба», чуть не вырвалось у меня.

– Хорошо, что донна Лукреция так к тебе благоволит. Хорошо для твоего будущего. Твоя мать очень гордилась бы тобой, – торопливо договорил он, словно кидаясь в омут головой или глотая горькое лекарство.

Но прежде чем я успела ответить, отец повернулся и ушел, оставив после себя лишь легкий аромат амбры, которой смазывал бороду для блеска.
Я сняла одеяние для крещения и разложила поверх дорожного сундука, который завтра утром отнесут во дворец. Это был прекрасный кедровый сундук, новый, обтянутый красной испанской кожей, с медными насечками. В нем имелись особые отделения для белья, волосяных щеток, подвязок и обуви, а также большие отделения для платьев. И где-то за всей этой практичностью, суетой и размышлениями пряталась душа Донаты Спаньолы.
Христианское крещение – странный обряд. Мы, иудеи, придаем большое значение еде во время религиозных праздников. Едим жареного ягненка с чесноком, розмарином и мацой на Пасху, крашеные яйца и шафрановый рис накануне шабата и – мое любимое блюдо, поскольку оно связано с царицей Эсфирью, – сиропные «уши амана» на пурим, почти невыносимо сладкие после трех дней поста. Но мы знаем, что они просто готовятся из теста, раскатанного и загнутого в форме человеческого уха. Не верим, что они каким-то волшебным образом превращаются в уши Амана, когда мы их поедаем. Да и сколько ушей может быть у человека, пусть даже самого коварного интригана из всех придворных, которые когда-либо подслушивали у дверей царской спальни?

Тем не менее я здесь, в церкви, ошалелая от густого запаха ладана и тошнотворно высоких голосов мальчишеского хора, вымытая, умасленная, посыпанная солью – прямо хоть нанизывай на вертел. Отовсюду: со стен, потолка, постаментов, из ниш – на меня смотрят нарисованные кричащими красками истекающие кровью святые. Я стою на коленях перед алтарем, между донной Лукрецией и епископом, чье имя я теперь не помню, доверенным лицом моего другого крестного, деверя донны Лукреции, кардинала Ипполито д\'Эсте, и должна причаститься хлебом и вином и поверить, будто они превратились в плоть и кровь Христа от одного жеста священника. Я, иудейка, всю жизнь питалась плотью, если только из нее была выпущена вся кровь, и мне запрещалось даже съесть яйцо, случись в нем обнаружить пятнышко крови. И теперь я молилась не Святому Духу, а просила, чтобы мне не поперхнуться.

Утром разыгралась непогода, дул сильный ветер, начался проливной дождь, поэтому кардинал Вира, который должен был возглавлять службу, согласился провести ее внутри церкви, а не снаружи, как полагалось. Вероятно, по этой причине Святой Дух предпочел держаться подальше. Кардинал провозгласил изгнание дьявола и накрыл мне голову вуалью. Я приблизилась к алтарю, донна Лукреция и безымянный епископ держали меня за руки, но я лишь чувствовала, что у меня от соли разыгрался жуткий аппетит. С распущенных волос стекала вода, просачиваясь сквозь одежду. Меня передернуло. Донна Лукреция сжала мне руку и улыбнулась, глядя на алтарь. Наверное, она решила, что моя дрожь – знак божественного вторжения, словно крылья голубки трепетно коснулись моей кожи.

Я опустилась коленями на белую шелковую подушечку, прочитала «Отче наш» и «Символ веры», затем сам кардинал, чья обветренная шея с жилами напомнила мне кусок хорошо отвисевшейся оленины, исполнил обряд причастия. Хлеб и вино, твердила я себе, просто хлеб и вино, причем не очень хорошего качества. Маленькая лепешка по вкусу напоминала бумагу, а вино обожгло мне горло. И как только донна Лукреция умудряется каждое утро съедать это на пустой желудок? Я посмотрела на нее. Она стояла рядом, тоже на коленях, с опущенной головой, и шевелила губами в неслышной и на вид бесстрастной молитве. Затем по ее сигналу я поднялась и прошествовала обратно к двери под многочисленные благословения священников.

Среди собравшихся прихожан я заметила Баттисту Фариньолу и Изотту де Мантову, но они были слишком заняты, чтобы ответить на мою улыбку: старались привлечь внимание модно одетых юношей, которые стояли, прислонившись к колонне, и громко перешептывались. Мне это показалось неслыханно греховным. В синагоге юноши и девушки встречались только после службы под бдительным оком родителей и свах. Но христиане, видимо, не считали зазорным встречаться с противоположным полом в церкви, поэтому все заигрывания взглядами или жестами, порхающими веерами и воздушными поцелуями могли происходить над склоненными головами преданных патриархов и их набожных супруг. И они еще называют Еву матерью всех грехов, хотя сами во всем виноваты.

Я также не могла не заметить Джулию Фарнезе. Таких прелестниц я до сих пор не видела – с карими теплыми глазами цвета жареного сахара и светло-медовыми волосами, обмотанными нитями огромного жемчуга под золотой вуалью. Она держала за ручку пухленького мальчишку лет четырех. Я решила, что это ее сынок Джованни, известный как Дитя Рима, хотя большинство людей наделяли его званием не столь высоким, полагая, что это ребенок понтифика Александра. Насколько его мама была красавица, настолько он был неказист, и пышный титул, казалось, никак не вязался с его круглой маленькой фигуркой. Красотка Джулия поприветствовала меня кивком, что вызвало оживление среди дам, стоявших позади нее, в основном молодых особ с пронзительными взглядами. Казалось, лишь одну из них не интересовали грядущие перестановки в рядах придворных дам, необходимые, чтобы принять меня в круг приближенных папской любовницы. Она прикрыла зевок соболиной муфточкой, а потом мне подмигнула. Я подумала, не ошиблась ли я, но вскоре выяснилось, что нет.

Во дворце в мою честь устраивали прием. Со стороны могло показаться, будто я стала очень важной дамой, но, разумеется, это было не так. Придворные закатывали пир при малейшем поводе, к тому же гостей предполагалось немного. По сути, это была дневная трапеза с последующими танцами, чтобы представить меня остальным дамам донны Лукреции, а Джулия Фарнезе исполняла роль почетной гостьи. Как только я прибыла во дворец, рабыня Катеринелла протащила меня по лабиринту коридоров и привела в маленькую комнатушку на одном из верхних этажей.

– Переодеваться, я вам помогать, – медленно произнесла она, тщательно выговаривая итальянские слова.

Около кровати стоял мой дорожный сундук. Убранство комнаты завершала этажерка и простой деревянный стул. Я увидела, что сундук уже открыт и мое лучшее платье из синего бархата разложено на кровати. Рядом с ним лежали гамурра [11] из ярко-зеленой изумрудной парчи, подбитой серебряным шелком, и жемчужное ожерелье с сапфировой подвеской.

– От моей госпожи, – объяснила Катеринелла.

Я раздулась от гордости, как индюк, что донна Лукреция одарила меня такими подарками. Разумеется, это был знак особого благоволения. Тогда я не понимала, что среди людей, владеющих таким баснословным и бессчетным богатством, как семейство Борджа в те годы, имеют значение маленькие подарки, а не роскошные. Браслетка из сплетенных волос, пустая шкатулка, в которой когда-то хранились стихи. Я не сомневалась, что стоит мне войти в зал, где проходил прием, как все головы повернутся в мою сторону, разговоры прекратятся, и придворные дамы донны Лукреции будут с трудом сдерживать зависть при виде новой фаворитки, восходящей звезды, Донаты Спаньолы, восставшей, как феникс из пепла, Эстер Сарфати. От прежней девушки из Толедо не осталось и следа, а теперешняя Доната, в бархате и жемчугах, превратилась в настоящую римлянку.

Но все получилось по-иному: лишь один человек отделился от пестрой толпы, гудевшей в зале, – та самая девушка с соболиной муфточкой, чуть старше меня, как я теперь увидела, и, несомненно, представительница семейства Борджа, с таким же точеным носом и большими, близко посаженными глазами, как у донны Лукреции.

– Я Анджела, – произнесла девушка, протягивая руку. У нее были твердая сухая ладошка и открытый взгляд. – Двоюродная сестра Лукреции. Скажем так, одна из многих. Здесь присутствует также и Джеронима, но она… испанка до мозга костей. Носит только черное, вечно торчит в церкви. О Господи, прости, совсем забыла, что ты из Испании. Хотя евреи везде евреи, разве нет? Ты ведь не настоящая испанка.

Да теперь уже и не настоящая еврейка, подумала я, не чувствуя ни малейшей обиды, а, наоборот, разоруженная откровенностью Анджелы и ее теплой улыбкой.

– А разве каталонцы настоящие испанцы? – спросила я.

– О Господи.

Я поморщилась. Как беспечно эти христиане поминают Святое Имя.

– Мы, Борджа, представляем собой все и ничего на самом деле, – продолжила Анджела, а я подумала, слышал ли когда-нибудь герцог Валентино эти рассуждения, и если слышал, как долго ее язык останется на своем месте. – Римляне называют нас marrano, и, наверное, они правы.

– В таком случае мы одинаковы.

Анджела так и не выпустила моей руки.

– Мы подружимся. Я распорядилась, чтобы мы жили в одной комнате. Надеюсь, ты не против.

Я не могла сказать, что против, и ничего не ответила. Не имея близких родственниц, я не привыкла делить с кем-то постель. А если Анджела храпит, скрежещет зубами или брыкается во сне? А если у меня самой один из этих недостатков?

Если Анджела и заметила мою сдержанность, то не придала ей значения.

– Итак, – продолжила щебетать она, – а кто эта высокая особа, что любуется своим отражением в серебре? Твоя подружка? Ты умеешь танцевать мавританский танец? Кузен Чезаре любит, когда его танцуют дамы, а не мужчины.

Сунув мою руку себе под локоть, она осыпала меня вопросами, прерываясь только, чтобы представить меня кому-то или отпустить едкое замечание по поводу прически, ширины рукава или избытка румян на чьем-то лице. Если Анджела сказала, что мы подружимся, подумала я, то, наверное, не имеет смысла с ней спорить.
Донна Лукреция восседала во главе стола, по правую руку от нее расположилась Джулия Фарнезе, а по левую – Анджела. Я сидела рядом с Анджелой, хотя честь находиться так близко от донны Лукреции была для меня теперь потеряна, я всей душой желала оказаться как можно дальше от высокого стола, попасть в компанию своих подружек из монастыря Святой Клары, где никто за мной не следил. Гости не смели приступить к еде, пока мы, за высоким столом, не попробуем кусочек от каждого блюда. Там были лангусты, телятина в сливочном соусе и поросенок, фаршированный фигами. Я постоянно напоминала себе, что теперь не согрешу, отведав этих блюд, но, видимо, мое тело и разум больше не были связаны друг с другом. Мозг давал команду есть, но горло сжималось, не позволяя глотать. С помощью вина мне удалось пропихнуть в себя несколько кусков, но вскоре, взглянув в конец зала, где сидели Изотта и Баттиста, я обнаружила, что в глазах двоится, и поняла, что напилась. Вспомнила, как Симеон, перечисляя признаки опьянения, упоминал данный симптом.

Мне захотелось выпить воды, но я не смела попросить. Ливрейные пажи, стоявшие за каждым стулом, были напыщенные и торжественные, как могильные монументы. Мне все не верилось, что они снизойдут выслушать меня, если я наберусь смелости заговорить. Поэтому я опять пила вино, и когда основные блюда заменили вазами с фруктами и тарелками со сладким творогом, меня вдруг одолел зверский аппетит. На моей тарелке выросла неприличная гора шкурок от гранатов и косточек от консервированных персиков в луже сиропа. Донна Лукреция хлопнула в ладоши и объявила, что мы должны перейти в большой зал на первом этаже, где нас ждали музыканты.

Я попыталась встать, и мне показалось, что я снова в море, где дует шквалистый ветер и палуба под ногами ходит ходуном. Во рту собралась тошнотворная сладость. Сообразив, что меня сейчас вырвет, я неловко вылезла из-за стола, оттолкнув серьезного маленького пажа, и выскочила из зала под гул в ушах, сквозь который пробился звонкий голос Анджелы:

– Доната! С тобой все в порядке?

Воздух, мне нужен был воздух. Я должна была найти выход, но мы находились на втором этаже, и я не представляла, где лестница. Окно. Что-нибудь. Я немного пробежала вперед, повернулась, бросилась в противоположную сторону, споткнулась о край ковра, зацепившись рукавом за настенный светильник. Рот наполнился желчью. Поздно. Напрягая горло так, что, казалось, оно вот-вот треснет, я упала на колени, и меня вывернуло прямо на чудесную шелковую ковровую дорожку. Подняться не было сил. Я отползла в сторону от зловонной массы и растянулась на полу, прижавшись лбом к холодному мрамору. Мне хотелось только одного – уснуть, но я понятия не имела, как отыскать ту маленькую комнату с кроватью, расположенную в глубине огромного дворца. А кроме того, как только я закрывала глаза, голова начинала кружиться, и я боялась, что меня опять вырвет.

Сколько я так пролежала – не знаю, но вскоре послышались шаги. Я подумала, что это Анджела или какая-нибудь рабыня донны Лукреции, посланная меня отыскать. Я, конечно, буду опозорена. Вероятно, меня отошлют домой. От этой мысли мне стало немного легче, но тут я услышала мужские голоса, а затем прозвучал взрыв хохота. Мужчин было двое – один шел в мягких туфлях, второй звенел шпорами на сапогах. Я крепко зажмурилась, мой затуманенный вином мозг убедил меня, что если я не стану на них смотреть, то они меня не увидят.

Тишина. Свет от факела ударил сквозь веки. Я почувствовала на щеке чье-то дыхание, отдающее вином, легкий аромат жасминового масла. Мысок сапога мягко ткнул меня в ребра и перевернул. И снова страх, что начнется рвота, когда в лицо ударило зловонное дыхание и теплый язык лизнул мой нос.

– Напилась, – прозвучал голос хозяина сапог, едва сдерживая смех. – Оставь ее в покое, Тиресий. Если она такая же вкусная, как трюфель, то она моя, проклятый пес.

– На ней вроде нет клейма, – сказал второй мне на ухо совсем тихо, почти шепотом. Его акцент не походил на римский. – Однако несет от нее, как из винной бочки.

– Наверное, одна из девушек Лукреции, – предположил хозяин сапог. – Паж, ступай в зал Зодиака и сообщи донне Лукреции, что от ее стада отбилась одна овечка.

– Слушаюсь, хозяин, – раздался мальчишеский дискант.

Спешно удаляющиеся шаги – и темнота. Мальчик, видимо, унес факел, но зажег один из настенных светильников. Я открыла глаза. Рядом со мной стоял на коленях молодой человек в одежде кардинала, ласково обняв одной рукой лохматого пса с белесыми от катаракты глазами. Кардинал показался мне сплошным красно-черным пятном: темная борода, красная одежда и полные блестящие губы.

– Она очнулась, – сказал он, улыбнувшись. Пес вильнул хвостом, вывалив язык из пасти с коричневыми пеньками зубов.

Тень переместилась – это хозяин сапог присел на корточки позади пса, чтобы получше рассмотреть меня. Человек был в маске и одет в черное; даже его руки, небрежно опиравшиеся о колени, были в черных бархатных перчатках, а волосы скрывал черный головной убор. Ярко горящий светильник образовал над его головой нимб, мешая рассмотреть детали одежды и маски.

– Надеюсь, не все женщины моей сестры в таком же состоянии, – усмехнулся он. – Мы с кардиналом Ипполито шли посмотреть танцы. Представляю, какое будет зрелище, если все попадают пьяными.

Герцог Валентино. Я вспомнила про отрубленную кисть с языком. Снова закрыла глаза и стиснула зубы, надеясь, что такой опытный убийца сумеет предать меня смерти без боли, как делают кошерные мясники.

Ничего не произошло. Я открыла глаза, желая поскорее умереть. До моего одурманенного сознания дошло, что меня нашел пьяной на полу не только герцог, но и кардинал Ипполито д’Эсте, мой крестный отец.

– Постарайся сесть, – велел кардинал. – Поначалу закружится голова, но лучше находиться в сидячем положении, тогда все вино, текущее в твоих жилах, отхлынет от головы.

– Я виновата, простите меня, я…

– Пустяки. Чезаре, возьми ее за другую руку и давай поднимем ее. Ей нужен воздух.

Кардинал сжал мой локоть холеной наманикюренной рукой, а герцог – худыми пальцами, жесткими даже в перчатке. Пока он на мгновение отвлекся, извлекая шпору из подола гамурры, я украдкой бросила взгляд на его лицо. Красивейший мужчина во всей Италии, как говаривали девушки в монастыре Святой Клары. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них видел его так близко, как я, пусть даже из-за маски мне удалось разглядеть лишь его аккуратно подстриженную каштановую бородку и бледные губы вполне мужественного вида. Меня удивило, что он носит маску из черного бархата, с крылышками на висках, отделанную золотой косичкой и жемчугом. Неужели его красота настолько опасна, что кардинал боится смотреть на собственное лицо?

Кровь отлила у меня от головы, когда я поднялась с пола, и хлынула в ноги, утяжелив их настолько, что я спотыкалась, раскачивалась и валилась на кардинала, не переставая извиняться.

– Пожалуйста, – озорно отозвался он, – с моим великим удовольствием.

Кардинал обхватил меня за талию, когда герцог отпустил локоть, а я вспомнила об отце и его добрых намерениях, и у меня защипало глаза от слез.

– Доната! – Анджела. О, хвала Господу.

– Доната? – переспросил кардинал.

– Да, Ваше Преосвященство. – Неужели так нужно обращаться к кардиналу? Я надеялась, что Анджела не ошиблась.

– Простите меня. Кардинал, кузен Чезаре. – Остановившись на бегу, Анджела присела в глубоком поклоне.

Кардинал протянул ей свободную руку, и девушка поцеловала его кольцо, а герцог приподнял ее и коснулся губами щеки. Анджела продолжала с очаровательным жеманством невинности неотрывно смотреть на кардинала сквозь прикрытые веки.

– Донна Анджела, – с упреком произнес кардинал, – я попрошу вас на будущее лучше заботиться о моей крестной дочери.

– Вероятно, ваша светлость не откажет мне в наставлении по данному вопросу.

С ужасом сознавая, что на мне мятое испачканное платье, ко лбу прилипли мокрые пряди волос, а изо рта плохо пахнет, я окончательно пала духом.

– Выпьем вместе чашку чая после того, как вы позаботитесь о синьорине Донате, – сказал кардинал, – и мы составим план занятий.

– Идем, Ипполито, – проговорил герцог, – на сегодня мы закончили наши добрые дела. – Хотя он не произнес больше ни слова, я живо представила, какие дела ему предстоят теперь, и по спине у меня пробежал холодок любопытства.

Заметив, что я вздрогнула, Анджела обняла меня за плечи.

– В постель, молодая дама. На сегодня хватит с вас веселья.

– Донна Лукреция теперь меня прогонит? – заскулила я, опасаясь услышать положительный ответ и в то же время желая его всем сердцем.

Анджела расхохоталась.

– Боже мой, нет, конечно. В худшем случае тебя выбранит донна Адриана, а в лучшем – Лукреция просто посмеется. Однажды Элизабетта Сенесе перепутала диванную подушку со святым отцом и уселась ему на колени. Он пришел в восторг и подарил ей целую гору шелковых напольных подушек, которыми когда-то пользовался в своих покоях принц Джем [12] .

– Кто такой принц Джем?

– Он умер много лет назад. Это был брат султана, но султан заплатил, чтобы он оставался здесь и не смог бы его убить. Видимо, таким образом турки обеспечивают преемственность власти. Убивают своих братьев. Мы все любили Джема, особенно Чезаре, но Джем предпочитал Хуана. – Она замолчала, и я почувствовала на себе ее оценивающий взгляд, хотя к этому времени мы ушли далеко от новых, хорошо освещенных помещений дворца, вновь оказавшись в лабиринте узких коридоров, где располагались комнаты придворных дам донны Лукреции. – Я имею в виду, он по-настоящему любил его. Хуан был хорошенький, как девочка. Ну вот и пришли.

Анджела завела меня в комнату, ощупью нашла кровать и толкнула меня на нее, а сама пошарила в маленькой нише в стене, где около деревянного распятия хранила коробок с кремнем. Осмелев от того, что не могу видеть ее лица, я спросила:

– А что случилось с доном Хуаном?

Я была совсем маленькой девочкой, когда он погиб, весь Рим гудел от пересудов после того, как один рыбак выловил из Тибра его искалеченный труп, и при этом у всех на устах звучало имя Валентино. Братья враждовали, добиваясь благосклонности своей невестки, принцессы Санчи Арагонской, как утверждала молва, к тому же Хуан, никудышный воин, был назначен гонфалоньером церкви, тогда как младшему брату, Чезаре, в то время кардиналу Валенсии, предстояло взойти вслед за отцом по ступеням собора Святого Петра и занять трон. Никого так и не обвинили в убийстве любимого сына Папы Римского, поэтому слухи множились с невероятной быстротой.

Анджела ударила по кремнию и зажгла свечу на прикроватной тумбочке. Наклонившись ко мне, она взяла мои руки и прижала к коленям.

– Доната, я хочу быть твоей подругой, – сказала она, серьезно глядя на меня. Я заметила на ее лице следы усталости. – Ты хорошенькая, сообразительная, можешь преуспеть при дворе. Но есть вопросы, которые ты не должна задавать. Иногда ты будешь видеть такое, о чем лучше помалкивать. Что касается Хуана, – она распрямилась и заговорила беспечно, словно это убийство не было окутано тайной, – то виноваты Орсини. Они задумали месть с тех пор, как дядя Родриго заточил в тюрьму Вирджинио Орсини за то, что тот переметнулся к французам в 93-м году. Вирджинио так и умер в тюрьме. Орсини были уверены, что дядя Родриго приказал убить его, поэтому отомстили убийством Хуана. Счет теперь равный, все закончилось.

Разумеется, счет не был равным, вендетта никогда не заканчивается. Не знаю, верила ли сама Анджела тому, что говорила, или просто старалась меня успокоить. Как позже оказалось, давнишняя вражда Борджа и Орсини повлияет на мою жизнь, но не сейчас. Не сейчас.

Анджела помогла мне раздеться и уложила в кровать. Тюфяк, набитый шерстью и конским волосом, показался мне мягче пуха, так болел живот и кружилась голова. Подушив розовой водой за ушами из маленького флакончика на тумбочке, Анджела сказала, что возвращается на танцы, и пожелала мне спокойной ночи.

– Свечу унесу, – предупредила она.

В комнатушке, которая теперь была моим домом, внезапно стало темно, и я погрузилась в глубокий, спокойный сон. Когда Анджела вернулась – не знаю.

На следующее утро мне не нужно было прислуживать донне Лукреции, но после дневной трапезы меня позвали в маленький зал, где она обычно проводила частные аудиенции, с окнами, выходящими на собор Святого Петра. Похоже, донна Лукреция почти не спала: лихорадочные пятна на скулах были похожи на плохо наложенные румяна, а глаза поблескивали, как лунный свет на дне озера. Она куталась в меховую накидку, но все равно ее знобило, и я подумала, не подхватила ли она простуду. Рядом с ней сидела донна Адриана. Именно она начала беседу, подрагивая от возмущения скулами.

– Моя невестка, донна Джулия, была разочарована, что ты отсутствовала на ее последнем вечере.

Я наклонила голову, чтобы дамы не заметили, как я раскраснелась.

– Также разочарован был и Его Блаженство, мой отец, – добавила донна Лукреция ледяным тоном, – почтивший нас своим присутствием.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание, девушка?

– Мне искренне жаль. Я не привыкла к вину и таким плотным блюдам, да еще вчера было столько переживаний… Этого больше не повторится.

Воцарилось молчание. До нас доносились приглушенные оконным стеклом крики разносчиков, торговавших пирожками и медальонами святых на ступенях базилики. Донна Лукреция бросила взгляд за окно, слегка нахмурив тщательно выщипанные бровки. Я вспомнила, что герцог Бишелье, отец маленького Родриго, именно на этих ступенях получил раны, от которых сразу скончался, и удивилась, почему, если мадонна любила своего второго мужа так, как твердила молва, она выбрала для себя эту комнату.

От размышлений меня отвлек звонкий смех донны Лукреции.

– Однако ты познакомилась с моим дорогим братцем, Сесаром, – сказала она, употребив каталанский вариант имени, хотя разговаривала со мной по-итальянски.

Я подумала, не будет ли лучше для меня выпрыгнуть в окно и покончить с жизнью на ступенях собора. А то вдруг герцог в эту самую минуту прячется за каким-нибудь гобеленом, закрывающим потайную дверь, и вытаскивает из-за пояса кинжал, чтобы меня прирезать.

– Я собиралась держаться с тобой сурово, но оба, и он, и кардинал Ипполито, замолвили за тебя словечко, поэтому буду милосердной. Поначалу я намеревалась пожаловать тебе три новых платья к моей свадьбе, но теперь их должно быть два, чтобы возместить стоимость испорченного ковра. Тем не менее смею предполагать, что ты меня не посрамишь, у тебя ведь осталась гамурра, которую я подарила тебе на крещение, и белая бархатная накидка.

– Но…

Донна Адриана недовольно выгнула брови.

– Я же говорила, тебе следовало подробнее расспросить эту девушку, прежде чем брать к себе, – громким шепотом заявила тетушка донне Лукреции. – Вот теперь она смеет перечить.

– Разве мое решение тебя не устраивает? – обратилась донна Лукреция ко мне.

– Нет, мадонна, я хочу сказать… вы чрезвычайно великодушны. Я думала, вы отошлете меня обратно к отцу.
– И ты бы этого хотела. – Это был не вопрос, а утверждение, высказанное тихим, сострадательным тоном. – О, моя дорогая. – Донна Адриана предостерегающе опустила руку на плечо племянницы, но донна Лукреция, несмотря на это, продолжила: – Нам приходится учиться желать того, чего желают наши отцы.
Следующие несколько недель пролетели в вихре забот: примерки, уход за лицом, выдергивание волос. При этом донна Лукреция, ни на секунду не забывавшая об агентах герцога Эрколе, следивших за каждым ее шагом, не пренебрегала своими обязанностями крестной матери по отношению ко мне. Ее назначили регентом при Ватикане на то время, пока Папа Римский с герцогом Валентино инспектировали укрепления в Непи и Чивита-Кастеллана, но тем не менее она находила время, чтобы сопровождать меня каждое утро на мессу и наставлять, как правильно преклонять колени, осенять себя крестным знамением или вкушать сухую вафлю, которую эти каннибалы называли телом Христа. Донна Лукреция присутствовала на моих уроках вышивания и пения и милостиво разрешила все-таки сшить третье платье после особенно удачно исполненного сонета Петрарки. Строгая, невозмутимая, она, казалось, не испытывала никаких сомнений, что будет счастлива с простодушным мужчиной, чей миниатюрный портрет носила повсюду на золотой цепи, свисавшей с пояса.

Только во время еженедельных посещений бани она позволяла себе расслабиться, выслушивая добродушные подшучивания по поводу сломанного носа и не по моде коротких волос дона Альфонсо. Более серьезные слухи о нем, как, например, что он сошел с ума от французской болезни [13] и был склонен к буйству, во время приступов которого носился по улицам Феррары голый, как младенец, или что он менял одну любовницу за другой, донна Лукреция отвергала.

– Я знаю все, что нужно, о французской болезни, – однажды оборвала она Анджелу, когда мы подговорили девушку завести об этом речь. – И тебе, как никому, следовало бы это понимать.

– Простите, мадонна, – прошептала та, и мне показалось, будто я отдала свою подругу на растерзание своре псов.

В баню мы, по обыкновению, ходили всей толпой через сад, облачившись лишь в неаполитанские накидки, свободные, прозрачные одеяния, вошедшие в моду благодаря принцессе Санче. Каждый раз, надевая ее, я чувствовала себя более обнаженной, чем если бы вообще осталась без одежды. Мне мерещился укоризненный взгляд Мариам, словно она наблюдала за мной из-за фигового дерева, что затеняло калитку в сад и роняло липкие плоды, растекавшиеся розовыми лужами на тропинке. Иногда мне чудилось, будто я ловлю на себе другие взгляды, от которых мне вдруг становилось холодно, все сжималось внутри и к лицу приливала кровь.

Баня была выстроена по моде в виде полуразрушенного храма, с расколотыми мраморными колоннами и статуями пухлых Венер со специально отбитыми носами, но внутри все устроили по-современному. Подземные печи под полом поддерживали нужную температуру воды в глубоком мраморном бассейне, на его ступенях мы сидели развалившись, прикрытые полотенцами. Катеринелла с еще одной черной рабыней поддерживали ароматный пар во втором зале поменьше, выливая ведра воды на горячие угли, обсыпанные сандаловым деревом и лавандой. Огражденные от дворца шпалерой гибискуса, осмелев в клубах пара, мы хихикали, сплетничали и откровенничали друг с другом.

В этой ароматной исповедальне можно было признаться в том, что живот у тебя чересчур округлился или грудь слишком плоская, а другие дамы жаловались, как трудно уговорить любовника пользоваться языком в том месте, куда он предпочел бы вставлять совсем другую часть тела. Я всегда сидела рядом с Анджелой, и та шепотом давала мне объяснения:

– От мужского языка нельзя забеременеть, да и гимен он не проткнет. А кроме того, доставит гораздо больше удовольствия.

Очевидно, это были не те знания о человеческой плоти, которым научила бы меня мама, но она давно умерла, а я выросла среди мужчин, и лишь молчаливая Мариам составляла мне женскую компанию да девочки из монастыря Святой Клары, но они сами мало что знали. Мне теперь стыдно признаваться, что тогда я не испытывала никакого смущения, а лишь жадное любопытство, которое, казалось, прочно поселилось не только в растущих грудях и неприкасаемом местечке между ног, но и в голове. Моя новая дорогая подруга понимала это, знакомя меня сквозь пар со своим собственным роскошным золотистым телом и поглаживая при этом мою руку или бедро.

На стене нашей спальни висело маленькое зеркальце, овал в простой серебряной раме, в нем можно было разглядеть только наши лица. Иногда Анджела просила снять его и держать под нужным углом, чтобы она могла подстричь интимные волосы маленькими ножницами. Она так и стояла, бесстыдная в своей наготе, освещенная пламенем из жаровни, которую мы зажигали с наступлением холодов, и отдавала приказания переместить зеркальце то чуть правее, то вверх, или я устраивала его на комоде, а сама держала свечу, чтобы ей было лучше видно. Первое время я исполняла эти обязанности, не задавая вопросов, – гордость мешала признаться, что вся эта процедура кажется мне странной и неприличной. Если двоюродная сестра донны Лукреции считала, что так и нужно, то, очевидно, это было принято у модных дам, и я не хотела унижать себя, признаваясь в невежестве.

Но однажды вечером, когда Анджела выдирала ненужные волоски щипцами и чересчур переусердствовала, так что из паха пошла кровь и мы опоздали к донне Лукреции, которой должны были помочь одеться для приема в Ватикане, я все-таки спросила:

– Зачем ты это делаешь?

– Для моих грехов, – ответила она, рассмеявшись, потом стала почти серьезной, если не считать заметных ямочек на щеках, отпечатков, оставляемых улыбкой, точно так, как голова оставляет след на подушке. – Ипполито это нравится.

– Ипполито? Кардиналу Ипполито? Ты хочешь сказать, что ты?..

С недавних пор Анджела не всегда ночевала в собственной постели и всякий раз говорила, что ухаживала за донной Лукрецией, которой нездоровилось. Донна Лукреция частенько болела, поэтому я ничего не заподозрила.

– Ты оказала мне услугу, когда тебя стошнило.

– И ты позволила ему?.. Ты ведь не замужем.

– Он действует очень умело. – Она огладила ладонями не по моде полную грудь, бока и живот. – Очень умело, – повторила Анджела. – А когда его набожный отец умрет, чего осталось ждать недолго – он стар, как Мафусаил, – сестра Лукреция подберет мне покладистого мужа, вроде тех мужчин, за которыми была замужем ее матушка. Большинство мужчин мирятся с ролью рогоносца за хорошую плату. Готова поклясться, старик делла Кроче [14] считал за честь, что дядя Родриго одаривал вниманием его жену.

Я поразилась. Похоже, с той минуты, когда Анджела поймала взгляд кардинала над моим распростертым телом, она сразу принялась планировать свое будущее.

– Никому не говори, – попросила Анджела. – Во всяком случае, пока мы не переберемся в Феррару.

– Хорошо. Но Анджела…

– Что? Подумай о монне Ванноцце.

– Я и думаю. Четверо детей от дяди Родриго, а она до сих пор пользуется его защитой, хотя сейчас уже старая и страшная. Она обеспечена на всю жизнь.

– Но Лукреция ненавидит ее, Хуан мертв, а Джоффре…

– Чезаре обожает мать. Это чего-то стоит.

Я не знала, чего именно, но сочла разумным промолчать, хотя беседовала не с кем-нибудь, а с Анджелой. Она, конечно, моя подруга, но все-таки родственница Чезаре.

– Ой, только не нужно изображать чванливую особу, – продолжила Анджела. – Будешь так поджимать губы, появятся морщины. Ты же не хочешь, чтобы твой рот стал, как у моей кузины Джеронимы, похожим на собачий зад.

Я представила эту картину и зашлась хохотом. Анджела тоже заразилась моим весельем и согнулась от смеха пополам, так что маленькая капелька крови скользнула на живот.

– Позволь, я вытру. – Я задыхалась, пытаясь прийти в себя. – Неужели твоему любовнику понравится, что ты идешь на такие муки ради его удовольствия? – Я плюнула на платок, наклонилась к Анджеле, но не успела дотронуться до ее ранки, как она обняла меня и поцеловала прямо в губы, пройдясь по ним кончиком языка.

– Тебе нужен собственный любовник, – промолвила она, отступая на шаг и прикладывая палец к моим сомкнутым губам.

– Мне повезет даже просто заполучить мужа, если мы не поспешим к мадонне, – произнесла я, надеясь, что Анджела не уловит дрожи в моем голосе.
– Тогда пошевеливайся, помоги мне одеться, – сказала она и принялась кружить по маленькой комнатушке, подхватывая на ходу сорочку и чулки в ритме дикого танца. Она топотала маленькими смуглыми ножками по ковру возле кровати и веточкам сушеного розмарина, выпавшим из сложенного белья. Анджела была самым прелестным созданием из всех, что я видела. В то время я была готова умереть за нее.

Глава 3 Рим, октябрь 1501

Я чувствую твое тело, словно мы снова танцуем. У тебя тонкая талия, а у меня не болят кости, не то что сегодня, стоит подуть ветру с гор. Ты только послушай. Я говорю как старик, ударившийся в сентиментальные воспоминания о своей первой возлюбленной, которой ты была, разумеется, и остаешься.

Мы лежали с Анджелой в кровати, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В конце октября солнце редко заглядывало к нам в комнату, окно которой смотрело во внутренний двор старой части дворца, а осенние ветры с болот, окружавших город, казалось, проникали повсюду. Анджела лежала на спине, вымазав лицо дурно пахнущей пастой, замешенной на молоке и голубиной крови, со свежим сыром и перемолотыми персиковыми косточками, которая, как она заверяла, отбеливает кожу. Я лежала валетом, положив ноги на ее подушки, чтобы хоть как-то уменьшить отек лодыжек: накануне вечером я чересчур много танцевала в тесных туфлях.

Близился день отъезда, и приготовления к свадьбе донны Лукреции приобретали все более грандиозные масштабы. На городских площадях устраивались зрелища, скачки, живые картины, выступали клоуны и актеры, поэты прославляли добродетели донны Лукреции и дона Альфонсо, а также их дома. Воздух сотрясали безжалостные канонады со стен замка Сант-Анджело.

Святого Отца, очень любившего ходить под парусом, никак нельзя было отговорить от речной прогулки в Остию, несмотря на предостережения его личного астролога и замечание герцога Валентино, что дождь, похоже, зарядил надолго. Из сопровождавших нас музыкантов двое певцов подхватили простуду, пришлось их заменить, а тот, кто играл на мандолине, поскользнулся на мокрой палубе папской баржи, свалился за борт и утонул. Малыша Родриго укачало, и мадонна не отходила от него ни на шаг, опасаясь, что он к тому же простудился.

Каждый вечер, после долгих пышных трапез с театральными и музыкальными интерлюдиями, его неутомимое Блаженство приказывал дамам танцевать, и мы танцевали до кровавых мозолей, пока музыканты не начинали клевать носами над своими инструментами. Тогда он отправлял всех нас на улицу, любоваться с Бельведера или крепостного вала Сант-Анджело фейерверком, и только потом отпускал на покой, ослепших и промерзших до костей. В душе я была благодарна, что взгляд Папы Римского никогда не выражал при виде меня ничего, кроме обычного расположения. Даже не представляю, где находили силы дамы донны Лукреции сопротивляться, а затем милостиво уступать его заигрываниям. Наверное, большую роль тут играло то, как преуспело семейство Фарнезе благодаря Джулии, да и сама донна Лукреция служила им примером – незаконнорожденная дочь испанского выскочки и трактирщицы собиралась теперь замуж за представителя дома д’Эсте.

Сегодня вечером герцог Валентино давал прием в своих личных покоях в честь сестры. По крайней мере, как заметила Анджела, получив приглашение, нас хоть покормят хорошо. В отличие от своего отца герцог славился любовью к изысканным яствам и вину. И мы были польщены приглашением; не всем дамам донны Лукреции оказали подобную честь, так как предстоял прием для избранных, не более пятидесяти гостей.

– Не знаю, как ты можешь думать об угощении с такой вонючей маской на лице.

Лично мне эта смесь крови и сыра была вдвойне неприятна; видимо, обоняние и вкус медленнее привыкали к христианству.

– Не будь такой серьезной, Доната. И не заставляй меня разговаривать, а то маска лопается вокруг рта.

Мы полежали немного в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением тающих свечек и, один раз, звоном разбитой посуды и сердитыми голосами из дворцовой кухни, располагавшейся неподалеку. Внезапно Анджела сказала:

– Доната. Такое высокопарное имя, такое… благочестивое. Тебе нужно прозвище.

– Разве Анджела не благочестивое имя?

– Нет. С ангелами все просто – даешь подарки, получаешь, благодаришь… Кроме того, Люцифер был ангелом. У ангелов на все своя точка зрения.

– И как ты собираешься меня называть? Люцифером?

– Не знаю. Но подумаю. А теперь помоги мне смыть все это. К кузену Чезаре опаздывать нельзя. До смерти хочется посмотреть, во что будет одета Фьямметта.
Помогая Анджеле смыть с лица маску, я думала о пресловутой Фьямметте, огненно-рыжей флорентийской куртизанке, последней любовнице герцога. Интересно, что сказал бы наш раввин, если бы увидел меня сейчас, безнадежно нечистую в своих помыслах. А потом я поняла, что мне все равно: пусть я превратилась в изгоя, но зато, умывая Анджелу, обрела давно потерянное в Толедо чувство дома.
Мне бы следовало догадаться, какого мнения обо мне герцог. Его приглашение вовсе не льстило и даже не оскорбляло. Он просто выбрал тех, кого счел подходящими для того развлечения, которое задумал, и, разумеется, учитывая обстоятельства нашего знакомства, я годилась в компанию.

Если герцог приезжал в Италию, то жил не в старом предместье Рима, своем дворце Сан-Клементе, в котором много лет подряд велась реконструкция, а в апартаментах, прямо над отцовскими покоями, в Ватикане. Эти комнаты когда-то принадлежали принцу Джему и, несмотря на шутливый подарок Святого Отца Элизабетте Сенезе, сохранили былую восточную роскошь, которой окружил себя турецкий принц. Мы ужинали за низкими столами, откинувшись на подушки, как древние римляне. Свечи, ароматизированные ванилью и сандаловым маслом, ярко сияли в подсвечниках, и чувственные, пьянящие ароматы не испарялись благодаря массивным шторам из темного бархата.

Мужчины и женщины ужинали вместе, юные аристократы из окружения герцога (кое-кого я узнала), горстка молодых кардиналов, чьи алые одеяния сразу бросались в глаза среди разноцветных шелков и парчи дам, большую часть которых я видела впервые. Донна Лукреция томно возлежала возле отца. Тот, учитывая его возраст и высокий статус, сидел на резном стуле, положив одну ногу на подушку, а вторую, с подагрой, на плечо маленького негритенка, стоявшего перед ним на коленях.

Но самого герцога не было. Он не появлялся весь ужин, но когда слуги убирали блюда с фруктами, а музыканты листали ноты на подставках, огромные двойные створки дверей распахнулись, и он вошел в сопровождении двух слуг в красно-золотых ливреях и высокой рыжеволосой женщины, висевшей у него на локте, которую я приняла за Фьямметту. Рядом с ней герцог, как всегда одетый в черное и с минимальным количеством драгоценностей, оставался незаметной тенью. Она была великолепна, с кремовой кожей и прямой осанкой, заставившей меня вспомнить классические мраморные статуи, украшавшие новые фасады огромных дворцов, вроде нашего. Если бы не глубокое декольте и яркая раскраска на лице, ее легко можно было принять за гранд-даму, а не куртизанку. Она хорошо музицировала и могла продекламировать наизусть почти всего Овидия, хотя утверждали, что она применяла на практике наставления из «Ars Amatoria» [15] со своими любовниками.

Мы поднялись и поклонились. Приветствие вышло корявым из-за того, что некоторые, хватившие лишку, споткнулись о подушки. Фьямметта опустилась на колени перед Его Святейшеством и поцеловала кольцо, затем склонилась над рукой донны Лукреции, а на остальных взглянула с высокомерным презрением. Жена и дочь герцога Валентино оставались при французском дворе заложницами хорошего поведения главы семейства. Римом правила Фьямметта. Герцог усадил ее на подушки рядом с сестрой. Донна Лукреция с готовностью подвинулась, освобождая место, но отношения между ними были натянутыми, холодными, и никакой свет и тепло ароматизированных свечей не могли растопить их.

Герцог же прошел и остановился за отцовским стулом, и вскоре они уже о чем-то беседовали, сдвинув головы, рука герцога при этом лежала на спинке стула, а любимая обезьянка Его Святейшества бегала по ней взад-вперед, насколько позволяла золотая цепь. Девушку, залезшую непонятно каким образом на священные колени, согнали, как надоедливую муху, когда она попыталась прикусить папское ухо. Вдруг раздался громкий хохот, герцог отбросил обезьянку в сторону, выпрямился и начал оглядывать комнату, задумывая атаку на гостей. Сердце забилось, как пойманная в клетку птица, когда его взгляд устремился в мою сторону.

Возможно, он хотел лишь поздороваться со своей кузиной, сидевшей со мной рядом. Но нет. Герцог пересек зал и слегка склонился надо мной. Я с трудом поднялась и сумела изобразить реверанс, хотя и запуталась в подушках и юбках Анджелы. Потом ударилась лодыжкой о низенький край стола и прикусила губу.

– А знаете, синьорина Доната, вы сегодня крепче держитесь на ногах, чем в прошлый раз.

Я раскраснелась так, будто мою голову сунули в кастрюлю с кипятком. Кардинал Ипполито, сидевший по другую руку Анджелы, захихикал. Я растеряла все слова, а сказать нужно было хоть что-то, иначе герцог счел бы меня грубой.

– В тот день мне выпало много волнений, ваша милость. Я сожалею, что… не справилась с ними.

– Святая церковь оказывает на некоторых подобное воздействие, – произнес он с таким нескрываемым презрением, что я, забывшись, посмотрела ему в лицо.

Мне еще ни разу не довелось видеть герцога без маски. Анджела говорила, он прячет лицо потому, что оно испещрено шрамами от французской болезни, а он до абсурдности тщеславен. Я не могла бы сказать, так это или нет, не могла бы сказать, как он выглядел, кроме того, что он показался мне моложе, чем я ожидала. И еще я сразу сообразила, что отныне его лицо будет призмой, через нее я стану смотреть на весь мир, мерилом, которым буду мерить красоту других лиц. И он уловил мои чувства. В этот момент, и никакой другой, его красота была даром, сохраненным лишь для меня одной.

Дон Чезаре взял мою руку и слегка коснулся ладони губами. Он был без перчаток, и я заметила на его правой руке следы порохового ожога, смазанную серую татуировку ниже костяшки среднего пальца. Из всех воспоминаний о нем, что я ношу в своем сердце, это самое нежное. Я поняла, что передо мной мужчина, который бывает уязвим. Его можно любить.

– Станцуешь со мной, Доната?

– Если позволит госпожа, ваша милость.

– Она позволит. А еще разрешит тебе называть меня Чезаре.

Я чувствовала на себе взгляд Анджелы. Мне хотелось на нее посмотреть, но я не могла отвести глаз от Чезаре, который твердо держал мою руку, слегка ее сдавив.

Осмелев, я сказала:

– Если хотите, чтобы я танцевала, сир… Чезаре, вы должны меня отпустить. К сожалению, мне преграждает путь стол.

– А ты залезь на него. Он не такой уж высокий. – Чезаре улыбнулся мальчишеской улыбкой, показав белые зубы. – Или физические упражнения даются тебе хуже, чем духовные?

Не совсем понимая, на что он намекает, я ответила:

– Думаю, наоборот.

Он слегка потянул мою руку, и я шагнула на стол. Взрыв хохота и аплодисменты раздались со стороны папского стула, когда Чезаре взял меня за талию и опустил на пол. Краем юбки я зацепила вазу с марципановыми розами, и та разбилась, упав на пол. Из-под столов повыползали собаки и принялись растаскивать куски, среди них я узнала старого слепого пса, присутствовавшего при моей прошлой унизительной встрече с его хозяином. Теперь тощую шею животного украшал тяжелый ошейник с полудрагоценными камнями. Чезаре на мгновение замер, глядя на собак, затем подозвал кого-то из слуг и отдал ему распоряжения, которые я не расслышала из-за того, что музыканты увидели, как герцог шагнул в круг, и заиграли павану.

Мы возглавили танец, за нами выстроились остальные пары. Павану, как наставлял меня учитель танцев, следует исполнять с величавой грацией. Партнеры расходятся на расстояние двух вытянутых рук и касаются друг друга лишь ладонями. Совершенно ясно, что у нас с Чезаре были разные учителя; павану он танцевал грациозно, этого у него не отнять, но не величаво. Когда я протянула ему ладонь, он переплел наши пальцы, а когда попыталась сделать поворот, схватил меня за талию, прошептав, что восхищен ее размерами, и закружил меня, прижав к себе. Я ощутила его дыхание, пропитанное винными парами и гвоздикой, почувствовала сердцебиение, твердые мускулы, и возбуждение Чезаре передалось мне, заставив устыдиться. Весь танец он не сводил с меня черных глаз, и я не могла не прочесть в его взгляде желание. Меня испугало, что именно этого он и добивался. На самом деле Чезаре мог управлять своими эмоциями с той же легкостью, с какой пренебрегал правилами танца.

– Вы танцуете павану весьма… оригинально, мой господин, – сказала я, пытаясь сохранить внешние приличия.

– Тебе не нравится мой стиль? – Чезаре замер, удивленно вскинув брови. Вероятно, никто этого не заметил, настолько быстро он вновь подхватил ритм.

– Если мы танцуем не по правилам, значит, не слушаем музыку, а музыка – голос, дарованный нам Всемогущим, чтобы поклоняться Ему, разве нет? Фичино [16] говорит…

– Фичино, вот как? А ты образованная девушка. – Он ущипнул меня за талию. – Хорошо. Мою прославленную сестрицу должны окружать умные женщины, иначе это будет принцесса, одетая в рванье.

– Но тогда ее красота засияла бы еще ярче на этом фоне.

– А теперь не хочешь ли процитировать своего учителя по рисованию? Еще немного подобной перепалки, и я окончательно буду сбит с ног, тогда, – он понизил голос до шепота, и я скорее почувствовала его горячие слова, чем услышала, – я упаду беспомощно в твои объятия. Тебе когда-нибудь говорили, что мочки ушей у тебя цвета рахат-лукума? Я, между прочим, очень хорошо готовлю лукум, как-нибудь тебе покажу. – Чезаре прикусил мою розовую мочку ровными зубами.

До меня только сейчас дошло, что женщины, которых я не узнала, дорогие содержанки, куртизанки вроде Фьямметты. Они занимались своим ремеслом осмотрительно, в домах, предоставленных им состоятельными любовниками. Наверное, я не лучше их, но мне было безразлично. Опьяненная танцем, в исступлении от желания, я думала лишь о следующем мгновении, когда он обнимет меня и прижмет к своему телу. А Фьямметта пусть идет к себе и считает свое золото. Чезаре мой. Конечно же, он любит меня сильнее, чем ее. Я девственница, а разве не он однажды собрал всех девственниц в Капуе и заточил в башню для своего удовольствия?

И тут я осталась одна. Музыка закончилась, и хотя мир по-прежнему кружился вокруг меня, я остановилась в самом его центре, покинутая, остывающая от жарких объятий Чезаре. Так же быстро, как он нашел меня, так же быстро и оставил, пересек зал и уселся между своей любовницей и донной Лукрецией. Одну руку он опустил на колено Фьямметты, а голову прислонил к плечу сестры. Тем временем слуги убирали канделябры со столов и расставляли через равные промежутки на полу. Анджела поманила меня обратно, а проститутки выстраивались неровными рядами для следующего танца, не переставая галдеть, как попугаи. Я вернулась к Анджеле, оркестр заиграл сарабанду. Отвернувшись от Ипполито, она схватила меня за руку и с тревогой заглянула в лицо, но я лишь ощущала на себе пальцы Чезаре. Я сидела совсем близко к Анджеле и даже слышала учащенное биение ее сердца, оттого что Ипполито ласкал ее бедро.

Танцующие женщины во время фигур танца не брались за руки, а скорее ласкали друг друга, расшнуровывая корсеты, расстегивая юбки, сбрасывая одежду под музыку. Подобной сарабанды мне видеть до сих пор не приходилось, и я отвела взгляд. Посмотрела, как я себя в том уверяла, на донну Лукрецию в надежде получить совет. Наверняка она не считала подобное действо подходящим для смешанной компании, тем более в присутствии дамы, собиравшейся замуж, хоть и в третий раз. Однако я встретилась взглядом не с донной Лукрецией, а с ее братом. Ну конечно. Чего еще я ожидала?

Я смело улыбнулась. Властным кивком в сторону танцующих куртизанок он дал понять, что мне следует смотреть на них, а не на него. Улыбка так и застыла у меня на губах. Значит, вот что доставляло ему удовольствие – не добиваться моей любви, а унижать меня зрелищем обнаженной плоти. Хотя, может, его интерес не заходил так далеко. Я нехотя перевела взгляд на танцующих, однако успела заметить, как он повернулся к Фьямметте и его рука с пороховым ожогом скользнула в ворот ее платья. Я смотрела сквозь слезы на тела танцующих, розовые и смуглые, с обнаженными сосками, что глядели на меня немигающим взором, как в письме Престера Джона [17] , который описывал существа без голов, с лицами на торсах и глазами вместо сосков.

В зал вошли еще слуги, все в двухцветной ливрее Чезаре, с его именем, вышитым на спине. Они принесли широкие плоские блюда с жареными каштанами и разбросали по полу, как крестьяне, сеющие зерно. Опустившись на четвереньки, куртизанки принялись охотиться за каштанами, ползая среди светильников, освещавших то ягодицы, то бедра, то отвисшие животы. Некоторые просто брали орехи пригоршнями и засовывали в рот, другие подхватывали их похотливыми языками. А третьи, устанавливая орехи на краю столов, умудрялись зажать их женскими органами, после чего садились на корточки перед юношами из окружения Чезаре и приглашали их угощаться. Те не отказывались, действовали руками или ртом, кто как хотел, чем вызывали восторженные аплодисменты Чезаре и его отца.

Музыканты невозмутимо продолжали играть, однако зрителей охватила напряженная неподвижность. Мужчины и женщины наблюдали, тщательно скрывая свое возбуждение, как люди Чезаре, наевшись досыта каштанов, начали совокупляться с куртизанками на полу, при этом Святой Отец подбадривал их и давал советы, вроде того, как это делают по праздникам хозяева кулачных бойцов, стоя на краю площадки. Зрители начали ерзать, пряча руки в складках одежды, разговоры стихли до шелеста, послышались тихие стоны, временами мычание, и острый мускусный запах смешался с запахом застарелого пота, камфары и экзотическими ароматами свечей. Я сидела в ужасе, как зачарованная, и думала, что я, наверное, единственная в этом зале, кто держит руки у себя на коленях.

Я посмотрела на Анджелу: раскрыв рот, с томным взглядом, она поглаживала промежность Ипполито, а он, в свою очередь, запустил пальцы в ложбинку между ее грудей. Я осторожно перевела взгляд в сторону донны Лукреции, опасаясь того, что могу увидеть, и все же надеясь, что она будет слишком занята и не заметит, как я потихоньку отсюда исчезну. Донна Лукреция сидела выпрямившись, подвернув ноги, и со стороны казалось, будто ее зашнуровали слишком туго и она не может дышать. Рядом с ней Чезаре и его любовница слились в долгом поцелуе. Донна Лукреция словно почувствовала мой взгляд и повернула голову. Я прочла в ее глазах такое глубокое несчастье, что оно отпечаталось навсегда в моей памяти, хотя пройдет еще много времени, прежде чем я пойму его причину.

Чезаре высвободился из объятий Фьямметты и подал знак музыкантам, чтобы те прекратили играть. Пары начали распадаться, молодые люди стыдливо поправляли на себе одежду, краснея, словно семейный священник их застиг с горничной. Куртизанки одевались не спеша, зашнуровывали друг друга, поправляли прически, обмениваясь шутками и тихо посмеиваясь. Я представила, что именно так они себя ведут, когда мужчины уходят и они могут расслабиться. В общем-то они не слишком отличались от нас с Анджелой, когда мы, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, лежали либо в ее кровати, либо в моей, и сплетничали о придворных дамах, их нарядах, кавалерах, светских манерах или их отсутствии.

В дверь постучали, в зал бочком вошел мастер Бурчард, папский церемониймейстер, и сказал что-то Чезаре. Скромно одетый, с окладистой седой бородой, он напомнил мне отца. Хотя мы не одевались по иудейским правилам из-за того, что отец имел дела с Ватиканом, его одежда всегда отличалась скромностью – длинные темные одеяния, разве что отороченные беличьим мехом зимой. Меня охватили мрачные мысли, злоба на себя за то, что уступила уговорам отца и вот теперь жажду перехватить взгляд черных глаз Чезаре больше, чем обрести чистую душу или ясное сознание. Меня разозлили также и амбиции отца, бросившего нас с матерью ради того, чтобы сколотить состояние в Риме. Во всем, что теперь происходило, только его вина.

Слуги вносили в зал обитые серебром сундуки и ставили перед Чезаре, донной Лукрецией и Его Святейшеством, затем открывали крышки и опускались рядом на колени. Чезаре сказал, что мужчины, проявившие, по его мнению, а также по мнению досточтимой донны Лукреции и Святого Отца, самую большую удаль с проститутками, получат призы. В случае разногласия, добавил он с полуулыбкой-полуухмылкой, главным арбитром выступит Фьямметта, имеющая огромный опыт. Победителей приветствовали аплодисментами и свистом, когда тем вручали парчовые дублеты [18] , шляпы, испанские кожаные туфли и вышитые рубашки. В последнее время мы целыми днями вышивали рубашки, думая, что они предназначаются для дона Альфонсо д\'Эсте или для господ и пажей, которым предстояло сопровождать донну Лукрецию в Феррару. Наверное, так оно и было, просто в этом дымном свете нельзя было ничего разглядеть.
После вручения наград донна Лукреция поднялась, чтобы уйти, хотя веселье, похоже, должно было продолжиться до рассвета. Мы выстроились позади нее, и каждая приседала в реверансе перед понтификом и Чезаре. Он подаст мне знак, мечтала я, обязательно признает то, что произошло между нами во время танца. Но между другими парами во время танца произошло гораздо больше, после того как мы исполнили с ним павану, и сейчас Чезаре интересовала расстановка столов для игры в карты, а не то, как пожелать спокойной ночи какой-то там придворной даме. Я так расстроилась, что не заметила, куда ускользнула Анджела, пока не оказалась опять одна в своей комнате, борясь со шнуровкой при свете единственной свечи, а потом дрожа под одеялом в рубашке, к которой прилип аромат ванили и сандала и еще какой-то запах – грубый и резкий.
Хуже всего приходилось ночью. При свете дня, по мере приближения даты отъезда и свадебных торжеств, не оставалось времени на размышления. Утром, после мессы, мы усаживались с донной Лукрецией в ее личных покоях и занимались рукоделием, по очереди читая вслух иногда из «Жития святых», иногда из писем святой Екатерины, к которой мадонна испытывала особое расположение, иногда поэзию или романы со множеством страдающих от любви рыцарей и хладнокровных дам. Что со мной не так? – удивлялась я. Почему я чаще сопереживаю рыцарям, чем дамам? Кроме того, почти ежедневно нас приглашали на пышные трапезы, а после них устраивались спектакли и развлечения для гостящих феррарцев. К кардиналу Ипполито теперь присоединился в Риме его брат, дон Ферранте. Святой Отец горел желанием произвести впечатление на своих новых родственников. Даже Чезаре, как твердила молва, принимал послов лежа в кровати, настолько его измотала активность старика.

И хотя каждую ночь мы валились в постель от усталости после танцев, банкетов, живых картин, представлений акробатов и кастратов, я не могла уснуть. Гудящая голова и ноющие ноги не шли ни в какое сравнение с вожделением, что горело у меня внутри, как огонь, который, как я полагала, разводили подрывники Чезаре под стенами крепости. Я часто рыдала. Мне казалось, я схожу с ума. Как можно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было?

Я нередко оставалась одна. Анджела, бывало, коснется руки на прощание и молча исчезнет, чтобы встретиться со своим возлюбленным, как только мы подготовим донну Лукрецию ко сну. Не будь я так поглощена своей тоской, я бы заметила, что их роман развивается чересчур бурно. Анджела совсем потеряла голову, иногда уходила к нему даже в середине дня, если донна Лукреция писала письма или принимала просителей – в таких случаях она больше нуждалась в секретаре, чем в нас. Анджела только и думала об Ипполито, поэтому не сразу обратила внимание на то, что происходит со мной.

– В чем дело? – строго спросила она однажды ночью, когда месячный цикл обрек ее на безгрешность. – Все еще скучаешь по дому?

Я подумала о том, как Чезаре восхищался моими волосами. Какие светлые, бормотал он. Я была девушка, а потому носила волосы распущенными, а потом прихватывала лишь узким серебряным обручем, чтобы они не падали на лицо. Они похожи на… тут он умолк, словно не сумел подобрать подходящего сравнения или засомневался, следует ли воину произносить подобные комплименты даме или лучше оставить их поэтам.

– Нет, – ответила я. – Анджела, а это правда насчет девственниц Капуи?

– Полагаю, доля правды в этом есть. – Она рассмеялась. – Хотя скорее кузену Чезаре пришлось запираться в башне, чтобы защититься от ненасытных девственниц. Так будет правдоподобнее.

– Да, наверное.

Я услышала ее вздох, затем шорох простыней и удары по кремнию. Внезапно вспыхнула свеча, и я посмотрела на Анджелу, только сейчас осознав, что у меня опухшие веки и покрасневший нос.

– Иди сюда, – позвала Анджела, протягивая руку. Я забралась в кровать рядом с ней и села, поджав колени. Анджела обняла меня за плечи. – Не мучай так себя. Он этого не стоит.

Анджела солгала.

В тот день Чезаре давал представление боя быков на площади Святого Петра, за которым мы наблюдали с лоджии над центральным входом дворца Санта-Мария. Ветер с реки принес холодный дождик, он так и впивался нам в лица, но плохая погода не разогнала толпы. Зрители толкались на баррикадах, установленных вокруг площади, и согревались маленькими горячими пирожками с выдавленными в тесте гербами двух семейств – Эсте и Борджа. Торговцы получили специальные лицензии от Его Святейшества взамен части выручки. Римляне не делают особых различий между испанцами и евреями, и, видимо, они правы. И хотя римляне склонны обвинять и тех, и других во всех своих бедах, против двух испанских обычаев им не устоять – корриды и карточной игры.

Площадь покрылась выбоинами и рытвинами после того, как туда свезли быков и лошадей. На ветру развевались знамена и флаги, прибавляя ярости и без того рассвирепевшим быкам, плевавшимся пеной после того, как над ними потрудились пикадоры и бандерильеро. Чезаре расправлялся с каждым быком в одиночку, стоя на земле, действуя лишь легкой шпагой. Он полагался только на свою быстроту и точность удара, благодаря чему мог возобладать над силой и хитростью животного. Танцевал перед быками, изворачивался и увертывался; он флиртовал, заманивая их на острие шпаги, чье тонкое лезвие глубоко вонзал между лопаток, откуда лежит прямая дорога к сердцу.

Так он убил четырех быков, с изяществом, точностью и беспощадностью, а напоследок отрезал ухо у быка и преподнес сестре. Карлик доставил нам на балкон черный бархатный хрящ на маленьком золотом подносе. Чезаре стоял внизу и кланялся мадонне, его волосы, заплетенные в толстую косу и связанные черной лентой, свесились с одного плеча. Он был обнажен по пояс, кожа блестела от пота и дождя, забрызганная грязью и кровью, как у одного из рисованных дикарей.

Все женщины потянулись к нему, словно цветы к солнцу, включая Анджелу и кузину Джерониму, чей кожаный корсет слегка поскрипывал, как новое седло. Даже черноликая Катеринелла с татуировкой на щеках просияла, не осталась равнодушной и пухлая благоразумная няня, отвечавшая за двух малышей, Родриго и Джованни, который от испуга крепче прижался к ее груди, когда она переступала с ноги на ногу.

Не думаю, чтобы кто-нибудь, кроме меня, продолжал на него смотреть после того, как донна Лукреция приняла дар, а Чезаре отвернулся. Вряд ли кто-то еще заметил то, как он расправил плечи, сведя лопатки. Казалось, у него за спиной крылья и он хочет взлететь, чтобы очутиться где-то в другом месте.

– Нет, стоит. Я люблю его. Не сомневайся.

Анджела рассмеялась:

– Да ничего ты его не любишь! Ты лишь протанцевала с ним разок, только и всего.

– А как долго ты была знакома с Ипполито, прежде чем?..

– Какая там любовь, глупая гусыня? Это способ унять зуд.

– Так вот, у меня больше, чем зуд. У меня ужасная боль.

– Ну-ка скажи, где болит? – Она дотронулась до моей груди. – Здесь?

Я вцепилась в горловину ночной рубашки; мое тело предназначалось Чезаре и только ему одному. Но Анджела толкнула меня на подушки, и ее ладонь заскользила по моему телу, задержавшись внизу живота, где тепло внешнее слилось с теплом внутренним.

– Здесь? – прошептала она, опуская руку ниже и умело действуя пальцами.

Я попыталась сжать ноги, но они сами раздвинулись. Анджела подняла мою рубашку и принялась оглаживать живот, бедра, потаенные складки, тихо воскликнув при виде темных волос.

– А вот здесь ты еврейка, – сказала она.

Затем ее пальцы нашли точку, которая, казалось, и являлась средоточием моей боли. Когда она ее погладила, я испытала такую сладостную муку, что невольно выгнула спину и чуть не закричала, но Анджела заглушила меня, сунув язык мне в рот. И все же «боль» – неверное слово. Мне было бы больнее, если бы она перестала делать то, что делала. И тут настал момент, когда мне показалось, будто я лежу не только без одежды, но и без кожи и каждый мой нерв поет, согретый дыханием Анджелы, в облаке ее любимых духов из туберозы. Мне хотелось молить о пощаде, однако изо рта вырвался лишь звериный стон. Но Анджела, видимо, поняла, потому что опустила подол моей рубашки и прилегла рядом, глядя на меня своими большими темными глазами Борджи, и ее рыжеватые волосы переплелись на подушке с моими.

– А теперь что ты чувствуешь? – тихо спросила она.

– Свободу.

– Вот видишь!

Но стоило мне произнести это слово, как я ощутила стыд, вину, тоску по Чезаре, похожую на голод. Мне хотелось, чтобы все повторилось, а может, просто я была не прочь отведать марципана. Я так устала, что больше не различала своих ощущений.

– Поспи, маленькая гусыня, – пробормотала Анджела, целуя меня в лоб, – мир огромен, и в нем много дурного.
Погружаясь в сон, я вспомнила, что сегодня десятый день тевета [19] , когда евреи постятся в память об осаде Иерусалима царем Навуходоносором. Священный день покаяния, отмечающий начало наших скитаний, которые не закончатся до тех пор, пока Бог не сочтет, что мы достаточно настрадались, чтобы умиротворить Его разочарование. Хорошо, что перед сном я плотно поела, подумала я, зарываясь в простыни. Они пахли, как ни странно, солью, железом и луком, напомнив мне о каштановом пире.

Глава 4 Рим, декабрь 1501

Я мог бы овладеть ею по-всякому, настолько пассивна она была, но я не стал этого делать. В этом не было бы никакой радости.

Однажды утром, вскоре после Рождества, когда я помогала донне Лукреции одеться для поездки в Тиволи, в дверь постучал рассыльный, принесший записку для меня. Санта-Мария-ин-Портико – огромный дворец, его извилистые коридоры ведут к сотням комнат. Сомневаюсь, что даже донна Адриана, прожившая здесь почти всю жизнь, знала их все. Зато курьеры знали, в основном это были старики или воины, искалеченные в битвах, слишком уродливые, чтобы прислуживать нам в салонах или обеденных залах. Из своего главного помещения, что располагалось позади кухни, где все стены были забраны разделенными на секции полками, удобными для сортировки почты, они разносили послания во все покои дворца и за его пределы. Приглашение на свидание или вызов к дворецкому, чтобы объяснить, как разбилась чашка или откуда на фреске «Купидон и Психея» в зале Влюбленных появился скол, мелкие подарки в знак благодарности, долговые обязательства за проигрыш в карты, забытая перчатка или вызов на дуэль – все это курсировало по дворцу в кожаных сумках курьеров, попадало в город, а оттуда вниз по реке до Остии или через большие ворота в Неаполь или Романью.

То, что пришла записка, никого не удивило. Переполох среди придворных дам мадонны вызвал небывалый факт, что записка была адресована мне. Мы как раз закончили застегивать на мадонне сапожки для верховой езды и укладывать ее волосы в синюю бархатную сетку.

– Ну-ну, – сказала мадонна, выхватывая записку у посыльного, прежде чем он передал ее мне, – все-таки у нашей маленькой Донаты появился кавалер. А ты темная лошадка, Доната, и к тому же коварная, раз хранишь секреты от своей крестной матери.

– Уверяю вас, мадонна, для меня это такая же загадка, как и для вашей милости.

– Возможно, это один из феррарцев, что восхищался тобой на расстоянии, а теперь думает, будто сегодня утром ему выпадет счастливый шанс, – произнесла Элизабетта Сенесе, некогда принявшая по ошибке Святого Отца за подушку.

– Нет, – возразила донна Лукреция тоном, способным разбить хрусталь, – оказывается, здесь нет никакой загадки. Это рука герцога.

Дамы притихли. Я потянулась к записке. Мне казалось, я единственная, кто тут дышал и двигался, а все остальные во дворце попали под чары и уснули глубоким сном, только я спаслась каким-то чудесным образом. Даже донна Лукреция не шевелилась, однако продолжала держать двумя пальцами написанную на кремовом пергаменте записку, но так, чтобы я не достала.

– Можно мне прочесть ее, мадонна? – О, какими смелыми нас делает страсть.

Донна Лукреция моргнула, совсем как мой отец, если его неожиданно разбудить во время послеобеденного сна.

– Разумеется, – промолвила она. – Она твоя.

Пергамент был хрустящим и гладким. Я развернула его, проведя большим пальцем по гербу Чезаре, выдавленному вверху листа. Коварный бык рода Борджа, ключи Святого Петра, лилии Франции. Палец остановился на лилиях, эмблеме его француженки-жены. Любил ли он ее? Скучал ли по ней? Сделал ли все, что в его силах, чтобы вырвать ее из лап короля Людовика?

– Ну? Что он пишет?

– Он… спрашивает, можно ли его наезднику надеть мои цвета на завтрашних скачках, мадонна. И стану ли я наблюдать за скачками вместе с ним. – Мои щеки так горели, что могли бы без огня согреть комнату.

– Мы все будем зрителями. Финишный столб здесь, на площади.

– Да, мадонна.

– В таком случае все решено. Можешь ответить соответствующим образом.

– Да, мадонна.
Мне показалось, что ничего не решено. Я бросила взгляд на Анджелу, которая чистила щеткой короткую накидку мадонны. Подруга пожала плечами. Я взяла в руки поднос с перчатками и протянула мадонне, чтобы та выбрала пару.
– Ты мне не ответила.

Он поджидал на конюшенном дворе, когда мы вернулись с дневной прогулки. Чезаре закутался в плащ, подбитый соболями, и прятал в нем лицо, надвинув низко на лоб черный бархатный берет, но я подозревала, что он просто хотел закрыть рану, которую получил во время боя с быком, а не укрыться от непогоды. Для этого времени года было довольно тепло, тем более что солнце достигло зенита. Чезаре придержал лошадь, пока я спешивалась, стараясь не наступить на Тиресия, который, как обычно, терся у ног хозяина.

– Мадонна говорит, мы все равно будем наблюдать за скачками, ведь участники финишируют у обелиска. Я хотела написать вам, но не хватило времени.

Чезаре посмотрел туда, где его сестра болтала с доном Ферранте, и она оборвала свою речь на полуслове и оглянулась.

– А мадонна разрешила моему наезднику надеть твои цвета? – спросил Чезаре, все еще удерживая взгляд донны Лукреции.

– Она ничего не сказала, мой господин.

– В таком случае дай мне что-то прямо сейчас, прежде чем она выскажется. Это подойдет. – Я отправилась на верховую прогулку, прикрепив к берету вуаль, чтобы защитить лицо от солнца и ветра. Чезаре ловко отшпилил тонкий бледный лоскут газа и сунул себе в рукав. – И это тоже. – Он коснулся моих губ своими так мимолетно и легко, что я подумала, не плод ли это моего воображения.

Дон Ферранте сообщил, что в его покоях нас ждет горячее вино и кексы, и мы отправились вслед за донной Лукрецией переодеваться, готовясь к следующему событию.

Позже Анджела рассказывала, что дон Ферранте оказывал мне особые знаки внимания, даже лично наполнял мой кубок, не позволяя рабу исполнять эту обязанность. Я ничего не заметила. Меня поразило, что я вообще что-то пила, ведь я могла смыть вином отпечаток полученного поцелуя. Да и с доном Ферранте следовало бы вести себя повежливее: он был холост и вторым после дона Альфонсо наследовал одно из старейших и самых могущественных герцогств Италии. Но я вышла на важную линию моей жизни и переминалась от нетерпения с ноги на ногу, вроде коня Чезаре, которому завтра предстояло пританцовывать на площади Кампо-де-Фьори.

– Ты идешь шатаясь по краю пропасти, – изрекла Анджела, – а я собираюсь встретиться с Ипполито и рассказать, что его брату приглянулась моя лучшая подруга. К Ипполито прислушивается донна Лукреция.

Донна Лукреция. Я вспомнила ее ледяной ответ на записку Чезаре и холодный сумрачный взгляд, когда она смотрела на нас.

– Нет! – крикнула я Анджеле, которая подкрашивала губы карминовой краской. – Она ухватится за любую возможность, лишь бы разлучить меня с Чезаре. Умоляю, Анджела, ничего не говори. – Наши взгляды встретились в зеркале.

– Я пытаюсь помочь тебе, Доната. Мы подруги, даже больше, чем подруги. Но я не полечу в пропасть вместе с тобой. Там я буду тебе бесполезна.

– Не понимаю, о чем ты.

– Боюсь, что поймешь. Ну, как я выгляжу? – Она выпрямилась и повернулась ко мне.

В большом декольте благодаря ослабленным ленточкам по краю выреза виднелась грудь, волосы распущены, губы алые, как одеяние кардинала.

– Ты доставишь удовольствие своему возлюбленному, – промолвила я.

Анджела улыбнулась и собралась уходить, но замерла у двери.
– Надеюсь, ты тоже доставишь удовольствие своему возлюбленному, – произнесла она. – Поверь, я очень надеюсь, что это случится, и буду молиться, хотя молиться об этом не полагается. Ипполито я ничего не скажу. Пока не скажу.
Утро скачек выдалось ясное. Я распахнула ставни и вдохнула пар из кухни. Сегодня он принес запах куриного бульона и напомнил мне о доме. Анджела застонала и отвернулась даже от этого тусклого света, приглушенного высокими стенами, окружавшими внутренний двор. В очередной раз она тайком вернулась в нашу комнату в предрассветные часы. Но городские воробьи уже щебетали в полный голос, наш квадратик неба был безоблачен, и в такой день не годилось мучиться похмельем или тоской по дому. Совсем иная тоска скрутила мои внутренности узлом, поэтому к завтраку я не притронулась. Мне казалось, будто я витаю где-то под потолком и наблюдаю оттуда за собой, когда, пристроившись на краю постели донны Лукреции и напрягая глаза в тени парчового балдахина, чинила выбранный ею лиф, из которого выпал топазовый глазик птицы. Он пошлет за мной, конечно, он пошлет за мной; он не тот человек, чтобы робко подчиняться капризам сестры.

– Доната, – обратилась ко мне донна Лукреция, когда я заканчивала трудиться над ее прической, закрепляя вокруг лба шелковую ленту с квадратным изумрудом размером с портретную миниатюру, – я бы хотела, чтобы ты не отлучалась никуда какое-то время, а находилась рядом. Сегодня утром мне предстоит выполнить одно поручение свекра. К сожалению, это означает, что мы пропустим лошадиные скачки, но, кажется, герцог планировал и другие развлечения, поэтому и на нашу долю достанется веселья.

– Слушаюсь, мадонна.

Донна Лукреция резко втянула воздух сквозь сжатые зубы.

– Слишком туго, Доната.

– Простите, мадонна. Камень такой тяжелый, что я боялась, как бы он не соскользнул.

– Ослабь немного.

– Да, мадонна.

– Ну вот, так лучше. Остальные могут уйти. Доната, пойдешь со мной в Сала-делле-Донне. Уверена, тебе будет интересно.

Сала-делле-Донне, названный так в честь добродетельных женщин, чьи изображения украшали стены, примыкал к бельэтажу, в котором я впервые встретилась с мадонной. В то время я была совсем другой. Глядя на фреску слева от огромных двухстворчатых дверей с изображением царицы Эсфири, коленопреклоненной перед царем Артаксерксом, я больше не испытывала приятного ощущения, что мы с нею как-то связаны, – как-никак я бывшая Эстер Сарфати. Более того, в это утро я скорее сравнила бы себя с мятежной царицей Вашти, но, помня о долге, тщательно уложила шлейф мадонны, когда она устроилась на золоченом троноподобном стуле, которым пользовалась для аудиенций, и послала Катеринеллу «привести монахиню».

– Можешь сесть, – сказала донна Лукреция, указывая на низкий пуфик у подножия трона.

Пришла монахиня в сопровождении священника, аббатисы и двух других монахинь в черно-белых одеяниях ордена доминиканцев. Я содрогнулась, надеясь, что мадонна этого не заметила. Никак не могла сдержаться. Нет ничего страшнее для испанских евреев, даже тех, кто бежал из страны в детстве, вида «соро́к инквизиции». Но монахиня была маленькой и хрупкой, с двух сторон ее поддерживали сестры-помощницы – видимо, иначе она не устояла бы. Увидев на руках и босых ногах грязные повязки, я испугалась, что у нее проказа. Монахиня приблизилась, а донна Лукреция соскользнула с трона и опустилась на колени и нам с Катеринеллой велела сделать то же. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не отпрянуть, когда монахиня возложила на мою склоненную голову забинтованные руки для благословения.

– Ты оказываешь нам великую честь, сестра Осанна, – произнесла мадонна, поднимаясь. – Надеюсь, твое путешествие не было чересчур утомительным и ты обрела покой.

– Я бы обрела больший покой, если бы церковь не была построена на фундаменте языческого храма, – ответила сестра Осанна поразительно сильным голосом.

Донна Лукреция почтительно склонила голову.

– Не хочешь ли подкрепиться?

– Выпью немного воды. Я соблюдаю пост до возвращения к сестрам в Мантую.

Донна Лукреция оцепенела.

– Неужели тебе никто не сказал?.. И ты не знаешь, почему ты здесь?

– Я слушаю только Господа, дочь.

– Мы пытались объяснить, но… – В разговор вступила аббатиса. Пожав плечами, она вперила взгляд в священника, но тот лишь покачал головой.

– Понятно. – Донна Лукреция опустилась на стул. Лицо ее приняло жесткое выражение. По обе стороны точеного носа проступили белые пятна, глаза засверкали. – Тебе известно, сестра, кто я?

Вместо ответа сестра Осанна издала вопль, прокатившийся по всему залу, отскакивая от гладких белых лбов добродетельных женщин на стенах. Монахиня упала на колени, сложившись пополам, как от боли, и вцепилась забинтованными руками себе в бок. Обе помощницы опустились рядом и принялись дергать ее за рукава, воркуя, как встревоженные голубицы.

Донна Лукреция даже бровью не повела.

– Я дочь вашего Святого Отца, который по своей милости очистил ваш орден от ереси фра Джироламо во Флоренции. Поэтому ты можешь выслушать меня, не так ли? – Ее тон отличался сладостью, но твердостью, вроде тех леденцов, о которые рискуешь сломать зуб.

Сестра Осанна стонала и раскачивалась из стороны в сторону, но теперь она еще и рвала на себе уши, словно хотела вообще от них избавиться.

– Дьявол меня искушает, – завывала она, – о, как он меня искушает! – Затем, по-прежнему стоя на коленях, но замерев и выпрямив спину, она произнесла звенящим тоном: – Но он не сможет восторжествовать. «Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы» [20] . Я буду слушать голос Господа, дочь.

Донна Лукреция с облегчением вздохнула.

– Я позвала тебя в Рим, сестра, чтобы ты сопровождала меня в Феррару. Мой знаменитый свекор, герцог Эрколе, давно оценил твою святость, поскольку ты носишь знаки страданий нашего Господа и обладаешь благословенным даром провидения. Герцог желает, чтобы ты присоединилась к сестре Лючии Нарнийской в доме, который он для нее построил. – Она сделала паузу, чтобы ее слова дошли до всех присутствующих. Сестра Лючия Нарнийская прославилась своими пророчествами, и герцог Эрколе прибегнул ко всяческим ухищрениям, даже не всегда праведным, чтобы переманить ее в Феррару из монастыря в Витербо. – Мать аббатиса и твой священник, отец Евстасий, согласны, что тебе следует нести свое слово за пределы Мантуи.

По тому, как аббатиса поджала тонкие губы и сверкнули слезящиеся глазки отца Евстасия, я догадалась, что их согласие обошлось недешево. Только сейчас я сообразила, что́ скрывали повязки. У сестры Осанны выступали стигматы, таинственные раны на руках, ногах и боку, которые якобы повторяли увечья, причиненные Христу римлянами. Или, возможно, евреями.

Сестра Осанна кивнула, превратившись в саму покорность после напоминания донны Лукреции о судьбе Джироламо Савонаролы.

– Значит, мы поняли друг друга, – сказала донна Лукреция.

– Пути Господни неисповедимы, госпожа.

– Воистину так, сестра, воистину так. Поднимись теперь и подойди ближе. – Я заметила, как священник с аббатисой недоуменно переглянулись, когда сестра Осанна исполнила повеление. Донна Лукреция продолжила: – Видишь эту девушку рядом со мной? Она родилась иудейкой, но по милости Нашего Спасителя и при заступничестве святых пришла к Христу. Не будет ли это величайшим проявлением Его сострадания к грешнице, если ты позволишь ей лицезреть отметины?

Я испугалась, но, когда взглянула на донну Лукрецию, слова протеста замерли у меня на устах. У нее было точно такое выражение лица, как у нашего старого соседа, сеньора Пердоньела, торговавшего тканями, когда он растирал двумя пальцами шерсть или лен, определяя их качество. Донна Лукреция была искренне набожна, но, как и мой отец, даже если душа витала среди ангелов, твердо стояла ногами на земле, особенно на той узкой полоске в рытвинах, что пролегала между лавками банчеротти, денежных менял и ростовщиков, где начинал мой отец по прибытии в Рим, ожидая аудиенции у кардинала Борджа. Поэтому она привела меня сюда не только для того, чтобы удержать скромницу-новообращенную подальше от своего великолепного брата.

По кивку аббатисы монахини-помощницы выступили вперед и начали снимать повязки с ног и рук сестры Осанны. Монахиня стояла спокойно, как ребенок, опустив голову, поднимая ногу или поворачивая руки в ту или иную сторону, чтобы облегчить задачу помощницам. Взволнованная и отстраненная, она напоминала художника, который снимает покрывало со своей работы перед заказчиком, понимая, что картина его и в то же время не его, исполнена им, но за материалы заплатил заказчик, а вдохновение шло от Святого Имени. Я хотела отвести взгляд, но не смогла. Повязки становились все мокрее, а гнилостное зловоние заставило донну Лукрецию вынуть из рукава платочек и прижать к носу и рту. Я принялась быстро глотать, пытаясь справиться с тошнотой. Монахини занялись боком сестры Осанны – расстегивали крючки, спрятанные в швах одежды.

Внезапно нас отвлек шум за дверью. Взволнованные голоса, шарканье ног, обутых в мягкую обувь, громкий стук в дверную створку, грохот щеколды. Только сестра Осанна, казалось, ничего не замечала, оставаясь неподвижной, как женщины на фресках, пока мы с тревогой смотрели на дверь.

В комнату ворвался Чезаре, за ним по пятам следовал еще один мужчина, который едва достигал ему до плеча, хотя и отличался мощным телосложением. Лицо его напоминало гранат, настолько оно было рябое, острые блестящие глазки сверкали, как марказит на изломе породы. Когда створки распахнулись, отколов дверной ручкой кусок штукатурки от босой ноги царицы Эсфири, я заметила, что один из лакеев, дежуривших снаружи, стоит на коленях, зажимая рукой окровавленный нос.

– Вот ты где, коварная девчонка! – крикнул Чезаре, сверля меня взглядом. Тиресий залаял в поддержку хозяина и тоже уставился на меня, хотя и был абсолютно слепой. Швырнув мою вуаль на пол, Чезаре продолжил: – Надеюсь, твое каменное сердце обрадуется, узнав, что мы все равно выиграли. Всю скачку вела лошадь из Мантуи, но в районе пирамиды на окраине города она сбросила наездника.

– Кто-то ее напугал из толпы, – прорычал рябой.

Я принялась гадать, кто этот человек, что так безнаказанно перебивает герцога Валентино.

– Несомненно, – подтвердил Чезаре.

– Герцог, дон Микеле, что означает ваш приход? Неужели в ваших душах не осталось благочестия? Взгляните на эту женщину. – Донна Лукреция указала на сестру Осанну.

Дон Микеле рухнул как подкошенный на колени и принялся усердно креститься. Чезаре лишь взглянул на свою сестру.

– Ты знала о моем приглашении синьорины Донаты. Что на тебя нашло, почему ты решила пересечь мне дорогу?

Не успела донна Лукреция открыть рот, чтобы ответить, как сестра Осанна отвернулась от нас и посмотрела на Чезаре, стоявшего позади нее. Я заметила, как румянец гнева отхлынул от щек Чезаре и он стал белее апостольника сестры Осанны. Пес съежился, положил морду на лапы и заскулил.

– Царства людские – всего лишь солома, объятая огнем, – изрекла сестра Осанна своим необычным сильным голосом. – Чем ярче загоришься, тем быстрее тебя потушат. Берегись, маленький герцог, берегись руки Великого Мстителя.

Чезаре покачнулся. Я подумала, что он потеряет сознание, и вскочила с пуфика, намереваясь кинуться ему на помощь. Но сестра Осанна, хотя и стояла ко мне спиной, подняла руку, останавливая меня, и повязки упали, открыв колотую рану с запекшейся кровью. Я замерла, как громом пораженная, словно наткнулась на невидимую стену. В зале внезапно стало холоднее, даже настенные изображения, казалось, поеживались. Отец Евстасий принялся растирать предплечья – видимо, тоже почувствовал сквозняк. Какие бы указания он и аббатиса ни дали сестре Осанне, она действовала вразрез заготовке.

Чезаре зашевелил губами, но не издал ни звука. Наконец он хрипло прошептал:

– Двадцать восемь.

– Двадцать, – отозвалась сестра Осанна, и это почему-то вызвало у него смех.

– Ты мне льстишь, сестра, – сказал он.

Сестра Осанна отвернулась от Чезаре с презрением.

– Мои повязки! – скомандовала она помощницам, однако те не спешили повиноваться, переводя взгляд с аббатисы на донну Лукрецию.

Донна Лукреция кивнула, и они принялись заново перевязывать раны сестры Осанны. Вернулась Катеринелла, принесла воды, по ее черному лицу ничего нельзя было понять, хотя, может, сказывался опыт прислуживания донне Лукреции.

– Идем, – произнес Чезаре, протягивая мне руку. – Гонки на кабанах не начнутся, пока я не приду. Ты больше ничего не пропустишь.

Мне показалось, будто рука дона Микеле чуть подвинулась к рукояти одного из кинжалов, висевших у него на поясе.

– Мадонна?..

– Иди, Доната. Так как сестра Осанна должна сопровождать нас в Феррару, у тебя будет еще предостаточно возможности извлечь для себя пользу из ее святости.

Я взглянула на Чезаре, пытаясь понять, какой эффект произведет на него эта новость, но, видимо, он отнесся к сестре Осанне, как к обыкновенной монахине, ничуть не лучше любой другой, что повстречалась бы ему на улице или в Ватикане, в залах аудиенции. Сунув мою руку себе под локоть, он принялся обсуждать ставки с доном Микеле, а я была предоставлена самой себе и наслаждалась теплом его тела, пока он вел меня по многочисленным коридорам и лестницам. Вскоре мы пришли к маленькой незаметной двери. Дон Микеле открыл ее ключом, который передал ему Чезаре, и отошел в сторону, пропуская нас. Чезаре пригнул голову, чтобы не стукнуться о косяк. Прямо из низкого извилистого коридора в самой старой части дворца Санта-Мария мы шагнули в похожую на пещеру, пропитанную фимиамом базилику, прохладную и тихую, если не считать едва слышных шагов священников, готовящих следующую службу. А теперь к ним присоединился звон шпор Чезаре и дона Микеле и мои собственные шаги, когда мы пересекали неф. Пройдя за алтарь, мы оказались у второй небольшой дверцы, ее закрывала ширма с изображением триптиха «Муки святого Петра».

– Сколько часов я провел на коленях в этом месте, – заметил Чезаре, роясь в кисете, висевшем на поясе. – От одного воспоминания они начинают ныть. Тебе известно, что я когда-то был кардиналом?

Еще бы! Весь Рим гудел, обсуждая скандал, и нигде так горячо не спорили, как в классной комнате монастыря Святой Клары, когда после убийства дона Хуана Чезаре отрекся от религиозного призвания, чтобы занять пост брата во главе папских войск.

– Только время зря потратил, – добавил он, покачав головой.

Но прежде, чем я успела спросить, что он имеет в виду, ключ нашелся и вторая дверь открылась. Потянулась еще череда лестниц и коридоров, но уже лучше освещенных, чем в Санта-Марии, с мраморными полами и гобеленами на стенах. Я предположила, что мы в Ватикане, и через несколько секунд мы шагнули из окна второго этажа на короткий мостик, ведущий к трибуне, установленной перед дворцом для Папы Римского и его гостей.

Когда мы появились на трибуне и остановились рядом с троном, толпа взревела так дружно, что этот рев ударил мне в грудь, чуть не выбив из меня дух. Зрители стояли плотной толпой за деревянными ограждениями и ждали начала состязания. Под напором тех, кто оказался напротив трибуны, доски стали выгибаться и трещать. Гвардейцы в ливреях Чезаре взяли наперевес алебарды, готовясь отразить прорыв. Лезвия топориков поблескивали в лучах холодного зимнего солнца. Вся огромная площадь пылала знаменами с гербами Борджа и Эсте, из каждого окна, с каждого карниза свешивались разъяренные быки на шелке и белые орлы, кружившие над добычей. Над нашими головами бился и шуршал на ветру балдахин в алую и золотую полоску. Я огорчилась, что не успела прихватить с собой накидку.

Чезаре остановился, чтобы поприветствовать толпу, крепко держа меня за руку. За мной стоял дон Микеле, и его чесночное дыхание смешивалось с резким запахом свежеструганой древесины и духов, с помощью которых гости маскировали запах пота: эфирное розовое масло, сандаловое дерево, бергамот и лаванда. Я терзалась неловкостью и сознанием собственной беззащитности. Как это так – прийти сюда и даже не поцеловать кольцо Святого Отца? Он наверняка отметит такое пренебрежение, несмотря на всю свою снисходительность к нестрогим порядкам в Санта-Мария-ин-Портико.

Чезаре не улыбался, не махал рукой и не кланялся, просто стоял и ждал, когда наступит тишина, и лицо его ничего не выражало, как его любимые маски. Я невольно попыталась представить, как же себя чувствовали быки несколько дней назад, когда барьер подняли и выгнали их на ринг, превращенный теперь в беговую дорожку, но тогда они оказались перед этим неподвижным лицом среди неестественного шума, поднятого квадрильей [21] .

Вскоре все стихло, лишь изредка раздавались крики торговцев чудесами и жареными цыплятами на маленьких деревянных шпажках. Чезаре повернулся к дону Микеле и спросил:

– Микелотто, за сколько ты домчишься галопом до Кампо?

Я не услышала ответа Микелотто. Ну конечно, мне следовало догадаться. Кому еще доверил бы Чезаре ключи от потайных дверей, как не Микелотто, наваррцу-кондотьеру [22] , своей правой руке? Ведь когда Чезаре задумывал очередной коварный план, выполнять его всегда выпадало Микелотто. Говорили, что одной из его жертв был сам герцог Бишелье. Даже Папа Римский побаивался Микелотто, потому что тот не боялся его сына.

– Гонки на кабанах начнутся через двадцать минут, – объявил Чезаре негромко, но четко, так что его услышали на всей площади. – А пока, чтобы скрасить ваше ожидание, слуги подадут выпечку и вино.

И тут же толпа закружилась, образовав водовороты вокруг ливрейных фигур, одетых в алое с золотом и появившихся как из-под земли. Они несли над головами огромные подносы с кексами и глиняными кувшинами.

Чезаре занял свое место на мягкой скамье рядом с отцовским троном – величественным резным сооружением из испанского дуба, обитым красной кожей. Помост угрожающе скрипел под троном каждый раз, стоило грузному Его Святейшеству пошевелиться. Сидя по правую руку от Чезаре, между ним и Микелотто, все еще не отдышавшегося после скачки до Кампо-ди-Фьори, чтобы дать сигнал к началу состязания, я впервые оказалась в такой близости от Папы Римского Александра. Наклонившись вперед под предлогом поправить юбку, я украдкой бросила на него взгляд.

Лицо, обрамленное сшитой по голове шапочкой из белого бархата и горностаевым воротником плаща, было полно противоречий, которые определяли всю его жизнь, возмущая всех, кто имел с ним дело. Чувственный рот меж двух крупных, гладко выбритых челюстей, глубоко посаженные глаза зажиточного крестьянина, кустистые брови и смуглый цвет лица человека действия вместо бледности того, кто привык лишь молиться и размышлять.

До меня дошли слухи, будто в спальне у него висел портрет, выполненный любимым художником, маленьким мастером из Мантуи. На портрете он был изображен коленопреклоненным перед Девой Марией. Моделью для Девы послужила Джулия Фарнезе. С ним так было всегда: святое и земное вперемешку. Преданный своему призванию, он верил, что его временное пребывание на папском троне должно быть пронизано духовной серьезностью, и, как глава священников, соблюдавших целибат, не видел противоречия в том, что использовал для достижения своих целей меч в сыновней руке и утробу дочери. Я заметила, что понтифик взял Чезаре за руку и тот склонил голову к отцовской, пока он говорил ему что-то быстро и взволнованно на каталанском, не переставая прижимать руку сына к резному подлокотнику трона. С той стороны площади, где донна Лукреция уже присоединилась к остальным своим дамам на лоджии над парадной дверью дворца, эта пара казалась воплощением взаимной любви.

Издалека донесся гул. Толпа стихла и дружно повернулась к южной границе площади, откуда кабаны помчатся к финишному столбу рядом с обелиском Калигулы [23] . Зрители на трибуне подались вперед от возбуждения. До меня вдруг дошло, что я здесь единственная женщина среди мужчин. Остальные дамы, если не считать свиту донны Лукреции, собрались по другую сторону прохода, отгороженного веревочными перилами. Я положила руки на колени и уставилась на них, думая, что все взгляды мужчин устремлены на меня, хотя понимала: они ждут начала гонок и смотрят в одну точку, откуда на открытое пространство площади должны вырваться участники, а сами сжимают в кулаках помятые ярлычки со ставками. Гул нарастал, словно по узким улицам катились раскаты грома.

– Там наверху, – пробормотал Чезаре мне на ухо, иначе я бы его не услышала, – покоится прах Юлия Цезаря. А его душа тоже там, как ты считаешь? Может, он смеется над нашими играми?

Я взглянула на золотистый шар на вершине обелиска, а в это время над древними черепичными крышами предместья поднялись тучи коричневой пыли. Они достигли площади, заставив зрителей кашлять и вытирать глаза. Загремели петли, скреплявшие деревянные ограждения. Гвардейцы перемахнули через ограду с помощью своих алебард, удирая от опасности. На площадь выбежал первый кабан, он визжал и мотал головой, пытаясь сбросить с себя карлика, который цеплялся за него мускулистыми кривыми ножками. Правил он вожжами, пристегнутыми к кольцу в носу животного. Свирепый зверь свернул к ограде прямо под лоджией донны Лукреции. Толпа охнула и отступила, как морская волна при отливе. Всадив клыки в доски, кабан катапультировал наездника через ограду, где его подхватили зрители и швырнули обратно.

Вскоре на площадь выбежали и другие кабаны: одни с жокеями-карликами, все еще припавшими к их спинам, другие – самостоятельно. Какой-то кабан с окровавленными лохмотьями, зацепившимися за клык, весь в пене, свирепо сверкая красными глазками, набросился на несчастного наездника, которого толпа вышвырнула обратно на площадь, и всадил в него клыки. Человечек оказался под копытами стада, и гонка закончилась варварской неразберихой: кабаны остановились, не добежав до финиша, и начали пожирать свою жертву.

– Надо же, – изрек Папа Римский, откидываясь на спинку трона.

На трибуне раздался пронзительный визг. Этот тоненький смех безумца вырывался из мощной груди Микелотто.

– Послушай, – сказал Чезаре, тыча ему под ребра, – видишь тех двух кабанов с ногой? Ставлю пятьсот скудо, что она достанется пятнистому.

– Принято, – отозвался Микелотто. – А победителя подадим на ужин? Кабан с человеческой ногой в животе. Такого еще никто не ел.

– У меня другие планы на вечер. – Чезаре не смотрел в мою сторону, но его рука сжимала мое колено, и было ясно, что он имел в виду.

Мне казалось, будто у меня лопнул череп, вроде яйца, которое сварили слишком быстро, и внутрь хлынули самые противоречивые эмоции. Отвращение от зрелища соперничало с притягательностью, какую несет сцена смерти для живого. Унизительная ситуация, что я сижу здесь среди мужчин без дуэньи и один из них держит свою руку у меня на колене, не скрываясь при этом, скрашивалась беспечным восторгом, что я оказалась в сетях непобедимого Чезаре.

Где-то в глубине, может, даже в том месте, которого касалась Анджела своими любящими умелыми пальчиками, я ощутила желание такой силы, что подвинула ногу к нему и не сопротивлялась, когда рука Чезаре скользнула чуть выше по моему бедру, зацепив кольцом ниточку на моей зеленой гамурре. Я зажмурилась, пытаясь отстраниться от хаоса, царившего у меня в голове, щеки горели, а сердце билось о ребра. Меня накрыла волна жасминового масла, которым Чезаре душил себе бороду, и звериного мускуса, чей запах не перебить никакими духами.
– Тебе следует это посмотреть, – произнес он лениво, но с угрожающей ноткой, прорвавшейся сквозь мои грезы.

Я открыла глаза и взглянула на него, но он смотрел только вперед, загадочно улыбаясь. И все же я почувствовала на себе чей-то взгляд. Безбородый юноша, одетый в темно-красный бархат, с большим золотым украшением, пришпиленным к головному убору, смотрел на меня, обернувшись, с нижнего ряда трибуны. Красивые карие глаза над гладкими белыми щеками оценивали мое тело с дерзким любопытством. Я потупилась как раз в то мгновение, когда Чезаре поприветствовал юношу кивком и тот резко повернулся обратно, лицом к площади.

Под вялое подбадривание толпы, которой фиаско с кабанами явно не понравилось, группа мужчин в черном бежала, вернее, спотыкалась, направляясь к финишному столбу. Один упал, но потом снова с трудом поднялся, вытирая ладони о бока. Поначалу, глядя на все это сквозь жасминовую дымку, я удивилась, как кто-то сумел согнать кабанов до того, как они впали в ярость, и гадала, кого теперь считать победителем. Но тут сознание мое прояснилось, и сердце сжал холод от чувства вины и собственной глупости.

Эти мужчины были евреями. Теперь я разглядела желтые звезды, пришитые спереди к их одежде, а что еще хуже, узнала лица, хотя их очень изменил толстый слой пыли и усталость. Даниил Коэн, сын сапожника, сколотившего мой сундук, Исаак ибн Давид, чья игра на скрипке могла довести моего сдержанного отца до слез. И самое ужасное то, что теперь опустился на четвереньки и шарил в пыли в поиске очков, без которых никак не мог обойтись, мой родной брат Эли, сраженный приветственными криками зрителей у финишного столба.

Перед моим мысленным взором проносились видения, будто я тоже бежала по сужающемуся кругу. Я увидела маму, умирающую на берегу в Неттуно, и отца с бесстрастным лицом, который рассказывал о своих планах насчет меня. Я сама, в белом, лечу, как призрак, навстречу крещению. Рука сестры Осанны с незаживающей раной, розовый смеющийся рот Анджелы, отчаяние во взгляде донны Лукреции во время ужина с каштанами, широко расправленные обнаженные плечи Чезаре, когда он уходил после корриды. Царица Эсфирь, коленопреклоненная перед царем Артаксерксом… Но это всего лишь фреска на стене. Я продолжала бежать, понимая, что сейчас во мне лопнут все жилы, прежде чем настигну свою цель. В подобном шуме, среди стольких людей разве можно было что-то найти?

Я попыталась подняться, уйти, но рука Чезаре лишь крепче сжала мое колено, а пальцы впились в мою плоть через несколько слоев одежды. А с другой стороны Микелотто тихо взял меня за предплечье.

– Что, не нравится? – поинтересовался Чезаре и, придвинувшись ближе, прошипел на ухо: – Малышка Эстер Сарфати, неужели ты думала, я такой же сентиментальный, как царь… как его там? Видишь толпу? Они готовы с тобой расправиться, как те проклятые свиньи с карликом. И со мной тоже. Мы оба marrani. Но они терпят меня потому, что я предоставляю им развлечения и не подпускаю их врагов к воротам. И в эту минуту ты им нравишься. Во-первых, ты хорошенькая, а во-вторых, сидишь рядом со мной. Будет о чем посплетничать в грязных тавернах и перед нечищеными очагами. Я знаю, твой отец помог нам купить все это, но теперь оно у нас есть, и мы, как видишь, поменялись ролями. Теперь ты нуждаешься во мне.

Кто-то закричал. Женщина. Люди стали оборачиваться. Безбородый юноша с брошью на головном уборе улыбнулся, растянув рот до ушей. Истошные вопли поднимались к балдахину, прорываясь сквозь полосатый шелк, и улетали в бледно-голубое небо. Это были мои крики.

– Отпусти ее, Микелотто. Она начинает мне надоедать.

И вот я уже лечу вслед за своими криками, увлекаемая собственным голосом. Рука болит, а ноги легки, обретя внезапную свободу, они переносят меня через скамейку. Я бегу по проходу в Ватикан, миную потайную дверь, которую Микелотто, наверное, оставил незапертой, возвращаюсь в базилику, чье неподвижное спокойствие наконец меня останавливает. Я падаю на колени и молюсь любому божеству, готовому меня услышать и указать путь из того хаоса, в каком я оказалась. «Порази меня чумой, – молю я, – натрави кабана съесть меня, или Микелотто с кинжалом. Я не боюсь, я уже поражена чумой, разорвана на куски, заколота в самое сердце».

– У герцога Валентино… редкое чувство юмора, – многозначительно и в то же время сдержанно произнес Господь.

Я взглянула наверх и увидела оригинальное золотое украшение в виде лягушачьих лапок, держащих натянутый лук со стрелой. Я моргнула, и оно сменилось карими глазами юноши с трибуны. Нет, это не юноша, сказала я себе, покрываясь по́том ужаса, а Фьямметта, с длинными красивыми ногами, безукоризненность которых подчеркивал дублет и длинные чулки. Фьямметта провела пальцами в перчатке вдоль лезвия изящного кинжала, висевшего у нее на поясе, и рассмеялась.

Больше я ничего не помнила, а когда очнулась, то оказалось, что лежу в собственной постели, рядом со мной сидит Анджела и держит на коленях дымящуюся чашу с пахнущей сгнившими листьями жидкостью.

– Выпей, – велела она.

– Нет.

– Ты потеряла сознание. У тебя начались месячные. Это поможет.

– То, что пахнет так отвратительно, не поможет. – Я вспомнила раздавленные очки Эли, ногу карлика в штанине, похожую на кусок мяса, завернутый перед варкой, полную жестокости маленькую речь Чезаре, Фьямметту… Вероятно, сейчас он с ней, посмеивается надо мной, а сам медленно стягивает чулки с ее изумительных ножек, оглаживая кончиками пальцев белые бедра… – Мне уже ничто не поможет.

Анджела со вздохом взяла с ночного столика сложенный пергамент.

– Вот. Недавно пришло.

Она сердито поджала губы, пока я вскрывала записку, проводя большим пальцем по тисненой эмблеме. Бык, ключи, лилии.

«Прости меня,  – писал он. – Я был сам не свой. Меня расстроила монахиня, которую привела сестра. Иногда меня одолевает болезнь. Ты меня поймешь, ты тоже сама не своя.

Валентино».

– Знаешь, как он теперь тебя называет? – спросила Анджела, отобрала у меня письмо и прочитала, покачивая головой: – Виоланта, нарушительница обещаний.

– Неужели? – Мне понравилось это красивое слово с не очень красивым значением. – Вот у меня и появилось прозвище. Как ты и хотела.

Глава 5 Рим, Богоявление, 1502

Я всегда знал, что не смогу без тебя жить. Это так же верно, как то, что солнце встает на востоке, или то, что у меня по пять пальцев на каждой руке.

– Хочешь, я выложу тропинку блестящими камушками, Лукреция, чтобы ты нашла дорогу домой?

Донна Лукреция слабо улыбнулась мальчугану, прозванному Дитя Рима, и погладила его бледную щечку, блеснув перламутровыми розовыми ногтями. Вчера вечером мы целый час занимались ее маникюром, делали для ее рук ванночку из отвара крапивного корня, массировали их лосьоном, настоянным на лепестках роз, полировали ей ногти жесткой тканью. Можно подумать, ворчала Анджела, растирая затекшие колени, что она появится в Ферраре завтра, а не отправляется в путь, который займет несколько недель.

– Теперь ее домом будет Феррара, – возразил Святой Отец, охваченный сентиментальностью, – но мы все поедем навестить ее, не бойся.

Я заметила, что Чезаре сглотнул. Я научилась следить за ним. Чувствовала его появление в комнате, даже если стояла спиной к дверям, – то ли свечи начинали гореть ярче, то ли в воздухе разливалась какая-то сладость. Тянулась к нему, по выражению последователей Платона, как душа тянется к красоте. Во всяком случае, так я себя уверяла. Даже то, как дернулось его адамово яблоко над воротом рубашки, показалось мне очаровательным.

Потом Чезаре выдохнул, пригладил шевелюру и отошел от стены, у которой стоял, прислонясь, отдельно от семейной группы, собравшейся вокруг очага в маленькой гостиной мадонны с окнами на ступени собора Святого Петра. Он двинулся к окну и посмотрел вниз. Мне было интересно, о чем он думает, когда глядит на лестницу, на которой его наемные убийцы закололи последнего мужа сестры, но я могла прочесть по его лицу ровно столько, сколько в мусульманской рукописи. Всем своим видом он выражал лишь нетерпение.

Стоя за креслом мадонны, я не могла выглянуть в окно, но сквозь стеклянные створки до меня доносился шум. Свита новой герцогини Феррарской оказалась слишком велика и не уместилась во дворе, поэтому все собирались на огромной площади перед базиликой. Сквозь непрекращавшийся гул и звон иногда прорывались людские крики, ржание лошадей, рев быков.

– Все, – произнес Чезаре, – нам пора.

– Но…

– Папа, если сейчас кто-нибудь не спустится туда и не наведет порядок, мы до ночи не отправимся, к тому же начинается снегопад. Виоланта, отведи детей к няне, будь добра, и не возвращайся. Нам нужно обсудить семейные дела.

Он взял Джованни за ручку и подвел ко мне. На мгновение Чезаре оказался в такой близости, что я могла разглядеть каждый стежок золотой вышивки на его черном бархатном дублете, вдыхая запах жасмина. Мне до боли хотелось взглянуть ему в лицо, но я не смела. Лишь уставилась на его руку со смазанным следом от порохового ожога и крепкими пальцами, за которые цеплялся пухлой ручонкой его маленький брат.

– Я хочу остаться, – захныкал Джованни. – Я тоже семья. Позволь мне остаться, Чезаре.

– Делай, что тебе говорят, и обещаю, что позже отведу тебя посмотреть щенков Беллы.

– Когда? – Малыш дернул пальцы Чезаре.

Разве Чезаре не едет с нами в Феррару? Разве он секунду назад не сказал «мы», говоря об отправлении в путь?

– Когда скажу. Слово синьора, поэтому я не могу его нарушить, верно?

Верно, подумала я, чувствуя, как меня охватывает беспокойство.

– Да. Тогда ладно. – Он переложил ручку из ладони Чезаре в мою, его ладошка еще хранила тепло Чезаре, но мне пришлось ее отпустить, чтобы взять Родриго с колен матери.

Платьице Родриго зацепилось за жемчужины, нашитые на лиф мадонны.

– Одну минутку, – сказала она, хотя было ясно, ее совсем не волнует, что жемчуг может оторваться.

Она погладила спинку сына, поцеловала его в макушку, нажала пальцем на кончик его носа, заставив рассмеяться. Что касается запутавшихся нитей, то она действовала как во сне, словно не совсем понимая, что нужно делать. Тогда Чезаре подошел к сестре, опустил руку на ее плечо и крепко сжал. Я видела, как побелели костяшки пальцев. Мадонна повернулась к нему, в глазах ее читалась мольба. Он кивнул. Они оба перевели взгляд на меня, причем одновременно, словно заранее отрепетировали, с абсолютно одинаковым выражением на лицах. Мне показалось, будто они хотели что-то сказать, но Джованни потянул меня за руку со словами:

– Идем, а то и к щенкам будет поздно идти, когда взрослые наговорятся.
Чары рассеялись, я так и не успела ничего понять.
Из всех дам, сопровождавших донну Лукрецию, только я побывала за пределами Италии, но это не считалось, потому что я была слишком мала и сейчас ничего не помнила. Большинство не выезжали дальше Тиволи или купален в Стиглиано. Но если кого и страшил долгий путь, никто не подавал виду. В конце концов, мы ведь являлись свадебным кортежем, хотя таким огромным, что могло показаться, будто переезжает целый город со своими поварами и портными, кузнецом, шорником и Алонсо, золотых дел мастером, никогда не мывшим руки из опасения смыть несколько песчинок золота. С нами ехали три епископа, не говоря уже о личных священниках донны Лукреции. Их было двое, как твердила молва, потому что один не вынес бы груза грехов донны Лукреции. Имелись в кавалькаде и господа, галантные кавалеры, они играли в азартные игры, хвастались, пили без меры, льстили нам, дамам, и соблазняли наших горничных. Нас сопровождали потомки Орсини и Колонна, готовые поддерживать дружеские отношения ровно столько, сколько могли жить за счет понтифика, а также более тридцати придворных Чезаре.

Сто пятьдесят карет купили, построили или отняли у богатых римских семейств, чтобы перевезти всю эту челядь, не говоря уже о лошадях, мулах и быках, сосчитать которых я была не в силах. Когда свита дона Ферранте присоединилась к нашей, нас стало, как мне сказали, свыше тысячи. И даже на огромной площади Святого Петра не хватило всем места, приходилось толкаться, мулы кусали друг друга за шеи, переступали копытами, отдавливая ноги грумам. Те из ожидавших, кто был побойчее, действовали локтями, стараясь занять лучшее место под окнами Ватикана, где должен был появиться Папа Римский, чтобы помахать на прощание любимой дочери. Как заметила Анджела, кто наживется на свадьбе донны Лукреции, так это торговцы лопатами. Конюхам предстояло убрать навоз после нашего отъезда. В душе Анджела по-прежнему оставалась крестьянкой, и все ее изречения имели двойной смысл. Точно так говяжью ногу можно использовать дважды: сегодня съесть мясо, а завтра кость пустить на бульон.

Когда наконец мы двинулись гуськом с площади на старые узкие улочки, воинам, присланным Чезаре для нашей охраны, пришлось древками алебард отталкивать в сторону зевак, чтобы освободить нам путь. Не успели мы достичь ворот, как наш авангард, скакавший непосредственно за донной Лукрецией, сопровождаемой с двух сторон Ипполито и Чезаре, был отрезан от остального кортежа застрявшей на мосту Сант-Анджело телегой. Чезаре послал воина узнать, что случилось, и, не получив быстрого ответа, отправился вслед за ним. Я попыталась поймать его взгляд, когда он проезжал мимо, но он смотрел только прямо, напряженно вглядываясь в полутьму, чтобы узнать причину задержки, и на губах его играла досадливая усмешка. Я поежилась, обмотала поводья вокруг луки седла и засунула руки поглубже в рысью муфточку. А если он не поедет с нами? Что тогда?

– Там ломают чертов парапет, чтобы протиснуть телегу! – вернувшись, прокричал он брату.

Мы спешились и принялись кружить на месте, раздраженные и замерзшие, с промокшими ногами, испытывая неловкость, как гости, злоупотребившие гостеприимством хозяев. Чезаре с Ипполито проводили донну Лукрецию под крышу ближайшей лавки, торгующей засахаренными фруктами, и мы с завистью наблюдали, как ошеломленный хозяин трясущимися руками подавал своим неожиданным гостям блюда с имбирным печеньем и миндалем в сахаре.

Наконец повозку освободили, и когда она со скрипом появилась на дороге в дымке пара, поднимавшегося от шкур разгоряченных волов, мы вновь сели в седла и поскакали к воротам. Там мы задержались во второй раз. Ипполито склонился над рукой донны Лукреции и пожелал ей доброго пути, а потом отъехал в сторону, чтобы поговорить с братом. Чезаре перегнулся с седла, взял обе руки мадонны в свои и расцеловал ее в щеки.

Не выпуская рук сестры в изящных алых перчатках, выделявшихся ярким пятном на фоне его черных, он сказал:

– Разбрасывай по дороге блестящие камешки, cara mia [24] , чтобы я мог тебя отыскать.

Они рассмеялись, после чего Чезаре с Ипполито развернули своих коней к городу. Я взглянула на Анджелу. По ее щекам текли слезы, но она не выглядела удивленной. Видимо, с самого начала знала, что Ипполито не поедет с нами. Но не Чезаре. Иначе она наверняка предупредила бы меня. Вероятно, никто об этом не знал, решение приняли только этим утром, когда он пообещал Джованни отвести его к щенкам.

Возможно, увидев меня рядом, Чезаре предпочел заговорить с мадонной по-итальянски, чтобы я поняла каждое слово. Вот именно. Его слова предназначались и для меня, если бы только я могла их расшифровать.

Когда братья проезжали мимо нас, Ипполито слегка натянул поводья и кивнул Анджеле, и та тоже ответила кивком. Как я ни старалась что-то разглядеть в Чезаре, но увидела только, что он поднял руку в черной перчатке, смахнул снег с ресниц, а потом пришпорил коня и двинулся дальше, пробираясь сквозь процессию в обратную сторону, к сломанному мосту и Ватикану. Ни словечком меня не удостоил, ни взглядом.
Но все-таки он пошутил с мадонной насчет блестящих камушков. Как смышленый ребенок из сказки, он хотел удостовериться, что найдет дорогу обратно к сокровищу.
Через две недели после отъезда из Рима мы достигли Урбино, где заняли дворец, вынудив герцога Гвидобальдо и его жену перебраться в соседний монастырь. Несмотря на тесноту, как в корабельном трюме с рабами, на то, что мы, дамы, были вынуждены спать на полу перед спальней донны Лукреции, укрываясь собственными накидками, я считала этот дворец чуть ли не раем на земле. После труднейшего путешествия любой дом, где нам предстояло провести больше одной ночи, наверное, показался бы раем. Горные тропы, скользкие и коварные из-за грязи и снега, часто оказывались под завалами. Иногда путь преграждали бурные реки, хотя на наших картах их не было, тогда приходилось делать большой трюк в поисках брода. Однажды, понимая, что не доедем до намеченного пункта до наступления темноты, мы разбили лагерь прямо под открытым небом, поставив по кругу фургоны, словно цыгане. Я заснула под завывание волков, представляя себя воином в армии Чезаре.

В вечер прибытия в Урбино стены дворца сияли розовым светом, освещенные тысячами факелов, пока мы поднимались по извилистой тропе по склону холма. Примостившись на краю утеса, невидимого в темноте, дворец мерцал, словно подвешенный в воздухе. На следующее утро, едва появилось солнце, мраморные крытые галереи вокруг главного двора заблестели, словно инкрустированные бриллиантами. Дворец Санта-Мария-ин-Портико был набит произведениями искусства и древностями, потому что кто-то сказал донне Адриане, будто такой-то и такой-то художник, или шпалерный мастер, или торговец купидонами с отбитыми носами сейчас очень моден. В Урбино же все свидетельствовало о хорошем вкусе и продуманности. Если наш дворец можно было сравнить со старой шлюхой, набившей рот сластями, то залы в Урбино воплощали философию, подпитывая душу. Между картинами было много свободного пространства, как и между статуями в саду с тропинками, обсаженными самшитом, или липовыми аллеями с переплетающимися ветвями.
Следуя за герцогиней по залам и салонам, увешанным богатыми шпалерами, недавно выбитыми по случаю нашего приезда, так что они сияли даже при сером зимнем свете, я начала понимать, почему отец заставлял меня учить геометрию. Геометрия покажет тебе твое место в мире, твердил он. Я думала, он имел в виду ориентирование по звездам, и удивлялась, как это может мне когда-нибудь пригодиться. Потом меня осенило, что, наверное, он сравнивал меня с моими братьями, которым предстояло скорее всего отправиться в море для продолжения семейного дела. Теперь же, восхищаясь наборными панелями в кабинете старого герцога, его доспехами в шкафу и любимыми книгами на полках, мне очень захотелось сказать отцу, что я все поняла, и поблагодарить его. Геометрия учит нас пропорциям, как строить, рисовать, разбивать сады, не подавляющие своими огромными размерами, и заставляет сознавать, что мы действительно созданы по образу и подобию нашего Господа.
В честь донны Лукреции давали бал, но я ждала этого события со смешанными чувствами. Возможно, Чезаре появится среди гостей. Никто из нас не знал, где он. Чезаре мог находиться где угодно – в Неаполе, или Милане, или даже в монастыре, неподалеку от городских стен, вместе с герцогом Гвидобальдо. Во время путешествия я плохо спала. Кости болели от жестких полов, комковатых тюфяков и долгих часов пребывания в седле. Накануне у меня начались месячные, и теперь я чувствовала себя пузатой, раздражалась по всякому поводу, а в придачу у меня на подбородке вскочил прыщ. В общем, превратилась в уродину. Если бы Чезаре действительно появился, мне бы пришлось зашнуроваться потуже и весь вечер не снимать маску с лица, пусть я даже в ней задохнулась бы.

Голова гудела от шума, который устроили женщины, готовясь к балу в тесном помещении, поэтому решила прогуляться. Я напрашивалась на неприятности, если бы донна Лукреция обнаружила, что я брожу по дворцу без сопровождения, но при нынешнем моем настроении, я нашлась бы что ответить. Кроме того, вряд ли она заметила бы мое отсутствие – пройдет еще несколько часов, прежде чем она решит, что пора одеваться. Свои опоздания мадонна превратила в целое искусство.

Герцогиня Элизабетта разбила розарий в виде круга, поделенного на пять секторов, символизирующих пять частей мадригала. Они сходились в центре, где стояла изящная ротонда с колоннами, место свиданий, намеренно спрятанное от любопытных глаз тех, кто был в доме. Я немного прошлась, прислушиваясь к хрусту собственных шагов по гравийным тропинкам, разделявшим клумбы, и к одинокой песне дрозда, пристроившегося среди сучковатых ветвей подрезанного розового куста. Вскоре я расположилась в ротонде, наслаждаясь одиночеством и ветерком, охлаждавшим сквозь одежду расчесы от укусов блох, полученных во время путешествия. Ноющую спину я прислонила к холодному мрамору скамьи.

Время шло, и я заметила, что небо темнеет, колонны ротонды и жирная красноватая земля на клумбах роз начинают слегка мерцать, точно поймали и удерживают последний свет дня. Наверное, я пробыла в саду дольше, чем предполагала. Пожалуй, следовало вернуться, прежде чем мадонна спохватится и станет спрашивать обо мне. Но я не могла подняться со скамьи. Меня словно что-то удерживало, будто чьи-то руки опустились на плечи и не давали шевельнуться. В ноздри ударил сладкий запах жасмина, от чего закружилась голова. Он близко, подумала я. В любое мгновение я услышу быстрые шаги и паду в его объятия прямо здесь, в этом секретном месте в центре мадригала.

– Пошмотри на важную даму.

– Какое у нее холёшенькое личико.

– Как прекрашно она таншует.

– Нет, нет, нет, швинья ты такая. Прекрашно – моя реплика. Ты говоришь, как хорошо она таншует, а я говорю…

– Легко и ишачно.

– Легко и изящно.

Тут один из них громко пукнул.

– А я что шказал? То же шамое. Ой… проштите, гошпожа, мы думали, шдешь никого нет.

– Никого и нет. Только я.

Гатто и Перро, испанские карлики мадонны.

– Мы репетировали, – пояснил желтоглазый Перро, который, несмотря на свое коротенькое тельце, обладал определенной грацией.

– Готовилишь к таншу мадонны на балу, – добавил Гатто, говоривший по-итальянски с кастильской шепелявостью. – Нам предштоит шледовать за ней и вошхвалять ее грашию.

– Вы не знаете, мадонна готова одеваться? – спросила я, выходя из ротонды. – Или дон Чезаре все еще с ней?

– Дон Сесар? Да он не осмелился бы тут показаться.

– После случая с Доротеей Караччоло. – Шуты перешли на испанский.

– Говорите медленнее. Какой случай?

– Донна Доротея была придворной дамой герцогини Элизабетты. Красотка, по всеобщему мнению. Дон Сесар должен был сопровождать ее по дороге к мужу в Венецию, но вместо того, чтобы охранять, похитил ее.

Перро прищелкнул пальцами.

– Вот так просто.

– Одним словом, стибрил. – Гатто поднял камешек с тропинки, положил на ладонь правой руки и провел над ним левой рукой. Камешек исчез.

– С тех пор ее не видели, – произнес Перро.

Гатто достал камень из левого уха.

– Вероятно, затрах…

Перро ткнул партнера под ребра.

– До смерти, – вяло договорил Гатто.

– Чудесно, – усмехнулся Перро, предпочитавший мальчиков. – Только посмотри, котяра этакий, ты расстроил Виоланту.

– Пустяки, – сказала я, стараясь унять дрожь в голосе, и устремила взгляд наверх, чтобы не пролить предательских слез. – Пожалуй, я пойду. Никому не говорите, что застали меня одну, ладно? Иначе…

– Что? – Гатто всадил кулачки в бока и с вызовом выпятил животик. Все это было так смехотворно, что я успокоилась.

– Иначе я скажу мадонне, что вы считаете, будто она танцует, как ишак. – Я подхватила юбки и побежала, а двое карликов шутливо кинулись за мной вдогонку, но потом остановились у подножия лестницы, ведущей в покои донны Лукреции, и поклонились Анджеле, которая поджидала меня.

– Я уже собралась тебя искать. Где ты пропадала? Она не может найти ожерелья, подарок дона Ферранте, поэтому вышла на тропу войны.

– Кажется, оно в черной шкатулке. Той самой, ты знаешь, что подарил ей отец. – Я схватила подругу за локоть и повернула лицом к себе. – Анджела, Чезаре был здесь?

Та вздохнула.

– Нет, дорогая. Насколько мне известно, он по-прежнему в Риме, старается собрать армию для своего очередного похода. Скорее всего клянчит деньги у твоего отца. Свадьба опустошила карманы дяди Родриго. Придется ему продать еще несколько кардинальских шапочек. А что?

– Я уверена, он был в розарии.

– Когда? – улыбнулась Анджела.

По всей Романьи Чезаре содержал в конюшнях самых резвых лошадей, поэтому передвигался быстрее многих; к тому же любил устраивать сюрпризы – от импровизированных вечеринок до военных переворотов.

– Только что.

Мы уставились друг на друга, потом подруга покачала головой.

– Я весь день провела с Лукрецией, растирала ей виски. Она опять мучается мигренью. Он не появился бы здесь, не захотев повидаться с ней. У тебя ведь сейчас месячные? Ну так в этом все и дело. Иногда они вызывают видения.

– Но… – Все, что казалось таким ясным еще минуту назад, превращалось в недоразумение. Что я видела? Просто тень, облако, закрывшее солнце. И все же запах жасмина по-прежнему преследовал меня.

– Ты устала, дорогая, мы все устали. Постарайся не думать о нем. Разве он дал понять о своем расположении? Хоть раз написал тебе с тех пор, как мы покинули Рим? Нет. Ни одной женщине его не удержать, разве что мадам Фортуне, если это хоть как-то тебя утешит.

Бедная Анджела. Она говорила разумно, но в том, что касалось Чезаре, мне не нужен был здравый смысл. Когда к нам прибывали курьеры и привозили письма с его печатью, во мне вспыхивала надежда, и каждый раз письма оказывались для донны Лукреции, или дона Ферранте, или кого-нибудь из его свиты. А я утешалась двумя записками, полученными от Чезаре еще в Риме, не столько читая, сколько лаская каждую строчку, каждую буковку пальцами и глазами.

– А Ипполито тебе пишет? – резко спросила я и сразу пожалела, заметив гримасу боли на лице подруги.

– Я велела ему не присылать писем. Не хочу, чтобы поднялся шум, прежде чем мы устроимся в Ферраре.

Я начала подниматься по лестнице.

– Беда в том, что ты не представляешь, каково это – по-настоящему любить. Иначе ты бы поняла, что нам не нужны письма. Мы… он… он просто здесь, вот и все.
– Так вот почему ты хранишь записку, которую он тебе прислал, за корсажем. Подожди, я отряхну твою юбку, а то к ней пристали лепестки. – Анджела потянула носом и одобрительно захмыкала. – Люблю зимний жасмин. Стоит солнцу опуститься, как он заглушает все остальные ароматы. Этот цветок дарит надежду.
Из Урбино мы направились на восток к Пезаро, на территории Чезаре, а оттуда поскакали дальше, до Болоньи, и повсюду ощущалось его присутствие. Все дороги выровнены и отремонтированы, и во всех его городах, что мы посетили, нас шумно приветствовали толпы ребятишек в его ливрее. Они размахивали оливковыми веточками и кричали: «Герцог, герцог, Лукреция, Лукреция!» Дворцы, в которых мы останавливались, тоже заранее привели в порядок – ликвидировали урон, нанесенный артиллерией, отчистили пятна от дыма на стенах. В залах повесили новые гобелены, изображавшие триумф Цезаря, и новые тюфяки на утином пуху появились на кроватях, где отдыхал Чезаре после изматывающих битв. А теперь там предстояло лежать без сна его сестре, рассматривая парчовый балдахин или разрисованный альков, и размышлять о доне Альфонсо.

В Чезене дон Ферранте удвоил охрану своей будущей невестки, когда до него дошли слухи, что муж Доротеи Караччоло планирует набег с целью украсть донну Лукрецию и обменять потом на свою жену. Дон Ферранте ехал прямо позади ее паланкина, хотя иногда отставал, чтобы лишний раз проверить охрану, и долго о чем-то говорил с их офицером, на мой взгляд, слишком молодым для столь ответственного поста. Мы двигались быстро, потому что он постоянно подгонял нас. Форли, Фаэнца и наконец Имола, где мы остановились по настоянию донны Лукреции на целый день. Она захотела вымыть волосы и дать нам всем возможность немного прийти в себя, прежде чем заехать в Болонью и окончательно оставить позади любое подобие того, что мадонна могла бы назвать домом. Она была, как мне казалось, вроде атлета, сделавшего паузу, чтобы собраться с силами перед финальным броском к финишу – сосредоточилась на том, что было внутри, и отстранилась от всего, что ее окружало. Анджела сравнивала ее с теми, кто накануне Дня Всех Святых проходил сквозь вуаль на ту сторону реальности и уже был не способен найти дорогу обратно.

Дни мытья волос обычно напоминали наши посещения бань в саду Санта-Мария-ин-Портико. Пар, поднимавшийся из огромных котлов с горячей водой, куда мы погружали кувшины, чтобы смочить волосы мадонны, создавал ту же самую атмосферу доверительности. Не видя ясно друг друга из-за дымки, мы охотнее делились нашими тайнами. От нас требовалось очень осторожно и тщательно намочить волосы мадонны, не попадая на кожу головы, а затем нанести на каждую прядку осветляющую смесь из шафрана, взбитых яичных белков и лимонного сока. Мы говорили, обращаясь к воде, или спутанной массе золотистых волос, или к нашим собственным пальцам, вымазанным липкой оранжевой пастой с острым запахом.

В Имоле, однако, все происходило по-иному. Мадонна в основном отмалчивалась, лишь временами раздраженно жалуясь – то вода слишком горячая или слишком холодная, то кто-то дернул ее за волосы или брызнул на рубашку. Мы занимались нашим делом в гнетущей тишине, чувствуя, как липнет одежда к телу и щекочет нос запах шафрана – так пахнет землей на кладбище во время дождя. Сначала вымыли волосы простым белым венецианским мылом, потом мылом с отдушкой из розового масла и сушили их полотенцем, прежде чем нанести осветлитель. Неожиданно мадонна дернула головой и сердито взглянула на миску с клейкой оранжевой массой так, словно та ее оскорбила.

– Здесь не хватает яичных белков, – заявила она.

– Но, мадонна, яиц положили ровно столько, сколько всегда.

Как обычно, Элизабетта Сенесе не знала, когда ей лучше помолчать. Кузина Джеронима, читавшая вслух «Жизнь святого Себастьяна» – видимо, в слабой надежде направить его стрелы на тщеславие мадонны, – замерла и сложила руки на коленях. Анджела закатила глаза так, чтобы видела я, что меня очень обрадовало, а то после нашего разговора в Урбино о письмах отношения между нами были натянутые.

– Значит, это были маленькие яйца, – возразила мадонна. – Виоланта!

– Да, мадонна.

– Ступай в кухню. Принеси яиц и две миски, чтобы их разделить. – Донна Лукреция, как всегда, проявила домовитость.
Я сполоснула руки в котле и обтерла мыльную пену старой простыней, которой обвязалась, чтобы защитить платье. Откуда мне знать, где тут кухня? Примыкает ли она к герцогским покоям, где мы расположились, или придется искать главный кухонный блок, построенный, несомненно, вдали от самой крепости, где хранились оружие и порох?

– Да, мадонна.

Поскольку не последовало дальнейших указаний или разъяснений, я поклонилась и отправилась на поиски кухни. Стоило мне закрыть дверь в покои донны Лукреции, как я сообразила, что госпожа тоже никогда здесь прежде не бывала. Почему-то тот факт, что Имола принадлежала ее брату, заставил меня думать обратное.

Не знаю, как долго я бродила по каменным переходам с толстыми, грубо обработанными стенами, наспех и кое-как прикрытыми коврами и гобеленами, когда свет из открытой двери привлек меня в комнату с высоким потолком и большим арочным окном. Услышав голоса, я вошла и попала в подобие оружейной, хотя использовался зал скорее для выставки, чем в практических целях. Зимой рано смеркается, поэтому здесь горели факелы, и их мигающее пламя отражалось от доспехов, расставленных по углам комнаты. На беленных известью стенах были развешаны копья, дротики, алебарды и боевые топоры. По центру комнаты выстроились открытые сундуки, заполненные мечами и кинжалами в богато украшенных ножнах.

В зале сидели двое, мужчина и женщина. Хотя я видела только их спины, было ясно по непринужденной манере, с какой они склонили друг к другу головы и касались локтями, что они не просто знакомые. Мне сразу захотелось уйти, но они заметили мое присутствие.

– Монна Виоланта, – произнес дон Ферранте, оборачиваясь. – Удивлен видеть вас здесь. Вы разве интересуетесь оружием?

– Я потерялась, ваша милость, – пролепетала я. – Я ищу кухню.

– Ясно. Мы можем помочь? Ты ведь знаешь расположение дворца?

Он обратился к женщине, но она не ответила, а продолжала сосредоточенно разглядывать рыцарское снаряжение, которому было отведено почетное место прямо под окном. Я посчитала подобное поведение грубым, да и платье на ней было на вид дешевое, аляповатого пурпурного цвета, какое пристало носить скорее шлюхе, чем даме. Я почувствовала себя неловко и, обидевшись, тоже уставилась на доспехи.

Они были изумительно сделаны и украшены золотой гравировкой в виде вьющихся роз, с бутонами, листиками и шипами, изображенными до мельчайших подробностей, но при этом они выглядели так, будто предназначались для рыцаря с дефектом в фигуре. Во-первых, они были маленькие, словно для мальчика, а не взрослого мужчины, а во-вторых, нагрудная кираса была выгнута и сужалась книзу, к узенькой талии.

Дон Ферранте перехватил мой взгляд.

– Красивые доспехи, правда? – Он опустил ладонь на талию своей компаньонки. – Мы как раз любовались ими.

Женщина по-прежнему не делала никаких поползновений признать мое присутствие, да и дон Ферранте не пытался представить меня ей, не оставив мне иного выхода, как делать вид, будто ее здесь нет, что было трудно, поскольку его рука с такой фамильярностью покоилась на ее тонкой талии. Я сосредоточилась на доспехах.

– Очень красивые, – признала я, – но какой-то странной формы. Для кого их изготовили?

К моему удивлению, Ферранте расхохотался.

– Разумеется, знаю. Это доспехи Катерины Сфорца. Она надевала их во время осады Форли. Посмотри на маленькие крючки по нижнему краю латной юбки. – Он указал на стальную пластину ниже набрюшника. – Они предназначались для того, чтобы она могла пристегнуть к ним юбку, если хотела.

Я видела Катерину Сфорца, когда в качестве пленницы Чезаре она участвовала в его параде победы и проскакала верхом через весь Рим в тот юбилейный год. Помню, как громко взревела толпа, когда сам Чезаре въехал через Порта-дель-Пополо [25] . Люди увидели, что тот юноша, который полтора года назад отправился во Францию, весь сверкая золотом и драгоценностями, теперь был одет во все черное, без единого украшения. Катерина Сфорца двигалась за своим победителем, закутанная в длинную темную накидку с капюшоном, два всадника с обеих сторон вели ее лошадь. Запястья и щиколотки женщины были закованы в золотые цепи, как у Зенобии [26] . Я на всю жизнь запомнила этот образ – хрупкая закутанная фигурка едет верхом в цепях позади молодого серьезного господина, как воплощение его совести или, может, свидетельство его намерений.

Он снова всплыл в моей памяти, когда Ферранте тихо заметил:

– Она единственная, кто сумел вовлечь его в справедливую битву.

Я бросила взгляд на него, сомневаясь, предназначались ли эти слова для моих ушей, но у дамы, сидящей рядом с ним, видимо, не возникло сомнений.

– Он лично руководил артиллерийским обстрелом, – вдруг произнесла она. Услышав хрипотцу в ее голосе, я подумала, не больна ли эта женщина. – Весь день и всю ночь без отдыха. Он отказался отдохнуть, даже когда обратное пламя из пушки обожгло ему руку. Это было замечательное зрелище. Никогда не забуду, какой он тогда был – глаза слезились от дыма, рубашка прилипла к телу, как вторая кожа, кроме того куска, что он оторвал, чтобы перевязать себе руку. Он был похож… он был похож… на Гефеста.

– Неудачное сравнение, – усмехнулся Ферранте.

– Я удивлена, что там присутствовали дамы, – сказала я, но, увидев запылавшие щеки Ферранте и округлившиеся глаза его подруги, захотела взять свои слова обратно.

Ферранте несколько раз судорожно дернул кадыком, засучил ногами и прокашлялся.

– Витторио знает, где расположена кухня, – проговорил он. – Вы, наверное, уже догадались, что он бывал здесь и раньше.

Витторио? Теперь я узнала молодого офицера из охраны, с которым Ферранте беседовал с глазу на глаз во время нашего путешествия. Сквозь толстый слой белой свинцовой пудры проступала темная щетина, щеки были нарумянены, а губы намазаны алой краской. Его платье, насколько я теперь разглядела, нелепо топорщилось на костлявом мальчишеском теле.

– Но вы ведь так рьяно оказывали мне знаки внимания! – выпалила я, позабыв о сдержанности при виде Витторио в безвкусном ярком платье и дешевом ожерелье, сверкавшем на выступающих ключицах. – Или я была для вас… – я сердито взмахнула рукой, – отвлекающим маневром?

К моему удивлению, Ферранте начал хохотать. Даже Витторио робко улыбнулся, беря за руку Ферранте.

– Вряд ли он мне нужен, – сказал Ферранте. – В Ферраре все знают о моих вкусах, и если я буду осторожен, никто не донесет на меня властям. Вам просто придется смириться с тем фактом, что сплетникам Рима не все известно, моя дорогая.

– Но зачем?..

– Затем, что вы мне нравитесь и я хотел бы стать вам другом. Мы во многом с вами похожи: вы иудейка, я содомит, нас обоих лишь терпят, но не принимают. И на нас очень удобно сваливать все несчастья, будь то отравленный источник, чума или неурожай. Мы, изгои, должны держаться вместе, наша жизнь порой бывает очень опасной.

Я лишилась дара речи. Как мог Ферранте, всегда находивший точную фразу или жест, чтобы снять напряжение в беседе, очаровать собеседника и рассмешить, опуститься до столь оскорбительного и жестокого сравнения?

– Вы забываете, господин, что я крестилась.

– Тем не менее я не раз видел, как ваша рука неуверенно осеняет вас крестным знамением во время мессы. Да что там, девушка, вы бормочете свой Символ веры так, будто вас заставляют есть кровяную колбасу.

Я не могла отрицать. Но все равно это не оправдывало его слов.

– Мой народ – избранный Богом, господин, тогда как вашего сорта…

– Говоря о нас, вспомните древних греков.

Это было сказано с легким вызовом, и я сообразила, что обидела его, пожалев о своих словах. Не зная, как ответить, я потупилась и неожиданно для себя устремила взгляд на его огромные, как у медведя, лапищи с веснушчатыми пальцами, покрытыми желтыми волосками, – они переплелись с костлявыми и плохо наманикюренными пальцами Витторио.

– Я имею в виду, – продолжил Ферранте более мягко, – что мы не можем изменить мнение окружающих о нас, и в этом мы похожи. Что послужит нам основой для понимания, надеюсь.

– Простите меня, Ферранте. Библия высказывается против ваших… привычек. Но, выступая против них, по крайней мере, она признает их существование. Наверное, я должна верить в то, что мы все Божьи люди. Ваше предложение дружбы…

– Оказало бы вам большую честь, если бы я знал, как отыскать кухню.

Мы рассмеялись.

– Настроение мадонны, безусловно, не улучшится, если я не вернусь в самом скором времени, выполнив поручение, – призналась я.

– Путешествие дается ей трудно.

– Как и всем нам.

Ферранте кивнул. Витторио объяснил своим хрипловатым мальчишеским голосом, где находится кухня, и я обрадовалась, что он не предложил проводить меня.

Я получила несколько яиц и две миски у худой суровой женщины с кровью под ногтями и прилипшими к кистям рук перьями, после чего вернулась к своей хозяйке, чтобы завершить мытье волос.

На следующее утро мы покинули владения Чезаре и двинулись в Болонью, а затем в Бентивольо, откуда нам предстояло отплыть в Торре-дель-Фосса, где мадонну встретит дон Альфонсо. Но в Бентивольо наши планы поменялись; теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что поменялось все.

Мы прибыли в город, когда начинало темнеть, колокола на всех колокольнях призывали к вечерней молитве, грачи с криками летели устраиваться на ночь, этакие черные точки на фоне хмурого облачного неба. В деревне проходила пахота, и когда мы подъезжали к воротам, то по обеим сторонам дороги стояли коренастые крестьяне с грязными лицами, которых расталкивали в стороны наши гвардейцы, чтобы расчистить для нас путь. Я устала и желала лишь одного – спуститься с седла и устроить свою разболевшуюся спину на тюфяке или мягкой скамейке. Оставалось надеяться, что нас ждет не спартанский ночлег и мадонна не задержит своих дам, а тоже отправится на покой. Семейство Бентивольо устроило в ее честь бал в Болонье, поэтому на этом привале не планировалось ничего столь же грандиозного – здешний родовой замок был гораздо меньше. Что касается еды, я давно оставила надежду когда-нибудь вновь попробовать чего-нибудь вкусного и пыталась привыкнуть к тяжелым северным блюдам, ложившимся в желудок свинцовым ядром.

Однако едва мы помогли мадонне освободиться от верхней одежды, как наш хозяин, сам Аннибале Бентивольо, ворвался в покои Лукреции, расшвыряв маленьких пажей, поставленных перед входом, и, наскоро пробормотав извинения за дурные манеры, сообщил, заикаясь, что с севера замечен приближающийся кортеж и, как полагают, он принадлежит дону Альфонсо д\'Эсте.

– Едет сюда? – Если после долгого дня в пути на лице доны Лукреции и сохранился румянец, то сейчас он превратился в два ярких пятна на щеках. Глаза ее горели. Трудно было понять, то ли она сердита на дона Альфонсо, проявившего нетерпение, то ли просто охвачена лихорадкой от усталости. – Не может быть, – вздохнула мадонна. – Вы только взгляните на меня.

Собрав всю свою галантность, дон Аннибале отвесил глубокий поклон и произнес:

– Я не вижу ничего, что могло бы не понравиться дону Альфонсо или любому другому мужчине, мадам.

И я, хотя знала тогда о мужчинах мало, с ним согласилась.

Обычно донну Лукрецию называли красавицей поэты, или послы, желавшие произвести хорошее впечатление, или просители, благодарные за ее милости. И, разумеется, так называл ее и тот мужчина, который слепо любил ее. Она была очаровательна и умна, умела улыбнуться мужчине, так взглянув на него из-под опущенных ресниц, что он действительно начинал верить, будто Лукреция может поспорить красотой с Еленой Троянской. Природа наградила ее грацией, она не шла, а скользила, не танцевала, а передвигалась по облакам. Разумеется, одевалась Лукреция изысканно, с врожденным чувством стиля, характерным для всего ее семейства, а своей фигурой и осанкой могла бы произвести впечатление и в самом мрачном трауре. Даже сейчас, в платье с грязным подолом, мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и синими кругами под глазами, она выглядела так, что дону Альфонсо, как мне казалось, не на что было бы жаловаться.

– Если он едет, то пусть едет, – изрекла Анджела, которой родство с донной Лукрецией давало больше свободы, чем остальным, высказываться откровенно. – Он ваш муж. Нам нужно извлечь из этого обстоятельства все возможное.

Донна Лукреция сделала глубокий вдох.

– Разумеется, – кивнула она и, наклонившись к сундуку на полу, достала маленькое зеркальце. – Где, по вашему мнению, дон Аннибале, мне следует встретить его? – И она принялась приминать волосы, мелко завивавшиеся в сырую погоду.

Дон Аннибале пожал плечами:

– Замок небольшой, мадам. Наверное, в парадном зале.

– Очень хорошо. Так и передайте дону Альфонсо, что я спущусь к нему немедленно, прямо в зал.

Дон Аннибале отвесил поклон и удалился. В спальне поднялась суета: мы спешно открывали сундуки, швыряли на кровать платья, рубашки, шапочки и вуали и сыпали горы драгоценностей и косметики на туалетный столик. Вскоре донна Лукреция отпустила всех дам, кроме Анджелы, меня и рабыни Катеринеллы. Почему она оставила меня? Я была одной из самых неопытных из ее свиты, и у нас с ней часто возникали разногласия. Видимо, донна Лукреция посчитала, что может заставить дона Альфонсо ожидать целый час, но для нас это был убийственно короткий срок, чтобы одеть ее для первого свидания с новым мужем.

К счастью, Лукреция выбрала простое платье насыщенного красно-коричневого тона, который предпочитала другим, с простыми кружевными рукавами. Под низ она надела чистую рубашку из белого льна и застегнула высоко под горлом жемчужной брошью, преподнесенной среди других подарков от семейства д\'Эсте по случаю заключения брака, когда на церемонии не кто-нибудь, а Ферранте замещал своего старшего брата. Мы расчесали мадонне волосы, и они легли ровными волнами по плечам и спине благодаря тому, что с тех пор, как мы выехали из Имолы, она заплетала тугие косы. Зато теперь она выглядела скромницей-невестой. Дон Аннибале выделил нам для сопровождения пажа, но, прежде чем покинуть спальню, донна Лукреция попросила прислать к ней сестру Осанну. Никто не знал, где ее поместили, в замке или городе, но, когда она наконец появилась, мадонна выгнала нас в коридор и провела несколько минут наедине с монахиней.

Наконец мы направились в зал. Катеринелла шла за хозяйкой, придерживая подол юбки, чтобы тот не касался пыльного пола. Никто в Бентивольо не подчинялся Чезаре, распоряжавшемуся в Романье, где готовились к нашему приезду в каждом замке. Здесь же на всем лежал налет запущенности, а в воздухе пахло плесенью. В зале, однако, кое-как запоздало прибрались в честь наследника герцога Ферраре. Зажгли светильники и свечи, на длинном, заляпанным свечным салом столе расставили угощение для путешественников – хлеб, сыр, ветчину и фрукты. Прибывшие собрались у огня в дальнем конце зала, там же разместились рослые мужчины в грубых одеждах, с собаками у ног и пажами, разносившими кувшины с вином.

Наш паж объявил о приходе дам, и тогда один из мужчин отделился от группы у огня и пересек зал широкой тяжелой поступью. Пара пятнистых охотничьих псов так и вилась под ногами. Правую руку он весьма романтично прижимал к сердцу, что не очень хорошо смотрелось при такой грузной фигуре и простой одежде.

– Позвольте представить дона Альфонсо д\'Эсте, – с этими словами к нам поспешил дон Аннибале.

Дон Альфонсо отвесил поклон. Я заметила, что его короткие, туго завитые волосы начали редеть на макушке. Донна Лукреция, послушная долгу, потупила взор и присела в глубоком реверансе.

– Донна Лукреция Борджа, – произнес дон Аннибале, когда та протянула руку мужу для поцелуя.

Нам показалось, что прошла целая вечность, пока дон Альфонсо оставался на месте, хмурясь поверх головы донны Лукреции. Запахи свечного сала и мокрой псины заставили меня задержать дыхание, так что даже голова закружилась. По непонятной причине моя хозяйка вызвала у него недовольство. Нас отошлют обратно в Рим, и мы проделаем весь путь в зимнюю непогоду, сгибаясь под тяжестью багажа. Наконец я увижу Чезаре. А вот он не захочет меня видеть. Я попыталась представить, как он разгневается, но не сумела. То, что его образ так быстро померк в моей памяти, принесло мне облегчение, а потом ужаснуло.

Дон Альфонсо неловко приложил левую руку к сердцу, освободив правую, чтобы поддержать донну Лукрецию, когда она выпрямлялась после реверанса. При этом он слегка сутулился, как человек, когда задыхается или прикрывает рану в груди. Но у дона Альфонсо был вполне здоровый вид – широкие плечи, румянец во всю щеку, – хотя, может, это было лишь внешнее впечатление, а на самом деле изнутри его разъедал сифилис. Я постаралась перехватить взгляд Анджелы, но она, казалось, не замечала меня, внимательно наблюдая за мужчинами у огня. Наверное, надеялась увидеть среди них Ипполито.

– Ваш слуга, мадонна, – произнес дон Альфонсо. У него был грубый голос, и говорил он с сильным северным акцентом.

– Напротив, господин, это я ваша слуга, если договоренность между нашими семействами остается в силе.

Донна Лукреция посмотрела в голубые пронзительные глаза мужа и улыбнулась. Он явно понял подтекст ее ответа, но, видимо, не знал, как теперь поступить. Неожиданно он согнулся пополам, вцепившись в грудь обеими руками. Донна Лукреция тихо охнула. Дон Альфонсо странно взвизгнул. Я перепугалась, что с ним приключился припадок, и шагнула к нему, чтобы помочь. Я действовала, поддавшись порыву, и это не ускользнуло от мадонны, наградившей меня осуждающим взглядом.

Дон Альфонсо выпрямился, держа в ладонях извивающийся комочек белого пуха. Неловко протянув руки к донне Лукреции, он произнес:

– Я привез вам подарок.

У меня упало сердце. Я опять попыталась привлечь внимание Анджелы, но она по-прежнему таращилась в сторону камина. Донна Лукреция хоть и выросла среди мужчин, любивших охоту, однако терпеть не могла собак, она говорила, что они шумные, грязные, а их блохи заставляют ее чихать.

– Комнатная собачка, – пояснил дон Альфонсо, подтверждая мои страхи. А донна Лукреция с застывшей на лице улыбкой словно приросла к полу. – Приобрел ее мамашу у одного индуса, которого встретил в Венеции.

– Она очень…

– Держите, пусть она привыкает к вам. Тогда будет сидеть спокойно. Собакам нравится, чтобы у них был вожак. Волки, сами понимаете.

Похоже, донна Лукреция не понимала, но она знала свой долг и потому приняла песика от дона Альфонсо, осторожно взяв под передние лапы. В ее руках собачка выглядела крупнее, с крепкими лапами и хорошо сформированной мордочкой.

– Джулио знал, что вам понравится, – продолжил дон Альфонсо. – Он говорит, женщины любят подобные подарки. – Муж Лукреции указал в сторону свиты у огня. – Мой брат. Джулио.

Один из мужчин кивнул, и я сообразила, почему Анджела не обращала внимания ни на хозяйку, ни на дона Альфонсо. Сразу было ясно, что они братья: такой же длинный нос, скривленный у переносицы, будто сломанный, но на этом сходство ограничивалось. Если дон Альфонсо предпочитал коротко стричь светло-каштановые волосы, то дон Джулио носил спутанную копну светлых кудрей. Глаза дона Альфонсо напоминали цветом бледно-голубое небо ясным зимним днем, а у его брата они были фиалковые, опушенные густыми ресницами, которым позавидовала бы любая девушка. Он был гладко выбрит, и румянец на щеках напоминал зрелый персик. Если у дона Альфонсо были тонкие губы с чопорно опущенными вниз уголками, то у дона Джулио рот был как у Ипполито, с полными чувственными губами, созданными для поцелуя. При иных обстоятельствах я бы тоже была очарована.

– Благодарю вас, синьор. Ваш брат действительно очень чуток. Мне кажется, вам повезло со всеми вашими братьями. С доном Ферранте особенно, он служил оплотом силы для всех нас во время путешествия. И монсеньор Ипполито, конечно, добрый друг моего брата, герцога.

Она, похоже, знала про Анджелу и Ипполито, однако не выдала этого. Анджела же вроде бы даже не заметила, что произнесли вслух имя ее возлюбленного.

– Кажется, их посвятили в кардиналы на одной консистории, – сказал дон Альфонсо и продолжил: – Наверное, это так же роднит, как и церемония посвящения в рыцари. Вы согласны?

– Не сомневаюсь в вашей правоте, – ответила мадонна.

– Что ж, супруга, не хотите ли присесть со мной? Смею заметить, что, как только мы окажемся в Ферраре, празднования почти не оставят нам времени узнать друг друга.

Он шагнул, чтобы взять донну Лукрецию за руку пониже локтя, а она неловко переложила собачку. Со стороны они выгляди парой, не знающей, как исполнять новый танец, и мне пришлось выйти вперед и забрать щенка. Дон Альфонсо впервые обратил на меня внимание.

– Боже милостивый, – сказал он, и я решила, что поступила слишком смело, по представлению феррарца. По виду донны Лукреции было ясно, что она испугалась. Дон Альфонсо продолжил: – Вы похожи, как две горошины в стручке.

У донны Лукреции отлегло от сердца, и она обрадовалась. Как-никак я была на шесть лет моложе, и черты лица у меня гораздо лучше, а бедняжке мадонне приходилось бороться со скошенным подбородком, унаследованным от отца. По сути, у нас только волосы были похожи, да и то я свои не осветляла.

– Это монна Виоланта, – произнесла донна Лукреция. – Она у меня недавно, но я ее привечаю. Они с моей кузиной донной Анджелой неразлучны.

Прошло несколько секунд, прежде чем Анджела сообразила, что речь идет о ней, и, отвернувшись от камина, потупилась с преувеличенной скромностью и опустилась в реверансе перед доном Альфонсо. Я с облегчением выдохнула, что не ускользнуло от внимания дона Альфонсо, но он даже виду не подал.

– Странное имя, – усмехнулся он.

– Прозвище. Брат придумал, – уточнила донна Лукреция.

Я заметила на лице дона Альфонсо то же выражение бессилия и презрения, которое часто наблюдала на лице Ферранте, стоило ему услышать о Чезаре. Быстро взяв себя в руки, он обратился ко мне:

– Что ж, было бы неучтивым с моей стороны поинтересоваться, как вы его получили, но, полагаю, вы не совершите ничего такого в Ферраре, чтобы его оправдать.

– Она и прежде ничего не совершала, чтобы заслужить такое прозвище, – спокойно заявила донна Лукреция. – Это ироничное признание целостности монны Виоланты, только и всего.

Предложив дону Альфонсо руку, она позволила увести себя к камину. По сигналу дона Альфонсо свита удалилась, дав возможность ему и его молодой супруге побыть наедине.

Мы с Анджелой присели рядом на скамью возле стола. Мне удавалось изредка бросать взгляды в сторону донны Лукреции и дона Альфонсо, хотя в основном я была занята тем, что не давала маленькой собачке прыгнуть на стол в поисках еды. Песик хоть и не был сильным, но энергично вырывался.

– Они хорошо смотрятся, правда? – спросила я Анджелу, надеясь, она подтвердит мое впечатление, что, несмотря на собачку, донна Лукреция оценила романтический поступок мужа, выехавшего ей навстречу до начала всех официальных церемоний в Ферраре; и дон Альфонсо, что бы там ему ни нашептали, был приятно удивлен скромным обличьем и поведением мадонны.

– Превосходно, – ответила Анджела, посмотрев в их сторону и снова переведя взгляд на дона Джулио, который притягивал ее как магнит. – О Боже, – прошептала она, вцепившись мне в рукав, так что я была вынуждена отпустить собачку, и та заскакала среди тарелок. – Они идут сюда.

Расстояние между нами и мужчинами быстро сокращалось. Они шли к нам, продолжая непринужденно болтать и не глядя в нашу сторону, чтобы ни хозяин, ни дона Лукреция не заметили их непристойного поведения. Я вспомнила об ужине с каштанами, устроенном Чезаре, и сказала себе, что жизнь в Ферраре пойдет по-иному.

Ферранте незаметно присоединился к свите брата и теперь представил нас, заняв позицию между нами и мужчинами дона Альфонсо, словно являлся нашей дуэньей. Мужчины поклонились, мы присели в реверансе, после чего все неловко встали в кружок и принялись обсуждать путешествие, погоду, относительные преимущества поездки в Феррару по суше и морю, приближающийся карнавал и то, как его празднуют в Риме и Ферраре. Не многие из них бывали в Риме. А я не очень обрадовалась перспективе встретить праздник в Ферраре, где народ развлекался главным образом тем, что зашвыривал яйцами проституток.
Анджела отмалчивалась. Моя опытная подруга, которая так искусно провела кампанию по завоеванию Ипполито, превратилась в застенчивую девчонку. Она стояла, одергивая юбку, и разглядывала то пол, то ковры на стенах, то собачку, резвившуюся среди тарелок на столе, лишь бы не смотреть в красивые фиалковые глаза дона Джулио.

Глава 6 Феррара, февраль 1502

Просто счастлив…

Герцог Эрколе был вдовец, а потому встречать мадонну в Ферраре предстояло его дочери Изабелле, маркизе Мантуи. С самого начала стало ясно, что донна Изабелла отнеслась к предстоящей церемонии без особой радости. Ее двор давал приют многим, кого Чезаре изгонял из Романьи, включая первого мужа мадонны, Джованни Сфорца. Она не делала секрета из того, что не одобряет выбор брата, к тому же донна Лукреция в качестве герцогини Феррарской теперь превосходила по рангу маркизу на ее же родине.

Дон Альфонсо и донна Лукреция решили завершить путешествие в Феррару по суше, но когда донна Изабелла в сопровождении Джулио встретила нас в Малальберго, она настояла на путешествии морем.

– Но так мы опоздаем, – запротестовал дон Альфонсо, кидая на сестру сердитые взгляды.

– А я специально поднялась на рассвете, чтобы привести буцентавр [27] , – возразила донна Изабелла, выразительно подняв усталые глаза на брата.

Это была пухленькая рыжеволосая женщина, скрывавшая немодную кудрявость сложными прическами, как донна Адриана, с маленьким ртом и большим мясистым носом, зато глаза у нее были красивые, и она умело этим пользовалась.

Те из нас, кто был приближен к донне Лукреции, знали, как она опасалась этой встречи, хотя на людях продолжала сохранять веселость. Донна Лукреция легко справлялась с мужчинами, но дружба с женщинами давалась ей тяжело.

– Я бы предпочла, чтобы она отправила на встречу своего мужа, – бормотала мадонна, когда мы с Анджелой и Джеронимой помогали ей одеться.

Придворные дамы согласно загудели. Мы все встречались с доном Франческо Гонзага в Риме и были от него в восторге, несмотря на его толстые губы и расплющенный нос, как после неудачной игры в мяч. Как человек тщеславный, он постоянно хмурился, полагая, что хмурое выражение уменьшает выпученность глаз, но это не могло скрыть его любви к удовольствиям. По слухам, он терпеть не мог донну Изабеллу, потому что она была умная, зато не обделял вниманием многочисленных любовниц, а также некоторых хорошеньких пажей.

– Маловероятно при данных обстоятельствах, – заметила Джеронима, сокрушаясь.
– Видимо, нам придется улучить момент и высказаться по поводу его отсутствия. – Мадонна подняла руки и повернулась спиной к Анджеле, чтобы та зашнуровала ей корсет. – Как напоминание о том, что происходит с моими мужьями. Если они вызывают недовольство моего отца. Или брата. – В ее тоне прозвучал намек на иронию, которую она так и не сумела скрыть. – Боже правый, девушка, не так туго. Ты хочешь, чтобы я свалилась в обморок у ног Изабеллы Гонзага? Ослабь немного. Все равно я не рискую выглядеть толстой по сравнению с ней.
– Она похожа на расфуфыренную жабу, – позже прошептала мне на ухо Анджела, когда обе женщины с улыбкой обнялись на грязном берегу, а мы стояли в стороне и Анджела пыталась одновременно привлечь внимание дона Джулио и уклониться от взгляда его фиалковых глаз.

Дул ледяной ветер, мокрый снег бил в лицо. Вокруг раскинулись пустые коричневые земли. Печальное зрелище. Донна Изабелла на секунду забылась и попыталась первой взойти на маленький корабль впереди донны Лукреции, и тут одна из лошадей, ожидавших на бечевнике, подняла хвост и нагадила. Я видела, как дон Джулио бросил взгляд на дымящийся навоз, потом посмотрел на сестру, мадонну в атласе и соболях и, наконец, на Анджелу, спрятавшую лицо в капюшоне, отороченном лисой, после чего самодовольно ухмыльнулся.

В Торре-дель-Фосса мы сошли на берег, пока распрягали лошадей и готовили весла для последнего этапа нашего путешествия. На берегу канала нас ждал герцог Эрколе со всем своим двором. На вершинах сторожевых башен, давших название деревне, хлопали знамена Эсте. С палубы герцогского буцентавра ветер доносил музыку и обрывки разговоров, а нос корабля с фантастическим резным двухглавым орлом рода д’Эсте гордо вздымался почти так же высоко, как башня. Коренастые крестьяне в домотканых одеждах смахивали мокрый снег, глядя, как их новая герцогиня в золотом платье с алыми атласными рукавами, с сияющими в волосах бриллиантами и снежинками, с жемчужиной размером с маленькую грушу на вздымающейся груди опустилась на колени прямо в грязь, чтобы поцеловать руку тестя. Мы задержали дыхание. Герцог Эрколе поднял мадонну, расцеловал в обе щеки, а затем, растянув в улыбке тонкие губы, подал знак Катеринелле, чтобы та вышла вперед и почистила юбку хозяйки от грязи.

Донна Лукреция ступила на баржу герцога, мы должны были последовать за ней позже. На барже их развлекали придворные музыканты и поэты, декламировавшие панегирики двум семействам – Эсте и Борджа. На второй барже мы были предоставлены самим себе, поэтому потягивали горячее пряное вино и смотрели под всплеск весел, как с обеих сторон проплывает скучный пейзаж – плоские поля, испещренные оросительными канавками, напоминавшими свинцовые полосы под зимним небом, черные виноградники и костлявые тополя, высаженные вдоль канала, низкие домишки того же мышиного цвета, что и люди, живущие там, и земля, которую они возделывали. Мое испанское сердце жаждало разноцветья. Кинув взгляд на Анджелу, я хотела убедиться, что она чувствует то же самое, но ей, видимо, было не до окружающей красоты. Я снова принялась рассматривать берега, и мое внимание привлекла сгустившаяся тень на горизонте, за решеткой тополиных ветвей. Размытое пятно постепенно превратилось в монолит, из него росли четыре квадратные башни. Так я впервые увидела замок д’Эсте, которому предстояло стать моим домом. Выглядел он грозным, унылым и холодным.

– Оттуда прямо слышится плач Паризины Малатесты, – содрогнувшись, заметила Анджела.
Паризина и ее возлюбленный, Уго д\'Эсте, который приходился ей пасынком и являлся старшим сыном герцога Эрколе, были в те дни не меньше знамениты, чем герои Данте – Паоло Малатеста и Франческа да Римини. Но сегодня темница, где их держал, а потом казнил герцог Никколо, славится другими пленниками, и об Уго с Паризиной почти забыли.
– Первое, что мы вам покажем, это место, где была установлена колода для казни.

В голосе донны Изабеллы звучало торжество, смешанное с горечью, пока она сверлила взглядом бриллиантовое ожерелье с рубинами, когда-то принадлежавшее ее матери, а теперь украшавшее тонкую шейку мадонны. Мы стояли на длинной лестнице Корте-Веккьо, на вершине которой нас ждал с приветственной речью глава старейшин, сави, и другие сановники. Донна Изабелла заняла верхнюю ступень, поэтому донне Лукреции приходилось смотреть на нее снизу вверх.

Она отказалась спуститься, чтобы встретить золовку во дворе. Там слишком людно, заявила она, осматривая водоворот людей, лошадей и мулов, багажных тележек, волов и одинокий паланкин, подаренный Святым Отцом мадонне для путешествия. Тот наклонился, словно севший на мель корабль, и теперь его занавески тащились по грязи. Наверное, она надеялась, что мадонна поскользнется на скользком истертом мраморе и сломает свою хорошенькую шейку или по крайней мере с нее слетит тиара с бриллиантами, сапфирами и огромными жемчужинами, которая тоже когда-то принадлежала герцогине Элеоноре.

Похоже, она уже прослышала, как лошадь мадонны, перепуганная громким шумом во время процессии при въезде в город, встала на дыбы и сбросила наездницу. Несомненно, ее взбесило то, что мадонна превратила конфуз в свое преимущество: как только донне Лукреции помогли подняться и снова сесть в седло, она обратилась к толпе на неуверенном феррарском наречии: «Вот видите, земля Феррары так меня и манит».

И тогда все захлопали в ладоши и закричали, размахивая маленькими красно-белыми флажками – цветами дона Альфонсо. Потом кто-то пальнул из аркебузы, и герцог настоял, чтобы мадонна спешилась, опасаясь, как бы она снова не упала.

Если донна Изабелла надеялась, что донна Лукреция исчерпала свой запас обаяния, везения и грации, с которой выпутывалась из затруднительных положений, то ее ждало очередное разочарование, поскольку мадонна спокойно ответила:
– Полагаю, муж дамы заточил Уго и Паризину под башней Маркесана, где мне отведены покои. Муж уже предупредил, что его отец желает показать мне это место и двери в тюрьму, очень низкие. – Она озорно рассмеялась и по-сестрински обняла донну Изабеллу. – Наверное, он считает, что со мной вечно случаются неприятности и я могу удариться головой.
Герцог Эрколе предположил, что придворные дамы мадонны захотят сопровождать ее к месту казни, где на одной из каменных плит смешалась кровь злосчастных любовников. Хотя герцог Эрколе, по всеобщему мнению, не отличался воображением, он, видимо, придерживался нелицеприятного мнения относительно морали молодых римлянок и чувствовал себя обязанным дать нам ясно понять, что дамы Феррары должны соблюдать более высокий стандарт поведения.

Мы начали экскурсию в хорошем настроении. Прошло три дня после нашего прибытия, и хотя донна Лукреция с нами не делилась, но, видимо, осталась довольна своим мужем. Что бы там ни говорили о его тяге к спиртному и проституткам, о том, что он проводит долгие часы в своих литейной или гончарной мастерских, из-за которых в северной части замкового сада часто случались пожары, он был пунктуален, оказывая внимание жене. Каждый вечер совершал короткую прогулку по галерее, соединявшей Корте-Веккьо с замком, и составлял ей компанию за частным ужином, а в свои покои возвращался лишь с рассветом. По томной улыбке мадонны, когда мы одевали ее, и темным кругам под глазами, которые мы маскировали пудрой и фиалковым маслом, мы сделали вывод, что дон Альфонсо научился у своих проституток приятным трюкам. Мадонна даже начала проявлять симпатию к своему песику настолько, что дала ему имя. Она звала его Альфонсино, Фонси для краткости.

С явным пренебрежением к намерению герцога Эрколе привести нас на место казни Уго и Паризины мы много хихикали и флиртовали, поддергивая юбки перед спуском в темницу. При этом мы демонстрировали лодыжки, икры и даже колени молодым людям, поджидавшим внизу, чтобы ловить нас. Многие из них проделали вместе с нами весь путь из Рима и продолжали развивать отношения, зародившиеся в дороге. Но веселость угасла, когда мы пробрались через гниющий шлюз и оказались в узком коридоре со склизкими стенами, который привел нас к камере не шире тех шлюзов, что управляли уровнем воды во рве. В той самой камере Уго д\'Эсте бросил вызов отцу, отказался от духовника и пожертвовал своей жизнью ради любви.

– Во всяком случае, неплохой источник съестного во время осады, – пошутил кто-то из молодых людей, отковыривая от обитой железом двери улитку.

Но никто не рассмеялся. Я почувствовала, как Анджела сбоку вздрогнула и вздохнула. Тогда я взяла ее ладонь, которая оказалась холодной и влажной. Герцог предложил мадонне руку, но та покачала головой, отобрала у мальчишки факел и, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, шагнула в камеру.

Вышла оттуда мадонна с белым, покрытым испариной лицом. Бусинки пота блестели на лбу в свете факела. Я взглянула в ее глаза, и мне показалось, что я увидела в черных расширенных зрачках призраков замученных любовников.

Но через секунду наваждение прошло. Мадонна вежливо рассмеялась, заметив:

– Хорошо, что никто из них долго не мучился в плену. Гнев вашего отца смешался, к счастью, с состраданием, как кровь предателей, ваша милость.

Я часто задавалась вопросом, вспомнила ли она те свои слова через много лет. Сожалела ли она о них, но в тот день они повлияли на герцога Эрколе. К расстройству донны Изабеллы, он пожаловал донне Лукреции те семейные драгоценности, которые не передал через Ипполито во время сговора. Он был очарован не только умом мадонны, но и тем, что она превосходно разбиралась в соколиной охоте, а также успешно перевезла сестру Осанну в Феррару. Анджела восприняла щедрость герцога как доказательство того, что донна Лукреция умеет обращаться с мужчинами. Зато я, оставаясь дочерью своего отца, рассудила, что украшения предоставлялись всего лишь на время, тогда как приданое мадонны, деньги на содержание ее двора, по-прежнему оставались в кованом сундуке в сокровищнице герцога Эрколе, и расставаться он с ними не собирался. Я не сомневалась, что драгоценности были лишь попыткой задобрить невестку, и сама донна Лукреция тоже так думала. Я поняла это, заметив, как она иронично скривила губы, примеряя их перед зеркалом.

– Какая лицемерка эта Изабелла! – воскликнула Анджела, когда мы остались с ней вдвоем в нашей комнате. – Ты знаешь, что ее старший сын должен обручиться с Луизой?

– Луизой?

О чем она? Я надеялась перевести разговор на Джулио, раз мы опять затронули семейство Эсте со всеми их недостатками, но Анджела свернула в сторону, подняв новый, абсолютно не относящийся к делу вопрос. Сын Изабеллы ведь был еще совсем ребенок.

– Да, Луизой. Дочерью Чезаре.

Разумеется, у девочки должно быть имя. Я и раньше слышала его, только не хотела знать ни имени его дочери, ни имени его жены. Господа из окружения Чезаре, сопровождавшие нас в Феррару, не уехали домой, а остались на карнавал, как я убеждала себя. Но если бы дело обстояло так, то герцог отослал бы их складывать вещи и разместил в гостиницах или домах зажиточных горожан. Герцог Эрколе проявлял большую скупость в расходах на дом, если только траты не имели отношения к его оркестру, монахиням или стае длинношерстных голубоглазых кошек из Персии, у которых были собственные грумы и маленькие дверцы, вырезанные в нижней части всех дверей в Корте-Веккьо. Фрескам города постоянно угрожали сырость и грибок, однако он запретил разжигать огонь до наступления темноты.

Молодые люди из свиты Чезаре оставались во дворце, ожидая прибытия его жены, принцессы Шарлотты, и ее дочери, а еще потому, что в Ферраре, если ты не улыбаешься и не киваешь венецианцам и не следишь внимательно за императором, ты связываешь свои интересы с Францией. Намеревался ли Чезаре самолично явиться в Феррару, собирался встретить жену в Риме или еще где-то на территории Романьи, никто не знал.

– Ясно, – кивнула я.

Шарлотта д’Альбре, по слухам, одна из самых красивых женщин Франции, двоюродная сестра королевы, была добродетельна и предана мужу, хотя он и четырех месяцев не провел рядом с ней после свадьбы.
– Интересно, когда она объявится? Я имею в виду Шарлотту. Вероятно, приедет на карнавал. Все иностранцы любят смотреть итальянские карнавалы.
Принцесса Шарлотта не прибыла на карнавал. Якобы ей помешало ненастье в Альпах.

– Могла бы добраться морем, – усмехнулась Анджела. – Мне хотелось с ней познакомиться.

– Возможно, Чезаре все равно приедет, – заметила я.

– Наверное.

Он не приехал. Похоже, только жена могла заманить его в Феррару.

Пришлось мне довольствоваться обычным обществом, наблюдая за проделками его свиты с лоджии над большой аркой, ведущей на площадь из Корте-Веккьо. Мы надели маски и швыряли яйца, крошечные произведения искусства, изумительно расписанные доном Альфонсо красками и эмалями, приготовленные им для майолики. Поговаривали, будто проститутки подбирали осколки и выставляли в витринах тех лавок, в чьих кладовых и задних помещениях они усердно занимались своим ремеслом, в знак благосклонности дона Альфонсо. Поскольку дон Альфонсо слыл знатоком по этой части, они посчитали, что его печать одобрения пойдет на пользу делу.
Если свеситься с балюстрады достаточно далеко, то сбоку от арки можно видеть бронзовую статую герцога Борсо в бумажной треуголке с хохолком из конского волоса. Вытянув шею в другую сторону, легко было разглядеть его отца, герцога Никколо, чье суровое лицо скрывала маска рогоносца, украшенная грубо соструганными деревянными рожками. Неизвестно, кто залезал на колонны, поддерживавшие бронзовые изваяния, чтобы посмеяться над прозорливостью Борсо в дурацком колпаке или напомнить всему городу, как Никколо был обманут собственной женой. Это происходило каждый год, и герцог Эрколе, хоть и гордый человек, ни разу не попытался найти преступников или снять украшения, за что народ его и любил.
Великий пост проходил для нас особенно трудно, поскольку герцог Эрколе отказывался пустить в ход приданое мадонны. Несколько ее музыкантов-испанцев были вынуждены вернуться в Рим, когда у нее закончились деньги на их содержание, хотя певцы вроде бы даже были рады уехать, говоря, что болотный воздух портит их голоса. За ними поневоле последовали и другие – личный ювелир, свечных дел мастер и различные слуги. Вероятно, мадонна надеялась, что Святой Отец, увидев, как его дочери приходится уменьшать расходы, пригрозит старому герцогу отлучением от церкви, если тот не снимет замки с сундуков. В общем, она продолжала храбро улыбаться, всех очаровывать и со всем соглашаться в новой обстановке, а если и плакала по ночам, мы этого не знали, потому что каждую ночь она проводила с доном Альфонсо. Как молодожены, они получили разрешение понтифика исключить воздержание из Великого поста.

Мы проводили дни, посещая мессы и сестру Осанну в ее новой обители – монастыре Святой Екатерины.

– Полагаю, сестре Осанне будет приятно видеть знакомое лицо на новом месте, – заметила донна Изабелла, увязавшаяся с нами в одно из таких посещений. – Разумеется, для всей Мантуи большая честь, что ваше высочество проявляет к ней интерес, но я всегда сомневалась, что она легко перенесет путешествие.

– Мне показалось, что всю дорогу сюда она не проявляла беспокойства, – произнесла донна Лукреция, пока мы ждали, добравшись до монастыря, когда откроют дверцу нашей кареты. – А ты как думаешь, Виоланта?

Меня в очередной раз выбрали сопровождать мадонну во время визита ради моего христианского просвещения, а также чтобы присматривать за Фонси, которого она теперь возила повсюду с собой.

– Несомненно, она разделяла наше общее настроение, мадонна.

Донна Лукреция натянуто, но благодарно улыбнулась. Бледная, с похудевшим лицом, она стала так похожа на Чезаре, что я с трудом могла смотреть на нее. На мое везенье, ситуация требовала, чтобы я почти постоянно ходила потупившись. Случалось, на время я забывала о Чезаре, но так забывают об окружающей природе, когда она тут же напоминает о себе изумительной паутиной, мохнатой от инея, или резким одиноким лаем лисицы в ночной тьме.

– Все равно, – возразила донна Изабелла, сунув в рот засахаренный листочек мяты, – у меня создалось впечатление, будто она только собралась пророчествовать, как сильный ветер ей помешал. Я бы посоветовала не тревожить ее, если бы меня спросили.

Блеск в глазах донны Лукреции ясно дал понять, что она, как и я, полагала, что донна Изабелла выскажется при любых обстоятельствах, не дожидаясь, когда спросят ее мнения.

– Я знаю, сейчас пост, – продолжила донна Изабелла, нащупывая пухлыми пальцами второй листок мяты в золотой эмалевой коробочке, висевшей у нее на поясе, – но я никак не могу отбить привкус щуки, что нам подавали днем. Уверена, рыба была несвежей. Придется вам, дорогая, взять твердой рукой бразды правления над здешней кухней. Слишком долго этим домом занимались одни мужчины.

– Вам бы пожевать кардамона, Изабелла. Он лучше освежает дыхание, чем мята, к тому же его не нужно засахаривать для хранения.

Мальчишка, помощник кучера, установил рядом с дверцей кареты ступень, и я спустила Фонси на землю, чтобы он облегчился, и уже потом занялась донной Лукрецией – помогла ей выйти из кареты, а Катеринелла поправила шлейф ее платья. Уже две или три недели, как у мадонны пропал аппетит и она казалась слабой. Она объясняла это простудой, вызванной сменой времен года, но мы не сомневались, что она беременна. Дон Альфонсо ведь не пропускал ни одной ночи в ее спальне, и, как выразилась Анджела с ноткой зависти в голосе, они явно проводили время не за игрой в карты. Делались ставки, а мы, дамы, считали дни до следующих месячных мадонны так же тщательно, как считают те, у кого есть любовники, но нет мужей.

Послушница привела нас в гостиную, разделенную кованой железной перегородкой, по одну сторону которой стояли мягкие стулья. Тут же был приготовлен кувшин с вином и тарелка с пресными овсяными лепешками в руках у Катеринеллы, чья способность часами выстаивать не шевелясь продолжала меня изумлять. Анджела пояснила, что это в крови у всех африканцев – так они маскируются от львов и слонов в джунглях. Донна Изабелла, видимо, тоже восхищалась Катеринеллой, и я часто замечала, как она дотрагивалась до рабыни: потреплет ее то за щеку, то за руку, словно пытаясь заставить двигаться. По другую сторону решетки сестра Осанна сидела на табуретке и пила водичку из глиняного кувшина, чтобы перебить голод поста. Компанию ей составляла сестра Лючия Нарнийская, тоже отмеченная стигматами. Ее, как и Осанну, переманил из Витербо герцог Эрколе, пообещав этот великолепный новый монастырь.

– Вид у нее изможденный, – сказала донна Изабелла.

Я решила, что она говорит о донне Лукреции, и поразилась ее прямолинейности, но потом увидела, что донна Изабелла разглядывает сквозь перегородку сестру Осанну.

– А раны воспалены? Ты не видишь, Лукреция? – Донна Изабелла повернула голову, и нитка жемчуга на шее исчезла в пухлой складке. – Во всяком случае, повязки вроде бы чистые. Я так и думала. Сестра Лючия завела безукоризненный порядок. Каждую ночь самолично подметает церковь, если только не впадает в транс. Правда, сестра? – Она повысила голос, чтобы ее услышали за перегородкой, но получилось так, будто она говорит с недоумком.

Волосы у меня встали дыбом, а по спине побежали мурашки. Я не сомневалась, что сестра Лючия каким-то образом заглянула мне в душу и оставила там образ Мариам, подметавшей наш дом накануне шабата. Я тогда подрезала фитили меноры, поглядывая одним глазом за окно, где должна была появиться вечерняя звезда в ознаменование начала нашего святого дня.

Донна Изабелла, чьи пухлые пальцы вновь потянулись к коробочке с мятными листьями, передумала и направила руку к овсяному печенью, когда сестра Осанна, пригвоздив донну Лукрецию неподвижным взглядом, произнесла громко и бесстрастно:

– Следи за основанием, дочь. Там может вспыхнуть пожар. Не давай огню дышать.

Я испугалась, как отреагирует мадонна в своем теперешнем состоянии, но она лишь нахмурилась, словно ей загадали загадку, на которую она не знала ответа.

– Вероятно, эти слова предназначены мне, – с надеждой промолвила донна Изабелла, плюясь крошками, привлекшими внимание песика, сидевшего у меня на коленях.

Но сестра Осанна вряд ли замечала ее присутствие. Глаза монахини совсем провалились в глазницы и походили на два омута блестящей воды.

На щеках донны Лукреции вспыхнули два лихорадочных пятна, а глаза гневно сверкнули.

– Думаю, нет, – возразила она, – сестра Осанна уже предсказывала мне будущее в Риме. – Она тщательно подбирала слова, но стоило ей потерять самообладание, она бы высказала то, что хотела скрыть.

Донна Изабелла вопросительно выгнула брови, и тогда я решилась вставить слово, не думая о последствиях:

– Она заверила мою госпожу, что ее брак с доном Альфонсо будет счастливым и плодотворным, мадонна. – Ну вот я и высказалась, а там будь что будет, зато любопытная сцена, которую я наблюдала между Чезаре и сестрой Осанной в Риме, осталась в тайне. Я, конечно, понятия не имела, что означали те слова, но догадывалась, что ему не понравится, если об этом станут судачить во всех банях, банкетных залах и салонах модного общества Венето.

Ожидая, что донна Лукреция сделает мне выговор за дерзость, и не дождавшись этого, донна Изабелла еще выше вздернула брови и заявила, презрительно усмехнувшись:

– Вряд ли это можно назвать предсказанием.

– Учитывая неприятие нашего брака вашим семейством, я бы назвала это чуть ли не чудом, – парировала донна Лукреция.

– Все равно я удивлена, что вы позволяете своим дамам столько вольности. Тебе не следовало говорить за свою госпожу, девушка.

– Мы с монной Виолантой придерживаемся одного мнения как по данному вопросу, так и по многим другим. – Донна Лукреция перевела на меня теплый взгляд больших серых глаз, и мне показалось, будто в длинную темную комнату проник дневной свет. Разумеется, она с самого начала все поняла про Чезаре и меня. Да и как могло быть иначе? И если она ни о чем не говорила, то потому, что в словах не было необходимости.

Той ночью донна Лукреция спала одна, хотя поужинала, как обычно, с доном Альфонсо. Дамы много рассуждали, под каким предлогом она отказала мужу и пришлось ли ей солгать или нет. Конечно, сказала Элизабетта Сенесе, он улыбался, отдавая приказ факельщику сопровождать его в город.

Глубокой ночью я проснулась, думая, что меня разбудили колокола городских монастырей, созывавших к утренней молитве. Вскоре моих ушей достиг душераздирающий женский плач. Паризина, решила я, замерев. Я не осмеливалась разбудить Анджелу из страха, что если пошевелюсь, то Паризина услышит и явится ко мне, укачивая на руках рыдающую голову. Не знаю, долго ли я прислушивалась, оцепенев, как труп, под своим одеялом, прежде чем природа заставила меня глубоко вдохнуть. С дыханием ко мне вернулось благоразумие. Плач доносился со стороны туалетной комнаты донны Лукреции, от которой нашу с Анджелой спальню отделяли лишь двойные двери.

Я завернулась в халат, зажгла свечу от тлеющих угольков в камине и отправилась к госпоже. Она сидела за столиком, где обычно хранила косметику и духи, но сейчас все это валялось на полу. Стеклянные флаконы с выпавшими пробками источали ароматы розы, лаванды, бергамота и гвоздичного масла. Мраморные плиты были засыпаны пудрой и кошенилью. Она подпирала голову руками, а между ее локтями стояла маленькая шкатулка, украшенная золотой филигранью и обитая внутри бархатом – видимо, прежде там хранилось какое-то украшение. Мадонна так внимательно всматривалась в шкатулку, что я подумала, не потеряла ли она украшение.

– Мадонна?

Донна Лукреция не удивилась, увидев меня.

– Мне приснился сон, – сказала она, поворачивая ко мне мокрое, зареванное лицо. – Про Уго и Паризину.

Зубы ее стучали, слова едва протискивались сквозь сжатые холодом челюсти. Я сняла халат и накинула ей на плечи.

– Когда я услышала ваш плач, то подумала, что это призрак Паризины. – Я смущенно улыбнулась, но она ничего не заметила.

– Я не могу сделать этого, Виоланта. Думала, что смогу, но нет. – Снова уронив голову на руки, донна Лукреция вцепилась в волосы и зарыдала, роняя слезы в пустую шкатулку. – За мной повсюду следят. Знаешь, почему я сижу здесь? Потому что заметила в потолке спальни неплотно пригнанную панель.

– Полагаю, потолок давно не ремонтировали, мадонна.

– А что там находится над моей спальней? – воскликнула она. – Крыша. Где у моего мужа стоят линзы, чтобы разглядывать звезды. Во всяком случае, я так думаю.

Она вытерла нос тыльной стороной ладони. Я начала поднимать с пола баночки и бутылочки, чтобы как-то согреться. Но когда я попыталась передвинуть шкатулку, мадонна яростно вцепилась в нее и прижала к груди, хотя там не было ничего более ценного, чем ее слезы. Я удивилась, почему она так боится, что ее увидят с этой шкатулкой, и в то же время не хочет с ней расставаться. Вероятно, там когда-то хранился подарок дона Альфонсо?

– Как по-твоему, что имела в виду сестра Осанна сегодня днем? – строго спросила она.

– Не знаю, мадонна. Возможно, что вы должны постараться построить свой брак на твердой основе.

– Боюсь, там скрыт более простой и в то же время более тонкий смысл, – произнесла донна Лукреция, вглядываясь в темноту, куда не проникали отблески наших свечей. Защелкнув крышку шкатулки, она повернулась ко мне с решительным видом. – И если я права, значит, и она права. Я должна всегда чтить основание. Именно оно… оно… Виоланта… – Прижимая шкатулку к груди одной рукой, она потянулась ко мне второй и схватила за рукав ночной рубашки. – Что бы ни случилось со мной в будущем, мы должны помнить, что под всем этим новым убранством, превосходной мебелью, музыкой и всем прочим в темнице сидят те двое возлюбленных.

Я содрогнулась.

– Нет, нет, нет, я имела в виду иное. Не призраков. Любовь. Силу любви. Понимаешь?

Я кивнула, хотя ничего не поняла. Оглядываясь теперь назад, я вряд ли могу похвалить себя за неведение, впрочем, трудно представить, как бы я поступила, если бы знала все. Голова раскалывалась от холода и удивления. Я хотела лишь одного – закончить этот разговор, забраться в кровать к Анджеле и согреть ступни между ее гладкими икрами.

– Позвольте, я помогу вам лечь в постель, мадонна.

– Ладно, только задуй свечи, а то вдруг он приказал за мной следить.

– Я возьму ее? Куда поставить? – Я положила руку на шкатулку, но мадонна лишь крепче вцепилась в нее.

– Все в порядке, я сама. Знаешь, Виоланта…

– Да, мадонна?

– Если со мной что-нибудь случится, ты непременно должна отдать ее Чезаре. Он поймет почему. – Она помолчала, шевеля губами, словно не зная, продолжать ли говорить или нет. – Вся моя жизнь в этой маленькой шкатулке, – наконец добавила она и зевнула, словно последние слова забрали у нее остаток сил.

Я задула свечи, как она настаивала, и повела ее в спальню, натыкаясь на дверные косяки, стулья и углы столов. Комната под покровом темноты будто полностью изменилась.

Внезапно мадонна отпустила мою руку и произнесла:

– Отсюда меня поведет Катеринелла. Она лучше видит в темноте.

Только тогда я почувствовала присутствие рабыни – услышала ее ровное дыхание, увидела белки глаз, отражавшие непонятно какой источник света, пока она бесшумно шла босыми ногами по комнате, уверенно передвигаясь, словно кошка.
Не сумев даже отыскать свечку, оставленную в туалетной, я кое-как вернулась к себе, но не стала забираться в кровать Анджелы – не хотела ее будить и рассказывать о разговоре с донной Лукрецией. Вместо этого я лежала дрожа и думала, не пала ли она жертвой какого-то душевного заболевания, но еще больше меня пугала мысль, что донна Лукреция здорова. Я никому не рассказала о ночном происшествии, а когда утром мы отправились одевать госпожу, и позже, за вином с горячей водой и свежими белыми булочками, обсуждая грядущий день, мы обе вели себя так, словно ничего не случилось.
Незадолго до начала святой недели из Рима прибыл Ипполито с караваном груза, почти таким же длинным, как тот, что сопровождал нас в Феррару. Наблюдая со мной за процессией с балкона, где мы привыкли вышивать и сплетничать, если донне Лукреции не предстояло участвовать в официальных церемониях, Анджела прыгала на цыпочках, как маленькая девочка, хлопала в ладоши и восторженно визжала, предвкушая подарки от Ипполито. Целый час мулы, кареты, повозки, носильщики с поклажей пересекали площадь.

Вскоре Ипполито присоединился к нам на балконе, узнав, что отец охотится в Барко, и предпочтя нашу компанию обществу своих братьев. Когда объявили о его приходе, Анджела помчалась к нему со скоростью маленького торнадо и бросилась прямо в объятия, так что он даже слегка покачнулся с застывшей улыбкой на лице. Анджела явно решила, что, пережив последний отбор домочадцев мадонны, в результате которого кузина Джеронима и донна Адриана вернулись в Рим в компании придворных Чезаре, она упрочила свои позиции в Ферраре и теперь может не беспокоиться об осторожности.

Или у нее имелась иная причина выставлять напоказ свои симпатии. Она помалкивала насчет Джулио, но не из-за недостатка интереса с его стороны, в этом я не сомневалась. Правда, я ни разу не видела их вместе наедине, однако замечала, как часто он пытается сесть рядом с ней перед началом мессы и всегда готов к услугам – то подтянет подпругу, то поднимет оброненную книгу, то заново настроит лютню, услышав жалобу Анджелы, что у нее болят пальцы от игры. Общение между ними никогда не выходило за рамки обычной вежливости, зато их тела говорили совсем о другом. Но если они так и не достигли никакого понимания, то Анджела не собиралась лишаться симпатий кардинала.

– Ну и ну, – удивился Ипполито. – Какой прием. Скажите-ка мне, где ваша госпожа? Я должен немедленно сделать ей выговор за то, что ее дамы не соблюдают приличий.

Его голос слегка дрожал от радости, и мне стало жаль кардинала. Более того, меня охватило какое-то предчувствие, желание предостеречь его, но от чего – я не представляла. Время вдруг остановилось, и все вокруг приобрело совершенно другой вид, как случается на рассвете или в сумерках, когда привычные предметы выглядят иначе. Украшенные стены, богатые ковры и натертые полы – за всем этим внешним блеском скрывалась дикость нравов, царившая в старом замке. Красные камни впитали боль всех замученных заключенных, рабов, униженных противников, отверженных любовников, жен, умерших при родах, младенцев, сгоревших в лихорадке, воинов, братоубийц и верных слуг, чьи тела гнулись на службе роду Эсте, как деревья гнутся от сильного ветра.

– Моя дорогая крестница, ты здорова? Вид у тебя немного… рассеянный. Надеюсь, ты не хватила опять лишку?

Каждый раз, встречаясь с Ипполито, я заново переживала смущение, но мне удавалось скрывать досаду. Он ведь не имел в виду ничего дурного. Наоборот, подшучивал надо мной, намекая, что я прощена.

– О, это у нее сердце болит, а не живот, – поддразнила меня Анджела, продевая руку под локоть Ипполито, при этом она так к нему прижималась, что ее юбка переплелась со складками его сутаны.

– До сих пор? Что ж, у меня найдется лекарство, – произнес кардинал, похлопав кожаную сумку, висевшую на поясе, – но сначала я должен повидаться с моей невесткой, донной Лукрецией. Где она? Только не говорите, что она тоже охотится.

– Нет, только не сегодня утром, она все еще в постели. Не сумела удержать в себе завтрак. Мы думаем, что она… – свободной рукой Анджела изобразила округлившийся животик и, приблизив губы к уху Ипполито, прошептала: – Беременна.

– Хорошая новость. И так быстро. Определенно, мой брат усердно исполнял свой долг.

– Очень ус-с-сердно, – повторила Анджела, прошипев, как библейский змий.

Лекарство, подумала я, не сводя глаз с сумки Ипполито. Письмо, наверное, письмо от Чезаре. Но почему не отдать его сразу? Зачем кардиналу сначала видеться с Лукрецией? Я не могла дождаться, пока он медлил, развлекая свою любовницу сальными шутками и подтрунивая надо мной.

– Пойду посмотрю, сможет ли она принять вас, – сказала я, поднимаясь с такой поспешностью, что воротничок, который я вышивала, соскользнул с колен и запутался в иголках и цветных нитках. Я торопливо направилась к двери, а за моей спиной раздавался смех Анджелы.

Хозяйская спальня сразу успокоила меня, несмотря на затхлый воздух и слабый запах рвоты. Полы балдахина были разведены в стороны, хотя окна по-прежнему оставались зашторенными, и лучи солнца, просачиваясь сквозь зеленые шелковые шторы, делали комнату похожей на прохладное подводное царство. Мне показалось, что донна Лукреция с распущенными волосами, раскиданными по подушке, напоминала русалку. У кровати стояла Катеринелла и медленно обмахивала госпожу пальмовым веером. Фонси лежал на согнутом локте донны Лукреции, тихо посапывая.

– Как вы себя чувствуете, мадонна?

Она вяло махнула рукой, и Катеринелла замерла.

– Хотите, я раздвину шторы на окнах? Здесь довольно душно, а утро сегодня прекрасное.

Донна Лукреция хмуро покачала головой.

– У меня очень болит голова, Виоланта, – пожаловалась мадонна.

– Мадам так часто тошнит, что она перенапрягла себе вот здесь. – Катеринелла положила свободную руку на затылок.

Я сочувственно кивнула, но от своего не отступила:

– Я принесла новость, которая, надеюсь, вас подбодрит, мадонна. Приехал кардинал Ипполито, привез из Рима письма. Он хотел бы видеть вас. – Я сама себе напомнила бойкую сестру Беатриче, которая когда-то обучала нас в монастыре Святой Клары играм в мяч.

– А я-то удивлялась, что там за шум. – Донна Лукреция улыбнулась, и мне показалось, что на ее щеках проступил легкий румянец. – Он путешествовал, как всегда, налегке?

– Кажется, конец каравана еще не миновал городские ворота, мадонна. – Мы рассмеялись. Фонси проснулся и завилял крошечным пушистым хвостиком.

– Ладно, – сказала донна Лукреция, ложась чуть выше на подушках. – Уверена, больше меня не стошнит сегодня утром. Внутри не осталось ни капли жидкости, это точно.

– Хороший знак. – Я подхватила намек о том, что ее тошнота случается только по утрам.

– Будем надеяться, моя дорогая. – Ясно, что больше распространяться на эту тему она не собиралась. – Катеринелла, принеси мне свежей воды, чтобы умыться, и сообщи монсеньору кардиналу, что я буду готова принять его через полчаса.

Я вскинула брови; мадонна славилась своей медлительностью при совершении туалета.

– Лучше скажи, через час, Катеринелла. Наверняка он найдет, чем заняться.

Час, еще один час.

– Вывести собачку погулять, мадонна?

– Нет, останься со мной и помоги подготовиться к встрече. Впусти немного света. Я должна выглядеть прилично. И прочитать письма.

Мне было легче разговаривать, стоя к ней спиной. Подвязывая шторы и следя за стремительным полетом ласточки в ясном светлом небе над блестящим рвом, я сказала:

– Его преосвященство дал понять, что у него, возможно, найдется и для меня письмецо.

Я услышала шелест простыней, скрип шелка и мягкий прыжок – это мадонна перебралась на край кровати, а собачка соскочила на пол.

– От герцога Валентино? – В ее голосе прозвучала теплота, но я не поняла к кому – к нему или ко мне.

Донна Лукреция откинула одеяла и спустила ноги на пол. Я заметила, что ей пора удалить волоски с икр, но вряд ли она в теперешнем ее положении выдержала бы боль от горячего воска. Кроме того, если она действительно беременна, то дону Альфонсо придется искать удовольствия в другом месте до тех пор, пока его жена не разрешится от бремени и не будет освящена церковью, поэтому ее теперешний вид не имел большого значения.

– Да.

Отец и братья не писали мне писем. Отец полагал, что я только тогда сумею стать своей в христианском доме, когда разорву все прежние связи. Мои подружки, Батиста и Изотта, при горьком расставании обещали писать; вероятно, они еще напишут.

– Надеюсь, ты получишь от него весточку, – произнесла донна Лукреция, похлопав меня по руке, когда я подошла, чтобы помочь ей подняться.

Она решила, что сил одеваться у нее нет, поэтому приняла Ипполито, сидя на стуле, в фиолетовом бархатном халате, сунув голые ступни в турецкие туфли подходящего цвета и не туго заплетя косу, переброшенную через плечо. Я ждала с огромным напряжением, пока они обменивались любезностями насчет здоровья мадонны и путешествия Ипполито, и от нетерпения едва сдерживалась, чтобы не переступать с ноги на ногу. Высокое искусство разговора иногда кажется пустой тратой времени.

Наконец мадонна сжалилась надо мной и спросила:

– Ты привез для меня письма?

– Да. – Ипполито расстегнул сумку и вынул пачку пергаментов с висящими печатями, напоминавшими связку ярких восковых фруктов. – От Его Святейшества, который до сих пор начинает рыдать всякий раз при упоминании твоего имени. Он журит тебя за то, что не пишешь ему каждый день. А это письмо от мадонны Джулии. От твоей благородной матери.

Мадонна хмуро посмотрела на письмо матери и положила рядом со стулом.

– Эти письма от твоего великолепного брата.

В пачке было три письма. Донна Лукреция развернула их веером, словно игральные карты, и, вытянув одно, протянула мне.

– Думаю, это то, чего ты ждешь, Виоланта.

– Благодарю, мадонна. – Мне понадобилась вся моя воля, чтобы не выхватить письмо и не выскочить из комнаты. Я положила его в карман юбки, где жесткий край пергамента царапал мне ногу при каждом шаге.

– Можешь прочесть, – сказала мадонна.

– Спасибо, но я… хотела бы подождать.

– По-моему, Фонси не прочь погулять прямо сейчас. – И действительно, песик обнюхивал углы комнаты, словно искал, где бы ему облегчиться. – Пожалуй, выведи его, пока он не опозорился перед кардиналом. А по дороге найди донну Анджелу и пришли ко мне.

– Благодарю, мадонна.

Подхватив Фонси на руки и забыв сделать реверанс, я буквально вылетела за дверь, поскользнулась на лестнице, спускаясь вниз, заглянула на балкон, чтобы позвать Анджелу к мадонне, после чего продолжила спускаться в сад.

Однако даже здесь мне не было покоя. Дон Альфонсо затеял ремонт бани, первоначально построенной для его матери, и теперь повсюду сновали рабочие, свистели и переговаривались друг с другом, везя тележки, груженные камнем, по мосткам или смешивая остро пахнущую известь в больших кожаных ведрах. Не обращая внимания на их подтрунивание, я поспешила на увитую виноградом аллею, где опустилась на одну из мраморных скамеек, расставленных через равные промежутки.

Доставая письмо из кармана, я залюбовалась игрой света и тени на моей руке, на жестком пергаменте и печати, свисавшей на алой ленточке, которой перевязали письмо. Пальцы заскользили по адресу, остановившись на одной смазанной букве, куда случайно угодила капелька сургуча. Не самый аккуратный почерк, подумала я, охваченная такой любовью, что даже улыбнулась садовнику, убиравшему совком за Фонси.

Дрожащими пальцами я сломала печать. Чезаре слишком долго хранил молчание, а обычно оно предшествовало блеску кинжала при лунном свете или порции яда, вылитой в стакан. Что же теперь он скажет мне?

...

Мадам!

Вряд ли так начнет письмо своей возлюбленной пылкий любовник.

...

Моя несравненная сестра, герцогиня Лукреция, с чьим мнением по всем вопросам я неизменно считаюсь, настояла, чтобы я написал вам и положил тем самым конец вашим страданиям. Несомненно, она мне льстит, полагая, будто я обладаю такой властью над вашим душевным покоем. Уверен, причина печали, охватившей вас после отъезда из Рима, кроется в том, что вы оставили друзей и семью и совершили трудный путь в середине зимы. Но теперь, когда вы, слава Богу, достигли благополучно Феррары, ваше настроение намного улучшилось в этом прелестном и цветущем городе, и вы забудете о письме, как только его прочитаете.

В этом месте между строчек был пропуск, словно сделали паузу, чтобы перевести дыхание. Вероятно, он отложил в сторону письмо, чтобы заняться чем-то другим, а позже вернулся к нему.

...

Виоланта, моя сестра посоветовала мне рассказать правду о себе. Она говорит, твоя стойкость заслуживает этого. Начнем с правды о моей сестре. Очевидно, причина, по которой она и моя благородная мать не во всем согласны, кроется в том, что они обе упрямы, как мулы, и не терпят возражений. Я занятой человек, у меня нет возможности противоречить донне Лукреции, поэтому попробую исполнить ее приказ. Надеюсь, сир Кастильоне одобрил бы это намерение, поскольку он часто обвинял меня в том, что я скрываю за своим обаянием тот скандальный факт, что не являюсь истинным кавалером, чье сердце и меч отданы служению прекрасному полу. Я спускаю ему это с рук, потому что он также восхваляет мою изобретательность в розыгрышах.

Возможно, задача, которую поставила передо мной твоя госпожа, не так страшна, как я думал. Вот тебе сразу две правды. Во-первых, некоторые вещи я ценю выше любви женщин, а во-вторых, я ловкач. Могу перечислить тебе, Виоланта, ряд фактов. Я церковный генерал и правитель государства, основанного на практичных мирских принципах. Моя мать из семьи художников из Мантуи, а отец потомок королевского дома Арагоны. Когда-то я носил одежды священника, но никогда не был посвящен в духовный сан. Ни одна из тех исповедей, что я выслушал, не шла от души, и я не считаю, что священники вправе отпускать грехи – пусть об этом судят последующие поколения. Могу тебя уверить, что ты никогда не сумеешь отличить моих друзей от врагов – друзей я приближаю к себе, а врагов держу еще ближе. Мои солдаты обожают меня, подданные вовремя платят налоги, но родной отец меня побаивается. Я могу распрямить подкову голыми руками, и ты сама видела, как я убиваю быков, но я болен. Болезнь теплится во мне, как огонь в середине сырого стога; а по ночам я слышу, как часы отмеряют оставшееся мне время.

Я бы мог добавить, что одинок, и ты бы смягчилась, прочитав это признание, но тогда я солгал бы, поэтому скажу по-другому: мое сердце – остров в холодном озере. Когда озеро замерзает, ты можешь подойти к острову, но рискуешь оттуда не выбраться, поскольку он представляет собой враждебную пустыню, где обитают василиски, а вовсе не лесную опушку, на которой пасутся единороги. Я не могу тратить время на то, чтобы соблазнять девственниц, Виоланта.

Но Гален [28] утверждает, что сердце – всего-навсего кузнечные мехи, заставляющие кровь циркулировать по телу, а он знает, ведь он был солдатским врачом. Если это так, спрашиваю я себя, то кто раздувает мехи? Бог? Моя собственная воля? Или какая-то сила, слепая, глухая, немая и неразумная, которая делает василисков василисками и единорогов единорогами и удерживает планеты на своих местах. Вот какую истину стоило бы узнать.

Сколькими вещами может заняться человек, если доживает до взрослых лет. Тебе известно, что два года назад в университете Болоньи был один немец, учивший, что Земля вращается вокруг солнца? Интересное предположение. Если мы не центр Вселенной, созданной Богом, то для чего мы здесь? Вероятно, мы всего лишь случайность, бросок небесной игральной кости. Как сказал Цезарь на берегу Рубикона, alea iacta est [29] . Мы сами творцы своей судьбы.

В наши дни Рубикон превратился в маленький ничтожный ручеек. Наверное, ты его даже не заметила, когда пересекала по пути на север. Но все-таки его пересекла, поэтому тоже бросила свой жребий.

Боюсь, это письмо не даст того результата, на который надеялась моя сестра, но я не могу сказать больше. Не люблю писать. Только взгляни на эту писанину; все перепутано, как неухоженная упряжь, все в пятнах, как плохо начерченная карта. Меня удовлетворяют лишь действия, которые нельзя истолковать двусмысленно. Призываю тебя обратить внимание на сам факт того, что я написал, а не на слова, какие разбросал по листу, как горсть насекомых, собранных натуралистом.

Правда заключается в том, что я не могу открыть тебе правды. Могу лишь сказать следующее: со всей честностью, на которую я способен и которую, по словам донны Лукреции, ты заслуживаешь, я не свободен, чтобы полюбить женщину, иначе этой женщиной была бы ты. Боюсь, однажды наступит день, и ты узнаешь почему.

Готовый к тем услугам, на которые я способен.

Валентино

Я ничего не поняла из этого письма. Он что, был пьян, когда его писал? Или болен, о чем он сам говорит? Почерк определенно изменился после вступительного абзаца, после пропуска между строками, где, как я подозревала, и находилось большинство ответов на вопросы. Почерк стал наклонный, менее аккуратный, Чезаре пропускал буквы, слова вообще не дописывал, будто рука спешила за мыслями.

Я устремила взгляд наверх, где солнечный свет просачивался сквозь зеленые листья виноградной лозы. Вдохнула чистый целебный аромат голубого розмарина, ожидая слез, но вспомнила лишь строку из Данте:

И здесь, по приговору высшей воли,

мы жаждем и надежды лишены [30] .

Этой судьбой поэт наделяет некрещеных, мой народ.

Но меня-то крестили, я была молода, жива и влюблена. В этой жизни желание способно просуществовать без надежды не более чем пламя свечи без воздуха. Естественно, он оказал мне честь словами, написанными от сердца, искренне, без фальши. К тому же разве не сказал, что полюбил бы меня, если бы мог? В данный момент он не свободен и не может полюбить, но ведь это когда-нибудь изменится. Наверное, просто хотел избавить меня от боли потери, пока вынужден сражаться за безопасность своего государства. Может, если я проявлю терпение и упорство, он в конце концов придет ко мне. Когда я вернулась в спальню донны Лукреции, то ответила на ее вопросительный взгляд улыбкой, и она успокоилась. У нее было больше забот, чем отношения брата с одной из придворных дам.

Позже, когда мы одевались к ужину, на который мадонна пригласила своего тестя, Анджела устроила мне допрос.

– Итак? – начала она, отвлекшись на секунду, чтобы узнать, достаточно ли высоко поднята линия ее декольте. Герцог Эрколе, видите ли, не одобрял римскую моду, и мы были вынуждены лихорадочно пришивать воротнички и кружевные косынки к вырезам наших платьев. Одно хорошо – мы были избавлены от необходимости туго шнуроваться, чтобы приподнять грудь. – Что он сообщил?

– Кто?

– Не увиливай, ты прекрасно поняла, о чем я. Вряд ли ты помчалась бы в сад, раскрасневшись как маков цвет, чтобы прочитать письмо от школьной подружки.

– Он сообщил… – А что он сообщил? Я взглянула на дорожный сундук, куда спрятала письмо под одним из выдвижных ящичков. – Написал, что любил бы меня, если бы мог.

Анджела нахмурилась.

– Неужели? Он так написал?

– А что такого?

– Если честно, то я удивлена, что он знает, как пишется такое слово, как «любовь». Ему это как-то несвойственно…

– Ты приходишься ему всего лишь кузиной. Думаю, он не стал бы говорить с тобой о любви. – Я почувствовала, как краснею, подмышки и ложбинка между грудей взмокли.

– Виоланта…

– Да?

– В общем… ничего. Как тебе Фертелла? Забавный, правда? Хорошо, что Ипполито его отыскал.

Ипполито привез Фертеллу в дар донне Лукреции. Маленький, ловкий человечек с темными птичьими глазками и узкой челюстью, большим подвижным ртом. Его мастерство шута заключалось не в болтовне или розыгрышах, как у Гатто и Перро, а в мимике и фокусах. Донна Лукреция была от него в восторге.

– Ты рада приезду Ипполито?

Я стояла спиной к Анджеле, искала в шкатулке ожерелье, подаренное донной Лукрецией по случаю моего крещения. Когда подруга не ответила, я обернулась и взглянула через ее плечо на отражение в зеркальце. Она не сразу поняла, что я за ней наблюдаю, и мне удалось прочесть на ее лице страх и смятение потерянного ребенка. Видимо, отношения с доном Джулио зашли гораздо дальше, чем я предполагала. А потом ее глаза в зеркальце поймали мой взгляд, и она улыбнулась.

– Что ты будешь делать, когда приедет Чезаре? Отдашься ему?

– Так он все-таки приедет? В письме об этом ничего не сказано.

– Чезаре никогда не сообщает о своих намерениях. Ты же знаешь, какой он. Даже камердинеру и то, наверное, не говорит, когда принести воду для бритья, такой он скрытный. Но он обязательно приедет, уже совсем скоро, и тебе нужно четко определиться в своих желаниях, прежде чем он зажмет тебя в каком-нибудь темном углу и начнет покусывать мочку уха.

От одной этой мысли у меня затвердели соски и появилась знакомая тяжесть между бедрами, с которой так умело справлялись ловкие пальцы Анджелы. Подойдя сзади, я обняла ее за талию и прижалась щекой к спине, почувствовав переплетенную крест-накрест шнуровку лифа. Мои ладони легли ей на живот, и сначала она расслабилась, но затем напряглась и рывком обернулась, сбросив мои руки.

– Прекрати! Мы больше не дети. Хватит с нас игр.

– Это из-за Джулио? – спросила я, вновь занявшись шкатулкой.

– Из-за тебя и Чезаре, – заявила она. – Он не потерпит, чтобы его попусту дразнили. Наверное, чем коварнее человек в своих поступках, тем больше он ценит прямоту в других. Если он написал тебе о любви, то будь уверена: он имеет в виду нечто большее, чем обмен сонетами и букетиками. Ты должна его понимать, иначе… никто не знает, что может случиться.

Я вспомнила язык и мизинец, выставленные в тюремном окне Савелли, но они не показались мне такими ужасными, как в тот раз, когда их описывал маленький Хаим, убедившись, что отец не слышит, прежде чем сообщить все неприятные подробности. Как-то не верилось, что все это сотворил человек, написавший странное, двусмысленное и откровенное письмо.

Видимо, я должна теперь воспринимать его серьезно, как своего любовника. Осознав это, я не испытала радости. Оставалась одна проблема…

– Но что будет, если я не окажусь девственницей, когда выйду замуж?

Другое дело Анджела – близкое родство со Святым Отцом сделает ее желанной невестой при любых обстоятельствах. Отрезанная от родной семьи, я не получу иного приданого, чем то, которое даст мне донна Лукреция, и никаких ценностей, кроме собственной добродетели, у меня нет.

– Знаешь, – произнесла Анджела, опускаясь на край кровати и хлопая рядом, чтобы я тоже села, – лишиться девственной плевы можно не только из-за мужчины.

Я подумала о ее пальцах, сильных, гибких, опытных, хотя я ни разу не кровоточила после наших игр.

– Езда на лошади, например, – продолжила она, озорно поблескивая глазами. Я присела рядом, касаясь ее коленями, окончательно прощенная теперь, когда ей удалось еще раз увести разговор в сторону от дона Джулио. – В любом случае существуют всякого рода уловки. Немного цыплячьей крови на простынях. Я даже слышала о специальной пасте, которую помещаешь внутрь, и она создает такой эффект, что одурачит большинство мужчин. Но я не знаю, из чего она состоит, хотя готова поспорить на золотой дукат, что тетушке Адриане известно. Ты должна помнить о муже следующее: он желает верить, что его жена добродетельна, красива и талантлива во всем, начиная от пивоварения до изображения на полотне перспективы. Иначе он выглядит дураком, заключившим невыгодную сделку. Понятно? – Она чмокнула меня в кончик носа. – Вечно ты тревожишься о пустяках. Настоящая гусыня. Расслабься. Когда Чезаре отведет тебя в свою постель, наслаждайся. Большинство женщин наслаждаются, как я слышала. Поучись у него. Вероятно, к тому времени, как выйдешь замуж, ты узнаешь несколько трюков, которые заставят твоего мужа не думать о том, где ты им научилась.

– Ты умная.

Анджела вскочила, а я осталась сидеть. Тогда она принялась меня подгонять, говоря, что нам пора одевать мадонну, так как герцогу Эрколе не уснуть, если он ужинает позже девяти. Я попыталась представить, как страстно Чезаре целует, оставляя синяки, как выглядит его тело под слоями черного бархата и белого льна, какие у него шрамы, какие истории с ними связаны, каково это, когда…

– Вставай! – велела Анджела, беря меня за руки и поднимая с кровати. Когда она тащила меня из комнаты, я оглянулась через плечо на дорожный сундук, где лежало письмо Чезаре. Хрустящий пергамент в складках темно-красного атласа.

Я до сих пор храню это письмо; это второе важное письмо в моей жизни. Иногда, когда остаюсь дома одна, я вынимаю его из обитого жестью морского сундука, где оно хранится, и зажимаю между ладоней, подогревая воспоминания о нем. Выцветшее, потертое, разорванное вдоль одного изгиба, с раскрошенной печатью и потрепанной коричневой ленточкой с пятнами от соленой воды океана, которого Чезаре никогда не видел, оно хранится рядом с самым важным письмом в моей жизни. То письмо заставило меня действовать, а письмо Чезаре навеяло мечты. Не знаю, как повернулась бы моя жизнь, если бы все случилось наоборот? Если бы я тоже прожила жизнь, не увидев океана?

Какая благодать, что мы не можем знать нашего будущего.

Глава 7 Феррара, Пасха, 1502

Любовь проста и глубока, как море, когда на него не смотрят.

Во время исполнения в храме Страстей Господних в Страстную пятницу мадонна потеряла сознание в тот момент, когда Христос спускался в ад через пасть змия из папье-маше. После этого не осталось никаких сомнений относительно ее положения. Естественно, мы ожидали видеть дона Альфонсо не так часто, как только врачеватель герцога и врачеватель мадонны посовещались и объявили, что ребенок появится на свет в рождественскую неделю. Мы думали, дон Альфонсо исполнил свой долг и теперь вернется к прежней жизни, какую вел до женитьбы – сплошные путешествия и кутежи.

Однако, к моему удивлению, он завел привычку проводить первый час после полудня со своей женой, составляя ей компанию, пока она отдыхала на дневной кушетке, установленной специально для нее возле окна, выходящего в сад. Сидя рядом с ней и держа в огромной лапе ее пухлую, невероятно бледную ручку, он вел разговоры в своей дерганой неуклюжей манере, пытаясь заинтересовать жену различными пропорциями меди и олова в оружейном металле, из которого отливаются пушки.

– Нужно взять по крайней мере девять частей меди, видишь ли, в два раза больше, чем для литья колокола.

Донна Лукреция с серьезным видом кивала, и ее слабая улыбка свидетельствовала о том, что ей интересно, просто сейчас она очень устала. Потом он переходил к другому своему страстному увлечению – горшечному делу. Все ночные горшки, все тарелки, с которых мы ели по пятницам и дням поста, изготовил дон Альфонсо. Его майолику затейливо украшали птички и цветы, крошечные сцены охоты, миниатюрные фигурки, занятые домашними делами: они варили пиво, пекли хлеб, развешивали мокрое белье по кустам на берегу реки. Это была одна из тайн Создателя, как мужчина с огромными ручищами, пальцами толщиной с сосиску и больными суставами мог создавать такие детальные мелкие картины.

Иногда к дону Альфонсо во время его визитов присоединялся кто-нибудь из братьев, но только не дон Сигизмондо, который страдал воспалением мозга и был слишком занят, готовя военную кампанию против крыс, обитавших в земляных берегах рва вокруг замка. По его утверждению, они планировали заговор с целью свержения рода Эсте. Больше всего мы веселились, когда приходил Ферранте. Несмотря на недовольство герцога Эрколе своим вторым сыном, по его словам пустышкой, фатом и льстецом, Ферранте нас веселил. Он был невероятно смешон, хотя его острые шутки произносились с такой томностью, что напоминали скорее придворную лесть, а нам, римлянкам, еще и то общество, которое мы оставили. Двор Феррары считался изысканным и прославился главным образом своей музыкой, но был холоден и официален. С тех пор как умерла мать дона Альфонсо, а затем и его первая жена, здесь установилось строгое мужское царство.

Ферранте умел показывать фокусы и соперничал с Фертеллой, доставая из ушей дам безделушки, а из воротника дона Альфонсо бесконечные цветные ленточки. Даже Перро и Гатто тянулись к нему и хохотали как безумные над его шутками, хоть и не всегда их понимали. Фонси, который быстро жирел, часами лежа поперек живота донны Лукреции, пока она скармливала ему марципаны и засахаренные фрукты, с удовольствием балансировал на своих коротких лапках этаким маленьким бочонком и восторженно лаял, стоило появиться Ферранте. То, что Ферранте решил развлекать свою невестку в период ее вынужденного бездействия, возвысило его в моих глазах. Я знала, что Витторио вернулся в Рим с остальными людьми Чезаре, и прекрасно понимала, как одиноко ему без своего друга. Я бы поговорила с ним об этом, но возможность ни разу не подвернулась.

Кардинал Ипполито привез нам из Рима свежие сплетни, как светские, так и церковные, правда, все они сводились в основном к одному и тому же: кто дает лучшие обеды, кто больше тратит на свои собрания произведений искусства и древностей, кто посещает салоны Фьямметты и ее соперницы, Империи, какие самые смешные и неприличные объявления появились на Пасквино [31] . Сезон, похоже, продлится и после Пасхи, сообщил кардинал, бросив взгляд на донну Лукрецию, так как герцог Валентино остался в городе, хотя погода улучшается с каждым днем и в войсках, которые он разместил на подступах к Риму, растет нетерпение. Испания и Франция вновь затеяли ссору из-за Неаполя, Чезаре с отцом наверняка намерены использовать эту ситуацию так или иначе, остается лишь вопрос, как именно. Даже понтифик, видимо, не знает, поскольку не раз жаловался на сына, с которым никак не может найти общий язык. Тот, видите ли, ложится спать на рассвете и спит весь день, а апартаменты покидает лишь после наступления темноты, притом в маске. Сплетники утверждают, будто его лицо снова уродует французская болезнь, а другие, глядя на растущее волнение во Флоренции, теряются в догадках.

Тут Ипполито, вероятно, вспомнил, что несколько раз видел в Ватикане моего отца, и передал от него привет.

Все это донна Лукреция выслушала внимательно с собачкой на руках, сидя рядом с мужем.

– Как несправедливо заставлять меня волноваться о здоровье брата, когда я сама так слаба, – пожаловалась она по завершении рассказа кардинала. – В своих письмах он ни словом об этом не обмолвился, они лишь полны веселья и похвал моему дорогому мужу. – Она послала любящую улыбку дону Альфонсо, а тот в ответ почесал собачку за ухом.

Я внимательно следила за рассказом о Чезаре и заметила, как дон Альфонсо быстро переглянулся с Ипполито, словно говоря, если она что-то и знает, нам не вытянуть это из нее таким образом.

Когда приходил дон Джулио, дон Альфонсо приносил виолу. Все братья превосходно музицировали, но Джулио был лучше всех. Он умел играть на любом инструменте и хорошо пел. Если бы он не мог прятаться за музыку, то, наверное, вообще не приходил бы. Стоило ему и Анджеле оказаться в одной комнате, как они начинали вести себя как пара потерявших разум телят: краснели, бледнели, подолгу пялились друг на друга, а потом в панике отводили глаза, если вдруг их взгляды встречались. Донна Лукреция обучала дона Джулио испанским песням и любила аккомпанировать ему на своей гитаре, топоча необутыми ножками по спинке кровати. Когда она уставала, то передавала гитару Анджеле, тоже умелой музыкантше, хотя этого никак нельзя было сказать, если судить по тому, как путались ее пальцы в струнах, когда звучал чистый тенор дона Джулио. Он пел с закрытыми глазами. Наверное, в этом был его секрет, хотя сомневаюсь – когда не видишь своего возлюбленного, сердце не бьется медленнее и благоразумие к тебе не возвращается.

Я внимательно следила за их пантомимой. Анджела являлась моей подругой, и я опасалась, как бы она не угодила между Сциллой и Харибдой двух братьев. Это, кстати, давало мне возможность подумать еще о чем-то, кроме музыки. Даже сейчас при звуках испанской гитары я мысленно переношусь обратно в Толедо. Закрываю глаза и наслаждаюсь, вспоминая, как сидела на отцовских плечах и мы все вместе смотрели выступление уличных комедиантов на площади перед нашим домом. Вечернее небо окрашивалось в темно-синий цвет, а свет факелов мигал на раскрашенных физиономиях актеров, заставляя танцевать тени деревьев. Я даже улавливаю запах сладких шариков из теста, жарящихся в масле, и рот наполняется слюной. Тощими детскими ножками я ощущаю силу отцовских плеч, и моя любовь освобождается от всяких сожалений. Но подобные воспоминания обычно доводят меня до слез, а это означает, что я предаю отцовскую заботу о моем будущем и щедрость донны Лукреции. Я изгоняю музыку из своего сердца и начинаю думать о подруге и ее новом поклоннике.

Однажды визит мадонне нанес сам герцог Эрколе, который заявил, что хочет поговорить с ней наедине. Он разрешил остаться черной рабыне, чтобы та исполняла поручения мадонны, но остальных попросил удалиться. Я сразу отправилась в нашу с Анджелой комнату, где моя подруга лежала свернувшись калачиком на кровати и дрожала, хотя день был теплый. В комнате стояло стойкое зловоние, гудели комары.

Она еще накануне стала жаловаться на лихорадку и колики в животе. Я тогда не придала этому значения, полагая, что Анджела съела что-то не то. Накануне вечером подавали устричный соус со странным, как мне показалось, запахом, но мой еврейский нос проявлял излишнюю чувствительность к продуктам, которые я с детства считала запретными. Я приготовила для нее рвотное из смеси вина с порошком сурьмы, выклянченной у литейных дел мастера дона Альфонсо, после чего ее вырвало, и мы отправились с донной Лукрецией смотреть скачки в День святого Георга, устроенные в Барко. Анджела вела себя непривычно тихо, бледная, измученная, она не делала ставки, хотя донна Лукреция позволяла нам играть на мелочь и булавки, считая, что если заключать пари на такие пустяки, то греха в том нет. Даже когда началась драка между победившим жокеем, выступавшим, разумеется, под флагом донны Лукреции, и тем, чья лошадь финишировала первой, но без всадника, она, безучастная ко всему, раскачивалась, скрестив руки на животе. К вечеру Анджела уже не могла скрывать свое недомогание, и донна Лукреция, встревожившись, ее отпустила.

– Ступай с ней, Виоланта, – приказала она. – Ты знаешь, чем лечить. Ведь в обычаях вашего народа изучать искусство врачевания, я права?

В свое время я набралась кое-каких практических советов от Мариам, хотя, видимо, знала не больше, чем донна Лукреция, но неевреи склонны полагать, будто все иудеи лекари, поскольку лекари – единственные евреи, которых они пускают в свои дома.

– Да, мадонна, – ответила я и поспешила к Анджеле.

Ночь прошла неспокойно. Подруга стонала и металась от боли, часто покидала постель, чтобы облегчиться, говоря, что ей от этого станет лучше, но лучше не становилось. День никаких изменений не принес. Маленькая служанка, принесшая вино с печеньем и воду для умывания, пришла в ужас, увидев серое осунувшееся лицо Анджелы на промокшей от пота подушке, и унесла ночной горшок на вытянутых руках, словно он был заразный. Я не сомневалась, что это отравление – то ли от плохой пищи, то ли по другой, более серьезной причине. Неужели Ипполито догадался о ее чувствах к Джулио? Но Анджела настаивала, что боли напоминают наступление месячных, только они более сильные, да и время не то.

– Может, ты беременна? – спросила я, присаживаясь на край кровати, чтобы уговорить подругу выпить немного вина, а то щеки у нее стали совсем белые.

Анджела кивнула с несчастным видом.

– Я пыталась соблюдать осторожность, но ошибки случаются.

– Анджела, ты ведь не сделала ничего безрассудного? – Она, протестуя, скривилась, но я подняла руку, призывая к молчанию. – Я не собираюсь читать тебе мораль. Просто если ты приняла что-то, то тебе нужно признаться, чтобы я нашла противоядие.

– Я такая глупая. Что мне теперь делать, Виоланта? – От очередного приступа острой боли она свернулась калачиком и прикусила подушку.

– Ты должна сказать мне, какое средство приняла.

– Не знаю. Купила снадобье у одной женщины на Виа-деи-Вольте. Какие-то сушеные листья.

– У тебя сохранился пакетик? В нем что-нибудь осталось?

Анджела покачала головой, притягивая колени к груди и крепко жмурясь от боли.

– Я сожгла их. Никто не должен знать.

– О том, что ты беременна, или о том, что попыталась вызвать выкидыш?

– Не знаю.

Я недоумевала.

– Раньше ты говорила, что не против ребенка, если мы устроимся в Ферраре.

– Но сейчас совсем другое дело.

– Из-за Джулио.

Она кивнула.

– Я люблю его, Виоланта. И хочу выйти за него замуж. Когда он на меня смотрит, я чувствую, что… чиста и невинна. Разве он стал бы так на меня смотреть, если бы я бродила по замку с ребенком Ипполито в пузе?

– Он должен знать. Это ты так чувствуешь, Анджела, не он. Ты все вообразила.

– Ну, конечно, ты-то много понимаешь в любви и воображении, – огрызнулась она, на мгновение забыв о боли. – Для тебя все это существует исключительно в иллюзорном мире.

Я подумала о письме Чезаре, лежавшем на дне сундука. Жалость к Анджеле помогла мне спокойно ответить:

– Мы сейчас говорим не обо мне. Это ты попала в переделку. Вы хотя бы говорили с Джулио? У тебя есть план, как выпутаться из истории с Ипполито?

– Я рассказала Лукреции о своих чувствах. Поговорить с Джулио наедине совершенно невозможно. Он озабочен тем, чтобы ничем не задеть мою честь. – Она усмехнулась, прежде чем очередной приступ боли исказил черты ее лица. – К тому же Ипполито ревнив. Я боюсь его, по правде говоря, боюсь того влияния, какое он оказывает на дона Альфонсо. Из всех братьев у них двоих самые доверительные отношения.

– А что говорит донна Лукреция?

– Что мне следует стремиться к более высокой цели, чем бастард, и выйти за Ферранте.

– Но Ферранте не питает интереса к супружеским обязанностям.

– Верно. Выйди за Ферранте и стань любовницей Джулио, советует она. Таким образом бастарды Джулио станут полноправными наследниками Ферранте, и все будут счастливы.

– Но неужели она не принимает в расчет Ипполито?

– Я никогда с ней о нем не говорила, поэтому она предпочитает делать вид, будто ничего о нас не знает.

– Наверное, тебе следует воспользоваться ее советом и позволить ей устроить твой брак с Ферранте. Он, возможно, защитит тебя от Ипполито.

– Но я не этого хочу. Джулио… он как ангел с этими его огромными фиалковыми глазами и чудесным голосом. Разве его устроит такой грязный компромисс?

Прежде чем я успела ответить, Анджела застонала и стала еще бледнее. Когда боль отступила, она сунула руку между ног, а потом показала мне. Пальцы были вымазаны кровью. Она слабо улыбнулась.

– По крайней мере, средство действует.

В дверь тихо постучали; выйдя на стук, я обнаружила за порогом запыхавшуюся Катеринеллу.

– Вы идти, – сказала она.

Я мгновенно похолодела и взмокла, внутри все сжалось. Что произошло? Разговоры о выкидыше заставили меня бояться худшего.

– Что такое, Катеринелла?

– Вождь зовет. – Я сообразила, что она имеет в виду герцога.

– Но донне Анджеле нездоровится. Она не может прийти.

– Только вы. Иудейка, он говорит, потом госпожа говорит, монна Виоланта. Сердится. – Она пожала плечами и забормотала на своем языке.

– Анджела, – обратилась я к ней, выуживая из-под кровати свои туфли, – расскажи, где живет эта женщина. Я приведу помощь.

– Где-то возле собора.

– Я отправлюсь туда, как только сумею отделаться от Лукреции.

– Ничего ей не рассказывай.

– Только если придется, – пообещала я.
Ведь если бы Анджела умерла, я бы не могла позволить мадонне узнать, что ее кузину отравили. Никто из нас не был в безопасности до тех пор, пока мадонна благополучно не родит сына.
Когда я вошла в комнату, рядом с герцогом стояла незнакомая молодая женщина. Приседая перед ним в реверансе, я заметила, как она неловко переминается с ноги на ногу под не слишком богатой юбкой из алой шерсти. У нее были большие ступни, поэтому я не очень удивилась, когда подняла взгляд и увидела, что она почти такая же высокая, как сам герцог. Герцог Эрколе, хоть и мощного телосложения, не мог похвастаться ногами, короткими и кривоватыми. Все его сыновья были намного выше отца.

– Это Фидельма, – нехотя и с раздражением произнесла донна Лукреция, даже не пытаясь приподняться с подушек, поддерживавших ей спину.

– Ей предстоит заменить донну Анджелу, – добавил герцог. – Вы возьмете ее под свое крылышко, монна Виоланта. Она, как и вы, крещеная иудейка.

Даже не знаю, как мне удалось уловить смысл в словах герцога. Заменить Анджелу? Как он мог? Анджела незаменима. Неужели семейка Эсте все-таки отравила ее, а то зелье, что продала ей карга с Виа-деи-Вольте, лишь замаскировало истинную причину заболевания? Но зачем? Может, герцог Эрколе решил, что единственный способ превратить выскочку с сомнительной репутацией из рода Борджа в жену, достойную его наследника, – отрезать ее полностью от семейства? Донна Адриана и кузина Джеронима уже уехали, теперь настала очередь Анджелы.

Прелестная, смешливая Анджела, так легко и щедро заполнившая мою опустевшую душу, когда я впервые оказалась среди домочадцев донны Лукреции. С каким терпением она выслушивала мои любовные стенания о Чезаре… Чезаре. Неужели герцог попытается и его отлучить от Феррары? Несомненно, брак донны Лукреции с доном Альфонсо обезопасил герцога. Вряд ли Чезаре стал бы вторгаться в земли, где главенствует его любимая сестра. Я легче задышала, коря себя за эгоизм, и вспомнила Анджелу, как она выглядела, замученная болью от того, что ее утроба пыталась выдавить из себя нежеланного ребенка.

Если Анджела останется жива, разве сможет она вернуться в Рим, опозоренная, лишенная протекции донны Лукреции? Если она потеряет ребенка, Ипполито не будет ничем ей обязан. Но даже если сохранит дитя, враждебность отца к ней помешает ему признать своего бастарда. Что касается Джулио или Ферранте… Внезапно я поняла, что затеял герцог Эрколе. Он больше заботился о благополучии своих сыновей, чем пытался подчинить донну Лукрецию.

Я окинула оценивающим взглядом Фидельму. Худая, плоскогрудая, с крючковатым носом и желтым цветом лица – такая, безусловно, не заменит Анджелу для Ипполито или Джулио. Или для меня. Я отвела глаза, даже не улыбнувшись, и попыталась перехватить взгляд донны Лукреции, но они с Катеринеллой были заняты перекладыванием подушек. Я понимала, что должна ответить согласием герцогу, но никак не могла заставить себя сделать это. Голова отказывалась склониться в поклоне, а язык – произнести слова послушания.

Всю свою жизнь я была послушна тем мужчинам, которые имели надо мной власть. Сначала осталась в Толедо по настоянию отца, пропустив время безопасного путешествия, и была вынуждена стать свидетелем смерти моей матери на берегу Неттуно. Потом отказалась от собственной веры и семьи ради этих Борджа с их опасным обаянием, правдоподобной ложью и бесчеловечной религией. Даже согласилась на свое дурное прозвище, поскольку оно было дано мне мужчиной.

А ведь у меня есть имя. Мое настоящее имя.

Я упала на колени перед герцогом Эрколе и склонила голову до самого пола. Я бы поцеловала мысок его сапога, если бы герцог поспешно не отступил.

– Мой господин, – начала я, выпрямляясь.

Герцог сдавленно закашлялся, лицо его посинело, как баклажан. Вероятно, мое поведение вызвало апоплексический удар. Тем лучше. Сейчас начнется переполох, а я под шумок ускользну незаметно и отправлюсь на поиски женщины с Виа-деи-Вольте. Если дон Альфонсо станет герцогом, то не прогонит Анджелу, он слишком любит свою жену, чтобы обращаться с нею так жестоко.

Но ничего не произошло, поэтому я была вынуждена продолжить:

– Меня зовут по-другому. Виоланта всего лишь шутливое прозвище, а откуда оно взялось – сейчас неважно. Мое имя Эстер. Я знаю, вы религиозный человек, поэтому мне не нужно напоминать вам историю Эсфири. Теперь я робко преклоняю колени перед вами, как царица Эсфирь перед царем Артаксерксом, и молю: отмените свое решение.

Я почувствовала, как за моей спиной замерли донна Лукреция и Катеринелла. Пение птиц, крики рыночных торговцев, грохот колес по булыжникам на улице – все скрадывало огромное расстояние. В тишине комнаты я слышала, как течет кровь в моих жилах, как скрипит ноготь на крючковатом пальце герцога Эрколе, которым он поскреб подбородок.

– Продолжай, – произнес он. Его плохо скрытая ирония чуть не подорвала мою решимость.

Я отчаянно попыталась припомнить наставления своего учителя по риторике. Не было времени ни на «построение», ни на «стиль» или «акцентирование». Мне нужно было сразу переходить к действию и надеяться одержать победу, полагаясь лишь на искренность своих чувств.

– Я не могу устроить пир в вашу честь или сослужить иную службу, как сделала бы царица. Единственное богатство, какое я могу положить к вашим стопам, – это любовь к моей госпоже, которая вселяет в меня смелость. Я добиваюсь лишь счастья для нее. Донна Анджела приходится ей сестрой во всем, кроме рождения, это ближайшая ее родственница и наперсница. Ваша милость, у вас столько братьев и сестер, что невозможно их всех сосчитать. Они как звезды на небе и песчинки на берегу. – Я надеялась, что он по достоинству оценит библейскую аллюзию, пусть даже она была заимствована из наших книг, а не христианских. – Но у моей госпожи только три брата, и один из них уже умер, поэтому, умоляю, не отнимайте у нее и донну Анджелу.

Я украдкой бросила взгляд на герцога Эрколе, чтобы посмотреть, какое впечатление произвела. На лице его застыло выражение хладнокровного терпения, как у взрослого, вынужденного наблюдать на празднике выступление ребенка, к которому он не питает особой любви. В таком случае мне оставалось надеяться, что его желание обеспечить продление рода перевесит сиюминутную заботу о сыновьях.

– Тем более в ее теперешнем положении. По крайней мере, подождите, пока она благополучно не разрешится сыном и наследником дона Альфонсо.

За моей спиной возникло какое-то движение – донна Лукреция зашелестела шелком, меняя положение, вздохнула, но я не осмеливалась оглянуться и смотрела не отрываясь на черные сапоги герцога Эрколе. Все мои мысли были об Анджеле и о той жизни, что вытекала с кровью из ее тела.

– Боюсь, донна Лукреция будет больше огорчена, если донна Анджела останется в Ферраре, чем если уедет, – сказал герцог.

Я не ожидала от него такой прямоты.

– Дорогой отец… – начала донна Лукреция, но я подала ей знак, чтобы она молчала.

Если герцог от неожиданности готов был раскрыть свои карты, то мне предстояло до конца использовать свое преимущество, прежде чем он вновь обретет самообладание. Пусть донна Лукреция накажет меня за недостаток уважения, но вряд ли наказание будет чересчур суровым, если мне удастся отстоять Анджелу.

– Не представляю, что огорчит мадонну больше, чем разлука с ее дорогой кузиной, ваша милость, но если я не убедила вас данным аргументом, рассмотрите следующий. Вы видите перед собой не одну, а двух иудеек, приведенных к Христу. Они радуются возможности искупить злокозненность своей расы. Несомненно, вы делали много даров церкви, но самым истинным и ценным даром станет проявление сострадания к своей невестке, которой вы доверили серьезное, ответственное дело – указать нам с Фидельмой путь к спасению. Помните, господин, что Всемогущий видит не только алтари и реликварии, он смотрит прямо в душу человека, и для Него не имеет ценности дар, пусть даже самый редкий и красивый, если он не идет от чистого сердца.

Я замолчала. Сердце громко стучало где-то в горле, меня тошнило и трясло, поэтому, когда герцог взволнованно приказал мне подняться, я испугалась, что вот-вот упаду. Медленно, осторожно, покачиваясь, как акробат на проволоке, я встала с колен.

– Взгляни на меня, девушка.

Я посмотрела в его глаза, бледные и выпуклые, с пожелтевшими от возраста белками. Чего только не видели эти глаза. Какие мысли и расчеты, планы и мечты скрывали или, наоборот, выдавали за долгие годы его жизни? Больше половины жизни он прожил за границей, отправленный туда отцом, в ожидании, когда ему подвернется шанс. Хотя никто об этом не говорил, все знали точное место во дворе старого замка, где он приказал установить колоду и отрубить голову своему племяннику, Никколо, избранному наследнику. Для него избавиться от простой иудейки, дочери ростовщика, было так же просто, как прихлопнуть комара. Думая о худшем, я успокоилась и ждала с достоинством, которое не посрамило бы любого христианского мученика, когда объявят мой приговор.

– Ты хорошо говорила, – произнес герцог, – и мудро. Ты права. Пустяки отвлекли меня от самого важного. Донна Анджела может остаться в Ферраре, а пока я доверяю Фидельму твоим заботам, поскольку верю, что ты способна научить ее быть христианкой и, – добавил он, скривив тонкие губы в улыбке, – придворной дамой.

Он поклонился мадонне и направился к выходу. Его паж поспешно распахнул перед ним дверь.

– Браво, браво! – воскликнула донна Лукреция, хлопая в ладоши, как только дверь закрылась. – Поди сюда, Виоланта, дай я тебя поцелую.

Склонившись над кроватью, я оказалась в объятиях мадонны. Я думала о Чезаре, когда ее губы коснулись моей щеки, а руки обхватили плечи. О том, как часто, наверное, она точно так же целовала его щеку и на ее губах оставалось тепло его кожи. А теперь они перенесут воспоминание о моем лице, когда она его поцелует, и если потом ей снова захочется меня поцеловать, цикл повторится.

– Я надеялась, что ты его уговоришь, – сказала донна Лукреция, отпуская меня. – Он не такой уж людоед, как ему самому кажется. Помнишь, каким внимательным он был, когда лошадь сбросила меня во время процессии, устроенной в честь нашего прибытия? Он тут же приказал привести мула. В глубине души он очень заботливый старикан.

О да, герцог был, безусловно, заботлив; обезглавив своего племянника, он приказал пришить голову обратно и обрядить труп перед похоронами в золотую парчу.

– Я рада, что мне удалось воззвать к его доброте. Мы обе сильно скучали бы по донне Анджеле.

– Фидельма, отойди немного. Я хочу сказать что-то монне Виоланте по секрету.

Та сделала шаг назад, наступила на подол юбки и чуть не упала. Мы с мадонной переглянулись, и она закатила глаза.

– Мы еще наплачемся с этой особой, – прошептала она. – Итак, дорогая, расскажи, как дела у Анджелы? – И после короткой заминки спросила: – Она беременна?

– Мадонна, я…

– Полно, девушка, уж не думаешь ли ты, что я ничего не знаю? Она сошлась с Ипполито задолго до того, как мы уехали из Рима, и, наверное, все возобновилось после его прибытия в Феррару. Или теперь ее интересует другой? Красавчик бастард. Я бы не удивилась. Он действительно изумителен. Я бы сама соблазнилась, не будь он моим деверем. А ты как считаешь, Виоланта? Мог бы дон Джулио увлечь тебя или ты по-прежнему держишь свечу для моего брата?

– Сами знаете, что так, мадонна, – призналась я.

Никогда прежде донна Лукреция не разговаривала со мной так открыто, и, конечно, я не могла не ответить ей тем же.

– Его письмо… тебя приободрило?

– Оно не повергло меня в уныние.

– Что ж, это… – она замолчала, подыскивая нужное слово, – хорошо, – наконец произнесла она, хотя в глазах ее оставалось сомнение. – Но мы говорили об Анджеле, – продолжила мадонна, слегка тряхнув головой. – Я права насчет причины ее недомогания?

– Да, мадонна, и, пожалуйста…

– А кто отец?

– Она говорит, что кардинал Ипполито.

– Ты ей веришь?

– Да.

– Хотя это не имеет значения. В любом случае неприятно.

– Мне кажется, у нее будет выкидыш, мадонна. Наверное, это слегка поправит дело.

– Иногда ты странно выражаешься, – заметила донна Лукреция, – для своего юного возраста.

– Мне следует вернуться к ней, мадонна. Она по-настоящему больна.

И вновь мадонна задумалась, пытливо вглядываясь мне в лицо, словно надеясь отыскать там решение проблемы.

– Вот как мы поступим, – промолвила она. – Вскоре мне предстоит отправиться в деревенское поместье герцога Эрколе, Бельригуардо. Теперь, когда становится так тепло, там будет легче дышать. Дон Джулио должен сопровождать нас, а потом он отправится с визитом к донне Изабелле в Мантую. Анджела не выдержит переезда, поэтому я оставлю ее здесь на твое попечение. Тебе все ясно? Мой муж едет послом во Францию. Ипполито будет его сопровождать. Таким образом, в Ферраре остаются только Ферранте и Сигизмондо, разумеется. Ты имеешь определенное влияние на Ферранте, как мне кажется. Он к тебе благоволит. К тому времени, как мы вернемся, ситуация Анджелы, будем надеяться, изменится к лучшему.

Она посмотрела на меня, вскинув брови, словно ожидая подтверждения, что ее план хорош. Неважно, что Анджела сейчас мучилась болями, донна Лукреция думала о собственном благополучии.

– Я сделаю все для нее, мадонна.
Мы поняли друг друга. Донна Лукреция и я привыкали жить отрезанными от корней, как розы в сосуде с сахарной водой.
Виа-деи-Вольте называлась так потому, что многие из ее высоких кривых зданий соединялись между собой на верхних этажах, образуя над улицей свод. Прежде это была главная улица торгового квартала, освещенная днем и ночью; на многих фасадах до сих пор сохранились держатели факелов, хотя большинство проржавело и покорежилось. Когда герцог Эрколе снес старые северные стены, освобождая место для нового квартала, купцы побогаче покинули осыпающиеся темные дома и переехали в современные дворцы на границе Барко. Виа-деи-Вольте, местами напоминавшая туннель, нежели улицу, превратилась в захудалое пристанище для головорезов, карманников, дешевых проституток и старых ведьм, помогавших им оставаться в деле с помощью афродизиаков и средств для выкидыша. Дамам без сопровождения здесь находиться не подобало, и я подивилась отчаянию, которое привело сюда Анджелу, и собственному авантюризму.

Мне очень не хватало Мариам, когда я, низко опустив капюшон на лицо и держа факел наперевес, словно меч, торопливо шла к церкви, примыкавшей к Виа-деи-Вольте. Я не надела паттены [32] , потому что в них невозможно бежать и даже быстро идти, и мои туфли сразу промокли в зловонной жиже из нечистот и гниющих овощей, переливавшейся из канав. Шлепая по грязи мимо пустой повозки, чей возница был занят тем, что делал ставки, наблюдая за схваткой тощих псов, дравшихся за кость, как я надеялась, животного, мне так и хотелось отчитать ленивца, но я понимала: не следует привлекать к себе внимания. Даже моя старая накидка притягивала алчные взгляды.

Приближаясь к церкви, я была вынуждена замедлить шаг, чтобы поискать признаки, указывающие на дом мошенницы, хотя какие именно, не представляла. Пучки трав на дверном косяке? Загадочная резьба на оконных перемычках, заговоренные камни? Я так ясно представила Мариам, словно ее образ был вызван одной из тех ведьм, что я искала. Я буквально слышала ее голос, колючий от презрения, видела поджатые губы, морщины, глубокие, как шрамы, пока она перечисляла средства от лихорадки. Полынь, огуречник, цветки ноготков, лист ракитника. Лист ракитника. Верное средство вызвать выкидыш, как заверяла меня когда-то Изотта де Мантова. Очень полезно знать, добавила она с видом умудренной жизнью женщины, на всякий случай. Мне искать ракитник, или изображение ракитника, или… что? Ситуация складывалась безнадежная.
Охваченная внезапной усталостью, с замерзшими мокрыми ногами, я прислонилась к высокой глухой стене церкви, не обращая внимания, что осыпающаяся штукатурка пачкает мою накидку. Капюшон соскользнул с головы, когда я взглянула на узкую полоску света вверху между домами. Меня так сильно трясло, что я испугалась – вдруг я успела подхватить какую-нибудь ужасную болезнь, дыша этим прогнившим воздухом? Зловоние смерти и неудачи наполнило мои ноздри. Анджела, наверное, уже истекла кровью до смерти – одна, испуганная, мучаясь сильнейшей болью. После всего, что она для меня сделала, какой подругой я оказалась для нее? Какой толк от моей удачной речи перед герцогом Эрколе? К тому времени, как я вернусь в замок, ее окровавленные простыни скорее всего успеют сжечь, и там, где когда-то лежали ее вещи – флакончик духов из венецианского стекла, черепаховый гребень, маленькие серебряные щипчики, которыми я выдергивала ей волоски, чтобы она нравилась Ипполито, – теперь появятся пожитки Фидельмы.

Я сунула факел в погнутый держатель рядом с гниющим косяком. Проржавевшее приспособление отлетело от стены, и факел зашипел, плюясь, в канаве, и меня потянуло на рвоту. По ногам прошмыгнула крыса. Когда я распрямилась после приступа тошноты, то даже того света, что просачивался между глубокими сырыми арками, уже не было – его закрывала чья-то фигура. На мое плечо опустилась тяжелая широкая ладонь, я почувствовала крепкие, цепкие пальцы. Мужская рука. Внезапно я перестала бояться, я пришла в ярость. Меня сейчас изнасилуют, может, даже убьют. Сокровище, которое я хранила для Чезаре, моего возлюбленного, украдут, и я умру, даже не узнав, каково это – быть с ним.

– Убирайся прочь! – крикнула я, лягая незнакомца в щиколотку и выворачиваясь, чтобы высвободить плечо. – Я не одна, если ты не знал. Со мной люди, берегись.

Мой пинок попал прямо в цель, незнакомец зашипел от боли и убрал руку с плеча, которое продолжало гореть.

– Виоланта?

Я узнала голос. Я набросила капюшон, одернула накидку и взглянула в лицо дона Джулио.

– Что, скажи на милость, ты здесь делаешь? – сердито спросил он, но в глазах его мелькнула тревога. – Это неподходящее место для молодой дамы. Что могло бы с тобой случиться, если бы я тебя не нашел? И о чем только думала твоя хозяйка, позволив бродить здесь в одиночестве?

– Она не знает, – с несчастным видом призналась я.

– А, понятно, ты пришла в поисках любовных амулетов. Хочешь испробовать новое средство на герцоге Валентино? Ясно, что ты захотела держать это в секрете от донны Лукреции. – Он сочувственно улыбнулся, отступая в сторону, чтобы пропустить ослика, груженного дровами. К моему изумлению, мальчишка-возница помахал рукой дону Джулио, и тот кивнул в ответ. – Я интересуюсь химией, – пояснил он. – Отец мальчика – лесник, многое знает о свойствах растений. Это для моего сада, – добавил он. – Вот для чего я сюда прихожу.

– А я здесь… ради Анджелы.

Было что-то в доне Джулио, какая-то прямота в его широком открытом лице, и я поняла, что не могу солгать ему. А вдруг лесник нам поможет? Лучше пусть Анджела будет опозорена в его глазах, чем умрет из-за моей нерешительности.

– Наверное, мне полагается спросить, по какой причине. – Горькая улыбка скривила его красивый рот.

– Анджела… купила кое-что у мошенницы возле собора. А теперь… ох, Джулио, она ужасно больна. Боюсь, она умрет. Я хотела отыскать ту женщину и выяснить, что она продала Анджеле и есть ли какое-нибудь противоядие.

– Отведи меня к ней. – Повернувшись к слуге, который его сопровождал, Джулио велел: – Ступай домой и передай сиру Пандольфо, чтобы немедленно отправлялся в замок. Он найдет меня в Торре-Маркесана, в покоях герцогини. Сир Пандольфо – мой лекарь.

– Вы очень добры, господин.

– Все очень просто, Виоланта. Я люблю Анджелу. Никакой ее поступок не причинит мне столько боли, как мысль, что придется жить в мире, который она покинет.

Когда мы с Джулио вошли в спальню, мне показалось, что Анджела выглядит немного лучше. Во всяком случае, ей хватило сил выразить недовольство, что я без предупреждения привела молодого человека. Катеринелла сидела рядом с ней. Кровать была застелена свежими простынями, больная причесана и умыта. Хотя, видимо, все это было сделано по приказу донны Лукреции. Меня по-прежнему не покидало ощущение, что преданность Джулио оказывает целительное воздействие. Я видела, что они многое хотят сказать друг другу, поэтому отпустила Катеринеллу, а сама вышла во двор, чтобы подождать сира Пандольфо. Когда я вернулась в сопровождении лекаря и его слуги, несшего сумку с банками и ланцетами, Анджела мирно спала со слабой улыбкой на губах, держа любимого за руку.

– Мне кажется, худшее позади, – прошептал Джулио, – но я ее не оставлю. Я уже послал гонца к Ферранте с просьбой отправиться вместо меня в Бельригуардо. А я поеду в Мантую, как только смогу.

На следующий день Анджела настолько окрепла, что уже сидела в подушках и выпила немного куриного бульона, а Джулио читал ей вслух. Днем она даже присоединилась к нашему с Джулио дуэту – мы распевали песни, чтобы убить время. Теперь, когда донна Лукреция покинула Феррару, Джулио решил отвезти Анджелу в свой дворец на поправку, а я была бы при ней дуэньей. Джулио жил на Корсо-дель-Анджели, в центре нового города, где дороги были широкие, а воздух чист благодаря изобилию парков и садов. Мы изводили одну из местных рабынь, без конца меняя решения, какие платья взять с собой, когда Анджела внезапно пожаловалась на головную боль и попросила закрыть ставни. Убрав ей волосы с лица, я пощупала лоб. Он оказался сухим и горячим.

– Пошлю прислугу за водой, – сказала я. Анджела потеряла много крови, а еще Аристотель учил, что для женского организма важна прохладная жидкость. – И пусть ко мне явится посыльный, – наставляла я рабыню. – Я напишу Джулио, что мы сегодня приехать не сможем. Наверное, завтра.

Но нам не суждено было отправиться в путь и на следующий день.

– Болотная лихорадка, – объявил Джулио, едва войдя в комнату. За ним плелся сир Пандольфо со своей сумкой с инструментами. Говорил Джулио едва слышно и постарел прямо на глазах, когда привалился к дверному косяку и тяжело выдохнул. – Сделайте что возможно, – обратился он к лекарю, хотя мы оба понимали, что сделать ничего нельзя, оставалось лишь ждать и надеяться.

– Ты молишься за нее? – спросил Джулио на третий или четвертый день нашего бдения.

Анджела совсем затихла, изможденная почти до обморока приступами тошноты или лихорадочного бреда, во время которого она металась по кровати, закатив глаза, выла и визжала, словно кошка.

– Кому молиться? Меня учили, что Всевышний христиан милосердный и великодушный. Разве то, что он сделал с Анджелой, милосердно и великодушно?

Она уже не владела собой, и комната наполнилась зловонием, как бы часто я ни меняла ей простыни и ни зажигала свечи, ароматизированные амброй и корнем лакричника, чтобы очистить воздух. Никто больше за ней не присматривал, кроме нас двоих и сира Пандольфо. Слуги и близко не подходили к ней, боясь заразиться, к тому же многие в замке уже заболели.

– Ты слишком много времени провела в компании Валентино, – натужно рассмеялся Джулио, но это не разрядило атмосферу. – Надеюсь, ты не станешь так говорить в присутствии моего отца.

Сто раз пожалев о своих опрометчивых словах, я сделала вид, будто поправляю одеяла на Анджеле, лишь бы не смотреть в глаза Джулио. Он взял меня за руку, когда я разглаживала стеганое покрывало, и произнес:

– Молись за нее. Для Бога особенно важны те молитвы, которые победили в душевной борьбе.

Откуда он это знает? Но мягкость и прямота его характера внушили мне желание доставить ему удовольствие, поэтому я пообещала, что стану молиться. Не пойду в часовню Торре-Маркесана, тесное и душное помещение без окон, где запах ладана и золоченые усмешки святых убивали всякую духовность. Я отправлюсь в часовню Девы Марии при соборе и буду молиться образу, который называла Мадонной Чужаков.

Первой, кто привлек мое внимание к нему, была Катеринелла. Донна Лукреция любила посещать службы в часовне Девы Марии; она, как и ее отец, испытывала особую любовь к Богоматери. И она любила окружать себя язычницами, которых приводила к Богу. Фидельма устраивала целое представление из своей набожности, четко произносила каждое слово в молитвах, безошибочно угадывала, когда стоять или преклонять колени. Катеринелла, как всегда, занимала место за спиной мадонны и застывала, вроде тех столбов, что поддерживали арки, вперив взгляд в пустоту, даже не моргая. Я же обычно наблюдала за пришедшими в собор, стараясь делать это незаметно. Не знаю лучшего места, чтобы понаблюдать за людьми, чем большой христианский собор, где неф и трансепт пересекаются, как дороги, и на этом перекрестке деловые люди заключают сделки, мамаши демонстрируют своих дочек-невест, а нищие взывают к милости богатых.

Но однажды утром, во время поста, когда в соборе было непривычно тихо, вероятно, по причине скверной погоды, заставившей людей сидеть по домам за закрытыми дверями и окнами, я решила развлечься, наблюдая на Катеринеллой – шевельнется она или нет. Я заключала пари сама с собой, в основном на еду, поскольку мы все еще продолжали поститься. Если я увижу, как она дышит, донна Лукреция сжалится и позволит нам поесть засахаренной вишни с хлебом. Если Катеринелла моргнет, то хлеб будет ржаной и сдобрен лишь капелькой растительного масла. Вот так и случилось, что я, наблюдая за белками глаз, отливавших синеватым блеском, проследила за ее взглядом и увидела, что он прикован к изображению Мадонны и Младенца в рамке. На Мадонне была красивая корона и золотая мантия, а ее лицо, как и лицо ребенка на руках, было черным. Только тогда я заметила слабую улыбку Катеринеллы, тайное признание, с которым она рассматривала черную королеву в золотых одеждах.

Не знаю, откуда взялась чернота. Вероятно, какой-то плохой пигмент в краске или дым от множества свечей, горевших перед иконой, не позволил нам разглядеть истинный вид. Наверное, в прошлом верующие могли дотронуться до нее, и тогда лицо Мадонны потемнело от пота паломников, грязи, зловонного дыхания нищих. В глазах нашего Отца мы все нищие. Однако ее чернота меня успокаивала, заставляя чувствовать, что в доме христианского Бога есть место всем, даже таким странным существам, вроде меня и Катеринеллы. Она напоминала мне, что Мария была такой же иудейской матерью, как моя, иногда блаженна в своей самоотверженности, а порой, несомненно, в дни заготовок или стирки, когда белье никак не сохло, ворчлива. Она отчитала бы меня за нерасчесанные волосы или дырку в чулке, зато я могла с ней поговорить.
Отправлюсь сейчас же, побеседую с ней об Анджеле. Но у меня не нашлось слов. В голове так и крутились слова Джулио. Я стояла перед маленькой иконой в глубокой раме и думала о Чезаре. Поэтому, возможно, во всем, что случилось затем, была моя вина – я молила не о том, а черная Мадонна услышала мои мольбы и ответила на них.
С каждым днем Анджела слабела. Когда сир Пандольфо уже не мог найти ни одной вены, чтобы пустить кровь, он начал ставить банки ей на спину. Но следы от банок загноились, и Джулио прогнал лекаря. Анджела то впадала в беспамятство, то приходила в себя, а мы с трудом поспевали за метаморфозами ее воспаленного мозга. Бывало, она попросит воды и тут же начнет обвинять нас, что мы подкармливаем скорпионов, которые кусают ее за губы. В солнечном свете, проникавшем сквозь ставни и ложившемся полосами на ее кровать, она видела тюремные решетки, а когда мы зажигали свечи и на стенах начинали танцевать тени, ей мерещились призраки давно умерших родителей. То вдруг Анджела заявляла, что выпила духи́ своей матери, их запах до сих пор стоит у нее в горле, и теперь мама сердится и протягивает свои костлявые пальцы к животу дочери, чтобы вернуть духи́. А потом ее мама заплакала, когда ребенок в животе Анджелы откусил ей кончик пальца.

– Она умирает, – прошептал Джулио, и слезы покатились по его щекам.
– Нам следует послать за донной Лукрецией, – сказала я.
Факельщик распахнул дверь и отошел в сторону, отворачиваясь от комнаты и с отвращением морщась. Донна Лукреция прошествовала мимо него, даже не замедлив шага. Вместе с ней в нашу зловонную темноту проникли запахи свежего воздуха, лошадей и теплой пыли. Я с тревогой отметила, что на ней венецианские бриджи, крепкие сапоги со шпорами, а в руке она держит короткий кнут. Она явно сошла с ума, раз приехала верхом, причем так быстро, когда до родов оставалось меньше пяти месяцев. Не прошло и суток с тех пор, как посыльный Джулио выехал в Бельригуардо. По крайней мере, дон Альфонсо все еще находился за границей, и знать ему об этом было необязательно.

– Слава богу, вы приехали быстро. – Джулио вскочил, чтобы поприветствовать мадонну, и протянул к ней руки. Желтоватый луч фонаря на тумбочке Анджелы высветил обгрызенные ногти.

– Как давно она в таком состоянии? – Донна Лукреция сделала храбрую попытку говорить спокойно, но дрожание в голосе выдало, как сильно она потрясена и как сердита, что мы не позвали ее раньше.

– У нее был лучший уход, который мы могли предоставить. Но многие слуги больны, лекари тоже.

– Я не сомневаюсь, что вы проявили чудеса, – кивнула донна Лукреция, словно успокаивала капризного ребенка. Она присела рядом с Джулио на край кровати и убрала со лба кузины тусклую прядь волос. – Но сейчас вам пора отдохнуть, и когда она придет в себя, то увидит ваше улыбающееся лицо. Мы с Виолантой позаботимся о ней вместо вас. – Придворные дамы всего лишь служанки в роскошных платьях, не более того; им отдых не нужен.

Джулио поднялся, однако, похоже, не знал, что ему делать. Направился к двери, но потом остановился.

– Я люблю ее, Лукреция. Если она выкарабкается, я бы очень хотел, с вашего позволения, жениться на ней.

– Даже несмотря на?..

– Она потеряла ребенка.

– Вашего?

Джулио покачал головой.

– Я никогда не хотел видеть ее своей любовницей. Но я все равно заботился бы о ребенке. Все, что связано с Анджелой, для меня бесценно. Все. – Любовь в его взгляде, когда он смотрел на больную, наполнила меня симпатией к нему и в то же время обострила ревность – так уксус подчеркивает сладость клубники.

Стал бы так думать и говорить обо мне мой возлюбленный, когда приедет в Феррару? Он ведь обязательно приедет. На мгновение в тусклом мигающем свете я увидела его черные глаза вместо голубых глаз Джулио, худощавое лицо вытеснило овал херувима, а густые рыжие волосы заменили мягкие светлые локоны. Я заморгала, и предо мной снова предстал Джулио – он стоял, держась за ручку двери, и вызывал к себе факельщика.

Едва мы успели сменить простыни, как в коридоре послышались шаги. Думая, что это вернулся Джулио, я распахнула дверь. В комнату вошел герцог Эрколе и оттолкнул меня с такой силой, что я рухнула на колени. Донна Лукреция успела задуть несколько свечей, так как небо прояснилось, сменив серый цвет на аквамариновый, и запели проснувшиеся птицы. В утренних сумерках лицо герцога выглядело совсем старым, желтые щеки ввалились, черепашья шея над меховым воротником халата была вся в морщинах и складках.

– Когда я проснулся и спросил, что за шум, то не поверил своим ушам. Решил, что слуга ошибся, – сказал он, пригвоздив донну Лукрецию взглядом выцветших глаз, которые сразу все подметили – и ее заляпанную дорожной грязью одежду, и растрепанную прическу, и усталость на лице. Он заговорил тихо, однако с каждым словом его разгневанный голос звучал громче: – Как вы могли поступить так безответственно? Вы же неглупая женщина и должны понимать, что в этом доме вас терпят по одной-единственной причине – вы доказали свою способность вынашивать здоровых сыновей.

Я увидела, как мадонна вздрогнула, словно получила удар в самое сердце. Несомненно, она вспомнила своего любимца Родриго, находившегося в сотнях миль отсюда, в Неаполе, в доме его тетки, принцессы Санчи.

– Мне казалось, есть и иная причина, – тихо произнесла мадонна.

– Что? – переспросил герцог, прикладывая ладонь к уху.

– Мне казалось, в этом браке не меньшее значение, чем мои собственные будущие сыновья, имел сын моего отца.

Сердце в груди так и подпрыгнуло, я отвела взгляд. Меня словно принуждали стать свидетелем какой-то ритуальной пытки, когда жертва и мучитель попеременно менялись местами, исполняя жуткий танец. Случайно на глаза мне попалось серебряное зеркало с неровной поверхностью, висевшее на стене. В нем отражалась не я, а донна Лукреция, однако из-за игры света и тени ее лицо казалось скорее эскизом рисунка, выполненного серебряным карандашом. Глубоко впавшие глаза и выставленный с вызовом подбородок. Но чье это было лицо? Ее или Чезаре? Сквозь зловоние болезни пробился слабый аромат жасмина, вернув меня в дворцовый сад в Урбино.

– Вы думаете, мадам, нам нужна защита от какого-то игрушечного генерала, вроде вашего братца? Нам, представителям рода Эсте, воинам на протяжении двух сотен лет?

Донна Лукреция пожала плечами:

– Женщины и более благородного происхождения, чем я, могли бы подарить дону Альфонсо сыновей, хотя не многие из них столь же богаты. Тем не менее вы сочли возможным согласиться на предложение моего отца. Я изо всех сил старалась быть хорошей женой своему мужу и хорошей дочерью вам, но вы дали мне очень ясно понять, что вами двигала отнюдь не симпатия к моей персоне.

Женщина попроще могла бы прибегнуть к слезам или более определенно пригрозить от имени Чезаре, но донна Лукреция не сделала ни того, ни другого. Она просто сказала, что хотела, предоставив герцогу самому решать, как быть дальше. Освободившись от чар зеркала, я наблюдала, как он дергается и так, и этак, раздираемый алчностью и страхом и невольно восхищаясь невесткой. Потом он вроде бы придумал, как ему высвободиться из ловушки, которую она ему устроила.

– Если бы только вы были чуть более покладисты в определенных вопросах. – Теперь он говорил заискивая, подавив гнев. – Ваши домочадцы, например. Нужно выбирать себе более подходящих компаньонок.

Его взгляд ящерицей скользнул на Анджелу, которая давно начала стучать зубами, несмотря на теплое утро и гору наваленных на нее одеял. Я осторожно поднялась с колен, надеясь, что герцог не обратит на меня внимания. Нужно было принести грелки и еще несколько одеял, чтобы она пропотела. Но резким жестом ладони он велел мне оставаться на месте.

Донна Лукреция вздернула подбородок и откинула волосы со лба.

– Она тоже вынашивала вам внука, ваша милость.

Я закрыла глаза. Наверное, если не смотреть, то ничего и не произойдет. Голос мадонны, звенящий, как полозья по льду, прорывался сквозь стоны Анджелы и воркование голубей в саду.

– В своем желании помочь моей дорогой кузине я думала не только о ней, но и в равной степени о роде Эсте.

Открыв глаза, я увидела, что герцог Эрколе сжимает и разжимает кулак, словно пытается задушить змею.

– Помните, как впервые здесь оказались?

– Это было не так давно, ваша милость.

– Я показывал вам место, где казнили герцогиню Паризину, изменившую мужу с собственным пасынком. Я сделал это не для вашего развлечения, мадам, а в назидание вам и вашим… дамам. – Последнее слово он буквально выплюнул с сарказмом, глядя на Анджелу. Та лежала с полуоткрытыми закатившимися глазами, но я не уверена, что она ничего не слышала из сказанного.

– Кому именно моя кузина якобы была неверна? Ни дон Джулио, ни его преподобие кардинал не женаты, хотя кардиналу, уверяю вас, следовало бы поостеречься.

Герцог усмехнулся:

– Кто бы говорил! Дочь понтифика, просто смешно.

Я надеялась, она умолчит о благородных намерениях Джулио, а также истинных чувствах к нему Анджелы. Интуиция мне подсказывала, что настроение герцога не улучшится от перспективы получить вторую невестку из рода Борджа. Впрочем, я зря беспокоилась.

– Однако вы сочли ее подходящей партией для вашего сына и наследника, ваша милость. Вероятно, к нему вы предъявляете меньше требований, чем к кардиналу, заботясь о моральном облике сыновей. С помощью одного вы обеспечите себе положение на земле, а другой поможет купить вам место среди святых. – Она посмотрела на свой живот со сдержанной улыбкой и заговорила, словно обращалась к ребенку внутри себя: – Что ж, нас всех используют наши отцы. Так уж заведено. Но иногда мне кажется, что мы карты, а не деньги, на которые они играют. У нас собственная судьба, независимая от игроков. У тебя, маленький, своя собственная судьба, отдельная от моей, хотя пуповина еще не перерезана. Что скажете, ваша милость?

Герцог прокашлялся и опустил голову. Возможно, он даже покраснел, хотя скорее всего на его серые щеки вернулась природная окраска, и произошло это по причине взошедшего солнца, а не из-за замешательства с его стороны. Но донна Лукреция пошла с козыря, по-прежнему сохраняя туза в своей утробе. Кто еще, если на то пошло, мог подарить герцогу наследника, кроме дона Альфонсо? Ипполито, повенчанный с церковью? Слабоумный Сигизмондо или Ферранте с его гаремом мальчиков? Только Джулио, но он был незаконнорожденный.

– Что вам необходимо? – прорычал герцог, поворачивая голову, чтобы вопрос относился и ко мне. – Я пришлю помощь. Пусть посидят с донной Анджелой, пока вы отдохнете. Вам нужен отдых, – настаивал он, злобно поглядывая на донну Лукрецию.

– Вы правы, отец, но, может, позже вы согласитесь сопроводить меня к сестре Осанне. Астролог уверяет, что родится мальчик, но я хотела бы услышать мнение сестры. – Ее улыбка была сама сладость.

Герцог Эрколе улыбнулся в ответ, но, когда он закрыл за собой дверь, я заметила, как поникли плечи донны Лукреции.

– Идите к себе. Я посижу с Анджелой, – произнесла я.

Она с зевком кивнула, как ребенок, утихомиренный усталостью. Остановилась у дверей и ткнула в шнуровку лифа на спине.

– Не могу…

– Позвольте, я ослаблю сверху, мадонна, тогда вы расшнуруете до конца.

– Виоланта, – обратилась она ко мне через плечо, пока я занималась шнуровкой.

– Да, мадонна?

– На каком языке ты мечтаешь?

– Не знаю, мадонна. Наверное, ни на каком.

– Я мечтаю на каталанском. Странно, не правда ли, учитывая, что я родилась в Италии? Анджела единственная из тех, кто остался рядом, поступает так же. – Так она дала мне понять, что были и другие.

Когда она ушла, я закрыла ставни, чтобы не пустить прогнивший воздух с болот, поднимавшийся с восходом солнца. Подоткнув плотнее одеяла вокруг дрожащей Анджелы, я отправилась на поиски слуги, чтобы тот принес все необходимое. Под лестницей башни нашла дрыхнущего мальчишку, разбудила его пинками и сказала, что мне нужен ладан и металлические грелки для постели, наполненные оливковыми косточками из той кучи, которую дон Альфонсо использует в печи для обжига. Оливковые косточки дольше держат тепло, чем древесные угли. Его пустой сонный взгляд не внушил мне уверенности, что приказание будет выполнено. Тогда я вспомнила, что Мариам, когда я покидала родной дом, перебираясь в Санта-Мария-ин-Портико, уложила на дно моего сундука то, что она назвала «необходимыми мелочами». Кремы и суспензии в маленьких синих флакончиках, сушеные травы в холщовых мешочках так и остались нетронутыми, поскольку я, хоть с виду и хрупкая, на здоровье не жаловалась, и эти средства мне ни разу не понадобились. Наверняка среди них найдется что-то против лихорадки.

Но от усталости голова отказывалась соображать, и я не могла припомнить, для чего они нужны. Мне удалось лишь узнать лаванду, и я рассыпала несколько раскрошенных лепестков по подушке Анджелы для спокойного сна. Затем я в нетерпении принялась убирать снадобья Мариам с глаз долой, чтобы не думать о своей беспомощности. Один флакончик перевернулся, пробка вывалилась, и содержимое пролилось на дно сундука. Я выхватила письмо Чезаре, хотя во флакончике оказалась какая-то вязкая жидкость, которая очень медленно растекалась по красной шелковой обивке. Гвоздичное масло, решила я, вдыхая древесные пряные пары, помогает при зубной боли. Я поставила флакончик на место и, сжимая в другой руке письмо, подумала: вот было бы здорово, если бы Мариам положила сюда бальзам от страдающего сердца.

Уже наступил день, жизнь в замке кипела ключом за пределами этой спальни, тело говорило мне, что сейчас ночь, и мой ум отзывался на это теми мыслями, что не дают нам заснуть в ночные часы. Полгода я не видела Чезаре, да и в последний раз он проехал мимо, даже не кинув взгляда в мою сторону, когда наша свита ожидала у порта Пинчиана. Следовало признаться себе, что я ничего для него не значу, не больше, чем любая другая смазливая девчонка, потерявшая голову от его внешности и высокого положения. Я представляла девиц в виде высокой травы, через которую неторопливо идет Чезаре, срезая кого-то серпом, а других сминая подошвами высоких черных сапог.

Правда, у меня осталось его письмо, в котором он ясно дал понять, что если бы мог кого-то полюбить, то это была бы я. Я не задавалась вопросом, почему он не свободен, мне хватало и того, что он женат и к тому же воин, а значит, в любой момент его могли ждать смерть или увечье. Истинная возлюбленная должна понимать это, обладать терпением и снисходительностью, а еще не докучать своему возлюбленному требованиями и не пытаться привязать его к себе. И если он не свободен любить меня, то и другую не станет любить. Ни Фьямметту, ни Доротею Караччоло. Подвинув табуретку к кровати Анджелы, я сжала письмо в руке и, поглаживая большим пальцем смятый пергамент, ощущая углубления, оставленные его летящим пером, приготовилась ждать, когда переменится моя судьба.

Видимо, я заснула, а разбудил меня тихий и хриплый голос, неприятно резавший слух, как напильник:

– Виоланта! Виоланта!

Я очнулась и уставилась на Анджелу. Неужели мою усталую дремоту прервала смерть? За ставнями спустилась тьма, и я с трудом различала подругу.

– Почему ты не в Бельригуардо? – слабеньким голосом, но членораздельно поинтересовалась она. – Или ты тоже теперь в немилости, заодно со мной? – Она попыталась улыбнуться, но сухие губы от усилия треснули.

Я не могла вымолвить ни слова, просто сидела и лила слезы облегчения и жалости к самой себе, сжимая в руке письмо Чезаре.

– В чем дело? – не унималась Анджела, глядя то на письмо, то на мои мокрые щеки. – Он снова прислал тебе весточку? Что-то неприятное?

– Ты болела. Вот почему я здесь. Джулио послал гонца сообщить, что ты умираешь. Донна Лукреция вернулась… вчера, кажется. Я должна о тебе заботиться, а сама расклеилась… – Нужно было зажечь свечи, дать больной воды, чтобы смочить растрескавшееся горло, проверить грелки, простыни, прокладки… С чего же начать?

– Нет ли воды? – спросила она, словно подсказывая мне. – А то во рту как в свинарнике.

Я налила воды и поднесла к губам Анджелы.

– Значит, близость смерти никак не повлияла на твою манеру выражаться.

Она сделала несколько глотков из чашки и снова упала в подушки.

– Ты говоришь, тут был Джулио? – поинтересовалась она с улыбкой, осветившей каждую черточку худого, бледного лица. – А знаешь, я почти ничего не помню, кроме его лица. Казалось, оно было передо мной постоянно. Мне снились сны цвета его глаз и днем и ночью, а еще от него пахло медом.

Я слышала рассказы тех, кто находился от смерти на волосок, как они видели небесный свет в конце длинного туннеля и вдыхали ароматы молока и меда.

– Он не отходил от тебя ни на шаг до приезда мадонны. Это она отослала его отсыпаться. Он окончательно выбился из сил. Послать к нему кого-нибудь с известием, что кризис миновал?

– Пока не надо. Я, должно быть, выгляжу ужасно.

– Для Джулио это не имеет значения.

– Я не могу принять его, – решительно сказала она, а потом добавила: – Но я по нему скучаю.

– Думаешь, он не видел тебя в худшем состоянии, пока ты бредила? Он нежно выхаживал тебя, как мать. – Глупая, бессмысленная фраза. Матери сердятся и расстраиваются, что не могут прожить за своих детей их жизни и совершить их ошибки. Матери умирают. – Он обидится, если ты откажешься с ним видеться. Решит, что ты его отвергла.

– Почему ты такая мудрая и прозорливая во всем, что касается моего сердца, хотя в своих сердечных делах разобраться не можешь и мечешься, как мотылек, угодивший в горящий фонарь?
Я не знала. Да и откуда мне было знать?
Преодолев лихорадку, Анджела быстро приходила в себя, и мы уже начали подумывать о том, чтобы перевести двор мадонны в Бельфьоре. Мадонна надеялась вернуться в Бельригуардо или отправиться в летнюю резиденцию в Меделану, но, несмотря на заверения лекарей Ипполито, что и то и другое место было бы идеальным для здоровья Анджелы, врачеватели Джулио рекомендовали сделать переезд коротким. Все единодушно сошлись на Бельфьоре, расположенном на острове, в черте города, но вдали от жаркого и гнилого воздуха старых кварталов, окружавших замок. Кроме того, герцог только что пригласил Пьетро Бембо поселиться в Бельригуардо, чтобы поработать там над стихами в тишине и покое, а музу столь великого поэта могла отпугнуть толпа болтушек с их прислугой.

Белый мраморный фасад дворца Бельфьоре так идеально отражался в неподвижных водах озера в день нашего прибытия, что казался утонувшим близнецом самого себя, копией, построенной дотошными нереидами. Но мадонне он уже заранее не понравился, поскольку анфилада внутренних покоев дворца была украшена фресками, прославлявшими таланты ее свекрови, герцогини Элеоноры. Ладно, отрезала она, пусть бы они свидетельствовали, что герцогиня была, как и она, испанка и тоже принадлежала к Арагонскому королевскому дому, но можно сойти с ума от постоянных напоминаний, как превосходно герцогиня играла в шахматы, музицировала и танцевала. Мадонна рассмеялась. А еще она превосходно пировала; видимо, герцогиня была очень толстой, как и ее дочь, донна Изабелла.

– Как ты думаешь, – прошептала она, чуть замедляя шаг, чтобы поравняться со мной, когда мы проходили сквозь эти покои, занимавшие западную сторону дворца и представшие перед ними во всем сиянии заходящего в озеро солнца, – старику Эрколе приходилось громоздиться на нее по-собачьи? Или он такой одаренный от природы мужчина, что ему не был помехой ее толстый живот? – После болезни Анджелы, полагая, что я каким-то образом излечила ее кузину, мадонна общалась со мной по-свойски, что очень мне льстило.

Я расхохоталась.

– Над чем смеемся? – Анджела заинтересованно повернулась в кресле на колесиках, в котором я ее катила. – Как я ненавижу сидеть внизу с карликами и собаками!

Я наклонилась и все ей рассказала, добавив:

– Вы с мадонной больше меня знаете о мужчинах из рода Эсте и их возможностях, моя дорогая.
Подруга принялась с жаром отстаивать свою добродетель в том, что касалось Джулио, а ее родственница весело фыркала, делясь обрывками впечатлений от дона Альфонсо, специально, чтобы подловить Анджелу и заставить ее пуститься в откровения. Мы дружно смеялись над толстухой герцогиней и ее двором. Непристойные шутки летели впереди нас по галерее, но их разом оборвала процессия слуг, несших наши вещи с барж, пришвартованных к дворцовой пристани. Анджела взвизгнула, а донна Лукреция велела кузине успокоиться, пока ей вновь не стало хуже. Слуги, мол, – это те же стены: ничего не видят, ничего не слышат. Неосмотрительное заявление из уст женщины, взращенной в лабиринте интриг Ватикана.
Весна переросла в лето, и мы прочно обосновались в Бельфьоре. Ребенок рос в животе донны Лукреции, и сама она становилась сильнее и увереннее, что доносит плод до срока и подарит дону Альфонсо сына, который укрепит ее положение достойной преемницы вездесущей герцогини Элеоноры. Мадонна даже шутила, что теперь носит пояс такой же, как у свекрови или того слона, чье прибытие в Феррару запечатлено на стенах Сала-дель-Элефанте.

К Анджеле тоже возвращалось здоровье, хотя и медленно, так подточила ее силы лихорадка после выкидыша. Она оставалась худой и слабой, питалась только бульоном и напитком из молока с вином и сахаром и много отдыхала. Мы вели неспешную жизнь. Устраивали на берегу озера пикники, по вечерам слушали музыку в саду, вдыхая ароматы ночных левкоев, гелиотропов и ароматических свечей, которые жгли, чтобы отогнать комаров. Играли в карты, придумывали маски и обменивались шутками с Гатто, Перро и Фертеллой. В окружении одних женщин, если не считать клоунов, священников и песика Фонси, мы расхаживали в свободных одеждах, влезая в корсеты лишь изредка, по официальным случаям.

Дон Альфонсо оставался при французском дворе, поэтому нас регулярно навещал только Джулио, который наверняка бы остался в Бельфьоре, если бы позволил отец. А так он даже на веслах почти всегда сидел сам и незаметно пробирался от старой городской пристани, куда водой выносило туши битой дичи после охоты на озере. Анджела почему-то решила, что его маленькое судно обязательно перевернется от малейшего дуновения ветерка, а сам он утонет или будет съеден потомками огромных червей, которыми герцог Никколо заселил озеро в те дни, когда оно охраняло подступы к городу. Анджела оставалась непреклонна в своей упрямой вере, и ничто не могло разубедить ее насчет червей, хотя в дни поста на наш стол в изобилии подавали разнообразную рыбу, выловленную из озера. Болезнь сделала ее суеверной, а всеобщее порицание их с Джулио любви убедило Анджелу, что весь мир находится в заговоре против них.

Существует лихорадочная раболепная любовь, считающая предмет своего обожания невероятно хрупким, неспособным выдержать все тяготы жизни. В то лето такая любовь распространилась повсеместно, вроде болотной лихорадки.

Однажды утром я сидела в лоджии и вышивала свою часть алтарного покрывала, которое донна Лукреция пообещала собору в благодарность за выздоровление Анджелы. Отвлекшись на секунду от мелкой работы, я заметила в саду Анджелу и Джулио. Лоджия выходила на северо-восток, не на Феррару, поэтому мы не могли видеть, как лодка Джулио пересекла озеро. Анджела лежала в подушках на мраморной скамье в тени каштана, чья листва шелестела в утреннем ветре с озера и отбрасывала на ее лицо кружевную тень. Джулио пристроился рядом на подлокотнике скамьи с открытой книгой на коленях. Драгоценные камни в переплете ярко сверкали, когда он брал книгу в руки, чтобы почитать вслух своей любимой. Из-за этого блеска я, наверное, и обратила на них внимание.

Я позавидовала подруге, этой простой радости – сидеть в солнечном саду и слушать, как читает любимый, ощущать запах его волос, тепло тела, наслаждаться интонациями голоса. И тут я осознала, что больше не слышу голоса Чезаре. Все равно что совершила измену. И чем дальше я пыталась припомнить его, тем больше воспоминание распадалось на отдельные фрагменты, крошилось, как старая мавританская кирпичная кладка в Толедо. Стоило ее коснуться, как на руках или одежде оставались красные пятна, словно старинные здания были изъедены тоской по дому тех людей, кто их строил.

– Отложи ненадолго работу, Виоланта. Пусть глаза отдохнут.

Только когда ко мне обратилась донна Лукреция, а музыканты, развлекавшие нас игрой на лютне и теорбе, умолкли, я почувствовала, что мои глаза полны слез. Мадонна, наверное, заметила, что я их вытираю. Тыльная сторона руки, в которой я держала иголку, была мокрой от влаги. Я могла бы выколоть себе глаз или запачкать слезами алтарную ткань.

– Да, мадонна, – кивнула я, глядя сквозь слезы на ее добрую теплую улыбку.

– Приведи кузину Анджелу. Выздоровление сделало из нее ленивицу.

Остальные дамы вежливо посмеялись, и их смех пролетел по лоджии, как бабочка.

– Да, мадонна.

Когда я спустилась на четыре лестничных пролета и оказалась в саду, преследуемая запыхавшимся Фонси, Анджела с Джулио находились уже не одни. К ним присоединился кардинал Ипполито, сверкая алой сутаной на ярком солнце. Джулио отложил книгу в сторону и поднялся со скамьи. Братья о чем-то спорили. Не желая помешать семейной ссоре, я подхватила песика и спряталась за решетку, увитую жимолостью. Я не собиралась подслушивать, но не могла не слышать их громких голосов.

– Я не для того переплыл озеро в эту жару, чтобы мной так пренебрегли! – громыхал Ипполито. Наверное, точно так же он выходил из себя, одолеваемый в детской братьями и сестрами. – Наш отец призывает тебя вернуться в Феррару.

– Он всегда старается отозвать меня отсюда. На самом деле я там не нужен. – Отцовский приказ не тронул Джулио; в это лето для него имела значение только Анджела и ее здоровье.

– На сей раз не так. Из Флоренции приехали послы. Состоится семейный совет.

– Но ведь я не считаюсь членом семьи, разве нет? Это твой совет ему нужен, совет Ферранте и, может, даже Сигизмондо. Со мной он посоветуется в последнюю очередь.

Ипполито принялся вышагивать по гравийной дорожке, шелестя сутаной.

– Перестань нести вздор, Джулио. Сам знаешь, он тебя любит.

– Конечно, любит. Я бы сказал, он и маму мою любил больше, чем твою. Но это не означает, что он дорожит моим мнением. В моих жилах нет ни капли королевской крови Арагона.

– Джулио, я должен поговорить с тобой с глазу на глаз.

Тот рассмеялся необычным, резким смехом, от которого Фонси у меня на руках заскулил и принялся вырываться.

– Какие могут быть секреты у нас троих друг от друга?

– Джулио… – подала слабый и жалобный голосок Анджела.

– Я серьезно. Все, что тебе нужно сообщить мне, можешь сказать при донне Анджеле.

– Анджела… дорогая. – Было странно слышать ласковое обращение из уст Ипполито. Я удивилась, что они спорят вовсе не из-за того, нужны или нет герцогу Эрколе все его сыновья на встрече с послами из Флоренции. – Не то чтобы я хотел иметь секреты от тебя… после всего, что мы… вместе выстрадали. – Со стороны казалось, будто он срывает слова с колючего кустарника. Снова зазвучал тот необычный смех Джулио, и пес заерзал у меня на руках. – Дело не столько в тебе, – продолжил Ипполит, – сколько… в твоей семье.

Теперь настала очередь Анджелы смеяться. Уже несколько недель я не слышала, чтобы ее голос звучал так сильно.

– А, понятно, – промолвила она. – Что на сей раз натворил мой кузен? Вторгся во Флоренцию?

Я услышала шорох, звуки борьбы, пронзительно вскрикнула Анджела, но покинуть свое укрытие я не решилась. Разговор зашел слишком далеко, чтобы мое подслушивание могло сойти за невинную случайность.

– Что ты знаешь? – взревел Ипполито. – Что он тебе сообщил?

– Убери от нее руки! – закричал Джулио.

– Ничего, – ответила Анджела. – Ты больший дурак, чем я думала, если веришь, будто Чезаре со мной откровенничает. Он не расстается со своими замыслами, как еврей с кошельком.

Я поморщилась.

– Вот видишь? – усмехнулся Ипполито. – Ей нравится грубоватое обращение. Оно помогает оттачивать остроумие.

Послышался звук удара, и наступила тишина, которая длилась довольно долго. Я зажала рукой собачий нос, чтобы заглушить скулеж.

– Проклятие, зуб шатается, – сказал Ипполито, шамкая, как старик.

– Ой, Джулио, как ты теперь будешь играть для меня на лютне? Взгляни на свои разбитые пальцы. Я должна обязательно обработать раны.

– Расспроси нашу новую герцогиню, Ипполито. От своего брата она получает больше писем, чем от нашего. Наверняка он поделился с ней своими планами. Что еще у него есть в жизни, кроме стремления поглотить всю Италию?

– Думаешь, он решится действовать, пока Альфонсо и наш зять Гонзага находятся при французском дворе? Ты глупец. Он зависит от Людовика, ведь тот оплачивает содержание половины его армии.

– Даже если Альфонсо и Франческо нашептывают в ухо Людовику, говорят, будто Валентино готов пощекотать ему более чувствительные места.

– Нет, право, какая ерунда. Мой покойный кузен Хуан – возможно, но только не Чезаре.

– Вот как? – воскликнул Ипполито, не обратив внимания на попытку Анджелы защитить добродетель Чезаре. – А кто говорит? Кухарки Ферранте?

Толстый и мохнатый Фонси вывернулся из рук, как скользкая форель, хлопнулся на землю и помчался, перебирая короткими лапками, к Анджеле и Джулио. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, надеясь, компания не поймет, что я слышала весь разговор. Анджела нагнулась, чтобы погладить пса, и посмотрела на меня снизу вверх. Ее лицо было скрыто в тени широкополой шляпы от солнца, но я сразу поняла по тому, как углубились ее морщины у рта, проступившие после болезни, что она знает: я все слышала.

– Прости, – прошептала подруга и пояснила: – За шутку про еврея.

Я наклонилась, чтобы забрать собачку, и когда наши лица сблизились настолько, насколько позволяли поля шляпы, спросила:

– Почему это должно меня оскорбить?

Выпрямившись, я заметила, что Джулио сердито поглядывает на меня, придерживая пострадавшую руку ладонью здоровой руки.

– Она, наверное, все слышала, – обратился он к брату, который стоял рядом и потирал челюсть, успевшую распухнуть так, что это не скрывала даже аккуратно подстриженная борода. Кровь, брызнувшая изо рта, растеклась темным пятном по алой сутане. Ипполито шагнул ко мне, даже не взглянув на Джулио, и я ощутила запах крови в его дыхании.

– Шпионишь для Валентино, девушка? – прошепелявил он.

Опасаясь, что он может схватить меня, я прикрывалась Фонси, как щитом; угроза невелика, но зубки у него острые, а нрав крутой. Песик, словно сообразив, что́ от него требуется, тоненько зарычал, и я увидела, как в темных глазах Ипполито вспыхнули насмешливые огоньки. Он скривил губы, поморщился и добавил:

– Будь уверена, отныне я стану следить за тобой. И если ты думала переслать ему весточку, то помни, как легко гонцу сбиться с пути в наших болотах. И своей хозяйке передай то же самое. Джулио, лодка отходит через десять минут. Не опоздай.

Я отвернулась, но Джулио, не обращая внимания на слова брата, опустил тяжелую ладонь мне на плечо и развернул к себе. Фонси истерически залаял. Анджела забрала его у меня, погладила по головке, ласково причитая, и пес успокоился, поудобнее устроился на руках и засопел.

– Это правда?

– Что я шпионка герцога Валентино? Нет, Джулио, неправда. – До этой минуты я испытывала душевный подъем, польщенная, что Ипполито мог вообразить, будто Чезаре настолько доверял мне, что сделал своей шпионкой. Теперь же, когда Джулио решил докопаться до истины, я с горечью осознала, насколько абсурдно данное предположение. – Он мог бы сегодня днем захватить Феррару, а я скорее всего узнала бы об этом лишь на следующей неделе, – произнесла я, чувствуя, как по телу разливается черная желчь. Тревога в глазах Анджелы, таких же, как у всех Борджа, только усугубила мое состояние.

– Но ты ведь видишь его письма герцогине? – не отступал он.

– Она видит ровно столько, сколько все мы, – отрезала Анджела. – Свернутый пергамент и красную печать на пурпурной ленточке. Нам остается гадать, что происходит между госпожой и ее братом.

Мне показалось, она лжет, но о чем, я понятия не имела. Я была признательна ей за вмешательство, благодаря которому выглядела менее глупо, поэтому согласно кивнула.

– А теперь мы должны заняться твоей рукой, пока она не онемела.

Отпустив какую-то недостойную шутку по поводу онемелых конечностей, Джулио позволил увести себя, а мне предстояло одной вернуться к своему рукоделию, если не считать всеми покинутого Фонси, увязавшегося за мной. Анджелу и Джулио поглотила густая тень крытой галереи, проходившей снаружи Сала-дель-Элефанте. Сад внезапно показался опустевшим. Тяжелую тишину не нарушал ни скрип тележки, ни щелканье ножниц для обрезки кустов. Даже легкий ветерок не тревожил водную гладь озера, не заставлял кроны деревьев шелестеть, и птицы в гнездах больше не пели в такую жару. Со стороны дома не доносился шум с кухни, где готовили дневную трапезу. Жара облепила со всех сторон, солнце словно колотило молотом по голове, ошпаривая легкие при каждом вдохе, края корсета натирали подмышки, где промокшая от пота рубашка сбилась в сырой комок.

Мне было безразлично, что там захватил Чезаре – Флоренцию, Милан, Венецию или саму Святую Римскую империю. Я хотела, чтобы он поскорее покончил со всем, что запланировал, приехал сюда и наполнил этот скучный двор шутками, интригами, испанской музыкой и карточными играми. Я бы сама залезла на это чертово дерево и набрала его колючих плодов ради возможности увидеть, как он запрокидывает голову и смеется над голыми шлюхами, ползающими среди фонарей за каштанами. Закрыв глаза, я представила, как Чезаре зажимает кончик языка белыми зубами, ощутила запах его надушенных волос, когда он откидывает их за спину. Жасмин, оливы, соленый воздух Остии, если ветер дует с запада, и нечто тайное и дикое, присущее ему одному, его суть, вероятно. Или, может, моя истощенная память страдала от галлюцинаций, вызванных голодом.
Что ж, мое желание осуществилось, но, как случается со всеми сокровенными желаниями, не совсем так, как я мечтала.
Хотя мы все расходились по своим комнатам на время дневной жары, Анджела не присоединилась ко мне в нашей спальне. Наверное, занималась разбитыми пальцами Джулио. Я не сомневалась, что Джулио не послушается Ипполито и не вернется в город. Положение бастарда горячо любимой любовницы делало его скользким, как угорь, – такого не поймаешь. Фидельма по праву должна была бы тоже разместиться в нашей комнате, но если у нас с Анджелой и возникали разногласия с тех пор, как мы переехали в Феррару, насчет этой особы мы придерживались единого мнения. Она была мрачной, набожной и абсолютно ненадежной. Любой секрет, доверенный Фидельме, отскакивал от нее, как вода от горячей стали, и мог приземлиться где угодно и в каком угодно искаженном виде. В общем, мы постарались, чтобы в нашей спальне ей места не хватило.

Не знаю, что меня разбудило. То ли встревоженный шепот Анджелы, пока она трясла меня за плечо, как застрявший в замке ключ, то ли я сама очнулась за несколько секунд до этого, придя в сознание от криков, проклятий, звона разбитого стекла и треска дерева.

– Виоланта! Проснись. Помоги мне с Лукрецией.

– Что случилось? – Веки мои распухли, в глаза словно насыпали песок, а голову наполнила плесень, успевшая забить весь рот.

– Она получила письмо от Чезаре.

Сердце точно сжал сильный кулак.

– Он мертв?

– О Боже, я же сказала, от него, а не о нем.

– Прости, прости. – Я затрясла головой и протерла глаза. Из дальнего коридора до меня донеслись крики донны Лукреции на каталанском.

– Он занял Урбино.

– Правда?

– Да, – подтвердила Анджела, неверно истолковав мое потрясение, которое мне не удалось скрыть. – Он перешел все границы. Гвидобальдо – популярный правитель. Бог свидетель, одно время он даже был самим гонфалоньером дяди Родриго. А его жена – золовка донны Изабеллы. Лукреция вне себя. Если мы не сможем ее успокоить, я опасаюсь за ребенка.

Я затянула лиф, сунула ноги в туфли, поспешила за Анджелой, но мысли мои были о другом – я вспоминала любопытный эпизод, пережитый в дворцовом саду в Урбино. Неужели я все знала с самого начала? Может, мне еще тогда следовало рассказать? Но никто бы не поверил. От меня бы просто отмахнулись, как Анджела, сочтя, что я обезумела от любви и невостребованной страсти. А кроме того, что бы я могла рассказать? Как услышала шепот и уловила запах духов, легкое дуновение, которое принес зимний ветер?

Мы нашли донну Лукрецию вышагивавшей по широкой сводчатой галерее перед дверью в ее личные покои. Заходящее солнце отбрасывало длинные полосы тени, она пересекала их вновь и вновь, угодив в плен собственной ярости, сотрясавшей ее тело, словно в него вселился дьявол. Волосы лезли ей в глаза, одежда была порвана, руки исполосованы кровавыми царапинами. Необутая, в одних чулках, она хрустела, не обращая на это внимания, по осколкам стекла, керамики и щепкам от разбитой табуретки, чье обитое кожей сиденье теперь повисло на балюстраде, ограждавшей галерею с одной стороны.

– Она сошла с ума, – пробормотала я. – Мы ничего не можем сделать. Нужно привести врача. Или священника.

Анджела тряхнула головой.

– Мы должны ее успокоить. Возьми ее за одну руку, а я возьму за другую. Нужно, чтобы она просто прислушалась к здравому смыслу.

Я сомневалась, что простой здравый смысл способен произвести на нее впечатление, но бросилась к мадонне, когда та повернулась, чтобы схватить ее за руку, которой она размахивала. При виде меня мадонна сразу остановилась.

– Ты, – злобно зашипела она и принялась тыкать в меня пальцем с обломленным, как у судомойки, ногтем. – Ступай за мной.

Я посмотрела на Анджелу. Та лишь пожала плечами. Я в ужасе последовала за донной Лукрецией в ее покои.

Комнаты выглядели так, будто здесь побывали грабители. Содранные с окон портьеры валялись на полу среди одежды, украшений, осколков стекла и керамики. Повсюду кровавые отпечатки ступней.

– Знаешь, что он наделал? – крикнула она, прежде чем я успела прикрыть дверь в маленькую приемную, куда вошла вслед за ней. Больше никого в комнате не было – ни Катеринеллы, ни других слуг. Где-то поскуливал Фонси, но я его не видела и не осмеливалась позвать.

– Н-нет, мадонна.

Почему она спрашивала меня? Не знала, что случилось в Урбино, или ее вопрос был риторическим?

Но хозяйка словно не услышала моего ответа.

– А как же обещание? – продолжила она, перейдя на шепот и печально покачивая головой. И тут же пронзительно вскрикнула: – Почему не держишь слово?! – Под ее пронзительным взглядом я пыталась сообразить, какое обещание дала и не выполнила, но вскоре поняла, что она вообще меня не видит.

– Ты обещал. В Непи. Клялся, что не станешь вмешиваться. – Донна Лукреция вновь принялась метаться, оставляя новые кровавые пятна поверх тех, что уже начали подсыхать на разорванных портьерах, царапала себе щеки и запускала в волосы обе пятерни, словно пытаясь вырвать оттуда инородное тело. Вскоре ее пальцы запутались в длинных прядях светлых волос, напоминая шелкопрядов в своих коконах. Я опасалась за ее глаза. – Почему ты не оставишь меня в покое? Оставь меня, я сама со всем справлюсь. Поверь. Это все из-за мальчика?

Упомянув о мальчике, она вдруг успокоилась. Тогда я догадалась: мадонна не настолько сражена новостью из Урбино, чтобы забыть об ответственности перед своим нерожденным ребенком.

– Еще не время, – сказала она, глядя мне в лицо и сложив руки на животе.

– Вам больно, мадонна? Не лучше ли прилечь? – Хотя если в ее спальне царил такой же хаос, то один Бог знал, где бы она могла прилечь. – Я пошлю за лекарем. – Я шагнула вперед и попыталась взять ее за руку, но она рывком высвободилась, нетерпеливо заворчав.

Потом донна Лукреция обвела взглядом комнату, словно впервые заметила весь беспорядок, и произнесла:

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидела. – Она приподняла сорванный со стены гобелен, под ним оказалось бюро, где она хранила свои письма. Балансируя на трех оставшихся ножках, бюро закачалось, и оттуда вывалился сложенный пергамент. Донна Лукреция с усилием наклонилась, чтобы поднять его, и передала мне. – Читай!

Почерк я не узнала, однако по всему было видно, что это рука писца.

– Читай, – повторила донна Лукреция. – Вслух.

– «Этот господин поистине великолепен и представителен, на войне для него нет неосуществимых целей. В своей погоне за славой и землями он не знает отдыха, не признает усталости и опасности. Он появляется совершенно неожиданно…»

– Да-да, довольно. Он прислал это как шутку, видишь ли.

Я нахмурилась, ничего не поняв. Донна Лукреция вздохнула и пояснила:

– Это донесение флорентийского посольства, которое он получил в Урбино. Велел перехватить гонца и скопировать документ. А затем прислал мне, для забавы, чтобы я увидела, как легко он очаровал «скромников-республиканцев», по его выражению. Сама видишь, он ничего не воспринимает всерьез, Виоланта. Что мне делать?

– Вы должны написать и сообщить ему свое мнение, мадонна. Если он поймет, как сильно вас ранил, то уйдет из Урбино, уверена.

И хотя слезы текли по ее лицу, прокладывая соленые бороздки поперек царапин (я еще подумала, что они, наверное, вызывают жжение), она расхохоталась.

– Если бы он думал обо мне, то с самого начала не стал бы завоевывать Урбино. Семья Мотефельтро теперь и моя семья, а они бежали в том, в чем были, если верить донне Изабелле, которая приняла их.

– Чезаре тоже ваша семья, мадонна, – осмелилась напомнить я.

– Чезаре… – И она зашлась рыданиями, громко всхлипывая, словно хотела втянуть в себя весь воздух, остававшийся в темной комнате. – Он сам дьявол, – выла она, растягивая гласные.

И тут все началось заново – она опять металась, царапалась, рвала на себе волосы, бормотала что-то насчет Непи. Тогда, не дожидаясь разрешения уйти, я помчалась за помощью.

– Почему она твердит о Непи? – спросила я у Анджелы, когда мы поспешили на поиски разбежавшейся в испуге прислуги, которую послали обратно восстанавливать порядок.
– Непи? – удивилась Анджела. – Эй, ты, разыщи священника мадонны. И лекаря. Живо! – прокричала она тощему пареньку, которого я видела с Ферранте. – Непи, – повторила она. – Лукреция бежала туда с Родриго после того, как убили его отца. Он был совсем еще маленький, и все знали, что Чезаре убил Альфонсо Бишелье. Не сам, конечно, а руками Микелотто, – произнесла она одними губами, не решаясь сказать вслух опасное имя в ароматном вечернем воздухе Бельфьоре. – Лукреция была безутешна. Поклялась, что больше не заговорит с Чезаре. Несколько недель спустя Чезаре сделал остановку в Непи по пути в Чезену, где ему предстояло присоединиться к своей армии. Никто не знает, что там произошло, только Лукреция вернулась в Рим сама любезность и беззаботность, и жизнь потекла так, будто Альфонсо никогда и не существовало. – Она пожала плечами. – Это все, что я знаю.
Хотя донна Лукреция перестала бредить и ждала, успокоившись, как ребенок, который знает, что нашалил, и теперь старается быть хорошим, пока слуги устраняли беспорядок в комнатах, ставили на место перевернутую мебель, вешали на окна шторы, остальное жгли на костре, разведенном рядом с навозной кучей позади конюшенного двора, всем было ясно, что она не в себе. На исповеди в герцогской часовне мадонна упала в обморок. Лекарь объявил, что у нее лихорадка, пустил хозяйке кровь и порекомендовал постельный режим, по крайней мере на неделю. Мадонна, однако, и слушать не хотела, настояв на немедленном возвращении в Феррару. Анджела наверняка рассказала ей о трениях между Ипполито и Джулио, поэтому пока ее муж находился в Милане при французском дворе и герцог Эрколе тоже отправился туда в ответ на захват Урбино, она вознамерилась укрепить свое положение герцогини.

– А если путешествие повредит ребенку, мадонна? – уговаривала я ее, руководя сборами в дорогу, пока она лежала на кровати с распухшими, как баклажаны, лодыжками, затянутыми в темные шелковые чулки.

– Если мне суждено потерять ребенка, то пусть это произойдет в Ферраре, – ответила она. – Я достаточно долго его вынашиваю, так что все узнают, что это был мальчик.
Погода переменилась. Серый свет едва пробивался сквозь моросящий дождик, как нельзя более подходящий к теперешнему ее настроению. Лицо донны Лукреции было бледным, вокруг рта пролегли глубокие морщины. Я редко видела ее отца без улыбки на лице, однако в минуты покоя он выглядел в точности как она – грузный и беспощадный, сентиментальный и без малейших угрызений совести. Я решила больше не отговаривать хозяйку. По той или иной причине Бог обязательно присмотрит за донной Лукрецией.

Глава 8 Феррара, август 1502

Ты моя первая, последняя и единственная любовь.

Все началось с хориста герцогской часовни. В день одного из многочисленных святых мы, исполняя свой долг, пришли на службу. Знай я заранее, во что выльется именно эта месса, наверное, запомнила бы имя святого, поставила бы свечи или назвала в честь него ребенка.

Но я знала лишь, что день выдался жаркий, и духота в часовне, пропитанной ладаном, стояла почти невыносимая. Мой веер, казалось, лишь повышал температуру, а не разгонял душный воздух. Точно так, помешивая в котле, мы выпускаем клубы пара. Я не представляла, как донна Лукреция умудрялась дышать сквозь густую вуаль, закрывавшую расцарапанное лицо. Я попыталась сосредоточиться на службе, но мое внимание привлекли темные пятна пота под мышками хормейстера – они то исчезали, то появлялись в такт мелодии, которой он дирижировал. А еще я смотрела на неподвижный столб пыли в луче света, что проник из окна часовни.

Внезапно в хоре возникло волнение. Какой-то мальчик, с блестящим от пота лицом, рухнул на колени и повалился набок. Музыканты запнулись и сбились с такта. Несколькими быстрыми, выразительными взмахами рук хормейстер вернул слаженную мелодию. Двое псаломщиков, путаясь в отороченных кружевом стихарях, унесли мальчика в баптистерий. Наша молитва продолжилась, а я даже как-то взбодрилась, словно мое полуобморочное состояние перешло на хориста. Когда мы позже узнали, что он умер, меня охватило беспричинное и неожиданное чувство вины. Можно подумать, его смерть первоначально предназначалась мне.

До нас начали доходить известия и о других смертях. Начиналась лихорадка, подобно болотной, с потливости, озноба и боли в суставах, а через несколько часов у больных возникала жестокая рвота, раздиравшая их внутренности так, что они умирали, истекая кровью из всех отверстий на теле. Хотя помещения в Корте-Веккьо, отведенные для хора, тщательно вымыли горячей водой, а на потолочных балках подвесили ароматические шарики с амброй и камфарой, заболели еще два мальчика. Проход, соединявший замок с Корте-Веккьо, закрыли, а перед воротами стали жечь ладан. Но, несмотря на эти меры, лекари донны Лукреции вновь принялись усердно настаивать, чтобы она немедленно покинула город. В Милан послали за доном Альфонсо, поскольку она заявила, что послушается его совета.

Он приехал с отцом в Феррару, примерно через две недели после смерти хориста. К тому времени специально отряженные повозки для мертвых каждое утро собирали тела в бедных кварталах, а бесстрашная группа францисканцев начала проводить массовые похоронные службы на краю известковых ям, вырытых перед Порта-дель-Анджели. Послушники удалились в собор, где беспрерывно проводились мессы, и те, кто мог, приходили, чтобы обратиться с молитвой к святому Георгу отогнать заразу и к святому Маурелио очистить их от грехов, навлекших такую беду.

Дон Альфонсо дал знать, что повидается с женой, как только встретится с городским советом, где они вместе обсудят, что можно сделать для облегчения людских страданий и снижения уровня заражений. Это дало нам несколько часов, чтобы придумать, как скрыть царапины на лице мадонны. Анджела предложила использовать свинцовую пудру, но не слишком толстым слоем, иначе дон Альфонсо решит, будто мадонна тоже подхватила лихорадку. Элизабетта Сенесе принялась орудовать пестиком и ступкой, изготовляя пасту из свинцовой пудры, кармина и розового масла под цвет лица мадонны. А сама мадонна, к моему огорчению, провела целый час, закрывшись с Фидельмой.

Когда дон Альфонсо появился в покоях мадонны, он по-прежнему был в своей дорожной одежде, хотя для приличия предварительно ополоснул лицо и руки и стряхнул бо́льшую часть пыли с плаща и сапог. Подобно наброску художника, наполовину стертому, вид у него был какой-то расплывчатый, неопределенный, глаза рассеянно бегали, губы шевелились. Когда мадонна, сопровождаемая Фидельмой, вошла в Камера-даль-Поццоло, на лице ее не было ни вуали, ни косметики. Я услышала, как Анджела рядом со мной тихо охнула и натянула на голову капюшон. Дон Альфонсо уставился на жену, а ее рука, которую он собирался поцеловать, так и застряла в огромной лапище с грязными ногтями. Опомнившись, он поклонился, коснулся бородой тыльной стороны ее ладони, выпрямился и сердито окинул нас взглядом, словно желая, чтобы мы растворились в стенах. Однако он ничего не сказал, поэтому мы остались на своих местах.

– Что, черт возьми, ты сделала со своим лицом, жена? – сурово спросил он. – Такой вид, будто ты побывала в кабацкой драке. Или на тебя напали крысы Сигизмондо. – Он усмехнулся.

Донна Лукреция мягко улыбнулась.

– Так что? – настаивал дон Альфонсо.

Мадонна бросила нервный взгляд на Фидельму. Если они что и запланировали, то дело явно пошло не так. И тогда я вышла вперед, полагаясь на свой статус спасительницы Анджелы и возлюбленной Чезаре. Мне оставалось только воздвигнуть правду на фундамент лжи и пустых мечтаний.

– Госпожа пришла в такой ужас от поступка герцога Романьи в отношении вашего семейства в Урбино, что от горя нанесла себе эти раны.

Пусть сам делает выводы относительно причин горя; само горе было достаточно искренним.

– Я не давала тебе позволения говорить, Виоланта. Но то, что она сказала, правда, мой супруг. – Мадонна опустилась на колени, облокотившись на Фидельму. – Простите меня. Мне следовало бы подумать, что вы будете недовольны моим нынешним видом.

– Вставай, женщина.

Я уловила в его грубом тоне сентиментальные слезные нотки, и у меня потеплело на сердце, когда он отбросил руку Фидельмы и сам помог мадонне подняться. А ее ножки мы скроем, подумала я, ведь он не ляжет с ней в постель до рождения ребенка. Хотя в низкопробных публичных домах, которые он предпочитал, наверняка было полно заразы, так что нам придется подобрать соответствующих девиц, пухлых и грубоватых, способных одинаково весело распотрошить каплуна и ублажить хозяйский член. Подобные развлечения служили своего рода защитой для нашей хозяйки.

В тот вечер супруги ужинали вместе, и вскоре дон Альфонсо отправился на семейный совет, в котором принимали участие его отец, Ферранте и Джулио. Обсуждались методы борьбы с лихорадкой. Город перешел на осадное положение. Въезд запретили из страха дальнейшего заражения, но и тем, кто еще не заболел, не позволялось уезжать. Они должны были печь хлеб, забивать скот и возить повозки с мертвыми к серным ямам, в которых сжигались трупы. В обычных условиях евреям разрешали жить и работать среди христианского населения Феррары, но теперь герцог приказал им переселиться в старый квартал вокруг синагоги. Для их же безопасности и сохранности имущества, объяснял он, иначе евреев могли бы обвинить в эпидемии и устроить погромы.

– Королева Изабелла тоже так говорила, – заметила я, обращаясь к Фидельме, когда мы вышли на лоджию, чтобы послушать объявление, которое зачитывал внизу на площади охрипший офицер герцога, прерывая чтение кашлем. – В эдикте об изгнании. – Во всяком случае, так говорил мой отец тем же ироничным тоном, каким я обращалась к Фидельме, тоном, не вязавшимся с его словами, – он будто пытался сказать что-то еще.

– Это разумная предосторожность, – произнесла Фидельма. – Не следует подвергать христианские души соблазну, когда существует опасность умереть без отпущения грехов.

Священники отказывались входить в дома умирающих из страха заразиться. Ипполито тут же предложил отправиться в Рим за разрешением понтифика не отпускать грехи светским людям, и, несомненно, это разрешение было бы дано, но оно еще не прибыло.

– Почему ты здесь? Я имею в виду, на службе у доны Лукреции. Если ты так искренне приняла новую веру, то тебе, видимо, гораздо больше подошла бы жизнь в монастыре.
– Я заключила сделку с отцом. Он золотых дел мастер. Отец сказал, что если я хочу быть христианкой, то, по крайней мере, могу сослужить ему службу. В Мантуе он изготовил кое-какие вещицы для донны Изабеллы Гонзага, и она порекомендовала его донне Лукреции. Но из-за того, что эти две дамы не переносят друг друга, отец решил подстраховаться и послать меня в Феррару. Не мы выбираем свою судьбу. Взять, к примеру, святого Павла или Христа. Нужно выполнять Божье дело там, где мы его обретаем.
День и ночь город припадал к земле под тяжестью грязного желтого дыма, вонявшего тухлыми яйцами. С трудом верилось, что он способен очистить воздух. Дым прилипал к волосам, застревал в горле, цеплялся за складки одежды, покрывал здания сажей и окрашивал нашу кожу желтоватым цветом. Красные кресты, красовавшиеся на входных дверях, не различали чинов и званий; свежая краска стекала, как капли крови, с резных бронзовых ворот аристократов, крепких, обитых железом дверей городских купцов и ободранных шкур, прикрывавших вход в самые ветхие лачуги. Таверны были забиты больными, умирающими и убитыми горем, ищущими забвения. Герцог приказал закрыть заведения, но это лишь привело к беспорядкам на улицах, когда компании пьяниц сталкивались с процессиями поющих гимны флагеллантов [33] , пришлось вновь открыть таверны. Улицы заполнили туши животных, умерших от голода, потому что некому было их кормить, а среди них носились стаи одичавших собак, чьи хозяева умирали в поту на соломенных тюфяках или перьевых перинах. По крайней мере, дым отгонял мух.

Проход к замку оставался закрытым. Кухонную дверь, через которую поставлялись еда и напитки, мыли каждый день, а слугам, разгружавшим мешки с зерном, бочонки вина, кувшины с оливками и ящики соленой рыбы, приказали носить тканевые маски, закрывавшие рот и нос. Нам запретили есть свежее мясо, фрукты и овощи, созревшие в зараженном воздухе. Даже в молоке и яйцах было отказано, поэтому мы научились питаться той же самой полентой, что ели крестьяне. В резиденцию герцога никого не впускали и никого из нее не выпускали; даже письма сжигались. Однако лихорадка была коварная и поражала нас при любой возможности. В конце июля одну из придворных мадонны, Джулиану Чекареллу, скромную девушку, искусную вышивальщицу, нашли мертвой в собственной постели, с выгнутой спиной и задранной ночной рубашкой – видимо, она металась по постели в судорогах. Оба лекаря мадонны успели заболеть, и Джулиана умерла без присмотра.

Вечером мадонна пожаловалась на боли в животе.

– В том месте, где когда-то была моя талия, – расстроенно объяснила она в попытке списать симптомы на вынужденную зерновую диету.

Но я опасалась за нее. Видела, что ей нездоровилось, она удручена смертью Джулианы, которая умерла в одиночестве, без отпущения грехов, и ее тело швырнули в серную яму вместе с трупами простых горожан и уличных бродяг. В то же самое время в мадонне угадывалась радость женщины на исходе срока беременности. Стоило ребенку шевельнуться в утробе, как глаза донны Лукреции загорались, лицо оживлялось восторгом и радостным ожиданием. Наверное, существовало какое-то расхождение в ее крови и крови ребенка. Я думала, что роды должны спасти мадонну, однако ребенку предстояло появиться не раньше рождественского поста.

Я сказала, что останусь на ночь в ее комнате, раз врачеватели сами слегли с болезнью, и мадонна не возражала. Я хоть и устроилась достаточно удобно на своем ложе из одеял на полу, но почти не спала. Ночь была лучшим временем – воздух охлаждался, костры догорали, и снова можно было дышать. Я лежала как в коконе из мягких одеял, наслаждаясь покоем, слушала воркование козодоев, уханье сов и шорох мышей под полом. Хорошо хоть, животные жили себе, поживали, не подозревая о нас и наших страданиях. Мне было покойно от сознания своей незначительности. И если я такое мелкое существо, то, вероятно, и боль в моем сердце ничего не означает и со временем станет терпимой.

Или вообще исчезнет. Эта мысль вырвала меня из дремоты. Я не смогла бы жить без этой боли, как не сумела бы жить без воздуха или воды. Если я смирюсь, любовь внутри меня потускнеет и погаснет, я снова стану обычной, одной из молодых женщин хорошего происхождения со скудными средствами, которая поможет своей хозяйке приобрести влияние и укрепиться в новой жизни. Любовь к Чезаре была моей особенностью, отличительной чертой. У меня отняли все – семью, веру, даже язык, и я заполнила пустоты любовью. Если теперь я позволю ей исчезнуть, кто знает, чем заполнится пустота, не стану ли я неузнаваемой даже для самой себя?

Осознав, что обязана подпитывать эту боль, я полностью очнулась от сна, тем более что донну Лукрецию начало тошнить, и это окончательно прогнало все мысли о Чезаре. Выбравшись из-под горы одеял, я поспешила к ней, откинула полог и согнулась, чтобы придерживать ей голову, пока не прошел приступ. Сквозь ставни на окнах просачивался лунный свет и поблескивал на черной коже Катеринеллы, которая беззвучно отделилась от тьмы и присела на корточки рядом со мной, придерживая в руках тазик. Когда донне Лукреции стало лучше, я зажгла свечу на столике, и мы втроем рассмотрели содержимое таза: нет ли там черной крови – признака лихорадки.

– Освещение плохое, – сказала я.

– На обед подавали пудинг с кровью, – произнесла мадонна, и от воспоминания ее снова затошнило.

Только Катеринелла продолжала молчать. Вероятно, несмотря на лихорадку, она все равно не видела угрозы в черном цвете. Дона Лукреция откинулась на подушки; из-под кружевного чепца, прилипшего ко лбу, выбились мокрые пряди волос.

– Я пошлю Катеринеллу за лекарем, – проговорила я. – Не может быть, чтобы все они заболели.

– Лучше бы привести священника. – По бледным, припухшим щекам мадонны потекли слезы. – Надо же, чтобы все так закончилось, – пожаловалась она, слегка подвывая.

Это Чезаре виноват, в ярости подумала я, а потом, еще больше разозлившись, задалась вопросом, почему, что бы ни произошло, обязательно замешан он. Не захвати он Урбино, мы до сих пор жили бы в Бельфьоре, в полной безопасности. Убирая таз и предлагая мадонне глоток воды, который она тут же вернула, я уже не знала, люблю ли я его или ненавижу, и вообще, есть ли между этими чувствами разница.

– Ступай! – крикнула я Катеринелле. – Приведи лекаря.

– Но мадам говорит…

– Не нужен ей священник. Не все умирают.

Однако, когда рабыня ушла, поскрипывая босыми ногами по натертому деревянному полу, мадонна спросила:

– Со мной все кончено, Виоланта?

– Нет, мадонна, конечно, нет… – Но ее твердый и неподвижный взгляд, в котором угасала надежда, заставил меня замолчать. – Не знаю, – призналась я.

– Посмотри под кроватью. Там стоит сундучок. Дай его мне.

Я знала, о чем она говорит. Это была небольшая коробка, обитая потертой кожей, с медными насечками, запиравшаяся на ключ, который мадонна носила на цепочке. Я вытянула сундучок из-под кровати и аккуратно положила на колени донне Лукреции. Цепочка с ключом запуталась у нее в волосах, но она отказалась от моей помощи. Никто, кроме нее, не дотрагивался до ключа. С тихим торжествующим возгласом она высвободила цепочку, сняла с шеи и открыла замок. Я надеялась, что маска безразличия, которую мы, придворные дамы, обязаны носить в любое время, не исчезла, но меня охватило неприличное любопытство. Что в сундучке? Любовные письма? Тайный запас золота или бриллиантов? Пиала с ядом в качестве последнего средства?

В первый момент мне показалось, что сундучок пуст, но когда свет от свечи проник под выпуклую крышку, я увидела маленькую филигранную шкатулку, ту самую, что была с мадонной в ночь после нашего визита в темницу Уго и Паризины. Я невольно бросила взгляд на потолок, стараясь различить съемную панель, но ничего не увидела, ни щелки, даже если она действительно там была. Вынув шкатулку из сундучка, мадонна подержала на ладонях и улыбнулась, словно спутанная, перекрученная проволока хранила в себе какое-то драгоценное воспоминание.

– Помнишь, что я тебе говорила, Виоланта? Если я умру, ты должна передать это Чезаре с моей… – голос ее дрогнул, она запнулась и продолжила: – С моей любовью и сестринским долгом.

Я попыталась придумать предлог, чтобы узнать, почему это так важно для нее, но на ум ничего не пришло. Вернулась Катеринелла, приведя с собой одного из лекарей дона Альфонсо – сонного, встрепанного и напуганного. Наверное, кроме сифилиса, ничего другого он не знает, подумала я, возненавидев его за то, что не дал мне удовлетворить любопытство. Заодно возненавидела и себя за это самое любопытство.

Видимо, донна Лукреция, ослабленная беременностью и выхаживанием Анджелы, уже не могла выдержать этот последний удар, но дон Альфонсо вознамерился предпринять все усилия, чтобы спасти ее. С Анджелой я приобрела репутацию целительницы, поэтому теперь дон Альфонсо приказал мне оставаться с мадонной день и ночь. К тому же, надо полагать, мною можно было пренебречь как бывшей иудейкой. Сам дон Альфонсо устроил себе ложе в гардеробной жены, откуда его можно было легко вызвать ночью в случае малейшего изменения ее состояния. А днем он старался проводить с женой как можно больше времени, насколько позволяли его обязанности. Дон Альфонсо неизменно присутствовал, когда она принимала пищу; несмотря на то что я лично готовила для больной куриный бульон и ячменную кашу над жаровней в гардеробной, тем более что она все равно ничего не могла удержать, кроме одного-двух глотков воды, он продолжал подозревать отравление. Просто выдавал желаемое за действительное; даже яд был предпочтительнее лихорадки.

Когда новость разлетелась по дворцу, начали собираться стервятники: послы других государств, с цепкими взглядами и загадочными улыбками; художники, поэты и музыканты, пользовавшиеся покровительством мадонны, которым нужно было кормить семьи; купцы, бравшие с нее втридорога за атлас и мыло; священники и лекари, взиравшие друг на друга из противоположных углов комнаты, каждый в своем убеждении, что его профессия важнее. Здесь находился Джан Лука Поцци, герцог Эрколе когда-то посылал его в Рим устраивать брак мадонны; с тех пор он так и остался вынюхивать вокруг нее в надежде заручиться поддержкой дочери Папы Римского и получить кардинальскую шапочку в обмен на положительные – или хотя бы невраждебные – отчеты о ней, которые он высылал хозяину. А в укромном уголке, поблескивая глазами, как кошка в темноте, затаился Франческо Троче, человек, известный как посредник понтифика. Время от времени он шепотом бросал какую-то фразу на каталанском своему сподвижнику, Франсеску Ремолинсу. Тот привез из Урбино известие о падении Камерино под натиском войск Чезаре. Повелители Камерино тоже были связаны родственными узами с родом Эсте.

Явилась и семья: герцог в сопровождении сестры Осанны и стайки его любимиц-монахинь, которые рыдали, рвали на себе одежды и заверяли его милость, что случится чудо и его нерожденный внук не пострадает. Ферранте принес с собой сплетни и сборники стихов. Всплакнул на моем плече. Даже Сигизмондо решил навестить невестку и заверить ее, что лихорадка – очередной заговор крыс, но он справится с этой напастью. Он принес труп одной из злодеек, вымочив в рассоле и обмотав тонким муслином в подтверждение того, что победа близка. Я выставила его вместе с добычей, вздохнув с облегчением, что наша кухня расположена внизу башни Маркесана.

Епископ Венозы, любимый лекарь Его Святейшества, прошел сквозь толпу, как Моисей, перед которым расступилось Красное море. Он прошествовал в спальню, а потом оттуда в сопровождении семенящих сзади помощников, нагруженных мисками и подносами с чашками и банками. Стоило ему появиться в дверях, как все лица тотчас поворачивались к нему с выражением ожидания, терпения, тревоги, любопытства и внимания, а он взирал на них торжественно и высокомерно. Каждый раз, когда дверь опять за ним закрывалась, толпа возобновляла пересуды, теряясь в догадках и домыслах. Это перешептывание напоминало вздохи демонов, обитающих в эфире.

Однажды днем, когда мадонне стало чуть лучше, я отправилась к себе, чтобы отдохнуть и переодеться, а вернувшись, обнаружила, что толпа перед ее покоями разошлась и теперь службу у дверей спальни несет Микелотто да Корелла.

– Ну-ну, – сказал он, наклеивая на свою рябую физиономию подобие улыбки. – Маленькая иудейка. Симпатичная награда для моего господина.

– Он здесь?

У меня перехватило дыхание. Пол закачался и стал уходить из-под ног, словно палуба на корабле. Микелотто кивнул. Я чуть не бросилась его целовать, хотя от него несло чесноком и прогорклым маслом и зубы у него были как у старой лошади.

– Но его нельзя беспокоить. – Микелотто расправил плечи и нарочито поднес правую руку к эфесу меча.

– Донна Лукреция будет меня искать. – Я приказала сердцу успокоиться, но оно не послушалось. – Я ее выхаживаю, знаете ли.

– Только не сейчас, – усмехнулся Микелотто. – Подождешь здесь, пока за тобой не пошлют. Кстати, я бы выпил вина, прежде чем ты устроишься с удобствами. И съел чего-нибудь. Мы почти добрались до Милана, когда он решил завернуть сюда. Мы ни разу не останавливались даже сменить лошадей.

– Съестного у нас очень мало. С тех пор как началась лихорадка, город на осадном положении. Вам еще повезло, что вас пустили в ворота.

– Но мы ведь госпитальеры, видишь? – Он показал на белый крест, украшавший его рыцарский плащ. – Мы приходим на помощь больным.

Чезаре, подумала я, чуть не лопаясь от радости, способен из всего сделать шутку.

– Посмотрю, что смогу найти на нашей кухне. Но дальше не пойду, учтите.

– Боишься, что он опять удерет от тебя? Привыкай к этому, девушка.

– Не хочу уходить далеко от госпожи. Вдруг я ей понадоблюсь.

– Приведи Тореллу, Микелотто. Живо. – Голос Чезаре, мелодичный и сильный, с легким испанским акцентом.

Не так я представляла нашу встречу. Хорошо хоть, сорочка на мне была чистая и волосы расчесаны. Я присела в реверансе и ждала, устремив взгляд в пол, что Чезаре обратится ко мне.

– Виоланта, слава богу. Идем со мной. – Ни приветствия, ни удивления; можно подумать, мы расстались только вчера.

– Господин.

Теперь, по крайней мере, я могла на него взглянуть. Лицо белее мела, неподвижное, как маска. Даже губы, сжавшись, побелели, и борода припорошена дорожной пылью. В глазах мелькал страх, хотя чего он опасался, я не поняла – того, что увидел в спальне у мадонны, или того, что не выдержит и выдаст себя. Повернулся ко мне спиной и ушел в спальню, придержав дверь ладонью. Перчаток на нем не было, и я заметила у него под ногтями черные полумесяцы грязи. Рука его слегка дрожала, и мне до боли хотелось дотронуться до нее, ощутить человеческое тепло, прощупать каждую косточку от запястья до кончиков пальцев.

Тут в мое сознание, затуманенное внезапной близостью Чезаре после долгих месяцев тоски, постепенно вторглось тихое звериное рычание и булькающие звуки. Я поспешила за Чезаре и чуть не столкнулась с ним в дверях. Спеша на помощь к мадонне, я оттеснила его в сторону, коснувшись плечом и боком плаща госпитальера, и чуть не обожглась от жара его тела.

Когда я покидала мадонну, она лежала укрытая, а теперь же оказалась поверх одеял, завернутая в халат, соскользнувший с одного плеча. Полы халата разошлись, так что была видна одна нога. Спина у нее выгнулась так, что я опасалась, как бы не треснул хребет, глаза закатились, изо рта шла пена, а из напряженного горла доносилось звериное рычание. Фонси, который, как всегда, сидел на кровати рядом с хозяйкой, зашелся сумасшедшим лаем.

– Мы только что разговаривали и…

– Что? Я не слышу.

Чезаре снова попытался что-то объяснить, но из-за пронзительного собачьего тявканья ничего нельзя было разобрать. Тогда он схватил пса за шкирку. Пес заскулил, а я поморщилась.

– Заткнись, – велел он собаке и зажал ей нос, прежде чем вернуть на место в ногах кровати, где Фонси притих, уткнув морду в лапы.

Мне захотелось стать песиком для Чезаре. Я бы лежала у него в ногах, вдыхала его запах, терпела пинки или поцелуи, в зависимости от настроения, и была бы благодарна за любое проявление внимания.

– С этим мне не справиться, – произнесла я. – Ей нужен лекарь.

– Я привез Тореллу. Сестра мне показалась вполне здоровой, поэтому я послал его отдыхать. Он не привык сутки проводить в седле вроде нас с Микелотто. – Чезаре обернулся к двери: – Микелотто! Где, черт возьми, Торелла? Сколько времени нужно, чтобы отыскать кого-то в этой проклятой хибаре?

Ответа не последовало.

– Теперь ты должен мне помочь, – сказала я. Мне было уже не до церемоний, и если он счел меня дерзкой, то мог бы разобраться со мной по своему усмотрению после окончания кризиса. Так или иначе. – Нам нужно повернуть мадонну на бок. Вот так. Крепко держи ее, пока я подложу ей сзади подушки, чтобы она снова не перевернулась на спину. Теперь язык. Говорят, при падучей можно откусить себе язык.

Чезаре буквально прирос к боку сестры.

– Нет у нее падучей, – заявил он, пока я носилась по комнате в поисках ремешка или палки, чтобы вставить ей между зубов.

– Иногда лихорадка вызывает эту болезнь. Я видела у других.

Ничего подходящего. Флакончики с духами, щетки для волос, коробочки с кошенильной пастой, пояса с драгоценными камнями и шляпные булавки. А то, что нужно…

– Твой пояс от меча. Дай мне пояс от меча.

Чезаре успел отстегнуть меч и поставить его в угол. Мои слова на него не подействовали, он словно застыл, не в силах шевельнуться.

– Пояс от меча! – крикнула я, перегнувшись через кровать так, что мое лицо оказалось рядом с его лицом.

Чезаре вздрогнул, выпрямился, попытался расстегнуть ремешок, но не сумел. Пальцы не слушались. Тогда я обежала вокруг, втиснулась между ним и кроватью, наши бедра и животы были тесно прижаты друг к другу в некой пародии страсти, которую мы оба не совсем сознавали. Я расстегнула ремень, взобралась на кровать и, опустившись на колени позади донны Лукреции, сунула ей в рот. Она выгнула шею и брыкалась, как упрямая лошадь, не желая прикусывать ремешок. Стараясь успокоить ее, я растирала ей спину. Только тогда я заметила, что скомканная постель мокрая.

– У нее отошли воды, – сказала я Чезаре, разворачиваясь на кровати к нему лицом.

– На два месяца раньше срока.

Мы уставились друг на друга со спокойствием, за которым скрывалась полная безнадежность. Даже донна Лукреция затихла, выйдя из припадка. Она глубоко выдохнула и улеглась удобнее, словно собираясь заснуть. Схватки затихли, будто ребенок тоже понял, что теперь ничего не поделать. Чезаре встряхнул головой, точно бы пробуждаясь от сна.

– Торелла! – проревел он. – Именем Господа, где ты?

Появление Гаспаре Тореллы, все еще сжимавшего в руке кусок хлеба с сыром, сразу всех успокоило. В Риме я несколько раз виделась с лекарем Чезаре. Он был не только любезным и обходительным, но и сведущим в своем ремесле. В общем, он мне нравился, так как часто смешил меня. Родом он был из Валенсии, и Чезаре, насколько я знала, очень ему доверял. Торелла вылечил его от сифилиса с помощью сложного режима очистки организма, кровопускания и ртутных паров, о чем только и говорили в Стиглиано, где Чезаре все это терпел. Затем Торелла написал трактат о лечении при горячей поддержке своего пациента, после чего слава его росла день ото дня. С доходов он преподнес своему молодому покровителю золотую пилюльницу, отделанную эмалью, для хранения пилюль чистотела и алое, которые тот должен был принимать ежедневно во время еды, чтобы не допустить возвращения болезни.

Чезаре буквально накинулся на лекаря, когда тот вошел в спальню, выбив у него из руки остатки еды. Я думала, что Фонси тут же соскочит с кровати и набросится на съестное, но песик оставался там, куда посадил его Чезаре, хотя принялся жизнерадостно подергивать носом.

– Слава богу. Мы просто разговаривали, а потом у нее вдруг случился этот… этот припадок, и теперь…

– Да, да, ваша милость. Будьте столь добры, посидите тихо, пока я осмотрю больную. Монна Доната, вы мне не поможете? – Торелла был не тот человек, чтобы прибегать к прозвищам.

Пока я убирала подушки и переворачивала мадонну на спину, она очнулась, застонала от боли и схватилась за живот.

– Только не это, – прошептала она, обращая на меня умоляющий взгляд серых глаз. – Только не это.

– У вас отошли воды, мадонна.

Услышав голос сестры, Чезаре подскочил со стула. Опустившись на колени у кровати, он взял ее за руку, вынудив Тореллу отказаться от попытки замерить пульс на этой руке и перейти к другой, что тот и проделал почти с отеческим терпением, пока Чезаре тихо и горячо что-то говорил сестре на беглом каталанском. Донна Лукреция кивала и улыбалась, но тут снова начались схватки, и она отвернулась от него, нахмурившись и закрыв глаза.

– Теперь ты должен уйти, – прошептала она на итальянском. – А то будешь только мешать. Придешь посмотреть на своего нового племянника, когда все закончится.

Чезаре пытался возразить, но она оставалась непреклонна.

– Она только больше расстроится, если ты будешь свидетелем ее страданий, – заметила я. – Ступай к дону Альфонсо. Ему понадобится компания. – И я коснулась его щеки кончиками пальцев, словно это было самое естественное, что я могла сделать.

– Да. Спасибо тебе.
Отыскать дона Альфонсо было нетрудно. Он уже вышагивал перед спальней, как цирковой медведь, прикованный цепью к шесту. Катеринелла и еще две девушки с охапками чистых простыней жались к стенам, хотя, мне кажется, их больше пугал налитый кровью взгляд Микелотто, чем бессильное горе дона Альфонсо. Микелотто сидел за столиком перед большим кувшином вина, изрядно опустевшим, судя по тому, с какой легкостью рыцарь его поднимал. Оставив мужа мадонны и ее брата, которые кинулись друг к другу, проливая слезы, я вернулась к больной.
Ребенок родился ближе к вечеру, когда небо зависло между светом и тьмой, а птиц, спрятавшихся в гнезда, уже нельзя было отличить от пепла, что летал в воздухе. В последний момент донна Лукреция вытерпела еще один приступ, выгнув спину и зарычав, как собака, тем временем ее дочь выскользнула в этот мир в луже крови и слизи. Я ждала, что тоненький крик ребенка прорвется сквозь звон колоколов, призывавших к вечерней молитве, хотя понимала, что девочка мертва. Потыкав пальцем и перевернув маленькое тельце, разложенное на серебряном блюде, Торелла поднес его к угасающему свету за окном и объявил, что ребенок умер по крайней мере несколько дней назад. – Кожа коричневатая, сморщенная, грудь проваленная, первородная смазка отсутствует. – Он заглянул ей в ухо, раздвинув завитки хряща и кожи, вроде садовника, ищущего червяка в сердцевине бутона розы, затем кивнул, словно ухо каким-то образом подтвердило его заключение. – Ничего нельзя сделать, – сказал Торелла, передавая мне блюдо. Он даже не прикрыл его ничем, это не входило в его обязанности. – Я поговорю с доном Альфонсо, если приведете его ко мне.

Я так и стояла, кивая, как идиотка, и прижимая блюдо к животу.

– Я позову девушек, чтобы сменили постель, а Катеринелла пусть расчешет ей волосы, прежде чем… она должна хорошо выглядеть для мужа.

– Монна Доната, – еще мягче произнес Торелла, – она умирает. Осталось совсем мало времени, полагаю. Отыщите дона Альфонсо. И ее священника.

– А дона Чезаре?

Торелла покорно улыбнулся.

– И дона Чезаре, – кивнул он. – Накройте блюдо, – добавил Торелла, заставив меня остановиться на полпути к дверям.

Я поставила блюдо на стол и посмотрела на ребенка, который спустя месяцы тревог и хлопот выскользнул в этот мир легко, как ошкуренный кролик. Девочка была идеальна, начиная от мокрых острых ресничек до прозрачных серых ноготков на кончиках пальцев. Внезапно я обрадовалась, что она мертва и никто ее не изменит, как изменили меня, ее мать или любую другую женщину в этом мужском мире.

– Велите кому-нибудь из слуг избавиться от этого, – добавил сир Торелла, а затем, неверно истолковав причину моего замешательства, добавил: – Это пустяки. Младенца даже не окрестили, поэтому не нужны никакие церемонии.

Но ведь следует чем-то отметить уход этой крошечной девочки, чье появление на свет все ждали с любовью и нетерпением. Пусть это будет улыбка, прикосновение, несколько слов.

– Я сама все сделаю. Будет лучше, если слуги узнают новость не раньше, чем ее услышит дон Альфонсо. Я все сделаю, а потом найду его.

Торелла кивнул.

– Благоразумная девушка.

Я решила отнести тельце к повозкам для мертвых. Тогда хотя бы над ней произнесут несколько слов бедняги-францисканцы со слезящимися глазами и охрипшими от дыма голосами, что молились возле известковых ям, и иногда, сами пораженные болезнью, падали замертво среди своих прихожан. Я отправилась туда незамедлительно, неся свою ношу как полный ночной горшок или пустую обеденную тарелку через двор, а затем на площадь. Возле собора всегда стояла повозка, поджидая, когда вынесут мертвых для захоронения. Я знала, что найду еще одну повозку у запертых ворот в еврейский квартал на виа Сан-Романо, но туда отправиться я не решилась. Люди поговаривали, что именно терпимость герцога Эрколе к иудеям навлекла Божий гнев на головы феррарцев, поэтому, когда жители запирали ворота, они пытались отгородиться не только от лихорадки.

Я еще даже не придумала, как уговорить привратника опустить разводной мост, когда услышала, что меня окликнули в глухой тишине закрытого и запертого со всех сторон двора:

– Виоланта!

В сгущающихся сумерках, еще более темных от дыма последнего за день костра, голос прозвучал зловеще, призрачно, вроде бы ниоткуда и в то же время отовсюду. Может, это был голос моей совести? Нет. Ничего плохого я не совершила. Я хотела лишь одного: чтобы ребенок покоился с миром.

– Что ты делаешь тут одна?

Это был Чезаре. О Боже, нет, только не сейчас. Я крепче прижала к себе блюдо, словно могла спрятать его в складках одежды. Что сказать, если он спросит? Он вышел из мрака, и я увидела его нахмуренное лицо, темные круги вокруг глаз и напряженный взгляд.

– Почему ты не со своей хозяйкой? – строго спросил он. – Ребенок родился?

Край блюда врезался мне в ребра. Может, если поднажать посильнее, кости расступятся и утроба поглотит ребенка?

– Да, господин. Я искала вас… и дона Альфонсо, разумеется.

– Здесь? Альфонсо на крыше, наблюдает за птицами. Там у него и зрительные трубки, и кувшин с вином.

Я вспомнила о съемной панели на потолке в спальне мадонны. В таком случае он уже знает, подумала я с облегчением.

– Но вы же здесь, – произнесла я, не найдя другого аргумента в свою защиту.

– Захотелось подышать. – Он нарочито покашлял. – Скажи, у меня племянник? Как чувствует себя сестра?

– Господин… Чезаре…

– Говори же. Не мямли.

Он схватил меня за плечи и потряс. Я лишь сильнее вцепилась в блюдо. От Чезаре крепко несло вином.

– Ребенок родился мертвым.

Он безвольно уронил руки. Я опустила голову. Проследив за моим взглядом, он приподнял край ткани. Я попятилась, прижимая свою ношу к животу, но не смогла его остановить.

– Девочка, – сказал Чезаре, снова накрывая блюдо. – Хорошо. Если бы она потеряла сына, для нас это была бы катастрофа.

Как он мог оставаться таким холодным? Он что, ничего не видел? Ни крошечных пальчиков, распластанных, как лягушачьи лапки, ни ротика, созданного, чтобы сосать, болтать и в один прекрасный день поцеловать любимого? Внутри меня что-то сломалось.

– Ее дочь, – крикнула я, – ваша племянница! Мертва. – В эту секунду я его ненавидела. – Если бы не вы, она спокойно доносила бы ребенка. Если бы вы не вторглись в Урбино, она бы никогда не заболела. Скажите, вас сюда привела тревога за сестру или собственные амбиции?

– Это одно и то же, – ответил Чезаре и, помолчав, посмотрел на меня так, словно только что узнал. – Торелле не следовало просить тебя избавиться от тела. – Я поняла по его тону, что лекарю несдобровать. – Отдай мне.

– Что вы с ней сделаете?

– Просто отдай мне.

Чезаре отнял у меня блюдо и, ступив на равелин вдоль моста, опрокинул его содержимое в ров. Маленькое тельце выскользнуло из-под холщовой тряпицы, совсем как те мертвецы, что соскальзывают с покрытой саваном доски, когда их хоронят в море. Он постоял секунду, внимательно глядя на воду, а когда тело не затонуло, нагнулся, поднял камень с тропы и кинул вниз. Камень угодил прямо в цель, и дочь донны Лукреции скрылась из виду. Тут я кое-что вспомнила.

Был один свидетель, сторож, охранявший груз бревен на берегу реки. Он видел, как тело дона Хуана сбросили в Тибр с лошади. Всадник, хорошо одетый мужчина в перчатках с крагами, усыпанными драгоценными камнями, был вынужден какое-то время швырять камни в плащ мертвеца, пузырившийся на поверхности, пока труп не затонул. Говорят, когда отлетает душа, тело становится легче на три фунта. Сторож тогда не придал этому никакого значения – в Тибр каждую ночь сбрасывают трупы.

Вскоре Чезаре спустился с равелина, вышел из его тени и предстал предо мной обычным человеком – усталым, замкнутым и печальным.

– Желание загадали? – спросила я. Он удивился. Тогда я пояснила: – Когда бросали камень?

– А. – Чезаре помолчал. Я не сомневалась, он только сейчас подумал о желании, и удивилась, что он просто не соврал мне, а взял на себя труд еще что-то придумывать. – Да, – ответил Чезаре, – но прежде чем я назову его, ты должна рассказать мне, что имела в виду, говоря об Урбино.

– Вы бы поняли, если бы видели свою сестру. Она плакала и кричала. Рвала на себе волосы, царапала лицо. Даже сорвала шторы с окон и переломала чуть ли не всю мебель в Бельфьоре.

К моему удивлению, Чезаре расхохотался.

– Неужели она это сделала, котенок этакий? Что ж, придется ей научиться больше доверять мне.

У меня на лбу и верхней губе выступил пот. Я вытерла ладони о юбку, чувствуя, что легкий ветерок, поднявшийся с наступлением вечера, охлаждает взмокшую грудь. Чезаре шагнул ко мне и прижался всем телом.

– Теперь ты знаешь мое желание, – прошептал он.

У меня перехватило дыхание, сердце билось о ребра, как безумец в клетке. Я подняла голову, вдохнула запах жасмина, пота и каменной пыли, скользнула взглядом по тонкому изгибу его губ. Раскрывалась, как лилия в пруду, как роза.

– Вы должны пойти к ней. Сир Торелла говорит, что времени осталось немного. – Дрожа так, словно на меня тоже напала лихорадка, я повернулась, намереваясь уйти. Для иного сейчас был неподходящий момент.

– Она умирает? Она не умрет, Виоланта, ты этому помешаешь. – Он взял меня за руку, как палач, а не возлюбленный, и повел к башне Маркесана. – Скажи ей… скажи ей, что Гвидобальдо из Урбино собирался защищать Камерино.

Я чувствовала через рукав и кожу хрупкость руки, и меня вдруг осенило, что его демонстрация огромной физической силы, вся эта борьба с крестьянами, разгибание лошадиных подков и расправа с быками – это лишь очередное представление, маска. Эта мысль придала мне уверенности. Донна Лукреция не умрет. Я спасу ее.

– Сами ей скажете, – произнесла я.

Когда мы вошли в спальню, мне показалось, будто донна Лукреция осталась без присмотра. Кровать застелена чистыми простынями, а грудь мадонны перевязана, чтобы перестало вырабатываться молоко, но она по-прежнему лежала без сознания, с пожелтевшими щеками, посиневшими веками и поврежденными губами от моих попыток засунуть ей под язык ремешок от меча. Чезаре приблизился к сестре, положил голову на ее подушку и тихо заговорил. Там, где пряди волос оказались рядом, он брал их и сплетал в косу, темно-рыжие и бледно-золотые. Мне эта сцена показалась интимной, поэтому я отвернулась и начала прибирать в комнате, разоренной ремеслом сира Тореллы. Где он сам? Неужели просто сдался и ушел? Только тогда я заметила Катеринеллу, сидевшую за туалетным столиком мадонны. Она стояла за дверью, поэтому я не заметила ее раньше. В кудрявой шевелюре поблескивал золотой обруч с драгоценными камнями, грудь закрывали ожерелья.

– Что ты тут затеяла? – крикнула я.

– Мадонна умирает, – прошептала она.

Я подняла руку, чтобы ударить ее, но неожиданно заметила ее отражение в серебряном зеркале, освещенном зажженными на столике свечами. И я увидела не рабыню, воспользовавшуюся немощью хозяйки, а свою Мадонну Чужаков.

– Ты молишься за нее, Катеринелла? – смягчившись, спросила я, но не успела она ответить, как на нее набросился Чезаре и рванул обруч с ее головы вместе с несколькими прядями волос, крепко обмотавшимися вокруг золотого украшения.

Рабыня вскрикнула.

– Где сир Торелла? – взревел он, приблизив к ней свое лицо, и она дернулась, словно его дыхание обожгло ее.

– Ушел.

– Куда? – Чезаре вцепился ей в волосы и дернул с такой силой, что голова наклонилась назад и хрустнули кости в шее.

– Найти дона Альфонсо.

– А тебя он оставил присматривать за хозяйкой. И ты таким образом решила ее отблагодарить. Обокрав напоследок.

Чезаре поднял рабыню, развернул к себе и сорвал с шеи все ожерелья. Они выскользнули у него из пальцев и звякнули, падая на стол. Катеринелла начала что-то лепетать на своем языке. Когда Чезаре тащил ее из комнаты, у нее соскользнули вышитые атласные тапочки, и она цеплялась за ковры широкими черными пальцами ног.

– Микелотто! – прокричал он на пороге. – Иди сюда!

Раздался топот, звон меча и шпор.

– Да, дон Сесар?

– Запри куда-нибудь это существо. А когда у меня будет время, я с ней разберусь.

– Слушаюсь, дон Сесар.

Когда сир Торелла появился вновь в сопровождении растрепанного, зареванного дона Альфонсо, донна Лукреция пришла в сознание, и я уговорила ее проглотить несколько ложек куриного бульона. Ей даже удалось удержать его в своем теле, хотя поврежденные губы пекло. Чезаре рассказал ей о ребенке спокойным деловым тоном.

– Твое лоно создано для вынашивания сыновей, – заключил он и, наклонившись, поцеловал ей руку. Чезаре не видел печальную улыбку, которой ответила она на его слова.

В ту минуту я объяснила ее спокойствие слабостью и облегчением, что мертвым родился не мальчик.

Ближе к утру сир Торелла решил, что мадонна достаточно окрепла и перенесет пускание крови.

– Это чудо! – воскликнул он, бросив взгляд в мою сторону, пока перебирал ланцеты. – У вас настоящий дар, монна Доната, сомневаться не приходится.

– Вы хороший врачеватель, мессир.

В пользу его мастерства свидетельствовало то, что сир Торелла обладал уверенностью и широтой ума, чтобы признавать существование целителей от природы, хотя я сомневалась, что принадлежу к их числу. Большинство лекарей считали подобный дар колдовством или россказнями старых кумушек.

– К тому же преданность мужа и герцога Валентино тоже помогли мадонне восстановить силы.

Донна Лукреция закивала и заулыбалась, хотя с тревогой поглядывала на лезвие сира Тореллы, которое тот поднес к свету и проверял большим пальцем.

– Обязательно пускать ей кровь? – поинтересовался Чезаре, словно прочитав мысли сестры.

– Чем скорее плохая кровь, скопившаяся за время беременности, будет удалена, тем быстрее мадонна восстановит здоровье и вернется в супружескую постель. Иначе лоно может задохнуться.

– Позволь сиру Торелле делать свою работу, – мягко упрекнула брата донна Лукреция, чуть пришепетывая разбитыми губами.

Лекарь решил пустить кровь из правой ноги. Луна в то время находилась в Деве, а Дева – западный знак, холодный и женский, как Рыбы, который управляет ногами. Хотя, со вздохом пояснил он, Дева – сухая и меланхоличная, тогда как Рыбы – влажные и флегматичные, но, как говорится, беднякам выбирать не приходится. Торелла заставил меня поставить сбоку кровати низкую табуретку, куда мадонна могла опустить ногу, ускорив ток крови. Подходящую вену он отыскал с трудом. В конце концов позволил Чезаре придерживать ей ногу, а тот постоянно сыпал шутками и колко пародировал людей, которых знал в Риме, – сурового мастера Бурчарда, кардинала Пикколомини (ему было под девяносто, и во время церковной службы он часто храпел), дона Диего Лопеса де Харо, испанского посла, гундосившего как при простуде из-за того, что Хуан Борджа сломал ему нос в драке.

Потом он изобразил принца Джема.

– Дорогой Джем, – вздохнула мадонна, – помнишь, как мы проводили с ним время? Хуан дразнил его совершенно безжалостно. Он обожал Хуана, а наш брат был ужасным шутником. – Хотя ее замечание было, очевидно, адресовано мне, взгляд мадонна устремила на Чезаре. Я вспомнила: она говорила, что Чезаре любил Джема, однако теперь не слишком чтил память друга, раздувая щеки и прижимая подбородок к шее, чтобы показать, каким дородным был принц.

– Пейте маковый настой, мои дорогие, – произнес он со свистящей отдышкой. – Он гораздо полезнее, чем ячменный отвар.

– В уголке сада, рядом с Бельведером, он выращивал какой-то особый мак, – пояснила дона Лукреция, – из семян, присланных ему братом-султаном. Настой заставлял тебя видеть… – она замолчала, а затем спросила: – Что ты видел, Сесар?

– Будущее, – ответил он, снисходительно хохотнув, и перешел к греку – секретарю Святого Отца, Подокарио, который к старости стал глуховат.

Когда дон Альфонсо вышел, сославшись на зов природы, поскольку чрезмерные возлияния действовали на него послабляюще, Чезаре включил в свой репертуар и донну Изабеллу. Когда дон Альфонсо вернулся, мы все, в том числе и сир Торелла, рыдали от смеха, а донна Лукреция, держась за перевязанную грудь, молила брата перестать, потому что очень больно смеяться. Боль от кровопускания она едва заметила.

– Итак, – произнес сир Торрела, отодвигая в сторону миску с кровью, чтобы впоследствии ее как следует изучить, и вытирая ланцет мягкой тканью, – вы должны отдохнуть, мадонна. Может, дон Альфонсо пожелает остаться рядом с вами, пока вы не заснете? – Сир Торрела прекрасно понимал, что мадонна остановит свой выбор на Чезаре, но, вероятно, также догадывался, что я уговорю его уйти. Сам Чезаре пребывал в сомнении.

– Мы будем недалеко, – пообещала я. – Идемте, господин, прогуляемся среди апельсиновых деревьев. – Они росли в горшках на крытой террасе с видом на ров вокруг башни Леоне. Из покоев мадонны туда вела галерея, соединявшая обе башни.

– Перестань говорить «господин», – усмехнулся Чезаре, по-дружески продевая руку мне под локоть, когда мы вышли в галерею. – Сегодня вечером мы провернули с тобой нечто вроде кампании. Это нас уравнивает.

– Как это по-республикански… для герцога, – съязвила я, ободренная его фамильярностью.

Вдоль галереи росли кусты лаванды и розмарина, подстриженные и пущенные по решеткам в форме потиров, мечей и жезлов, какие изображают на игральных картах. Чезаре отломал веточку розмарина с лезвия меча, растер между пальцами и поднес к моему носу. Я вдохнула резкий душный запах, наполнивший легкие и заставивший трепетать с новой силой.

– Людское правление весьма похвально, – сказал Чезаре. – Во всех моих городах Романьи имеются собственные советы старейшин. Они сами назначают судей, им даже позволено содержать волонтеров, правда, в ограниченном количестве. Я пришел к выводу, что мужчины сражаются гораздо лучше, если защищают собственные дома и семьи.

– Однако эти города все равно принадлежат тебе.

– Знаешь, Виоланта, я приобрел репутацию опытного воина. И все потому, что отцу нравится устраивать триумфальные шествия. Он хочет, чтобы римляне видели во мне своего рода нового Цезаря. Но, по правде говоря, большинство этих городов сдались мне по доброй воле, радуясь возможности избавиться от тиранов, потакающих собственным прихотям. Я вел переговоры. Так поступают лучшие генералы – они избегают битв. А города остаются верны мне, потому что налоги я не увеличиваю, вполне предсказуем в своих решениях и пользуюсь почти неограниченной возможностью закупать зерно в годы неурожаев. Деньги и хорошее управление. Если почитаешь Цезаря, которого, я уверен, мой отец не читал с тех пор, как был мальчишкой, то убедишься, что он говорит то же самое. Все остальное – напоказ. Людям тоже это нравится.

Что-то было здесь не так, в этой утопии, которую Чезаре описывал.

– Как ты поступишь с Катеринеллой? – спросила я.

– С кем?

– С рабыней.

– А для тебя это важно? – Его губы медленно растянулись в плотоядной улыбке. – Такова, значит, твоя цена – жизнь рабыни? Не более?

– Не понимаю, о чем ты.

– У каждого своя цена. Я пощажу ее, если хочешь.

Я разозлилась на него за то, что он попытался переложить на меня ответственность за судьбу Катеринеллы. Понимая, что такова его сущность, я в то же время отказывалась с этим смириться. Хотела, чтобы Чезаре был достоин моей любви.

– Тебе следует пощадить ее ради сестры, – произнесла я. – Я и так тебя люблю.

Наконец я произнесла эти слова. Не так, как представляла, со слезами и дрожью в голосе. Без сладостного вожделения, а резко и возмущенно. Будь он достоин, благороден и всепрощающ, справедлив и бескорыстен, то вообще бы меня не заинтересовал.

Чезаре перегнулся через парапет и устремил взгляд на собор. Дул легкий теплый ветерок, доносивший до нас трели голубок, свивших гнезда среди фризов и статуй. Фасад из розового мрамора поблескивал, как теплая плоть в первых лучах солнца.

– Леон Баттиста Альберти, – объявил он. – Построил колокольню, – добавил Чезаре, перехватив мой удивленный взгляд. – Этот человек утверждает, будто не существует никаких правил, чтобы нарушать их или руководствоваться ими. Каждый из нас остается один на один с собственной изобретательностью.

Я опустила ладонь ему на спину, касаясь кончиками пальцев огненно-рыжих локонов.
Ни дыма, ни серы. Ни горящих костров. Воздух абсолютно чист. Мы оба это поняли и повернулись друг к другу, собираясь что-то сказать, но ни один из нас не произнес ни слова. Время замедлило свой ход, а потом остановилось, и жизнь моя изменилась навсегда.
Губы, разомкнутые для слов, встречаются в поцелуе. Языки, которые дразнили и флиртовали, упрекали, защищали или объясняли, теперь говорят только на немом языке любви. Вероятно, оттого, что я так устала, я отдаюсь поцелую и наблюдаю за собой откуда-то с вышины, паря в обновленном чистом воздухе, и мне ясны мои намерения, поскольку сознание не спутано. По своей сути, под всеми нашими шелками и хлопком, мы не сильно отличаемся от собак, которые спариваются в канавах. И с этой мыслью приходит низменная похоть, прижимающая мое тело к телу Чезаре, лишающая меня всякого благоразумия, рассудочности и чувства приличия. Мои веки тяжелеют и закрываются, дыхание переходит из груди в его легкие.

И в тот момент, когда мне кажется, что я задохнусь от восторга, а все мое тело превращается в сироп, Чезаре спасает меня.

– Спасибо, – говорит он, выныривая из поцелуя, хотя продолжает держать меня так близко, что я ничего не вижу, кроме черт его лица. На таком расстоянии они приобретают геометрию ландшафта, сплошные равнины и углы, и я до сих пор их вижу, несмотря на прошедшие годы и разделяющий нас океан, ведь для сердца не существует хода времени.

– За что? – спрашиваю я в ту минуту, когда еще была девочкой.

– За то, что спасла Лукрецию.

– Я ничего не сделала. Ее спас Торелла. Его и благодари.

Чезаре убирает руку с моей талии, чтобы снисходительно взмахнуть ею.

– Торелла будет вознагражден. У меня для него найдется пара превосходных мулов. Самых лучших. Из Пуату. Это во Франции.

– Там твоя жена, – невольно произношу я и тут же жалею о своих словах.

Он досадливо вздыхает.

– Виоланта, разве я тебе не говорил, что у меня нет времени на обхаживание дев? Твоя совесть – твоя проблема, не моя.

– А твоя?

– У меня ее нет. Не знала? – Чезаре внезапно улыбается и крепче прижимает меня. – Я монстр, – тихо рычит он, покусывая мочку моего уха. – Я превращаюсь в волка, когда наступает полнолуние, и пожираю сердца всех неразумных, кто в меня влюбляется. Зажаренные с грибами.

– Мое ты должен съесть с розмарином, – шепчу я, жарко дыша ему в шею. Ведь розмарин – трава солнца, он облегчает работу сердца и очищает мозг. Чтобы у меня не осталось никаких сомнений в том, что я делаю.

– И апельсинами.

Он берет меня за руку и ведет в апельсиновый сад, лавируя между деревьями в горшках и маленькими жаровнями, где всегда горит огонь, чтобы растения не замерзали зимой. Апельсины созревают в разное время, поэтому воздух наполнен смешанными ароматами плодов и их цветов, горячего камня и гудением пчел, снующих среди бело-восковых бутонов. Лоджия тянется вдоль одной стороны сада. Глубоко в ее нише под парчовым балдахином стоит широкая каменная скамья, на ней горой навалены атласные и бархатные подушки, такие же яркие и блестящие, как фрукты на рыночном прилавке.

Чезаре заводит меня под белую мраморную арку в голубую тень лоджии. Его магия ослепляет соглядатаев в окнах замка и укорачивает языки сплетников на площади. Ничто не имеет значения, кроме того, что он крепко сжимает мою руку и я ощущаю тепло его ладони. Чезаре берет подушки и распределяет по скамье. На первый взгляд небрежные, его действия точны и обдуманны. Меня завораживает то, как его грация преображает даже такую повседневную обыденность, превращая ее в ощутимую поэзию: каждая взятая в руки подушка, каждый поворот и наклон корпуса – строфа. Подушки, как мне кажется, становятся окончаниями строф, и от этой мысли я улыбаюсь. Он видит мою улыбку и замирает, чтобы улыбнуться мне в ответ.

Чезаре протягивает ко мне руку с ожогом от пороха. Я делаю к нему шаг и начинаю обнимать его за талию, но он берет мои руки и прижимает к груди. Рубашка на нем распахнута, поэтому мои ладони ложатся прямо на влажную кожу, а волоски на его груди закручиваются вокруг моих пальцев, словно связывая нас вместе. Поросль на груди темная, без всякой рыжины, и сердце его бьется очень ровно по сравнению с моим, готовым выскочить из груди.

Я внезапно цепенею от ожидания и неуверенности. Ладони становятся влажными, и я молю, чтобы он этого не заметил. Но Чезаре замечает и спрашивает:

– В чем дело?

Мои щеки вспыхивают от его огненного взора.

– Я… я не Фьямметта и не принцесса Санча…

Он прижимает палец к моим губам. Я чувствую запах камфары, которой обрабатывают подушки от моли.

– Для меня ты дороже, чем любая из них. Ты ведь это знаешь, правда?

Я киваю. Я действительно знаю это, хотя не понимаю, почему я ему так дорога. У меня нет ни городов, ни земель, ни имени, ни титулов, ни любовного опыта, если не считать уроков Анджелы. Знания без понимания недостаточно, чтобы я расслабилась. Криво усмехнувшись, Чезаре подхватывает меня на руки и нежно опускает на подушки.

– Тогда чего ты боишься? – спрашивает он, стягивая рубашку через голову. Волосы у него на груди растут в форме кубка, чаша сужается в ножку сразу под ребрами. – Что ты подумала? – Я не отвечаю, но Чезаре настаивает, и я сдаюсь. Он смеется и садится рядом. – Покажи.

Я подвожу руку к его левому соску, темному, как шелковица. Мне кажется, что это не моя рука. Свет, просачивающийся сквозь балдахин, окрашивает ее фиолетовыми пятнами. Я очерчиваю кончиком пальца кубок, спускаясь с ребер на мускулистый плоский живот, а Чезаре ежится и смеется. Боится щекотки, догадываюсь я, и сердце мое подскакивает. Но он снова становится серьезным, когда мой палец замирает ниже пупка, где продолжается ножка кубка.

– Не останавливайся, – говорит он, спуская бриджи. Высвободившись из заточения, его член так и тянется к моей руке. – Вот видишь, ты как магнит желания, – бормочет он, но моя рука парализована, словно у нее есть собственное понятие о скромности, и не подчиняется мозгу. Мое тело дрожит, пока идет эта война между ними.

А Чезаре, который знает толк в войнах, усаживается поглубже, сбрасывает сапоги и растягивается рядом со мной на подушках, после чего медленно и уверенно начинает расшнуровывать мой лиф. Я одевалась в спешке, когда потребовалась моя помощь мадонне, поэтому на мне нет корсета. Я ложусь, руки по швам, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и сознаю только, что Чезаре прижимается к ямке между животом и холмиком Венеры. Он спускает с моих плеч сорочку и целует грудь, обводя каждый сосок кончиком языка. Я думаю об Анджеле.

– А знаешь, – бормочет он, – Христофор Колумб однажды написал королеве Изабелле, что земля имеет форму женской груди и Эдемский сад находится на ее соске.

Я не спрашиваю, откуда ему это известно. Желание охватывает все мое существо, самые потаенные уголки, о которых я до сих пор не подозревала. Они будто ждали моего конкистадора с его мудрыми руками и бесшабашной улыбкой. Слегка переместившись, Чезаре забирается рукой под мои юбки, разводит в стороны бедра, исследуя этот новый мир.

– А ты не веришь в Эдемский сад, – напоминаю я ему.

– О нет, верю, – шепчет он, и я думаю о доне Христофоре и о том, что я теперь, как та земля, в ладонях у своего возлюбленного.

Его пальцы осторожно гладят и исследуют, но не находят того, что ищут, и я хочу помочь ему, направить его, но не знаю как. Мечтаю подарить ему счастье, желаю, чтобы он любил меня, поэтому притворяюсь, извиваясь и вздыхая, и верю, что он обманывается. Чезаре вдруг резко отстраняется и покидает наше ложе. Сбросив остатки одежды, он стоит надо мной, а меня внезапно охватывает желание расхохотаться.

Он выглядит таким глупым и уязвимым с этим торчащим впереди членом, который вроде бы и не принадлежит остальному стройному длинному телу с безупречной кожей, если не считать маленького красного шрама внизу живота. Я ничего не могу прочитать по его телу. Даже в своей наготе он остается загадкой. Я прикусываю губу и пытаюсь подумать о чем-то серьезном. Чезаре устраивается у меня между ног, поднимает мои юбки к талии и одним движением овладевает мною.

Это невозможно. Он слишком большой. Я разорвусь пополам. Боль резкая, глубокая, внезапная, но в каком именно месте болит, не знаю. Я стону, трясу головой, крепко зажмуриваюсь. И снова он меня не понимает, проникая все глубже в мое тело. Что-то меняется. Я выгибаю спину навстречу ему, превращаюсь вся в одно желание, жадное и неутолимое. Он содрогается, сдавленно стонет, уткнувшись мне в шею, и затихает. Я чувствую, как его кожа остывает, а я остаюсь, словно ребенок, которому предложили конфетку, но неожиданно отобрали, едва он за ней потянулся. Я глубоко дышу, приказывая сердцу биться ровнее. Мои ноги, обхватившие Чезаре поперек туловища, расслабляются и отпускают его. Вскоре он приподнимается на локте и пытливо смотрит на меня.

– Что-то не так? – Чезаре ждет, но я не знаю, как ответить, поэтому он приходит к собственным выводам: – Ты только теперь задумалась о последствиях? – Поддразнивая, он щекочет мне живот.

– Дело не в этом. Анджела говорит, нельзя забеременеть от первого раза.

Он смотрит скептически, но говорит лишь:

– Что тогда? – И тут до него доходит. – Я не доставил тебе удовольствия? Так-так. Что сказать в свое оправдание? Я слишком сильно хотел тебя, слишком долго мечтал о тебе, а тут еще болезнь сестры… Но оправдания тебе не нужны, да? – Чезаре гладит меня, обещая продолжение.

– Это неважно. – Это действительно неважно, потому что теперь я знаю, каково это – обладать властью. Я смотрю на его лицо, на морщинку между бровями, на нервно подергивающиеся губы и говорю себе, что в это мгновение мы с ним равны. Больше чем равны.

– Только не лги мне.

Я перебрасываю через его плечо спутанную прядь волос, дотрагиваюсь до кожи, покрытой испариной, и меня охватывает эфемерное мимолетное чувство, что мы с ним одно целое и я все могу понять.

– Нет, правда, – говорю я, – это неважно.

Видимо, убедившись, что я не лгу, Чезаре снова устраивается поудобнее на ложе из подушек. Притянув меня к себе так, что я лежу, слушая ухом его сердце, он говорит:

– В таком случае я расскажу тебе об Урбино. А когда закончу, мы будем готовы опять заняться любовью. И обещаю, в следующий раз я справлюсь лучше.

Во время рассказа он гладит меня по волосам, длинными неспешными движениями проводит рукой вдоль всей спины и задерживается на секунду у вершины ягодиц, а потом повторяет все снова.

– Ты помнишь, – таинственно начинает он, будто собирается рассказывать сказку, – как французы захватили Рим?

– Смутно. Я была тогда совсем маленькой. Иудеи собрали собственные добровольческие отряды и действовали довольно успешно. Французы, по-моему, почти не трогали нас.
– А мне тогда исполнилось девятнадцать. Я только получил кардинальское звание. У меня имелась докторская степень по каноническому праву, но не было меча. Хуан жил в Испании, Лукреция со своим мужем Сфорца – в Пезаро, Джоффре… Не помню, что там с Джоффре. Впрочем, он был в то время всего лишь ребенком. Так что оставались мы с понтификом и горстка старых священников. Нам пришлось спасаться в Сант-Анджело. Понтифик привел с собой также Джулию Фарнезе и мою мать. – Чезаре хохочет и начинает говорить тоном придворного сплетника, уговаривающего гостей посетить салон Фьямметты. – Представляешь? Бедный мастер Бурчард, отказавшийся покинуть Папу Римского в столь тяжелый час, совсем потерял голову, пытаясь рассадить за столом гостей по рангу. Джулия была в то время фавориткой, но, с другой стороны, мама была матерью его любимых детей. В общем, пока женщины стервозничали, а отец и другие кардиналы планировали, как им вступить в переговоры с Карлом, я наблюдал за его армией. Такого огромного войска в Италии прежде не видели. Они шли через Порто-дель-Пополо до глубокой ночи, и я ни разу не заметил, чтобы с ноги сбился хотя бы один солдат. А жерло у их пушки было размером с человеческую голову. С подобной армией даже тот слюнявый маленький урод мог делать все, что хочет. Знаешь, Виоланта, у меня руки и ноги начинали гудеть, пока я скрывался за толстыми стенами в ужасных комнатах Сант-Анджело, думая, чего бы мог добиться с таким войском. Я даже падал, путаясь в новом кардинальском облачении, и мать выговаривала мне за мою неуклюжесть.

Тронутая любовью к этому неловкому неприкаянному юноше, которого Чезаре описывает, я поднимаю голову и целую его.

– Это за что? – весело интересуется он.

– Просто так. Продолжай. Ты пока ни словом не обмолвился об Урбино.

– Ты нетерпелива. Спешить некуда.

– Нас скоро хватятся. Который, по-твоему, час?

Чезаре оценивает угол тени, меркнущей на кирпичном дворике.

– Тринадцатый, четырнадцатый. Хотя солнце за тучами. На чем я остановился?

– На том, что тебе выговаривала мама.

– Plus за change, – печально говорит он. – Да, так вот, ты, вероятно, знаешь, потому что это одна из тех сомнительных историй, которые про меня рассказывают, что одним условием ухода Карла, предложенных отцом, было отдать ему нас с Джемом в заложники, и тогда все будут вести себя хорошо. Учитывая то, что его люди успели натворить в Риме, да и в других местах, можно сказать, что это было все равно что запирать дверь конюшни после того, как лошадь убежала. Тем не менее это сделали. Я почти сразу спасся бегством. Мы с отцом заранее разработали план…

– Я знаю. Мы в школе часто об этом говорили. И тебя обсуждали. Подружки потому и пришли на мое крещение, что надеялись взглянуть на тебя хоть одним глазком. Но ты не появился.

– Ну, тогда я еще не знал, какая ты красавица. Ради тебя я мог бы прийти в церковь. – Чезаре приподнимает прядь моих волос и подносит к губам. Его пальцы сжимаются в кулак, он начинает тянуть меня за волосы и останавливается, услышав мое шипение, понимая, что причиняет мне боль. – Но они убили Джема, – говорит он бесстрастным и холодным тоном.

– Донна Лукреция утверждает, будто он умер от лихорадки.

– Его отравили, не сомневайся. Карл догадался, что мы с отцом спланировали мой побег, когда не нашел в моем багаже ничего, кроме камней и пустых коробок. Чтобы досадить понтифику, он решил лишить его денег, которые тот получал от султана на содержание Джема. Джем был силен, как слон, он бы не поддался так легко какой-то лихорадке.

– Ты очень его любил?

– Он позволял нам быть самими собой. Ты даже не представляешь, какая это редкость для таких людей, как мы.

Я думаю о себе, своей внешности и трех именах, о языке, на котором я иногда вижу сны, хотя больше его не понимаю. Я молчу. Хочу узнать, каков настоящий Чезаре, когда ничто не мешает ему быть самим собой.

– Входишь в его покои и словно попадаешь в сон. Он жил в подобии шатра, яркие шелковые полотнища свисали с потолка в виде парусов, а полов не было видно из-за подушек и серебряных подносов на маленьких витых ножках, полных сладостей.

Я смотрю на балдахин над нашими головами, мою кожу ласкает шелк и бархат, хотя иногда колются отдельные крошечные перышки. Вероятно, Джем сейчас наблюдает за нами оттуда, куда попадают после смерти мусульмане.

– У него всегда пахло ладаном, потому что он любил этот запах. Не пытался заискивать перед каким-то божеством, которому было на него наплевать. Учил нас варить лукум в бронзовом чане, подвешенном над костром, и уговаривал пить маковый настой. Тот, по его уверениям, содержал множество тайн, хранящихся в маковом зерне, и лишь тепло нашего нутра могло их освободить. Лукреция никогда не понимала, почему взамен нельзя просто вдохнуть аромат духов, хотя, разумеется, в духах нет никакой тайны. Я никогда не прощу французам то, что они убили Джема.

– Но ведь они твои союзники. И твоя жена француженка.

– Почему ты твердишь о моей жене? Да, она моя жена, а французы мне не союзники. Они мои инструменты, как и Испания. Расскажу тебе только одно о моем пребывании во Франции.

Сердце начинает тяжело биться, словно в груди моей кто-то орудует скалкой для белья. Я не уверена, что хочу услышать его рассказ о Франции.

– Когда я там был, то кое-что смекнул. Наверное, свою роль сыграл эффект расстояния, своего рода перспектива, если угодно. Я понял, что если Италия хочет добиться чего-то большего, а не просто быть игровым полем для испанского и французского королей, то она должна стать государством с собственным королем во главе.

– Тобой?

Чезаре пожимает плечами.

– Неважно. Дело в ином.

Он поворачивается ко мне лицом, глубже зарываясь в подушки, и я понимаю, финал рассказа не за горами: Чезаре снова готов для любви. Я обнимаю его и притягиваю к себе.

– Я захватил Урбино, потому что мог это сделать, – шепчет он, – хотел это сделать, потому что никогда больше не буду ничьим пленником. И я никогда больше не стану исполнять ничьей воли, кроме собственной. – Теперь он зависает надо мной, и его волосы закрывают наши лица, когда мы целуемся, и я тянусь навстречу его желанию…

– Дон Сесар!

В мгновение ока он на ногах, натягивает рубашку через голову, откидывает волосы с глаз.

– Микелотто.

Время возобновляет ход.

Микелотто стоял, прислонившись к белой мраморной колонне и скрестив ноги, с видом человека, который видел все это раньше. Через плечо он перебросил пояс от меча Чезаре, там же висели хозяйские шпоры, а в руке держал черный плащ рыцарей Святого Иоанна, в котором Чезаре прибыл в Феррару в другой жизни.

Пока я копалась в подушках в поисках одежды, он сообщил:

– Приехал Сальваторе. Говорит, что перехватил донесение кардинала Орсини, которое тот отправил Вителлоццо. А еще он привез оценку фортификационных сооружений Сан-Лео, какую вы просили сделать Леонардо.

– Значит, началось. Хорошо. Теперь вскроем нарыв раз и навсегда.

Микелотто подозрительно покосился на меня, пока Чезаре натягивал бриджи.

– Опасаться нечего, – ответил он на немой вопрос лейтенанта.

И действительно, чего опасаться? Я понятия не имела, о чем толковал Микелотто, хотя вскоре об этом заговорит вся Италия.

Микелотто бросил плащ хозяину. Чезаре надел его через голову и вышел из лоджии. Пристегивая меч, он повернулся ко мне и произнес:

– Попрощайся за меня с сестрой. Скажи ей… скажи ей, что Рождество мы проведем вместе.

Улыбнулся, послал мне воздушный поцелуй и был таков. Последнее, что помню, – звон его шпор, заглушаемый каким-то едким замечанием насчет состояния дороги в Милан. Тут мне на ум пришло высказывание Плотина, любимое моим отцом: «Жизнь каждого практичного человека – это колдовство».

Не знаю, как долго я пролежала полуодетая на лоджии. Тело ныло от неутоленного желания, тем не менее когда я потянулась, то руки и ноги плохо слушались, словно я находилась под водой. Воздух удушливо раскалился, я покрылась липкой испариной, а пятно на правой ягодице, оставленное семенем Чезаре, казалось холодным клеймом. Это заставило меня шевелиться, я испугалась, как бы моя девственная кровь не запачкала подушки донны Лукреции. Что со мной будет, если это обнаружится? От стыда горели щеки. Перекатившись на бок, я взглянула через плечо. Слава богу, ни на моей коже, ни на подушках не было ни пятнышка. Я вспомнила, что говорила Анджела насчет верховой езды, вспомнила кое-что из того, что мы с ней вместе творили. Моя девственность ускользнула от меня, как вор в ночи, не оставив следа.

Я собрала вещи и начала одеваться, разглаживая смятую сорочку, зашнуровывая лиф неловкими пальцами, которые отказывались подчиняться. Я торопилась, и потому у меня плохо получалось. Опасалась быть застигнутой в таком виде там, где находиться не имела права, однако подобная перспектива вселяла в меня восторг. Я стала женщиной в объятиях мужчины, которого обожала. Он мог взять себе любую женщину, какую только хотел, а выбрал меня.

Прогремел гром. Боги, похоже, придерживались другого мнения. Я с вызовом улыбнулась, пока застегивала обувь. Первые капли дождя громко застучали по восковым листьям апельсиновых деревьев, легли темными пятнами на мощеном дворике. Но никакая летняя гроза не могла испугать меня, ведь я стала любовницей Чезаре Борджа, человека, которого римские сплетники называли сыном Бога. Отныне те, кто будет смотреть на меня, увидят на моем теле отпечаток его страсти, а в глазах – отражение его огня. Кто бы ни прошел мимо меня на улице, почувствует аромат жасмина, прилипший к моим волосам.

Я едва могла дождаться, когда расскажу обо всем Анджеле. Между любовниками происходит такое, что, подобно древним фрескам на стенах катакомб под улицами Рима, рассыпается в пыль, стоит его вынести наружу. Как мне объяснить Анджеле, что истинное изменение во мне произошло благодаря не физической близости, а силе слова? Я словно получила пороховой ожог, когда услышала признание ужасного Валентино в том, что он был неуклюжим юнцом, действовавшим матери на нервы, и очень любил турецкие сладости. Вот этот самый юнец во взрослом мужчине и сделал из меня женщину.

Волоча ноги, слегка пошатываясь, как полоумная с бельмом на глазу, что продает весной фиалки у Порта-Маре, я вернулась в Торре-Маркесана. Дождь лил как из ведра, закрывая своей пеленой пустую площадь, стекая потоками с арок. Я шла, ощущая во всем теле незнакомую доныне боль – натруженные мышцы бедер, распухшие губы, исколотый бородой Чезаре подбородок, жжение в интимном месте, отчасти даже приятное. Чезаре ушел, он ничего не обещал, и мое тело теперь приучало меня к расставанию.

А вскоре сквозь сырые запахи старых промокших стен и замшелых канав ко мне пробился аромат розмарина. Я остановилась возле куста, подстриженного в форме меча, чтобы вдохнуть его запах. Розмарин на память. Я посмотрела вниз, в ров, вода в котором из-за дождя была словно изрыта оспинами, и подумала о младенце, спящем в мягкой грязи среди безмолвных рыб. Как правильно все-таки, что он оказался там, этот ребенок, отказавшийся дышать еще до того, как был вытолкнут на воздух. Мое чутье меня подвело, зато чутье Чезаре сработало идеально. Мне еще повезло стать избранницей герцога Валентино, носящей стигмату его страсти.

Раскат грома прямо у меня над головой согнал пару лебедей, плавающих во рве, и привел меня в чувство. Только сейчас я сообразила, что ноги промокли насквозь, а туфли, вероятно, испорчены. Но что еще хуже, к этому времени меня уже наверняка хватились. Нужно постараться незаметно пробраться к себе и переодеться. Если повезет, то прислуга, занятая уходом за донной Лукрецией, меня не увидит. Однако я надеялась, что Анджела окажется в нашей комнате, завернет меня в полотенце и выслушает мое признание.

– Ну и ну, моя дорогая, отличная погода, чтобы побездельничать в апельсиновом саду. – Ферранте придержал открытую дверь в конце аллеи. – Я пошел выразить соболезнование вашей хозяйке и нашел ее в очень раздраженном состоянии из-за того, что пропал ее ангел-хранитель. Она пожаловалась, что герцог Валентино уехал, даже не попрощавшись, а вы исчезли. Я предположил, что вы отдыхаете, но оказалось, что вас видели. Сплетня, как запах вареной капусты, легко проникает в каждый уголок дома. Должен сказать, выглядите вы… хм, постарайтесь-ка стереть улыбку с лица, прежде чем войдете к мадонне. Она только что потеряла ребенка. И еще об одном вам следует узнать до встречи с ней. Очередная потеря. Рабыня, Катеринелла.

А я совсем забыла о ней!

– Она висит в клетке на башне Леоне, – продолжил Ферранте бесстрастным тоном. – С деревянной табличкой на шее: «Катеринелла, рабыня, выставлена по приказу досточтимого дона Альфонсо за непочтение к его благородной супруге, герцогине Лукреции».

Мы уставились друг на друга. Мы оба знали, кто на самом деле стоит за приказом дона Альфонсо.

– Ваш возлюбленный и его сестра питают друг к другу необъяснимую любовь, – добавил Ферранте, и я опустила голову.

– Как долго она должна там провисеть?

– Пока не умрет. В такой жаре, без воды, это произойдет быстро. И за это мы должны благодарить Бога.

У каждого своя цена, как сказал Чезаре.

– Но ведь идет дождь. Мы должны вызволить ее оттуда.

Ферранте взглянул на меня так, будто я предложила сместить луну с орбиты или попросить солнце светить в полночь.

– Каким образом? И что мы будем с ней делать? Альфонсо не позволит вашей хозяйке взять ее обратно, даже если она захочет, после того как девушка проявила такую нечестность.

– Она не крала, Ферранте, она была… впрочем, неважно. Но она не крала, я знаю. Как подвешивают клети? Мы сделаем то же самое, только в обратном порядке.

– Тюремщики просто перекидывают их через парапет на цепях, что крепятся к кольцам на крыше.

Я представила, как клеть крутится и бьется о стены башни, отскакивая от фронтонов и оконных рам.

– В таком случае будет не очень сложно втянуть ее наверх. Катеринелла весит не больше ребенка, впрочем, не поручусь. – Иногда она мне казалась древней, как сама Африка.

– Виоланта, будьте разумной. Это невозможно сделать. Нас вычислят. Альфонсо все равно прикажет убить рабыню и нас заодно накажет.

– А что он нам сделает? Он пока не герцог. Кроме того, мы оба знаем, что не он вынес приговор, что бы там ни говорилось на табличке. Мы это сделаем. Но нам нужен помощник. Как насчет Витторио?

Ферранте вздохнул.

– Витторио – прихвостень Чезаре. Я терплю его, Виоланта, потому что он обладает некоторыми… чертами, которые я нахожу неотразимыми. Чезаре это знает. Вот почему он выбрал Витторио для сопровождения донны Лукреции в Феррару.

– Боже, Ферранте, какой вы все-таки… женственный! Я сама найду кого-нибудь и все сделаю. Возьму пару лакеев мадонны. Она защитит нас, даже от Чезаре.

– Вы так думаете? А как насчет Урбино? – Его вопрос меня удивил. Я предполагала, что Ферранте интересуется политикой. Он выждал секунду, а потом продолжил: – Есть иной вариант. Своего рода компромисс. Альфонсо подтвердит вам, что я мастер поддельных компромиссов.

– Какой? – строго произнесла я.

– Не спрашивайте, дитя.

Мне хотелось заметить, что я уже не дитя, но Ферранте говорил со мной сочувственно, а не покровительственно, поэтому я прикусила язычок. Пришлось довериться ему.

– А теперь ступайте к своей хозяйке. Уверен, рассказ о вашем… приключении поможет ей быстрее восстановиться.
Я задержалась в дверях, глядя, как Ферранте неспешно направляется к апельсиновому саду, где за каждым деревом пряталось эхо, которое Чезаре оставил о себе как зловещий и очаровательный эльф. Почему я его любила? С тем же успехом я могла бы спросить, почему мое сердце бьется или легкие дышат.
На следующее утро, когда мы пересекали площадь, торопясь на мессу в собор, чтобы воздать благодарение за спасение мадонны, нас привлек шум среди зевак, собравшихся поглазеть на рабыню. Люди показывали пальцами и что-то бормотали. Толпа не стояла на месте, она кружилась и взволнованно перемещалась. Даже уличные торговцы, которые редко обращали внимание на пленников, свисавших с башни, останавливались под клеткой Катеринеллы и, вытягивая шеи, смотрели вверх, хотя мальчишки-попрошайки таскали с их лотков все, что ни попадало под руку: яблоки, абрикосы, горячие пирожки с тыквой. Я тоже взглянула, но ничего не увидела, кроме дощатого пола клетки, сквозь щели которого проскальзывали желтые лучи света. Я перевела взгляд на Ферранте – тот стоял рядом с доном Альфонсо и прижимал к груди требник. Ферранте упрямо не смотрел мне в лицо. Я увидела, как он дергает брата за рукав, пытаясь уговорить его идти дальше, но дон Альфонсо уже отправил одного из своих придворных выяснить, что произошло. Ответ пришел, когда хор допевал «Te Deum», передаваясь из уст в уста, подобно огню, что перескакивает с одного здания на другое. Рабыня мертва. Каким-то образом она раздобыла веревку и повесилась, привязав ее к болту в крыше клетки, на котором крепилась цепь. Толстая шея дона Альфонсо побагровела в том месте, где заканчивались коротко стриженные волосы. Рядом с ним голова Ферранте была склонена, словно в глубокой молитве. Я надеялась, Всевышний простил его за тот поступок, что он совершил, рискуя своей бессмертной душой ради того, чтобы рабыня достойно встретила смерть.

Книга неисполненных обещаний

Она знает, что землею правят матери, в этом нет сомнения. Она также знает, что она больше не девушка. Что касается заточения, то она полагает, что находится в плену с тех пор, как стала дочерью.

Луиза Глюк. Персефона-скиталица.

Глава 1 Феррара, сентябрь 1502

Я ничего тебе не подарил, кроме пустой шкатулки и заимствованных стихов.

Анджела сказала, что мне еще повезло.

– Хорошо хоть, лицо чистое, – усмехнулась она, выпрямляясь и задувая свечку, которой светила мне между ног, пока там все осматривала.

А я-то думала, что это всего лишь сильная простуда, учитывая, что я промокла насквозь во время грозы, после чего пришлось сидеть рядом с донной Лукрецией и объяснять, почему ее брат-герцог покинул Феррару, не сказав ни слова, а только небрежно пообещав вернуться на Рождество. Это не оправдание, бушевала она с былой горячностью, порадоваться которой мне помешали усталость и холод. Он необходим ей сейчас, сейчас, когда она вынуждена держать ответ перед всеми Эсте за то, что родила мертвую девочку. Мадонна даже не упомянула о Катеринелле, хотя тело провисело в клетке две недели и вороны выклевали ей глаза и обглодали почти всю плоть, так что люди, проходя по площади, удивлялись, видя, что кости у нее такие же белые, как у них.

Потом Анджела заметила, что я чешусь. Не могу сказать, что было хуже – стреляющая боль в руках и ногах, заставлявшая вертеться на кровати всю ночь, или зуд и жжение между ног, от которого я не знала, куда деться, и пряталась по темным углам, за ширмами, дверями или садовыми решетками – лишь бы почесаться без свидетелей. Я мечтала посидеть на ледяном блоке и пила как можно меньше, чтобы не писать лезвиями ножей.

– Это просто воспаление почек, – предположила я, приподнимаясь на локтях.

– Сама посмотри, – произнесла Анджела и сунула мне в руку маленькое зеркальце, которое я направила между ног, чтобы рассмотреть там отражение. Я увидела небольшую язву, налитую желтым гноем, твердую и безболезненную при прикосновении. – Он оставил тебе маленький сувенир любви.

– Я думала, он вылечился.

– Неужели ты воображала, будто он жил как монах, с тех пор как Торелла прописал ему свои знаменитые ртутные ванны? Эх ты, гусыня. Наверное, он снова заразился.

Болезнь теплится во мне, как огонь в середине сырого стога; а по ночам я слышу, как часы отмеряют оставшееся мне время.

– Жаль, Торелла уехал.

– Ничего, сами справимся. Нам понадобится лягушка. Или цыпленок. Это даже проще. Главное, чтобы Лукреция не узнала, а то, строя матримониальные планы на твой счет, она не сможет выдать тебя за непорочную девственницу.

После выздоровления мадонна с энтузиазмом принялась подыскивать всем нам хороших мужей, добропорядочных феррарцев, чтобы восполнить урон, нанесенный ее положению выкидышем. Анджела воодушевленно поддерживала кузину во всех ее начинаниях, поскольку в данный момент донна Лукреция выступала сторонницей ее брака с Джулио.

– Лягушка?

– Живая лягушка. Ее разрывают пополам и прикладывают к болячке. Сгодится и цыпленок.

– Для того же самого?

– Да. Это одно из средств Ипполито, – призналась Анджела, – и оно помогает, потому что я не больна.

– Но сколько времени прошло с тех пор, как ты была с ним?

Ипполито уехал из Феррары до начала эпидемии, но, насколько я поняла, Анджела отклоняла его ухаживания задолго до того. Она покраснела и принялась возиться с зеркальцем, которое я отдала ей, чтобы поправить одежду.

– Тут все сложно.
Другого ответа я не добилась.
Во время прогулок по саду мы несколько раз пытались поймать лягушку с помощью цветочных горшков и маленькой сетки, притворяясь перед мадонной и ее дамами, что это игра, придуманная нами для отпугивания осени, но наши усилия потерпели неудачу. Пришлось добывать цыпленка. Процедура была не из приятных: птицу полагалось разрезать пополам и приложить к пораженному месту еще живой. Я растянулась на полу, чтобы не запачкать простыней и не вызвать вопросов у прачек, развела в стороны ноги, поддернула юбки до талии и уже ничем не могла помочь Анджеле, державшей вырывающуюся птицу. Ей приходилось нелегко, тем более что она решила надеть перчатки с крагами для соколиной охоты, чтобы уберечь руки от царапин и клевков.

К тому же она не знала, как долго удерживать умирающую птицу прижатой к язве. Пока она не остынет, предположил Ферранте, который принес перчатки и сторожил перед дверью. Никому из придворных дам донны Лукреции мы не могли довериться, ведь мы с Анджелой считались любимицами, потому остальные нас презирали. А набожная Фидельма вообще сделала нас объектом своей враждебности, уверовав, будто это мы сбиваем мадонну с пути истинного и скорее всего виноваты в ее выкидыше, так как поощряли танцы и развлечения допоздна. Мы нашли компромисс. Анджела держала извивающийся, истекающий кровью комок плоти и перьев у моей болячки, пока он не замер, кровь перестала течь и было ясно, что птица сдохла. Тогда она швырнула ее в огонь, и я закашлялась от запаха жженых перьев, пока снимала грязные юбки и протирала ноги губкой.

– Могли бы заодно и бульон сварить, – сказала я.

– Клянусь, в жизни не дотронусь ни до одного блюда из птицы. – Анджела облила тушку водой для умывания в попытке прибить едкий дым, но сделала только хуже.

– Ну вот, теперь от нас будет нести потрохами. Придется тебе одолжить мне свои духи.

– Только если ты дашь мне поносить свои рубины. Джулио говорит, они подчеркивают цвет моих волос.
В тот вечер играли новую пьесу Эрколе Строцци, и мадонна пригласила автора на ужин до начала представления. Несмотря на покалеченную ногу и плешь, которая подчеркивала его носатость и выпученные глаза, делая похожим на большого хорька, мы все обожали Строцци. Он нас смешил. Подруга мадонны, Барбара Торелли, любила порассуждать об эротической силе смеха, а она кое-что в этом понимала, раз спала со Строцци. Об этой тайне знали все.
То ли мне повезло, то ли Анджела оказалась искусным врачевателем, но лечение цыпленком подействовало, и к концу осени, когда мы предвкушали короткий период карнавала до рождественского поста, я чувствовала себя превосходно. Мой аппетит, отличавшийся поначалу скромностью, после того как я присоединилась к домочадцам донны Лукреции, питавшимся по традициям христианства, стал неуемным. Я поглощала все подряд, начиная от сливочного ризотто, сдобренного можжевеловым бульоном, до лангустов. Их мы сами жарили на решетках над маленькими жаровнями и ели прямо из панцирей, когда затевали «пикник» в покоях донны Лукреции, после которого надевали карнавальные маски и отправлялись в город, вливаясь в толпы гуляющих. Однажды, наблюдая на площади за выступлением акробатов, я съела столько засахаренного миндаля и сладкого сыра, что Анджела выразила опасение, как бы наша трибуна ни рухнула, а Фидельма позволила себе поинтересоваться, не откармливаю ли я себя в преддверье рождественского поста, как верблюд перед путешествием в пустыню.

Раньше охота и выезды с соколами были для меня обязанностью, которую я исполняла исключительно по приказу моей госпожи, но в эту осень я выезжала верхом при любой возможности, наслаждаясь мясным ароматом свежей дичи, смешанным с запахом лошадей, седельного мыла и ледяной корки на воде. Я любила наблюдать за ищейками дона Альфонсо, натасканными на трюфели, а потом поедать тонкие ломтики остро пахнущих землей грибов, поджаренных на сливочном масле над костром. Трюфели по цвету напоминали давно захороненные кости, поэтому, наверное, они так привлекали собак.

Когда явился портной, чтобы снять мерки для новых платьев, которые мадонна собиралась подарить нам к Рождеству, то сверил свои записи и обнаружил, что моя талия увеличилась на пол-ладони. Грудь тоже потяжелела, и, как сказала Анджела, бросив на меня непонятный взгляд, у меня появилась небольшая жировая складка под подбородком, как у донны Лукреции, которую та унаследовала от отца. Каждое утро мадонна около получаса проводила с вытянутой шеей и поднятым подбородком, массируя складку в попытке избавиться от нее.

– Я поменяю твое имя, – объявила Анджела. – Отныне ты будешь зваться Болоньез, потому что все мы знаем, как болонцы любят чревоугодничать.

У меня внутри что-то сжалось. Уж очень легко она отбросила прозвище, данное мне Чезаре.

– Мое имя не тебе менять, – огрызнулась я и перевернула на пол тарелку с хлебом и анчоусной пастой. Фонси мигом все слопал.

Однажды я поняла, что мое обжорство – попытка заполнить пустоту, оставленную Чезаре, и хотя меня по-прежнему охватывало чувство голода в самое неурочное время дня и ночи, я сознавала, что это не чрево болит, а сердце, напрасно ждущее хотя бы слова от него. Я утешалась тем, что постоянно рассказывала Анджеле о своих воспоминаниях, пусть и немногочисленных. Дело доходило до того, что глаза ее стекленели, улыбка застывала, и она начинала кивать, как китайский болванчик. Я находила для Чезаре оправдания. Он жил при французском дворе в Милане. Вероятно, его жена находилась там же. Даже если ее там и не было, все равно она оставалась двоюродной сестрой королевы, и он не мог запросто послать мне письмо, иначе открылась бы его неверность. Затем, узнав из писем к его сестре и дону Альфонсо, что Чезаре возвратился в Романью, я для себя решила – что ж, он занятой человек, у него много дел, которые нужно переделать, прежде чем он вернется в Феррару на Рождество.

Тем не менее мадонна получала письма чуть ли не каждый день. Иногда она зачитывала нам с Анджелой оттуда выдержки. Однажды пожаловалась, что наглость донны Изабеллы невыносима – эта женщина, видите ли, обратилась к герцогу Валентино с просьбой привезти античного купидона из садов Урбино, «зная, что Ваше Превосходительство не интересуется древностями». И это в то время, когда прежний герцог с герцогиней все еще находились в ссылке в Мантуе. Чезаре прислал с гонцом купидона и в пару к нему Венеру. Этот дар доставил ему особое удовольствие, писал он позже, ведь статуи были вовсе не древними, а поддельными, сработанными одним флорентинцем, Микеланджело. Он сразу узнал руку мастера, потому что флорентинец изготовлял похожие фигуры для вестибюля его римского дворца. А еще, писал Чезаре, он послал Гвидобальдо «Утешение философией» Боэция из отцовской библиотеки, а остальные книги велел упаковать и отправил в крепость Форли на хранение, пока не решит, что с ними делать. Мы все смеялись, только я чувствовала, что мой смех очень близок к холодному и язвительному тону письма.
Лишь однажды я получила от Чезаре весточку. В письмо мадонне из Имолы был вложен небольшой набросок на шершавом палимпсесте. Эскиз изображал голову и плечи Чезаре: лицо сдержанное, опущенные уголки губ, глаза прикрыты длинными густыми ресницами. Призраки узкого кривого почерка легли тенями на его щеки, запутались в бороде.

...

Передай это Виоланте. Мой инженер, Леонардо, нарисовал его, пока я рассматривал карту Имолы, которую он создал, словно пролетая над городом на спине огромной птицы. На портрете он сделал меня похожим на пророка из Ветхого Завета, так что нашей маленькой иудейке это должно понравиться. Леонардо оказывает мне много услуг. На днях, когда мы компанией ужинали, слушая последний панегирик Сперуло, прославляющий мои достижения, он выпустил на стол маленькую ящерицу с прикрепленными к спине бумажными крыльями. Каждое было разделено на четыре квадрата и раскрашено в цвета моей ливреи – красный с желтым. Начался хаос, женщины завизжали и бросились врассыпную, а Рамиро проткнул руку Торриджано, пытаясь пригвоздить ящерицу к столешнице. Когда я позже спросил Леонардо, доволен ли он, что его соперник-скульптор выведен из строя на несколько недель, он просто ответил, что заметил, как я задремал – в зале было душно, огонь развели жаркий, вино подали тяжелое, и, если честно, версия Сперуло падения этого прекрасного города показалась мне скучноватой – и потому придумал эту шутку, чтобы меня разбудить.

Мадонна продолжила читать, теперь уже про себя, то улыбаясь, то хмурясь, а я мучилась, воображая тех женщин, которых небрежно упомянул Чезаре. Кто они такие? Жены и любовницы его гостей или его собственные? Была ли среди них Доротея Караччоло? Она и вправду такая красивая, что Чезаре не побоялся гнева Венеции, оставив ее у себя? Я уставилась с несчастным видом на рисунок в руке, эту пергаментную замену теплой кожи моего возлюбленного, не огонь, текущий в его жилах, а угольные штрихи.

Донна Лукреция, как я думала, не нуждалась даже в рисунке, поскольку слова послания создавали для нее образ брата. Его письма явились началом длинного внутреннего разговора, что они вели, несмотря на разделявшее их расстояние и ухудшение погоды – пришла зима, начался рождественский пост. Она не поняла бы моей тоски, даже если бы обратила на нее внимание.

Но мадонна ничего не замечала. Она восстанавливала свое пошатнувшееся положение: все вечера и ночи проводила с мужем, а дни – в компании его братьев. С серьезным видом выслушивала речи Сигизмондо, делившегося с ней планами по отравлению крысиного короля кровью свиньи, подвешенной вниз головой и забитой до смерти. И хотя мадонна, как всегда, отогревалась душой в компании остроумного Ферранте и слушая пение Джулио, почти всем ее вниманием пользовался Ипполито, вернувшийся из Рима с ворохом новостей.

Оба малыша, Родриго и Джованни, выглядели очаровательно в бархатных шапочках, которые она им прислала, а от попугая пришли в восторг. Святой Отец остается, хвала Господу, в добром здравии, и его ум остр, как всегда. Он по-прежнему гордится своими детьми, хотя потеря Лукреции причинила ему горе, а теперешнее таинственное молчание и бездействие герцога Валентино вызывает у него возмущение. Подслушав разговоры Ипполито с Лукрецией, я узнала, что в октябре против Чезаре восстала крепость Сан-Лео в герцогстве Урбино, а в цитадели Орсини Маджоне объединились его враги. Однако Чезаре ничего не предпринимал, а лишь охотился в Имоле и обменивался шутками с Леонардо. Земля горит под ногами его врагов, как он заявил флорентийскому оратору, им нечем ее потушить, даже собственной мочой.

Я за него боялась. Мне хотелось поделиться своими страхами с донной Лукрецией, выслушать, как она скажет, что Чезаре ничего не упускает из виду, он всегда на шаг впереди своих врагов. Но по ее напряженной, неуверенной улыбке было ясно, что она находится в таком же неведении, как и ее отец. Затем я вспомнила, что Микелотто упомянул Сан-Лео, когда нашел нас в апельсиновом саду, и до меня дошло, что равновесие нарушено. Впервые я знала о планах Чезаре больше, чем его любимая сестра и даже понтифик. И я цеплялась за эти сведения, как за любимого, утешителя, опору, но ничего не говорила донне Лукреции. Если бы я поделилась с ней, то рассеялись бы чары. Она стала бы задавать мне вопросы, на которые я не знала ответа. Поверила бы, что я способна предать Чезаре, и предостерегла бы его на мой счет. В общем, я помалкивала и уверяла себя, что опасаться нечего.

По субботам у мадонны вошло в привычку посещать сестру Осанну в сопровождении герцога Эрколе. Она взяла меня с собой один раз, но реакция святой провидицы на мое присутствие оказалась такой необычной и пугающей, что было решено впредь оставлять меня дома. В ту секунду, когда я вошла в гостевую, отстав на несколько шагов от мадонны и неся в руках ее горностаевую накидку, с сестрой Осанной случился припадок. Она повалилась со стула, выгнула спину, задергала ногами, изо рта у нее потекла пена. Левую руку она так и не опустила, направив скрюченный указательный палец в мою сторону. Тогда сестра Лючия, сопровождавшая Осанну, предложила мадонне отправить меня восвояси.

Кое-кто выразил сомнения в достоверности моего обращения, и меня послали к отцу Томмазо. Во время субботних визитов вместо меня стали брать Фидельму, хотя, полагаю, мое присутствие нравилось герцогу больше. Переход в христианство Фидельмы выглядел гораздо убедительнее, она не нуждалась в благотворном влиянии святых сестер, чтобы обеспечить себе место на небесах. Зато я была приятнее взгляду старика, чем тощая мантуанка, особенно с тех пор, как переделанные платья подчеркивали мои округлившиеся женские формы. Он больше не держал любовницу, иногда пощипывал меня за ягодицы, если случалось перебрать вина, а несколько раз даже заставлял примерять украшения, которые намеревался подарить мадонне. Мы с ней, видите ли, одной масти, как он объяснял.

Отец Томмазо велел мне размышлять о святых мучениках, а сам молился надо мной в часовне донны Лукреции, пока у меня голова не закружилась, как колесо святой Екатерины, а иудейский живот не заурчал, требуя чего-то жаренного на решетке святого Лаврентия. Втайне я размышляла о предстоящем Рождестве и собственном святом, моем святом Валентине. Вероятно, он задержится до Богоявления. Как почетному гостю семьи, ему, несомненно, отведут покои рядом с комнатами мадонны, куда он меня пригласит. Я живо представила, как он стоит в дверях своей спальни в подбитом мехом плаще, за его спиной я вижу горящий огонь и уголок кровати. А потом я чувствую, как он сжимает вокруг меня кольцо объятий, и вот мы уже оба укутаны мехом. В нашем распоряжении будут длинные ночи, чтобы отточить мастерство любви, и морозные утра для соколиной охоты. Озеро вновь замерзнет, и вечернее веселье переместится на лед. Все наденут коньки. Мы с ним вдвоем заскользим в неосвещенную часть катка, где лед отражает усыпанное звездами небо, и нам будет казаться, будто мы плывем в небесах, а звон наших коньков вторит музыке двух сфер.

Рождественское утро принесло легкую россыпь мокрого снега, падавшего с грязно-желтого неба, – его хватило, чтобы приглушить городские краски, но не порадовать наши взоры сверкающим белым покровом. К восторгу Ферранте, в канун Рождества в Феррару прибыл младший офицер Чезаре, Витторио, но от его хозяина не поступало никаких вестей.

Мы посетили мессу в соборе, где Ипполито проповедовал о беззаконии, приведшем Святое Семейство в Вифлеем. Смысл проповеди дошел до каждого; все знали, что Папа Римский недавно обязал духовенство платить новый налог. Поговаривали, будто деньги нужны на очередной набор рекрутов в войско Чезаре. Мы настороженно поглядывали на мадонну, сидевшую рядом с мужем под белой шелковой накидкой и державшую его за руку. На обратном пути нам пришлось пробираться сквозь толпу, собравшуюся на площади, чтобы послушать монаха нищенствующего ордена. Тот разглагольствовал об униженном младенце в яслях. Кое-кто слушал серьезно, но не меньше зрителей швыряли в него капустными листьями. При нашем приближении люди почтительно снимали головные уборы. Мы возвышались над толпой в паттенах и вышагивали с важным видом, а рабы несли за нами чистые шлейфы, не пострадавшие от мокрого снега и раздавленных фруктов.

На середине площади Фидельма остановилась в замешательстве и обернулась к монаху, вещавшему с повозки. Элизабетта Сенесе столкнулась с ней и потеряла равновесие. К ней кинулись на помощь хихикающий Витторио и круглолицый юноша, ходивший везде за Элизабеттой, как собачка на привязи (позже он умер от оспы). Поднявшись с земли, она ударила Фидельму по щеке за то, что та испортила ей новое рождественское платье. Паства монаха отвлеклась от его тирад, привлеченная перспективой драки. Монах бросил туда взгляд, желая знать, что случилось. Фидельма не обратила внимания на пощечину, хотя на ее желтой щеке уже проступал красный след. Она вытянула шею над толпой, что было нетрудно, поскольку благодаря паттенам она стала еще выше. Фидельма смотрела на монаха нищенствующего ордена в грязной шерстяной рясе и потертой черной накидке, а он на нее, словно их взгляды связала натянутая невидимая нить. Я принялась озираться в поисках подруги.

– Анджела, – прошептала я, дергая ее за рукав, чтобы отвлечь от раскрасневшейся и дрожащей Элизабетты, которой она помогала отряхивать одежду.

– Что?

– Кажется, это фра Рафаэлло, о нем рассказывала Фидельма. Ну помнишь, тот захудалый проповедник, которого она благодарит за свое обращение? Ты только взгляни на них.

Анджела обернулась. Я заметила на ее лазурно-голубой юбке темное пятно крови.

– У тебя началось, – произнесла я. – Ничего, я пойду сзади, прикрывая.

Из-за сложностей своей любовной жизни Анджела потеряла счет трудным дням. Она выругалась, потом улыбнулась мне и поблагодарила, но я уже не думала ни о ее быстрой смене настроений, ни о Фидельме, ни о священнике. Внутри все сжалось до тошноты, а от шеи начал подниматься румянец, когда я поняла, какого дурака сваляла – ведь уже несколько месяцев у меня не было цикла.

Ни разу после отъезда Чезаре.

Лицо горело огнем. Холодный пот стекал мелкими струйками, вызывая дрожь. Не может быть… Анджела говорила… Вероятно, задержка произошла из-за какого-то побочного эффекта сифилиса. Но, о ужас, а вдруг я стала бесплодной? Как тогда надеяться на хорошее замужество?

– Идем! – воскликнула я, резко толкнув Анджелу в спину. – Мадонна и дон Альфонсо уже почти дошли до Корте. Нас хватятся.
Она бросила на меня раздраженный взгляд, но послушно отправилась догонять донну Лукрецию, а я двигалась следом, словно помогала не запачкать юбки снегом.
– Обсудим позже, – сказала она, укрепив прокладку и надев свежую нижнюю юбку, а я тем временем оттирала пятно на парче влажным полотенцем. – Все равно в спешке ничего не успеем, а если пропустим вручение подарков, то нам несдобровать.

– Как ты думаешь, а вдруг он будет там? В Большом зале.

– Моя дорогая Виоланта, – она покачала головой с добродушной досадой, – он не приедет. Скорее всего даже и не собирался приезжать. Такова его стратегия. Я знаю Чезаре всю свою жизнь, и еще ни разу он не сдержал слова. Для него обман – своего рода дурманящее средство, отказаться от него он не в силах.
Я заморгала, боясь расплакаться и размазать тени, которые тщательно нанесла на веки жженой палочкой. Что бы там ни говорила Анджела, Чезаре еще может приехать, и что он обо мне подумает, если я к нему выйду с опухшими, затекшими краской глазами? Какая из меня соперница обворожительной Доротее Караччоло?
Раздаче подарков в Большом зале, казалось, не будет конца. Герцог и его семейство восседали на возвышении в конце зала, а придворные дамы и господа были вынуждены стоять плотными рядами: мужчины с одной стороны, женщины – с другой, оставляя место лакеям, секретарям, казначеям, поварам, главе литейной мастерской дона Альфонсо и его главному гончару, конюхам, крошечному кривоногому человечку, обучавшему скаковых лошадей герцога Эрколе, поэтам, музыкантам и придворным художникам, чтобы они могли пройти по центру и получить подарки. Рабы в новых красно-зеленых рубахах и замшевых перчатках подносили герцогу и его родственникам подарки с длинного стола, установленного под возвышением, придерживаясь порядка, в котором их предстояло дарить.

Я попыталась отвлечься от ноющей спины, тесных туфель и запаха немытых тел, сверх меры замаскированного плохо сочетающимися духами, представляя, какую муштру выдержали рабы от старшего домоправителя, чтобы жена сокольничего получила свою склянку засахаренных фруктов, а личный камердинер Сигизмондо – набор вышитых носовых платков, а не наоборот. Потом я придумала игру. Если грум, ответственный за почтовых голубей дона Альфонсо, получит свой подарок до смотрителя павлинов Ферранте, то Чезаре появится в ближайшие пять минут. Если я успею сосчитать до пятидесяти прежде, чем младшая дочь старшего пивовара пройдет от дверей до возвышения, то он не появится до ужина. Если в огромных бронзовых светильниках по бокам от возвышения успеет сгореть больше трех свечей до окончания благодарственной речи герцога Эрколе за добрую службу всей челяди, то все произойдет завтра. Что бы там ни говорила Анджела, мое упрямое сердце отказывалось смириться с мыслью, что Чезаре вообще не приедет.

Погода тоже не предвещала ничего хорошего. Когда мы наконец освободились, чтобы подготовиться к вечерним развлечениям, и пересекали двор, направляясь к Торре-Маркесана, снег повалил гуще. Усыпанные соломой булыжники превратились в серо-голубой ковер, в котором отражались огни факелов, прикрепленных к воротам башен. С потемневшего неба, кружась, опускались крупные снежинки, попадая нам на ресницы. Анджела задрала вверх голову и высунула язык. Кожа ее сияла, звездочки-снежинки успевали блеснуть, прежде чем растаять в теплых кудрях. Наклонившись, она набрала пригоршню снега, слепила комок и швырнула в меня. Снежок угодил мне в шею и соскользнул вниз по плечу. Тающая ледышка закапала с волос и промочила насквозь рубашку и лиф.

– Прошу тебя, Виоланта, успокойся. – Анджела обняла меня и притянула к себе, приглаживая мои волосы и прижимаясь холодной щекой к моей мокрой щеке. – Прости. Не плачь. То, что Чезаре не приедет, ничего не означает. А ты знаешь, каковы мужчины. Взять, к примеру, Ипполито. Пока мой дорогой Ипполито был в Риме, то делил постель с Санчей, но из этого не следует, что он ко мне равнодушен теперь, когда вернулся. У мужчин короткая память. Нам может это не нравится, но ничего не остается, как смириться. Так устроено в мире.

Была бы она такой же спокойной, если бы с принцессой Санчей спал не кто иной, как Джулио? Но я не собиралась злорадствовать, тем более что Анджела хотела меня подбодрить. Но даже если она права, даже если я способна прогнать из головы Чезаре все мысли о других женщинах, когда он был со мной, у меня по-прежнему оставалась причина поплакать.

– А как насчет того, иного?

– Вот вы где! – Элизабетта Сенесе, с тем же непросохшим пятном, растекшимся по желтому венецианскому бархату в виде карты. – Анджела, тебе придется ее урезонить. Она решила, что хочет выкупаться, раз такой холод. И уже приказала приготовить баню, но нагревать воду придется несколько часов, и мы опоздаем. Герцог разгневается, а дон Альфонсо надуется…

– Все равно я не могу идти в баню, у меня цикл. Кроме того, дон Джулио говорил, что собирается со своими братьями исполнить сегодня вечером новое произведение Тромбончино. Для шести виол. Тромбончино будет играть на шестой. Бог знает, что там станет исполнять Сигизмондо, но нам лучше не опаздывать.

Несмотря на концерт Тромбончино для шести виол, мадонна все равно настояла на своем, но поскольку Анджела не могла ей прислуживать, она и меня отпустила за компанию, велев дожидаться в ее покоях и присматривать за новой рабыней. Ее прислал Чезаре, золотой ошейник девочки украшал его герб. Он решил, что она далматинка, так как ее вынесло на берег Порто-Чесенатико сразу после того, как береговые пушки, охраняющие порт, разнесли в щепки пиратское судно. Удивительный ребенок, с высокими острыми скулами, бледной кожей, иссиня-черными волосами цвета воронова крыла. Говорила она на языке, который никто из нас не понимал, и донна Лукреция пока не дала ей имени.

Я смотрела, как она бесшумно движется по гардеробной мадонны, раскладывает одежду, оглаживая алый бархатный лиф крошечными ловкими пальчиками и протирая камешки на рукаве, а сама мысленно возвращалась на берег Неттуно. Уверяла себя, что та часть моей жизни закончилась, изгнана из души священником, который меня крестил. Но человеческий ум нельзя заставить не делать свою работу. Он продолжает рыться в старых воспоминаниях, как упорный школяр, выискивая связи. Разве жалкая кончина матери была бессмысленна, если именно воспоминание о ней подстегнуло отца принять решение, а меня заставило согласиться? Если дорога, начавшаяся на Неттуно, закончится тем, что я сама стану матерью?

– Ты ведь можешь избавиться от него. Я знаю множество способов. От Санчи. Нет, глупышка, не так! Две капли мускуса в розовой воде. Боже, Виоланта, зачем только этот твой любовничек пошел и повесил Катеринеллу?

Никого он не вешал, подумала я.

– Избавиться?.. Санча? Ты сама говорила, что невозможно забеременеть с первого раза.

– Он овладел тобой только один раз?

– Сама знаешь, что да. Я много раз тебе рассказывала. Появился Микелотто.

Анджела пожала плечами.

– Всегда есть исключение, подтверждающее правило. Я же сказала, что знаю, каким образом ты сумеешь от него избавиться.

– Как принцесса Санча.

– Да, дорогая, как Санча. Я часто ей помогала. С можжевельником не так больно, как с иглой, зато надежнее.

Я резко опустилась на пуфик мадонны.

– Он был… они были… от Чезаре?

– Кто знает? Одно можно сказать определенно – они были не от Джоффре. Он всегда только смотрел.

– Смотрел. Понятно.

– Не ясно? – Анджела присела передо мной, взяв мои руки в свои. У нее были теплые ладони. – Но если ты хочешь родить этого ребенка, что ж, тогда ты становишься нашей семьей. Заодно узнаешь, что мы за семья. Джоффре импотент. Ему нравится просто наблюдать.

– А Чезаре?

– Думаю, другие ее любовники ничего не подозревали. Что касается Чезаре, то ему лишь бы сцена – он все исполнит.

Я высвободила руки из ее ладоней.

– Я знаю, чего ты пытаешься добиться, Анджела, но это не сработает. Мне наплевать на то, что было. Я его люблю. Мой ребенок – частичка Чезаре. И я не позволю тебе убить его. – Я попыталась подняться, но подруга положила голову мне на колени, прижав к пуфику. Ее руки обняли меня за талию, и я почувствовала сквозь слои одежды, как она трясется от смеха.

– А у тебя уже округлился животик, – произнесла она, садясь на пятки. – Придется во всем признаться Лукреции. Лучше раньше, чем позже.

– Полагаешь, она меньше рассердится, если узнает, что это от Чезаре?
– Не уверена, – вздохнула Анджела, опуская голову. В эту секунду она стала так похожа на Чезаре, что у меня перехватило дыхание.
Я хотела рассказать обо всем донне Лукреции на следующий день, в праздник святого Стефана, но она поднялась очень поздно и только для того, чтобы принять гонца от брата. Бедняга с трудом преодолел метель и привез секретные депеши герцогу, дону Альфонсо, Ипполито и записку мадонне – совсем краткую, холодную. Сидя в подушках, завернутая в меха, потягивая горячую воду с лимонным соком, донна Лукреция долго вертела в руках сложенный и запечатанный листок, рассмотрела его и лишь потом потребовала нож, чтобы срезать печать. Я заранее подсуетилась, чтобы подать ей утреннее питье без свидетелей, собираясь попросить частную аудиенцию и поделиться своей новостью. И вот теперь обстоятельства вынуждали меня ретироваться, пока она читала письмо от брата, но мадонна приказала остаться.

– Что-то тревожно на душе, – призналась она. – Не оставляй меня одну.
Я подошла к ней и остановилась, спрятав руки в рукава для тепла, упершись ими в маленький живот и чувствуя ладонями увеличившуюся грудь. Она прочитала послание вслух.

...

Досточтимая дама,  – начала она, сделала глоток и недовольно поморщилась, что напиток оказался таким резким, – и любимая сестра, мы хотим сообщить тебе, что сегодня утром, в праздник Рождества, мы казнили Рамиро де Лоркуа, бывшего правителя Романьи, за преступную растрату.

Мадонна охнула.

– Рамиро? Даже не помню, сколько лет Рамиро был его соратником… Дольше, чем Микелотто. Невероятно.

Рамиро, подумала я, тот самый Рамиро, о котором он с любовью упоминал всего несколько недель назад, описывая происшествие с крылатой ящерицей. Мадонна продолжала читать, в ее тоне звучали сомнения и страх.

...

В День святого Стефана мы отправимся в Сенигаллию, чтобы принять капитуляцию, и мы просим, чтобы ты молилась о нашем благополучном путешествии.

Твой преданный брат, который любит тебя, как себя. Цезарь Валентинус. Написано в Чезене 25 декабря 1502 года от Рождества Христова .

Письмо было написано рукой доверенного секретаря Чезаре, Агапито Джеральдини, с его второй подписью.

– Молилась? – переспросила донна Лукреция, хмуро глядя на меня. – С каких пор Чезаре просит молиться? – Она передернула плечами. – Пошли к моему мужу узнать, не согласится ли он повидаться. Затем возвращайся. Поможешь мне одеться. И позовешь далматинку. Где Анджела?

– Я приведу ее немедленно, мадонна. – Анджела, насколько я знала, ждала в нашей комнате новостей о моей встрече с мадонной.

– И знаешь, Виоланта, нам, наверное, все-таки следует помолиться…

– Да, мадонна.

До конца этого дня и почти весь следующий день придворные дамы были предоставлены самим себе, а мадонна обсуждала с мужем и его семейством письма Чезаре. Хотя мы проводили время в основном в Камера-даль-Поццоло, где стояли наши маленькие ткацкие станки и вышивальные рамки, а также где мы хранили сборники стихов, ноты песен и пару старых лютней, даже туда проникало нервное возбуждение, охватившее дворец. Заслышав голоса в саду или топот копыт во дворе, кто-нибудь мчался к окну или выбегал на лестничную площадку, чтобы посмотреть и послушать. На второй день нас навестил безутешный Строцци, и хотя он изо всех сил старался развлечь нас стихами, шутками и болтовней с шутами мадонны, даже уроженки Феррары, для которых Чезаре был всего лишь именем, холодным дуновением ветра, призраком в образе рыцаря-госпитальера, оставались серьезными и рассеянными.

Я пыталась молиться, но молитва возвращалась ко мне бесполезным эхом. Какому богу могла молиться я, новообращенная, которой предстояло просить небеса за неверующего? И вообще, что он подразумевал своей просьбой? Вероятно, это был своеобразный шифр? Если так, то даже мадонна его не поняла. Или произошло нечто ужасное, напугавшее Чезаре так, что он ударился в религию? Неужели фортуна отвернулась от него? Он погиб? Наверняка я бы почувствовала это теперь, когда во мне растет его семя.

А потом это случилось. Знак свыше. Я уронила клубок пряжи, который наматывала с Фидельмой, а когда наклонилась, чтобы поднять, бросила взгляд на крошечного льва в рисунке ковра под стулом. Сан-Лео. Все это началось с восстания в Сан-Лео. Я заставила себя вспомнить, как Микелотто грубо прервал мое свидание с его господином. Что он тогда сказал? Что привез оценку фортификационных сооружений Сан-Лео, которую сделал Леонардо. Чезаре просил своего инженера тщательно все изучить. Словно уже тогда знал, словно уже тогда что-то затевал.

Я передала моток какой-то даме, сославшись на зов природы. Анджела многозначительно посмотрела на меня: частая потребность мочиться, по ее заверениям, являлась верным признаком беременности. Тихо прикрыв за собою дверь, я стремглав бросилась во дворец, где располагались покои герцога. Прежде я там никогда не бывала. Но пока я стояла у дверей, ожидая, когда привратник выяснит, примет ли меня донна Лукреция, я совсем не нервничала, поглощенная лишь отчаянным желанием успокоить мадонну, что ее брат вне опасности.

Из-за дверей доносились голоса, в основном мужские, редко прерываемые тоненьким голоском мадонны, но слов я не могла разобрать. Внезапно зашелся лаем Фонси, зарычала какая-то гончая, затем раздался сдержанный смех. Одна из экзотических кошек герцога стрелой вылетела из отверстия внизу двери, распушив хвост. Я услышала голос лакея, в ответ герцог недовольно пробурчал что-то, и лакей двинулся обратно к двери. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и шагнула в комнату.

Охотничьи сцены на гобеленах, казалось, ожили при свете очага и множества свечей в медных подсвечниках: травля оленей собаками, охотничьи копья, засаженные в бока пятнистого кабана. Все Эсте вместе с донной Лукрецией собрались вокруг глубокого камина. Ферранте и дон Альфонсо расположились на скамье со спинкой, Джулио устроился на полу, держа на коленях спаниеля, а донна Лукреция сидела на низком складном стуле. Сигизмондо отсутствовал. Когда я подошла к семейной группе, герцог наклонился вперед в своем кресле, сжав и без того узкие губы и сверля меня змеиными глазками. В правой руке он держал маленький серебряный молоточек, какими колют орехи, и ритмично постукивал им по ладони. Он меня привечает, твердила я себе, приближаясь; он часто проявлял свое расположение.

– Хочешь что-то сказать герцогине? – спросил герцог.

Донна Лукреция обернулась ко мне, и я заметила на ее щеках лихорадочные пятна, что свидетельствовало о том, как она сердита, хотя внешне оставалась спокойной. Я растерялась.

– Можешь говорить в присутствии моей семьи, – произнесла мадонна, едва заметно придвигаясь к дону Альфонсо.

На ее губах играла слабая таинственная улыбка, я перевела взгляд на лица всех Эсте, которые были выжидательно повернуты ко мне. Дон Альфонсо смотрел на меня маленькими голубыми глазками, налитыми кровью, взгляд дона Джулио был открыт и приветлив, а фиалковые глаза напоминали цветом летнее вечернее небо. Как я могла говорить перед ними, когда они до сих пор возмущены, хоть и скрывают это, тем, как Чезаре обошелся с герцогом и герцогиней Урбино? Но чем оправдать мое вторжение?

– Простите, – пробормотала я, ощущая, как начинают пылать щеки.

Стук молоточка, расколовшего орех, прозвучал у меня в голове, как выстрел. Я повернулась и кинулась к двери, заметив, что Ферранте поднялся со скамейки и шагнул в мою сторону.

Я прибежала обратно в Торре-Маркесана по снегу, который превращался под ногами в лед, закрылась в нашей с Анджелой комнате, предчувствуя, что сейчас на меня обрушатся небеса. Мадонна не заставила себя ждать. Ее посланница, Анджела, просунула в дверь белое как полотно личико и сообщила, что меня хотят видеть.

Промедление не ухудшило бы ситуации, но я решила встретить судьбу сразу, пока не успела все обдумать. Войдя в комнату, я опустилась перед мадонной в глубоком поклоне. Прошелестел бархат, протопали маленькие ножки, она приблизилась, схватила меня за ухо и подняла, а потом отвесила такую оплеуху, что у меня из глаз брызнули искры и стукнули зубы.

– Разрази тебя гром, что означает твое поведение? – крикнула она. Мне в нос ударил запах гвоздики, пропитавший ее дыхание. – Хватит того, что мой братец, «который любит меня, как себя», – процитировала она с усмешкой, – видимо, нацелился испортить все, что мы… что я… Или ты вообразила, будто, поиграв с ним разок в лошадки, теперь имеешь право вмешиваться в государственные дела? Будь оно так, половина женщин Италии выстроилась бы в очередь, чтобы давать мне советы. Думаешь, я ничего не знала? Ты полагаешь, когда я интересуюсь у Микелотто, где мой брат, и он отвечает, что герцога нигде не найти, мы оба не понимаем, как обстоят дела? Пора повзрослеть, Виоланта.

Не понимая истинной причины, побудившей меня рассказать ей то, что я знала, мадонна хотела унизить меня. Вместо этого она меня разозлила. На щеке задергалась жилка, а внутри сжалось так, что я испугалась, как бы не раздавить ребенка.

– У меня есть полное право, – прокричала я в ответ, торопясь высказаться, пока донна Лукреция не пришла в себя от изумления. – Я ошиблась лишь в том, что считала, будто смогу сказать то, что хотела, в присутствии герцога и донна Альфонсо.

– О чем ты?

– Я беременна, мадонна. От Чезаре. Думаю, это дает мне право беспокоиться о его благополучии не меньше вас.

В камине с треском упало полено. За окном на подоконнике монотонно ворковал глупый вяхирь. Донна Лукреция уставилась на меня, сжав кулаки. Ее грудь вздымалась под кружевной косынкой, которую она надела, чтобы казаться скромнее в присутствии свекра. Губы растянулись в улыбке, хотя глаза налились слезами.

– Конечно, – произнесла она и задумалась, слегка насупив брови, будто старалась что-то вспомнить. – Аппетит.

– Аппетит?

– Да. Наверняка ты заметила, с каким аппетитом Чезаре ест? Он ужасно прожорлив.

– У меня не было случая, мадонна.

– Когда Чезаре родился, то был очень слабенький, никто не думал, что он выживет. До пяти лет он постоянно болел. Днем ему приходилось спать. Представляешь?

Я не представляла. Чезаре прославился своей неутомимостью, мог проводить переговоры до глубокой ночи, когда у всех послов уже слипались глаза, а утром выезжать на охоту с друзьями, которые часто клевали носом в седлах, пока он любовался своими любимцами-леопардами, готовыми применить проворство и хитрость против быстроногих оленей и свирепых вепрей. Вероятно, за первые пять лет послеполуденного сна Чезаре накопил сил на всю жизнь. Наверное, он родился, уже зная, что наступит время, когда ему придется соревноваться с наступающей старостью отца, чтобы успеть построить достаточно сильное государство, способное выдержать смерть старого понтифика.

– В общем, – продолжила мадонна, – первые пять лет он прожил в основном на хлебе и козьем молоке, а как только окреп, у него появился зверский аппетит. Сдается мне, этот малыш, – она кивнула на мой живот, – вырастет таким же.

У меня будто камень с плеч свалился, оттого что мадонна так хорошо восприняла мою новость, и закружилась голова – даже пришлось попросить разрешения присесть, а то я могла потерять сознание. Донна Лукреция сама придвинула ко мне пуфик, поинтересовалась, не нужно ли принести воды. Мы сидели по обе стороны камина: мадонна – в кресле с высокой спинкой, едва касаясь пола кончиками туфель, и я – на пуфике, стараясь не думать о ноющей спине. Увидев, что я потянулась к кочерге, она отчитала меня и вызвала рабыню. Как только девушка добавила дров, донна Лукреция поинтересовалась:

– Так что ты хотела мне сказать?

– Мне кажется, то, что сейчас происходит, началось с восстания в Сан-Лео.

Она кивнула, словно одобряя мои рассуждения.

– Когда Микелотто нашел нас, мы с Чезаре…

– Да, да, перестань бормотать и говори по существу.

– Он сообщил, что прибыл гонец, что-то там про Вителоццо, а потом сообщил, что Леонардо подготовил планы Сан-Лео, о которых просил Чезаре. Вот я и подумала, не мог ли Чезаре сам организовать восстание. Для изгнания заговорщиков Маджоне.

– Так ты считаешь, не о чем беспокоиться? Он за всем следит, а просьба молиться за него всего лишь блеф? Ты либо очень наивна, либо единственная женщина из всех, кого я знаю, которая рассуждает, как он. Все, что нам остается сейчас делать, – это ждать. По крайней мере, теперь, после твоей новости, у нас будет чем заняться.

– Да, мадонна. – Хотя мне казалось, моя беременность тоже предполагает ожидание.

– Тебе нужно найти мужа. Теперь это будет сделать не так просто, как раньше. Тебе известно, что герцог до сих пор придерживает часть моего приданого, поэтому мне нечего тебе выделить, тем более, моя дорогая, что ты превратилась в пилюлю, которую требуется как следует подсластить. Мало того что новообращенная, так еще и беременная. Правда, Чезаре признает ребенка и будет щедр, поэтому, если мы найдем мужчину, готового терпеть в гнезде оперившегося кукушонка… Ладно, предоставь все мне. И позаботься о себе. Тебе необходимо отдыхать, избегать волнений. Никаких танцев, никаких… хотя это маловероятно, наверное. Не сиди слишком близко к огню, опасайся ветра…

– Мадонна!

– Да?

– Можно задать вопрос?

– Разумеется.

– Где находится Сенигаллия?

– Немного южнее Пезаро. А что? – Наверное, ответ она прочитала в моих глазах, потому что наклонилась вперед и опустила ладонь на мою руку. – Мне жаль, Виоланта. Вряд ли он в ближайшее время заедет к нам, что бы там он тебе ни обещал.

– Тогда я должна написать ему и сообщить о ребенке.

– Нет, – возразила мадонна, – позволь мне это сделать. Новость прозвучит весомее, если поступит от меня. Чезаре тогда не станет думать, будто ты пытаешься его обмануть.

– Зачем мне его обманывать?

– Женщины часто так поступают. Он могущественный и богатый, а когда хочет, бывает нежным и обаятельным, вот они и думают, что могут заставить его поверить во всякую сентиментальную чушь. Им кажется, они его знают. Не совершай подобной ошибки, Виоланта. Его можно всю жизнь изучать, но так до конца и не понять.

Мадонна угодила почти в цель, поэтому я смутилась. Сначала вспыхнули щеки, потом жар стал распространяться дальше, так что мне показалось, будто у меня внутри разожгли жаровню. Помня наставления донны Лукреции, я отодвинула свой пуфик от огня.

– А вы скоро ему сообщите, мадонна? Не хотелось бы, чтобы все узнали о моем положении, когда ребенок еще не признан отцом.

– Когда наступит подходящий момент, обещаю. Не волнуйся. В твоем ребенке есть и моя кровь, не забывай. Я о нем позабочусь. Даю тебе слово.

– Благодарю, мадонна.

– А теперь иди. Я отдохну. Нам предстоит долгий вечер на балу у Ровереллы, а я обещала станцевать вольту с Ферранте. Он рассказывал, что музыканты Ревереллы целую неделю репетировали только этот танец, поэтому будет нехорошо, если я от усталости не смогу его исполнить.

Я обрадовалась, услышав, что она собирается танцевать с Ферранте, поскольку мне казалось, что он впал в немилость после смерти Катеринеллы, словно дон Альфонсо обо всем догадался…

Наступил сезон балов. Почти каждый вечер мы собирались после ужина во дворе замка, чтобы дойти пешком или доехать верхом до очередного знатного дома Феррары, где устраивались танцы, в перерыве исполнялись музыкальные произведения и можно было полакомиться сказочными дворцами, изготовленными из сахарной ваты и марципана. Почти год мадонна состояла в браке с доном Альфонсо, и первоначальное прохладное к ней отношение общества Феррары сменилось если не любовью к новой герцогине, то, по крайней мере, терпимостью. Грозный замок Эстенсе не пал жертвой оргий, там не произошло ни одного отравления, трупы не плавали во рву, ничего скандального. Изменения коснулись лишь убранства апартаментов и перепланировки сада. Оглядываясь на несчастную судьбу герцога Урбино, по-прежнему пребывающего в ссылке в Мантуе, кое-кто из феррарцев втайне благодарил Господа за донну Лукрецию, защищавшую их от герцога Валентино гораздо надежнее, чем смогли бы старые городские стены, которые наверняка не выдержали бы его французской артиллерии.

Вскоре после Богоявления Эрколе Строцци устроил бал в честь донны Лукреции. Хотя семейство Строцци, принадлежавшее к успешным банкирам, переместилось в высшее общество Феррары, сам Эрколе, поэт, известный своими бесконечными и безнадежными любовными похождениями, был иной. Как выразилась донна Лукреция, получив его приглашение, «хотя бы в этом доме к нам отнесутся как к гостям, а не актерам». Строцци симпатизировал мадонне благодаря ее личным качествам, а не положению. Оба разделяли страсть к поэзии и экстравагантным нарядам, у каждого за спиной осталось цветистое прошлое, которое они несли как шлейф волшебного плаща. А суть каждого оставалась невидимой для любого, кто находился вне магического круга, каким они себя очертили.

Раньше я бы с нетерпением ждала бала у Строцци, но теперь мучилась недовольством. Ни одно из моих платьев больше не было впору, однако я должна была появиться в корсете, как обычно, поскольку мадонна пока не желала делать всеобщим достоянием мое положение. Насколько я знала, она ничего не предприняла, чтобы сообщить Чезаре, а ведь ему следовало услышать новость первому. Я понимала, почему она медлит: от Чезаре не было ни одной весточки после того загадочного послания о де Лоркуа и похода в Сенигаллию. Но я теряла терпение. Если ему грозила опасность, если он рисковал жизнью, я хотела, чтобы он узнал про ребенка, на тот случай, если… Мадонну интересовало только, какие туфли подойдут к новому бальному платью и как скоро прибудет из Венеции желтый бархат, чтобы сшить обещанные плащи лютнистам Чезаре. В общем, мне оставалось лишь следовать ее примеру и держать свои тревоги при себе.

Я скучала по Чезаре. Не знаю, что там считается приличным в моем положении, но я тосковала по нему. Его семя росло в моей утробе, и тем не менее он оставил внутри меня боль пустоты, которая, казалось, становилась все острее от физических изменений моего тела. Мадонна посоветовала пасту из косточек инжира, смешанных с оливковым маслом, для снятия чувствительности груди, но стоило мне ею намазаться, как я сразу вспомнила, какое это наслаждение, когда возлюбленный ласкает языком твои соски. Анджела велела мне также регулярно смазывать женские места оливковым маслом – это должно было облегчить роды и способствовать тому, что после они не останутся растянутыми. Мужчины, говорила она, радуются минуту, поддавшись сентиментальности, когда родится ребенок, но вскоре быстро разочаровываются, убедившись, что последствия родов притупляют их удовольствие. А я не могла пользоваться маслом, не испытывая восторга воспоминаний о прикосновениях Чезаре, но потом я испугалась, как бы мое сладострастие не повлияло на ребенка, а то он мог появиться на свет уже больной от любви.

В этот чудный вечер, когда темное небо усыпали звезды, а свет от наших факелов искрился на корке льда, затянувшей свежий снежный покров, и мы хрустели по нему, направляясь по длинной подъездной аллее к дому Строцци, и сосульки откалывались от замерзшего фонтана с волшебным звоном, я пребывала в дурном расположении духа. Корсет впивался в разбухшие подмышки и натирал рубцы, появившиеся накануне, а еще, несмотря на холод, ноги отекли, так что туфли невыносимо жали, причиняя неудобство не меньше мороза. Когда мадонна вынашивала ребенка, раздраженно думала я, она заставляла нести себя даже столь малое расстояние. Она не пошла бы пешком, как была вынуждена я, когда каждый шаг больно отдавался в спине и груди. Поделом ей, если я скину и Чезаре на нее разозлится.

Правда, донна Лукреция одолжила мне сапфировую диадему под цвет моих глаз и рукавов, в прорезях которых виднелся голубой атлас. А еще после вечерней трапезы собственноручно приготовила для меня чай с малиновым листом. Мое плохое настроение стало неоправданным проявлением неблагодарности. Будь здесь Чезаре, он применил бы свое обаяние, и я парила бы над снегом, вместо того чтобы с трудом передвигать ноги. Но я была бы вынуждена смотреть, как он танцует с другими девушками, а сама сидеть в сторонке среди матрон, гранд-дам и плоскогрудых зеленых девчонок. А Чезаре улыбался бы, флиртовал и жонглировал сердцами, как циркач в маске. Только бы он прислал весточку, что с ним все в порядке. Мне большего не нужно.

После первого интермеццо Строцци самолично передал огонь мадонне, чтобы начать танец с факелом. Она покорно исполнила несколько фигур, после чего передала огонь дону Альфонсо.

– Значит, здесь нас не ждут никакие сюрпризы, – заметил хозяин дома, опускаясь рядом со мною на стул. Пристроив между нами костыль, он принялся массировать негнущееся колено. – Чертовский холод. Мне бы уехать отсюда на юг. Или за моря. Что скажете, монна Виоланта?

– Думаю, нам всем очень не хватало бы вас, если бы вы покинули Феррару, сир Эрколе.

– Чепуха. Ваша хозяйка – воплощение любви и привязанности. Посмотрите только, как она нашептывает ласковые пустячки на ухо дону Альфонсо.

– Полагаю, она просит его избрать следующей донну Анджелу, чтобы та отдала факел дону Джулио.

– Надеюсь, что так. Они вдвоем отлично смотрятся в танцах, хотя сомневаюсь, что со мной согласится кардинал. – Он замолчал, и мы оба взглянули на Ипполито, которого легко было найти в любой толпе из-за алых одежд. Он увлеченно играл в кости с венгерским посланником, и все равно вокруг него царила какая-то пустота. – Кстати, раз уж мы заговорили о красивых парах, – продолжил Строцци, – почему вы не танцуете? Неужели чтобы составить компанию старому калеке или я чересчур обольщаюсь?

Он вопросительно посмотрел на меня, хотя я не сомневалась, что он уже догадался, почему я не танцую, и хотел лишь подтверждения своим подозрениям. Таков был Строцци – быстро разгадывал загадку, но был не способен оставить ее в покое, если всплывала хоть малейшая возможность распустить сплетни.

– Я не обучена испанским танцам, сир.

– Странно. И это говорит партнерша по танцам, избранная самим Валентино, если верить молве.

– Он хорошо ведет. Даже необязательно знать все фигуры, чтобы следовать за ним.

Строцци рассмеялся, ударив себя по ноге, и поморщился, попав кольцом по больному колену.

– Вы мне нравитесь, Виоланта, очень нравитесь. Но сейчас я должен лишить себя вашего общества, поскольку есть один человек, мечтающий с вами познакомиться.

Сердце тревожно забилось. Я подумала, что это он, что со мной просто играют шутку. Я подняла голову, ожидая увидеть высокую фигуру в черном, с маской на лице, украшенной перьями и блестками, с белозубой улыбкой и бородой цвета крови и солнца. Но увидела я мужчину средних лет, крепкого сложения, широкоплечего и приземистого, типичного выходца из Падано. На нем была богатая одежда, строгий синий бархат, отделанный соболем, украшенный крупной жемчужиной головной убор.

– Монна Виоланта, позвольте мне представить сира Таддео ди Оккьобелло.

Я протянула руку. Таддео ди Оккьобелло склонился над ней. Глаза у него не отличались выразительностью: маленькие, острые, цвета незрелого каштана. Пожалуй, он был ровесником моего отца. Я сразу сообразила, почему он так жаждал познакомиться со мной, и вся сжалась. Язык прилип к пересохшему небу; казалось, губы треснут, если я улыбнусь. Рука в ладони сира Таддео превратилась в зимний лист – сухой и холодный. Я поискала Строцци в надежде, что какая-нибудь его острота поможет мне преодолеть этот невероятный барьер, но он растворился в толпе, собравшейся вокруг танцующих. Среди них под всеобщее восхищение и даже аплодисменты тех, кто оставил всякую сдержанность на дне сосуда с вином, выделялись Джулио и Анджела.

– Разве они не прекрасны? – не удержалась я, попавшая в плен, как и все остальные, их страсти.

Они танцевали так близко, что Анджела, казалось, парит в самом центре ажурного огненного круга, который описывал факел в руке Джулио. Она двигалась, как само пламя, легко, воздушно, идеально сливаясь с музыкой. Не слышно было шагов, и создавалось впечатление, будто она вообще не касается пола. Потом их фигура закончилась, и Джулио, закружив Анджелу, оставил в толпе молодых женщин, галдящих в обществе своих дуэний, словно стая птиц за забором. Он передал факел Фидельме, и та, держа его прямо перед собой, затопала на своих больших плоских ступнях, а Джулио превратился в волну, омывающую утес. Только тогда я поняла, что перестала дышать, а расслабившись, почувствовала боль в плечах, напрягшихся словно для полета.

Я повернулась к сиру Таддео:

– Прошу прощения. Я очень люблю танцевать, но… подвернула лодыжку. Такая досада.

– Да я сам никудышный танцор, – усмехнулся он.

Я поймала на себе взгляд донны Лукреции с противоположного конца зала. Интересно, кто еще за мной наблюдал? У Чезаре повсюду имелись свои шпионы. Вероятно, донна Лукреция ничего не написала ему обо мне, потому что не было необходимости. Возможно, девушка, способная сосчитать до четырех, в обязанности которой входило пополнять запасы чистой ткани в моем одежном сундуке во время трудных дней, была у него на оплате. Очевидно, даже сир Таддео был шпионом Чезаре. Но я сделала свой выбор, когда влюбилась, и другого мужчины для меня не существовало.

– Несомненно, такому деловому человеку, как вы, приходится думать о гораздо более серьезных проблемах. – Я улыбнулась, и губы у меня не растрескались, хотя сердце, наверное, дало трещинку.

Он подхватил предложенную тему, рассказав, что на самом деле он занятой человек и делит все свое время между поместьем на берегах реки По, где выращивает виноград и разводит в прудах щук, и обязанностями секретаря старейшин, правящего совета Феррари, членом которого является его добрый приятель, сир Строцци. Кроме того, поспешил просветить меня сир Таддео, он вдовец с тремя взрослыми детьми – дочерью двадцати лет и двумя младшими сыновьями. Самый юный из них пользуется покровительством кардинала Ипполито, и ему предначертано сделать карьеру в церкви.

Сир Таддео был идеален во всех отношениях. Он мог дать мне хорошее имя и удобный дом. С двумя взрослыми сыновьями и дочерью-невестой, он не стал бы досаждать мне просьбами о наследнике, зато был бы доволен любому приданому, выделенному мадонной, которое могло бы перейти к его собственной дочери. Несомненно и то, что предоставление крыши над головой внуку понтифика никоим образом не помешало бы церковным амбициям его младшего сына. Что касается моего возлюбленного, Оккьобелло смотрел бы на все сквозь пальцы, если не хотел остаться с носом. Я улыбалась и кивала, и донна Лукреция отвернулась, успокоенная, и стала наблюдать, как мужчины исполняют гальярду.

После гальярды, перед ужином, Строцци объявил второе интермеццо. Сир Таддео замолчал, и мы принялись ждать. У меня заурчало в животе. Я понадеялась, что сир Таддео не обратит внимания. Неутолимый голод моего возлюбленного, казалось, рос во мне вместе с его ребенком. Мы полагали, что сейчас появится хор или музыканты начнут пересаживаться, освобождая место виртуозам, или выйдут актеры, или вывезут какую-нибудь хитроумную машину, которая представит вращение небесных тел, или Леда превратится в лебедя. Ничего подобного. На середину круга, тихо переступая мягкими туфлями по натертому полу, вышел лишь маленький человечек, одетый, как школяр, во все черное.

По залу прокатился рокот возбуждения. Бембо. Это Бембо. Это Бембо? Вопросы и утвердительные ответы, словно эхо танцевальных шагов под музыку. Строцци заковылял в центр круга зрителей и поднял руку, призывая к тишине.

– Дорогие друзья, – начал он, – для меня чрезвычайная честь представить сира Пьетро Бембо, прекраснейшего поэта. Много месяцев сир Пьетро провел затворником, находясь в гостях у меня и у его милости. – Строцци поклонился в сторону герцога Эрколе. – Он работал над своими диалектными стихами о любви, которые озаглавил «Азоланские беседы». И вот наконец он заверил меня, что отрывки этого произведения можно вынести на публику, и любезно согласился устроить для нас декламацию.

Мы аплодировали, пока Строцци шел, хромая, к донне Лукреции и усаживался рядом, а Бембо прокашливался, худой и бледный. Хорошо, подумала я, пусть Бембо и великий поэт, все равно это маленький человечек с тихим голосом. Его декламация даст мне время обдумать ситуацию и не отвлекаться на музыку, танцы или механические изобретения. Я знала, что как только донна Лукреция позовет нас готовить ее ко сну, она сразу поинтересуется моим мнением о сире Таддео и я должна найти способ, как показать свою благодарность за ее выбор. Мне хотелось поговорить с Анджелой, отрепетировать с ней подходящие выражения.

Я поискала ее среди зрителей Бембо. Поэта освещали высокие канделябры, слепившие меня своими крошечными огоньками, отражавшимися многократно, почти до бесконечности, в зеркалах, кубках и драгоценностях, но в конце концов я увидела подругу. Она по-прежнему стояла среди женщин, где ее оставил Джулио после их танца с факелом, но теперь он снова подошел к ней и остановился за ее спиной. Голова Анджелы, казалось, отдыхала у него на плече. Она стояла, вытянув шею, полуоткрыв губы, так и не донеся до них серебряную чашу с пуншем. Анджела замерла, как замерзший фонтан во дворе дома Строцци, даже не мигала, почти не дышала, все ее внимание было поглощено поэтом.

Я прислушалась. Не Овидий, не Петрарка, этот Пьетро Бембо, но свои стихи он исполнял достойно, тихо и ясно, донося каждое слово до зрителя, несмотря на шелест шелков, шарканье, звон чашек и приглушенный смех невнимательных слушателей. Мне показалось, будто он проник в мое сердце и успокоил смятение рифмами Петрарки. И точно так, как вы находите потерянное письмо или забытую пару туфель, прибираясь в глубоком сундуке, он обнаружил правду, не новую, а давно похороненную. Я видела, что Анджела чувствует то же самое, и опустила голову.

В тот вечер мадонна не стала расспрашивать меня о сире Таддео, хотя много говорила о Бембо и его превосходных стихах. – Хотя дело тут скорее в подаче стихов, нежели в их построении, – рассуждала она, пока мы готовили ее ко сну. – Просто не верится, что такие красивые губы способны произнести не идеальную фразу. Великое заблуждение Платона. – Она сама выглядела очень привлекательно: глаза сияли, щеки горели румянцем, даже после того, как мадонна удалила кошенильную пасту.

Когда из Сенигаллии прибыл гонец, испачканный дорожной грязью, так что с трудом можно было различить его ливрею из желто-алых квадратов, и, задыхаясь, принялся извиняться за опоздание, ни госпожа, ни дон Альфонсо еще не вставали. Едва сознавая, что делаю, я повела его прямо к двери хозяйской спальни, где громко покашляла, хотя из-за стука в висках почти ничего не слышала, прежде чем войти в покои и объявить о прибытии гонца. Только плохие известия распространяются быстро, твердила я, только плохие известия.

– Он за дверью? – удивилась мадонна.

С распущенными волосами, она учащенно дышала, прикрывая грудь простыней. Рядом с ней дон Альфонсо выглядел огромным крестьянином, кожа на его груди и руках приобрела красноватый оттенок от долгих часов, что он проводил, раздевшись по пояс, перед печью для обжига или в литейной мастерской, а ладони с тыльной стороны покрывали ожоги. Он улыбнулся при виде меня, но мадонна заговорила с легкой досадой:

– Я не могу его принять, пока что-нибудь не наброшу, Виоланта. Вернешься одеть меня через несколько минут, когда мой муж удалится.

– Слушаюсь, мадонна. Простите. – Я присела в поклоне и ретировалась с горящими от стыда щеками. Закрывая дверь, я услышала взрыв хохота.

Однако я не успела даже отыскать рабыню, чтобы та отвела гонца в кухню умыться и перекусить. За мной сразу пришлепала далматинка и с помощью жестов и гортанного ворчания, считавшегося ее языком, дала понять, что мадонна просит меня вернуться.

– Где он? – резко спросила она, как только я вошла в спальню.

Донна Лукреция по-прежнему лежала в кровати, но теперь уже на ней была целомудренная ночная рубашка с высоким воротом и длинными рукавами и чепчик на голове, под который она убрала почти все волосы. Одеяло было гладко разглажено, подушки, где еще недавно покоилась голова дона Альфонсо, взбиты. Далматинка присела на корточки перед камином, держа в руках кремень и сосновые щепки.

– Ждет снаружи, мадонна.

– Что ж, веди его сюда. У меня приличный вид?

– Да, мадонна.

Наши взгляды встретились. Гонец доложит обо всем, что прозвучит в стенах этой комнаты, все будет так, как захочет Чезаре. Донна Лукреция подоткнула под чепец несколько выбившихся прядей волос. Я выгнула спину, выпятив живот. Мадонна слегка нахмурилась, пожала плечами, потом улыбнулась.

– Входи! – крикнула она гонцу.

Он принес с собой запахи грязи, снега и лошадей. Пока он преклонял перед мадонной колени, я наблюдала за буквами СЕСАР , которые то растягивались, то сжимались на его спине в такт дыханию, и гадала, увезет ли он с собой вместе с отчетом запахи туберозы и лаванды, льняных простыней и горячей сосновой смолы. Сначала я решила, что меня мутит от этой странной смеси запахов. Я еще не успела позавтракать, и меня подташнивало от голода, поэтому я положила ладонь на живот, чтобы унять урчание.

– Да, да, – раздраженно сказала мадонна, подавая знак гонцу, чтобы тот поднялся. – Покончим с этим. Что ты привез мне от господина герцога?

– Он шлет вам свои комплименты, мадам.

– О, ради всего святого, давай сюда письмо.

Внутри у меня по-прежнему трепетало, словно в животе было полно бабочек, и если я открою рот, то они вылетят. Письмо, обернутое промасленной тряпицей, перешло из кожаной перчатки гонца в пухлые белые пальчики мадонны. Она сломала печать на ткани, сунув под нее ноготок. Бабочки успели сложить крылья и теперь топтали мои внутренности свинцовыми ботинками. Только плохие известия распространяются быстро.

Письмо занимало несколько страниц. Как долго она будет его читать? Как мне выдержать ожидание? Не в силах стоять на месте, я принялась переставлять флакончики духов, баночки с косметикой, футляры с украшениями, убеждая себя, что навожу порядок. Просто навожу порядок.

– Да угомонись ты, девушка. Я не могу сосредоточиться. – Первые три страницы мадонна отложила в сторону на кровати. – Для герцога Эрколе. Для моего мужа. Для Ипполито. – Одна страница предназначалась ей. Меня даже затрясло от облегчения.

– Слушаюсь, мадонна.

Я стояла возле кровати, спрятав руки в рукавах и взяв себя за локти, чтобы не дрожать. Гонец ожидал на коленях, не будет ли какого указания. Бабочки затихли.

Мадонна охнула.
– О Боже! – воскликнула она, улыбнулась и протянула письмо мне. – Вот, Виоланта. Ты оказалась права.

...

Досточтимая госпожа , – прочла я, – дражайшая сестра!

Итак, змея уничтожена, заговорщиков Маджоне больше не существует. Теперь наконец я могу сказать об этом. Ты должна простить мою скрытность, но для меня было очень важно сохранять полную секретность. Я даже с отцом не поделился своим планом до того дня, как все было кончено. Ты ведь знаешь, как бы он ни прикидывался, все равно выдает себя то выражением лица, то необычным поведением. Мне рассказывали, будто он обзывал меня всякими неблагозвучными словами, не подходящими для дамских ушей, поскольку я не писал ему писем, тратил все его деньги и, как он утверждал, бездельничал в Чезене, гоняя мяч и предаваясь плотским удовольствиям (прости мою неделикатность – я лишь цитирую Его Святейшество). Как всегда, в этом есть доля правды.

Все началось с Рамиро и восстания в Сан-Лео, придавшего уверенность предателям, так что те раскрыли свои карты. Они думали, что я отвлекусь, но в действительности это восстание лишь заставило меня внимательнее ко всему приглядеться. Как я сказал пресмыкающемуся кастеляну, когда тот явился в Венецию, чтобы сообщить о падении крепости, потеряв Сан-Лео, он обеспечил тем самым возрождение замка.

Я давно подозревал Рамиро в заговоре с Орсини и остальными дворнягами Маджоне. Три месяца назад мне пришлось лишить его поста правителя Романьи, так как своими продажными методами он подрывал мой авторитет. Я долго с ним беседовал в ночь перед казнью (таким образом лишив себя объятий жены Марескотти, которую мне представили на балу, устроенном ее мужем, а она очень симпатичная девушка). Я напомнил ему, что он состоял у меня на службе с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать и я оказался в школе в Перудже, мы были друзьями, а не только хозяином и слугой, двумя испанцами вдалеке от дома, которым следовало держаться вместе в этой общей ссылке. Мы оба плакали, хотя он лил слезы с большей страстью, чем я, и наконец признался, что задумали заговорщики. Они намеревались устроить в Сенигаллии ловушку – якобы кастелян Дория готов был сдать крепость мне лично, но как только я прибыл бы в город, то оказался бы окруженным со всех сторон расположенными там войсками.

Да ниспошлет мне Господь врагов поумнее, любимая сестра! Это был простейший и прекраснейший обман. Я отослал всех своих французских офицеров вместе с солдатами. Этот поступок служил двум целям: я демонстрировал Людовику, что больше не нуждаюсь в его помощи и отныне пойду своим путем, и успокоил заговорщиков, посчитавших себя в безопасности. Для еще большего эффекта я рассредоточил свои войска к югу от Чезены маленькими группами, определил им разные маршруты. Создалось впечатление, будто они отпущены в отпуск. Затем дождался известия, которое, как я знал, должно было прибыть от Дории. Ты, возможно, заметила, что я нервничал, хотя кто другой вряд ли что-то заподозрил, во всяком случае, пока я не выехал в Сенигаллию в полном боевом облачении. Внешне, однако, все выглядело так, словно я просто собирался официально принять сдавшуюся крепость, окруженную со всех сторон лояльными войсками. Я немного сомневался в мудрости подобного решения, но почти сразу понял, что бессмысленно рисковать шкурой, какую я намеревался спасти, если отправлюсь в путь без оружия.

Моя армия встретила меня возле Фано. Я послал вперед гонца с приказом моим кондотьерам, чтобы они вывели население из города. Таким образом, я мог разместить там свои войска. Видела бы ты их лица, когда я приехал, дорогая сестра. Каждое воплощало панику и было бледнее смерти, которая их вскорости ожидала, и, несмотря на холод, покрыто испариной. Паоло Орсини даже говорить не мог, только издавал какие-то звуки, вроде попугая, зато Вителоццо держался молодцом. Сифилис так сильно подорвал его здоровье, что он уже не мог самостоятельно сидеть в седле. Когда я его увидел, на нем был зеленый плащ, в нем он выглядел совсем больным. Что касается меня, то я был воплощением обаяния. Для начала расцеловался со всеми; и если теперь, выводя эти строки, я облизываю губы, то представляю, будто ощущаю вкус соли – вкус их страха, и, Бог свидетель, как это сладостно.

Когда мы въехали в город, единственные ворота за нами закрылись, оставив их войска снаружи, а мои – внутри. Я позволил им сопроводить меня в дом, заранее выбранный Микелотто, где был накрыт стол в комнате, идеально подходящей для своей цели, расположенной на верхнем этаже, с одной дверью и зарешеченными окнами. Своего рода тайная вечеря. Но я вижу, как ты качаешь головой и щелкаешь языком, не одобряя подобное святотатство, поэтому не стану проводить дальнейших аналогий.

Я немного побеседовал с моими гостями, внушая им всякую чушь о том, что полагаюсь на них целиком, тем более теперь, когда король Людовик отозвал свои войска, и как я рад этому обстоятельству, поскольку они самые верные и храбрые военачальники, каких только можно отыскать по эту сторону Альп. Оливеротто да Фермо даже расхохотался, а Вителоццо выпил немного вина, хотя я опасался, как бы его не вырвало.

Вскоре я вышел под предлогом зова природы, и Микелотто закрыл за мной дверь на засовы. Я услышал крики, скрип передвигаемой мебели, грохот сброшенной на пол посуды. Оливеротто и Вителоццо, после того как во всех подробностях сообщили о заговоре моему внимательному Микелотто, на следующее же утро были казнены посредством гарроты [34] , и до последней минуты каждый обвинял другого в нерыцарском поведении и призывал нашего Святого Отца отпустить ему грехи. Троих Орсини я отослал в Рим. Скоро я и сам вернусь туда. Я позволил своим воинам разгуляться в Сенигаллии, и это место очень быстро стало непригодным для проживания. Карнавал теперь станет для меня еще более радостным событием от мысли, что те трое сыновей шлюх заперты в Сант-Анджело и ожидают, какую судьбу им готовит наш досточтимый отец, чтобы наконец отомстить за убийство Хуана.

Как видишь, дорогая сестрица, когда выпадает случай, я знаю, как им воспользоваться. Наш брат может теперь лежать спокойно, а я, надеюсь, все-таки доказал, что являюсь достойным преемником его титула гонфалоньера церкви. Я лишь сожалею о Вителоццо. В свое время он был лучшим канониром Италии.

Твой брат, который любит тебя, как себя, Сесар

Мои глаза пожирали знакомый летящий почерк, который менялся от разборчивого до хаотичного, когда мысли опережали перо. Я читала эти строки, и внутри у меня вновь трепетали бабочки. Позволив мне целиком прочитать письмо, донна Лукреция тем самым приняла меня в свое семейство. Заметив, что я прижимаю свободную руку к животу, она поинтересовалась, хорошо ли я себя чувствую.

– Мне немного не по себе, мадонна. Столько волнений с самого утра.

– Подойди ближе. – Я шагнула вперед, а она прикоснулась ладонью к моему животу и тихо вскрикнула от восторга. – Это наш малыш, Виоланта. Танцует в честь своего умного папы.

Казалось, бабочки поднялись облаком под самое горло. Вот теперь, когда не осталось сомнений, что ребенок не выдумка, он растет сильным, мадонна обязательно все расскажет брату. И он вскоре примчится, чтобы заявить свои отцовские права.

– Мне кажется, фортуна начинает снова нам улыбаться. Наконец-то, – сказала мадонна.

Глава 2 Феррара, январь 1503

Неужели моя жизнь подошла к концу? Так скоро?

Видимо, у фортуны не было выбора, как улыбнуться нам, когда Чезаре вывернул ей руку за спину, но даже если улыбалась она неискренне, результат был тот же. Через несколько дней после получения известия о «прекрасном обмане» Чезаре герцог Эрколе смилостивился и отдал последние деньги из приданого мадонны. Это означало, что мой брак с сиром Таддео может состояться, а также исчезла необходимость скрывать беременность. Я могла снять корсет, чтобы моему ребенку больше не пришлось выплясывать в клетке из вареной кожи и деревянных планок.

Однако гораздо более серьезный повод порадоваться дала мне Анджела. Она была счастлива от уверенности, что герцог теперь согласится на ее брак с Джулио. Это было последнее лекарство, необходимое ей для полного выздоровления после лихорадки минувшим летом, щеки ее опять разрумянились, а взгляд наполнился прежним озорством. Возобновились ее ночные исчезновения, и на этот раз я знала точно, что отправляется она не в кардинальскую постель.

Не имея возможности заснуть из-за ребенка, который ночью был столь же активен, как и его отец, я часто лежала и размышляла в зимней темноте, усугублявшейся из-за того, что было не слышно дыхания Анджелы и шелеста простыней, когда она переворачивалась во сне. Куда она пошла? В дом Джулио или они встречаются где-то в замке? Мне нравилось представлять, как она пробирается потихоньку на свидание, в маске, бесшумно ступая по снегу в паттенах, в сопровождении лишь мальчишки-факельщика, и на пустых улицах скользят их длинные синие тени. Перед моим мысленным взором возникала картина, как Джулио обнимает ее в темном вестибюле, ведет по лестнице в полной тишине, а она прижимается к нему всем своим прелестным телом и восторженно вздыхает, ведь именно это она искала всю свою жизнь, и вот теперь нашла.

Понтифик написал дочери, что Чезаре проведет карнавал в Риме, где, как он весело предполагал, «тот наделает множество глупостей и пустит на ветер несколько тысяч дукатов».

– Если отец так спокойно воспринимает пустую трату денег, значит, Чезаре действительно совершил невозможное, – пошутила мадонна, прочитав нам отрывок, когда мы украшали маски золотой проволокой и павлиньими перьями, украденными из сада герцога Эрколе.

Чезаре, продолжил Святой Отец, собирается подарить город Камерино своему маленькому брату, Джованни. Услышав это, я начала гадать, какой подарок он сделает нашему ребенку. Вероятно, Урбино. Было бы хорошо.

Вскоре нас собиралась почтить своим визитом донна Изабелла, сообщившая, что ей доставит огромное удовольствие провести карнавал со своей дорогой невесткой и отпраздновать вместе такую большую семейную удачу. Донна Изабелла уже отослала своему благородному родственнику, герцогу Валентино, сто карнавальных масок, двадцать из которых сделаны из золота, украшены жемчугом и драгоценными камнями, двадцать – из серебра, а остальные из тончайшего шелка и бархата. «После испытаний и тревог, которые вам пришлось пережить, – написала она ему, – найдите время развлечься». Чезаре ответил мадонне, что он в восторге от масок, одна из них была украшена завитыми усами из конского волоса, тюрбаном из золотой ткани и напомнила ему принца Джема.

Он писал ей, как всегда, почти каждый день. Иногда я задавалась вопросом, сколько телячьих шкур, чернильных орешков и склянок с аравийской камедью потрачено за эти годы на их отношения, которые, как мне казалось, только крепли от чернил и пергамента. Однажды утром, незадолго до праздника святого Валентина, когда она меня позвала и я застала ее за бюро со сложенным пергаментом в руке, то решила, что наконец она написала письмо Чезаре, рассказала ему о ребенке и пожелала показать мне до отправки.

– Как ты? – поинтересовалась она и потерла глаза.

Февральский свет, проникавший из глубокого окна, был неярок, его приглушали низкие облака и грязный снег, а лампы в комнате не горели. Письмо, наверное, далось ей с трудом.

– Благодарю, мадонна. Ребенок растет и проявляет большую подвижность.

Она улыбнулась, но взгляд ее скользнул куда-то в сторону, и я сразу поняла, что донна Лукреция меня не слушает.

– Я тебя выделяю, не так ли? – спросила она.

– Да, мадонна. – Я удивилась и уставилась на письмо в ее руке, жалея, что не способна разглядеть сквозь плотную кремовую поверхность пергамента слова, заключенные внутри.

– И ты отвечаешь мне верностью.

– Разумеется, мадонна.

– Я выбрала тебя, потому что теперь между нами особые отношения.

– Для чего выбрали, мадонна?

Вероятно, я поспешила со своим вопросом. Меня раздражала медлительность мадонны, с которой она подходила к сути вопроса, к тому же, судя по ее манере говорить, письмо в руке не имело ничего общего ни с Чезаре, ни со мной, ни с нашим ребенком. Лишь теперь я обратила внимание, что письмо осталось без печати. Если бы оно предназначалось Чезаре, то мадонна собственноручно запечатала бы его.

– Чтобы доставить вот это. – Она протянула мне пергамент, и я вцепилась в него, но она не отпускала. За те несколько секунд, что длилась эта неловкость, когда квадратик кремового пергамента связывал нас вроде шаткого мостика, я успела увидеть, что на письме не было даже имени адресата. Только чистый, не тронутый пером квадратик. – Запомни, ты должна в точности следовать моим наставлениям, – напоследок предостерегла меня мадонна и наконец выпустила письмо.

– Разумеется, мадонна.

– Ступай на задворки бани, где садовники собирают использованную воду. С пятнадцатого часа там будет ждать Строцци. Ты отдашь ему письмо, а то, что он вручит тебе, принесешь сразу мне. – Она помолчала. – Хорошо бы, чтобы тебя никто не видел.

– Да, мадонна. Я понимаю.

– Не говори так, Виоланта. Даже не пытайся понять. Возьми с собой Фонси, – добавила она. – Если вдруг тебя заметят, то объяснишь, что вывела его на прогулку.
Неужели они со Строцци любовники? – размышляла я, направляясь к бане с маленьким песиком, бежавшим за мной по пятам. Они, конечно, близки, но я всегда считала, что они скорее похожи на двух друзей. Их дружба основывалась на любви к сплетням и умению Строцци добывать камеи, тонкие ткани и редкие духи по хорошей цене благодаря своим связям в Венеции. Но на чем держалась наша дружба с Анджелой еще до того, как Чезаре, а потом и Джулио все для нас изменили?
– Подходящий антураж, не находите? По одну сторону – иудино дерево, по другую – цистерна с грязной водой.

Строцци вышел из-за дома, поскрипывая палкой по гравию, которым была усыпана тропинка, окружавшая сводчатую ротонду. Он выглядел замерзшим, измученное лицо слегка посинело над меховым воротником плаща. Не знаю, как долго ему пришлось ждать. К нему подскочил Фонси, вывалил язык и заскреб коготками по сапогу.

– Не могу сказать, сир Эрколе. Я лишь знаю, что должна доставить письмо.

– Она мудро поступила, что выбрала вас. Вы свое любопытство держите на коротком поводке. Хорошая девушка.

– Не желаю знать ничего, что может повредить моему ребенку.

– А как поживает маленький помощник святого Валентина? – Строцци похлопал меня по животу. Ребенок толкнулся, и он поспешно убрал руку, хотя продолжал улыбаться, словно только что поделился со мной шуткой, предназначенной лишь для двоих. – Вы хорошо о себе заботитесь? Пришли без плаща. Сейчас вам нельзя простужаться.

– Я больше не чувствую холода. Этот ребенок как маленькая печка в моем животе.

– Своего рода персональный обогрев.

Мы расхохотались.

– Он растет очень сильным. Должен родиться в мае.

– По всем признакам, из него получится хороший игрок в кальчио [35] .

– Как и его отец.

– Вот видите, Виоланта, какой губительной бывает страсть! – Я поняла по выражению его лица, что он видит во мне совсем юную девушку, поглупевшую от любви. – Будьте добры к своей госпоже. Не судите ее. Думаете, она по доброй воле стала бы подвергать опасности ребенка своего брата? Она доверяет вам благодаря малышу. Уважает вас, и если ее ум не столь ясен, как раньше, имейте снисхождение. Никто из нас не может выбирать любовь. – Строцци говорил со знанием дела. Он сам прожил десять лет в тени безнадежной привязанности к женщине, замужем за столь могущественным мужчиной, что его имя никогда не упоминалось.

Я вспомнила, как мой брат Эли рылся в грязи, когда искал очки, как жалостно смеялась Фьямметта и Катеринелла болталась в своей клетке со сломанной шеей. Я поняла, что хотел сказать Строцци. Любовь случайна и всегда непослушна.

– У вас есть что мне передать? – робко поинтересовалась я.

Строцци протянул сложенный пергамент с безымянной печатью, адресованный донне Никколе. Я удивилась.

– Ему просто нравится это имя, только и всего, – пояснил Строции, пожав плечами.

Кому ему? Я почувствовала спиной глыбу Торре-Маркесана, навалившуюся всей тяжестью на тюрьму Уго и Паризины. В каждом окне мне чудились глаза. Неожиданно я вспомнила слова сестры Осанны, которые она произнесла во время прошлогоднего Великого поста: «Следи за основанием, дочь. Там может вспыхнуть пожар. Не давай огню дышать».

Я открыла рот, чтобы попрощаться со Строцци, но он уже исчез, растаял, как пар, клубящийся над цистерной с использованной водой из бани. Фонси я тоже не нашла, хотя звала несколько раз. На гравийной дорожке остались лишь следы Строцци на неровном расстоянии друг от друга и подчеркнутые круглым углублением от его трости. Я не могла дольше слоняться вокруг бани. Мне оставалось только надеяться, что собачка сама вернулась в дом. К тому же если мадонна ожидала, что я принесу записку от ее возлюбленного, то вряд ли стала бы беспокоиться о своем песике.

Внезапно я услышала лай, настойчивый, словно пес угодил в ловушку и пытался привлечь внимание к своей беде. Шум доносился со стороны персиковых деревьев, решетчатая аллея из которых тянулась от бани к старому дворцу. Ступив под первую арку, я увидела Фидельму. Она держала вырывающегося песика на руках, пытаясь зажать ему рукою мордочку. Вид у нее был виноватый, словно не я, а она явилась на тайное свидание. С мыслью об этом я поприветствовала ее, искренне улыбаясь.

– Я решила, что он потерялся, – сказала Фидельма, переводя взгляд с моего лица на округлившийся живот.

Однажды я заметила Анджеле, что опасаюсь, как бы от осуждения Фидельмы у меня не свернулось молоко. Да она ревнует, объявила подруга, нуждается в том, чтобы ее хорошенько оттрахали, но только вот надежды на ее бледного фра Рафаэлло никакой.

– Нет, мы просто с ним гуляем.

Я внимательно присмотрелась к ней. Она следила за мной, но зачем? И что она увидела? Кому потом донесет? Я почувствовала письмо за лифом платья, где спрятала его, – твердый пергамент болезненно впивался в грудь. Разумеется, Фидельма знала, что письмо там. Теперь нельзя нести его мадонне. Сначала нужно сбить со следа Фидельму.

– Послушай, – сказала я, – мне срочно нужно в туалет. Этот молодой человек, – я похлопала себя по животу для большей выразительности; рядом с высокой тощей Фидельмой я сама себе казалась огромной распустившейся розой, – сидит прямо на моем мочевом пузыре. Отнеси в дом Фонси и проследи, чтобы никто не посягнул на мой стул, на котором я люблю шить, тот, с высокой спинкой, сама знаешь.

Фидельма повернулась, онемев от моей наглости, а песик продолжал вырываться у нее из рук, глядя на меня с мольбой своими черными глазками-бусинками.

Я вернулась в нашу с Анджелой комнату, но пошла круговым путем, через Торре-Леоне и анфиладу комнат, связывавших ее с Торре-Маркесана. В комнатах делали ремонт, поэтому там никого не было, кроме рабочих. Войдя к себе, я вытащила из-под кровати сундук, собираясь спрятать письмо на дне, но, выдвинув одно из отделений, отвлеклась. Там, поверх тощей стопки писем от Чезаре, лежал портретный этюд, сделанный рукой Леонардо. Я рассматривала набросок, в котором угадывалось большое сходство, и в то же время он был не совсем похож на оригинал. Художнику в полной мере удалось передать особый взгляд Чезаре, когда тот что-то обдумывает или читает – глаза полуприкрыты, губы сосредоточенно сжаты, – зато многим другим он пожертвовал. Сколько выражений, гадала я, сменило это подвижное, умное, красивое лицо за то время, что Леонардо рисовал этюд? Я вернула рисунок в сундук, спрятала под письма, боясь, что теперь буду помнить Чезаре только таким, а все иное забуду – и юмор, и нетерпение, любовь, печаль, страсть и гнев, меняющие форму губ, выражение глаз, цвет щек. В общем, все то, что составляет неповторимую тайну лица, с которым мы выходим к миру.

Интересно, что выразит его лицо, когда Чезаре узнает о нашем ребенке?

– Вот ты где! – воскликнула Анджела. – Фидельма сказала, что ты отправилась в туалет. Вскоре Лукреция заметила, что тебя нет слишком долго, встревожилась и послала меня за тобой. Чем занимаешься? – Она опустилась рядом на корточки. – Неужели грустишь по кузену Чезаре? По-прежнему? – Она говорила мягко, но скорее с раздражением, чем с сочувствием. – Сама знаешь, для него это не будет иметь значения, таковы мужчины. Посеют семя и оставляют нас, женщин, о нем заботиться.

– Зато для мадонны это имеет значение, – возразила я.

– Это потому, что… – но она так и не договорила, отвлекшись на письмо, переданное Строцци. – Что это? – Анджела взяла его в руки, определила на ощупь качество пергамента, потрогала пальцем потрескавшиеся кончики, успевшие обтрепаться за то время, что я прятала письмо на груди. – Кто такая Никкола?

– Никто.

Анджела удивилась, а потом расхохоталась.

– Узнаю почерк, – произнесла она. – Это Бембо. А что до Никколы, у него есть любимая сестра, или кузина, или… Господи, да это может быть и его экономка. В любом случае в его жизни есть Никкола. Это псевдоним, да? Вот почему Лукреция мечется. И дело тут вовсе не в тебе и не в опасности выкидыша. Дело в письме. От Бембо.

– Бембо и мадонна?

– Конечно. Ничего удивительного. После вечера у Строцци она твердит о его красивых губах и прекрасных скругленных гласных. Не будь ты так поглощена собственными делами, ты заметила бы.

Кто бы говорил, подумала я. Вот уже несколько недель Анджела ни одной ночи не провела в собственной постели.

– Если бы ты иногда сюда заглядывала, мы могли бы с тобой все обсудить.

– Виоланта, – она присела на пятки и уставилась на меня своими большими серыми глазами, – если бы Чезаре находился здесь, жил во дворце один и хотел бы тебя видеть, сколько ночей ты спала бы в этой комнате? Что происходит с влюбленными, почему они все считают, что такое может быть только с ними? Дорогая, я все понимаю, но я не кудахчу по поводу твоих страданий, поэтому не лишай меня моего удовольствия.

– Прости. Просто меня мучает неизвестность. Я все время жду. Родов. Когда она скажет Чезаре, чтобы все было в открытую. Все знают, что это ребенок Чезаре, однако делают вид, что он от Таддео, а нам с ним приходится подыгрывать, будто мы не сумели оторваться друг от друга до свадьбы. А когда она будет? Он даже не согласен объявить о помолвке, пока не узнает, что именно Чезаре намерен сделать для ребенка и какая ему от этого будет польза.

– Ей давно следовало обо всем рассказать брату.

– Можешь с ней поговорить?

– Только не об этом. Никто не смеет говорить с одним из них о другом. Ты ведь их знаешь. Они играют по собственным правилам.

– Ненавижу вашу семейку. То вы расточаете улыбки направо и налево, то вдруг в следующую минуту лезете на стенку и уже никто вам не хорош.

– А разве в других семьях по-иному?

– Откуда мне знать? Я была частью сделки, которую провернул отец, чтобы помочь твоему дяде Родриго купить ключи святого Петра.

– А тебе не приходило в голову, что Лукреция, я и даже Чезаре тоже часть данной сделки? Хотя, вероятно, после успеха в Сенигаллии Чезаре пользуется достаточным кредитом, чтобы самому за все расплачиваться. – Мы помолчали, каждая думала о своем, потом Анджела добавила: – Пошли, не будем больше спорить. Если хочешь и впредь пользоваться благосклонностью Лукреции, тебе следует доставить это письмо, иначе, несмотря ни на какого ребенка, тебя изгонят в Оккьобелло, где даже не с кем поговорить, разве что с призовой щукой сира Таддео.

– Фидельма видела, как я брала письмо. Пришлось принести его сюда и припрятать до лучших времен.

– Отдай его мне. У хозяйки есть футляр с двойным дном для драгоценностей. Мы пользовались им и раньше.

– Раньше? – Я изумилась. Донна Лукреция почему-то не производила впечатления изменчивого сердца – видимо, хорошая актриса. Не иначе.
– У Лукреции всегда были любовники, глупая ты гусыня. Я лишь удивлена, что на сей раз она затянула с выбором. Так долго она еще никому не хранила верность, если не считать бедняги Бишелье.
Через неделю из Мантуи приехала донна Изабелла, ввергнув наш дом в хаос, сравнимый с подготовкой к карнавалу. Донна Изабелла со своей свитой заняла покои герцога Эрколе в старом дворце, сам герцог переехал в комнаты дона Альфонсо, а тот перебрался в охотничий домик в Барко, принадлежащий Ипполито, который находился в Риме. Вместе с Чезаре, наверное.

Если не считать старую испанскую дуэнью, приставленную к донне Изабелле еще в детстве, проведенном в замке Эстенсе, никто из челяди, привезенной из Мантуи, не знал, где что находится. Слуги постоянно терялись. Если донна Изабелла просила горячей воды, то та успевала остыть за то время, пока исполняли поручение. Если просила засахаренных лимонов, то скорее всего получала писчую бумагу, принесенную какой-нибудь ошалевшей горничной, опасавшейся вернуться с пустыми руками. Никто не замечал моих скрытных отлучек к бане, чтобы встретиться с Эрколе Строцци под иудиным деревом.

Что бы там ни писал Бембо в своих письмах мадонне, она, видимо, оставалась довольна. Я еще ни разу не видела ее такой веселой, по-девчоночьи юной, хотя Анджела утверждала, что наконец она стала собой после возвращения из добровольной ссылки в Непи и обручения с доном Альфонсо. Ее энергия казалась неистощимой. В этом году донна Лукреция не только наблюдала с балкона над дворцовыми воротами за Битвой Яиц, но сама спустилась в толпу, в плаще и маске, и присоединилась к веселью. У нее появилась привычка рано вставать и отправляться на охоту с мужчинами, выезжать верхом среди своих гончих и сокольничих, когда утренний туман еще цеплялся за деревья и воздух благоухал ароматами. Каждый вечер мадонна придумывала развлечения для донны Изабеллы. Устраивала испанские танцы с кастаньетами и тамбуринами, в которых она и Анджела являлись главными исполнителями: они встряхивали длинными распущенными волосами и отбивали дробь каблучками не хуже цыганок.

Донне Изабелле хватало живости лишь на то, чтобы быть зрителем всех этих событий. Верхом она ездила неважно, да и для танцев была тяжеловата. И даже если герцогиня Феррары не возражала, когда в ее плащ летели яйца, а сапожки из тонкой замши оказывались заляпаны грязью и конским навозом, маркизе Мантуи следовало помнить о своей чести. Я составляла ей компанию, когда она не проводила время с отцом и не наносила визитов в дома своих феррарских друзей. Она бесконечно говорила о помолвке своего сына Федериго с дочерью Чезаре, Луизой. Хотя, наверное, опасалась, что после успехов в Сенигаллии у Чезаре могут возникнуть иные мысли по поводу Луизы. Не знаю, догадывалась ли она, что он отец и моего ребенка. С донной Изабеллой было непросто: выделить главное из ее потока речи – все равно что искать брод в бурной реке. Она могла рассуждать о балансе сил Испании и Франции, в следующую секунду переключиться на аллегорию в живописи и тут же прочитать мне наставление, как лучше поставить себя в доме сира Таддео после замужества, заодно поговорить о последней миланской моде – и все это не переводя дыхания.

Утром, когда я сопровождала донну Изабеллу на прогулке в розарии, высаженном еще ее матерью, а теперь переданным заботам донны Лукреции, она прервала на середине свою тираду о тле, чтобы узнать у меня, что случилось с черной рабыней.

– Какой черной рабыней? – спросила я, хотя поняла, о ком речь.

– Той самой, разумеется, что твоя хозяйка привезла из Рима. Не могла же она продать ее или обменять на эту. – Она махнула рукой за спину, где плелась с целым ворохом ковриков костлявая желтолицая далматинка. – Однажды Лукреция призналась мне, что очень привязана к девушке. Кажется, это был подарок ее последнего мужа.

А я об этом раньше не знала.

– Увы, она умерла, – ответила я, надеясь, что донна Изабелла не станет расспрашивать подробности.

– Какая жалость. У нее была удивительная внешность, такой густой, сияющий черный цвет. Я собиралась просить Лукрецию, чтобы она одолжила мне девчонку позировать для образа служанки в «Юдифи с головой Олоферна», которую я заказала у Скварчоне [36] .

– Мне очень жаль, мадонна. – Ее голос пронзил мне голову, как проволокой, от уха до уха. Захотелось спросить, какая разница, в чем ты видишь различие между еврейкой и чернокожей? Что это за ложная иерархия, по которой ты считаешь Юдифь равной себе, великой женщиной, с собачками, рабынями и головой возлюбленного в шелковой сумочке?

– Неважно. Подобное случается очень часто. На вид все они крепкие, а потом вдруг погибают от пустякового насморка. Все это доказывает, что мы высшая раса. А теперь скажи, кто в этом году победит в Баталии?

– Мадонна утверждает, что феррарцы. Дон Альфонсо станет представлять папские силы.

– А, ну это простая любезность. Но вот кто победит?

– Та сторона, чьи матери отправятся на рынок пораньше, мадонна, и закупят самые большие овощи.

Баталия – невероятно забавный обычай: две команды детей собирались возле монастыря и сражались, стреляя из рогаток фруктами и овощами. Традиция соблюдалась в память о древней победе рода Эсте над папской армией. Для донны Лукреции побывать на поле битвы считалось делом чести, чтобы люди видели: теперь она тоже одна из Эсте и болеет за Феррару, а не за Рим.

Мы прошли пешком короткое расстояние от замка, донна Лукреция с доном Альфонсо, рука об руку, возглавляли наше шествие, сзади следовали слуги со стульями, накидками, жаровнями и двумя сундуками призов для победителей и занявших второе место. Теперь, когда наследник герцогства женился на дочери Папы Римского, побежденных быть не могло. Дон Джулио, в маске Спавента, с черными страусовыми перьями, покачивавшимися над светлой головой, шел рядом с Анджелой в обличье Колумбины.

– Жаль, вы не видели масок, которые я отослала дорогому Чезаре, – заметила донна Изабелла скорее сиру Таддео, чем мне, поскольку я уже несколько раз выслушивала их подробнейшее описание. – В особенности золотые и серебряные. Молодой мастер, изготовивший их по моему заказу, просто чудо, удивительная находка. Он прекрасно меня понимает, когда я говорю, что все искусство должно выражать красоту. – Голос ее звучал глухо под маской из черного бархата с горностаевыми хвостиками, бившими по толстым щекам при каждом шаге.

Сир Таддео улыбнулся с видом благожелательно настроенного льва.

– Не сомневаюсь, он был счастлив найти такого чуткого и понимающего покровителя, мадонна, – произнес он.

Донна Изабелла вздернула подбородок и самодовольно расправила плечи.

Пока мы ждали на площади, чтобы расставили стулья, а слуга обносил всех горячим пряным вином и маленькими кексами, сир Таддео поинтересовался у нее именем мастера.

– Из меня неважный кавалер, – сказал он. – Я даже еще не подарил своей суженой обручального кольца. Судя по вашему рассказу, он как раз подходящий мастер, способный придать нашему браку красивый смысл. – И сир Таддео сжал мой локоть.

Значит, мадонна все-таки рассказала Чезаре о ребенке? Неужели получила от него весточку? Стали известны его намерения относительно ребенка? Есть письмо и для меня?

– Его зовут Гидеон. Гидеон да Куето д\'Арзента.

Обязательно есть письмо для меня. Чезаре не оставил бы подобную новость без внимания.

– Это мой брат, мадонна.

Кто это сказал? Чей брат? Вино. Слишком крепкое.

Внезапно раздался визг донны Изабеллы. Она бросилась обниматься с Фидельмой и повисла на ней, как треугольный парус на мачте.

– Гидеон твой брат! – верещала донна Изабелла так пронзительно, что люди начали оглядываться.

– Да, мадонна, – кивнула Фидельма, осторожно покачиваясь под весом донны Изабеллы. – До того, как я пришла к Христу, я звалась Юдита да Куето д\'Арзента.

Я впервые слышала, чтобы Фидельма упоминала свою семью или прежнюю жизнь. Вспомнила, какую сделку она заключила с собственным отцом, и решила, что ее очень удачно назвали, ведь она проявляла верность. Не нарушала обещаний. Порыв ветра запорошил пылью мои глаза, и они заслезились. Ребенок толкался и переворачивался так, словно желал присоединиться к взволнованным соперникам по бою, которые толпились вокруг людей в ливреях понтифика и Эсте, получая амуницию и последние тактические наставления. Кем он станет? – спрашивала я себя, прижимая ладони к животу, чтобы успокоить это дитя клятвопреступника и завоевателя Сенигаллии.

– Смотрите! – воскликнул Таддео, указывая на болельщиков герцога, рассаживавшихся по местам. – А вот и наш поэт.

Это была самодовольная галантность со стороны Таддео говорить о Бембо как о «нашем поэте» только из-за того, что его декламация на вечере у Строцци совпала с нашей первой встречей. Я посмотрела в ту сторону. Бембо, выделявшийся в толпе своей черной одеждой, пробирался прямо к донне Лукреции. Я поискала Строцци, но не нашла, зато перехватила тяжелый взгляд донны Изабеллы. Она оставила в покое Фидельму и теперь наблюдала за передвижением поэта по запруженной площади, словно заключила пари на время его появления.

– Прошу прощения, мессир, – обратилась я к Таддео. – Я должна убедиться, что мадонне дадут нужные подушки. После выкидыша она мучается болями в спине.

Как учил Пифагор, две непараллельные прямые линии пересекаются в одной точке. Используя свой огромный живот, чтобы проложить путь сквозь толпу визжащих детей и их сердитых мамаш, мимо гор усохших зимних апельсинов и кривых пастернаков, а также слуг, облепивших жаровни, установленные для разогрева вина и поджаривания каштанов, я умудрилась перехватить Бембо за несколько шагов до стула мадонны.

– Монна Виоланта! – Он поклонился, а когда выпрямился, я заметила на его лице румянец. Выходит, он знал, что именно я ношу их письма. – Я просто… Герцогиня попросила меня прочитать панегирик в честь победителей. – Бембо извлек из сумки, перекинутой через плечо на манер амуниции аркебузира, сложенный пергамент.

Не успела я отдышаться, чтобы вымолвить хоть слово, как за моей спиной раздался возглас донны Лукреции:

– А, мессир Пьетро, вот и вы! А я уже подумала, что мы начнем без вас.

Бембо вытянул шею, чтобы увидеть мадонну, которую скрывала моя грузная фигура.

– Я виновен в том, что оставил ваш заказ на последнюю минуту, герцогиня. Простите. Может, вам будет угодно взглянуть на мою работу и убедиться, что она достойна вашего одобрения.

Я оглянулась, чтобы посмотреть на ее реакцию. Дон Альфонсо заинтересовался, но мадонна небрежно махнула рукой в перчатке. Бембо протянул мне пергамент. Я взяла квадратик. И только тогда заметила: внутри сложен второй пергамент. Дон Альфонсо уже протягивал руку, чтобы забрать у меня стихи. Торопясь помешать ему, я вцепилась в пергаменты, и они выскользнули из моих пальцев. Не имея возможности нагнуться и подобрать послания, я в ужасе уставилась на уголок тайного письма, торчащий из внешнего пергамента. Бембо быстро нагнулся, чтобы спасти их, но Витторио опередил его.

– Позвольте мне, монна Виоланта, – произнес он, протягивая пергаменты, с выразительным взглядом: «Я знаю, что это такое, и мой хозяин знает, он пока не собирается ничего предпринимать. Берегись».

– Спасибо, сир Витторио, моя госпожа тоже благодарна вам за вашу галантность.

Он кивнул и растворился в толпе.

Полагаю, мы поняли друг друга. Кое-как, стоя спиной к дону Альфонсо, я умудрилась перепрятать второй пергамент, сунув его к себе в рукав, прежде чем отдать панегирик Бембо донне Лукреции для одобрения. Едва мое сердце начало успокаиваться, как она поднялась со стула и сказала:

– Мессир Пьетро, подойдите ближе.

О Боже, что теперь? О чем только они писали в этих письмах, которые я передавала, что она потеряла всякую осторожность?

Дон Альфонсо нахмурился.

– Сядь, женщина, и пусть битва начнется, а то эти малыши разревутся и станут звать мамочек.

Донна Изабелла, чутко улавливая любой намек на разногласие между братом и его женой из клана Борджа, отпустила Фидельму и теперь наблюдала за доном Альфонсо и донной Лукрецией, как за соперниками в напряженной игре. Донна Лукреция сыграла тузом.

– Я хотела попросить сира Пьетро бросить взгляд на мои стихи, которые написала. Боюсь, они не соответствуют теме. – Она одарила супруга многозначительной улыбкой. – Надеюсь, сир Пьетро поможет мне придать им достойный вид.

– А. – Дон Альфонсо прокашлялся и заерзал на стуле, побагровев. – Ну-ну, жена. Уверен, в твоих стихах любая тема будет звучать достойно.

Он взял ее руку и похлопал, а потом поднял Фонси. Песик, соскочив с колен мадонны, царапал коготками колено дона Альфонсо. Пока тот занимался собачкой, дона Лукреция вручила свои «стихи» Бембо, так посмотрев на него, что я позавидовала этой паре.

Вскоре я задумалась о роли, которую сыграл Витторио. Из-за визга детей и подбадривающих возгласов взрослых, шумной битвы, когда кабачки разбивались о ворота монастыря, а капустные кочаны с грохотом врезались в жаровни, мой ребенок никак не мог заснуть. Он ворочался и толкался в животе, а когда у меня перед самым носом пролетела маленькая тыква, я начала сомневаться, удастся ли ему через несколько лет поучаствовать в баталии и будут ли у него братишки, чтобы сражаться рядом с ним.

Как скоро после родов я смогу вернуться в постель своего возлюбленного и начать делать тех братишек? Каковы церковные правила в данных вопросах? Правда ли, что кормление грудью предотвращает беременность? Когда будет безопасно снова соединиться с ним? Я ни на минуту не переставала желать Чезаре, хотя, когда бы ни смотрелась в зеркало, каждый раз удивлялась, где та девушка, которая была так ему желанна. Мне до боли хотелось, чтобы он узнал о нашем ребенке и вернулся в Феррару. Я представляла, что Чезаре дотронется ладонью до моего живота и почувствует, как малыш потянется к ее теплу, но опасалась его реакции, если он увидит мой вывернутый пуп и набухшие до предела, сочащиеся молоком груди.
Потом я снова подумала о Витторио, о том взгляде, которым он пронзил меня, отдавая письма Бембо. Чезаре все знает, ну конечно, знает. Он никак не мог полагаться лишь на письма сестры, чтобы быть в курсе всех дел при дворе Феррары. Вероятно, его молчание означало, что он подозревает, будто ребенок не от него. Чезаре и прозвище мне дал, когда я однажды нарушила обещание. Так с какой стати ему думать, что я окажусь верной возлюбленной? Я сама должна сказать ему. Если мадонна не желает написать ему, то это сделаю я.

Я больше не могла наблюдать за зрелищем. Письмо, которое мне предстояло написать, просилось на пергамент. Я буквально чувствовала перо в руке, как оно щекочет мою ладонь, пружинит острие под нажимом, когда я провожу им по чистому листу, выводя слова. Какие слова? Должна ли я изложить сухие факты или облечь их в изъявления любви? Заострить внимание на практической стороне вопроса или написать о нашем ребенке как о воплощении обоюдной страсти, связавшей нас на всю жизнь? Сдобрить ли мне мою новость юмором или тем самым я добьюсь лишь того, что Чезаре сочтет меня легкомысленной и неподходящей матерью для своего сына? Чем больше я об этом думала, тем невозможнее представлялась мне задача.

Вскоре я вспомнила о письме, спрятанном в рукаве. О послании поэта его возлюбленной. Лучшего примера для подражания мне не найти. Но если я хотела прочитать его раньше донны Лукреции, мне нужно было покинуть площадь прямо сейчас. Повернувшись к сиру Таддео, стоявшему за моим стулом, я дотронулась до его рукава.

– Мне немного не по себе, дорогой, – произнесла я. – Хорошо бы недолго отдохнуть, если вы будете настолько любезны и проводите меня обратно в замок.

– А герцогиня позволит? – спросил он, бросая взгляд на мадонну, которая увлеченно скармливала сласти своей маленькой собачонке, пока дон Альфонсо приветствовал вылазку феррарцев, скрывавшихся до той поры за баррикадой из кабачков в желто-зеленую полоску.

– Как вы знаете, она близко принимает к сердцу благополучие этого ребенка. Она извинит меня, если вы объясните причину и пообещаете не задерживаться, а сразу вернуться сюда.

– Попросить донну Анджелу пойти с вами?

– Я бы предпочла, чтобы моим провожатым были вы. – Я сжала его руку и улыбнулась, надеясь передать и теплоту, и беспомощность.

Сир Таддо осторожно ступал, стараясь не поскользнуться на раздавленных фруктах и овощах, увертываясь на ходу от снарядов и недовольно морщась от визга перевозбужденных детей. Я видела, как он поклонился мадонне и дону Альфонсо и мадонна подставила ему ухо, чтобы выслушать в этом невообразимом шуме. Она бросила в мою сторону встревоженный взгляд, а я нахмурилась, сцепив руки на животе. Мадонна кивнула и нетерпеливо махнула рукой сиру Таддео, когда он попытался отвесить второй поклон.

Возвращаясь в замок, я несколько переусердствовала, изображая недомогание, поэтому не сразу сумела убедить Таддео, что он спокойно может вернуться на праздник и врач мне не нужен. Едва я закрыла за ним дверь – уходя, он долго кланялся и все с тревогой посматривал на меня, – как сразу достала из рукава письмо Бембо. Опустившись на край кровати, развернула пергамент, стараясь не оставить следов в виде слез, заломов или смазанных чернил. Меня удивило, почему такое чувствительное послание не запечатано, но я тут же сообразила, что воск и ленточки сделали бы его еще заметнее. Увлеченные своей страстью, они вовсе не стали беспечны, эти двое, знавшие толк во всех тонкостях запретной любви. Они играли по правилам. Когда я развернула письмо, терзаясь стыдом за свое вероломство и не зная, что́ я там найду, из него выпал еще один пергамент, поменьше. Если бы не мой огромный живот, он угодил бы прямо мне на колени, а так соскользнул на пол. Я присела, чтобы поднять послание, потом снова вернулась на место. Перед глазами запрыгали яркие точки, я не сразу отдышалась. Наверное, это было наказание за ложь Таддео, которая теперь превращалась в правду. Заставив себя дышать ровнее, а сердце биться медленнее, я прочитала большой пергамент. Там было написано всего несколько слов.

...

Разве можно это улучшить? Возвращаю ваши строки, прелестная дама, как единственно возможное выражение моих чувств, идеальное зеркало для вашей идеальной красоты.

Я развернула вторую страницу, со стихами, написанными рукой донны Лукреции. Я запомнила их наизусть. И помню до сих пор, хотя по причинам более серьезным, чем кажется. Вот эти стихи:

Уйду из жизни. Прекратится боль,

Что душу разрывает и калечит,

Исчезнет и великая любовь,

Которую мне лекарь не излечит.

Ее из жизни унесу с собой,

Не будет мук, тревог, переживаний,

Мир будет без любви.

Когда об этом долго размышляю,

То только одного желаю:

Подольше в мире сохранить любовь.

Я не уйду, пусть ранит вновь и вновь,

Ее одной признаю верховенство,

Любовь – и мука, и блаженство…

Неужели это действительно написала мадонна? Она умелый стихотворец, но не лучше, чем остальные из нас, сочинявшие сонеты или игравшие в «макароны», чтобы убить время дождливыми днями. Мы составляли стихотворные строки, не задумываясь, как вышивали рубашки или алтарные покрывала. Мне было трудно поверить, что донна Лукреция способна излить чувства такими простыми и трогательными словами. Но если это ее стихотворение, то посмею ли я воспользоваться им? Чезаре наверняка его узнает. Но каким образом? Для чего ему интересоваться стихами, что сочиняет мадонна своим любовникам? Ему интереснее углубиться в трактат Витрувия или «Записки о галльской войне» Цезаря, чем читать стихи. Кроме того, Витторио не мог подсмотреть содержание письма; он вручил мне пергамент сразу после того, как Бембо его уронил. Если только Чезаре не заглядывал в чернильницу поэта и не посадил шпиона в его душу, мой возлюбленный никак не мог знать, что в этом письме.

Я снова перечитала строки послания и вспомнила, как просыпаюсь иногда ночью, охваченная страхом, что ребенок умер, и прижимаю руки к животу до тех пор, пока он не начинает брыкаться. А затем мне кажется, будто мое тело заполняет все темное пространство спальни, вытесняя наружу светильники, сундуки с постельным бельем, даже обычно пустующую кровать Анджелы, и тогда я уже не сомневаюсь, что умру, породив на свет какое-то чудовище. Из моей разорванной утробы будет литься кровь, а сердце остановится, не выдержав усилий. Страх натягивает нервы, как струны, в руках и ногах, так что я вынуждена вставать с постели и расхаживаться, хотя по ночам суставы в коленях не гнутся и болят. Но разве я могла бы умереть, пока Чезаре жив? Какой мне толк в небесах, если он по-прежнему на земле? «Мир будет без любви».

Решение принято. Я отошлю ему стихи. Они убедят Чезаре лучше всяких моих заверений, что я верная возлюбленная и ребенок, которого я ношу, – от него. Его сын, по воле Божьей, первенец.

По окончании карнавала мадонна отвлекала себя от тяжких лишений Великого поста тем, что с энтузиазмом принялась готовиться к моим родам, которые приходились на период после Пасхи. Наверное, ей доставлял удовольствие факт, что я в силу своего положения избавлена от необходимости поститься, и потому она неусыпно следила за моим питанием. Если хотели, чтобы родился мальчик, то следовало есть исключительно теплую пищу. По приказу госпожи все блюда для меня готовились в ее собственной кухне, обычно под личным наблюдением мадонны или в присутствии Анджелы, не скрывавшей недовольства, что ее отрывают от Джулио. Нельзя в это время думать о любви, выговаривала мне мадонна. Никакой говядины с перцем или пудингов из красных фруктов, вторила Анджела, ставя передо мной компот из инжира с имбирным сиропом в чашке, украшенной изображением розовощекого мальчишки, писающего золотистой мочой в речку. Ешь, приговаривала мадонна. И я казалась сама себе гусыней, которую откармливают для паштета из печени.

Эта чашка была из сервиза, ее изготовил для донны Лукреции муж прошлым летом, во время злополучной беременности. Я невольно вспомнила обернутый в саван комок плоти и костей, который Чезаре сбросил в ров, скорбно поджатые губы на его лице и полуопущенные веки, скрывающие горе, растерянность или что-то еще. Я опасалась, что подобные мысли навредят ребенку, но не осмеливалась ничего сказать. Мадонна позволяла мне пользоваться сервизом в знак особого расположения, к тому же дон Альфонсо проявил снисходительность к щедрости жены, учитывая мое состояние. Поэтому я ела, но мадонна, когда я подносила ложку к губам, видимо, прочитала на моем лице недовольство, заметила нерешительность, о которой даже я сама не подозревала. Придвинув свой стул ко мне, чтобы нас никто не слышал, она пробормотала:
– Вот видишь, если бы не мое несчастье, ты не ждала бы сейчас ребенка. Он появился из-за моей потери. Возможно, ее душа вселится в твое дитя и будет жить.
Сразу после Пасхи я переехала из комнаты, которую мы делили с Анджелой, в спальню под покоями мадонны, где нет риска сквозняков из окон. Там мне предстояло оставаться до совершения церковного обряда, еще шесть недель после рождения ребенка. Лекари донны Лукреции и нанятая повитуха не разрешали мне даже посидеть среди жаровен апельсинового сада, если мы не хотели сомневаться в поле ребенка. Меня еще какое-то время интересовало, каким образом мадонна собиралась продолжать переписку с Бембо, но вскоре любопытство угасло – тело разбухало, а сердце становилось ленивым.

Чтобы окончательно оградить меня от простуд, поскольку весна выдалась холодной и сырой, а с Адриатики дул нескончаемый соленый ветер, мадонна распорядилась утеплить стены моей комнаты несколькими слоями ковров и гобеленов, а щель под дверью заделать подобием тряпичной колбасы, холщовой трубой, набитой шерстью и крепящейся с обоих концов шнурком. Вокруг кровати повесили красный парчовый балдахин, а саму кровать завалили горой мягких одеял, изготовленных исключительно из ягнячьей шерсти. Огонь в камине поддерживался день и ночь, за этим следила рабыня-далматинка. Мадонна одолжила мне ее с неким предубеждением, считая, что желтый цвет лица указывает на избыток желчи в характере. Для этой работы лучше сгодился бы раб, но мужчины не допускались в покои рожениц.

Меня радовало молчание рабыни, как и вид герба Чезаре на ее ошейнике. Мне казалось, будто рядом со мной находится его частичка, пока я кутаюсь в шерстяные платья и задыхаюсь от ароматного дыма из-за того, что в камин летят пригоршни семян кориандра, они лопаются и выстреливают, тем самым обеспечивая быстрые и легкие роды.

Я никогда не оставалась одна. Мадонна проводила в моей спальне столько времени, сколько позволяли ее обязанности. Можно было подумать, она считает беременность заразной и надеется подхватить ее от меня. Мы играли в лото или карты, читали друг другу или пели песни, чтобы убить время. Фидельма зачитывала отрывки из трактата Микеле Савонаролы, дедушки фра Джироламо, чей пример вдохновил ее любимого фра Рафаэлло. К моему удивлению, мадонна терпела все эти чтения и даже восхваляла разумность советов сира Микеле. Савонаролы были уважаемым семейством Феррары – врачи и преподаватели университета.

Феррарские дамы, прислуживавшие мадонне, многие из которых были замужем, делились воспоминаниями о собственных родах, и если донна Лукреция отсутствовала, то эти рассказы с каждым днем становились все мрачнее и зловещее. Я понимала: их возмущает, что они вынуждены ухаживать за наложницей выскочки Валентино, и они хотят меня напугать, возможно, даже довести до преждевременных родов. Но я была для них недосягаема в своем нерушимом желании сидеть и ничего не делать, а лишь наблюдать за своими компаньонками, шившими детскую одежду или игравшими на драгоценности в карты. А еще я слушала, как Анджела поет песни Джулио хрипловатым от дыма голосом.

Однажды утром, после мессы, донна Лукреция пришла ко мне в спальню в сопровождении пары, которой я прежде не видела. Судя по их одежде, простой, хоть и хорошего качества, чистой и незалатанной, это были деревенские жители. На руках женщина держала розовощекого младенца, и тот серьезно смотрел вокруг из-под грубого кружевного чепца. Я подумала о своем ребенке в утробе, скрученном, как пружина, в ожидании сигнала, что можно начать жизнь в этом мире. Неужели он тоже будет похож на запеленатую куклу со странным, ничего не выражающим личиком? Я положила руку на живот и почувствовала, как он брыкнулся, злобно и резко.

– Оставьте нас, – велела мадонна моим компаньонкам. – Все без исключения, – добавила она, видя, что Анджела не собирается уходить. Улыбнувшись сначала женщине с ребенком, а затем мне, донна Лукреция сказала: – Это Джузеффа. Она из Меделаны.

У Эсте был летний домик в Меделане, недалеко от Остеллато, где Пьетро Бембо часто гостил на вилле у Строцци. Джузеффа отвесила поклон. Ее муж, не такой высокий, как она, снял шапку и тоже поклонился.

– Я виделась с несколькими женщинами, – продолжила мадонна, – и убедилась, что Джузеффа подходит больше других. У нее четверо детей, таких же здоровеньких, как этот. Я всех их осмотрела. У них прямые ноги, ясный взгляд, здоровое дыхание. Кажется, старший умеет немного читать.

Муж Джузеффы заулыбался и закивал. У него не хватало верхних передних зубов.

– Подходит для чего, мадонна? – уточнила я.

– Как кормилица, дитя.

Она говорила так, словно это было очевидно, хотя я знала, что она сама выкармливала Родриго. Римским сплетницам тогда было о чем поговорить, настолько поведение мадонны не вязалось с общепринятой традицией для дам ее ранга. Правда, не знаю, поступила она так из любви к герцогу Бишелье и его ребенку или из желания еще несколько месяцев не пускать мужа к себе в постель.

Позабыв о манерах, я уставилась на госпожу, потом опомнилась и перевела взгляд на Джузеффу, рассматривая ее обветренные щеки, грубые красные руки и безмятежного младенца.

– Но…

– Да? – Донна Лукреция метнула в меня стальной взгляд, но сейчас мы говорили о моем ребенке, а не о каком-то порванном платье или потерянной перчатке.

– Уверена, мадонна, кормилица мне не понадобится. У меня уже сейчас много молока.

– Ты очень молода, Виоланта. А Джузеффе, как она говорит, тридцать лет. К такому возрасту молоко прибавляет в жирности.

Я открыла рот, чтобы возразить, но мадонна добавила:

– Моей родной матери было за тридцать, когда она кормила меня.

А когда кормила Чезаре, то все считали, что слабенький ребенок не жилец.

– Как ваша уважаемая матушка, – осторожно начала я, – я не благородного происхождения и потому не привыкла к обычаям знати. Джузеффа, сколько лет твоему старшему ребенку?

– Скоро пятнадцать, ваша милость. Она выйдет замуж, как только… то есть… – Она покосилась на мадонну.

– Я согласилась дать девочке приданое.

И кормилицу для ее первенца? – подумала я.

– Значит, тебе было шестнадцать, когда родилась твоя дочь?

– Да, ваша светлость.

– Девочка хорошо развивалась на твоем молоке?

– О да, она всю свою жизнь красавица. – Джузеффа заулыбалась.

– Нечего сравнивать, Виоланта, – вмешалась мадонна, – ты сама это понимаешь. Это вопрос твоего здоровья.

– Моего здоровья, мадонна?

– Да. – Она отвела меня в сторону и прошептала: – Мне известно, что брат наградил тебя напоследок не только ребенком. Торелла считает, что сифилис может передаться с молоком матери.

– Но я излечилась, мадонна. Вот уже несколько месяцев, как я прекрасно себя чувствую. Меня больше беспокоит, что я могу заболеть, если не стану кормить ребенка. Жена одного из отцовских друзей сошла с ума потому, что у нее умер ребенок и молоко попало в мозг.

– А ты не думаешь, что смерть ребенка свела ее с ума? Полагаю, потеря младенца – самый тяжелый удар, который Бог посылает женщине. – Глаза ее остались сухи, губы не дрогнули. – Остерегайся, – произнесла она. – Будь готова. Иудейка тоже женщина.

– Так вот в чем дело? – Причина не в моей молодости и даже не в моем здоровье, просто молоко иудейки не годилось для ребенка ее любимого брата. Именно эту заразу его сын мог всосать из моей груди. Я усмехнулась. Джузеффа в тревоге смотрела на меня, крепче прижимая к себе младенца. – Как мало вы, должно быть, цените себя в роли моей крестной матери, если до сих пор опасаетесь, что я осталась иудейкой по крови.

Донна Лукреция повернулась к Джузеффе и ее мужу.

– Ступайте! – велела она. – Поплотнее прикройте за собой дверь и подождите меня снаружи.

Пара поклонилась и вышла из комнаты. Во мне затеплился огонек торжества, но тут же погас, как только я повернулась от двери и взглянула на донну Лукрецию. Плечи ее поникли, лицо сморщилось, она вдруг постарела лет на десять. С глубоким вздохом мадонна опустилась на табуретку и подперла голову рукой.

– Садись, – сказала она.

Я примостилась на краю высокой постели.

– Вам нехорошо, мадонна?

Она подняла голову, и я заметила, что у нее на лбу осталось три белых отпечатка от пальцев.

– Иногда, – вздохнула она, – сердце говорит то, что разум отказывается признавать. Очевидно, по отношению к тебе я действовала не всегда осознанно. Многие люди так решили бы, ведь я позволила тебе… увлечься моим братом.

– Но вы в том не виноваты, мадонна. Вы болели, он за вас переживал, и я…

Она подняла руку, призывая к молчанию.

– Да, да, я знаю методы Чезаре. Не нужно все это выкладывать.

А вот мне это было очень нужно, что я и делала по тысяче раз за день.

– Простите, мадонна.

– Нет, это ты меня прости. Я рассуждала как трусиха и религиозная фанатичка. Проявила по отношению к тебе неуважение и предала свою веру. – Донна Лукреция поднялась, подошла ко мне и, взяв мои руки в свои, так сильно сжала, что ее кольца больно в меня впились. – Моим единственным оправданием служит то, что… этот младенец очень для меня важен, понимаешь?

И снова у меня возникло ощущение, будто она пытается сказать мне гораздо больше того, что говорит. Так было в утро нашего отъезда из Рима, когда Чезаре приказал мне увести детей к няне, а потом он и его сестра обратили на меня свой взор, как пара ястребов, нацелившихся на добычу.
– В таком случае я благодарна вам, мадонна, и сожалею, что подала вам повод сомневаться во мне.
Хотя наш разговор остался незавершенным, вопрос с кормилицей отпал. На моем столе начали появляться новые блюда – ячменные отвары и теплое вино с семенами фенхеля, чтобы вырабатывалось больше молока. Каждую среду, пятницу и субботу мадонна присылала ко мне в комнату одного из своих священников, и тот совершал обряд очищения, а из библиотеки герцога Эрколе она принесла «Жизнь святой Маргариты Антиохийской», которая, благополучно спасенная Богом из чрева дракона, стала покровительницей христианок-рожениц.

Мадонна также решила отрядить мне в постоянные компаньонки Фидельму. По ее распоряжению, в мою и без того тесную спальню принесли перину и положили на пол рядом с кроватью. Ночью, всякий раз спускаясь с постели и забираясь обратно, я неизменно отбивала пальцы ног о костлявую Фидельму.

– Далматинка ненадежна, – пояснила мадонна. – Нам нужен верный человек.

Лучше завести сторожевого пса, подумала я, пусть охраняет мою христианскую мораль, а кто лучше подойдет для этой роли, как не обращенная иудейка? Самые набожные – новообращенные, хотя мадонна ужаснулась бы, узнай она, какой характер начали принимать наши с Фидельмой разговоры.

Я немного злорадствовала, что Фидельма вынуждена спать на полу как служанка, а поскольку по ночам меня все больше мучила бессонница, то и она не могла сомкнуть глаз. Не зная, как улечься поудобнее – тут не помогали ни подушки под спиной, ни другие ухищрения, – я часто вставала с постели, зажигала все свечи и под их потрескивание читала и перечитывала письма Чезаре. Теперь я хранила их под подушками. Нагнуться, чтобы достать дорожный сундук из-под кровати, я уже не могла.

– Он что, прислал письмо? – Фидельма села, потирая глаза и убирая под ночной чепец выбившиеся пряди волос.

Я всякий раз делала вид, будто это новые письма, воображая, что их потертый вид можно объяснить долгим путешествием. На самом деле у меня не было вестей от Чезаре. Я даже не получила ответа на письмо, какое отослала вместе со стихотворением Бембо. Видимо, его перехватила донна Лукреция. А я-то верила, что соблюла все предосторожности, пытаясь сохранить тайну, выбрала гонца, которому доверяли Анджела и Джулио и который, насколько я знаю, никогда не заговаривал с Витторио, так что вряд ли находился в услужении у Чезаре. И я спрятала письмо Бембо мадонне между двойным дном в футляре от драгоценностей, как было тут заведено. Но знать наверняка я не могла.

– Что он пишет? – поинтересовалась Фидельма.

«…в университете Болоньи был один немец… Если мы не центр Вселенной, созданной Богом, то для чего мы здесь?» Действительно, что он пишет? И что представляет собой мир, в который я собиралась привести ребенка?

– Рассказывает, что его маленький братик Джованни только что получил герцогство Камерино и он очень доволен короной и скипетром и целый день с ними играет. – Эту новость я узнала от донны Лукреции.

– А знаешь, так не может продолжаться, этот папский произвол.

– Ты о чем? – оторвав взгляд от почерка Чезаре, я посмотрела на нее.

Фидельма сидела, обхватив острые коленки поверх перины, лицо ее горело, но не от духоты. Умное лицо, но такое уродливое…

– Фра Рафаэлло говорит… – Я презрительно фыркнула, но это ее не остановило. – Фра Рафаэлло говорит, что существует разрыв. Все началось еще с фра Джироламо. Он совершил ошибку, попытавшись связать духовное и бренное. Слуги Господа не должны иметь собственности и обладать земной властью. Церкви необходимо вернуться к утерянным принципам бедности, целомудрия и силы молитвы.

– Уверена, Чезаре тоже так считает. Не забывай, он предпочел оставить церковь, потому что не смог быть верен клятвам. По крайней мере, он не лицемер.

– Своим брачным клятвам он тоже не очень-то верен.

Я вспыхнула. Мне показалось, будто кто-то разжег жаровню у меня внутри и начал раздувать пламя. Но в этом не было ничего необычного. Такое случалось по нескольку раз на день, пот обжигал кожу в тех местах, где недавно появилась сыпь, под коленками и под мышками. Все мои компаньонки твердили, что я должна переносить подобные испытания с радостью, поскольку они означали, что я вынашиваю мальчика.

– Но он верен церкви. Как главнокомандующий ее войск. Никому до сих пор не удавалось так успешно объединить все папские государства под одним управлением.

– Чьим управлением? Только не понтифика.

В открытую это не говорилось, но все смирились с тем, что Чезаре обратил свои взоры за пределы Романьи, на Болонью, даже на Флоренцию и Венецию. Пока Франция и Испания в очередной раз спорят из-за Неаполя, утверждали некоторые, он еще станет королем всей Италии, воспользовавшись их невниманием.

И тогда, думала я, ему понадобится наследник.

– Он делает именно то, чего хотите добиться вы с фра Рафаэлло. Отобрать государство у церкви.

Глаза Фидельмы, темные и, в общем-то, красивые, хотя и слегка навыкате, затравленно осмотрели комнату.

– Тебе повезло, что стены здесь утеплены и звук никуда не проникает, – сказала она. – Не могу представить ни одного, кто захотел бы услышать от тебя подобное. Вряд ли даже твой… возлюбленный выразился бы так рискованно.

Я поняла, что сглупила. Меня, римлянку, возлюбленную Валентино, обвела вокруг пальца какая-то костлявая провинциалка.

– Ну конечно, ничего подобного он не делает. Я устала. Ты совсем задурила мне голову своими серьезными разговорами среди ночи.

– Тогда туши свет и спи.

Я задула свечи и забралась обратно на кровать, но заснуть не смогла, да и Фидельма, видимо, тоже. Наступила тишина, которую нарушал лишь шелест простыней – это я вертелась, не зная, как улечься удобнее, да Фидельма все никак не могла пристроить свои кости на полу. Вскоре она произнесла:

– Отец говорит, что понтифик взимает налог с евреев в Риме, чтобы оплачивать военные игры Чезаре. По его словам, казне не угнаться за стремлением Чезаре заново отстраивать свои города, а затем покупать новые пушки у Бургундии, чтобы опять их сносить. – В отличие от меня, Фидельма не теряла связи с семьей.
Но я не верила тому, что рассказывал отец Фидельмы. Папа Римский поступал так, как делал всегда. Занимал деньги у таких, как мой отец, земляков-испанцев, до того как их объявили евреями, а те только рады услужить. Престарелые кардиналы умирали, оставляя свои состояния папскому престолу, а те, кто приходили им на смену, щедро платили за алые шапочки. На погашение займов деньги всегда находились, и хотя понтифик не выплачивал процентов, он дарил дорогие подарки.
Мой срок приближался, но само ожидание, казалось, поглощало все силы. Даже когда мадонна пришла в комнату для родов, держа в руке кисет из зеленого бархата с золотым гербом Чезаре, у меня в душе шевельнулось лишь праздное любопытство. Спина болела, в груди пекло и ныло, ноги отекли так, что пришлось навалиться на Анджелу – иначе я бы упала, кланяясь мадонне. Сыпь распространилась на локти, и кожа чесалась невыносимо. Мне очень хотелось выкупаться в прохладной воде, но об этом не могло быть и речи, поскольку холодная вода могла повлиять на мои шансы родить мальчика. К этому времени, если быть честной, воспоминание о Чезаре и о кратком миге блаженства, что он мне доставил, вызывали скорее раздражение, чем сентиментальные чувства.

– Столяры принесли колыбель, – сказала мадонна, запихивая мыском туфли под дверь пухлый матерчатый валик, защищавший от сквозняков. – Жаль, ты не можешь ее посмотреть, она слишком большая, чтобы разместить здесь с удобствами. К тому же дверь придется держать открытой слишком долго. На столбиках вырезаны херувимы, а балдахин раскрашен под весеннее небо с птичками и пушистыми белыми облаками. В колыбельке есть хитрое приспособление, позволяющее качать ее ногой почти без усилий. Мы опробовали ее на Фонси. Он весит примерно столько же, сколько новорожденный. Лебяжьего пуха собрали и очистили на два одеяльца, так что, дамы, теперь поменьше сидите за картами и почаще беритесь за иголку с ниткой.

Послышались возгласы согласия, сопровождаемые мягкими шлепками карт о столешницу.

– У меня кое-что есть для тебя, – продолжила мадонна, протягивая маленький бархатный мешочек. – Открой, – велела она, видя, что я поглаживаю и прощупываю его пальцами, надеясь вопреки логике и разуму найти в нем письмо.

Я ослабила затянутый золотой шнурок, сунула внутрь руку, и мои пальцы сомкнулись на камешке размером, наверное, с яйцо жаворонка, прикрепленном к красивой золотой подставке, усыпанной бриллиантами. Пока я вытягивала его из кисета, он издавал тихое шипение, словно прилив, набегающий вдалеке на мелкую гальку.

– Это орлиный камень [37] , – объяснила мадонна, когда я поднесла к пламени свечей молочно-водянистый кристалл, в пустой середине которого плохо просматривались крошечные песчинки. Они сверкали и шипели, стоило мне наклонить или перевернуть камешек. – Вот видишь, он похож на крошечную утробу, наполненную блестящими семенами. Он благотворно влияет на беременных, уменьшает боль при родах. Его прислал мой брат. Амулет сделает так, что у тебя родится чудесный ребенок. Только носи его всегда на правой стороне.

Не успела мадонна это сказать, как я сообразила, что она все придумала. Нашла камень у какой-нибудь знахарки на Виа-деи-Вольте и велела расшить кисет гербом Чезаре. Я ощутила себя в ловушке, пойманной в сеть, что связывала этих двоих. Нужно было бежать. С трудом поднявшись, я метнулась к двери. Рукав случайно задел горящую свечу и занялся пламенем. Я повернулась, чтобы прихлопнуть пламя свободной рукой, запуталась в юбках и упала.

Я не чувствовала никакой боли, когда мадонна, Анджела и все остальные бросились ко мне, чтобы поднять и вернуть на постель. Когда они перестали суетиться вокруг меня, взбивать подушки, поправлять красное бархатное покрывало, подрезать спаленный рукав, внизу спины возникла какая-то странная боль, тяжесть разлилась между бедер, нестерпимо захотелось помочиться. Принесли ночной горшок. Я подняла юбки и присела, поддерживаемая под мышками двумя дамами. За несколько секунд горшок переполнился, а турецкий ковер, на котором он стоял, намок.

– Отошли воды, – спокойно сказала я, будто совершенно не волновалась.

Начался переполох, мадонна отдавала приказы не хуже армейского начальника, и тут меня охватила боль. Казалось, словно чья-то рука проникла в утробу и выжимает матку, как апельсин. Вскоре хватка ослабла, дав мне возможность улыбнуться собственной фантазии, но повитуха, тонкогубая особа с огромными костлявыми ручищами, похожими на ржавые лопаты, объявила, что скоро мне будет не до улыбок. В свое время, нанимая эту женщину, мадонна заметила, что от добрых повитух нет никакого толка. Я удивилась, откуда она появилась так внезапно, и мне пришла в голову безумная идея, будто мадонна держала ее в шкафу, а теперь извлекла наружу, как чистую сорочку или смену постельного белья.

Меня переполняла энергия, которая никак не умещалась в теле, и я вышагивала в тесной комнатенке, натыкаясь на мебель, отмахиваясь от рук помощниц, крича мадонне, что мне нужен свежий воздух и если я не выйду из этих четырех обитых стен, то лопну, как гнилая дыня.

– Дыши глубоко, – велела повитуха, когда начались следующие схватки.

– Чем? Дымом? – крикнула я, складываясь пополам над низким стульчиком, чья спинка осталась у меня в руках. Я метнула ее в повитуху, но та ловко увернулась.

– Хорошо хоть отца здесь нет, – сказала она донне Лукреции, которая сунула мне в правую руку орлиный камень.

Позже я устала от боли в спине и ногах и снова легла на кровать. Наверное, я уснула, потому что когда открыла глаза, то увидела, что ковры с пола убраны, а в центре комнаты стоит приземистый родильный стульчик. Во сне я разговаривала с матерью. Та напомнила мне о петушиной голове. Над дверью в родильную комнату должна быть прибита петушиная голова, она отпугивает духов, только и ждущих, как бы украсть ребенка. Проснувшись, я обнаружила рядом с собой Анджелу – она промокала мне лоб и виски тканью, смоченной в розовой воде. Я схватила ее за кисть, и холодная вода полилась струйкой прямо мне в ухо, а когда я заговорила, то каждое слово звучало гулко:

– Мне нужна петушиная голова.

– Для чего?

– Это еврейский обычай, – пояснила Фидельма.

– В таком случае мы его соблюдать не станем, – заявила мадонна.

– Убери отсюда эту тощую корову, – попросила я Анджелу сквозь стиснутые зубы, поскольку снова накатила боль.

Все это время донна Лукреция не сводила с меня неподвижного задумчивого взгляда.

– Пошли кого-нибудь в кухню за петушиной головой, Анджела. Но все равно привяжем к ее левому бедру молитву к святой Маргарите. Мы должны сделать все возможное.
Мне стало спокойнее. Даже боль я начала переносить легче. Иногда часы летели, порой кое-как тащились. Когда мадонна сказала, что должна пойти пообедать, потому что сейчас у них с визитом находится имперский посланник с женой, я подумала, что она уже пропустила один обед, и от этой мысли разрыдалась, громко всхлипывая, вскоре мой плач перешел в стоны и крики от боли, которая разрывала внутренности и не давала дышать.

– Я не выдержу, – пожаловалась я Анджеле, пока монстр у меня в животе на секунду затих. – Мне хочется умереть.

– Ничего подобного. – Лицо у нее было бледным и взмокшим, волосы лезли в глаза, липли к щекам. – Только подумай… – Она обернулась, словно то, о чем мне следовало подумать, висело в углах среди паутины или плясало в клубах дыма. – Подумай, как скоро ты опять станешь стройной и будешь носить красивые платья. И увидишь Чезаре.

Кажется, я ударила ее. Мне хотелось причинить ей боль, такую же, какой теперь мучилась я. Больше всего, глядя на ее продолговатое серьезное лицо с большими глазами и прямым носом, на рыжину в ее шевелюре, мне хотелось причинить боль Чезаре. За все эти месяцы спокойного смирения, когда я придумывала для него всяческие оправдания и ждала, надеялась. Строила воздушные замки. Замки на песке. Смеялась ли я или плакала, ему было безразлично. Он передал меня Таддео, а сам уехал. Я была для него словно небольшой городок, он завоевал его по дороге куда-то еще, поработил и выжал все богатства, а потом оставил на попечение слабовольного правителя, которому платил жалованье.

– Ты считаешь, я позволю этому ублюдку снова лечь со мной в постель? После такого?

Воцарилась тишина, словно сама комната онемела от потрясения. Вскоре откуда-то из тени раздался голос, принадлежавший одной из придворных дам:

– Нельзя так говорить о герцоге.

– Наоборот, помнится, я сама точно так отзывалась о герцоге Бишелье, когда рождался наш сын. Ночью все кошки серы. – Значит, мадонна вернулась. – Как у нее дела?

Повитуха схватила меня за лодыжки и подтянула к краю кровати, затем завернула наверх юбки и велела развести ноги в стороны, согнув колени. Она сунула в меня руку и тем самым убила все воспоминания о других руках. О руке матери, прикрывавшей лучину от сквозняков, чтобы зажечь свечи на шабат, о жестких пальцах Мариам, чуть ли не сдиравших с меня скальп во время мытья головы на первой микве [38] , об умелых прикосновениях Анджелы и больших пальцах Чезаре, ласкавших мои соски, пока он рассказывал мне, как дон Кристофоро описывал форму Земли своей любимой королеве.

– Головка опустилась, герцогиня, родовой канал раскрылся широко. Пора пересаживаться на стул.

Помощницы перетащили меня с кровати на родовой стул и стали поддерживать, поскольку это была всего лишь примитивная V-образная конструкция с низкой спинкой, без подлокотников. Наконец деревянные перекладины впились мне в бедра, повитуха опустилась передо мной на колени и сложила грубые ладони ковшиком, чтобы принять дитя, и тогда меня охватила паника, неотделимая от схваток. Я полностью осознала свое положение. Шестнадцать лет, не замужем, собираюсь стать матерью. Как же мне вырастить ребенка? Я слишком молода, у меня нет сил. А рядом нет матери, чтобы наставлять меня. Это должно прекратиться; нельзя, чтобы это случилось.

– Остановитесь, – молила я, но меня никто не слушал.

– Еще раз потужься, – велела повитуха.

– Давай, – сказала мадонна, дыша мне в затылок. Она опустилась сзади и обхватила меня под грудью. Анджела и одна из феррарских дам держали меня за руки. – Тужься. Изо всех сил. Я не дам тебе соскользнуть. Камешек рядом с тобой, и мы воззвали к святой Маргарите. Все будет хорошо.

Я тужилась, я ничего не могла с собой поделать, в тот миг для меня важно было одно – избавиться от невыносимого бремени. Внезапно, после долгих месяцев вынашивания новой жизни, когда я сама ничего не значила, была лишь телом, способным родить ребенка, как природа рождает деревья, или крапиву, или дождевые облака, впереди забрезжил свет, и я с трудом начала пробираться к нему. В висках стучала кровь, кости трещали. Я вдыхала соленый металлический запах, пахло воском, камфарой и затхлыми духами. Я задержала дыхание и вновь принялась тужиться. Через мгновение я уже парила на облаке, пахнувшем лавандовой водой, меня унесли вверх крылья ангелов, сооруженные из накрахмаленных простыней. В голове пронеслось, что я мертва, но эта мысль оставила меня равнодушной.

– Мальчик! – Надо мной появилась донна Лукреция с раскрасневшимся блестящим лицом и растрепанными волосами. Нужно сделать ей прическу, подумала я, чувствуя, как уходят последние силы.

– Превосходный младенец, Виоланта. Взгляни. У него рыжие волосики. Ой…

– Что? В чем дело? – Я попыталась сесть, но тут тошнотворный выплеск крови пропитал тряпки между ног. Что-то в ее тоне вернуло меня в реальность.

– Он… помечен.

Она положила сына мне на руки. Все еще не выкупанный, он ерзал на одеяле, мокрый, как ободранный кролик, и смотрел на меня долгим неподвижным взглядом синих глаз. Морковного цвета волосики прилипли к голове завитками, словно расплющенные домики улиток, а длинные пальчики выделывали в воздухе что-то немыслимое – им еще предстояло узнать, на что способны человеческие руки. На левом бедре, в том месте, где на моем медаль с молитвой к святой Маргарите оставила отпечаток, расплылось синее пятно. Оно имело, насколько я заметила, форму Испании, как на карте моего отца. Я улыбнулась, но через секунду не выдержала и рассмеялась.

– Родимое пятно. В моей семье все с ним рождаются, но к семи годам оно исчезает.

– Что пятно означает? Проклятие или знак везения?

– Оно означает, что он еврей, – ответила я, но мадонна как будто не слышала.

Повернувшись к Элизабетте Сенесе, она велела:

– Пусть секретарь принесет мне домовую книгу. Мы должны записать время рождения и заказать гороскоп. – Затем она обратилась к повитухе: – Вы заметили по свечке, в котором часу перерезали пуповину? Мне показалось, это произошло вскоре после восемнадцатого часа.

– Да, герцогиня, на середине зарубки между восемнадцатым и девятнадцатым. Я оставила длинный хвостик, чтобы из него получился хороший мужчина, когда он вырастет.

Дамы захихикали, обменявшись грубыми шутками. В этой комнате, где было не продохнуть от духоты, как в утробе, мы давно перестали отзываться о наших мужчинах с уважением. Пусть мир возводит им хвалу за то, что они делают сыновей. Мы-то лучше знаем, что к чему.

Тут что-то начало подтачивать мое спокойствие, что-то, о чем я забыла, но должна была сделать, а все эти разговоры о хвостиках подсказали.

– Как ты его назовешь? – поинтересовалась мадонна, когда одна из женщин забрала младенца, чтобы помыть и запеленать.

Брис-милах, вот о чем я забыла. Я не могла дать имя младенцу до обрезания на восьмой день.

– Неужели до сих пор не решила? – не унималась мадонна.

– Джироламо, – быстро ответила я, чувствуя на себе взгляды всех этих улыбавшихся и сиявших женщин-христианок, – в честь моего отца.

Сказала и сама удивилась. Я действительно не думала об именах. Видимо, где-то в глубине души надеялась использовать первые семь дней Создания для того, чтобы подобрать имя. Но даже тогда я не предполагала, что остановлюсь на отцовском имени.

– Отлично. Очень подходящее имя. И ты к нему прибавишь, разумеется, имя Чезаре.

Я взглянула на сынишку, лежавшего на коленях у Анджелы. Она приступила к пеленанию и распрямляла ему ручки, прежде чем завернуть край льняной полоски. Я буквально пожирала глазами идеальное тельце во всей его наготе, каким его сотворил Создатель, таким же, как его отца.

– И Джулио, – произнесла Анджела. – Джулио должен быть одним из крестных. Джироламо Джулио Чезаре. Как звучит?

– Имя почти такое же длинное, как он сам.

– Он вырастет и будет ему под стать.

Он вырастет и будет цельным человеком, сохранив все, что дали ему мы с Чезаре. И он не узнает боли.

– Станешь его крестной? – обратилась я к Анджеле. – Никто лучше тебя не подойдет.

Подруга с сомнением посмотрела на донну Лукрецию, и та отвела взгляд.

– Я его тетка, – заметила мадонна. – Лучше разделить эту честь между несколькими, дать ему как можно больше защитников.

– И подарков, – добавила Анджела. – Что ты хочешь получить на крещение, малыш? Серебряные ложечки? Парчовую шапочку? Деревянную лошадку?

Ни одно из ее предложений, видимо, не впечатлило Джироламо. Он начал хныкать, связанный по рукам и ногам. Это были тоненькие, жалобные, волшебные звуки, от которых у меня в груди защекотало молоко.

– Дайте его мне, – попросила я. – Он, наверное, голоден.

Когда я поднесла его к груди и почувствовала, как он крепко сосет, по всему телу разлилась спокойная сила, ощущение полного благополучия, прогнавшее колики в животе и дискомфорт от кровавых прокладок. Я наклонилась, чтобы поцеловать его пушистую макушку, и осознала, какое это чудо, что он существует. Глядя в его немигающие глазки, я спрашивала себя, с чьими мыслями он покинул темные воды утробы – моими, Чезаре или своими собственными.

В городе началась лихорадка, и мадонна решила, что Джироламо следует крестить немедленно, задолго до моего церковного обряда. Поскольку я не смогу присутствовать на церемонии, было очень важно выбрать человека на роль второго крестного, и я хотела обратиться с этой просьбой к Ферранте. Однако после смерти Катеринеллы мне было трудно общаться с ним. В его присутствии мое чувство вины обострялось и портило драгоценные воспоминания о Чезаре. Но я понимала: поступок Ферранте требовал смелости и сострадания, которых, видимо, не хватило мне самой. Однако я очень бы хотела, чтобы ими обладал мой сын и новая жизнь Джироламо возместила потерянную жизнь Катеринеллы.

Ферранте не разрешалось навещать меня во время моего заточения, так как он не был родственником, но он все равно присылал подарки: крошечную шапочку и плащик из тафты для Джироламо, солнечно-желтую, с темно-красной бахромой, и фарфоровую коробочку конфет и белый хлеб для восстановления моих сил. Я пыталась ему написать, но всякий раз, поднося перо к листу, видела перед собой не линейки, а татуированные круги на щеках Катеринеллы. И я начинала плакать, роняя слезы на лист и размазывая написанное.

Из всех мужчин лишь Таддео в качестве моего суженого было позволено приходить в родовую комнату. Вскоре я попросила его стать вторым крестным Джироламо. Таддео зарделся от удовольствия. Соглашаясь, он растянул рот в улыбке глупого кавалера, но я не обольщалась. Понимала, к чему он клонит, уверяя, будто для него это большая честь, которая только скрепит его связь с моим сыном и он станет для него отцом во всех отношениях, разве что не по крови.

Тем же днем из Чезенатико прибыл корабль с грузом, его доставили в замок на шести мулах, как рассказала мне взволнованная Анджела, охваченная каким-то благоговейным восхищением. Груз предназначался мне или, вернее, Джироламо и мне. Его привез личный домоправитель Чезаре. Моя и без того загроможденная комната теперь была набита доверху подарками, и я восседала на кровати с младенцем на руках, как на восточном базаре.

Рулоны всевозможных тканей, от египетского хлопка и брюссельских кружев для пеленальных лент до тяжелого узорчатого бархата и парчи на платья для матери высокородного наследника. Рядом с колыбелькой лежали сложенные шторы из белого дамаста, расшитые золотыми знаками Зодиака, и ждали, когда наступит время прикрепить их к столбикам кровати. Из шкатулки слоновой кости, украшенной эмалью, поблескивали серебряные ложки. В углу комнаты, окруженный деревянной стойкой с крошечными флажками, на которых сиял герб Чезаре, стоял флейтист в красной с золотом ливрее. По-итальянски он не говорил. Кажется, он был француз. С помощью знаков он дал мне понять, что в его обязанности входит играть на флейте, пока ребенок не заснет.

Золотые монеты россыпью лежали на моей кровати, словно карта военных кампаний Чезаре, – венецианские дукаты и флорины Медичи, испанские дублоны и луидоры, монеты дворов Урбино и Пезаро. На некоторых были ключи святого Петра. Золото завораживало Джироламо, не сводившего взгляда с ярких кружков на алом покрывале. Таддео тоже на них посматривал, угощаясь конфетами Ферранте.

– Думаю, нам следует быть довольными, – сказал он.

– Конечно, мой дорогой, но сейчас простите меня. Нужно покормить Джироламо.
С дарами из Чезенатико прибыло письмо, которое я сунула под подушки. Но мне до боли в костях хотелось прочитать его. Как только Таддео попрощался и вышел из комнаты, обойдя тюки с тканями и коробки с ароматическим воском, я вынула письмо и сорвала печать. Почерк принадлежал не Чезаре, а его секретарю, Агапито.
Достойной и добродетельной монне Виоланте , – начиналось письмо, и я вспыхнула ярким румянцем, подумав, как секретарь с хозяином хихикали, обсуждая форму обращения. Я продолжила читать с холодеющим сердцем, мне казалось, будто вся теплая кровь в моем теле прилила к щекам.

...

Позвольте нам выразить самые искренние поздравления и воздать благодарственные молитвы за благополучное рождение вашего сына…

«Вашего» сына, написал он. Не «нашего», не «моего», а «вашего». Что ж, наверное, Чезаре просто проявил осторожность с выбором слов, помня об интересах семейства жены. Разумеется, щедрость подарков доказывала, что он признает Джироламо своим, хотя и считает разумным не заявлять об этом. Я жадно прочитала строки, надеясь наткнуться на какой-то знак, зашифрованную фразу, свидетельствующую о том, что Чезаре горд, доволен и любит меня. Но ничего не нашла. Полстраницы формальных банальностей, под которыми стояла его официальная подпись: «Dux Valentinus». Борясь с внезапно навалившим невыносимым одиночеством, я покинула кровать, подошла к горящему камину и швырнула в него письмо. На моих глазах восковая печать зашипела и задымилась, бык, ключи и лилии расплавились. Очень хорошо, подумала я, очень хорошо. В таком случае нас остается двое, Джироламо и я. Джироламо и я против всего мира.

– Лукреция сказала, что подумывает о твоей свадьбе. – Анджела лежала рядом и читала письмо, пока я кормила Джироламо.

Я почти все время проводила с ребенком: он либо сосал грудь, либо лежал на коленях. Это был очень прожорливый малыш. Весь в отца, заметила мадонна, и я постоянно вспоминала ее слова. Пусть Чезаре охладел ко мне, зато не стал отрицать своего отцовства перед сестрой.

– Она хочет, чтобы ты вышла замуж и вернулась ко двору. Ей не хватает тебя и твоих… особых услуг.

– Ты имеешь в виду мои курьерские поручения? Здесь можно говорить свободно, Анджела. Мы на краю Вселенной.

Мы жили у Таддео в Оккьобелло, куда добирались из Феррары целый день, молодая мама и ее дитя путешествовали в паланкине. Августовский день был жаркий, и мы укрылись в тенистом, огороженном стеной саду, раскинувшемся к северу от дома, подальше от реки и миазмов, зависших над ее ленивыми водами. Гудели пчелы, журчал фонтан, а мы расстелили старый ковер и разлеглись на нем, наслаждаясь клубникой и холодным белым вином прямо из погреба. Анджела разделась до сорочки, я распеленала Джироламо, чтобы он мог свободно размахивать ручками и брыкаться. За стройность его конечностей я не опасалась. Он быстро становился крепышом и был, по крайней мере на мой взгляд, сложен так же красиво, как и его отец.

Донна Лукреция уговорила Анджелу сопровождать меня в мой новый дом, чтобы прибавить весу, по словам мадонны, аргументу в пользу брака между ее кузиной и Джулио. Пусть герцог Эрколе убедится, что Анджела способна вести себя скромно, сдержанно и проявлять верность в дружбе. Кроме того, герцог отсылал Джулио в Венецию, где тому предстояло переманить от дожа модного певца, Джана де Артиджанову.

Когда я прикладывала Джироламо к груди, Анджела села и чмокнула меня в щеку.

– С чего это?

– Ты очень красивая. Тебе идет все это – младенцы, деревенский пейзаж. Я начинаю верить, что ты можешь быть здесь счастлива. – В отсутствие Джулио и Таддео, уходившего каждый день по делам, мы с Анджелой возобновили нашу прежнюю близкую дружбу. – Кузен Чезаре будет тобой доволен.

– А мне кажется, ему безразлично. – Сама не верила, что произнесла эти слова, и тем не менее они словно повисли в воздухе между нами среди бабочек и танцующих в лучах солнца пылинок. – Он ведь не признаёт Джироламо.

– Словесно, может, и не признаёт. Чезаре часто совершает странные поступки, но в глубине души он осторожен и лукав, как любой каталонский крестьянин. Как дядя Родриго. Никогда не сделает ставку, не подстраховавшись.

– Наверное, так.

Я еще раньше пришла к такому же выводу, но все равно осталось опасение, что он не считает Джироламо своим, и мне не хотелось развивать эту мысль, чтобы она не привела к дальнейшим разочарованиям. Я не могла себе позволить думать о Чезаре хорошо. Не желала попусту растрачивать свой запас любви на него теперь, когда мне нужно думать о ребенке.

– Какие подарки привезет мне Джулио из Венеции? Я попросила у него лишь коробочку ванильного воска, так как знаю, что его буквально завалила просьбами Лукреция, подробно рассказавшая, где и что лучше покупать. Но я уверена, он привезет мне гораздо больше.

Я расхохоталась, но подруга оставалась серьезной. Подаркам Чезаре я не придала ни малейшего значения, зато дары Джулио Анджела ценила превыше всего, ведь они были сделаны от чистого сердца.

– Знаешь, Виоланта, как я жалею, что мы не поженились до его отъезда, тогда мы могли бы провести медовый месяц в Венеции. Вот было бы великолепно! Я жажду поехать туда.

– Обязательно поедем. Мадонна говорит, мы все отправимся в Венецию осенью, поскольку дон Альфонсо желает, чтобы она сопровождала его в поездке. Полагаю, к тому времени вы с Джулио уже поженитесь, так что будет у вас медовый месяц.
Я перевернула Джироламо и уложила на ковер спать. Он немного похныкал, но Анджела пощекотала ему живот перышком, и мальчик рассмеялся. Анджела повернулась ко мне и провела пером тонкую линию от горла к груди, не позволив мне застегнуть лиф. Я обняла ее, поцеловала в губы и представила, что это красивое лицо с тонкими чертами принадлежит моему возлюбленному.
Мы все еще лежали на ковре, дремали в объятиях друг друга, Джироламо посапывал у моего бока, когда я услышала, что меня зовет Таддео. Убрав руку Анджелы с моего плеча, я с трудом поднялась, поправила одежду, откинула волосы со лба. Анджела что-то пробормотала, перевернулась на другой бок и снова заснула.

– Вставай, – прошипела я, швыряя ей лиф. – Вернулся Таддео.

Джироламо раскапризничался, когда Анджела села, потирая глаза. Она взяла младенца к себе на колени и начала пеленать, чего он терпеть не мог, и вскоре его хныканье переросло в громкий рев.

– Дай мне его, а сама приведи себя в порядок. – Наши взгляды встретились, и мы захохотали, как парочка школьниц, пойманных за шалостью.

– Вот вы где!

Таддео попытался улыбнуться при виде меня с распущенными волосами, кое-как одетую, с голеньким ребенком на руках. Этакая мадонна в пасторальном духе. Но, видимо, он не владел лицом как следует. Рот растянулся скорее в гримасе, чем в улыбке. Он отвел взгляд, но и на Анджелу не смотрел. Лицо и шея у меня вспыхнули жарким румянцем, когда я вдруг подумала, что он мог не сразу объявить о своем присутствии в саду и видеть нас с Анджелой. Что ж, ничего греховного мы не совершили. Подобное порицалось только между мужчинами, поскольку женщины не обладают от природы средствами проникновения в другое тело. Я с вызовом вздернула подбородок.

– Мы отдыхаем на природе, – произнесла я. – Не желаете бокал вина?

– Что?.. Нет… Я… принес новость.

От его тона меня сковало дурное предчувствие, а слова подействовали как капли ледяной воды в сонной послеобеденной жаре. Анджела зашнуровала лиф, поднялась и шагнула в юбку. Я прижимала Джироламо к груди как щит.

– Вам придется уехать. Обеим. Немедленно. Понтифик умер, – сообщил Таддео.

– Дядя Родриго? Не может быть! – воскликнула Анджела, хотя, разумеется, все могло случиться. Ему ведь за семьдесят. Анджелу затрясло, пальцы ее дрожали, когда она шнуровала юбку.

Сначала она тихо сопела, потом замычала сквозь сжатые губы и, наконец, открыв рот, закричала во весь голос. Я попыталась положить руку ей на плечо, успокоить, но Джироламо извивался и орал с такой силой, что пришлось держать его обеими руками, иначе он мог выскользнуть. Среди всего этого шума я едва расслышала следующую новость Таддео.

– Яд, – сказал он. – Герцог тоже скоро умрет.

– Герцог? Какой герцог? – Я плохо соображала, словно в голове был не мозг, а мокрая губка, поглощавшая слова, но не понимавшая их смысла.

– Чезаре, – уточнил Таддео, кашлянув от смущения. Он не привык называть герцога по имени. – Вероятно, он уже мертв.

Я неистово сжала младенца, буквально приросла к нему руками. Он выдохнул и замолчал. Я приготовилась к натиску горя, но ничего не почувствовала, кроме злобы, холодной ярости, побуждавшей ударить Таддео и в то же время предостерегавшей, что это не лучший способ действовать.

– Он не мертв. Я бы знала, если бы он был мертв. Он не умрет.

Вероятно заразившись моим безжалостным спокойствием, Таддео наконец удалось взглянуть мне в лицо.

– Что касается нас с вами, то лучше бы ему умереть. Что у него за власть без отца? Сколько пройдет времени, прежде чем те, кого он изгнал из завоеванных городов, вернутся и темной ночью швырнут его в Тибр, точно мешок с мусором? Как случилось с его братом Джованни, герцогом Гандия.

– Вы поступите мудро, если заберете обратно свои слова, иначе как бы вам самому не оказаться на дне реки. У моего господина повсюду глаза и уши. – Анджела, Борджа до мозга костей, от рыжей макушки до узкой стопы, не знавшей другой обуви, как только с острыми мысами, расправила плечи и вытерла нос тыльной стороной ладони. – И повсюду найдутся те, кто его любит, – добавила она, обнимая меня за талию и глядя на Таддео с мрачной бесстрастностью, заставившей меня подумать, что, наверное, точно так выглядел Чезаре, когда подслушивал под дверью столовой в Сенигаллии.

– Любовь, – произнес Таддео одновременно с сожалением и презрением, как человек, обнаруживший, что его любимая античная скульптура Венеры на самом деле современная подделка, – похожа на рыбу, что я развожу в прудах. Если насыпать в воду немного соли, то она погибнет.

– Значит, вы не намеревались на мне жениться? Вы же знали, что отец герцога пожилой человек и может умереть в любое время.

– Окажите мне честь не сомневаться в моих словах. Разве я не сдержал обещания по отношению к вам, даже несмотря на то, что герцог не признал своего бастарда?

Глаза защипало от слез, тоска сдавила горло, но я наклонилась поближе к Анджеле и взяла себя в руки.

– Так что же изменилось?

– Яд. Это для меня знак, что герцог чересчур много на себя взял. Он потерял осторожность. Беспечные люди теряют государства с той же легкостью, с какой теряют пару чулок или швыряют игральные кости.

– Мы еще посмотрим, что скажет на это донна Лукреция, – заявила Анджела.

– Осмелюсь предположить, она поступит так, как велит ей супруг.

– Идем, Виоланта, мы возвращаемся в Феррару! – Анджела подтолкнула меня и отвернулась от Таддео, усмехнувшись. – Вы предоставите нам лошадей, сир Таддео, хотя бы только для того, чтобы ускорить час нашего отъезда.

Я упорно не смотрела на него, но все равно чувствовала, что внутри его идет борьба, которая, казалось, колышет воздух, наполненный густым персиковым ароматом. Когда же Таддео заговорил, то сменил тон на более мягкий:

– Моя карета, Виоланта, в вашем распоряжении, как и припасы, необходимые для путешествия.
Даже подделка имеет свою ценность, если она достаточно хороша.
Прибыв в Феррару, мы обнаружили, что замок опустел, а двор переехал в Меделану. Отослав карету в Оккьобелло, мы отправились верхом в горы, сидя в мужских седлах со стременами, как две маркитантки, задаваясь пугающим вопросом, не ждет ли нас в будущем подобная участь. Мы ехали без всякого сопровождения и рисковали наткнуться на разбойников с длинными ножами, которые сразу приметят богатую конскую сбрую. Но дорога была спокойная, воздух стал чище, когда мы оставили позади город и поднялись вверх от речной долины. Мы даже временами принимались петь, чтобы развлечь Джироламо. Он лежал в камышовой корзинке, привязанной к луке моего седла. Анджела назвала его Моисеем.

В Квартексане была таверна, где обычно останавливались перекусить путешественники из Феррары в Меделану. Я высказывалась за то, чтобы только поменять там лошадей, но Анджела настаивала на ночлеге, уверяя, что продолжать путь после наступления темноты – настоящее безумие.

В обеденном зале, как всегда, судачили. Мы расположились в отдельной нише, чтобы поужинать, но слышали через задернутые занавески разговоры гостей, и от их горячих речей кусок не лез в горло.

– Говорят, Святой Отец при последнем дыхании успел заключить с дьяволом сделку.

– И даже присутствие исповедника ему не помешало.

– Он вымаливал еще несколько лет, как я слышал.

– А дьявол сидел рядышком в виде черной обезьяны.

– Я слышал, старый пьяница так распух, что его труп с трудом втиснули в гроб.

– А люди герцога так хорошо поживились в его покоях, что того даже не в чем было похоронить.

Пытаясь пропихнуть в горло жилистую баранину с помощью глотка вина, я уставилась на Анджелу и увидела в ее лице отражение собственного несчастья. Сколько же прошло времени со смерти понтифика? Слухи распространяются, конечно, мгновенно, но даже им не обогнать резвого коня. Если Чезаре и был жив, когда весть о кончине его отца полетела из Рима, к этому времени он может быть уже мертв, превратившись в легенду на последнем вдохе. Мне казалось, остальные путешественники обсуждают эту тему исключительно ради нас. Я не сомневалась, они знают, кто мы такие. Занавеска, за которой мы спрятались, с их стороны словно стала прозрачной, но только не с нашей. Над нами подсмеивались, нас унижали, а мы чувствовали себя беспомощными.

– Нам следует продолжить путь, – пробормотала я, чуть не подавившись куском хряща. – Здесь небезопасно.

– Никто не знает нас, дорогая. Да и откуда им знать? А если я снова окажусь сегодня в седле, то от тряски у меня вылетят все зубы. – Анджела ободряюще улыбнулась. – Что скажет Джулио, если я предстану перед ним беззубой каргой?

– Ты думаешь, Чезаре тоже мертв?

– Чезаре? Да он силен как бык, и пищеварение у него хорошее. Вряд ли изобретен такой яд, который сможет убить Чезаре.

Я вспомнила, как мадонна рассказывала мне о больном ребенке, живущем на хлебе и козьем молоке, с сизыми, как плоды терновника, губами и ноготками, который задыхался в жару.

– Но если кто-то попробовал избавиться от него однажды, то повторит попытку. И во второй раз воспользуется более надежными средствами. Удавкой или кинжалом.

– Если кто-то пытался – хотя, заметь, мы не знаем этого наверняка, – то второго шанса у него не появится. Пойдем, мы очень устали. Утром все будет выглядеть не так мрачно.
Анджела оказалась права. Даже отвратительный завтрак, который подала нам хозяйка – черствый ржаной хлеб, хоть гвозди забивай, и соленый сыр, что обжигал язык, – не помешал нам воспрянуть духом. По обочинам расцвели крошечные цветы, ароматные заросли камнеломки, можжевельника и горечавки, голубевшей, точно кусочки лазурита, отколовшиеся от неба. Под копытами лошадей хрустела светло-серая галька, а когда мы останавливались напиться, то вода в стремительных ручьях была чиста, как горный воздух. Но стоило нам миновать ворота в Меделану и взглянуть снизу вверх на виллу, возвышавшуюся на холме над всем городом, я невольно содрогнулась, увидев, как высокие глухие стены врезаются в небо нежно-голубого цвета.
Нас встречал Ипполито. Он вышел во двор в развевающейся на пыльном ветру сутане, отпустил конюха и сам придержал наших лошадей, когда мы спешивались. Взглянув на Джироламо, которого он раньше не видел, кардинал слегка улыбнулся, но улыбка не вывела его из мрачной задумчивости. Он нас не поцеловал и ни словом не обмолвился, что мы явились без эскорта, с непокрытыми головами, загорелые, как две крестьянки.

– Мне пришлось сообщить ей, – сказал он. – Боже, что началось. Жаль, вас здесь не было. Она восприняла новость ужасно. Мне даже показалось, что она сошла с ума. – Вспомнив сцену в Бельфьоре, после того как она узнала о вторжении Чезаре в Урбино, я ему верила. – Все, что я мог сделать, – поручить ее заботам Фидельмы и пустоголовой Элизабетты Сенесе.

– Вы проводите нас прямо к ней? – спросила Анджела.

– Какие известия о Чезаре? – воскликнула я.

Ипполито покачал головой. После многих часов, проведенных в седле, я нетвердо стояла на ногах, а тут они вообще чуть не отказали. Я споткнулась, запутавшись в юбке, и мне захотелось упасть, прижаться щекой к прохладной потертой каменной плите и больше никогда не подниматься.

– Сегодня утром она получила письмо от Козенцы. Чезаре держится, но еле-еле, по всем признакам. Ватикан в осаде. Никто туда не входит и никто не выходит, даже ради похорон Его Святейшества. Всем заправляет Микелотто. Говорят, Чезаре постоянно в бреду. Козенца изо всех сил старается внести ободряющую ноту, но, если читать между строк, похоже, там сейчас царит Дантов ад.

– Это был яд? – спросила Анджела.

– Козенца так не считает. Все лекари пришли к мнению, что это трехдневная лихорадка. Лето выдалось скверное. Беда в том, что Чезаре запер всех во дворце, в своей собственной спальне, и потому, как пишет Козенца, некому сделать официального объявления. В общем, сплетникам полное раздолье.

– В таком случае Чезаре потерял нюх, – заявила Анджела.

Кардинал Козенца был надежный осведомитель, старый и верный друг семьи.

– Но он еще может поправиться. Многие выздоравливают после трехдневной лихорадки, а он молод и силен.

– Знаешь, Виоланта, если бы твоя любовь была лекарством, он бы уже поправился. – Анджела хохотнула и сжала мне руку, но Ипполито по-прежнему был мрачен и задумчив. Женские сердца явно не занимали его мыслей.

– Кто здесь? – спросила Анджела, стараясь говорить спокойно, пока мы поднимались по широким ступеням на первый этаж под арку, обвитую пыльной бугенвиллеей.

– Джулио сейчас в Бельригуардо, с нашим отцом. Альфонсо и Ферранте там же. Я тут лишь потому, что должен был сообщить новость о ее отце. Раз я семейный священник, то лучше всего смогу ее утешить – так они решили.

– Ну и что, утешил? – усмехнулась Анджела.

– Сама увидишь.

Он остановился перед закрытой дверью и постучал. Мы ждали. Он постучал еще раз, более настойчиво. Дверь приоткрылась, из тени возникло изможденное лицо далматинки.

– Скажи своей госпоже, что прибыли ее кузина и монна Виоланта, – произнес Ипполито, выговаривая каждое слово громко и четко, словно это могло помочь делу.
Неспособность далматинки понимать по-итальянски переросла, по-моему, в акт протеста, нарочитое отрицание рабского ошейника, не лишившего ее твердого намерения вернуться домой. Лицо исчезло – желтую луну словно поглотило облако. Ипполито распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская нас вперед.

Ставни на окнах были закрыты, и в первую секунду я ничего не увидела. Когда глаза постепенно привыкли к темноте, я сообразила, что и видеть-то здесь было почти нечего. Обстановку комнаты составлял тюфяк на полу у одной стены. На нем сидела мадонна, обхватив колени, с распущенными прямыми волосами, обрамлявшими лицо. Она была в черном платье из грубого хлопка и сорочке с неровными краями, от которых оторвали кружево. Из драгоценностей – обручальное кольцо. На лбу в знак траура нарисован крест из пепла. По-моему, она даже не заметила моего прихода, однако вскоре я увидела, как в луче послеполуденного солнца, проникшего сюда сквозь щель в ставнях, сверкнули белки ее глаз. Донна Лукреция взглянула на нас и опустила голову.

Мы присели в поклоне.

– Анджела, – прохрипела мадонна сиплым от рыданий голосом, – с тобой я поговорю позже. А сейчас мне нужно кое-что обсудить с Виолантой. Наедине.

– Но…

– Позже. Пойди умойся. Переоденься. Долгий путь верхом наверняка тебя вымотал.

Откуда ей было знать подробности нашего путешествия? Анджела бросила на меня взгляд, выражавший удивление, и ушла. Мадонна жестом велела мне сесть рядом на тюфяк и продолжила:

– Я пока не в силах смотреть ей в глаза. Она спросит меня о Джулио, а я, знаешь ли, все испортила.

– Как это, мадонна?

– Когда Альфонсо пришел выразить свои соболезнования, мне не следовало его отпускать. Я должна была вцепиться в него мертвой хваткой. А теперь все в Бельригуардо будут думать, как бы меня свергнуть. Уже пошли слухи, что мой брак незаконен, потому что я не развелась должным образом с Джованни Сфорца.

– Мадонна, это все сплетни. Даже представить нельзя, чтобы герцог Эрколе к ним прислушался. Теперь уже никому не доказать, являлся ли тот брак законным или нет.

– Они могут прислушаться к Джованни. Пока был жив отец, никто не воспринимал его всерьез. Однако теперь… Боже, как бы мне хотелось поговорить с Сесаром, как бы мне хотелось… Как ты думаешь, Виоланта, он выжил?

Мадонна начала раскачиваться вперед-назад, как обезумевшая. Рядом с ней на полу стоял глиняный кувшин и чашка. Я налила воды и протянула ей. Донне Лукреции следовало отвлечься от мрачных мыслей и утолить жажду. Но мадонна, взглянув на чашку, покачала головой. В этот момент Джироламо, сладко спавший в своей корзинке, пока она раскачивалась на спине лошади, проснулся и захныкал.

– Дай мне посмотреть на него! – воскликнула мадонна. – Наверное, он подрос в деревне.

– Я благодарю Создателя за то, что у меня крепкий малыш.

– Позволь взять его на руки.

Я передала ей младенца, и он сразу заревел в полный голос.

– Простите, он, наверное, голоден, – произнесла я.

– По крайней мере, в нем живет его отец. – Донна Лукреция поцеловала малыша в лобик и вернула мне. – Покорми его, – сказала она с печальной и доброй улыбкой. – Если бы я только сумела подарить Альфонсо сына, сейчас для нас с Анджелой все было бы по-иному.

– Значит, вы считаете, что герцог не позволит Джулио жениться на ней?

Донна Лукреция покачала головой.

– Даже если Сесар поправится, скольких владений он лишится? А если у нас будет враждебно настроенный понтифик, который не назначит его гонфалоньером? Делла Ровере хочет заполучить трон святого Петра, у него много сторонников, и к Сесару он не питает любви.

– У Чезаре тоже есть сторонники. Наверняка он заручится поддержкой кардиналов, чтобы обезвредить кардинала делла Ровере.

– Он всегда старался этого добиться. Мы… он пытался подготовиться к смерти Папы Римского, который был пожилым человеком, хотя по виду не скажешь. Но кто бы мог предвидеть, что Сесар сам окажется на пороге смерти, когда это случится? Судьба не предвещала подобного поворота. А делла Ровере умен. Вероятно, он даже не уступает умом Сесару. И у него есть друзья по Франции.

Я переложила Джироламо к другой груди и поморщилась от боли в сосках.

– Капустные листья, – посоветовала мадонна.

– Уже пробовала, – ответила я, но мысли мои занимало другое. – У делла Ровере нет родственных связей во Франции, в отличие от Чезаре, у которого дочь королевских кровей.

Я пыталась скрыть свои чувства, но, судя по взгляду мадонны, мне это не удалось. Минуту мы сидели молча; луч, пробивавшийся сквозь ставни, напоминал своим цветом старое золото и абрикосы, тишину нарушали лишь тихие звуки, которые издавал при кормлении Джироламо. Донна Лукреция вздохнула и, протянув руку, дотронулась до рыжего пушка на головке ребенка.

– Ты должна для меня кое-что сделать, – произнесла она. – Это опасно, но ты в лучшем положении, чем остальные. Тебе предстоит отправиться в Рим.

– Рим? Мне?

– Ты поедешь, Виоланта, вместо меня к моему брату. Знаешь, незадолго до нашего отъезда из Феррары дорогой мессир Пьетро заболел. Альфонсо был в отъезде, поэтому я отправилась навестить больного. Я сидела на краю его постели и поила Пьетро отваром из ивовой коры, чтобы сбить жар. Я промокала ему подбородок, гладила по волосам, а он держал меня за руку и твердил, что умрет от любви, если не от болезни. Обычное дело, хотя и рискованное.

– Да, мадонна, очень рискованное. – На самом деле меня так потрясло известие о предстоящем отъезде в Рим, что я даже не осознала всю важность ее откровений о романе с Бембо.

– А теперь мир перевернулся, и для меня безопаснее ухаживать за больным любовником, чем за родным братом. Я не могу еще больше подорвать свое нынешнее положение, отправившись к нему. Если… когда он выздоровеет, ему понадобятся друзья, такие, как Эсте. Ты должна поехать вместо меня. Он питает к тебе слабость…

– Как и к многим женщинам, мадонна.

– Не припомню ни одной, которая спасала бы его сестру от приступа. Тот случай дал ему возможность увериться в тебе как в целительнице, а сейчас это значит больше, чем… И еще, Виоланта…

– Да, мадонна?

– Ты не должна возвращаться.

– Клянусь, вы не увидите меня в Ферраре до тех пор, пока Чезаре полностью не оправится от болезни. Для меня большая честь, мадонна, что вы в меня верите…

– Я говорю, Виоланта, о том, что ты не должна возвращаться, даже когда мой брат восстановит силы. Мне не пойдет на пользу, если все решат, будто я укрываю у себя бастарда своего брата.

– А… да… понятно.

– Поезжай к своим родным. Там ребенок будет в безопасности.

– Никто не станет искать сына герцога Романьи в доме у еврея, вы хотите сказать?

– Прежде чем ты дашь волю своему острому язычку, подумай, что если бы не моя благосклонность, тебе не быть бы матерью сына герцога Романьи. Неужели все, что говорим мы, Борджа, должно иметь двойной смысл? Почему тебе не пришла в голову такая простая мысль, что для меня самое главное – семья, особенно теперь, когда мои родственники разбросаны по миру и терпят лишения?

– Простите, мадонна.

– Ты должна выехать на рассвете, нужно все подготовить. Пришли ко мне Санчо. Я велю ему подобрать надежных охранников. Выбери хорошую лошадь. Да, и еще одно… Постарайся прислать мне весточку о Джованни.

– Наверняка семья его матери уже забрала его к себе, мадонна.

– Он Борджа. Кому он теперь нужен, кроме нас?

– Мне по-прежнему необходим Джироламо.

– Ты другое дело.

– Я всего лишь мать, как донна Джулия. Она не даст своего ребенка в обиду.

– Что ж, ладно. Надеюсь, он с Чезаре.

Мне почему-то припомнилось, как пухлая ручка Джованни обхватила палец Чезаре, когда тот передавал мальчонку на мое попечение в день нашего отъезда из Рима.

– Я тоже надеюсь, мадонна.

– Я не увижу тебя перед отъездом, Виоланта, поэтому сейчас пожелаю доброго пути.

– А я стану молиться, чтобы у вас было все хорошо.

– Пожалуй, мне следует сейчас поговорить с Анджелой.

– Да, мадонна.

Лишь когда я закрыла за собой дверь и постояла минутку, глядя вниз во двор, вымощенный желтым камнем, где желоб для стока воды обрамляли побеги бугенвиллеи, я подумала о понтифике. И мне показалось, будто чуть приглушенный свет, как на застывшей картине, означал, что он покинул этот мир.

Глава 3 Альпе-ди-Сан-Бенедетто, август 1503

Моя жизнь превратилась в сновидение, но я не знаю, что из них настоящее – эта реальность или та, другая, в которой ты до сих пор живешь.

На нем тонкие мягкие перчатки с кружевами, лицо бледное, исхудавшее чуть ли не до костей. В глазах блестят, как капельки ртути, слезы, и тогда я понимаю, что смотрю не на него самого, а на его отражение в зеркале. Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, и мои пальцы проходят сквозь зеркало, как сквозь воду. Его образ покрывается рябью, потом рассеивается, и вода в зеркале становится того же голубоватого оттенка, что и его кожа. Я складываю ладони ковшиком, и он пьет из них, лакая молоко, как кошка, и щекочет языком ладони…

– Да не возись ты с ней. Взгляни на ее руку. Подцепишь такую заразу – сам не обрадуешься.

Он прав, как бы я ни старалась уверить себя в обратном. Едва мы покинули Меделану, на ладонях появилась сыпь, означавшая, что вернулся сифилис. Я лежала не шевелясь, прислушиваясь к удаляющимся шагам: мужские сапоги шаркали по острым камням, расплескивали лужи. Судя по звуку, две пары. Наверное, это меня и спасло, хотя спасение меня меньше всего занимало, когда я лежала там, чувствуя, как сквозь одеяло и одежду просачивается холодная вода. Накануне вечером мы укрылись под карнизом скалы, однако ночью ветер переменился и теперь направлял дождь прямо туда, где мы разбили лагерь.

Мне хотелось умереть. Кости ныли, зубы стучали от лихорадки. Я не могла вернуться в Феррару, но и предстать перед Чезаре больной и обезображенной сифилисом тоже было нельзя. Как мне тогда убедить его, что он несет ответственность за Джироламо? А убедить его необходимо, если фокусы Анджелы с мертвыми цыплятами не смогли меня излечить. Я вспомнила Сигизмондо, ведущего войну против крысиного короля, и одну старую шлюху, клянчившую возле ворот кладбища милостыню. То, что осталось от ее носа, она прикрывала потертым куском кожи. Это вызывало множество шуток – мол, лучше бы ей с самого начала прикрывать совсем другое место. Мое собственное тело предавало меня, теперь подчиняясь не моей воле, а прихотям болезни.

– Забери лошадей. Похоже, за них можно выручить приличную цену, – сказал второй, который не переворачивал мою ладонь и не освещал ее факелом, прежде чем объявить меня негодной даже для насилия. Его голос скрипел, как несмазанная телега.

Но где же Беппо? – не переставала я удивляться. Он не позволит им забрать лошадей. Мне самой нужно подняться, но усталое тело не слушалось, придавленное тяжестью мокрого одеяла, которое буквально впечатывало меня в темную холодную грязь. Наплевать мне на лошадей.

– А вдруг у нее остались деньги?

– Все равно не стану ее обыскивать. Пальцем до нее не дотронусь.

– Тогда давай убьем ее.

– Не имеет смысла. Она и так еле дышит. Если уж продавать душу дьяволу, то не так дешево. – Они захохотали и ушли.

Тоненький голосок пронзил меня, как раскаленное лезвие. Мне хотелось заткнуть уши, но я не могла пошевелиться. Руки словно стянуло ремнями вокруг крошечного теплого тельца Джироламо. Как героиню одной старинной легенды, меня вывел из оцепенения плач собственного ребенка. Сбросив одеяло, я села и огляделась. Ноющая грудь набухла от утреннего молока.

– Подожди минутку, – сказала я сыну.

Что-то здесь не так. Да все не так. Несколько ранних пташек пытались своим пением привлечь рассвет на затянутое дождевыми облаками небо. Полноводный ручей с ревом катился по ущелью, где мы укрылись прошлой ночью. Но было тихо, слишком тихо. Не скрипели камни под копытами, не звенела сбруя, не трещали дрова в костре. До меня не доносилось пение Беппо. Вот уж никогда бы не подумала, что мне будет так не хватать немелодичного подвывания, но я к нему привыкла. Каждое утро во время нашего путешествия я просыпалась под песни Беппо, и мой нос щекотал запах чего-то жарящегося на костре. Плач Джироламо становился все громче и настойчивее, словно ему тоже не хватало песен Беппо и он старался заполнить образовавшуюся пустоту.

– Беппо!

Ко мне вернулось лишь эхо моего голоса, отскочив от стен ущелья. Я снова позвала, хотя понимала, что он не отзовется. Меня охватил страх, но я старалась с ним справиться. Нужно покормить Джироламо. Я подавила подступившие к глазам слезы и заползла обратно под карниз, который все-таки хоть как-то защищал от дождя. Я уже не помнила, когда в последний раз был ясный день и светило солнце, наполняя меня надеждой и слепя глаза, чтобы я не видела суровой правды.

Успокоить Джироламо удалось не сразу. Под несколькими слоями непросыхающей одежды трещины в сосках никак не заживали, поэтому кормление для нас обоих превратилось в пытку, но был в моем сыночке какой-то стержень, ребенок как-то по-особому выпячивал свой крошечный острый подбородок и смотрел на все спокойным немигающим взглядом, заставлявшим меня поверить, что он выживет, даже если меня рядом уже не будет. Иногда я думала, что моя родная мать видела во мне то же самое там, на берегу Неттуно. Как только малыш перестал крутить головенкой и вырываться из пеленок, его ритмичное посасывание успокоило меня, и я принялась обдумывать ситуацию.

До сих пор мы путешествовали одни, держась подальше от главных дорог. Беппо сказал, так будет спокойнее. Для начала я запротестовала. У меня были деньги, зашитые в одежду, и рекомендательное письмо донны Лукреции к правителям городов, завоеванных ее братом, и смотрителям его замков. Вот именно, сказал Беппо, который промышлял наемником в Романье в то время, когда Чезаре все еще учил греческие склонения и размахивал деревянным мечом. Эти города так часто переходили из рук в руки, что жители давно не питали доверия ни к каким правителям. Беппо также не считал, что деньги мадонны или ее рекомендации произведут на них впечатление. Оказалось, он прав: в Имоле привратник даже не соизволил позвать правителя без личной петиции Чезаре. В Форли мы увидели перед воротами толпу флагеллантов, выкрикивавших антипапские лозунги и хлеставших себя пучками тернистых веток на глазах у фаланги лучников, готовых выстрелить в любую секунду. Беппо решил ехать дальше, прежде чем о нашем приближении узнают либо флагелланты, либо лучники.

Так мы оказались в горах, у каменистого хребта, отделявшего владения Чезаре от Флорентийской республики.

– Прежде чем задать вопрос, они станут стрелять, – сказал Беппо, – но мы не хотим отвечать ни на какие вопросы, правда? А я и сам неплохо стреляю.

Где он? Я закончила кормление Джироламо, кое-как помыла и перепеленала ребенка и спустилась вниз на тропу, пролегавшую вдоль ручья. Она, по словам Беппо, должна была привести нас в Ареццо, где жил его кузен. Я снова принялась звать Беппо, надеясь, что он ушел подстрелить нам дичь на завтрак, или выследил воров и теперь возвращается в ущелье с нашими лошадьми, или просто отлучился, чтобы облегчиться. От этой мысли у меня опять скрутило живот, да так сильно, что я не стала никуда прятаться, а присела на корточки тут же над ручьем и освободилась, слушая эхо собственных стонов, словно горам тоже было плохо.

До прошлой ночи мы ехали по ущелью, следуя вдоль русла ручья, поэтому сейчас я решила двигаться в том же направлении. Помнила, что Ареццо находилось где-то на юге, но пока солнце скрывали облака, я не могла сориентироваться, оставалось полагаться только на то, что Беппо знал, куда шел. Приближался полдень, а я всем своим пустым голодным нутром жаждала увидеть Беппо, хотя понимала, что теперь я одна, и перебирала все, чего лишилась из-за воров. Вся моя сухая одежда и чистые пеленки для Джироламо остались в седельных мешках на лошади. Хорошая обувь, о которой я вспомнила, ударив большой палец о камень, была упакована в вещах, что вез Беппо. При себе ни трутницы, чтобы развести огонь, и ни средств, чтобы добыть мясо. Одни лишь золотые монеты, подаренные мадонной и зашитые в корсет, а также рекомендательное письмо, завернутое в промасленную ткань и привязанное к нижней юбке.

Ситуация была настолько безнадежной, что оставалось только одно – смеяться. Поэтому я и рассмеялась, а какой-то идиот, запертый в горе, рассмеялся в ответ, или, может, это гиены хохотали, а галки и прочие глупые создания глумились над падением герцога Валентино, его иудейской шлюхой и их маленьким рыжеволосым бастардом. От смеха я оступилась, заскользив по щебню вниз, и маленькие камешки, осыпаясь, тоже, казалось, хохотали. Что-то остановило мое падение, что-то твердое и в то же время податливое, какой-то странной формы.

Тело. Я вытерла слезы грязным краем шали. Тело Беппо. Его, похоже, застали врасплох, поскольку я не увидела ни следов борьбы, ни порезов, ни синяков, ни разрывов в одежде – просто чистая, почти бескровная рана в левой половине груди. Пристроив Джироламо у скалы, я обшарила труп, как опытный расхититель могил, как бы наблюдая за собой со стороны и задаваясь вопросом: откуда во мне столь безжалостная практичность? Или я всегда была такой, от рождения, унаследовав ее от самого Моисея, который умел находить компромиссы с врагами, поэтому его и выбрал Господь Саваоф для вразумления своих людей?

Однако поживиться почти не удалось. Воры унесли меч Беппо, лук, кожаный жилет, сапоги и перчатки. Но они не заметили ножа, видимо, из-за того, что тот выпал, или решили не брать его, ведь он годился лишь для домашнего хозяйства: выточенным из кости лезвием можно было разрезать только хорошо проваренное мясо. Но я взяла нож, а еще подшитый дублет. Им вполне можно было пользоваться, несмотря на дырку. Я не могла похоронить Беппо, где земля лишь слегка припорашивала горный хребет, поэтому завалила его камнями, чтобы отпугнуть грифов, и прочитала несколько строк из псалмов Давида: «Иные колесницами, иные конями, а мы именем Господа Бога нашего хвалимся: они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо».
Я не знала христианских молитв, что читают над усопшими, и, как женщина, не имела права произносить кадиш, поминальную молитву, а кроме того, эти слова показались мне подходящими для нас обоих.
Чутье мне подсказывало, что следует спуститься с гор и попытаться выйти на главную дорогу. Я не могла охотиться или развести костер, поэтому решила рискнуть, присоединиться к кому-нибудь из путешественников и потратить часть денег на пищу и кров. В случае удачи моя болезнь защитит меня, как защитила от убийц Беппо. И, словно одобряя мой план, показалось солнце. Вначале оно светило слабым розовым светом, проложив пыльные тени поперек тропы, а затем прибавило сил и согрело мне спину, отчего мне захотелось петь, и я попыталась вспомнить, какие слова распевал Беппо, пока подбрасывал ребенка на руках, чтобы он рассмеялся.

– Мы принесли Беппо в жертву солнцу, и оно теперь счастливо! – выкрикнула я, внезапно осознав, что больше не одна. Ничего. Смотрите на меня, слушайте меня. Сумасшедшая с сифилисом. К такой никто не приблизится.

– Не знаю, кто был этот Беппо, но большое ему спасибо за то, что он так повлиял на солнце. – Голос одновременно грубый и звонкий. Мальчишка пытался говорить, как мужчина. Акцент я не узнала, какой-то гортанный. – Ты одна?

– Если не считать моего ребенка.

– А Беппо был… твоим мужем? – осторожно поинтересовался он. Наверное, опасался женщины, которая могла принести в жертву солнцу собственного мужа. Я покачала головой. На его безбородом лице расплылась улыбка. – Странные времена, – произнес он.

– Да, странные.

Мы проходили мимо заброшенной деревушки и невольно притихли. Тощая собака посмотрела на нас с надеждой, и мы потупились.

– И как это собакам удается так делать? – проговорил юноша.

При нем был чересчур длинный меч и огромные латы из кожаных пластин внахлест, которые делали его похожим на исхудалую черепаху. Неужели дезертир? Но какую битву он покинул? Что вообще происходит в мире? Я ускорила шаг. Юноша задержался, чтобы заглянуть в деревенскую пекарню, но печь была холодной и пустой, как мой живот.

– Пошли, – сказала я, – здесь нечем поживиться. Лучше постараемся найти таверну до темноты.

– У тебя есть деньги? Или что-нибудь на продажу?

Странное поведение для солдата. Но не успела я об этом подумать, как его взгляд скользнул за мою спину, и я услышала ритмичное поскрипывание с грохотом. Колеса телеги, которые давно не смазывали. Рука моего спутника потянулась к эфесу меча, но он тут же заулыбался во весь рот, громко хохотнул и побежал навстречу повозке.

– Феличе? – Мужчина, толкавший повозку, скорее напоминавшую ручную тележку, не привык, видимо, верить удаче.

– Ну конечно, это Феличе, – подтвердил старик в тележке. Его голова опиралась на гору сложенных мешков, а худые ноги свешивались, как сломанные ветки, с края повозки, – хотя она и отрезала себе волосы и нацепила штаны.

Я подумала о Ферранте и Витторио. Не знаю, далеко ли мы находились от Имолы, но даже если и близко, меня это не касалось. Я огляделась и даже собственной тени не обнаружила, так, какое-то эхо той чистой наивной девушки, что затерялась в замке и пока искала дорогу в кухню, стала свидетелем пикантной сцены. Двое мужчин и юноша, оказавшийся девушкой, приветствовали друг друга, а я держалась в сторонке, пытаясь отогнать от себя другое воспоминание, более раннее. В нем мужчины и мальчики бежали наперегонки, толкались, скользили и падали, затаптывая в грязь очки, и тут же вспомнила длинные красивые ноги, облаченные в шелковые рейтузы. Фьямметта, женщина, смахивавшая на юношу, возлюбленная Чезаре, подходящая пара для неприкаянного.

Все это что-то означало. Подобные воспоминания возвращаются не просто так. Но что они предвещали? Джироламо стал плакать и тыкаться в грудь. Феличе и мужчина посмотрели на меня. Очертания фигуры свидетельствовали о том, что передо мной женщина – странно, что я до сих пор не заметила, как латы на груди слегка оттопыриваются.

– Можно и тут заночевать, – произнес мужчина помоложе. – Какой-никакой, а все-таки кров. Феличе, помоги мне с дедушкой, а потом заберешь повозку, чтобы набрать хворост.

– А мне что делать? – спросила я, стараясь изгнать воспоминания и преодолеть отчуждение.

Пока Феличе с мужчиной, которого я приняла за ее отца, выгружали из тележки старика-калеку и сажали к осыпающейся каменной стене, мне показалось, что я уже не принадлежу даже самой себе.

– Покорми ребенка, а то мы скоро даже собственных мыслей не поймем, – ответил он с теплотой.
Одно то, что он смотрел на меня и видел лишь молодую женщину с голодным младенцем, наполнило меня благодарностью, граничащей с отчаянием. Ноги подкосились, и я повалилась рядом с калекой-дедушкой, чувствуя, как гремят мои кости.
Я провела в дороге с новыми спутниками несколько дней. Узнала, что год назад Феличе удрала со швейцарцем-пикинером, а потом заняла его место на службе у одного тирольского графа, когда возлюбленный погиб от разорвавшегося ствола пушки. Поскольку смерть была случайностью, граф отказался выплачивать пенсию, и у Феличе не осталось выхода.

– Могла бы вернуться домой, – изрек ее отец.

Она пожала плечами.

– Ты теперь так говоришь.

– Многое изменилось, – вздохнул он.

О себе я ничего не стала рассказывать, даже то, что хочу попасть в Рим, хотя знала, что они едут в Читта-ди-Кастелло. Оттуда я надеялась продолжить путь по реке.

Неподалеку от Сансеполькро мы подсели в полупустой зерновой фургон. Погода никуда не годится, жаловалась женщина, управлявшая фургоном, то жарит, как в аду, то вдруг дождь, не говоря уже о том, что после смерти Святого Отца мужчины бегают по стране, размахивая мечами, и никто не занимается урожаем. Она желала герцогу скорейшего выздоровления; пусть он знается хоть с самим дьяволом, зато всегда следил, чтобы амбары были наполнены зерном, а крестьяне получали хорошую цену за свой труд.

– Справедливый мужчина этот герцог, – заметил отец Феличе.

– Как ты можешь так говорить после всего, что он с нами сделал?

– Придержи язык, девушка.

– Вот тебе и «многое изменилось», – усмехнулась Феличе.

– Если я не держу зла на герцога, то с какой стати тебе злиться на него? – подал голос дед Феличе.

– Давайте больше не будем о нем вспоминать, – возмутился отец.

– Очень мудро, – подхватила наша возница, кивнув в мою сторону, – ведь с нами едет девушка без обручального кольца, но с рыжеголовым ребенком.

Я плотнее завернула шаль вокруг Джироламо, чувствуя, как вспыхнули щеки, отчего кожа еще больше зачесалась. Взгляды спутников так и приклеились ко мне, и теплый полуденный воздух внезапно потяжелел от невысказанных вопросов.

– В таком случае спросим у нее, – изрекла Феличе. – Если это бастард герцога, то пусть скажет, что она думает.

– Феличе…

Но ее уже нельзя было остановить.

– Расскажу тебе одну историю. Однажды, во время осады Имолы, когда герцог сровнял с землей полгорода своими пушками и мы не могли убрать трупы с улиц, поскольку он обстреливал нас день и ночь, один уважаемый человек, плотник, пошел к крепости с делегацией, чтобы просить донну Катерину сдать город, пока от него хоть что-то уцелело. Донна Катерина пригрозила им аркебузой и прогнала.

На вторую ночь плотник тайком покинул город и явился в лагерь герцога. Стражники хотели тут же на месте изрубить его на куски, но герцогу стало любопытно послушать, с чем он явился. Оказалось, что плотник работал над укреплением крепости и знал слабое место, которое можно разрушить. Он готов был указать его герцогу в обмен на слово, что воины не станут грабить город и насиловать женщин, а герцог из собственного кармана возместит ущерб, причиненный пушками. Герцог дал слово, а плотник нарисовал маленькую схему. Естественно, вскоре крепость пала.

Герцог сдержал слово. В целом завоеватели держали себя в руках, а тех, кто осмелился ослушаться герцогского приказа, повесили на городской площади. Город отстроили заново, и это почти ничего не стоило его горожанам. Однажды герцог послал за плотником, а тот с радостью пошел к нему, полагая, что герцог предложит ему какую-то награду. Герцог, однако, пояснил, что он не может потворствовать предательству и поэтому должен наказать плотника. Он не стал его казнить, так как это могло бы показаться несправедливым. Лишь приказал привязать плотника к хвосту необъезженного жеребенка и наблюдал, пока тот шесть раз не объехал галопом городскую площадь, волоча беднягу за собой. После этого, хотя больным занимался личный лекарь герцога, раны на теле плотника не зажили, и он до конца своих дней остался калекой. Ну как тебе история?

– Даже не знаю, что сказать. – В глазах у меня стояли слезы, но не из-за плотника, просто рассказ Феличе на какую-то минуту оживил Чезаре в моей памяти. Я уже не верила, что он может умереть, и плакала от облегчения.

– Оставь ее в покое, – произнес старик. – Я сделал то, что должен был, как и герцог. Мы поняли друг друга. Иного мне не нужно.

– А мне необходима республика, как в швейцарских кантонах. В Швейцарии нет войн.

– Да, но это бесцветный народ, он варит сыры, на вкус напоминающие воск.
Все рассмеялись, и напряжение спало, однако у ворот в Сансеполькро, пока они спорили со сборщиком налогов, сколько полагается платить за зерно, я оставила им один золотой из денег Лукреции и потихоньку ушла. Они хорошо отнеслись ко мне, и я не хотела навлекать на их головы беду. С тех пор я часто вспоминала их, задаваясь вопросом, зажили ли у них шрамы, оставленные Чезаре, лучше, чем у меня.
Я заплатила за проезд до Рима на барже, везущей туф и каррарский мрамор. Движение по реке мимо Сансеполькро было оживленным, и я могла бы найти себе лодку порезвее, но хозяин баржи путешествовал с женой и детьми, так что с ними было безопаснее. И мраморные глыбы, белесо сверкавшие сквозь хлопковую вощеную обертку, внушали мне надежду: Рим все еще строился. Мир не подошел к своему концу. Кто знает, вероятно, какие-то из этих камней предназначались для личного дворца Чезаре. Возможно, он прямо сейчас корпит над чертежами вместе с архитекторами или изводит подрядчиков, ведь ему придется выехать из Ватикана, как только выберут нового Папу Римского. Наконец-то Чезаре примет решение, где расположить новый конский двор и строить лоджию на крыше или нет. От этой мысли я улыбнулась, и жена хозяина баржи улыбнулась мне в ответ. Она призналась, что беспокоится обо мне: молодая женщина, одна, такая больная на вид, да еще с ребенком.

То ли потому, что она относилась ко мне так, словно я была одной из стайки ее грязных ребятишек, то ли потому, что я разложила всю свою одежду поверх огромных каменных глыб на просушку, а сама прислонилась спиной к теплому грубому туфу и подставила лицо солнцу, но к тому времени, когда мы проплывали под городскими стенами Рима, от моей болезни ничего не осталось, лишь легкая сухость кожи на руках и лице. Я чувствовала прилив сил и бодрости, как в те дни, когда ездила верхом и гуляла в горах. Я отдохнула и успокоилась. Будь он мертв, я бы справилась, но он не был мертв. Будь он мертв, у меня бы не было так легко на сердце, во мне не бурлило бы счастье и не рвалось наружу, как песня. Вскоре я его увижу, может, даже сегодня. Мы пришвартуемся в доке Кампо-Марцио, а оттуда до Ватикана рукой подать, если двигаться через Борго. И я решила пройти мимо Сан-Клементе, на случай, если Чезаре успел туда переехать.

Хотя мы были вынуждены оставаться на барже после швартовки, во мне не угасала надежда, а потому я была терпелива. Не успели мы стать на якорь, как к нам приблизились вооруженные люди. Один остался на берегу, чтобы придержать лошадь, тянувшую баржу, а двое поднялись на борт. Это были не обычные сборщики налога, поэтому хозяин баржи встретил их в штыки. Тот, что был меньше ростом, вытянул кинжал и приставил острие к подбородку хозяина.

– Мы люди Борджа, – произнес он с сильным испанским акцентом. – Он еще жив. – Эти слова прозвучали для меня как танцевальная музыка.

– А я плачу пошлину городу, а не Борджа, – прорычал хозяин баржи.

Тут лошадь мотнула головой так сильно, что чуть не сбила с ног того, кто ее придерживал.

– Мы просто хотим убедиться, что вы привезли лишь то, что указано в вашей декларации, – объяснил с примирительной улыбкой более высокий. – Желаем убедиться, что город получит пошлины на все, что вы привезли.

Хозяин баржи уныло посмотрел на меня, а его жена ткнула его под ребра.

– Семейка, – пробормотал он, и при данных обстоятельствах это могло означать все, что угодно.

Высокий расхохотался.

– Моя семья прочно засела в Неаполе, и я слежу, чтобы они оттуда ни на шаг. Осмотри здесь все, – приказал он испанцу.
Тот вразвалку прошелся по палубе, приподнимая кончиком кинжала ткань на каждом камне, при этом он улыбался, как пират, детишкам хозяина, и я увидела, что вместо верхнего зуба у него вставлена золотая пробка.

– Ничего, – разочарованно сообщил испанец.

– Благодарю вас. – Второй повернулся к хозяину баржи и с легким поклоном вернул ему декларацию. – В таком деле не бывает излишней тщательности. К северу от нас расположилась французская армия, на юге стоит испанская, и дон Чезаре предпочтет разговаривать с их генералами, а не шпионами.

Я сжала губы и велела себе проглотить вопросы, готовые сорваться с языка. Чезаре выздоровел? Где он сейчас? Кто с ним рядом? Он удерживает власть в городе или только в Борго?

– Что слышно о новом понтифике? – поинтересовался хозяин баржи, когда высокий уже шагнул на сходни.

– Пока ничего. Все кардиналы заперты в Санта-Мария-сопра-Минерва и сидят там, как наседки в курятнике.

– В сопра-Минерва? А чем плох дворец Святого Петра?

– Об этом лучше спросить у дона Чезаре.

Как только стражники ушли, я покинула баржу, сердечно распрощавшись с женой хозяина. Та обнимала меня, плакала и причитала, что будет молиться о моей удаче. Я направилась в Ватикан по старым извилистым улочкам, опутывавшим сетью Кампо-Марцио. Обычно это была самая оживленная часть города, в ней люди поселились, как утверждали историки, со времен Энея. Во всяком случае, некоторые дома точно остались с тех времен, подхватывали старики. Но сегодня здесь было пусто. Узкие, изрытые ямами тротуары и неаккуратные черепичные крыши домов, оставленных на произвол собак, котов и голубей. На стенах после недавнего наводнения засохли полосы соли. Лопнувшие мешки с рисом и поваленные поленницы загромождали задние дворы и проходы между домов. Когда Тибр разливался, люди обычно спасались в Кастель Сант-Анджело, чьи глухие стены и высокий фундамент хорошо защищали от наводнения.

Но как только вода начинала спадать, все снова высыпали на улицы. Так где же они сейчас? Что тут произошло? Я вздрогнула, и Джироламо, уловив мое настроение, начал хныкать. Чтобы покормить его, я села, прислонившись к парапету источника, в котором умылась, но пить воду не стала из боязни, что источник испорчен наводнением. Я знала, что Сан-Клементе расположен за углом, выходя одной стороной на небольшую площадь, давшую дворцу его имя.

Все окна на улицу были наглухо закрыты ставнями и погружены в тень, что придавало дому моего возлюбленного враждебный и заброшенный вид. Я сразу поняла, что он не может находиться там, хотя перед дверьми слонялись какие-то люди, а на площадь вытащили четыре бронзовые пушки, и те стояли, разинув свои жерла, напротив арочных лавок. Пока я раздумывала, заговорить ли с охраной или просто дойти до Ватикана, один человек отделился от группы. Хотя он шел на меня, не я являлась объектом его внимания. Мне даже пришлось сделать шаг в сторону, чтобы пропустить его. Это был высокий мужчина с кудрявыми рыжеватыми волосами и узким орлиным носом. Аккуратная бородка скрывала несколько срезанный подбородок. Одет он был экстравагантно – рукава с разрезами, перчатки, украшенные драгоценными камнями. При виде меня его большие навыкате глаза округлились, а бледное лицо побелело еще больше, словно он увидел призрака.

– Лукреция?

– Меня зовут… – И пока я раздумывала, каким именем назваться, я вдруг поняла, кто передо мной. – Дон Джоффре, – сказала я.

– Кто ты такая? – с подозрением спросил он, потянувшись правой рукой к эфесу меча.

– Я подруга вашего брата, дона Чезаре.

Он скользнул по мне взглядом, отметив поношенное платье, поверх которого я нацепила дублет Беппо скорее на память, чем по необходимости, тем более теперь, когда вновь светило солнце, неприбранную голову, Джироламо, завернутого в грязную шаль.

– Еще одна, – вздохнул он. – Удивительно, что у него еще оставались силы управлять государством, ведь он столько их растрачивал, чтобы наплодить бастардов. Не трать попусту моего времени, женщина.

Он хотел пройти дальше, но я преградила ему путь.

– Я здесь по воле герцогини Феррарской. – Я сунула ему в руки сына, и он ждал, неловко покачивая с изумленным видом ребенка, пока я шарила в юбках, пытаясь отыскать рекомендательное письмо мадонны. – Знаете ее печать? – спросила я, забирая Джироламо и вручая ему письмо.

Он кивнул, сломал печать и прочел послание.

– И что же с тобой случилось? – поинтересовался он, закончив читать.

– Длинная история. Где Чезаре?

– В своих покоях, в Ватикане. Виоланта… позволишь так себя называть? – Дон Джоффре дотронулся до моей руки пальцами в перчатке. – Он по-прежнему ужасно болен. Не уверен, что брат выживет.

– Отведите меня к нему. Я хорошо выхаживаю больных. И он это знает. Поверит, что я его вылечу.

– С чего бы это?

Я рассказала дону Джоффре о болезни донны Лукреции прошлым летом и как обо мне отозвался сир Торелла. Он подумал с минуту и произнес:

– В письме сестры говорится, что у тебя здесь семья.

– Да.

– Тогда ступай к ним на сегодняшнюю ночь. Я передам Чезаре, что ты тут, и пошлю за тобой утром. Сюрпризы сейчас не для него. Он очень слаб. Я дам тебе в сопровождение своего человека, таким образом буду знать, где тебя можно найти.

Завтра показалось мне невообразимо далеким, и, судя по слухам, дону Джоффре никак нельзя было доверять, но в его словах имелся смысл. Видимо, он искренне тревожился о брате, пусть даже эту тревогу породил страх за собственную шкуру в том случае, если Чезаре умрет. А он пока жив. И все возможно. Завтра я увижу его. Он поправится. Он сделает так, что на троне святого Петра окажется расположенный к нему человек и мы все очнемся от ночного кошмара.

Дон Джоффре нашел для меня мула и подсадил на него. Когда его стражник взял поводья и повез меня, я услышала вслед:

– Не забывай, моя сестра – маленькая хитрая лиса. Не стоит ее недооценивать.

Но я не обратила внимания на его слова. Все мои мысли были о Чезаре и завтрашнем дне.

– Куда вам нужно? – поинтересовался сопровождающий, когда мы свернули на площадь Святого Петра.

Я взглянула на Санта-Мария-ин-Портико, облезлый, заброшенный дворец, с покореженными ставнями на окнах, без стражи у дверей. А ведь прежде здесь всегда стояли красиво одетые привратники, с безразличием наблюдавшие за нашими приходами и уходами! Потом перевела взгляд на Ватикан и заметила голубоватый блеск разбитого стекла. В нем отражалось летнее послеполуденное небо, и вместо стен дворца перед моим взором возникли забранные решеткой окна и охранники в красно-золотой ливрее Чезаре, поделенной на четыре квадрата. Я увидела деревянную трибуну, украшенную знаменами и заполненную придворными во всем их великолепии. А в центре сидел старый понтифик и смеялся – готова поклясться, это не был загробный смех.

Справа от него какая-то девушка в изумрудно-зеленой гамурре пыталась вырваться из рук красивого мужчины, чьи пальцы впились ей в бедро и прижали к скамье с такой силой, что синяки у нее не сойдут еще несколько недель. Хотя я обратила на нее внимание, только когда она все-таки освободилась от железной хватки мужчины и с криком побежала в сторону базилики. Но даже тогда я не сумела рассмотреть ее. Потеряла свои очки. Они спали с глаз, когда я бежала, а мои соперники пытались втоптать меня в грязь. И я не разглядела, что это была моя сестра; я не увидела синяков, оставленных на ее теле рукой Валентино.

– Госпожа, – обратился ко мне человек дона Джоффре, – куда теперь?

– Дальше я сама. У меня есть мул, я справлюсь.

– Дону Джоффре понадобится этот мул.

– Я пришлю его. Позвольте мне остаться одной. Со мной ничего не случится, а вы узнаете, что я добралась до места, когда получите обратно мула. Скажете дону Джоффре, что я вас отпустила. Уверена, у него и так хватает забот, чтобы еще сердиться на вас из-за меня.

Стражник счел это резонным, повернулся и двинулся к Сан-Клементе. По тому, как он расправил плечи, я поняла, что стражник рад избавиться от меня не меньше, чем я от него.

До сегодняшнего дня не могу с уверенностью утверждать, что со мной случилось в тот день на площади Святого Петра. Оглядываясь назад, я полагаю, что это было видение измученного путешествием и болезнью сознания. Но в то время воспоминание об Эли, бежавшем наперегонки с остальными евреями, искавшем в грязи свои сломанные очки, и странное ощущение, будто я превратилась в него, подталкивали меня идти домой, что я и делала, вместе с сыном и мулом. Вечером я уже буду сидеть за отцовским столом. Умоюсь, переоденусь, зажгу свечи, точно я вообще никуда не отлучалась. Мои родные обнимут меня и назовут Эстер. Я лягу в старую кровать и убаюкаю свое дитя рассказами обо всех моих именах.

Выбросив дощечку, которой меня снабдил дон Джоффре, я уселась на мула по-мужски и пинками перевела на хорошую рысь. У меня внутри словно часы, которые подают сигнал примерно за час до захода солнца. Это чисто еврейская потребность оказаться в доме до восхода вечерней звезды, обозначающей начало шабата. Какие-то люди остановили меня на мосту Сант-Анджело, но тут же позволили ехать дальше, увидев печать донны Лукреции, после чего я быстро добралась уже без приключений. На дороге мне изредка попадались путники, но они спешили мимо, опустив плечи и вперив взгляды в землю.

Послы склонны описывать в трагических красках раскол общества, стоит случиться где-то бунту из-за цен на хлеб или эпидемии чумы, унесшей больше жизней, чем в предыдущем году, или туркам побряцать своим оружием перед нашим ухом. Но настоящий раскол, думала я под мерный стук копыт мула, отскакивающий от глухих стен близлежащих домов, – это когда каждый человек прячется в собственную раковину и глядит в будущее лишь на один шаг.

Еврейский квартал выглядел совсем обветшалым, улицы казались грязными, собаки тощими. Я поймала на себе несколько взглядов прохожих. Те оборачивались и долго глазели на меня – видимо, я смотрелась на своем муле, как красная сбруя. Но я продолжала двигаться вперед, не вертя головой, не думая ни о своих растрескавшихся руках и поломанных ногтях, ни о дырявых туфлях и потрепанном подоле юбки. Мне пришлось объехать рухнувший дом, полностью перекрывший улицу, поэтому, когда я спешилась и постучала в калитку отцовского дома, наступил вечер и одинокая звезда ярко светила в полоске багрового неба между крышами.

Калитка была облезлой. Несколько планок разбились, словно по ним прошлись топором. Мезуза, которую мы с матерью привезли из Толедо, все еще висела на косяке, но свешивалась под углом и слегка покачивалась на ветру, поднявшимся с наступлением темноты. Я потянулась, чтобы поправить ее, но в потемках толком не видела. Во дворе не горел ни один фонарь. Я опять постучала и вскоре услышала тихую поступь по дворовым плитам, а потом заскрипели несмазанные петли, отчего мул тревожно задергал ушами. Калитка открылась.

– Простите, – раздался голос старой женщины, – мне не снять засова, он погнут. Вам придется войти через эту дверь.

– Мариам!

Она постарела с тех пор, как я видела в последний раз, и растолстела, а факел в ее руках безжалостно осветил глубокие складки вокруг глаз и рта. Во второй раз за один день на меня посмотрели так, словно я призрак.

– Мариам, ты меня узнаешь? Я Эстер, – жалобно произнесла я.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала она, бросив взгляд через плечо.

– Что?

Но не успела она ничего объяснить, как с противоположного конца двора раздался голос Эли:

– Кто там, Мариам?

В голосе его звучали страх и сдержанность, словно ему часто приходилось встречать нежеланных ночных визитеров. Но где же отец? Мариам так растерялась, что не могла вымолвить ни слова. Я шагнула во двор, держа перед собой спящего ребенка как щит.

– Боже милостивый! – воскликнул Эли и забормотал молитву, прося прощение за то, что упомянул Господа. – Я поражен, как у тебя хватило наглости сюда явиться.

– Что это значит? Где отец? – Даже Марию встретили, наверное, радушнее, когда она постучала в дверь вифлеемского приюта.

– Можно подумать, ты не знаешь! – возмутился Эли, тряся пейсами и злобно разевая рот, казавшийся прорехой в черной кудрявой бороде. Пейсы? Когда он начал их носить? Папа всегда аккуратно подстригал виски и бороду.

– Не знаю.

Холодность Эли, а затем эта внезапная ярость испугали меня.

– Сир Эли, быть может… – пробормотала Мариам.

– Тебе запрещено разговаривать. И вообще, что ты делаешь не на женской половине?

Женская половина? Да что же тут происходит?

– Больше некому было открыть дверь.

– Лучше бы ты совсем ее не открывала.

Мариам покачала головой и потопала в кухню, строптиво расправив плечи.

– Эли, что случилось? Позови отца. Он не станет на меня так кричать.

– Наш отец мертв, Эстер. Неужели будешь притворяться, будто этого не знала?

Двор подо мной заходил ходуном, как корабельная палуба. И я пошатнулась, а может, мне это только пригрезилось, потому что никто даже не попытался поддержать меня. Я шагнула к Эли, но он закрыл лицо рукой, словно хотел защититься от меня.

– Я не знала, – прошептала я и чмокнула ребенка в макушку, найдя единственное утешение в теплой головенке. – Когда? Как это произошло?

– Оглянись вокруг.

Я принялась озираться. Фонтан, который я увидела, был забит ломаным кирпичом из парапета и выглядел так, точно по нему прошелся дубиной озлобленный великан. Плитка мощеного двора покрылась трещинами и сколами. Из стен повыдергивали кольца для привязи скота вместе с кусками штукатурки. Глициния, обрамлявшая дверь в вестибюль, отцовская гордость, хотя еще жила, но валялась на земле поверх разбитой решетки, торчавшей из листьев и шишковатых плетей.

– Это работа твоего любовника, – заявил Эли, с презрением выкрикнув слово «любовник». – Весь Рим это знает, и весь Рим знает почему. И у тебя хватило бесстыдства явиться сюда, изображать невинность и требовать отца. Ты мне отвратительна. – Он скользнул взглядом по младенцу у меня в руках, глаза за стеклами очков излучали холод. – Это его ребенок, полагаю. Даже не пытайся отрицать. Я видел тебя там, на трибуне, когда его рука лежала у тебя на колене. Мне не всегда нужны очки.

Я почувствовала, что за мной наблюдают из дома. Чьи-то глаза сверкали за полуприкрытыми ставнями, блестели под темными арками. Я вдруг стала маленькой и глупой ободранкой. Что я могла сказать? Что у меня остался от любовника ребенок, но я лишилась его доверия?

– А теперь убирайся. Ступай к нему. Раздели его судьбу, если в тебе осталась хоть капля совести. И пусть тебя пожалеет людской судья, поскольку я не могу тебя жалеть. У меня не осталось сестры.

Эли повернулся, и его поглотила тьма, собравшаяся под портиком крыльца. Край его темных одежд зацепился за кривую ветку глицинии, когда он входил в дом, а потом дверь за ним громко захлопнулась. Я растерялась, не зная, что делать дальше, и продолжала стоять на месте. Хоть дон Джоффре и предупредил меня, я решила, что должна отправиться в Ватикан. Больше идти некуда. Вероятно, меня приняла бы донна Адриана, но дворец Санта-Мария казался пустым, когда днем я проходила мимо. Кроме того, донна Адриана была замужем за одним человеком из Орсини и скорее всего сочла более мудрым разделить судьбу их семьи, а не родственников со стороны Борджа теперь, когда Александр мертв, а Чезаре безнадежно болен. Мне придется отправиться к Чезаре, несмотря на риск. Он не сможет отказаться от Джироламо теперь. Ему нужен сын. Если Чезаре суждено умереть, то какой ему прок от маленькой дочери во Франции? Ночь быстро спускалась. Я должна была торопиться.

– Госпожа Эстер!

– Мариам? – Я напряженно вглядывалась в темноту, откуда прозвучал голос.

– Сюда. Идите к кухне.

Когда я приблизилась к арке, которая вела к кухонной пристройке за домом, из темноты высунулась рука и схватила меня за локоть.

– Быстро, – произнесла Мариам. – В мою комнату. Никому и в голову не придет искать вас там.

Я осознала с легким чувством стыда, что она права. Я ни разу не бывала в комнате Мариам, даже не задумывалась, как и где она устроена в этих перенаселенных пристройках позади главного дома. И решила, что исправлюсь, когда Чезаре снова будет здоров, все вернется на круги своя и он устроит меня с Джироламо в нашем собственном доме в Риме.

Мариам буквально потащила меня. Я долго спотыкалась в темноте, идя за ней незнакомым путем, и вскоре оказалась перед входом с такой низкой притолокой, что даже мне с моим ростом пришлось нагнуть голову. Пока Мариам суетилась, зажигая лампу, я стояла и слушала, как стучит кровь в ушах и где-то за стеной возятся куры, устраиваясь на насесте. Вспыхнула свеча, и из фонаря, забранного вощеной бумагой, полился теплый свет. Я увидела уютную комнату: глинобитный пол застелен ярким лоскутным ковром, по обеим сторонам очага стояли крепкие, начищенные до блеска табуретки, а в центре вместо стола возвышался сундук, грубо расписанный пасторальными сценками с пастухами и пастушками.

– Сегодня поспите на моей кровати, – сказала Мариам, ставя фонарь на сундук. – На вас лица нет от усталости.

– Дорога была слишком долгой.

– Из Феррары?

– Коня украли, а потом…

– Садитесь. – Мариам взяла огарок свечи на железном блюдце и зажгла его от фонаря. – Схожу в кухню, принесу горячей воды и что-нибудь поесть. Если кто приблизится, задуйте фонарь и затаитесь.

– Я уйду. Не хочу навлекать на тебя неприятности. У меня есть мул. Я быстро доберусь до Ватикана.

– А что вас там ждет? Никуда вы не пойдете, сначала умойтесь, поешьте и отоспитесь. Вашему брату должно быть стыдно. Называет себя правоверным евреем, а сам отказывает в гостеприимстве родной сестре, когда ей негде приклонить голову. Да ваши родители в гробу перевернутся.

– Мариам, что же здесь все-таки случилось?

Понимая, что я сейчас нуждаюсь в объяснении больше, чем в отдыхе и пище, она села напротив меня, поставив свечу на пол рядом с табуреткой.

– Прошлой весной понтифик обложил евреев новым налогом. Якобы на строительство нового общественного источника. Как вы знаете, единственный источник, который у нас был, на пьяцца Гвидекка, прошлым летом почти высох. Вскоре мы узнали, что деньги идут на оплату войска для вашего… для герцога Валентино. Вот многие и отказались платить. Гонения на евреев усилились. По субботам вокруг синагоги собирались молодые головорезы. Они кричали, толкали нас. Никто вслух не говорил, что это люди герцога, но все об этом знали. Ваш отец договорился о встрече с Папой Римским и попытался все уладить. Не знаю, что там произошло, но вернулся он, кипя от гнева. Той же ночью по приказу герцога дома всех богатых еврейских семей подверглись нападению. Забирали все: деньги, драгоценности, даже менору [39] . Когда громилы явились сюда, ваш отец попытался их урезонить, но получил по голове рукоятью пики. Через три дня он умер.

Мариам протянула руку и похлопала меня по колену, стараясь утешить, но я не почувствовала горя, а только холодную ярость, которая превратила мою душу в лед.

– Он так и не пришел в сознание. И почти не страдал, к счастью. Понтифик прислал соболезнования и пообещал Эли, что герцог накажет своих людей.

Да, подумала я, наказывать он умеет. Мариам ждала от меня каких-то слов, но все они предназначались не для нее. Тогда, качая головой, она поднялась, забрала свечку и отправилась в кухню за едой и горячей водой.

И я не сопротивлялась ее доброте. Позволила снять с себя потрепанную грязную одежду и выжимать теплую воду из губки мне на плечи, пока я сидела, съежившись, в мелком медном корыте перед огнем. Мариам запричитала, увидев мои растрескавшиеся соски, и принялась искать какую-то мазь среди своих травяных снадобий. Пока я вытиралась, она достала золотые монеты донны Лукреции из моего лифа и сложила аккуратной стопкой на сундуке, а потом швырнула всю мою старую одежду в огонь, даже дублет Беппо, хотя его шерстяная подбивка грозила погасить пламя. Потом Мариам дала мне белье и платье, которое я сразу узнала.

– Это одно из моих старых платьев! – воскликнула я. – Теперь оно на меня не налезет.

Но налезло, правда, казалось коротковатым и немного жало в груди.

– Неужели ты сохранила все мои вещи? – спросила я, когда Мариам сунула мне на колени тарелку с жаренными в масле артишоками с чесноком.

– Никогда не знаешь, что может пригодиться. Ешьте, а я пока займусь ребенком.

Артишоки всегда удавались Мариам, но сейчас они отдавали горечью и металлом, словно слишком долго пролежали в сковородке, а от жирного масла меня затошнило. Кожа горела после купания, но кровь в жилах по-прежнему оставалась холодной, слезы ледышками застыли в глазах. Я отставила в сторону тарелку и попыталась отвлечься, глядя, как мой сынок блаженствует в теплой воде, шевелит крепкими ручками и ножками и весело визжит, когда Мариам плещет ему на животик и щекочет краем тряпицы. Для женщины, не рожавшей детей, она управлялась с ним на удивление уверенно. Сколько я знала Мариам, она всегда казалась мне старой, еще с той поры, когда сеньора Абравейнел передала меня ее заботам в конце нашего путешествия из Толедо. И другой семьи, кроме нашей, у нее не было. Наверное, теперь Эли и Джозефа обзавелись собственными детьми. Я хотела спросить у нее, но не стала. Это не имело значения. Мариам вытерла Джироламо, уложила на коврик и принялась смазывать бедра и попку гусиным жиром.

– Значит, обрезания не делали, – сказала она, поджав губы.

– Как и его отцу, – произнесла я и увидела, что она собиралась что-то добавить, но передумала, заметив выражение моего лица.

Я не знала, был ли у нее когда-нибудь мужчина, видела ли она взрослого мужчину без одежды, и мне внезапно показалось, что я гораздо старше Мариам.

– Как мало я о тебе знаю, Мариам.

Она пожала плечами.

– Знать, в общем-то, нечего, – проговорила она, начиная пеленать Джироламо.

– Оставь его. Он любит играть.

Я вспомнила, как Джироламо играл на ковре в саду Таддео, пока мы с Анджелой ели клубнику и пили вино. Только сейчас до меня дошло, что после отъезда из Меделаны я ни разу не подумала об Анджеле. Почувствовав укор совести, я постаралась представить, каково ей теперь, когда она лишилась перспектив выйти замуж за Джулио, но в моей душе не осталось никаких эмоций, кроме гнева на Чезаре. Гнев наполнял ее тяжким грузом, как жирная пища, что лежала комком у меня в желудке. Я чувствовала его привкус во рту, видела его цвета в зыбких тенях на стенах комнатушки.

– Я слишком мало думала о чести семьи последнее время, Мариам.

– Вы послушная дочь отца. Чего еще можно ожидать от девушки? Если хотите знать мое мнение…

– Отец мечтал, чтобы я служила донне Лукреции и нашла себе хорошую партию.

Мы уставились на ребенка, а тот улыбался, булькал и тянулся ко всему своими длинными пальчиками, которые раскрывались, как лепестки лилии на солнце.

– Понимает, что он центр всеобщего внимания, – заметила Мариам.

– Да. Весь в отца.

Я подхватила его на руки, завернутого в чистую шаль Мариам, и прижала к себе. Джироламо уставился на меня немигающим взглядом. Мадонна часто говорила, что все младенцы так смотрят потому, что рождаются слепыми, но даже если и так, ребенок давно уже не слеп. Он жадно познавал мир.

– Сохрани его для меня, Мариам. Пусть ему сделают обрезание. Пусть изучает Тору. Воспитай его как еврея. Золото оставь себе, этого должно хватить на основные расходы, а мне оно не нужно.

– Сами знаете, не могу я так поступить. Сир Эли не позволит. Останетесь здесь на ночь, а утром до рассвета уйдете. Это все, что я могу для вас сделать в память о вашей матери.

– Прошу тебя, Мариам. Эли ведь отрекся от меня, а не от Джироламо. Это ребенок. Из него можно вылепить все, что угодно. Ему совсем не обязательно быть Борджа. Он может быть Сарфати, вырасти вместе с детьми Джозефы, заняться общим делом с моими братьями. Я назвала его в честь отца.

– И вы думаете, что можно просто так отдать ребенка? – Мариам не повышала голоса, зато шипела, как разозленная гусыня. – Считаете, ваша бедная мать тащила вас за собой из самого Толедо и умерла по дороге лишь для того, чтобы вы могли раздавать детишек направо и налево, словно яблоки с дерева? Господь дарует нам детей, и только Ему решать, забирать их от матери или нет. А вы прижили ребенка от сына понтифика и теперь считаете себя всесильнее самого Господа?

– Я просто хотела, чтобы он рос в безопасном месте, – возразила я.

– В этом мире нет безопасного места, но есть, Эстер…

– Что?

– Любовь. Следуй за любовью.

– А как же долг?

– Следуй за любовью.

Глаза ее сияли на морщинистом лице, а руки с темными пятнами теребили юбку. По словам Мариам, все очень просто, но что, если любовь разрывает тебя надвое? Она, видимо, сказала все, что хотела. Загнала меня в постель, как в детстве, и положила сына мне на руку. Сквозь сон я почувствовала, как Мариам улеглась рядом, и тюфяк прогнулся под ее весом. Я уснула глубоко и не видела снов, а перед самым рассветом она разбудила меня, но в голове яснее не стало. Я словно участвовала в какой-то бесконечной гонке с эстафетой, в которой родители передавали свою сердечную боль детям.

Пока я кормила Джироламо, Мариам сложила в небольшую котомку остатки вчерашнего хлеба, баночку мази, которой лечила мне грудь, и, самое важное, золото донны Лукреции, пересчитав монеты с большой тщательностью. Потом она подошла к полке, где хранила свои снадобья и пучки сушеных трав, и достала оттуда нечто похожее на книгу. Книга? У Мариам?

– Я сохранила ее для вас, – пояснила она.

Потертый кожаный переплет был в пятнах от соли; некогда красный сафьян приобрел с годами забвения ржаво-коричневый оттенок.

– Что это?

– Книга рецептов вашей матери. Я нашла ее среди вещей, когда вас сюда привезли. Да вы, наверное, и не помните. До сих пор я не находила подходящего времени, чтобы передать ее вам, но теперь вы взрослая женщина, живете своей семьей, книга должна храниться у вас.

Я держала в руках знакомую и в то же время незнакомую вещь. Кожаный переплет казался теплым на ощупь. Когда я отстегнула ремешок от петельки переплета, из книги выпали несколько страниц и полетели на пол, неся с собой знакомые запахи нашей кухни в Толедо – жареного миндаля, апельсинового масла, корицы, жареной ягнятины и дорогостоящей ванили – такие же хрупкие и тонкие, как высушенные цветы. Не зная, чего от меня ждет Мариам, я наклонилась, чтобы собрать листки и спрятать от нее лицо. «Лукум, – прочитала я, – это сладость, которую готовят из розовой воды мавры в Аль-Андалусе. Кажется, испанского названия не существует». Лукум. В изгнании Чезаре научит меня готовить лукум, и мы будем счастливы. Мариам велела мне следовать за любовью, и вот теперь любовь подала мне знак.

– Спасибо, Мариам. Тебе нужно знать, что за мной могут прийти люди от дона Джоффре Борджа. Скажешь, что я направляюсь в Ватикан, а мула верну в Сан-Клементе.

Мул. До этой минуты я о нем и не вспомнила. Если его отвели в конюшню или просто оставили во дворе, то Эли наверняка знает, что я в доме. Вероятно, люди дона Джоффре уже приходили за мной, и Эли отослал их прочь. Нет, конечно, нет. Еще совсем рано, ни намека на рассвет, лишь чуть побледнело квадратное окошко, затянутое вощеной бумагой.

– Думаю, вам лучше забыть про мула, Эстер. Я выпущу вас через задние ворота. Если кто-нибудь спросит, объясните, что идете на рынок в Кампо-де-Фьори. Чтобы купить лучшие овощи, приходится вставать рано.

Я едва ее слушала, терзаемая яростным нетерпением уйти отсюда поскорее. Отец умер, а братьям нет до меня дела. Вот теперь наконец я действительно превратилась в Виоланту, вероотступницу, девушку без родового имени. Зато сын дал мне имя. Борджа.

Серебряный туман опустился на реку, откуда молчаливо двигались к городу владельцы барж, попрошайки и согбенные женщины с огромными крытыми корзинами. Казалось, туман приглушал все звуки. Мне пришлось спуститься к набережной, чтобы дать дорогу шумной компании охотников, молодых мужчин и женщин в ярких бархатных одеждах и шляпах с перьями, верхом на пугливых лошадях. И у каждого на запястье сидел сокол. Мне показалось, я узнала одного юношу, кузена Орсини, сопровождавшего донну Лукрецию в Феррару, но он меня даже не заметил. Здесь, у набережной, царил другой мир. Нищие, ночевавшие под мостами, лежали, застряв в грязи, совсем как Адам, ожидавший руки Создателя. Шеренга мужчин в кандалах на руках и ногах, соединенных друг с другом цепями вокруг шеи так, что их головы напоминали бусины в ожерелье для какого-нибудь великана, гремя металлом, садилась на баржу, которой предстояло отправиться в Остию, где их ждали галеры.

Когда я взобралась по ступеням крайнего пирса, над крышами и башнями с восточной стороны начали пробиваться первые лучи солнца. Чайки с криками кружили над туманом, и внутреннюю сторону их крыльев золотило солнце. Я улыбнулась им, залюбовавшись переливчатыми красками – бледной аквамариновой, нежно-розовой и ярко-желтой. Эти же чайки, наверное, пролетали мимо высоких окон в покоях Чезаре, которые ему отвели в Ватикане. Я представила, как камердинер открывает ставни, чтобы впустить свет, так необходимый при бритье, и вновь взошедшее солнце зажигает рыжие искры в бороде Чезаре. Следуй за любовью. Любовь – самое постоянное из всех постоянств.

На площади Святого Петра собралась толпа. Ничего необычного в этом не было, если не считать раннего часа. Пилигримы и другие приезжие, желавшие взглянуть на дворец правителя всего христианского мира, появятся позже, после мессы, завтрака и непременных споров о цене с городскими проводниками. Все головы повернулись к Порта-дель-Пополо. Я присоединилась к толпе, и меня начали толкать со всех сторон, а потом толпа качнулась и рванула вперед.

– Что происходит? – спросила я.

– Герцог уезжает! – бросил кто-то.

Уезжает? Как? Дон Джоффре обещал, что утром я увижусь с Чезаре. Наверняка что-то случилось, но что? Подвязав Джироламо покрепче шалью так, чтобы высвободить обе руки, я стала пробираться сквозь толпу, не обращая внимания на тех, кто ругался и отталкивал меня, когда я наступала им на ноги и всаживала локти под ребра. Стоило мне обойти огромного охранника в ливрее Чезаре, который с великим усилием старался расчистить проход для кортежа, как толпа за моей спиной неожиданно затихла. Казалось, весь мир замер. Я думала, еще секунда – и с неба попадают птицы, тысячи крошечных икаров, летящих камнем на землю ради одного, которому действительно удалось подлететь слишком близко к солнцу.
Колокола базилики начали звонить к утренней молитве, стражник встал по стойке «смирно», и из дворцовых ворот медленно, с серьезными лицами, выехали всадники. За ними следовали восемь человек с паланкином, в окошках которого раскачивались алые парчовые занавески. Вели боевого коня – черный бархат покрывал его круп, он вез на подушках, прикрепленных к спине, герцогскую корону Чезаре и прочие регалии. Кое-кто в толпе перекрестился, а одна женщина разрыдалась в голос.

Я должна была все узнать. Нет ничего хуже неизвестности. Если знаешь – то можешь с этим справиться. Со временем. Я пробежала несколько шагов до паланкина. Расстояние показалось мне бесконечным, а когда я протянула руку к занавеске с золотой бахромой, в ушах у меня стучала кровь, словно я проделала бегом весь путь из Феррары. Я не слышала ни криков, ни топота копыт, ни скрипа меча, вынимаемого из ножен. А потом вдруг мои ноги продолжили бег по воздуху, в бок вонзилось что-то острое, в ноздри ударил запах лошади и кожаных доспехов.

– Назад, дон Джоффре! – прокричал знакомый голос.

– Микелотто? – пропищала я, задохнувшись.

Носильщики паланкина в испуге остановились, хотя паланкин не опустили. Микелотто осторожно поставил меня на землю под охи и ахи толпы, которая словно наблюдала за выступлением акробатов.

– Какого дьявола?.. Да она… могла бы… – Дон Джоффре, красный как рак, все еще с обнаженным мечом, сдерживал своего коня рядом с лошадью Микелотто и злобно поглядывал на него. Он был на голову выше оруженосца своего брата и гораздо знатнее, но с первого взгляда было ясно, кто тут владеет ситуацией.

– Она не собиралась делать ничего дурного, – произнес Микелотто, и дон Джоффре отвел взгляд. Потом он убрал в ножны меч, повозился с поводьями, развернул коня и вернулся в конец колонны. Микелотто улыбнулся мне, продемонстрировав ряд неровных коричневых зубов. – Ребенок не пострадал?

Джироламо басовито ревел, успокаивая свою мать, что с ним все в порядке. Я кивнула.

– Спасибо. А Чезаре?.. – Я принялась трясти Джироламо, чтобы он замолчал и дал мне возможность услышать ответ.

Красное лицо Микелотто посерьезнело.

– Вы помогли донне Лукреции. Поможете и ему.

– Микелотто, я не… она все равно бы поправилась, наверное.

– А он по-другому считает. Пусть он на вас взглянет. – Микелотто наклонился из седла и приподнял занавеску в окошке. Все это он проделал с невыносимой медлительностью, солнце пересекает небо и то быстрее, поэтому момент, когда я смогла заглянуть в темную глубину паланкина, настал неожиданно, точно так солнце исчезает за горизонтом.

В нос мне ударило зловоние, тошнотворная смесь телесных выделений и затхлости. А еще пахло старой псиной. Как всегда, рядом с ним был его слепой пес. С трудом верилось, что человек или животное могли дышать таким воздухом. Из темноты появилась рука и схватила меня за шаль. Изможденная рука, кожа да кости, словно у призрака, не нашедшего покоя. Затянув меня в свою душную, кроваво-темную норку с ужасным зловонием, он прошептал:

– Лючия. Ты пришла спасти меня. Как прежде. Теперь все будет хорошо.

Тут его подкосил очередной приступ рвоты.

Я мельком увидела его лицо, когда он откинулся на подушки. Чезаре улыбался. Его улыбка привела меня в ужас. Я не могла вынести бремя его доверия. Потом сообразила, что это вовсе не мое бремя.

– Кто такая Лючия? – спросила я Микелотто, когда он провожал меня в конец процессии, чтобы усадить в карету.

– О, это просто имя. У него путается сознание. Торелла выкачал из него столько крови, что вряд ли ее теперь хватает для остроты ума. Вы ведь знаете, Чезаре и… женщины. – Вид у него был смущенный.

– Микелотто, с чего вдруг вы решили проявить ко мне такое благодушие?

Он показал кивком на Джироламо, которого теперь заинтересовали солнечные блики, игравшие на сбруе и оружии.

– Его сын – мой сын, – произнес он, и я готова была его обнять; если Микелотто не сомневался, кто отец Джироламо, значит, и Чезаре не сомневается. – Сюда, – сказал Микелотто, останавливая коня рядом с каретой, запряженной шестеркой превосходнейших серых скакунов. – Здесь вам найдется местечко.

Я открыла дверцу и услышала женский голос:

– Что происходит? Почему мы остановились? – Голос был сильный и низкий, почти мужской; видимо, дама привыкла на каждый вопрос получать ответ.

– Дон Сесар желает, чтобы эта дама присоединилась к вам, донна Ванноцца, если не возражаете.

– Возражаю я или нет, моему сыну неважно, ведь дама уже садится в мой экипаж. Неужели близость к смерти не научила его ни малейшей покорности?

– Я должен вновь запустить процессию, мадам. Дон Просперо Колонна не будет ждать нас вечно. Примите мои заверения во всяческом уважении, монна Виоланта. – Он поклонился и уехал, выкрикивая на ходу команды.

Итак, мне предстояло отправиться в путь с матерью моего возлюбленного, грозной Ванноццей деи Каттанеи, дух которой оказывал большее влияние на жизнь в Санта-Мария-ин-Портико, чем, наверное, лично ее присутствие. Какая мать просто передает свою единственную дочь на попечение другой женщины и не принимает никакого участия в ее воспитании? Она часто навещала сыновей, а они приезжали к ней, но пока я жила во дворце, ее нога ни разу не переступала порога этого дома. Размышляя над этим, я сохраняла на лице подходящее выражение, сидя напротив монны Ванноцци.

– Привет, Виоланта!

– Джованни! – Хотя я никогда не питала особую симпатию к этому ребенку, я повернулась и обняла Дитя Рима с таким порывом, что чуть не задушила.

– Осторожнее, – сказал он, отстраняясь и проверяя перо на шапочке, – не сломала перо? А где Лукреция?

– Святой Иисус, Мария и Иосиф, – произнесла монна Ванноцца, – та самая иудейка. Значит, правду о тебе говорят.

– Я родилась иудейкой, но потом меня крестили, мадонна, – проговорила я, обескураженная подобным недружелюбием. Наверное, она одна из тех, кто не доверяет новообращенным. Всем известно, что она набожная женщина.

– Лукреция ее крестная мать, бабушка, – пояснил Джованни.

– Да, дорогой, – отозвалась монна Ванноцца, продолжая сверлить меня взглядом.

Карета дернулась, поехала, остановилась и снова неспешно покатила. Колеса грохотали, отчего пол под ногами вибрировал. Сквозь окна до нас доносился приглушенный рокот толпы, свет казался размытым, как под водой.

– Смотри, Доротея, смотри. Ну разве она не копия моей досточтимой дочери?

– Я не имела чести видеть герцогиню Феррары, мадонна. – В нежном слабом голоске звучала неуверенность, словно его обладательнице редко давали слово.

Доротея? Неужели таинственная Доротея Караччоло, которую Чезаре якобы украл? Я бросила на нее украдкой взгляд и увидела, что она тоже косится в мою сторону, но ее в большей степени интересовал Джироламо, на него ее печальные темные глаза взирали со святой покорностью. Она переместила сверток, который держала, с левого колена на правое. Сверток тихо запищал. Ребенок. У нее ребенок.

– Так и есть, можешь мне поверить. Разительное сходство.

Я подумала, что монна Ванноцца преувеличивает, хотя, вероятно, она уже не помнила, как выглядит ее дочь. Ребенок Доротеи раскапризничался.

– Она проголодалась? – строго спросила мона Ванноцца.

– Надеюсь, она не начнет снова кричать, – сказал Джованни, шумно запыхтел и сложил ручки на груди, как раздосадованный взрослый.

– Вроде бы не должна. Ее покормили перед самым отъездом.

– Дай мне ее. – Монна Ванноцца протянула руки, перегруженные драгоценностями. На каждом пальце, даже на больших, сияли кольца, а на запястьях сверкали по три-четыре браслета. Похоже, она надела большую часть своего богатства. Доротея передала ребенка. Девочка была сверстницей Джироламо.

– Сколько ей? – не удержалась я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал благожелательно.

Доротея улыбнулась. У нее были полные красивые губы того же темно-розового оттенка, что листва оливы в ноябре.

– Она родилась сразу после Пасхи.

Недель за шесть до Джироламо. Ревность уколола меня прямо под ребра. Оставалось лишь надеяться, что у меня не скиснет молоко.

– А ваш ребенок? – поинтересовалась монна Ванноцца.

– В мае, мадонна.

Монна Ванноцца горделиво приосанилась. Доротея перевела взгляд на макушку своего ребенка, и мне показалось, будто ее бледные щеки окрасил легкий румянец. Интересно, где все-таки он держал ее эти два года, словно игрушку в шкафу. Слишком нежная у нее кожа, не знавшая ни ветра, ни солнца. Хорошо, что у меня иная судьба. Мне даже стало лучше. Потом я почувствовала себя крестьянкой, спрятала руки в одеяльца Джироламо и порадовалась, что волосы распущены – так хотя бы они прикрывали мои обветренные щеки.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– Превосходно.

– Хорошо, – сказал Джованни, – он будет моим другом. Здесь только Камилла, но она девчонка. А где твой муж, Виоланта? Он тоже умер от лихорадки, как мой отец?

Обе женщины посмотрели на меня, ожидая ответа. Если Доротея не знала, кто отец Джироламо, то сейчас наверняка догадалась.

– Он был очень болен, милый, но теперь поправляется.

– Здорово. Ты хорошая. Чезаре всегда считал тебя самой забавной из всех дам Лукреции. Он говорил, что ты умеешь шутить по-гречески.

– Я знаю только одну шутку, да и то она не моя. Мне пришлось выучить наизусть отрывок из Аристофана, когда я была маленькой. Полагаю, дон Чезаре очень быстро раскусил меня.

Я украдкой посмотрела на Доротею, чтобы понять, как она восприняла замечание Джованни. Она устраивала ребенка на коленях у монны Ванноцци и как будто ничего не слышала. Я встретилась взглядом не с ней, а с монной Ванноццей, и на мгновение мне показалось, что я вижу глаза Чезаре, полуприкрытые тяжелыми веками, темные, прозорливые и умные.

– А ведь девочки обычно не учат греческий, – заметил Джованни.

– Я просто сидела на уроках, когда обучали моих братьев. – Я вспомнила маленького наставника с горящим взглядом и лихорадочным румянцем на щеках. Наверное, это разбило бы ему сердце, узнай он, что все его усилия помогли мне лишь флиртовать на мертвом языке.

– Бьюсь об заклад, Доротея не знает греческого. – Джованни отозвался об этом как о непростительном недостатке.

Я взяла его ручку и пожала.

– Право же, – сказала монна Ванноцца, – ты еще мал так рассуждать. Помолчи.

– Простите, бабушка. – Он вроде бы успокоился, но стоило монне Ванноцце отвернуться, как он подмигнул мне. – Сколько ему сейчас лет? Шесть? Семь?

До Порто-дель-Пополо мы доехали быстро, учитывая толпу на узких улицах и размер нашего кортежа с его конными и пешими воинами, багажными повозками и особыми клетками на колесах, в которых Чезаре перевозил своих леопардов для охоты. Там мы остановились – видимо, чтобы встретить дона Просперо. Ему, как пояснила монна Ванноцца, было запрещено пересекать границу города, поскольку он возглавлял испанскую инфантерию. Дон Просперо предоставил свою виллу в Тиволи Чезаре, чтобы ускорить его выздоровление, и туда, как сообщила мне монна Ванноцца, мы сейчас и направлялись.

Пока она все это объясняла, дверца кареты резко распахнулась, и появилось лицо дона Джоффре. Его головной убор был украшен бриллиантом, ярко сверкавшим на солнце.

– Пойдешь со мной, – сказал он, указав подбородком на Доротею.

Она изумленно нахмурила тонкие брови, но, не задавая вопросов, повернулась к монне Ванноцце, чтобы забрать дочь. Проведя два года рядом с Чезаре, она, полагаю, привыкла к необъяснимым приказам и внезапным переменам планов. Хотя все, что он делал, было наполнено для Чезаре глубоким смыслом, а остальным его действия казались бессмысленными, чего он и добивался.

– Ребенка оставь, – велел дон Джоффре. Его голос звучал грубее, чем у брата. Видимо, он не потрудился его поставить. Я решила, что дон Джоффре – ленивец.

– Но… – Доротея вцепилась тонкими бледными пальцами в ребенка.

Увешанные кольцами пальцы монны Ванноцци сделали то же самое. Сразу было ясно, какая мать одержит верх на этом Соломоновом суде. Поддержка высших сил может превратить любой фарс в справедливое дело.

– О ребенке позаботится моя досточтимая матушка, у него будет кормилица. А ты, женщина, нужна своему мужу, хоть он и старый дурак. Однако он не желает мириться ни с какими напоминаниями о твоем пребывании у герцога. Не волнуйся, я уверен, он еще наградит тебя детишками, если до сих пор не порастратил пороха.

Дон Джоффре обменялся с матерью усмешкой. В глазах Доротеи мелькнули слезы, а когда она моргнула, они пролились, добежав до уголков красивого рта. Я с силой сжала Джироламо, и он начал вырываться и кряхтеть, а я тем временем поблагодарила Создателя за то, что он сделал меня такой упрямой, а также наделил донну Лукрецию совестью. Со мной так не поступили бы. И у Джироламо не было кормилицы.

– Пошевеливайся, Дотти! – крикнул дон Джоффре. – Тебя ждут гости из Венеции, а то в обществе моего братца им не по себе. – Он хохотнул. – По-моему, они решили, что он восстал из мертвых.

– Джоффре! – Монна Ванноцца отняла одну руку от малышки Камиллы, чтобы перекреститься.

Поговаривали, будто в свое время она позировала с маленьким Чезаре на руках для скульптурного изображения мадонны и ребенка, а позже запретила выставлять статую на обозрение, считая святотатством. Вспомнив об этом, я почувствовала острую жалость к этой женщине и попыталась умилостивить ту злобную силу, что накрыла ее дитя тенью смерти.

Доротея все никак не могла решиться на последний шаг. Руки ее трепетали, взгляд блуждал, словно она боялась взглянуть на дочь. А ребенок будто уловил настроение матери или моего капризного сына и начал плакать. Тогда Доротея, завыв по-звериному, бросилась из кареты на дона Джоффре, словно собираясь повалить его на землю, но, несмотря на высокий рост, она была женщина слабая. Дон Джоффре от неожиданности покачнулся, однако быстро пришел в себя и схватил Доротею за руки. Она долго вырывалась – я даже подумала, не сломала бы она себе руки, – а потом внезапно силы покинули ее. Доротея обмякла, опустила голову, колени у нее подкосились, и она не упала только потому, что ее крепко держал дон Джоффре.

– Вот и ладно, – сказал он, – так-то лучше. Теперь пошли.

Он развернул Доротею к началу кортежа и увел с собой, придерживая одной рукой за шею, а она семенила, спотыкаясь, рядом и оставляла в пыли узкие следы ног.

Я наклонилась и поцеловала сына в макушку. Никогда, мое сердце сказало ему, никто никогда не сделает этого с нами.

– Перейдем на латынь, – предложила монна Ванноцца.

Джованни, который от скуки расхныкался, был отправлен наверх, на козлы к кучеру, а его место в карете заняла кормилица Камиллы. Мне стало любопытно, что собирается сообщить мне монна Ванноцца, чего не должна знать кормилица, да и вообще, пойму ли я ее, поскольку почти не практиковалась в разговорной латыни.

– Давай сразу уясним, чтобы не возникло недоразумений. Ты мать моего внука, и я вынуждена терпеть тебя. Ребенок не должен отвечать за коварство моей дочери и твое, приведшее к его рождению, поэтому можешь остаться и заботиться о нем, пока мы не придумаем чего-нибудь получше. – Она замолчала, презрительно поджав губы и сложив руки на коленях. Когда солнечный свет проникал сквозь шторы на окнах, ее драгоценности начинали сверкать. Я подумала, что неверно поняла ее, так как понятия не имела, о чем она говорит.

– Да, госпожа.

– Но не жди, что завоюешь мое расположение.

– Да, госпожа.

– Твоя притворная скромность для меня неубедительна.

Я рассердилась от неоправданных нападок.

– Простите меня, госпожа, но я не понимаю, о чем вы. Надеюсь, я служила вашей досточтимой дочери преданно и верно, и я… я очень люблю герцога и молю о его выздоровлении. Я здесь только потому, что он просил меня об этом, чему свидетель Микелотто. – Упоминание о Микелотто, видимо, дало ей пищу для размышления. Каковы бы ни были недостатки этого человека, его преданность хозяину не подвергалась сомнению. Если я заручилась его поддержкой, то не так уж плоха.

– Вероятно, ты действительно любишь его. Возможно, Лукреция и тебя обманула, но дело сложное, и, к сожалению, моя латынь не дотягивает до такого уровня. – Она повернулась к кормилице: – Девушка, заткни уши. Если ты передашь хоть слово из того, что я скажу сейчас монне Виоланте, не сомневайся, я обязательно узнаю, скажу герцогу, и он прикажет вырвать тебе язык. Ясно?

Та кивнула. Не знаю, но, наверное, она тоже вспомнила судьбу несчастного, кто осмелился разболтать о письме из тюрьмы Савелли.

– Ладно. – Монна Ванноцца устроилась поудобнее, словно собиралась приступить к сказке на ночь. Ее рассказ был необычен, и, как все хорошие рассказы, он начинался с замка: – Все мои дети, то есть те, которых я родила Родриго, появились на свет в замке Субьяко, что построен в горах. В те времена амбиции заставляли его соблюдать осторожность. Дети воспитывались за городом и переезжали в Рим только тогда, когда он мог выдать их за своих племянников или протеже. Вскоре дом перестроили, но в то время это был настоящий замок, с высокими башнями и зубчатыми стенами. Никаких уродливых приземистых стен, что строят теперь против пушечных обстрелов.

День, когда я рожала Чезаре, был чудесен, это была середина сентября, светило золотистое солнце, виноград наливался спелостью, только что закончился второй покос. Зато вечером на Субьяко дыхнул сам дьявол. К утру почва покрылась инеем. Несмотря на родовые муки, я замерзла, на лбу выступил холодный пот, и руки повитухи, проверявшей, как у меня идут дела, тоже были холодными. Когда Чезаре появился на свет, она перерезала пуповину и дунула ему в лицо, чтобы он заплакал. В ту же секунду я поняла, как понимает это всякая мать, что с первым криком и его коснулся холод дьявола, проникший до самых легких, и те сморщились, как грозди винограда. Мне даже показалось, что, когда он дышит, позвякивают сосульки. Чезаре плохо ел, у него были синюшные ногти и губы и холодная кожа. Повитуха сама окрестила его, считая, что он не жилец. Поэтому его и назвали Чезаре, а не дали одно из имен Борджа – Хуан, или Педро-Луис, или Родриго. Так звали брата повитухи.

Но мы недооценили его упрямства. Он выжил. Потом родился Хуан и быстро перерос своего брата. Родриго одинаково относился к ним, обоим дарил мечи, маленькие доспехи, пони, но у Чезаре не было сил ездить верхом или овладевать рыцарским искусством. Было видно, как он завидовал Хуану, когда тот с важным видом разъезжал на своем пони, нацепив маленький меч. Однако Чезаре отличался цепким умом – очень рано выучился читать, а еще умел наблюдать и слушать. Однажды он признался мне, что из того времени четко запомнил один эпизод: он лежал в своей кроватке в саду и слушал, как по террасе дома ползет таракан, а за ним охотится кошка. Чезаре был удивительный ребенок.

Когда на свет появилась Лукреция, ему исполнилось пять лет. Родриго был в восторге, что родилась дочь, по его настоянию обоих мальчиков привезли в Субьяко познакомиться с сестрой. Я не хотела, чтобы приезжал Чезаре. У меня были дурные предчувствия на сей счет. Я не сомневалась, что путешествие убьет его. Лежала в постели, рядом стояла колыбелька с новорожденной. Хуан ворвался в комнату, бросился ко мне, зацеловал, не переставая болтать о том, что выучился брать барьер на своем пони и отец обещал подарить ему на день рождения пустельгу. Поэтому я едва обратила внимание на Родриго, который внес Чезаре, опустил мальчика рядом с колыбелью и сказал: «Смотри, это твоя новая сестренка». Но до конца жизни мне не забыть, что произошло позднее.

Чезаре уставился в колыбель, а малышка смотрела прямо на него. Она не мигала, просто смотрела каким-то мудрым взглядом, и Чезаре тогда произнес звонко и четко в наступившей тишине: «Это все меняет». Что за высказывание для пятилетнего мальчика, пусть даже такого одаренного, как Чезаре? У меня мурашки побежали по коже. Хуан перестал болтать, и у Родриго тоже был слегка озадаченный вид. В ту секунду я поняла: эльфы подменили моего ребенка в колыбели, подложив вместо девочки оборотня.

Я попыталась сказать об этом Родриго, но он лишь похлопал меня по руке и подарил кольцо с бриллиантом. Молодые мамочки подвержены странным фантазиям, усмехнулся и велел повитухе дать мне средство, которое сузило бы мою утробу и остановило молоко. Вернем тебя в нормальное состояние, сказал он со знакомым блеском в глазах. Шло время, я научилась держать свои подозрения при себе. Чезаре окреп. Когда Лукреции исполнился годик, он перерос Хуана и мог одолеть его почти во всех видах спорта, хотя Хуан яростно сражался с ним, в том числе и за внимание Лукреции. Уже тогда она умела использовать свои чары, а отец с братьями баловали ее. Родриго говорил, что она чудесным образом повлияла на Чезаре, но я и тогда ей не доверяла, как не доверяю теперь. Она ведьма, и с какой бы целью ни спасла Чезаре жизнь, все равно в этом скрывается зло, я уверена.

Я опасаюсь тебя, Виоланта. Когда Лукреция отправляла тебя в дорогу, то затевала что-то недоброе, и я сделаю все возможное, чтобы ты не приблизилась к моему сыну.

Я засомневалась, действительно ли монна Ванноцца верит в то, что говорит. Если нет – значит, она оскорбляла меня, полагая, что я приму ее слова за чистую монету. Я бросила взгляд на кормилицу. Та была занята кормлением Камиллы, склонив голову над ребенком, который громко сосал молоко, и это единственное, что нарушало наступившую тишину, в которой я размышляла над судьбой монны Ванноцци.

Действительно, Чезаре и его сестра были очень близки, гораздо ближе, подумала я с сожалением, чем я со своими братьями. Но если это были неравноправные отношения, значит, верховодил Чезаре, не донна Лукреция. Ведь это она металась в бессильной ярости, узнав о его действиях в Урбино, ждала, терзаясь неизвестностью, исхода дела в Сенигаллии. Неужели монна Ванноцца так плохо знала своего сына? Если и было чудо в том, что он выжил, то это чудо сотворил он, а не донна Лукреция. Она была таким же подкидышем эльфов, как я.
А потом я вспомнила эпизод из далекого детства. Рейчел Абравейнел дергает меня за волосы и танцует вокруг, держа в руке целую прядь, а я поворачиваю шею, потом вынуждена сама повернуться, тем временем Рейчел распевает: «Эстер – диббук, Эстер – диббук». Она все кружит и кружит. И никак не останавливается. Что именно разглядела во мне донна Лукреция, чем осталась довольна? Я закрыла глаза, надеясь, что монна Ванноцца решит, будто я уснула. Наверное, я действительно уснула. Вероятно, образы Чезаре и его сестры, слившиеся в единое целое и разлетевшиеся в разные стороны и снова слившиеся вместе, и стали проявлением моего сна.

Глава 4 Непи, сентябрь 1503

Ты так и не простила мне, что я покинул Непи, не попрощавшись. Неужели не поняла, что слова прощания уже были сказаны?

Я сразу поняла, что мы не в Тиволи. Там я часто бывала с донной Лукрецией, которая любила этот городок и не уставала повторять, что затмит императора Адриана и однажды построит себе здесь виллу. Мы выбрались из экипажа и размяли затекшие конечности во дворе крепости, непохожей на дом, построенный для удовольствия. Нас окружали те же самые приземистые толстые стены, на которые жаловалась монна Ванноцца, описывая Субьяко, а жилые помещения оказались круглыми башнями с узкими прорезями для лучников вместо окон. Пусть навесные наружные стены стали последним словом военной науки, зато внутренним зданиям было по меньшей мере несколько сотен лет. Старую кладку покрывал мох и пятна сырости, издали они казались текущими слезами.

– Непи, – произнесла монна Ванноцца, протягивая руки к темно-голубому небу и сверкнув драгоценностями в лучах гаснущего солнца. – Этот мальчишка никогда не выполняет своих планов. Мне, наверное, даже не хватит теплых вещей.

Непи. Сердце подпрыгнуло, когда я вспомнила мадонну в Бельфьоре, как хрустели под ее босыми окровавленными ступнями осколки стекла и керамики, а она металась и кричала, словно Чезаре мог ее услышать в Урбино. «Ты обещал. В Непи. Клялся, что не станешь вмешиваться». Я огляделась по сторонам. Башни без окон отбрасывали глубокую тень на двор, где было полно людей, животных, повозок и экипажей. Что скрывали эти башни? Мой взгляд остановился на паланкине с зашторенными окошками в окружении охранников: он неподвижно лежал в центре всей этой суеты. Какие слова слышали эти камни, какие дела там творились с первыми проблесками света, проникавшего сквозь узкие щели?

Монна Ванноцца, наверное, заметила, куда я смотрю, потому что пронеслась мимо меня так близко, что задела юбками мои голые щиколотки, отдавая распоряжения охранникам. Те принялись неуверенно переминаться с ноги на ногу, но с места не сдвинулись, чтобы их выполнить. На помощь пришел Микелотто. Он отъехал от группы мужчин, устанавливавших небольшое орудие перед самой высокой из четырех башен крепости, приблизился к паланкину Чезаре и раздвинул занавески.

Сестра Арканджело, обучавшая нас в монастыре рисунку с натуры, обычно пользовалась деревянной фигурой на шарнирах. Однажды мальчишка, который должен был наполнять чернильницы, ослабил все винты, поэтому, как только сестра Арканджело пыталась усадить куклу, она тут же валилась во все стороны. Вот кого напомнил мне Чезаре, когда двое охранников сцепили руки в замо́к, а двое других вынули его из паланкина. Они держали больного под мышками, но его руки безжизненно повисли, а голова наклонилась набок. Остриженная голова, вместо кудрей – темная неровная щетина.

Я услышала крик боли, после которого внезапно наступила тишина. Все прекратили свои дела и повернулись ко мне – прачки с открытыми ртами, прижимавшие к груди стопки белья, мулы с печальными глазами и подвижными ушами, здоровяки-швейцарцы из пехоты и пара карликов в шутовских колпаках с колокольчиками и палками в руках, готовые в любую секунду выкинуть коленце для своего хозяина. Кормилица Камиллы ласково опустила руку мне на плечо. Значит, это я кричала? А я думала, он.

– О Боже, Виоланта, – прошептал Джованни, просовывая свою ладошку в мою, – что с нами будет? Я по-прежнему останусь с герцогом Камерино?

Я пожала маленькую ручку, подумав: то, что должно произойти, уже происходит. История – это не депеши из других миров и не сухие наблюдения Геродота, Плутарха или Тита Ливия, которые я когда-то изучала вместе с братьями. Это и есть теперешний маленький печальный хаос, полная неразбериха. В ней смешались оторопевшие женщины, дети, собаки и леопарды в клетках.
– Не волнуйся, – сказала я, потому что волноваться было бессмысленно.
Чезаре поместили в Губернаторскую башню, где он находился под охраной не только швейцарских пехотинцев, но и собственной матери, а также ее священников. Она окружила себя церковниками и выглядывала из-за их плеч, облаченных в черное или кружевное, как солдат, наблюдающий за противником из-за баррикады. Я выжидала, исследуя древний замок и его территорию, вышагивая по бастиону, заглядывая в маленькие каменные пещерки-комнаты в поисках хоть каких-то подсказок, что же здесь все-таки произошло, какое обещание дал сестре Чезаре, а затем не выполнил, захватив Урбино.

Однажды утром я встретилась с Микелотто на протоптанной дорожке к туалету. Какие бы личные удобства ни были созданы в Губернаторской башне, специально переоборудованной для донны Лукреции, когда ее назначили губернатором Непи, всем остальным приходилось мириться с общественной уборной за крепостной стеной, у входа в ущелье: шаткий насест, но вполне гигиеничный, поскольку под ним протекал водопад, обрушивавшийся прямо в ущелье. Мы поздоровались с Микелотто, и тут же мимо нас прошествовала монна Ванноцца со связкой ключей, шурша своим любимым тяжелым дамастовым шелком. За ней торопливо семенила со склоненными против резкого ветра головами привычная свита священников, источавшая запахи ладана и камфары в воздух, и без того пахнувший холодным камнем и умирающей листвой.

– Осень наступает, – заметил Микелотто, глядя на небо, по которому быстро плыли облака.

– Как ваш хозяин сегодня утром?

– Он нуждается в отдыхе, но так как его делами занимается только дон Джоффре, сами понимаете… – Он пожал плечами.

– Я хотела бы увидеться с ним.

– Я бы тоже этого хотел. – Микелотто бросил мрачный взгляд вслед монне Ванноцце, а потом внезапно улыбнулся, продемонстрировав ряд испорченных зубов. – Все мы на глиняных ногах.

– Что ж, мужчина должен уважать свою мать.
– Будь он здоров, проявил бы свое уважение мыском сапога, – с чувством произнес Микелотто. – Приходите сегодня. Будь я проклят, если ей опять удастся провернуть все по-своему. А сейчас мои кишки говорят, что ждать не будут, прошу меня извинить.
Я не боялась монны Ванноцци. Твердила себе, что у нее больше оснований бояться меня, если она верит, будто я ведьма. Оставив Джироламо на попечение кормилицы Кармиллы, с кем мы теперь делили постель в комнате в башне, где также располагались кухни и кладовые, я пробралась в покои Чезаре. Перед спальней, как обычно, выставили двух охранников, но дверь была полуоткрыта, и до меня доносилось тихое взволнованное бормотание. Появился мрачный лекарь, неся прикрытую миску, за ним вышла горничная с тюком грязного белья. Щеки ее были мокрыми от слез. Я похолодела. Девушка пронеслась мимо, вытирая нос о рукав. Я хотела спросить ее, что случилось, но сердце не позволило, словно не хотело знать. Внезапно раздался громкий крик, почти вопль, переросший в жалобный вой.

– Лючия? Лючия, ты где? Пусть кто-нибудь отыщет ее, я не могу…

Я не захотела слушать, чего он не может, а кинулась в полуоткрытую дверь, прежде чем охранники успели преградить мне дорогу.

– Это меня он зовет! – бросила я, направляясь прямо к кровати и не обращая внимания на священников, лекарей и вторую маленькую горничную, которая в одиночку пыталась подпихнуть чистую простыню под извивающегося, неспокойного больного.

– Уберите отсюда эту женщину. Она может причинить ему зло.

За моей спиной охранники загремели мечами, но мне было безразлично. Если я должна умереть, то, по крайней мере, потому, что попыталась ему помочь. И когда моя плоть будет остывать, его лихорадка уменьшится. От Чезаре исходил обжигающий жар, как от дьявола в геенне. Я схватила его за плечи и попыталась прижать к подушкам. Он снова вскрикнул, а старый пес, съежившийся на краю постели, зарычал. Я выпрямилась, руки были липкими от пота Чезаре. И крови. Рубашка на нем стала мокрой насквозь, на груди и спине проступали пятна светлой, коричневатой крови и желтого гноя. Испарина скопилась над верхней губой, капли пота блестели на стриженой голове. Глаза смотрели слепо и неподвижно, в расширенных зрачках отражалось мое лицо, этой самой Лючии, кем бы она ни являлась.

– Спокойно, – произнес Микелотто.

Я не поняла, к кому он обращался – к охране, монне Ванноцце или остальным людям, обступившим кровать.

– Ему нужен воздух, чтобы дышать, – сказала я, с трудом сдерживая рвотный рефлекс. – Все расступитесь. Смотрите, он уже спокойнее.

Чезаре перестал бороться со мной и лежал неподвижно, прикрыв веки и слегка дергая пальцами. Только теперь я разглядела на открытых участках кожи пузыри и гнойные раны в тех местах, где пузыри уже лопнули. Запястья и суставы пальцев распухли, как у ревматиков. Из открытого рта вырывалось короткое, хриплое и зловонное дыхание. Он все равно вскоре перестал бы метаться, подумала я, поскольку потерял силы, но священники перекрестились, лекари заохали и закряхтели, потирая шеи, а маленькая горничная воскликнула:

– Это чудо!

Монна Ванноцца собрала свою свиту и выплыла из комнаты с высоко поднятым подбородком и мстительным выражением лица. Вскоре мы остались одни, если не считать Микелотто.

– Чем я могу помочь? – спросил он, и я вообразила, как он задавал тот же вопрос Чезаре, только при иных обстоятельствах.

– Принесите воды и чистых тряпок. А еще мне понадобится губка и разбавленное вино, хорошо бы сладкое.

Интересно, а что требовал Чезаре? Шпиона, меч, человеческую голову на блюде или чистоплотную шлюху?

Когда Микелотто ушел, отдав приказ охране на своем варварском наваррском диалекте, я растянулась рядом с Чезаре на кровати. Его пес отодвинулся в сторону, почувствовав мысок моей туфли, и на пурпурном шелковом покрывале, расшитом гербами Бишелье, за ним потянулся след из белых шерстинок. Полог кровати был того же цвета, сшитый, видимо, по случаю траура донны Лукреции, – этакий саван для ее разбитого сердца. Гладя Чезаре по голове, я пообещала ему найти другую обстановку для спальни, более подходящую для его выздоровления. Я старалась говорить весело, хотя не была уверена, что он меня слышит. Ощупывая хрупкие кости черепа, я гадала, не находится ли Чезаре за пределами человеческого восприятия. Ведь то, что маленькая горничная назвала чудом, мне показалось больше похожим на смерть.

А потом вдруг изменился ритм его дыхания, оно стало глубоким. Чезаре повернул голову и потерся об меня носом.

– Платье очень красивое, – произнес он, не открывая глаз. Ясно, что не платьем он восхищался, поскольку на мне были по-прежнему те старые обноски, что нашла Мариам: будничное платье с высоким воротом, слишком короткое и узкое в груди. – Из тебя получится красивая невеста, но я не смогу там присутствовать.

– Почему же?

– Сама знаешь почему. – Чезаре терял терпение, и я, сразу пожалев о сказанном, принялась гладить его по голове, чтобы он успокоился. Но Чезаре сбросил мою руку, приподнялся, уставился в пустоту вновь остекленевшим взглядом, рассерженно скривив рот. Нижняя губа у него снова треснула и начала кровоточить. – Дай мне твои туфли.

– Что?

Он говорил на каталанском; возможно, я просто не поняла его.

– Туфли. Те, в которых ты пойдешь. Давай скорее. Время дорого.

Я сняла туфли и отдала ему. Положив одну туфлю на колени, а вторую держа в руке, Чезаре принялся шарить свободной рукой под одеялом, приговаривая:

– Нож. Где мой нож? Одолжи мне свой, милая.

У меня возникло дурное предчувствие, но я все равно отвязала столовый нож от плетеного шнурка, которым он крепился к моему поясу, и отдала Чезаре. Нож был не очень острый. Я решила, что вреда не будет, если отдать ему нож, это все-таки лучше, чем противоречить. А затем я удивленно смотрела, как Чезаре режет подошвы туфель, проводя лезвием по диагонали от каблука до носка крест-накрест, как готовят тушу кабана для жарки.

– Держи, – сказал он, возвращая мне туфли, – теперь ты не поскользнешься, когда этот увалень будет с тобой танцевать. А то полы натирают уже несколько дней, а на него нельзя надеяться, что он сумеет удержать тебя. – Пока я надевала испорченные туфли, думая, что идти босиком по холодным каменным полам было бы хуже, Чезаре схватил меня за плечи, впившись пальцами с неожиданной силой. – Я всегда с тобой, как видишь, и неизменно слежу. Никогда не забываю.

Он поцеловал меня, яростно, жадно, грубо, стукнувшись зубами о зубы, обжигая мой рот языком. Его сердце громко стучало возле моей ключицы.

– Теперь я уйду. Но не волнуйся. Мы не как тот теленок в Капрарола. Мы не умрем.

Он отпустил меня, снова лег, спиной ко мне, и, кажется, уснул, оставив на моих губах вкус его крови. Когда вернулся Микелотто, меня все еще трясло.

– А вот и я. – Он принес кувшин, миску и стопку сложенных салфеток и все положил на комод. – Как дела? Вас, похоже, саму лихорадит.

Я рассказала ему о том, что произошло.

– Что бы это значило? – спросила я.

Микелотто пожал плечами.

– Понятия не имею.

Я была уверена, что он лжет, но держался Микелотто очень уверенно. Я поняла: мои попытки вызвать его на откровенность ни к чему не приведут. Позже, в подземелье Кастель Сант-Анджело, даже под пытками он не сказал ни слова; и впрямь можно было поверить, что он в жизни не слышал ни о каком Чезаре Борджа.

– Во всяком случае, выглядит он спокойным.

– Да. Мне кажется, он уснул. Вероятно, лихорадка отступила. – Я коснулась лба Чезаре тыльной стороной ладони. Жара больше не было, как и липкой испарины. – Вы посидите с ним? Мне нужно покормить Джироламо. – После того как на моих глазах Доротею Караччоло разлучили с дочерью, я не хотела рисковать, чтобы кормилица хотя бы на один раз заняла мое место. Нас с сыном никто не разлучит.

– Посижу. – Микелотто улыбнулся, и вокруг его черных глаз проступили глубокие морщины. Интересно все-таки, кто эта Лючия? Впрочем, неважно. Ее здесь нет, а я есть. – Вы молодец.

– Вернусь, как только смогу.

Но получилось так, что я не вернулась ни в тот день, ни на следующий – у Джироламо появился жар, и я не решилась покинуть его. На третий день монна Ванноцца лично явилась, чтобы осведомиться о его здоровье и узнать, не нуждаюсь ли я в чем-то.

– Как герцог, госпожа? – выпалила я, пропуская мимо ушей ее вопрос. Это ведь у меня исцеляющие руки, не так ли? Разве могло мне что-то понадобиться для ухода за сыном? Кроме того, я была уверена, что горячие щечки Джироламо и капризное настроение означали, что у него режутся зубки. Кормилица Камиллы, вырастившая собственных пятерых малышей и вскормившая троих чужих, дала мне маленькое костяное кольцо, которое он сунул в рот и вроде бы успокоился.

– Он сидит в кресле и принимает делегацию от кардинала Карафа, – сообщила монна Ванноцца. – Кажется, они обсуждают выборы.

Она оглядела тесное помещение, выискивая, где бы присесть. Молодой священник, сопровождавший монну Ванноццу, наконец понял намек и принес низкий треногий табурет, спотыкаясь об узлы с одеждой и свернутые постели. Она несколько раз энергично протерла табурет ладонью, потом опустилась на него и расправила юбки. Я вдруг подумала, что она, наверное, требует образцового порядка в купленных на папские деньги гостиницах в Риме, и горе той горничной, которая оставила хоть пылинку в углу или плохо заправила постель.

Джироламо повернул головку к бабушке и уставился на нее не мигая своими темными глазами. Не знаю, показалось ли мне, но, кажется, ее передернуло. Резкий ветер грохотал ставнями и раздувал нижние юбки, висевшие на стенных крючках возле одного окна-бойницы.

– На завтрак он съел две чашки куриного бульона с миндальным молоком и даже попытался потребовать ветчины, но сир Торелла возразил, что это было бы неразумно, – продолжила монна Ванноцца. – Виоланта, позволь сказать тебе кое-что. – Она наклонилась ко мне, упершись локтями в колени, и заговорила тихо, чтобы не услышал священник: – Лучше бы ему умереть в детстве, когда Господь хотел призвать его. Лучше бы он не дожил до сей поры, разбив все мои надежды, связанные с ним.

Более ужасных и неестественных слов из уст матери я не могла представить, и все же я выслушала их с облегчением, потому что теперь не сомневалась – она сумасшедшая, и, что бы она ни думала о донне Лукреции, что бы там ни говорили обо мне в синагоге в Толедо, ни одна из нас не была ведьмой. Если Чезаре подольстился к судьбе, чтобы исполнилась его воля, то действовал один.

– Я полагала, что однажды он тоже станет понтификом, но у него появились другие идеи. Они не могли не привести к конфликту с отцом. И что бы он там ни считал, он всегда нуждался в защите Родриго.

– Неужели вы всерьез думали, госпожа, что он подходит для церкви?

– Он был бы там защищен от… нее.

– Право, монна Ванноцца, я не могу больше это слушать. Ваша досточтимая дочь была ко мне добра и щедра. Она моя крестная мать, и мне подобает не слушать подобные наветы в ее адрес. Прошу вас…

– Ладно, я ухожу, но ты глупая наивная девчонка и не видишь, что творится у тебя под носом. Даже стены замка вопиют об этом. Хотя, вероятно, ты просто упрямишься.
Она выплыла за дверь, чуть не столкнувшись с Фатимой, смуглой девушкой с золотыми сережками в виде каскада крошечных монет, от которой всегда попахивало тмином. Молодой священник поспешил за своей госпожой, отреагировав на голые руки и алые губы Фатимы побагровевшим затылком.
В тот же день, ближе к вечеру, Микелотто отыскал меня в судомойне, где я стирала вещички Джироламо.

– Он просит вас, – сообщил он, подпирая низкий косяк двери, а за его головой проплывали облака и клубился пар в том месте, где земля обрывалась в каменистое, поросшее мелким кустарником ущелье вместе с водопадом.

– Сейчас не могу… – Я распрямилась над каменной лоханью и убрала с лица мокрые пряди волос. Руки покраснели и распухли, как у прачки. – Приду немного позднее.

– Вообще-то, он потребовал вас, – уточнил Микелотто, почти извиняясь. Вот насколько все изменилось.

– Но…

– Он тоже выглядит не лучшим образом.

Я размотала простыню, которую обернула вокруг себя, чтобы уберечь одежду, и последовала за ним.

Чезаре сидел в кресле с высокой спинкой лицом к окну. В губернаторских покоях были настоящие окна, частично остекленные, выходящие в небольшой сад. Из них же открывался вид на терракотовые и покрытые желтым мхом крыши городка Непи, располагавшегося у подножия холма. Косые лучи осеннего солнца падали на правую руку Чезаре, лежавшую на подлокотнике кресла, высвечивая пороховой ожог, рыжевато-золотистые волоски и сапфировое обручальное кольцо. Оно стало не по размеру большим, соскальзывало до сустава. У кресла стоял маленький столик, заваленный документами с печатями, которые свешивались на ленточках, словно необычные фрукты – алые, пурпурные, зеленые, золотые, а одна была багрово-коричневой, любимого цвета донны Лукреции.

Я пересекла комнату и присела в поклоне, чувствуя, что Микелотто вышел, прикрыв за собою дверь.

– Что ж, Виоланта, не следует ли мне изменить твое имя? Может, теперь я должен называть тебя Панацеей или Эгерией? Говорят, ты спасла мне жизнь.

– Я думаю, только Он, кто дает жизнь и забирает ее, может это сделать, господин, и с моей стороны было бы самонадеянно утверждать, будто я была Его инструментом. Вы сильны, о вас хорошо заботились.

– Ради Бога, оставь это «выканье» и не спорь со мной. Мы ведь с тобой немного продвинулись дальше? Мальчика привезла? Я бы хотел увидеть его. Мать утверждает, что он моя копия.

Неужели она действительно так говорила?

– Теперь, когда я убедилась, что ты достаточно окреп, я его принесу. Я не была уверена… Ты ведь так и не ответил на мое письмо.

Я почувствовала, что Чезаре мысленно приказывает мне посмотреть на него, как это делают прокаженные, когда проходишь мимо них на улице, отворачиваясь и закрывая нос платком, и, как в случае с прокаженными, я не могла этого сделать.

– Письмо? – Он, похоже, удивился.

– Я писала, что беременна. Наверное, письмо так и не дошло. Я послала стихи… Пьетро Бембо.

Молчание. Я почувствовала себя полной дурой. Сколько еще девушек писали или платили писцу, чтобы он написал, или мечтали о том, чтобы написать мужчине, подобному Чезаре? Какое право я имела думать, что он меня запомнит?

– Ах да, – произнес он через несколько секунд, прокашлялся и принялся перебирать складки свободного парчового халата, поглаживая соболью оторочку. – Стихи, кстати, сочинил не Бембо. – Сказал так, словно знал, как я их раздобыла. В общем, вывел меня на чистую воду. – Тебе не следовало посылать их. Вот почему я не ответил.

Я уставилась на его руки и открыла рот, чтобы спросить, почему Чезаре не пожелал ответить, но увидела, как он внезапно сжал кулаки до побелевших костяшек, захватив при этом ткань халата, и слова замерли у меня на языке.

– Прости, – прошептала я и попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

Чезаре поднял руки и развел в стороны в умиротворяющем жесте.

– Неважно. Все это давно прошло. Я бы хотел увидеть сына.

– Прямо сейчас?

– А что такого? Или ты считаешь меня настолько уродливым, что я могу его испугать? – Он хрипло расхохотался. – Я заметил, что ты упорно не смотришь в мою сторону, хотя не так давно не могла отвести от меня зачарованного взгляда.

Я уставилась на свои испорченные туфли. Наверное, на меня повлияли предрассудки монны Ванноцци, но мне почему-то казалось, что этот усохший, изможденный человек, почти слившийся с высоким темным креслом, был вовсе не Чезаре. А если бы я посмотрела ему в лицо, я бы сразу все поняла и больше не смогла бы притворяться, и все мои мечты и сны сразу бы улетучились под неподвижным взглядом этого мертвеца.

– Выходит, ты современная Далила. Я ослаб, лишился волос, и ты теперь побежишь к своим филистимлянам.

– Но, по-моему, господин, вы сейчас хромаете на обе ноги. – Я увидела, что суставы и лодыжки его ног, покоящихся на подставочке, были такие же распухшие, как и запястья.

– К чему ты клонишь?

– Тогда я буду говорить медленнее.

– Мне сейчас не до шуток.

– Прости. По иудейской легенде, Самсон страдал хромотой.

– Невольно напрашивается вопрос, что в нем увидела Далила. – Чезаре перевел шутку на себя.

Только теперь я посмотрела на него, привлеченная внезапно вернувшейся прежней интонацией, иронией, отголосками того времени, когда я была счастлива, сама не подозревая о том, охваченная любовной лихорадкой. Черты исхудавшего лица обострились, но Чезаре смотрел на меня, как храбрый ребенок, не уверенный в будущем, испуганный и в то же время непреклонный. Маски спадали одна за другой, и чем меньше в нем оставалось блеска, тем меньше я его понимала.

– Присядь, Виоланта, – велел Чезаре. Я нашла табуретку и перетащила ее к окну, где стояло его кресло. Он покрутил кольцо на пальце, разгладил манжеты и проговорил: – Дети для меня важны.

– Конечно, важны. Должны же у тебя быть наследники.

– Я имел в виду другое. – Чезаре помолчал и продолжил: – Когда Хуана сделали гонфалоньером, отец заказал новый вариант «Beatus Vir» для службы. После смерти Хуана эта честь перешла ко мне, но на моем посвящении было исполнено то же самое произведение. И вот теперь, когда отец мертв, я уже не смогу заставить его полюбить себя. Я всегда был для него просто заменой Хуана. Не такой красивый, не такой обаятельный, не такой любимый. Я являлся для него не настолько значимой фигурой, чтобы заказывать ради меня новую музыку. То, что давалось мне лучше – стратегия, тактика, политика, управление, дипломатия, – имело значение лишь для его ума, но не для сердца. Он ни разу не прислал за мной, когда понял, что умирает. Все то время я лежал больной этажом ниже, и он ни разу не прислал узнать, как у меня дела. Я так и не нашел места в его сердце, а теперь слишком поздно. Его больше нет. Один прах. Понимаешь? – Он высекал слова из камня, создавая идеальную скульптуру.

– Знаешь, почему я здесь, Чезаре?

Он покачал головой:

– Если честно, я об этом не думал.

– Донна Лукреция отослала меня обратно к отцу. Из-за Джироламо.

– Джироламо? Так зовут мальчика?

– Джироламо Джулио Чезаре. Дон Джулио д’Эсте стал его крестным.

– Хорошо. Джулио честный человек. Так почему ты не в доме своего отца?

– Потому что, вернувшись, я узнала, что отец умер, а брат отказался принять меня. И все из-за тебя.

– При чем тут я?

– У отца случился удар после того, как твои люди… – я замолчала, пытаясь успокоиться, чтобы не дрожал голос, – …пришли забрать налог – кажется, так они выразились. Они забрали даже менору, которую мы с матерью привезли из Испании. Деньги на оплату твоих войск. Я пересекла Романью, чтобы попасть в Рим, и видела солдат, хотя старалась на попадаться им на глаза. Похоже, им не так уж много платили, Чезаре.

– Артиллерия дорого стоит, – неохотно признал он.

– Мне хотелось тебя убить. Потом одна хорошая женщина напомнила мне, что любовь важнее долга. Хотя сама она, насколько я знаю, всю жизнь исполняла долг, поэтому непонятно, откуда в ней взялась подобная мудрость. Я привезла тебе твоего сына. Это твой единственный сын, и мы должны вместе подумать о его будущем. Погоревать о наших отцах успеем. – Сердце так быстро стучало в груди, что я боялась, как бы не упасть в обморок. Перед глазами все расплылось, голова гудела.

– И что, по-твоему, будет лучше всего для него? – с нежностью спросил Чезаре, почти робко, но меня не так-то просто обмануть.

– Ведь ты у нас великий Валентино, завоеватель Сенигаллии и…

– Избавь меня от сарказма, женщина. А то из-за него в твоей последней речи поубавилось блеску. Я мог бы осыпать его титулами, но меня сейчас больше волнует, как сохранить ему жизнь и продолжить весь этот… – он широко взмахнул рукой, задел стопку пергаментов, и они посыпались на пол, – …цирк. По-твоему, сколько здесь людей? Что они будут есть с приходом зимы? У меня ничего нет, кроме того, что успел схватить Микелотто, перед тем как к Ватикану начали слетаться стервятники, но эти скудные средства пойдут на то, чтобы зад делла Ровере не уселся на трон святого Петра. Я едва способен подняться с кресла, не говоря уже о том, чтобы ехать верхом во главе армии. Я заранее продумал каждый шаг. Предусмотрел все, Виоланта, кроме одного – я не знал, что, когда умрет отец, тоже слягу в постель.
А теперь я очень устал. Иногда мне кажется, будто темный демон оседлал мои плечи, как в той сказке о старом рыбаке, что рассказывала Шахеразада. Очень цепко меня обхватил, и я едва могу дышать, не то что двигаться или думать.

...

Я болен , – когда-то писал он.  – Болезнь теплится во мне, как огонь в середине сырого стога. А по ночам я слышу, как часы отмеряют оставшееся мне время.

– Ты должен примириться со своим Богом, Чезаре.

– Зачем? Или ты переменила обо мне мнение, моя целительница? Я все-таки умираю?

– Если есть разрыв между человеком и его Создателем, то там сразу появляется меланхолия.

– Торелла уверяет, будто во мне избыток черной желчи, и потому заставляет меня есть только белую пищу. Я бы сказал, что мы, христиане, должны выбирать окольные пути к Господу, поскольку не являемся его избранниками.

– Я пытаюсь помочь, а ты шутишь!

Внезапно Чезаре поднял руки. Сдаваться решил, что ли? Широкие рукава халата соскользнули вниз, обнажив худобу и покрытую язвами кожу. Но не это он хотел продемонстрировать.

– Видишь шрамы? – спросил Чезаре, поворачивая руки. На каждой я насчитала по меньшей мере шесть шрамов, узких мостиков припухшей кожи через вены, оставленных ланцетом лекаря. – Они заставляют меня вспоминать монахиню, что была у сестры. Я наконец-то понял, что она не ошиблась в своем пророчестве.

– То есть как? – поинтересовалась я, стараясь не терять здравомыслия. Но я помнила, как он тогда побледнел и пошатнулся, словно слова сестры Осанны нанесли ему удар.

– Она назвала число «двадцать». В тот раз я решил, что она имеет в виду мой возраст. Но поскольку мне уже исполнилось двадцать шесть, я счел ее шарлатанкой, пожелавшей умаслить меня. Если Лукреция желает отвезти ее к Эрколе д\'Эсте, тем лучше, подумал я. Только недавно я догадался, что если посчитать месяцы со дня ее пророчеств до смерти отца, то получится двадцать. И каждый раз, когда задумываюсь о возможности выхода из этой ситуации, я смотрю на свои руки и понимаю, что все бессмысленно. Ни один план не осуществится.

– Ох, Чезаре. – Я поднялась и сделала несколько шагов, отделявших нас друг от друга, желая его успокоить, но когда попыталась обнять его, он поморщился и зашипел от боли. Я попятилась, извиняясь. Чезаре усмехнулся.

– Держись подальше от меня, Виоланта, ведь я император королевства боли, заточенный в лед.

– Чезаре, ты не бредишь?

Он покачал головой.

– Просто неточно цитирую Данте. Когда меня одолел сильный жар, лекари погрузили меня в бочку со льдом, чтобы кровь не вскипела. Лед содрал почти всю кожу с тела. Я не умер, но пока и не ожил.

– Нет, ты ожил. Данте не сдавался, и ты не должен.

– У Данте была вера. У Данте была Беатриче.

– У тебя есть только я. Ты так думаешь?

– Не льсти себе. Я уже говорил, что думаю. Я с тобою честен. Разве это не комплимент?

– Это обуза, ответственность. Ты полагаешь, что я буду бездействовать теперь, когда ты мне все рассказал? Да лучше уж взять нож и всадить тебе под ребра.

Чезаре взял мои руки в свои. Я уставилась на них: мои были шершавые и красные от едкого мыла и сифилиса, а его – распухшие и в шрамах.

– Тебя не сломить, да?

– Если бы я дала слабину, то умерла бы вместе с матерью и никогда не познакомилась с тобой, а у тебя не было бы сына. И прежде чем ты снова запоешь старую песню о том, что не можешь быть ему полезен, вспомни о Хуане и своем отце. Пусть у тебя нет ни городов, ни пушек, ни бриллиантов, зато у тебя есть любовь, а это для него самое главное.

– Принеси его сюда завтра. Я устал. Пожалуй, посплю немного.

– Я помогу тебе лечь в кровать.

– Я сам дойду, оставь меня.

Я повернулась, и каблук моей туфли, пострадавший от рук Чезаре во время приступа бреда, застрял в расщелине между досок, и я споткнулась.

– Лови, – сказал он. – Но я повернулась недостаточно быстро, и ключ со звоном упал на пол. Я наклонилась, чтобы его подобрать, а Чезаре продолжил: – Этажом ниже есть комната, где сестра оставила кое-что из вещей. По-моему, у вас с ней один размер. Возьми там что хочешь.

Я не собиралась ловить его на слове. Мне показалось неприличным рыться в одежде мадонны, когда ее нет, все равно что просматривать письма или подслушивать разговоры. Но как только мысль о новом платье впору, чистом белье, нештопаных чулках и непромокающих туфлях прочно засела у меня в голове, я уже не могла ничего с собой поделать. Ноги сами понесли меня к Губернаторской башне. Я крепко сжимала ключ в кулаке, представляя то одно, то другое платье. Знала, что во дворе за мной наблюдают – Микелотто и монна Ванноцца, дон Джоффре и его секретарь, занятые беседой. Недавно прибыл гонец от дона Просперо Колонна и привез дону Джоффре письмо от жены. В нем она написала, что собирается сопровождать дона Просперо в Неаполь в качестве утешения за обман Чезаре, и вот теперь дон Джоффре в поте лица корпел над ответом. Я сообразила, что должна, по крайней мере, отпереть дверь в комнату, хотя бы для того, чтобы показать им всем, что я не только мечтаю о Чезаре, и стереть улыбочки с их лиц.

Под покоями Чезаре располагались два помещения, к одному из них у меня был ключ, а второе, укрепленное, охраняли четверо швейцарских пехотинцев в ярких формах и с длинными пиками. Я несла ключ перед собой как охранную грамоту, приближаясь к двери и чувствуя на себе взгляды горцев.

Дверь не поддавалась. Вернее, она была завалена. Мне пришлось надавить плечом, чтобы открыть ее, но и тогда я лишь бочком протиснулась в узкую щель. Ничего не возьму, сказала я себе, лишь посмотрю. Там могут оказаться вещи, которые мадонна хотела бы вернуть, я упакую их и отошлю со следующим гонцом, прибывшим из Феррары. Но тут сверкнула молния, и я передумала. До сих пор я не замечала, пока разговаривала с Чезаре, что погода хмурится, а вскоре я помчалась кормить Джироламо, после убаюкивала его песней, мечтая о юбках, лифах и вышитых сорочках. Но внезапная вспышка света заставила меня взглянуть в узкое окно-прорезь, и я увидела, как на каменный карниз упали первые капли дождя и на фоне узкой полоски стального неба заплясал коричневый скрюченный лист. Зима приближалась. Обязательно нужно обзавестись приличной накидкой и крепкими башмаками. В конце концов, я обязана перед сыном беречь свое здоровье.

Когда я закрывала за собой дверь, прогремел гром. Поначалу мне показалось, что комната наполнена тенями странных, неопределенных форм, но постепенно я разглядела закрытые сундуки и горы одежды. Но это не были вещи мадонны. Дублеты, украшенные розетками и ленточками, словно костюмы фигляров, рукава с разрезами, подшитые цветным шелком и золотой тканью, шапочки, украшенные драгоценными камнями и жемчугом размером с яйцо, отороченные мехом плащи с филигранными застежками, мягкие сапожки с золотыми шпорами, раскиданные повсюду, словно отсеченные конечности на поле боя. Все это лежало в беспорядке. При следующей вспышке молнии я чуть не ослепла от яркого блеска драгоценных камней.

Я бродила среди этих сказочных сокровищ, беря в руки то одну вещь, то другую, словно собиратель жемчуга на берегу заморского королевства. Мне попалась шапочка из фиолетового бархата, так щедро украшенная драгоценными камнями, что весила не меньше короны, а затем шпора, украшенная бриллиантами. Там были рубашки из тончайшего полотна, казавшиеся воздушными, бальная туфелька на позолоченной кожаной подошве, которую вообще ни разу не надевали, а в пару к ней – зеленый замшевый сапожок с чеканной насечкой на голени, заляпанной грязью. Я поднесла сапожок к носу, словно запах земли мог рассказать мне, какое путешествие он совершил. Но старая, сухая земля рассыпалась от моего прикосновения и ничем не пахла. Павлинье перо чуть подрагивало от сквозняка, этакий фонтанчик темно-синего цвета, бивший из золотого атласного тюрбана, заколотого осколком гладкого коралла. Я представила призрак принца Джема, посмеивающегося со снисходительностью дядюшки над шалостями молодых людей. Любопытно, надевал ли этот тюрбан Чезаре или оставил его просто на память. Здесь покоились все шкуры, которые он сбросил одну за другой, а теперь и последняя из них сошла – борода, рыжая грива, мускулатура, даже кожа, в какой он был рожден. Остались только кровь и кости, огонь в его сердце и решительная воля.

Я положила сапожок, провела пальцами по краям павлиньего пера и, перешагивая через сундуки и шкатулки, двинулась в дальний конец комнаты, где на перекладине были развешаны юбки и лифы. Траурная одежда, догадалась я, когда следующая вспышка молнии высветила плотный черный атлас с переливами, тонкую оборку кружева у выреза или манжеты или подола юбки. Вот почему мадонна оставила эти вещи здесь.

Я выбрала темно-фиолетовую юбку и лиф в черно-белую полоску, которые, видимо, предназначались для периода полутраура. Они смотрелись немного старомодно и слишком шикарно на мне, но были сшиты добротно, а из юбки я могла бы выкроить еще одну, если понадобится. В сундуке со сломанным замком оказались стопки белья из египетского хлопка, красиво расшитого черным шелком веточками плюща и крошечными фигурками Орфея, оглянувшегося назад. Я вынула фиолетовые шелковые чулки с черными подвязками, аккуратно сложенные, надушенные кедровым маслом, быстро переоделась, чувствуя вину, словно донна Лукреция могла видеть, что я надеваю ее юбки, подвязываю чулки, шнурую лиф под полной грудью, совсем как когда-то делала она, одна, за толстыми стенами, с собственным маленьким сыном.

Туфли, подумала я, или это она внушила мне, подсказав нужное слово? Дюжина пар выстроилась под перекладиной с платьями – бархатные туфельки, замшевые сапожки с золочеными каблуками и жемчужными пуговичками, высокие венецианские паттены на случай дождя. Я брала одну пару за другой, осматривала подошвы, выбирая самую крепкую. Вскоре быстро нашла подходящие сафьяновые сапожки, которые, похоже, ни разу не надевали. Они пришлись почти впору. Но когда я присела на крышку сундука, чтобы надеть их, мое внимание привлекла другая пара.

Туфли из розового атласа были расшиты крошечными изумрудами и жемчугом. Я взяла их в руки, чтобы рассмотреть работу, просто из любопытства. Сильно поношенные туфли – каблуки стерты, носки сморщены, на одном виднелось темное пятно, похожее на запекшуюся кровь. У меня сжалось сердце, когда я вспомнила, как часто мы все танцевали до кровавых мозолей, а на следующий день сидели, задрав ноги вверх с примочками на пальцах, и сплетничали, готовые с наступлением вечера снова пуститься в пляс. И так повторялось без конца, словно восходы и закаты. Молния ослепила меня. Вцепившись в туфли, я считала секунды между молнией и громом, пока ждала, когда вернется зрение, и ощупывала пальцами вышивку, острые мыски, изгиб каблуков. И тут я обнаружила еще кое-что. Подошвы туфель оказались с трещинами, нет, разрезами крест-накрест.

Я отшвырнула туфли, будто они обожгли мне руки. Во внезапно наступившей тишине после раскатов грома я охнула и забормотала, отрицая очевидное. А когда покачала головой, мне показалось, будто у меня хрустнула шея. Подхватив старую одежду, я бросилась вон. Даже не остановилась, чтобы запереть дверь, а вслед мне несся лихой свист швейцарцев, прорывавшийся сквозь шум в ушах и стук каблуков по каменным плитам.

– Кто она? – У его дверей не стояла охрана, и никто не помешал мне ворваться в спальню и выпалить наболевший вопрос. – Кто эта Лючия?

Ставни были прикрыты. За окнами грохотал гром, сотрясая створки своей мощью. Монна Ванноцца сидела при зажженных свечах с пяльцами на коленях. Она повернула ко мне бледное лицо, почти скрытое объемным капюшоном, и спокойно смотрела большими, как у совы, глазами.

– Он спит, – сказала она так, точно его не мог разбудить гром, или мой крик, или стук двери. Словно он не мог лежать за опущенным пологом и слушать грозу, шипение и потрескивание тающей свечи, скрип иглы, проходящей сквозь канву, собственное сердцебиение или демона, нашептывающего в ухо. А ведь она сама с такой гордостью рассказывала мне о его необыкновенном слухе. Монна Ванноцца оглядела меня и презрительно усмехнулась. – Мало того, что ты дерзкая, так еще, оказывается, и воровка?

– Его светлость разрешил. И сам дал ключ. Вы же видели, какое на мне было платье, а туфли… Грядет зима. К тому же донне Лукреции эти вещи не понадобятся, она ведь теперь замужем.

Последнее замечание монна Ванноцца предпочла пропустить мимо ушей.

– Не заговаривай мне зубы, я вижу тебя насквозь. Сейчас же верни вещи туда, где взяла. Я запрещаю тебе появляться перед моим сыном в одежде оборотня. Потрясение может убить его.

Я расправила плечи и сжала кулаки, чтобы унять дрожь в руках.

– Здесь распоряжается ваш сын, госпожа, не вы. Я переоденусь, только если он прикажет.
Я не стала дожидаться ее ответа. Мне хотелось, чтобы Чезаре поспал, проснулся завтра и снова стал самим собой – сильным, ироничным, властным. Я боялась его слабости и разговоров о демонах гораздо больше, чем когда-то боялась ужасного герцога, который подмигивал мне во время отвратительного представления и смешил меня. Мне хотелось расспросить его о Лючии и в ответ услышать гладкую и забавную ложь.
После двух холодных и дождливых дней последний раз повеяло теплым летом. В виноградниках вокруг замка начали сбор урожая, а в саду при замке и для нас появилось дело – собирать груши, яблоки и плотные золотистые абрикосы, гревшиеся на солнце у стен. После гроз и уныния, навеянного облаками, серым светом и дымящимися кострами, мы все встрепенулись, поняв, что не останемся здесь навсегда.

В Риме собрался конклав кардиналов по избранию преемника понтифика, и среди тех, кто с нетерпением ожидал исхода, несомненно, были и те, кто лишился своих владений, когда Чезаре покорял Романью. Но и мы, мывшие и обрабатывавшие для длительного хранения фрукты, работавшие со смехом, песнями и разговорами в кухне за огромным раскладным столом со следами от ножей и замесов теста, тоже сознавали, что находимся в преддверье важного события. Из Непи постоянно приходили какие-то известия, прибывали новые делегации послов со всех уголков Италии и даже из-за ее пределов. Одни гонцы сменяли других – иногда они были в ливрее Чезаре и привозили запечатанные письма, а порой они были одеты непонятно как и вообще ничего не привозили.

Я думала, Чезаре забыл о Джироламо, и пока меня это устраивало. Понимала, что как только снова увижу его, захочу выяснить правду насчет Лючии, но сейчас у меня не было на это смелости. Несмотря на враждебное отношение монны Ванноцци, я пользовалась особым положением среди обитательниц замка как мать единственного наследника. Со мной обращались так, словно я действительно была его любовницей, а мне нравилось играть эту роль как можно дольше. Поэтому, когда я неожиданно оказалась с Чезаре лицом к лицу в саду, мое сердце сжалось не только от страха, но и желания.

– Вот видишь, Виоланта, – сказал он, помахав эбонитовой тростью, – я бросил вызов загадке Сфинкса – днем хожу на трех ногах.

Ясно, что его по-прежнему донимала боль в суставах, хотя он немного прибавил в весе и был уже не такой бледный, а улыбка на заросшем щетиной лице походила на пиратскую. Я вышла в сад, чтобы спокойно покормить Джироламо и отдохнуть, прислонив больную спину к теплым камням, после того как несколько часов простояла согнувшись над кухонным столом. Чезаре сопровождала свита. Секретарь, Агапито, недавно вернувшийся из Рима, и Торелла совещались о чем-то, прогуливаясь, как парочка черных воронов. Одного маленького пажа было почти не видно за горой подушек, а второй спотыкался под грузом книг и гитары. Скромная девушка с тонкими пальцами с трудом удерживала на подносе кувшин с вином и кубок, умудряясь не выронить сунутое под мышку опахало на длинной ручке.

Я присела в поклоне:

– Рада видеть вас на ногах, господин.

– У меня прибавилось сил. Посиди со мной. Представь меня своему сыну.

В лимонной рощице с видом на террасу, засаженную оливковыми деревьями, которые смотрелись как темные кулаки на фоне красной земли, для него установили кровать. Листва лимонных деревьев блестела в солнечный день, и хотя на такой высоте хороших лимонов не вырастить, зеленые плоды окутали все вокруг своим терпким бодрящим ароматом. Мы подождали, пока слуги застелют кровать одеялами и разложат подушки. Джироламо начал хныкать. Я попыталась успокоить его, погладила по головке, покрытой пушком, нашептала ласковые слова. Но я была напряжена, опасаясь, что у Чезаре кончится терпение от плача младенца и он нас отошлет прочь, к тому же мой проголодавшийся сын почувствовал запах молока.

– Я спою ему, – предложил Чезаре и прокашлялся. Он напел несколько слов какой-то колыбельной и вздохнул: – Не получается. Голос совсем ослаб.

– Голос вернется. Насколько я помню, господин, вы поете приятно для слуха.

– Во всяком случае, приятнее, чем это делает твой ребенок. Нет, две под спину, мальчик! – прикрикнул он на пажа с подушками. – И поставь вино там, где я смогу его достать, – добавил Чезаре, обменявшись со скромницей взглядом, который я предпочла бы не видеть.

– Простите. Он голоден, – произнесла я.

– Тогда покорми ребенка.

Я почувствовала, что заливаюсь румянцем.

– Иди сюда. Если я отодвинусь немного, тебе хватит места с краю. В чем дело? Неужели ты думаешь, я прежде не видел, как женщина кормит младенца? Ради Бога, женщина, заткни этот рот, прежде чем я оглохну. – Он сказал это, словно гордясь, что Джироламо способен так оглушительно орать. – А остальные пусть уйдут. Мастер Агапито, подготовьте письма, о которых мы говорили, и принесите сюда на подпись.

Суетливо кланяясь, свита удалилась, растаяла среди лимонных деревьев, словно никого и не было, а лесные эльфы создали беседку для нас, разложили подушки, надушенные кедровым маслом, книги в толстых переплетах с каменьями, приготовили серебряный кувшин с вином и прислонили к кровати испанскую гитару.

Чезаре следил за мной почти как Джироламо, с тем же голодным вниманием, пока я расшнуровывала лиф и прикладывала сына к груди, и я знала, что́ он пытается скрыть, когда застенчиво взял книгу из стопки и положил к себе на колени.

– Тебе идет одежда моей сестры, – заметил Чезаре.

– Спасибо. – Я улыбнулась ему, но он посмотрел на меня глазами, полными боли. Я протянула руку и дотронулась до его ноги. Наверное, из-за того, что его кожа была такой теплой под тонким чулком, или из-за аромата лимонов, или из-за пения птиц, словно весной, или из-за восхитительного ощущения, которое дарил мне сын, утолявший свой голод, вместо того чтобы спросить его о Лючии и разрезанных бальных туфельках, я произнесла: – Я по-прежнему люблю тебя.

Чезаре не ответил, что больше не годится для любви – здоровье не то, тело истощено, кожа содрана, – просто стянул шапочку с белого костистого черепа и провел пальцами по щетине темно-рыжих волос.

Но как только эти слова были сказана, остальные, так долго хранившиеся в душе, тоже начали рваться наружу, и я уже не могла остановиться:

– Позволь мне остаться с тобой. Я не попрошу о многом, лишь бы видеть тебя иногда. У нас могли бы родиться еще сыновья. Я буду очень осторожна, никогда не заставлю краснеть ни тебя, ни твою жену. Если хочешь, я выйду замуж, найду себе какого-нибудь почтенного старца. И не потребую от тебя верности или даже любви. Но мне бы хотелось иногда проводить с тобой ночь и просыпаться рядом. Я мечтаю лишь об одном – чтобы мне было позволено любить тебя, иначе я не смогу дышать.

Джироламо перестал сосать, закрыл глазки и сладко уснул. Вместо того чтобы привести себя в порядок, я повернулась к Чезаре, предлагая ему свое тело, свою грудь, больше не девичьи округлости, которые он ласкал в апельсиновом саду своей сестры, а налитую, полную, с нежными и затвердевшими на легком ветерке сосками. Я превратилась в прекрасную Елену или Еву, когда Адам впервые посмотрел на нее другими глазами. Воспоминания о прикосновениях Чезаре заставили мою кожу сиять. Я почувствовала его теплую тяжесть на своем животе, жесткое бедро, прижатое к моему бедру, сладостную боль, когда он проник в меня, его язык, отдающий розмарином, – и все это было таким же реальным, как в тот раз.

Несколько секунд он оставался неподвижен, и все вокруг тоже замерло, кроме моего громко стучащего сердца и солнечных зайчиков, танцующих на листве. Потом Чезаре прошептал:

– Нет. – И протянул руки, как бы отстраняясь от меня. – Неужели ты полагаешь, что та женщина, которая всю жизнь исполняла свой долг, имела это в виду, когда говорила тебе о любви? – Он посмотрел на меня с отстраненностью монаха.

Его мать говорила, что он слышит, как ползет жук по каменной плите. Наверное, он и сейчас услышал, как по мне поползли мурашки стыда. Я повернулась к Чезаре спиной и согнулась, пытаясь прикрыть наготу, но пальцы не слушались, дрожали, пока я возилась со шнуровкой и крючками.

– Прости.

– Дай мне ребенка, – произнес он, и в его голосе прозвучала доброта. Наверное, по его представлению, это и было прощение, о котором я просила.

Я повернулась к Чезаре, но не подвинулась ближе, а просто протянула Джироламо, отворачиваясь.

– Я обычно…

– Я распеленаю его, – объявил Чезаре. – Нужно убедиться, что он не кривой.

– …распеленываю его, – договорила я, и мы дружно расхохотались. – Хочешь, я это сделаю?

– Сам справлюсь.

Я засомневалась и с тревогой посмотрела, как он вытащил из-за спины одну из подушек, взбил у себя на коленях, положил на нее ребенка и стал разматывать пеленки. Чезаре действовал вполне уверенно, Джироламо даже ни разу не пискнул, а лишь смотрел немигающим взглядом на отцовское лицо, а когда освободился от пут, восторженно завизжал и написал прямо на подушку.

– О нет!

– Все в порядке, он хорошо целится. Умудрился не запачкать ни мою одежду, ни свою, – улыбнулся Чезаре и приподнял яички Джироламо кончиком пальца, после чего провел ладонью по его ножкам, словно при покупке лошади. – Нет ничего лучше, как пописать на открытом воздухе, да, Джироламо?

– Вы очень терпеливы с ним, господин.

– Что ж, вокруг всегда было много младенцев. Ты сама скоро привыкнешь.

– Для вас непривычна роль патриарха, господин.

– А я только недавно стал главой семьи, – спокойно заметил Чезаре, хрипло рассмеялся и потер подбородок свободной рукой. – Вот теперь, когда мне действительно нужна патриархальная борода, лекари оставили меня без нее.

– Мне кажется, она была чуть аккуратнее, чем у Моисея. Борода обязательно вырастет снова. К тому времени, как у Джироламо прорежутся передние зубки, твоя борода станет предметом зависти всей Италии.

– Только моя борода? Меня беспокоит избрание Папы Ртимкого, Виоланта. Делла Ровере – мой соперник, я опасаюсь его острого ума. А союзником он никогда не станет. У нас с ним почти одинаковые цели.

– Любому понтифику понадобится хороший гонфалоньер. Лучше тебя не найти.

– Но, увы, я уже раскрыл свои карты. Всем известно, что мои амбиции простираются за пределы сбора налогов, чтобы заполнить сундуки святого Петра. Делла Ровере скорее сунет скорпиона себе в башмак, чем даст мне армию. Кроме того, он, вероятно, предпочтет исполнить эту миссию сам. Не считая Ипполито, он единственный из всех знакомых мне кардиналов, кому удобнее носить латы, а не алый шелк.

– Ипполито? – Я не могла представить Ипполито в латах.

– Пусть тебя не обманывают его вкрадчивые манеры. Он любит военные действия не меньше Альфонсо. Просто умело скрывает это. Чтобы прожить в нашем мире, молодые люди должны притворяться.

– Как ты притворяешься со мной?

– С тобой я обошелся честно, насколько смог, – с обидой возразил Чезаре.

Захныкал Джироламо.

– Наверное, он замерз. Дай мне его запеленать. – Чезаре вернул мне сына, и пока я заворачивала ребенка в пеленки, наклонилась, чтобы поцеловать его в лобик и вдохнуть аромат молока, ванили и хлопка, просушенного над дымным костром. – Так кто такая Лючия?

– Никто, всего лишь плод воображения. – Ответ прозвучал слишком быстро и гладко.

Чезаре и не пытался замаскировать ложь. Я разозлилась от мысли, что не заслуживаю даже иллюзии правды – он не изобразил удивления, не сделал вид, будто пытается вспомнить имя давно забытой возлюбленной.

– Плод воображения, который ты звал в бреду. Среди вещей донны Лукреции я нашла туфли с изрезанными подошвами, как на моих туфлях.

Вот теперь Чезаре по-настоящему смутился.

– Что?

– Когда у тебя была лихорадка, ты взял мои туфли и разрезал подошвы. – Я несколько раз рубанула ладонью по воздуху крест-накрест. – И в гардеробе есть такая же пара, в вещах донны Лукреции.

– Что ж, я не удивлен. Она прибегает к этой уловке, чтобы не поскользнуться во время танца. Наверняка ты видела у нее и другие туфли, разрезанные таким образом, если ты наблюдательная придворная дама.

– Но ты… – Я хотела сказать «поцеловал меня», однако слова не шли с языка. Если бы я заговорила о его поцелуе, они растворились бы в воздухе, как духи или утренний туман на солнце.

– Неудивительно, что она отослала тебя прочь.

– Она не отсылала меня…

– Что? – Чезаре сложил руки на груди и ждал.

Что я могла сказать? Какой смысл говорить что-то, если он заранее знает ответ? Я поднялась, собираясь уйти. Сегодня же попрошу лошадь и уеду из Непи. Вернусь в Рим и отдамся на милость Эли, откажусь от христианства и больше никогда даже не взгляну в сторону христиан. Пусть Чезаре швырнут в Тибр, как его брата Хуана, или пусть его изберут императором Священной Римской империи – мне безразлично. Пусть они живут и умирают, как хотят – он, его сестра, мать, Анджела, все они, с их холодным блеском и смертельным для окружающих обаянием.

Внезапно послышались быстрые шаги: кто-то направлялся к нам по песчаной тропинке, выкрикивая на ходу имя Чезаре.

– Где ты, брат? Все кончено. Habemus Papam [40] . – Дон Джоффре, раскрасневшийся, еле дыша, утирал ладонью пот с верхней губы. Гонец, весь покрытый белой пылью, остановился за его спиной и отвесил поклон.

– Кто? – спросил Чезаре. Голос звучал спокойно, но левый глаз начал дергаться, а пальцы сплелись сильнее.

Наверное, дон Джоффре ответил через несколько секунд, но я смотрела на руки Чезаре и думала о том, что они умеют и доставить удовольствие, и затянуть гарроту, и успокоить коня, и написать сонет, и поставить подпись под приказом о казни.

– Пикколомини, – ответил дон Джоффре.

Мы посмотрели на Чезаре, ожидая его реакции, но он, видимо, пребывал в растерянности.

– Что ты думаешь, Джоффре? – наконец произнес Чезаре.

– Я? – Его щеки побелели, хотя еще мгновение назад горели огнем. – Что ж, я…

– Кардинал Пикколомини ученый человек, – быстро сказала я, вспомнив хрупкого серьезного старичка, проявившего интерес к моему крещению – и все из-за того, что когда-то агенты моего отца вели с ним переговоры по поводу покупки редких многоязычных Библий. – Думаю, он не станет менять заведенный порядок и восстановит вас в правах, ваша милость.

У Чезаре, похоже, отлегло от сердца. Мне даже показалось, он был мне благодарен за эти слова.

– Да. А его дядя, Пий II, считал себя в долгу перед моим отцом за свое избрание и часто выделял его среди других кардиналов. Какое имя он возьмет?

– Он будет тоже зваться Пием, – ответил Джоффре.

– Отлично. В таком случае я напишу ему и напомню, что он может взять пример со своего дяди и в другом, а не только имя. Как прошло голосование?

Джоффре нетерпеливо щелкнул пальцами, подзывая гонца, а тот достал из сумы письмо и передал ему. Джоффре сломал печать, пробежал глазами по строчкам.

– Делла Ровере шел с опережением после первого голосования. – Чезаре зарычал, и Джоффре поспешил продолжить: – Тогда д’Амбуаз и Асканио Сфорца объединили силы и предложили кандидатуру Пикколомини.

– Значит, Агапито удачно совместил мои указания с собственной инициативой и правильно их проинструктировал, – заметил Чезаре. – Против Пикколомини никто не может возразить. У него нет политических интересов, нет родственников, жаждущих продвижения. Но мы должны действовать быстро. А то мои враги начнут нашептывать ему со всех сторон, что я лишил их земель незаконным образом. Я должен заручиться его поддержкой, прежде чем другие перетянут его на свою сторону.

– Судя по всему, он тоже не отличается крепким здоровьем, – радостно добавил Джоффре. Кратковременное папское правление ничем ему не грозило, если Чезаре вновь входил в силу. – Его мучает подагра.

– В таком случае, – произнес Чезаре, тщательно подбирая слова, – он сочувственно отнесется к моему затруднению. Идем, Джоффре, поможешь, а то слишком много дел накопилось.

Джоффре поднял его с кровати, но Чезаре пошел впереди брата, сильно прихрамывая, напомнив мне своего отца. Внезапно он остановился, причем так резко, что Джоффре пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать столкновения.

– А, чуть не забыл, – обратился Чезаре ко мне, шаря в кармане, скрытом в стеганой вставке дублета. – Держи. – Он бросил мне маленькую коробочку и одобрительно кивнул, когда я поймала ее одной рукой. Это была золотая пилюльница, украшенная эмалью, которую подарил ему сир Торелла. В ней хранились пилюли от сифилиса. – Я заметил… небольшие шрамы, когда ты… – Он не хотел высказываться прямо в присутствии посторонних, но слов так и не подобрал, поэтому, сложив ковшиком ладони, поднес их к груди. – Заботься о здоровье моего сына.

Дон Джоффре захихикал и отошел от меня подальше. Ты бы тоже стал сифилитиком, подумала я, отчаянно краснея, если бы та неаполитанская шлюха, на которой ты женился, когда-нибудь соизволила лечь с тобой в постель.

– А вам самому пилюли не нужны? – спросила я Чезаре.

– Я излечился. Французская болезнь несовместима с трехдневной лихорадкой. Торелла утверждает, что они не уживаются и лихорадка всегда прогоняет второе заболевание. Возьми пилюли, а я велю Торелле приготовить для тебя еще.
– Благодарю, – проговорила я, испытывая не благодарность, а совсем другое чувство.
Новый понтифик быстро вернул Чезаре все титулы, однако заупрямился, когда настала пора позволить ему вернуться в Рим. Он сожалел, что не может гарантировать герцогу безопасности, и никогда не простит себя, если ненароком подвергнет риску любимого сына его святого предшественника.

– Хотя и здесь я вряд ли в безопасности! – бушевал Чезаре, отчего кухонная челядь спешила укрыться по углам.

Он учил Джованни, как убивать лангуста, а тот, кто принес их дюжину в бочонке с водой с озера Браччьяно, рассказал Чезаре о слухах. Мол, Гвидобальдо, герцог Урбино, пытается собрать армию, чтобы двинуться на Непи. Чезаре всадил нож в голову лангуста, потом ловко повернул лезвие так, что оно оказалось на середине панциря. Лангуст слабо шевелил клешнями. Джованни наблюдал за происходящим с открытым ртом, глаза его округлились, как плошки.

– Надо действовать быстро, как видишь, иначе ничего не получится.

– Вероятно, тебе следовало бы поехать в Романью, – произнесла я, подхватив намек.

Чезаре разрезал лангуста.

– Ну вот, – сказал он мальчику, – теперь нужно почистить. Желудок и все черное из хвоста. Так поступил бы трус, – обратился он ко мне.

– Или тот, кто обладает благоразумием. Соберешься там с силами и вновь двинешь на Рим.

– Женщины ничего не понимают. Нет, Джованни, это икра. Тебе придется научиться в этом разбираться, иначе из тебя не получится успешный ухажер. – Чезаре посмотрел на меня и усмехнулся.
Во мне что-то оттаяло. Я любила его за хладнокровие, за то, что он всегда мог меня рассмешить, и я знала, что никогда его не покину.
Папа Пий на самом деле быстро передумал, хотя для нас, наблюдавших, как Чезаре мается в Непи, ожидание казалось бесконечным. Он был нашим солнцем и луной, и его дурное расположение духа сказывалось на нас, как перемена погоды. По-прежнему стояла золотая, красивая осень, но мои кости ныли от тревоги, словно в зимнюю стужу. Я теряла терпение с Джироламо, сопротивлявшегося любым моим попыткам отнять его от груди, к тому же у него резались зубки. Однажды его плач довел меня до такой крайности, что я прикрикнула на него, но позднее, полная раскаяния, сдалась и приложила к груди. Мона Ванноцца считала, что мне следует передать его кормилице Камиллы. По ее словам, я впала в зависимость от своего ребенка, как некоторые люди становятся зависимы от опия. Не стану повторять то, что я высказала ей в ответ, поскольку до сих пор стыжусь своих слов.

Однажды, прогулявшись среди холмов позади замка, где я пыталась успокоить нервы и отвлечься от боли в груди, я встретила дона Джоффре в воротах со связкой писем. Он всегда первый выходил к гонцам, почти ежедневно прибывавшим из Рима, Феррары или французского двора, и всякий раз надеялся получить письмо от беспутной принцессы Санчи, но его неизменно ждало разочарование. Сегодня, однако, его узкая физиономия сияла улыбкой, открывшей три редких зуба и дырку, где когда-то находился четвертый, потерянный в драке.

– Наконец-то он решился! – крикнул Джоффре, размахивая пергаментом с папской печатью. – Чезаре убедил старого козла позволить нам вернуться домой.

– Я бы хотел, чтобы ты не читал моих писем, братик. – Чезаре, раздетый по пояс, тащил за собой по пыли старый тупой палаш. Он говорил спокойно, но сверлил дона Джоффре неподвижным, как у змеи, взглядом.

– Я… я решил, что ты, вероятно, отдыхаешь. Не желал тебя беспокоить по пустякам.

– А я упражнялся с Микелотто. Нужно вернуть себе силы, если я снова буду гонфалоньером. – Его грудь все еще сохраняла следы ледяной бани, участки мертвенно-белой сморщенной кожи, где не росли волосы, словно тот кубок, который я когда-то ощупывала пальцами, сначала разбили, а потом плохо склеили. – Дай мне письмо.

Джоффре повиновался. Чезаре встряхнул скрученный пергамент, быстро прочитал, и его губы растянулись в тонкой улыбке.

– Он написал старику Пикколомини, что умирает, – пояснил мне Джоффре. – И молил, чтобы ему позволили вернуться домой и спокойно умереть. Старый дуралей ему поверил и даже заявил феррарским послам, что, вопреки своим прошлым убеждениям, ощущает теперь к герцогу глубокую жалость. – Джоффре отвратительно захихикал.

– Придержи язык, а то мелешь чушь, как девчонка!

– Его Святейшество будет очень удивлен, когда увидит вас, господин, – произнесла я. – Приятно удивлен, я уверена.
– Да, но умереть можно по-разному, Виоланта.

Глава 5 Рим, октябрь 1503

Недавно я вспомнил то место среди ягодных кустарников, где когда-то мы прятались и я раздавил божью коровку, пребывая в уверенности, что мне никогда не понадобится ее крошечная удача.

От каждого способа умереть найдется своя защита.

Рим наводнили враги Чезаре, стервятники, как он их называл, слетевшиеся поклевать его труп. Они стали еще опаснее, почувствовав, что им грозит голод. Как только мы вернулись во дворец Сан-Клементе, Чезаре редко покидал его, и лишь днем. Главные ворота оставались заперты и забаррикадированы, и, несмотря на протесты Ватикана, а также всех знатных римских семейств, снаружи на площади выставили ряд мелких пушек, вынуждавших ломовых извозчиков выбирать другие маршруты через шумные лабиринты Борго. По приказу Чезаре сколотили деревянные лестницы и подняли на веревках на садовые стены, от чего те стали похожими на корабль, готовый к абордажу. Бечевник, пролегавший между дворцовой территорией и Тибром, патрулировали люди с собаками. Вскоре поступило несколько жалоб от владельцев барж, чьи лошади были разорваны на куски. В самом саду Чезаре перевел своих любимцев-леопардов на свободные поводья, а после путешествия из Непи, когда зверей растрясло на разбитых дорогах, они были крайне раздражены.

Он не расставался с оружием ни на минуту, даже, как уверяли те, кто мог знать или не мог знать, спал с мечом на подушке. Начал носить перстень, который я прежде не видела: под камеей, служившей крышкой, пряталось крошечное углубление. Там, по слухам, хранился легендарный яд – кантарелла. Мы часто смеялись по поводу кантареллы, которую якобы изобрела донна Лукреция, желая расправиться со своим первым мужем, Джованни Сфорца.

– Что ж, – бывало говорил Чезаре, – такой слюнтяй, как Сфорца, мог бы погибнуть и от лопнувшего гриба-дождевика. – Но теперь, думая о том времени, не припоминаю, чтобы он отрицал существование яда.

Глядя на Чезаре, я пыталась понять, кого он собирается отравить этим ядом – себя или своих врагов. Тонкая кожа вокруг глаз стала походить на заляпанный чернилами пергамент, а веки сморщились от усталости, как у глубокого старика. Морщины, словно шрамы, пролегли от носа к уголкам рта. Сомневаюсь, чтобы Чезаре спал, даже когда удалялся на покой с первыми лучами рассвета и ударами колоколов, призывающих к заутрене. У него было слишком живое воображение, и ни обнаженный меч на подушке, ни вооруженная охрана у дверей и окон не могли защитить его от всех ужасов, которые роились у него в голове. В каждом темном углу ему грезилось предательство, одиночество, соблазн умереть. Наверное, для таких минут у Чезаре были женщины, но теперь я понимаю, что они ничем не могли ему помочь, скорее наоборот.

Однако для внешнего мира он по-прежнему носил улыбчивую маску оптимиста. Работников, соорудивших съемные деревянные лестницы и проверивших дворцовые стены на наличие слабых мест, оставили, чтобы возобновить работы по переделке здания, заброшенные в связи со смертью его отца. Куда бы ни направлялся Чезаре, за ним тенью следовал подрядчик с ворохом затертых чертежей и бесконечной чередой вопросов насчет теплых полов в конюшнях, систем слива для отхожих мест, окон в библиотеке и механизмов разворота для вращающейся студии, чтобы не упускать из виду солнце. Казалось, сам дворец заражен непостоянством, как и его обитатели. Можно было зайти в комнату, а уже на следующий день там оказывалась гора битого кирпича. Стены появлялись и исчезали, потом вновь возникали, уже в других местах, точно исполняя странный, медленный, пыльный танец. С потолков свешивались люстры венецианского стекла в льняных саванах, напоминая куколки гигантских мотыльков. При одном свете фигуры на незаконченных фресках приобретали энергию Адама, с трудом вылезающего из грязи, а при другом превращались в призраков на бледной штукатурке. Дом дышал известковыми испарениями, попадавшими в горло и вызывавшими жжение глаз.

Пока строители, маляры и плотники перестраивали замок, Чезаре тоже трудился в поте лица над своим истощенным телом. Он ежедневно боролся с африканским исполином, которого специально держал для этой цели, часами стрелял по мишеням из лука и аркебузы или фехтовал со своим наставником. Организовал соревнования по кальчио среди охранников и дворцовой челяди, сам стал капитаном одной команды, а дона Джоффре, который пыхтел, ворчал и постоянно прикладывался к фляжке с граппой, поставил во главе второй. Вскоре Чезаре решил, что игрокам следует закалить ноги и играть без обуви, поскольку как только совершится коронация нового понтифика, они двинутся маршем обратно в Романью под знаменем папского гонфалоньера. Он уже отправил Микелотто с авангардом в Рокка-Сориана.

Наши запасы мазей для порезов и мозолей быстро закончились, все лишние сорочки и поношенные рубашки были порваны на бинты, а главный конюший сомневался, что, когда настанет пора, он сумеет раздобыть достаточно мулов и повозок для переправки охромевших на север. Да и что это за воины, если они совершают походы в повозках с перевязанными, как у китайских куртизанок, ступнями? Здоровье людей также расшатывалось из-за множества заключаемых пари, приводящих к обвинениям в купленных матчах и дракам, и как следствие – трещины в ребрах, сломанные носы и один тяжело раненный, который чуть не умер из-за удара ножом в грудь.

В конце концов его денщик, не переставая качать головой и ворчливо сомневаться, все ли в порядке у герцога с мозгами, попросил меня уговорить Чезаре прекратить игры, так как ему, денщику, это не по силам. Единственное, что было постоянным в этом изменяющемся мире, огороженном высокими глухими стенами Сан-Клементе, – полное отсутствие каких-либо отношений между мной и Чезаре, круг вопросов, не заданных и оставшихся без ответа. Со стороны могло показаться, что у нас с ним роман.
– Поговорите с Чезаре, он вас послушается, – говорили люди, и мне хотелось им верить.
Он гулял в саду. Я его не видела, когда посмотрела в сад сквозь щелку двери из зала на первом этаже, но знала, что он там, из-за большого количества охраны, несшей караул среди статуй и подстриженных деревьев. За Чезаре хорошо присматривали, будто он нуждался в этих людях, превратившихся в его тень, чтобы доказать самому себе, что он жив. Я осторожно приоткрыла дверь, велев себе не глупить. Если гвардейцы Чезаре стояли спокойно, значит, леопардов посадили на цепь. Едва я шагнула под крытую арку, как один человек резко обернулся, схватившись за эфес меча. Его рука, насколько я успела заметить, была перевязана и сквозь бинты проступила кровь.

– Это я, Виоланта, – громко произнесла я, хотя в горле пересохло от страха встречи с леопардами.

– Он в розарии, – сказал охранник и хотел что-то добавить, но передумал и отвернулся, уставившись на огород, обсаженный персиковыми деревьями. Плоды с них никто не собирал, они валялись на земле и гнили, облепленные осами. Осторожно шагая, чтобы не наступить на леопардовый помет со зловонным и прилипчивым запахом, я прошла в розарий.

Чезаре сидел на земле, прислонившись к плинтусу мраморного бюста Цицерона. Припозднившийся комар устроился на благородном лбу оратора, слепые глаза которого смотрели в никуда над головой Чезаре, а губы были сжаты в стойком неодобрении. Точно так он, наверное, взирал на Цезаря в свое время. Приблизившись, я увидела в руке Чезаре длинный испанский нож с тонким лезвием. Оно было темным от крови. Кровь запеклась и на его запястьях, и на манжетах из фламандского кружева. Я шумно выдохнула, словно от удара в грудь. Мне показалось, он мертв: вернулся его демон, взял нож и пырнул в живот.

Я не могла пошевелиться. Что делать? Позвать охрану? А если они решат, будто я его убила? Или это сделал один из них? Не все они побывали вместе с нами в Непи. Тех, кто остался здесь, могли легко перекупить враги Чезаре, когда он лежал на смертном одре. Следы. Я должна поискать следы на земле, усыпанной лепестками отцветших роз.

Я стояла, оцепенев от нерешительности, но тут Чезаре повернул голову и посмотрел на меня.

– Виоланта, – вяло произнес он, без всякого интереса, точно я была неизбежностью.

Я вздрогнула от облегчения. Не помню, как оказалась на коленях рядом с ним и принялась трясти его за рукав дрожащими неловкими пальцами.

– Мне показалось, ты умер. Я пришла поговорить с тобой о кальчио, а тут… Откуда столько крови? Ты ранен? Что случилось? – Вопросы сыпались один за другим, такие же бессмысленные, как крик осла.

– Тиресий. – Чезаре указал подбородком куда-то перед собой. У его ног лежала бесформенная масса белого меха и окровавленной плоти, почва вокруг была алой от крови.

– Тиресий?

– Он забрел сюда, старый бедолага, и попался в лапы леопардов. Когда я его нашел, помочь ему уже было нельзя. Мне пришлось… – Чезаре полоснул ножом воздух у самого горла, чуть не коснувшись бороды.

Я взглянула на мертвого пса, увидела разрез, чистый и ровный, среди ошметков мяса и меха, оставленных когтями леопардов.

– Ты не позволил ему страдать. И он был очень стар.

– Родился в тот же месяц, когда отца сделали понтификом. – Чезаре говорил глухо, словно сдерживал рыдания. Глаза у него были красные, впрочем, у всех обитателей дворца были такие же красные глаза от сырой извести. – Мне следовало сразу утопить его, но я подумал, что из слепого щенка может вырасти славный охотник за трюфелями. У слепых обостренное обоняние, поэтому я его оставил. И он оправдал мои ожидания.

– Ты подарил ему хорошую жизнь. Старики уходят. Мы продолжаем жить. Таков порядок.

– Да. – Чезаре вздохнул, и этот вздох, видимо, привел его в чувство. Он вытер лезвие ножа о рукав и наклонился вперед, чтобы сунуть его в ножны, прикрепленные сзади к поясу, затем осмотрел с легким раздражением свои окровавленные руки и грязные манжеты. – Я собирался пойти к вечерне с матерью. Пожалуй, следует переодеться. Попрошу Бернардино спроектировать ему надгробие, – добавил Чезаре, поднимаясь с земли. Он и меня потянул за собой, оставив на моем рукаве крошечные пятна собачьей крови. – Бернардино уже рисовал Тиресия, изобразил его на большой фреске над входом в Сала-деи-Санти, там, где я представлен императором, а Лукреция – святой Екатериной. Тиресий с обожанием, на какое способен только слепой пес, смотрит на Хуана, а тот сидит на коне. – Он рассмеялся. Я ответила осторожной улыбкой, поскольку до сих пор не знала об истинных чувствах Чезаре к своему убитому брату.

Он пристрастился регулярно посещать мессу, чаще всего в компании с матерью, в ее семейной часовне при Санта-Мария-дель-Пополо, где был похоронен Хуан. В объявлениях на Пасквино выдвигалась версия, мол, близость к смерти обострила его совесть. Люди Чезаре срывали записки со статуи и сжигали перед толпой, собиравшейся на площади каждый день, чтобы обсудить последние сплетни. Не знаю, делалось ли это по приказу Чезаре, или он сам не подозревал о происходящем.

Однажды утром, когда я сидела в саду с Джироламо и любовалась, как он пытается самостоятельно перевернуться на животик, до меня донесся из дома разговор на повышенных тонах:

– Но если я сейчас оставлю грунтовку, она высохнет, и тогда придется переделывать всю стену заново, прежде чем я смогу начать.

Я узнала мантуанский акцент маленького живописца, Бернардино, призванного в Рим монной Ванноццей для отделки стен в часовне Чезаре.

– Сначала – Божье дело.

– Живопись и есть Божье дело. Как иначе ваша паства поймет, о чем вы лопочете по-латыни, если у них не будет картин перед глазами?

– Ваши фрески, сир Бернардино, прекрасны, но вы должны признать, что желание герцога исповедаться едва ли не чудо.

– Я бы поостерегся с подобными заявлениями.

– А вам нужно поостеречься с тем, что вы слышите, поскольку вас не защищают стены исповедальни и в Риме найдется немало людей, готовых пойти на все, лишь бы узнать, о чем говорит на исповеди герцог. Стена с испорченной грунтовкой будет иметь для вас меньше последствий, чем, например, раздробленные пальцы.

В эту секунду, издав победное бульканье, Джироламо наконец перевернулся на живот и заулыбался, прижавшись щекой к расстеленному одеялу, а когда я вновь прислушалась к спору, те двое успели уйти. Но их слова я запомнила, как и многозначительные паузы между ними, и я не могла не удивиться, как Чезаре решился нарушить молчание, о чем же он будет говорить на исповеди.

И точно, следующие дни Чезаре вел себя как человек, сбросивший тяжеленное ярмо, хотя в глубине души я верила, что он взбодрился из-за того, что вновь несет какую-то ответственность, а вовсе не из-за ее отсутствия. После коронации новый Папа Римский, как и обещал, вернул Чезаре белое копье гонфалоньера и звание генерал-капитана армии. Хотя Орсини со своими сторонниками по-прежнему шныряли на границе Борго, как волки кружили вокруг костра, Чезаре объявил, что устроит праздник и поблагодарит тех, кто поддержал его в трудные времена. Строители и декораторы теперь работали круглые сутки, молотки стучали, как огромные сердца, новые мраморные полы мерцали при свете факелов, и повсюду в воздухе нависла пыль, приглушавшая сияние звезд и луны.

Говяжьи и свиные туши, косяки разнообразнейших рыб, горы битой дичи – все исчезало в кухнях. Из марципана изготовили даже папскую тиару с засахаренными фруктами в виде драгоценных камней. В обеденном зале, несмотря на присутствие плотников, работавших на лесах, воздвигли огромную пирамиду из золоченых утиных яиц. Этот десерт был покрыт стружкой не менее густо, чем золотом, хотя потом оказалось, что его съела кухонная челядь, а этот народ жаловаться не привык.

Шеф-повара, предложившего ароматизировать масло трюфелями и потушить на нем зайчатину, сразу уволили, поскольку Чезаре давно объявил, что больше не притронется к трюфелям после смерти Тиресия. Наняли нового шефа, а тот принес с собой небольшую деревянную шкатулку для специй, которую никогда не выпускал из виду. Мальчишка, поставленный вращать вертел, сразу приглянулся новому повару и утверждал, что тот, прежде чем лечь спать, привязывал шкатулку к груди кожаным шнурком, «совсем как иудей со своими шкатулками заклинаний на голове и руках». Поползли слухи, будто в шкатулке хранятся какао-бобы, высоко ценимые дикарями Нового Света, которые использовали их в религиозных церемониях. Это породило другой, более мрачный слух, что Чезаре намерен скрыть в бобах яд, а так как никто не знает, каковы они на вкус, то никто не сможет сказать, что они отравлены.

Однако сам Чезаре прежде никогда не выглядел таким добродушным. Он руководил домом со вкусом и хорошим настроением, дипломатично улаживая споры между капризными поварами и вздорными живописцами. Прослушивал музыкантов и набирал новых рекрутов в папскую армию, часами совещался с доном Джоффре за кувшином крепкого вина своего любимого сорта из Авиньона, придумывая зрелищные представления, чтобы поразить гостей.

Однажды нас всех собрали на такое развлечение в обеденном зале, забитом до отказа строительными лесами, верстаками и горшками с краской. Чезаре с братом забрались на платформу, подвешенную на потолочных блоках, и после нескольких поворотов лебедки поднялись немного над зрителями, чтобы все их хорошо видели. С собой они взяли мелкое блюдо, установленное над жаровней, и несколько кроличьих тушек, выпотрошенных и нафаршированных. Джироламо, заразившись всеобщим возбуждением, пищал и извивался у меня на руках, как поросенок. Я давно оставила попытки крепко пеленать его, потому что он начинал кричать и не замолкал до тех пор, пока его не развязывали. Монна Ванноцца могла бы вернуться к себе домой теперь, когда Чезаре подтвердил свое звание гонфалоньера, однако предпочла остаться в Сан-Клементе. Она бросила в нашу сторону хмурый взгляд, но ее сразу отвлекли проделки сына.

Джоффре положил одного кролика на блюдо. Зрители притихли. Тушка зашипела, запахло жареным мясом, и этот аромат смешался с запахом краски, опилок и немытых тел. Зрители зашумели, как волны прилива. Джоффре повернулся к Чезаре, у которого был озадаченный вид и он проводил рукой по густой темной шапке отросших волос – видимо, от расстройства. Он пробормотал несколько слов Джоффре, тот взял щипцы и собрался вынуть кролика из блюда, но удивленные возгласы из первых рядов заставили остальных встрепенуться и вытянуть шеи, чтобы лучше все рассмотреть. Зажав ребенка одной рукой под мышкой, другой я уцепилась за шест, привстала на крестовину и устремила взгляд поверх голов.

Кролик подскакивал на блюде, как пойманная рыба, его живот конвульсивно дергался, заставляя приподниматься и опускаться лапы, что создавало сумасшедшее впечатление бега. Джоффре дико захохотал и даже подпрыгнул от восторга. Платформа слегка качнулась, и в толпу полетели горящие угли. Чезаре, держась за веревку, чтобы не упасть, улыбался как мальчишка, увлеченно отрывающий крылышки у мухи.

Раздался громкий хлопок. Заверещала какая-то женщина, Джироламо расплакался. Оба брата отскочили назад, свободная рука Чезаре легла на эфес меча. Джоффре потерял равновесие и свалился в объятия пышногрудой дамы, отвечавшей за прачечную. Вид у него был счастливый, и подниматься он, похоже, не собирался, а наблюдал за Чезаре, который пришел в себя и уставился на опустевшее блюдо.

– Что произошло? – крикнул Джоффре.

– Будь я проклят, если знаю.

– Зато я знаю, – раздался голос с пола. – Кролик взорвался. Я весь в полусырых кусках мяса и еще в чем-то… Серебряные капли, что ли?

– Ртуть, – пояснил Чезаре. – В кролика зашивают ртуть, а когда начинаешь его готовить, он подскакивает, словно живой. Я хотел посмотреть, как получится, прежде чем представить это зрелище гостям.

– Все ясно, – произнесла монна Ванноцца, поворачиваясь, чтобы уйти.

Толпа перед ней расступилась. Я смотрела на заплаканное личико своего ребенка и думала, сколько еще должно пройти времени, прежде чем он начнет придумывать фокусы, а я буду сердиться на него за это, опасаясь за его хрупкую жизнь.

– С ним все в порядке? Прости, если он испугался. – Голос Чезаре, совсем близко. Я посмотрела на него со своей верхотуры и убедилась, что он полон раскаяния, хотя по-прежнему весел. Чезаре подал мне руку и поддержал, когда я спрыгнула вниз. – Я понятия не имел, что происходит с ртутью при сильном нагреве. Я имел дело с ней только в теплом состоянии, в ваннах, прописанных мне Тореллой. – Он прокашлялся. – А что пилюли? Помогают?

– Я совершенно здорова, благодарю.

– Хорошо. Да, я помню, как Сандро Фарнезе, брат Джулии, рассказывал, что видел этот трюк с цыплятами, и с тех пор мне хотелось его исполнить.

Чезаре расплылся в мальчишеской улыбке и не выпустил мою руку, так что мне ничего не оставалось, как пойти с ним, когда он покинул обеденный зал. Челядь так и приклеилась взглядами к моей спине. Я чувствовала, как их домыслы теснят меня со всех сторон, и с трудом поборола желание обернуться и прокричать: «Это ничего не значит, я ничем от вас не отличаюсь, оставьте меня в покое, перестаньте дарить мне надежду».

Но я промолчала. Мне нравилось ощущать тепло руки Чезаре, крепкое пожатие, шелест моего рукава, касавшегося его предплечья, и то, как я подстраивалась под его шаги, пока мы шли рядом. У подножия лестницы, ведущей в его личные покои, Чезаре остановился и сказал:

– У меня сейчас дела, но я вот что подумал. После вечеринки не хочешь поужинать со мной? Вдвоем. – Он кивком указал на верхний этаж.

У меня даже горло сдавило от волнения. Не в силах говорить, я попыталась улыбнуться, подозревая, что и это мне не удастся. Чезаре вопросительно смотрел на меня, вздернув брови.

– Это значит «да»?
– Да, – пискнула я и умчалась прочь.
Среди гостей Чезаре не было женщин, из уважения к приглашенным кардиналам, как он объяснил, гордо выставляя напоказ свою вновь обретенную набожность. В действительности он имел в виду другое – ему предстояла тяжелая работа. Пий стар и слаб, а делла Ровере все еще бродит вокруг дома, как голодный волк.

Однако я готовилась к вечеру с неистовым энтузиазмом, словно мне предстояла роль почетной гостьи. Следовало позаботиться о подходящем наряде. Юбка с лифом, позаимствованные из гардероба донны Лукреции в Непи, имели поношенный вид: подол юбки запылился и разлохматился, на лифе засохли пятна от молока. Но у меня не было ни времени, ни денег приобрести что-то новое. Воспоминания о платьях и украшениях, которые я оставила в Ферраре, не давали мне покоя, заставляя мучиться бессильной досадой. Но вскоре я встряхнулась, взяла себя в руки и начала действовать – выпрашивала и одалживала все, что можно, у других женщин в доме. Сделала вид, будто мне нужна просто смена одежды на время, пока я вычищу и починю те вещи, что привезла из Непи. Однако никто не обманулся: все видели, как Чезаре держал меня за руку и мы разговаривали с ним у подножия лестницы в его покои.

Некоторые обижались и отказывались помогать, другие заражались моим возбуждением, и мы вместе усаживались поработать иголкой с ниткой, перетряхивали скудные ресурсы, чтобы обменять их на рынке. А если не получится, то и украсть у тех, кто занят лишь жалостью к себе. После смерти Тиресия Чезаре приказал посадить леопардов обратно в клетки, поэтому в погожие дни мы частенько сидели в саду, а Камилла, Джироламо и Джованни иногда играли на ковре в центре нашего круга, пока мы занимались шитьем и сплетнями. Нас связывала тонкая, иллюзорная надежда. По лихорадочному блеску глаз и полету фантазии легко было догадаться, о чем думают люди. Пусть сейчас выбор пал на меня, но что произойдет позднее? Султан выразил намерение посетить гарем, и вот они и начали толкаться, выбирая лучшее место, как голуби на переполненном насесте.

Мне было безразлично. Я могла позволить себе быть великодушной. Однажды вечером Фатима предложила предсказать мое будущее по картам Таро. Все загалдели, чтобы она погадала им тоже, поэтому Фатима выбрала простой расклад на три карты Большого Аркана. Первой картой выпала Верховная Жрица с Торой на коленях, второй картой оказались Влюбленные, и, наконец, она перевернула карту Император. Не нужно быть знатоком, чтобы понять, что это означало. Поэтому я едва прислушивалась к ее интерпретации, отказываясь смотреть ей в глаза, пока она рассуждала о выборе и двойственности, о тонкой грани между мудростью и сумасшествием и о том, что сила иногда неуправляема.

В день приема я стащила с кухни лимон, выжала его сок в таз с водой и вымыла волосы кусочком розового мыла, который сберегла в память об Анджеле. Все еще мокрые волосы заплела в косы, чтобы придать им легкую волнистость, и уселась перед жаровней в маленькой комнате, предоставленной нам с Джироламо. Пока волосы сохли, я протирала лимонными корками кожу, чтобы она побелела. После отъезда из Меделаны лицо и руки сильно загорели во время пути.

Вечером, перед приемом, пока гости Чезаре прибывали среди шума и хаоса, в котором смешались крики конюхов, звон сбруи, стук паланкинов, опускаемых на каменные плиты, я разделась и тщательно вымылась остатками мыла. Его мускатный аромат вызвал во мне тоску по Анджеле. Какая это была бы радость, окажись она здесь, – подруга наставляла бы меня в искусстве любви, перебирала бы длинными сильными пальцами, слегка мозолистыми от игры на гитаре, мои украшения в шкатулке, кружилась бы по комнате, примеряя разные юбки и лифы, прикладывая к себе сорочки и кружевные косынки. Я взглянула вниз, на неопрятный треугольник темных волос и пушок на икрах. Подмышки выглядели не лучше. Мне нужен был горячий воск и ножницы, но не было ни того, ни другого. Кроме того, если бы я применила воск сейчас, то выглядела бы как свежеощипанный цыпленок.

– Скорее всего Чезаре заставит меня проглотить ртуть, а потом поджарит на огне, – сообщила я своему ничего не понимающему сыночку, который не оставлял попыток отжаться от пола на руках.

Мне удалось кое-как привести себя в порядок с помощью щетки и столового ножа. Я утешалась мыслью, что наступит темнота к тому времени, как он… к тому времени, как мы… Тем более Чезаре будет слегка навеселе. Я медленно оделась, чтобы убить время, поправила все крошечные бантики на чистом белье, разгладили шелковые рейтузы, слегка вытянутые на коленях. Затягивая корсет, уделила особое внимание тому, как он подпирал мою грудь. Хотя Джироламо в основном питался из бутылочки, но иногда по ночам я кормила его грудью, чтобы она оставалась округлой, твердой и выпуклой, помнящей ласки любовника, процитировавшего странные слова из личной переписки дона Христофора Колумба.

В конце концов я шагнула в бледно-желтую атласную юбку с золотыми кружевными вставками, затянула лиф из светло-зеленой парчи со шнуровкой спереди, так что посторонняя помощь не понадобилась, обулась в персиковые шелковые туфельки, чуть тесные в пальцах, и уселась ждать. Чего? Что теперь должно произойти? Чезаре пришлет за мной одного из своих рабов? Да знает ли он вообще, где моя комната в этом дворце-муравейнике, меняющем свои очертания чуть ли не каждый день? Как долго продлится прием? Я попыталась подсчитать, сколько времени уйдет на каждое блюдо и на развлечения между ними, как долго Чезаре будет говорить с каждым из приглашенных, благодаря своих друзей и льстя врагам. Наверняка это займет почти весь вечер, а потом он чересчур устанет, чтобы развлекать меня за ужином. Или просто забудет о приглашении.

Хорошо бы отвлечься, заняться рукоделием или почитать книгу. Джироламо я отдала на вечер на попечение кормилицы Камиллы, поэтому даже с ним не могла повозиться, а лишь сидела и смотрела, как тускнеет квадратик света в моем окошке. Правда, вскоре он вспыхнул оранжевым, когда во дворе загорелись факелы. Я поднялась зажечь свечу и остановилась возле умывальника, желая взглянуть на свое отражение в воде, поскольку зеркала у меня не было. На поверхности воды плавала мыльная пена, поэтому я рассматривала себя, как сквозь туман, но все равно даже при мерцании свечи и факела из окна увидела, как обострились за последние месяцы черты моего лица, как я постарела и стала похожа на собственную мать.

Я попятилась, будто из воды появился кулак и ударил меня. Что сказала бы мама, увидев меня сейчас в платье с большим декольте и дешевыми украшениями, как на уличной девке. Правильно Эли отказал мне от дома и не представил жене. Правда, если бы родные не стремились получить выгоду от моей красоты, я была бы сейчас хорошей еврейской женой, соблюдала кашрут [41] , обучала детей Торе, зажигала свечи на шабат. И я не была шлюхой. Я знала лишь одного мужчину, а на других даже не глядела. Я подарила своему возлюбленному единственного сына. В сущности, я являлась женой Чезаре, несмотря на его французскую принцессу.

В общем, ничто не могло остановить меня, когда я решила сама прийти в его покои. Нечего мне ждать приглашения Чезаре, ведь я не рабыня, к услугам которой он прибегает, когда ему нужна разрядка. Просто пройду в его комнаты и подожду там, а если Чезаре задержится, то сама пошлю к нему раба напомнить об обязательствах.

– Что ж, можно не спрашивать, куда ты направляешься в своем лучшем наряде, с завитыми волосами. – Монна Ванноцца стояла у подножия лестницы в его покои между двумя швейцарцами, словно маленькая ворона, которую обхаживала пара попугаев. Пока она рассматривала меня с головы до ног в презрительном молчании, я слышала приглушенный гул голосов в обеденном зале, вдыхала тонкий аромат ванили и пчелиного воска – это сочетание до сих пор заставляет меня думать о каштанах. – Смею предположить, что он заставит тебя ждать, – продолжила матрона. – Речь идет о чем-то более важном, чем твое нежное сердечко.

– Разумеется, я понимаю, госпожа. Я не глупа.

– Однако тебе удается хорошо это скрывать. Пройдись немного со мной, Виоланта.

Она взяла меня за руку и отвела подальше от гвардейцев, в нишу, где стояла классическая статуя безрукой Венеры.

– Я уже говорила о той опасности, которую ты, по моему мнению, представляешь для моего сына, – произнесла монна Ванноцца, – но, несмотря на мои предостережения, ты предпочла потакать своему эгоизму. Вероятно, ты все-таки прислушаешься к моим словам, если я скажу, что ты рискуешь собой и своим сыном, оставаясь здесь. – Она замолчала и поскребла пыль в складках венериной драпировки слегка пожелтевшим ногтем. – Мой сын – страстный мужчина, Виоланта.

Мне хотелось сказать, что я знаю, но потом поняла, что видела Чезаре разгневанным и властным, настроенным на флирт и обольщение, а еще беспомощным от смеха, но ни разу страстным. По своей сути, как мне теперь казалось, он был холодным, отстраненным, расчетливым, своего рода ледником, где все страсти замерзают. Если так, то мне хотелось бы самой это выяснить, а не стоять под мраморной Венерой и выслушивать его мамашу.

– Мне пора, – заметила я.

– Подожди. Эта… его страсть – другого слова не подберешь – весьма особенная, она очень глубока и спрятана там, где ты ее, возможно, не видишь. Зато вижу я, как она тебя затягивает. Ты словно утлая лодчонка, угодившая в водоворот тонущего корабля. Прислушайся ко мне. Возвращайся к себе в комнату, прошу.

Если бы она высказалась о страсти Чезаре прямо, как обычно высказывалась обо всем, я бы послушалась. А может, и нет. Эта просьба без всяких оснований лишь пробудила во мне дух противоречия.

– Неужели вы думали, что он изменится благодаря тому, что вы таскаете его каждое утро на мессы? – усмехнулась я. – Или вы полагали, будто он попросит папу Пия вернуть ему красную шапочку, а не белое копье?

К моему изумлению, она расхохоталась.

– Я не глупа, девочка, и понимаю Чезаре гораздо лучше, чем ты. Он ходит в церковь не для того, чтобы его заметил там Бог, а для того, чтобы его увидели люди, близкие к нашему новому святому отцу. Пий благочестив, он окружает себя преданными служителями Богу. Кажется, Чезаре даже принял святое причастие с ним незадолго до коронации. Бьюсь об заклад, в тот день в аду царило веселье. Полагаю, то, что мой сын не подавился облаткой, лишь свидетельствует о благоволении Всевышнего.

В большей степени, подумала я, о неверии Чезаре, поскольку стоит только задуматься над словами священника, что хлеб и вино чудесным образом превращаются в человеческую плоть и кровь, как тут не подавиться? Но я не была настроена на теологию.
– Сами знаете, как Чезаре любит поесть. И я не должна заставлять его ждать ужина. Прошу меня простить, госпожа. – Я потеснила ее и выбралась из ниши. Опешив от моей грубости, она позволила мне пройти.
Зря я волновалась, что заставлю Чезаре ждать. Помимо охранника у дверей, который сразу понял, для чего я пришла, и посторонился с неприятной ухмылкой, в личных покоях Чезаре никого не оказалось. В приемной горел огонь, и при его свете я разглядела накрытый на двоих низкий столик, уставленный тонким фарфором и золотыми приборами. Там лежали даже вилки, как я отметила с легкой опаской, поскольку не привыкла ими пользоваться. До того, как я покинула Феррару, дон Альфонсо привез несколько штук из Венеции, и хотя мы все вооружались ими на закрытых обедах в покоях донны Лукреции, большинство из нас управлялись вилками очень неловко и роняли еду на колени.

Я взяла лучину из алебастровой вазы на каминной полке и зажгла свечи, аккуратные, ни разу не горевшие, в красивом, серебряном с золотом, подсвечнике. Сладкий аромат пчелиного воска смешался с запахом сосновой смолы от тлеющей лучины с примесью жасмина, от чего меня охватило желание давно изголодавшейся женщины. Я присела на один из диванов, выставленных вдоль обеих сторон стола, и зажала руки между колен, чтобы они не дрожали. Это желание трепетало в моей утробе, как пойманный мотылек. Не переживай насчет вилок, сказала себе я, все равно аппетита не будет. Вино мерцало медово-золотистым блеском в хрустальном сосуде, но я не осмелилась налить себе бокал из опасения, что пролью несколько капель. Я оглядела комнату, надеясь отвлечься.

Богатая обстановка. На стенах – панели со сценами из жизни Цезаря, потолок украшали золоченые рельефы в виде быков, лилий и ключей святого Петра. Вдоль стен выстроились, как часовые, стулья из черного дерева, инкрустированные слоновой костью и перламутром, а диван, на котором я сидела, как и его парный, обтянут александрийским бархатом. Над камином красовалась мраморная доска со словами: «Цезарь или ничего». Ничего, подумала я, еще раз оглядывая элегантную пустую комнату, сцену, ожидающую главного актера.

В камине рухнуло бревно, выбросив сноп искр. Я сгребла тлеющие угли и подбросила полено из медного ящика, стоявшего рядом. С каждой минутой становилось все жарче, свечи догорали, а мои веки тяжелели, но я понимала, что спать нельзя. Что подумает Чезаре, если застанет меня спящей? Сняв свечу с массивного канделябра, я решила все здесь осмотреть. В конце концов, это всего лишь небольшая анфилада комнат, так что я сразу услышу его шаги на лестнице и бряцание оружия, когда гвардейцы станут по стойке «смирно». Мне вполне хватит времени вернуться в приемную и усесться на диван, словно я вообще его не покидала.

Комнаты были разделены дверьми орехового дерева. Сначала я попала в кабинет с рабочим столом, заваленным письменными принадлежностями. Сверху на раскрытой книге лежало увеличительное стекло. Похоже на Эвклида или Витрувия, судя по множеству аннотированных диаграмм и редким строкам латинского текста. Витрувий, как любила повторять донна Лукреция, был для ее брата Библией и оружием, несущим силу и разрушение. А еще там стоял запертый книжный шкаф. Его содержимое, скрепленное цепями за ажурными медными решетками, мрачно поблескивало при свете моей свечи дорогими переплетами с каменьями. Такие ценные экземпляры, очевидно, прибыли из библиотеки Урбино. От этой мысли я вздрогнула и поспешила толкнуть следующую дверь, за которой оказалась спальня моего возлюбленного.

Я остановилась, охваченная неприятным чувством непрошеного гостя. Словно ребенок, нечаянно заставший родителей за занятием любовью. Но почему? Разве не здесь я желала оказаться, разве не для этого меня позвал Чезаре? Я уставилась на кровать с раздвинутым пологом, открывавшим взору идеально взбитые подушки, шелковые простыни и парчовое покрывало с откинутым углом. Меня так и тянуло прилечь, скользнуть по простыне, опустить голову на подушки, как делал это Чезаре каждую ночь, но меня останавливало безличие ложа. Ни одной морщинки, ни одной вмятины – даже не похоже, что тут вообще кто-нибудь спал, видел сны, занимался любовью или просто таращился в темноту, ожидая рассвета. Похоже, кровать внесли сюда вместе с золотыми вилками и новыми свечами, чтобы обставить сцену соблазнения.

Однако жасминовый аромат здесь ощущался сильнее, он-то и привлек меня в комнату. Горел камин, и при его неуверенном колеблющемся свете я увидела смотрящие на меня со стен лица – насмешливые, бесстрастные, безглазые. Некоторые расплылись в беззубой ухмылке, другие издавали беззвучный крик или загадочно поджимали рубиновые губы. Я знала, что они развешаны на стенах, но все равно мне казалось, будто они сошли с крючков и висят, испытывая на прочность мой разум и вызывая в памяти монну Ванноццу с ее рассказами о заклинаниях и подменах в колыбели.

Но монна Ванноцца была такой же сумасшедшей, как дон Сигизмондо, к тому же я знала, откуда взялись эти лица. Маски, золотые маски. Несомненно, те самые, что изготовил брат Фидельмы, а затем донна Изабелла подарила их Чезаре. Я улыбнулась, представив выражение ее лица, если бы она узнала, что Чезаре украсил ими свою спальню, это логово таинственных пороков. Я медленно обошла комнату, поднося к каждой маске свечку, восхищаясь изобретательностью и мастерством их создателя, заставившего свои изделия оживать при свете огня.

Над кроватью, где любой благочестивый человек укрепил бы распятие, висела маска в виде черепа с подвижной челюстью на крошечных золотых креплениях и перламутровыми зубами. В один из клыков был вмонтирован бриллиант, придававший улыбке черепа плутоватость. Глядя на эту голову, невольно хотелось улыбнуться в ответ. И тогда я спросила у нее, осторожно коснувшись скулы, доведется ли мне завтра утром проснуться и увидеть тебя. Если не завтра, то в другой день, будь уверена, – ответил череп. Огонь в камине вспыхнул и затрещал, свеча тихо зашипела и пролилась на руку воском, который тут же застыл. Тишина, вызванная отсутствием Чезаре, окутала все вокруг, когда я возвращалась обратно в приемную, тщательно закрывая за собой каждую дверь.

Сколько еще ждать? Я подошла к окну и приоткрыла ставни, но ничего не увидела и не услышала, кроме шелеста листвы, усиливающегося ветра и плеска речных волн вдалеке. Окна комнаты выходили в дворцовый сад, но в этот вечер все развлечения перенесли в дом из-за наступившего холодного сезона. Внезапно темноту пронзил звериный крик: возможно, кролик заверещал или водяная крыса. Я подумала о леопардах, их гибких неслышных движениях, таинственном блеске глаз, окровавленных кусках плоти в зубах. Никакого покоя в этом доме. Закрыв ставни и вернув свечу обратно на канделябр, я стала ждать.

Кончик языка ощутил что-то сухое и горькое, пробудив меня ото сна. Я открыла глаза и увидела в темноте лицо, освещенное свечами, лицо Чезаре, причем так близко, что оно превратилось в игру света и теней. Но мое тело узнало его и потянулось к нему.

– Порошок какао-бобов, – прошептал он, – мирное подношение.

Я облизала губу, нащупав языком кончик пальца, который открыл мне рот, отдававший чем-то солоноватым и непонятным, наверное, зернами какао.

– Который час? – пробормотала я.

– Не знаю. В любом случае еще ночь. Я не мог прийти раньше. Флорентийский посланник прибыл очень поздно, привез какую-то историю про неудачное амурное приключение, а мне предстоит долго налаживать отношения с Флоренцией. Кроме того, – добавил он, выпрямляясь, потягиваясь и позевывая, – мне нравится мессир Никколо. У него острый ум.

Я приосанилась, пригладила волосы, поправила юбку, вытерла с губ остатки какао.

– Ну, как тебе?

– Странный какой-то вкус. Горький. Похож на… древесную кору. Что ты будешь с ними делать?

– Немного бобов положили в винный соус для зайчатины, но я их там не почувствовал. Поэтому приказал смолоть бобы отдельно. – Чезаре похлопал по крышке небольшой шкатулки для специй, стоявшей на столе рядом с солью.

– А знаешь, что говорят люди? Что ты привез их сюда, чтобы смешать с ядом. Какао-бобы будут преданы забвению прежде, чем о них узнают. – Мы рассмеялись, и Чезаре присел рядом, вытянув перед собой длинные ноги.

– Проголодалась? – Я покачала головой. Он налил два кубка вина. – Тогда выпей. Ты спала с открытым ртом. Наверняка у тебя пересохло в горле. – Я почувствовала, что начинаю краснеть, а он погладил мою горящую щеку пальцем, проведя линию, похожую на дуэльный шрам от виска к уголку рта. – Не беспокойся, ты выглядела потрясающе. Даже будить тебя не хотелось. Немного музыки?

Губы Чезаре оказались в такой близости от моих, что я уловила его дыхание, отдававшее вином, кардамоном и жасмином. Я ничего не видела, кроме его глаз, огромных, черных, с крошечным серебряным пятнышком в глубине. В комнате вместе с нами находился музыкант, потому что немедленно заиграла лютня, выплеснув фонтан нот в горячий источник желаний, в котором я растворилась.

Мы поцеловались, сначала неловко, затем жадно. Что-то упало со стола и с грохотом разбилось. За дверью послышались крики, возня и глухой стук, словно о створки ударилось тело. Лютнист перестал играть. Чезаре мгновенно вскочил, вытянув кинжал.

– Поможешь мне, – приказал он музыканту, держа руку на щеколде, тогда тот отложил в сторону лютню, обнажил короткий меч и занял позицию рядом с хозяином.

Чезаре рывком открыл дверь и прыгнул вперед в ту секунду, когда дон Джоффре ввалился в комнату. Мне вдруг стало весело, и я расхохоталась как безумная, не в силах сдержаться, хотя братья не видели ничего смешного. Чезаре готов был убить кого угодно. Он пинком перевернул Джоффре на спину и прижал его к полу, поставив ногу на ключицу, в то время как лютнист нацелил острие меча прямо в горло Джоффре, а несколько вооруженных пиками людей заблокировали подходы с лестницы.

– В чем дело, братишка? – Последнее слово Чезаре произнес так, словно это было самым большим оскорблением, которое он мог выдумать. Но Джоффре добил тот факт, что Чезаре обратился к нему по-итальянски, а не на валенсианском диалекте, на котором объяснялась семья.

– Позволь мне подняться, Чезаре. Я не представляю угрозы. Я принес новость о понтифике.

– Что такое? – Чезаре убрал ногу с груди Джоффре, а лютнист отвел в сторону меч, хотя оставался начеку, давая ясно понять дону Джоффре, что с его стороны было бы неразумным делать резкие движения. Тот осторожно поднялся, потирая ушибленные кости.

– У него жар и сильная рвота. Говорят, он умирает, Чезаре.

Чезаре всадил кинжал обратно в ножны.

– Проклятие! – крикнул он и, схватив один из стульев, швырнул за дверь. Стражники кинулись в разные стороны, когда стул подпрыгнул и полетел по ступеням, посыпая их щепками.

– Успокойся, – попросил Джоффре.

– Что? – Чезаре вцепился ему в бороду и дернул вверх, вынудив брата резко поднять голову. Со стороны казалось, будто у того сломана шея. – Успокоиться? Надо мной смеются, меня унижают на каждом углу, а ты твердишь, чтобы я успокоился. Чем же я заслужил подобное невезение?

– Хочешь, чтобы я начал перечислять? – предложил Джоффре, забыв об осторожности.

Но гнев Чезаре прошел, или, возможно, он понял, что рискует стать заложником собственного красноречия.

– Пришлите ко мне Сассателли и найдите самого быстрого гонца.

– Последний раз, когда я видел Сассателли, он лежал без чувств в обеденном зале.

– Тогда окатите его колодезной водой и сообщите, что понтифик умирает. Это должно излечить его от похмелья. – Чезаре отвернулся от Джоффре и остановил взгляд на мне. Вид у него был огорошенный, удивленный, словно он забыл про меня. – А, Виоланта, – произнес он, проводя рукой по глазам, словно пытаясь стереть мой образ.

– Ты устал, – произнесла я, пораженная собственной смелостью. – Других новостей сегодня не будет. Нельзя же посылать гонцов в темноту. Оставь все до завтра.

Я еще больше изумилась, заметив, что он прислушивается к моим словам. Чезаре взял мои руки в свои, рывком поднял с дивана и сурово спросил:
– Чего ты хочешь? Наспех заняться любовью с мужчиной, чья голова занята более важными делами? Довольствоваться ролью рабыни или уличной девки? Или желаешь оставить все до лучших времен, когда я смогу посвятить тебе свое внимание целиком? Я пообещал тебе кое-что в апельсиновом саду моей сестры. Самое меньшее, что можешь сделать, – позволить мне сдержать слово. А теперь ступай, позаботься о моем сыне. Я полагаюсь на тебя в том, что ты убережешь его от опасности.
Я гналась в глубокой чаще за зверем, похожим на льва, с темно-рыжей гривой и пятнистыми боками. Боялась, но хотела, чтобы зверь знал: я здесь, поэтому я его позвала. Несколько секунд он не отзывался. Я слышала лишь собственное хриплое дыхание и ритмичные удары звериных лап по зеленому настилу леса. А потом он вдруг оглянулся, и я увидела вместо морды золотой череп. Я шагнула вперед, привлеченная крошечным огоньком, мерцающим в глубине глазниц, но это был не огонь. Звериная морда усмехалась перламутровым оскалом. Я знала, что нужно бежать, но меня опутали ползущие плети лиан с листьями, как потные ладошки, и крошечными хоботками, пронзавшими кожу. Зверь сомкнул челюсти на моем плече и начал меня трясти.

– Ты маска, – сказала я ему.

– Я слепой Тиресий, – произнес он.

– Виоланта, просыпайся!

Я открыла глаза. Высокая фигура без лица прижимала моего сына к своей груди, поддерживая головку ладонью, и рыжие кудряшки ласкали согнутые пальцы, точно маленькие язычки пламени.

– Это сон, – пробормотала я, хотя сердце стучало, как колокол, предостерегающий о беде.

– Просыпайся, девушка.

Мне хотелось остаться во сне, исполнить волю зверя, но я не могла бросить Джироламо в лапах безлицего существа.

– Отдайте сына! – закричала я. – Отдайте сына!

– Держи. – Монна Ванноцца протянула мне ребенка, наклонившись вперед, и свет упал на ее изможденное лицо, прикрытое жестким глубоким капюшоном.

Я выпрямилась, отбросила волосы с глаз, расправила смятые юбки.

– Мы должны отправиться в мой дом, – сказала монна Ванноцца.

– Мы? В ваш дом? – повторила я, все еще плохо соображая после сна. – Время дневной молитвы? Который час?

– Примерно двадцатый. – Слишком рано для молитвы Богородице. – Он говорит, что утром уедет из Рима в Романью, и хочет, чтобы мы увели детей до его отъезда, пока отряды швейцарцев еще могут нас защитить.

Ужас облепил меня со всех сторон, будто мокрая мантия.

– Значит, понтифик умер? – По римским законам, все солдаты обязаны были удалиться из города sede vacante [42] .

– Пока нет, но это скоро случится. Он уже не способен защитить Чезаре от врагов. Остается надеяться, что Чезаре присоединится к Микелотто и переждет это время на своей территории.

Я поднялась, сунула ноги в туфли и почувствовала теснение в груди, свидетельствовавшее о том, что Джироламо проголодался. А еще давил мочевой пузырь, ведь я проспала несколько часов. Мне припомнился наш с ним разговор в Непи, когда Чезаре осудил такое бегство как трусость и посмеялся надо мной за то, что я ничего не понимаю.

– Я хочу поехать с ним, – сказала я. – Разумеется, Джироламо будет в большей безопасности, если увезти его из Рима.

Ребенок захныкал и принялся нетерпеливо тыкаться головкой мне в грудь – пришлось снова сесть на край кровати и покормить его.

– Будет бой, – сказала она, глядя, как ее внук энергично работает челюстями, раздувая пухлые щечки. – Он говорит, до него дошел слух о тайном собрании, что вчера ночью состоялось в доме венецианского посланника. Там были Аннибале Бентивольо, Джованни Сфорца и кое-кто из рода Манфреди. Со свойственной ему иронией Чезаре заметил, что вряд ли они собрались там, чтобы сочинить панегирик в его честь.

Вот почему он пришел так поздно.

– Я помню господина Аннибале по нашему путешествию в Феррару.

Трудно представить, чтобы тот добродушный, галантный мужчина участвовал в заговоре с целью убийства. Точно так же теперь уже нереальным казалось наше короткое пребывание там, где Джулио и Анджела впервые увидели друг друга, а донна Лукреция исполняла бесхитростную серенаду своему новому мужу.

– Жаль, моей дочери не удалось сделать большего, чтобы расположить его к себе.

Колокол по-прежнему издавал тонкий скорбный звон.

– Что это? – спросила я.

– Не обращай внимания, – поморщилась монна Ванноцца. – Это тебя не касается.

Сразу стало ясно, что я не одинока в своих опасениях. Пока я собирала наши с Джироламо скудные пожитки, за дверью нарастал шум – звучали встревоженные голоса, слышался топот. Когда мы вышли в узкий коридор, то нас сразу подхватила толпа и понесла с собой.

Все бросились на главный двор. Мы присоединились к собравшимся пекарям и секретарям, священникам и хныкающим прачкам, все толкались локтями в узких проходах и старых низких дверных проемах, скрывавшихся за современным фасадом. Когда мы приблизились, звук колокола стал совсем громким, и я догадалась, что звонят на колокольне Сан-Клементе. А это означало, что дворец в осаде.

Мы кинулись в крытую галерею, окружавшую двор, вместе с мальчишками-хористами, барабанщиками и поварятами. Чезаре стоял на парапете колодца в окружении враждебных, орущих, вооруженных людей. Полуденное солнце, светившее прямо во двор и вновь вспыхнувшее пламенем в коротко стриженных кудрях Чезаре, поблескивало, отражаясь от целого леса клинков. У меня внутри все сжалось от ужаса и тоски.

– Хотите убить меня? – Чезаре не кричал, но его голос заглушал ропот мятежных отрядов. – Давайте. Я один и без оружия.

Это было не совсем так. Когда разум начал анализировать то, что видели глаза, я сообразила, что колодец окружен кольцом исполинов-швейцарцев, личных охранников Чезаре. Но Чезаре поднес руку к горлу и рванул воротник рубахи, чем подкупил всех, кто стоял и смотрел на него, убедившись в его уязвимости. Никто не обращал внимания на стражников; никто не замечал того, как они сгрудились вокруг своего вожака и ощетинились копьями. Та минута запомнится всем нам по треугольнику белой кожи у основания шеи.

Монна Ванноцца шумно выдохнула и принялась лихорадочно креститься, неловко тыча онемевшими пальцами себе в лоб, грудь, плечи.

– О чем он думает? – пробормотала она. – Они порвут его на куски.
Раздался свист. Монна Ванноцца словно наколдовала – в квадратике неба, огороженного дворцовыми стенами, пролетел длинный нож, описывая дугу. Солнечный свет отскакивал от него, как вода от раскаленного железа. Мне показалось, будто он завис в воздухе. Глаза притихших мятежников были подняты к нему, как на молитве, а Чезаре взмахнул руками и вскрикнул почти торжествующе. Я закрыла глаза, и в нос мне ударил запах пота, кулинарного жира, острого зловония страха, исходившего от монны Ванноцци, и молока, пропитавшего мой лиф. Я повалилась вперед, склоняясь над сыном и придерживая его хрупкую головку, а он вцепился своими пальчиками мне в волосы и тянул, тянул меня вниз…
Когда я снова открыла глаза, то оказалось, что я стою на коленях, а монна Ванноцца крепко держит меня за рукав.

– Это чудо, – выдохнула она, – чудо.

Двор опустел. Остались только Чезаре, который теперь уже сидел на парапете, сцепив руки на затылке и упершись локтями в колени, и двое швейцарцев, запиравших главные ворота на огромные железные засовы. На парапете рядом с ним блестел сталью нож. В двух шагах от источника лежало тело мужчины лицом вниз. Из его спины торчал топор с наполовину утопленным лезвием.

– Что произошло?

– Нож не долетел. Ворота удалось открыть, и швейцарцы выгнали всех на улицу.

Пока мы поднимались с земли, мимо нас сквозь толпу мальчишек, оцепеневших и онемевших от происходящего, протиснулся мужчина, раздвигая их плечами, точно стайку чумазых мраморных купидонов. Выкрикнув имя Чезаре, он помчался через двор.

– Что еще? – возмутилась монна Ванноцца.

Чезаре вскочил, когда мужчина о чем-то с жаром сообщил, показывая в сторону площади Святого Петра. Из того, что он говорил, я услышала одно слово – «Орсини». Чезаре разразился длинной бранью, заставив монну Ванноццу неодобрительно зашипеть, приказал принести доспехи и оседлать коня. Двор опять заполнили воины, на сей раз почти одни швейцарцы, и еще отряд, возглавляемый доном Джоффре, которой из всей амуниции надел только нагрудник и выглядел неуверенно верхом на пугливой лошади. Братья немного поспорили, а затем Чезаре сел на коня и направил его к дворцовым воротам. Их уже успели закрыть, но теперь опять открывали. С мечом наперевес он выехал на улицу во главе отряда, который выглядел скорее как сброд, чем как армия. Ворота снова закрылись к тому времени, когда денщик Чезаре, Хуанито, человек пожилой, но верный и дотошный, появился во дворе с хозяйскими латами.

О том, что случилось, нам рассказал тот, кто видел все собственными глазами, – звонарь с колокольни. Охранники, выгнавшие мятежников, обнаружили, что почти в то же самое время враждебно настроенный отряд Орсини и его последователи прорвались сквозь ворота Борго и теперь двигались к дворцу. Многие мятежники полегли, некоторые переметнулись на сторону Орсини, а другие перешли обратно к Чезаре, когда он появился среди них, размахивая над головой мечом и громко заявляя, что никогда не хотел умереть в собственной постели.

Это точно, подумала я. У меня до сих пор перед глазами стояла картина, как, прорезая голубое небо, через двор летит нож, нацеленный на обнаженное горло. Он не стал бы возражать против смерти на огромной площади, где когда-то танцевал перед быками под золотым взглядом Цезаря. Я разозлилась. Как Чезаре может быть столь беспечным и себялюбивым? Ясно, что его сентиментальные чувства к собственным деткам, которые он проявил когда-то в Непи, были навеяны всего лишь болезнью, а теперь, когда Чезаре вновь обрел силу, он готов был заключить любую сделку с дьяволом, а нас послать к чертям.

– Он сам дитя, – в ярости сообщила я сыну, но Джироламо лишь посмотрел на меня своими черными глазками и уснул.
У меня не было сил думать о том, что сейчас может происходить за дворцовыми воротами, поэтому я ушла в сад и спустилась к реке, стараясь отдалиться от улицы. Я оказалась в розарии, но и туда просачивался шум боя, смешиваясь с сонным гудением последних пчел и криками речников с барж, которым было безразлично, кто займет папский трон, пока римляне нуждались в пшенице и оливках, сыре, колбасах и пробках для винных бутылок. Кто-то успел пройтись граблями по тому месту, где кровь Тиресия пропитала почву, оставив кусок голой земли без единого сорняка и опавших лепестков. После боев с быками площадь обычно засыпали опилками, те впитывали кровь, затем бледно-розовые комочки сметали в тележки и отвозили за городские стены, чтобы сжечь на свалке. Я понадеялась, что кто-то сделает то же самое для Чезаре, когда настанет его час.
– Осуши слезы, девушка.

А я даже не подозревала, что плачу, хотя теперь, когда монна Ванноцца обратила на это внимание, я действительно почувствовала влагу, охлаждавшую на ветру мои щеки.

– Им ничего не грозит. – Ее лицо, обрамленное строгим темным капюшоном, выглядело совсем старым, вокруг носа и рта кожа собралась тонкими сухими складками. – Они укрылись в Сант-Анджело.

Облегчение принесло с собою слабость и дрожь, я чуть не выронила Джироламо, прежде чем успела немного успокоиться.

– Что произошло?

– Они были вынуждены отступить, но сумели пробраться в Ватикан через дверь в базилику, а затем по подземному переходу в замок. Думаю, Пий даже не подозревал, что они совсем рядом, пока они не оказались на свободе.

Мы обменялись осторожными улыбками, храня в душе воспоминания о потайных дверях и ходах, холодной атмосфере прошлых страхов и любовных историй. Я даже вспомнила про Фьямметту. Интересно, что она теперь делает, кому дарит свою благосклонность после того, как Валентино впал в немилость?
– Он договорился об охранном свидетельстве для своего семейства. Для нас. Мы должны немедленно присоединиться к нему в Сант-Анджело.
Через два дня умер понтифик, но жизнь в старом замке стала почти невыносимой еще раньше. Несмотря на улучшения, сделанные Родриго, жилые помещения были по-прежнему такими же тесными, как описывал их мне Чезаре в апельсиновом саду Феррары, и до нас, несмотря на толстые стены, из подземелья со зловещей настойчивостью доносились крики заточенных. Поэтому мы позволили себе заразиться оптимизмом, с которым Чезаре первоначально говорил о перспективе новых выборов. Он отозвал Микелотто из Рокка-Сориана, а также отряды, служившие французам; кардиналы милостиво позволили ему их сохранить. В предыдущих выборах он участвовал из Непи, прикованный болезнью к постели. Теперь же был снова здоров и, как всегда, находился в центре событий. К нам вновь потянулись посланники, официальные процессии следовали по мосту Сант-Анджело, а в темных подземных переходах между замком и Ватиканом велись трудные переговоры.

Вскоре из Романьи начали поступать новости: его бывшие ставленники, оборванные и пристыженные, просили герцога войти в их положение. Им ведь сообщили, что он заточен в крепость Сант-Анджело. Делла Ровере наверняка изберут; насколько они слышали, его поддерживают и Франция, и Испания. Как им удержаться в такой ситуации? Какие у них гарантии, что герцог защитит их? Они же обязаны думать о благополучии своих граждан. Да, конечно, их прежние викарии оказались жадными и вздорными тиранами, но, как гласит старая мудрость, лучше знакомое зло… Они молили герцога о милосердии. По приказу герцога их бросали в подземелье или, если при этом присутствовали подходящие зрители, к предателям применяли гарроту, а затем швыряли в реку.

В отсутствие посторонних глаз Чезаре подолгу сидел, погруженный в задумчивость, глядя в никуда, безвольно сложив руки на коленях, и я понимала, что в эти минуты он борется с собственным демоном, которого мне очень хотелось изгнать. Я надеялась, что он повторит свое приглашение на ужин вдвоем, но в Сант-Анджело уединение было большой редкостью, которой мало кто мог похвастаться, если не считать, наверное, некоторых узников в темнице под нами. Чезаре находил больше утешения в компании Джованни, нежели кого-либо другого. То, с каким терпением он относился к капризам скучающего малыша, вызывало у меня зависть, а еще надежду, что, когда подрастет Джироламо, он с такой же радостью будет учить его карточным фокусам, отвечать на вопросы, как дрессировать собак, из чего сделаны звезды и сколько времени уйдет на путешествие в царство Престера Джона.

Он даже взял с собой Джованни на встречу в Ватикане с делла Ровере и другими кардиналами. Мальчику пойдет на пользу перемена обстановки, пояснил он. Джованни уже семь лет, ему пора применять образование на практике. Я смотрела, как они возвращались верхом по мосту – Джованни сидел впереди Чезаре, а тот держал в руке поводья. Мальчик, кажется, уснул, прислонившись щекой к груди Чезаре. Ожидая во дворе, пока конюх снимет Джованни с седла, он наклонился и поцеловал его в макушку. В этом жесте было столько неприкрытой нежности, что я невольно отвела взгляд в сторону, словно застала Чезаре за чем-то тайным и постыдным.

Через два дня делла Ровере стал понтификом и с иронией, не ускользнувшей ни от кого из нас, взял себе имя Юлий. Его предшественник, как припомнил Чезаре из своего теологического обучения в Пизе, был святым, почитаемым за ту роль, какую сыграл в разрешении арианских споров, но вряд ли именно это подвигло делла Ровере взять имя, связанное с Цезарем. Сказав это, Чезаре улыбнулся и ушел в маленькую гардеробную, которой пользовался для приватных бесед, за ним последовал Агапито, на ходу очиняя карандаш.

Появился Чезаре с наступлением темноты. Я успела уложить Джироламо и накрывала стол для вечерней трапезы. Наш быт, на удивление, был устроен по законам равноправия. Хотя мы теснились за толстыми стенами в нескольких комнатках с низкими потолками, все садились за стол вместе, мужчины и женщины, дети, солдаты и их офицеры, а также немногочисленная прислуга, сопровождавшая нас из Сан-Клементе. Большинство даже спали в общих комнатах, где на веревках, натянутых поперек, висели одеяла, отделявшие мужскую половину от женской и детской. Только у Чезаре и монны Ванноцци имелись собственные спальни.

Тем не менее, пока Чезаре не вошел в зал, я находилась одна. Кормилица Камиллы присматривала за малышами, а монна Ванноцца отправилась в кухню за хлебом. Чезаре кивнул и продолжал смотреть на меня, но так, что у меня вспыхнули жаром щеки, шея и даже грудь. Я начала неловко переставлять тарелки, чашки и уронила детский рожок на пол. Шагнув вперед, он наклонился, чтобы поднять его, а затем положил на край длинного стола.

– Все оставь, – велел Чезаре, – и поднимайся на крышу. Я хочу поговорить с тобой.

Бросив гору чашек и тарелок, я вытерла взмокшие ладони о юбку и последовала за ним, когда он, наклонив голову, нырнул в глубокий дверной проем и быстро стал подниматься по лестнице, змеившейся изогнутым хребтом в центре старой башни. Я с трудом справлялась с юбками, поднимаясь по узким ступеням, истертым до гладкости в течение веков. Мне нравилось, что Чезаре двигается так уверенно. Воин до мозга костей, он был здесь дома, что бы он там ни говорил, в этой серой старой крепости, стены которой скрепляла не известь, а геройские истории.

Чезаре прошелся по крыше среди мусора и птичьего помета, приблизился к парапету, откуда открывался вид на реку, город и Ватикан.

– Я прихожу сюда подышать, – сказал он, опираясь локтями о парапет.

Я шагнула к нему, и охранники, патрулировавшие эту часть крепости, увидев, что хозяин пришел с женщиной, растворились в темноте. Несколько огоньков все же по-прежнему мерцали внизу – факелы тех беспечных или отчаянных людей, что выходили за стены в темноту, лампа, подвешенная над дверью в таверну, маленькие костры бездомных под мостами и жаровни речников, готовившихся к ночлегу. Ватикан был погружен в темноту.

Луна то появлялась, то исчезала в облаках, в просветах между ними сияли мелкие далекие звезды. Легкий ветерок, пробиравший до костей, заставил пожалеть, что я не захватила накидку. Или не осмелилась прижаться телом к Чезаре и почувствовать его тепло.

– Утром я переезжаю в Ватикан, – сообщил он, крутя на пальце перстень с камеей.

– Это твое желание? Или понтифика?

– Я его гонфалоньер. Его желание означает и мое.

– Значит, ты все-таки оказал ему поддержку.

– А был ли у меня выбор? Конклав отверг д’Амбуаза, а с кандидатурой еще одного испанца никто бы не согласился. – Он помолчал. Наверное, надеялся, что я отвечу каким-нибудь избитым комплиментом его отцу. – «Ты вернешься в Ватикан в качестве моего гостя», – продолжил Чезаре. – Так сказал делла Ровере. Он уверяет меня, что я буду его гостем, однако не приглашает меня, а вызывает. Слово «гость» имеет много толкований. Тут важен контекст.

– Ты можешь иначе объяснить это, – произнесла я, стараясь придать голосу уверенность. – В латинском ударение падает на конец фразы, а не на начало.

Он усмехнулся.

– Юлий Цезарь. Как, по-твоему, он себя чувствовал в мартовские иды? Знал, на что шел, или он доверял Бруту? Делла Ровере пользуется репутацией человека мудрого.

– Как и Брут. – Теперь я жалею, что так сказала, но в то время фраза прозвучала уместно, и мы рассмеялись. Чезаре похвалил мое остроумие, заметив, что оно не уступает мужскому.
– Остается надеяться, что делла Ровере по своим человеческим качествам лучше Брута или, по крайней мере, больше опасается закончить свои дни в геенне огненной. Но знаешь, Виоланта… – Он повернулся ко мне лицом, и в это мгновение луна выглянула из-за облаков, сделав его черты мраморными. – Хотя мы надеемся на лучшее, мы должны быть готовы к худшему.

У меня внутри все сжалось.

– Дети отправятся в деревенский дом моей матери в Капрарола. Как только я устроюсь в Чезене, немедленно за ними пошлю.

– Мы с твоей матерью уже лучше ладим, – промолвила и тут же устыдилась своих слов, откровенной лжи, фальшивой, хрупкой надежды.

– Ты с ними не поедешь.

Меня словно накрыло жаркой удушливой волной. Как он мог говорить таким спокойным решительным тоном, будто отдавал приказ по расстановке войск или планировал карнавальную забаву?

– Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала. Вернешься в Феррару и передашь сестре вот это. – Чезаре стянул с пальца камею.

В ту же секунду у меня вырвался крик, такой громкий, что он отступил, потеряв равновесие, и чуть не перелетел за парапет. Где-то в глубине моего разъяренного сознания родилось спокойное желание подтолкнуть его. Вероятно, я успела коснуться его, поскольку в следующее мгновение Чезаре уже крепко обхватил меня, обнимая одной рукой за спину, а другой придерживая голову и прижимая щекой к своей груди. Я услышала, как бьется его сердце, а золотые нити вышивки, украшавшей дублет, больно врезались в кожу. Словно сокол, на которого впервые надели колпак, я вдруг успокоилась, попав в темноту его объятий, почувствовав себя беспомощной и связанной с ним слепым доверием.

Только я не была соколом; я была женщиной, которой грозило потерять ребенка. Перед глазами возник образ монны Ванноццы с Джироламо на руках, ее лицо скрывала тень от капюшона, цепкие пальцы опутали рыжие кудряшки. Это придало мне сил, и я высвободилась из цепких рук.

– Нет! – прокричала я, нырнув под его локоть.

Он схватил мое запястье, но я вырвалась и побежала. Охранник преградил мне путь своей пикой. Я услышала, как Чезаре за моей спиной приказал воину вернуться на пост. Дверь на лестницу так и осталась открытой после того, как мы прошли на крышу. Если бы только удалось проскользнуть в нее и захлопнуть за собой, это дало бы мне возможность схватить ребенка и пуститься в бега. Я бы отправилась к реке, села бы на корабль, держащий курс в Остию. Я бы вернулась домой в Испанию, ведь здесь меня больше ничто не держало. Лучше пусть мою веру испытывает инквизиция, чем я откажусь от сына. Возможно, мне удастся украсть баржевую лошадь и выбраться из города еще до рассвета.

Внезапный порыв ветра захлопнул дверь. Я бросилась к ней, но луна исчезла за облаками, и я не смогла отыскать щеколду. Я скреблась и толкала, хотя пальцы едва слушались. Толстая дубовая дверь не поддавалась моим слабым усилиям.

– Хорошо, – прошептал Чезаре, опалив горячим дыханием, и сцепил руки передо мной.

Он сломает мне ребра, если захочет, подумала я, с той же легкостью, с какой разрывает птичью тушку за обедом. А потом я осознала, не без удовольствия, что его рука скользнула вверх и обхватила мою грудь. – Ты победила. Твоему ребенку ничего не грозит. А теперь в постель.

Луна, точно по приказу, выплыла из-за облака и осветила дверную щеколду. По-прежнему удерживая меня одной рукой, Чезаре приподнял щеколду, пинком распахнул дверь, подхватил меня на руки и снес по ступеням. Неужели мы прошли мимо обеденного зала, попавшись на глаза сидящим за столом людям? Кажется, нет. У меня осталось впечатление о каком-то узком, сыром коридоре, неосвещенном, с неровным полом. Лица касалась паутина, пахло холодным камнем, а когда я открыла глаза, то увидела уютную, роскошно обставленную комнату, будто специально созданную для влюбленных.

Чезаре осторожно опустил меня на кровать, присел рядом и стянул сапоги.

– Ты по-прежнему принимаешь пилюли Тореллы? – спросил он, расшнуровывая на мне лиф и целуя теплую ложбинку между грудей.

Я молча кивнула.

– Хорошо.

В ту ночь Чезаре занимался со мной любовью неторопливо и нежно, словно утром его ждал лишь поздний завтрак. Его губы и руки были сладостно пытливы, мне казалось, будто я первая женщина, чье тело он исследует, каждым своим прикосновением, мудрым и чутким, Чезаре доставлял мне несказанное удовольствие. Когда наконец я уснула, его руки по-прежнему обнимали меня, а темные глаза улыбались.

Я проснулась с ощущением, будто кто-то потревожил мой сон. Я даже не сразу поняла, что ставни грохочут, а сквозь узкое неглазированное окошко врывается дождь. Я встала с постели, поеживаясь, и поискала, чем бы прикрыться. Только тогда сообразила, что Чезаре ушел. Не просто встал минуту назад, чтобы сходить в туалет или позвать с лестничной площадки камердинера, а вообще исчез, будто его тут и не было. Глядя на заправленные простыни и взбитые подушки на второй половине кровати, я начала сомневаться, не пригрезилось ли мне все то, что произошло прошлой ночью, хотя, дотронувшись до вспухших губ и почувствовав при ходьбе легкое восхитительное напряжение в бедренных мускулах, я поняла, что не ошиблась.

А потом я увидела перстень с камеей на тумбочке, где Чезаре оставил его со словами, что он мешает деликатному делу, которым заняты руки. Я взяла перстень. Золото почти без примеси, поскольку оно оказалось мягким, принявшим форму его пальца, но оправа простая, украшенная лишь гравировкой девиза. Сама камея изображала самоубийство Лукреции. Какой же девиз он выбрал в пару к этой картине? Медленно поворачивая перстень, я прочитала: «Age debendo quidquid accidet». Потом я увидела какие-то слова и внутри перстня, на сей раз надпись на каталанском: «Un cor, una via». Я присела на край кровати, завернувшись в шелковое покрывало, и устремила взгляд на камею, где женщина нацелила нож себе в грудь. Что это означало? Мои мысли вернулись в Непи. Неужели они заключили там пакт, продумали какой-то зловещий, несущий горе план будущей катастрофы, которая в то время казалась им не более чем опасной игрой? И какова моя роль? Почему Чезаре избрал меня для передачи жестокого приказа своей сестре? Я не хотела в этом участвовать. Мне нужен мой сын, мне необходимо знать, что день пройдет как обычно, что с утра я посмотрю, не прорезались ли у него за ночь новые зубки.

Но для начала, если в перстне спрятан яд, я должна от него избавиться. Дона Лукреция, как моя крестная, подарила мне новую жизнь, и какой бы нестойкой ни была моя вера в ее религию, все равно нелепо доставлять ей средство убить себя. А если Господь захочет наказать за такое предательство, избрав орудием отмщения моего сына? Мы ведь не все Авраамы, не можем полагаться на то, что в кустах окажется ягненок [43] . Я попыталась открыть перстень ногтем, но без успеха. Ощупала края камеи, надеясь наткнуться на пружинку или надавить точку, которая приведет в действие механизм, но ничего не произошло. Наверное, придется воспользоваться каким-нибудь инструментом. Лучше всего поискать в гардеробной Чезаре. Там наверняка лежат щетки, пилочки для ногтей, бритвенные лезвия, булавки в виде брошей.

Крепко зажав перстень в кулаке, я осторожно открыла дверь гардеробной. Пусто: сундуки с одеждой вынесены, от них остались лишь яркие квадраты на пыльном полу, на столе, за которым он работал, ни одного предмета, если не считать сломанного пера и свечного огарка, застрявшего в собственном воске. Паутина, натянутая в углу под потолком, подрагивала на сквозняке; даже она была пуста – паук и тот ее покинул. Здесь ощущалась атмосфера заброшенности, пахло пылью, камнем и жасмином. Я все не решалась открыть следующую дверь из страха, что и там ничего не найду.

– Вы уже проснулись, – раздался голос Микелотто.

Я с облегчением улыбнулась. Если Микелотто тут, значит, его хозяин недалеко. Я все-таки очень устала и переволновалась: стоило услышать стук ставен и увидеть паутину, как я тут же вообразила, будто меня все покинули.

– Боюсь, я проспала. Его светлость, наверное, поднялся очень рано.

Микелотто промолчал.

– Что ж, пожалуй, оденусь и пойду к сыну.

Перстень по-прежнему врезался мне в ладонь; хотя Чезаре сам доверил его мне, я не хотела, чтобы Микелотто знал о нем. Нужно было отделаться от слуги, найти укромный уголок и как следует рассмотреть украшение.

Микелотто поднялся с табуретки, на которой устроился возле двери, и шагнул ко мне. Он был почти такого же роста, как я, но широкий в кости и мощный, а по его поведению сразу стало ясно, что он не готов пока позволить мне пройти.

– В чем дело? – спросила я.

– Он уехал.

– Кто? Чезаре? В Ватикан? – Я обиделась – меня отшвырнули в сторону, как грязную рубаху или порванные рейтузы.

Микелотто покачал головой и произнес:

– Да, он уехал, но я имел в виду другое.

– Почему ты не с ним? – Я попыталась скрыть смятение за повелительным тоном, но добилась лишь жалкого писка.

– Потому что он приказал остаться с вами.

– Вот как? – Какая честь для меня.

– Монна Виоланта… – Микелотто взял меня за локоть. Я сочла это фамильярностью, которую его хозяин, будь он здесь, не одобрил бы, и высвободила руку. Микелотто понял намек и со вздохом покорился. – Все уехали, – сообщил он. – Дон Сесар, монна Ванноцца, дети…

– Нет, ты ошибся. Он сказал…

– Я не ошибся. Я сам отнес вашего сына в карету. Они уехали прошлой ночью. Сейчас они уже на пути в Капрарола.

– Тогда мы должны взять быстрых лошадей и догнать их.

– Виоланта, ты…

– Не смей мне «тыкать».

– Ради Бога, только послушай себя, глупая маленькая шлюшка. Хотя нет, лучше послушай меня. – Он похлопал по табурету. – Сядь, успокойся и послушай, что я тебе скажу. Ты отправляешься в Феррару. Я буду тебя сопровождать. Ты должна доставить…

Я знала, что он сейчас скажет, поэтому разжала кулак, чтобы показать перстень.

– Он самый, – подтвердил Микелотто. – Передашь его донне Лукреции. Как только она увидит перстень, снова возьмет тебя к себе. Твоего сына воспитает бабушка. Вряд ли ты его увидишь когда-нибудь. Ясно?

У меня задрожали колени. Я осела на табуретке, едва обратив внимание, что Микелотто схватил меня за локоть и попытался удержать. Лучше бы он меня отпустил, позволил упасть – я бы все летела и летела в пропасть, подальше от этого пустого замка, от предательства Чезаре, от своего унижения и от болезненной пустоты, что возникла внутри, где когда-то был ребенок, радость всей моей жизни.

– Так ты говоришь, прошлой ночью?

– Мне жаль.

– Неужели? А я почему-то сомневаюсь. Я абсолютно ничего не значу для него, так с какой стати тебе обо мне беспокоиться?

Микелотто промолчал.

– Накройся, – сказал он, поддергивая покрывало, соскользнувшее у меня с плеч. – Ступай и оденься. И не вздумай выкинуть какую-нибудь глупость. Я буду у этой двери, а вторая заперта снаружи. Выпрыгнешь из окна – лететь придется очень долго. И, наверное, будет лучше, если я пригляжу за перстнем. – Он протянул руку, и я положила перстень ему на ладонь.

Разумеется, я подумала о том, чтобы прыгнуть в реку, но вспомнила, что мой сын жив. А если однажды он решит отыскать меня, а ему заявят, что я легко сдалась, выпрыгнула из окна, когда у меня его забрали? Что же это за ничтожная любовь такая? Любовь обязала меня остаться в живых и верить, что когда-нибудь мы будем вместе. «Следуй за любовью», – когда-то сказала мне Мариам; она не говорила, что будет легко.

Я торопливо оделась. Мне хотелось как можно быстрее прикрыть свое тело, спрятать стыд и заточить непокорность в корсет, кружева и несколько слоев ткани. Пора взрослеть, сказала я себе, туго затягивая корсет на ноющей груди и вытягивая из-под него ворот сорочки, чтобы скрыть след, оставленный зубами возлюбленного. Подняв лиф с пола и разглаживая завязки, я заметила тонкий рыжий волосок, застрявший в одной из петелек. Я вспомнила, как Чезаре оценил изменения в моем теле после рождения ребенка, с каким восхищением этот обманщик ласкал мою грудь, живот, бедра. Постоянные изменения, которые не исчезнут, в отличие от синяков и укусов, не обратятся в ложь, как ласковые слова моего любовника.
Я вспомнила слова на его перстне. «Делай, что должен, и будь что будет», – мысленно повторила я. «Одно сердце, один путь».

Книга Гидеона

Кто он, третий, идущий всегда с тобой?

Посчитаю, так нас двое – ты да я,

Но взгляну вперед по заснеженной дороге,

Там он, третий, движется рядом с тобой.

Т.-С. Элиот. Бесплодная земля

Глава 1 Реджо, октябрь 1505

Пришли мне какую-нибудь свою вещь. Пришли мне чулки, в которых танцевала, или сорочку, в какой спала жаркой ночью. Пришли мне свою наволочку или щетку для волос. Убеди меня, что я до сих пор жив.

– Сегодня утром мадонна в веселом расположении духа.

– Наверное, малыш немного окреп.

– Не знаю. Мне кажется, к этому имеют отношения письма, что она получила от брата.

Только сейчас я начала прислушиваться к разговору, мысленно отделяя одну говорящую от другой и пытаясь понять, о чем они толкуют. После смерти старого герцога прошлой зимой свиту мадонны пополнили новые девушки. Все они были одинаковы, невероятно молоды, полны надежд и настолько озабочены нарядами, украшениями, прическами и формой каблуков, словно от этого зависела их жизнь. Наверное, так оно и было в какой-то мере. Но мне они казались все на одно лицо. Хотя Анджела корила меня и напоминала, что когда-то я была такой же. Я считала, что она ошибается. Я никогда не отличалась подобным легкомыслием, у меня просто не было такой возможности.

– Как бы мне хотелось увидеть его, – сказала одна девушка. – Говорят, он настоящий красавчик.

– Но, наверное, не теперь, после того как провел полтора года в испанской темнице. Виоланта, ты должна его помнить. Он действительно был хорош собой?

Фидельма замерла над пяльцами, так и не донеся иголку до канвы.

– Так что? – подначила меня любопытная девушка.

– Нос как у ястреба, – услышала я собственный голос, – а глаза слишком близко посажены.

Я отложила работу в сторону и пробормотала, что мне нужно отлучиться ненадолго. Не хотела о нем упоминать.

Я сходила за накидкой, взяла в провожатые раба и направилась к дому, где теперь жили Анджела и Джулио. Я должна была покинуть замок до того, как меня хватится донна Лукреция, а она обязательно пошлет за мной, раз получила письма от Чезаре. Ей даже в голову не приходило, что мне больно выслушивать новости о нем или я могла просто потерять к нему интерес.

Когда я ждала от нее сочувствия, рассказав, как Чезаре обманул меня с Джироламо, как жестоко поступил, донна Лукреция заметила с холодной улыбкой:

– Основное правило обмана, Виоланта, воспользоваться уязвимостью жертвы. А вообще-то, разве он причинил тебе вред? Ребенок в безопасности, тебя доставили сюда целой и невредимой. Не могла же ты надеяться, что твой сын останется с тобой навсегда. Так не бывает. Взять хотя бы моего Родриго.

Вот и посмотри на себя, хотелось мне крикнуть, какие подарки ты для него выбираешь, какие письма ему пишешь втайне от мужа, как расстраиваешься, если появляется слух, что где-то около Неаполя вспыхнула чума, или лето слишком жаркое, или зима слишком холодная.
– У вас было время с ним попрощаться, мадонна, – произнесла я, мысленно добавив: «Вы не лежали в объятиях коварного любовника, пока вашего сына увозили в темноту, так что от него остались одни воспоминания».
Дверь мне открыла Анджела. В широкополой соломенной шляпе, под которую она убрала волосы, с подобранной выше лодыжек юбкой и в поношенных старых сапогах она выглядела как прелестная крестьянка.

– Мы работаем в саду, – сказала она, а я понадеялась, что хозяин дома, выселенный с приездом брата герцога, не станет возражать против последствий, к которым привела страсть Джулио. – Заходи, присоединяйся к нам. Ты выглядишь бледной.

– А ты загорела, как девушка с фермы.

Анджела и Джулио открыто жили вместе как муж и жена, и все смирились, что они поженятся, как только герцог Альфонсо добьется расположения брата, кардинала, который теперь стал его главным советчиком. За те недели, что прошли после рождения сына у мадонны, они еще больше уверились в своем счастье. Доказав способность выносить здорового мальчика, мадонна стерла последнее пятно на своем имени. А последняя ссора между Ипполито и Джулио из-за капеллана Рейнальдо прекратилась, когда музыкант внезапно исчез. Джулио считал его мертвым, Анджела полагала, что ему скорее всего надоело служить причиной ссор и он прибился к другому двору. Ипполито отмалчивался.

– Смотри, кто пришел! – крикнула она, ведя меня по крытой колоннаде в сад.

Джулио вылез, как грязный фавн, из зарослей фуксии, отряхивая с головы розовые изящные цветки.

– Виоланта! – Он шагнул ко мне и обнял; от него пахло землей, по́том и зеленью, а его деревянный совок царапал мне спину.

– Право, дорогой, – с упреком произнесла Анджела, отбирая у него совок и принимаясь счищать землю с лезвия; я обратила внимание на ее ногти – под ними было столько грязи, что хватило бы на новую клумбу.

– Ты одна?

– Я с рабом. Он ушел в кухню.

– Почему не предупредила о своем появлении? Ты застала нас врасплох, неготовыми к приему гостей.

– Это неважно.

– Вряд ли Виоланту можно считать гостьей, Джулио.

– Я ничего заранее не планировала. Просто захотелось вас увидеть, уйти оттуда ненадолго. – Повернувшись к Анджеле, я добавила: – Есть новости…

– О Чезаре, – догадалась подруга, избавив от необходимости произносить его имя. – Значит, Санчо все-таки добился встречи с ним. Ну и как он?

Мне хотелось ответить, что не знаю и не хочу знать, но я прикусила язычок. Речь шла о ее кузене. Я покачала головой.

– Я ушла, прежде чем Лукреция послала за мной.

– Тогда, надо полагать, она даст мне знать, если новости важные.

– Я тоже так думаю.

– Довольно, Анджела. Виоланта пришла сюда не для того, чтобы обсуждать Чезаре. Мы сейчас пройдем на западную террасу, где еще сможем поймать солнце, и выпьем чего-нибудь. – Призвав раба хлопком в ладоши, Джулио повел нас вокруг дома к террасе, огороженной балюстрадой, предлагая ступать на веточки тимьяна, пробивающиеся между плитами. – На сердце станет веселее, Виоланта. Эти крошечные листочки накапливают солнечное тепло за весь день. Чудо.

– У меня от тебя на сердце веселее, Джулио.

Он усадил нас в старые удобные кресла, покрытые коврами, которые прекрасно вписывались в окружающую обстановку тихого вечера. Мне нравилось представлять, как они с Анджелой, достигнув преклонных лет, будут сидеть тут и любоваться цветущими партерами, на которых сейчас пока ничего не растет. Прислуга принесла кувшин с подслащенным лаймовым соком.

– Утром еще был лед, – сказала Анджела, – но сейчас он уже растаял. Нет, в самом деле, почему повозка со льдом не приходит дважды в день?

Мы потягивали напитки и рассматривали длинные синие тени от фруктовых деревьев в конце сада и огненный диск заходящего солнца, на фоне которого переплетались их ветви. Сидя в тишине, слушали дыхание земли, последние трели певчих птиц в прохладном воздухе, шепот тумана, ползущего с реки по узким улочкам города.

– Октябрь наступил, – проговорила Анджела, кутаясь в палантин.

– Слава богу! – воскликнул Джулио.

Лето выдалось жаркое, со вспышками чумы, а поскольку старый герцог продал почти весь прошлогодний излишек зерна, чтобы расплатиться со своим архитектором, многие в Ферраре голодали. Мадонна твердила нам, что если бы не великодушие Франческо Гонзага, обеспечившего на своих территориях транспорт для зерна, заказанного в Пьемонте, от голода умерло бы больше людей, чем от чумы.

– Все равно раннее похолодание не поможет Алессандро.

Новый наследник был болезненный и худенький, неохотно брал грудь. Совсем как его дядя Ферранте, шутили остряки, хотя я думала о другом его дяде, наблюдая, с какой решимостью он сжимает бледные губки или крошечные кулачки.

– Он будет жить, если захочет, – сказала я.

– Разве такое бывает, чтобы кто-нибудь не захотел жить? – удивился Джулио.

– Разумеется, у ребенка нет права голоса в таком деле.

– О, у него есть, – заметила я и тут же пожалела об этом, увидев, что Джулио протянул руку к Анджеле.

Она опасалась, что в прошлом нанесла себе вред, вызвав выкидыш, и теперь больше никогда не сможет подарить Джулио детей. А еще ей казалось, будто я горжусь неким тайным знанием, которого удостаиваются только матери. Я подумала, что нужно идти. В этом чужом раю не было места для моей черствой и озлобленной души. Я поднялась и пробормотала извинения.

– Когда мы все вернемся в Феррару, ты обязательно должна прийти к нам в гости, пообедать вместе, ты и Ферранте, – произнесла Анджела.

Они с Джулио планировали, что я и Ферранте поженимся.
– Он добрый, – часто напоминала мне подруга. – Послужит тебе утешением, а когда ты найдешь себе нового любовника, что ж, вряд ли его станет мучить ревность.
– Где ты была? – поинтересовалась Фидельма. Вид у нее был еще более суровый, чем голос, – простое темное платье и капюшон, полностью закрывший волосы. – Она уже несколько раз звала тебя.

После моего отъезда и отдаления от Анджелы, переехавшей из дома кузины к Джулио, Фидельма стала дамой, находящейся дольше всех в услужении мадонны, а потому, видимо, решила, что имеет право на хозяйский тон. Насколько высоко ценила ее госпожа, свидетельствовал тот факт, что во время прошлого поста фра Рафаэлло трижды молился в ее часовне.

– Я ходила повидать Анджелу. Мне надо пять минут, чтобы переобуться и привести в порядок прическу.

– Ей не следовало этого делать. Все, что произошло с герцогом Валентино, Божья воля, и нечего это отрицать. Если она считает, что ему когда-то разрешат вернуться в Италию, то обманывает себя… и тебя.

– Только не меня, Фидельма. И не его, подозреваю.

Словно подтверждая мое предположение о душевном состоянии Чезаре, первое, что сказала мадонна, когда я вошла в ее покои, было:

– Хорошая новость. Его перевели в Ла-Мота.

Это была огромная королевская крепость в Медина-дель-Кампо, недоступном сердце Испании. Я не понимала, почему это хорошая новость.

– Он говорит, что его часто навещают там посланники Филиппа Фландрского, который добивается освобождения пленника. По его словам, Филипп желает доверить ему миссию доставить дона Карлоса в Кастилью, теперь, когда его мать объявлена королевой.

– Значит, ей позволят править? – Жена Филиппа, Хуана, номинальная королева Кастильи с тех пор, как прошлой зимой умерла Изабелла, считалась безумной и содержалась под домашним арестом по приказу отца, короля Фердинанда.

Донна Лукреция пожала плечами:

– Она не волнует моего брата.

– Где сейчас дон Карлос?

– Кажется, во Фландрии.

– В таком случае Чезаре не вернется в Италию.

Мадонна опустила ладонь на мою руку.

– Мне жаль. Пока не вернется. Он должен восстановить утраченные позиции, прежде чем сможет вернуться и противостоять Папе Римскому Юлию.

Я не испытывала сочувствия, меня волновал лишь Джироламо. Донна Лукреция любезно сообщала мне о делах своего брата, хотя иногда мне было бы легче, если бы она этого не делала.

Чезаре сумел договориться с понтификом о своей свободе при условии, что он отправится в ссылку в Неаполь. Трое детей, Джироламо, Джованни и Камилла, поехали с ним, в дом дона Джоффре и принцессы Санчи. Папа Римский, однако, перехитрил его. Или, возможно, все было наоборот. С Юлием и Чезаре нельзя было понять, кто кого обманывает. Чезаре снова арестовали, на сей раз по воле королевы Изабеллы, пожелавшей, чтобы он предстал перед судом Испании за убийства дона Хуана и Альфонсо Бишелье. Если бы Чезаре действительно вернулся когда-нибудь в Италию, уверена, это подвергло бы жизнь его сына и наследника еще большей опасности, чем прежде.

– Но Санчо видел его, – продолжила донна Лукреция официальным лаконичным тоном. Она прибегала к нему, имея дело с петициями, на которые ответить было не так-то просто, – и говорит, что Чезаре здоров. Похудел, но бодр. А в этих письмах, – она помахала перед моим носом пачкой пергаментов со следами долгого путешествия, – он только и говорит, насколько удобнее теперешнее его жилье по сравнению с тем, что было в Чинчиллье. И король Фердинанд с тех пор, как умерла королева, всячески к нему благоволит. Фердинанд наш кровный родственник.

– Во всяком случае, зима у герцога будет более теплой, чем у нас.

– С наступлением зимы он уже будет во Фландрии. На свободе.

– Как поживает дон Алессандро? – спросила я, заглядывая в укрытую кружевом колыбельку рядом с кроватью мадонны.

Донна Лукреция хоть и была одета, но все еще не покидала своих покоев, не в состоянии носить обувь из-за распухших ступней и лодыжек вследствие перенесенной лихорадки сразу после родов. Ребенок казался спокойным, маленькое личико в капоре, бледное и неподвижное, как у святого. С острым чувством потери я вспомнила Джироламо в этом же возрасте – краснощекий, упитанный, громогласно возражавший против тугого пеленания, когда он становился беспомощным и зависимым.

– Он немного поел, – произнесла мадонна, – но все равно как-то слишком тих.

– Думаю, он слушает нас.

Я так и не рассказала донне Лукреции о своих беседах с ее матерью. По возвращении я стала лишь свидетелем того, как Микелотто передал ей перстень, после чего сразу удалилась, чтобы он наедине рассказал ей все новости о брате. Он никогда не сможет сказать, что я обманула его так, как он обманул меня. Я вернулась в комнату, которую когда-то делила с Анджелой, до сих пор хранящую ее старые платья и стойкий запах духов из туберозы, и возобновила свои обязанности при дворе, словно никуда не уезжала.

– Выходит, ты знаешь, как это было с Чезаре? – воскликнула мадонна. – Я полна надежд. У Алессандро такое же родимое пятно, как у брата.

Я знала. «Надежда, – однажды сказал он, наверное, пытаясь быть добрым, – то, чего мы должны опасаться больше всего». Я протянула руку к колыбели, намереваясь погладить лицо младенца, но так и не смогла заставить себя дотронуться до его мягкой кожи. Качнув колыбель, я забормотала какие-то нежные глупости, которые, видимо, приходят женщине на ум, как только в ней укореняется мужское семя. Ребенок слегка поморщился и открыл глазки. Я подумала, он сейчас расплачется, потом заметила, как он закатил глаза, так что остались видны только белки. В уголке его рта появился пузырек слюны.

– Мадонна, мне кажется…

– Святая Мария, опять приступ? Быстро беги за Кастелло и нянькой.

Лекарь и нянька не заставили себя ждать. Ночью у Алессандро уже случилось несколько припадков, и по тому, как эти двое начали ободряюще улыбаться, прежде чем появиться в спальне мадонны, я сообразила, что за его жизнь нужно опасаться. Хотела уйти, но мадонна попросила меня остаться. Тогда я придвинула табурет к кровати, села и взяла ее за руку, пока лекарь с помощницей делали все, что могли.

Когда в комнату вошла смерть, лекарь склонил голову. Нянька вынула из колыбельки застывшее маленькое тельце и передала на руки матери. Донна Лукреция поцеловала сына в лобик и прошептала на своем родном древнем языке: «Adeu, nen petit». А затем она покорно передала его священнику. Тот произнес все, что должен был произнести, и унес тельце, чтобы приготовить к погребению.

Кастелло сложил инструменты и молча удалился, отвесив поклон. Нянька принялась давать советы насчет перевязывания груди, мази из розового масла и гранатовых пилюль для сокращения матки, но я быстро выставила ее за дверь. При ее ремесле ей бы следовало научиться тактичному обращению с матерями, потерявшими детей, но она прибыла в Реджо по рекомендации донны Изабеллы, которая отнюдь не прониклась симпатией к своей невестке за время, что я отсутствовала. А теперь, несомненно, поспешит обратно, поскольку донна Изабелла тоже беременна. В четвертый раз.

– И наверняка чувствует себя превосходно, как племенная кобыла, – заметила мадонна, когда нянька только приехала и привезла снисходительное письмо от донны Изабеллы. Словно обладать здоровьем племенной кобылы не подобало при высоком статусе.

Я позвала раба, чтобы он унес колыбель из спальни, но мадонна вцепилась в кружевной полог и отказалась расстаться с ней. Она вынула подушку, на которой лежал Алессандро, положила к себе на колени и прижалась лицом к тонкой белой наволочке, словно желая задохнуться. Однако донна Лукреция жадно дышала через нос, вдыхая запахи молока и нежной кожи – все, что осталось от ее сына. Потом она выпрямилась и принялась разглаживать пухлыми пальцами подушку, одергивая уголки идеально обработанными ногтями.

– Нужно сообщить мужу. – Щеки ее блестели от слез, но голос звучал твердо. Герцог Альфонсо находился в Бельригуардо. Он провел там все лето, наблюдая за переделками, что шли одна за другой после смерти его отца. – И я должна написать еще одно письмо. Ты мне с ним поможешь.

– Но, мадонна, я…

– Не моему брату, Виоланта. Письмо Франческо Гонзага.

То, как она произнесла имя Франческо Гонзага, заставило меня задуматься, кто на самом деле отец Алессандро, но я тут же отбросила прочь сомнения. В клетке с башни Леоне подвешивали и за меньшее. Но осталось горькое эхо, вредный тихий голосок, твердивший, что у мадонны, по крайней мере, появилось утешение – новая любовь. Она уменьшит горе от потери ребенка.

Донна Лукреция написала письмо собственноручно, а я отнесла его, как было велено, к главным городским воротам, где прямо под мемориальной доской на стене в память о погибших в битве при Линьяно стоял прилавок торговца домашней птицей. Из-за нагромождения деревянных клеток со злыми цыплятами и ошалевшими куропатками появился, ковыляя, Эрколе Строцци. Он поклонился и поздоровался, словно мы с ним встречались здесь каждый день. Осведомившись о здоровье мадонны, Строцци выразил надежду, что дон Чезаре не терпит неудобств на новом месте, а я подумала, не являлись ли последние полтора года всего лишь дурным сном, от которого я теперь очнулась и вижу, что все осталось по-прежнему, как было до смерти понтифика Александра. Я ответила, что не имею вестей от дона Чезаре, но мадонна быстро идет на поправку. Отдала Строцци письмо и уже повернулась, чтобы уйти, но он опустил ладонь мне на плечо.

– Жизнь не берет пленных, маленькая госпожа. Ваша хозяйка-герцогиня это знает, и вам бы не помешало брать с нее пример.

– Благодарю, сир Эрколе, вы очень мудры.
– Всего лишь практичен, моя дорогая.
В связи с потерей сына герцог Альфонсо вызвал жену к себе в Бельригуардо.

– Он выражает надежду, что я отвлекусь, знакомясь со всеми изменениями, которые он там производит, – сообщила донна Лукреция, велев нам собираться в дорогу. – Досси [44] выбился из сил, пишет муж, поэтому он вызвал художника из Карпи, чтобы тот успел закончить главный зал к концерту с тем певцом… как там его зовут… честное слово, память моя… вот что беременность делает с нами, дамы, имейте в виду… – И она продолжила беззаботно болтать, такая же веселая и хрупкая, словно бабочка.
– Задержись на минуту, – приказала мне донна Лукреция, как только все сундуки с одеждой снесли к повозкам, ожидавшим во дворе, а шкатулки с драгоценностями вверили заботам мажордома. – У меня найдется для тебя поручение перед отъездом. – К усталости мадонны примешивалась властность, чем она мне напомнила своего брата в тот последний вечер на крыше Сант-Анджело. – Ты еще раз должна встретиться с сиром Эрколе. Он передаст для меня кое-что.

Когда я пришла к прилавку с домашней птицей, Строцци там не было. Я ждала, вначале нетерпеливо; ветер с гор, принесший первый снег, бросал опилки из куриных клетей прямо мне в лицо. Вскоре торговец птицей начал ворчать, мол, кое-кто болтается без дела вокруг его товара и ничего не покупает. С каждой минутой тревога его росла. Я переместилась в сторону и сделала вид, будто рассматриваю пирамиду из желтых яблок на соседнем прилавке. Выбрав менее побитое, я протянула торговцу несколько монет и вдруг заметила, что возле домашней птицы расхаживает еще один праздный зевака. Этого человека я прежде не видела – высокий, костлявый, в потертой одежде, не привлекавшей внимания к его росту и худобе. Шпион, решила я, секрет мадонны раскрыт. Поглубже надвинув капюшон, я пошла в другую сторону, стараясь остаться незаметной, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Я просто девушка, купившая яблоко. Что необычного?

Но пальцы почему-то стали липкими, только тогда я поняла, что впилась ногтями в яблоко. А затем почувствовала, что мне на плечо легла чья-то рука. Я тихо вскрикнула. Где-то совсем рядом заскрипел меч, вытягиваемый из ножен. Чей-то голос начал бормотать молитвы, которые мы произносим при родах и в минуты опасности. Мой голос.

Потом заговорил какой-то мужчина. Шпион.

– Убери меч. Я не хочу причинить ей вреда.

Ноги у меня подкосились, и я рухнула на колени прямо на пыльную мостовую, усеянную капустными листьями и собачьим дерьмом.

– Простите, что невольно напугал вас, – произнес шпион и, поддержав меня за локоть, помог подняться, после чего принялся отряхивать мою юбку.

– Кто вы?

– Меня прислал мессир Эрколе.

Я испытала такое огромное облегчение, что ноги чуть не отказали во второй раз, и это меня разозлило.

– Так почему вы сразу не сказали, вместо того чтобы подкрадываться, как…

– Заготовщик домашней птицы? Любитель голубей?

– Там не было голубей, – возразила я, невольно улыбнувшись. Посланник сира Эрколе тоже уловил перемену в моем настроении, потому что его длинное, костлявое лицо внезапно расплылось в широкой улыбке. Я заметила, что зубы у него большие и кривоватые; будь он благородного происхождения, наверняка прикрывал бы рот, улыбаясь.

– Кажется, я должен вам что-то передать?

И все-таки это могла быть ловушка.

– Я не та, за кого вы меня приняли, господин.

– Уверен, что вы монна Виоланта.

– Откуда вы знаете?

– Я не знал, пока не услышал, как вы бормочете «Биркат а-гомель» [45] . Сир Эрколе рассказывал, что вы новообращенная. Первая новообращенная. – Шпион отвесил неглубокий поклон. – Я Гидеон да Куето д\'Арзента из Мантуи, брат женщины, которую, полагаю, вы знаете как Фидельму.

– Ювелир! – воскликнула я.

– Он самый.

– Если бы вы носили свою звезду, я бы раньше поняла. – Как я могла не разглядеть очевидного? Такой же долговязый и неуклюжий, как Фидельма, такое же костлявое лицо и красивые выпуклые глаза. Мне он показался похожим на зайца.

– Вы так думаете? По моему опыту, новообращенные – самые ярые антисемиты. А кроме того, я ношу ее. – Он распахнул полу домотканой одежды, закрывавшей дублет, и продемонстрировал звезду из желтой ткани, пришитую внутри. – Куда бы это годилось, если бы я попал под арест, выполняя одно из тайных поручений сира Эрколе? Ну так что, передать вам письмо?

– Почему сир Эрколе послал вас? Почему сам не пришел?

– Да перестаньте вы цепляться за свою накидку, а то вид у вас как у воровки. Он не посылал меня, я напросился на поручение. – Брат Фидельмы рассмеялся и отодвинул меня на обочину, давая возможность проехать мулу, нагруженному широкими корзинами. – Не обольщайтесь, моя прекрасная дама. Меня вдохновила вовсе не красота вашего лица, хотя оно прекрасно, и знай я об этом раньше, то не стал бы медлить с просьбой к сиру Эрколе. Все дело в вашем влиянии на герцогиню. Сестра рассказывала, что герцогиня доверяет вам, а я мечтаю получить от нее заказ. Ее брат знаком с моей работой и…

– Я знаю. – Любопытно, где теперь эти маски. Сан-Клементе был разграблен Орсини после битвы на площади Святого Петра. Неужели кому-то хватило наглости повесить золотую маску смерти рядом со своей кроватью? Наверное, все-таки нет, не без гордости заключила я. – Но при данных обстоятельствах моя хозяйка не намерена открыто заявлять, что поддерживает отношения с братом. Вы могли бы, – продолжила я, тщательно выбирая слова, – нажить больше капитала с помощью ее соперницы, донны Изабеллы Гонзага. Так что, это письмо от дона Франческо?

– Ш-ш-ш. Держите глаза открытыми, когда герцогиня покинет Реджо, только и всего.

Мы добрались до Боргофорте, а оттуда, я полагала, отправимся по реке до Бельригуардо, но когда нас там встретил дон Франческо, они с донной Лукрецией придумали другой план. Дон Франческо был настроен решительно: донна Изабелла пожелала увидеться со своей невесткой, утешить ее в горе, но поскольку ходила на последних месяцах беременности, то никак не могла покинуть Мантую. Поэтому, переночевав в Боргофорте, мы двинулись в Мантую. Скорее всего донна Изабелла захочет порисоваться своей плодовитостью перед моей бедной хозяйкой, рассуждала я, одевая ее в дорогу, однако поведение донны Лукреции свидетельствовало о том, что им с доном Франческо удалось обменяться парой слов наедине вчера вечером. И если донна Изабелла планировала триумф, то, как я заподозрила, ее ждало разочарование.

Я пожалела, что с нами не было Анджелы, но они с Джулио возвращались в Феррару, не имея ни малейшего желания отправляться в Бельригуардо, где неминуемо натолкнулись бы на Ипполито. Я не могла поделиться своими подозрениями с Фидельмой, даже если бы захотела – нельзя было выдать роль ее брата в этом деле. Как и мою собственную роль, если на то пошло. Я помалкивала, а если и ходили какие-то сплетни, то не слушала их. В моем присутствии новенькие девушки почему-то немели. Анджела объясняла это тем, что я приехала из Рима. Все мы, шутила она, несем на себе печать святости рода Борджа. Но я-то знала, что дело в ином. Хотя ни одна из девушек мадонны даже не подозревала о существовании Джироламо, горе его потери окутало меня как саван. Я превратилась в призрак, нежеланного гостя в их оживленном мире, где погоня за модой, флирт и балы сменяли друг друга в бесконечном водовороте.

Я не присутствовала при встрече мадонны с донной Изабеллой, но как только мы оказались на борту буцентавра дона Франческо, вынужденное пребывание в корабельной тесноте породило необходимость прекратить все сплетни. С этой целью мадонна взяла с собой только тех, кому могла доверять, а остальные следовали на втором корабле. Поэтому я удивилась, когда, перегнувшись через нос корабля на второй день путешествия, увидела, что стою рядом с Гидеоном д\'Арзента. Скрип и плеск весел смешивались с обрывками музыкальных фраз – играли скрипачи дона Франческо, – создавая звуковой занавес между нами и возлюбленными, которые устроились в наскоро сооруженной беседке на корме корабля. Запах свежей смолы и дыма от их жаровни неприятно щекотал ноздри.

– Кажется, будет дождь, – заметил Гидеон, покосившись на желтоватое облако, низко зависшее над коричневыми водами реки. – Бьюсь об заклад, вы не ожидали увидеть меня снова, – продолжил он, когда я ничего не ответила.

– Я вообще о вас не думала, сир д\'Арзента.

– А я-то вообразил, будто вы при первой же возможности порекомендуете меня своей хозяйке.

– Подвернись такая возможность, я бы ее не упустила.

Он рассмеялся, выгнув худую коричневую шею. Повернувшись спиной к воде и облокотившись на поручни, произнес:

– У вас острый язык, Виоланта. Я завидую вашему мужу. Ваши объятия, должно быть, еще колючее, чем у «железной девы» [46] .

– Как же вы все-таки здесь оказались, мессир?

– Ну, я глаза и уши донны Изабеллы. – Наверное, на моем лице отразилась тревога, так как он снова рассмеялся, тронул пальцем мой локоть и сказал: – Вы легкая мишень для шуток, госпожа.

– О некоторых вещах не следует шутить.

– А любовные дела таких людей, как ваша герцогиня и наш высокопоставленный маркиз Мантуи, нужно воспринимать серьезно?

– Любовь – очень серьезное дело.

– Если бы мы говорили о любви, я бы с вами согласился. Но это, – он указал в сторону кормы, – всего лишь игра. Я к кальчио и то отношусь серьезнее.

Я согласилась с ним – оттого, что рука дона Франческо лежала на коленях донны Лукреции, никому хуже не было. И все же, если я не верила в искренность подобной любви, насколько же дешево обошлись с моим собственным сердцем?

– Все равно, – проговорила я, – моя госпожа достаточно восприимчивая натура, чтобы не почувствовать поблизости шпиона.

– В обмен на туманное обещание сообщать госпоже обо всем, что касается ее мужа и невестки, донна Изабелла снабдила меня рекомендательным письмом к донне Лукреции. Я буду посылать ей уклончивые письма. В конце концов, что такого я видел? Господа приятно проводят время на корабле. Горюющая мать ищет утешения у друга. Я сплю на палубе среди галерных рабов, и мой сон нарушает лишь звон цепей, когда кто-то из них поднимается, чтобы пописать. Простите за прямоту.

– Я постепенно привыкаю к ней.

– Рад слышать, поскольку надеюсь и впредь беседовать с вами после того, как устроюсь в Ферраре. Мне кажется, самые глубокие пласты в вас еще не изведаны.
– Похоже, это комплимент. Тем более от ювелира.
В Сермиде, на границе между Мантуей и Феррарой, дон Франческо покинул нас, а те, кто путешествовал на втором корабле, присоединились к нам, чтобы у дона Франческо было на чем добраться домой. Среди девушек донны Лукреции, осаждавших меня вопросами и своими умозаключениями, лишь Фидельма хранила молчание. То ли по причине неодобрения, то ли из-за любопытства более тонкого свойства – я не поняла. Ожидала, что она хотя бы заговорит о своем брате, – но ничего подобного. Я только раз видела их вместе, когда взяла прогулять Фонси по палубе. Со стороны казалось, будто они испытывают неловкость в обществе друг друга – бесцельно размахивают руками, шаркают большими ступнями, словно исполняя неуклюжий танец.

Я вспомнила, как Святой Отец любовался, когда Чезаре и донна Лукреция танцевали в паре: сразу становилось ясно, что они одной крови, настолько слажен был их танец, когда они вели в сардане, каталонском народном танце, а их отец пускал слезу, слушая завывания флавиолы. Перед моим мысленным взором вновь возникли старые бальные туфельки донны Лукреции с зарубками на подошвах, и Чезаре в бреду, кромсающий мою обувь столовым ножом. Вероятно, я увидела бы еще что-нибудь, но наш корабль плыл мимо пристани, куда выходил сад сира Таддео ди Оккьобелло, и я поспешила уйти с палубы.

Я считала, что мадонна отдыхает, но, спускаясь по трапу, услышала, как она зовет меня из своей каюты. Я вошла, и мадонна похлопала по кровати рядом с собой и приказала мне сесть. Места не было для стула или даже табуретки; все свободное пространство на полу заняли сундуки с одеждой. Я невольно подумала, как неуместно здесь смотрелся дон Франческо среди такого изобилия шелка и кружев. Я опустила песика на его атласную подушку и присела на краешек постели.

– Что ты знаешь о молодом человеке, которого Фидельма называет своим братом? – строго осведомилась мадонна.

– Полагаю, он действительно ее брат. Они очень похожи. Сир Строцци ему доверяет.

– Строцци?

– В последний раз, когда я по вашей просьбе, мадонна, встречалась с сиром Строцци в Реджо, он прислал вместо себя сира д\'Арзента.

– Ты хочешь сказать…

– Я была осторожна, мадонна. Ничего у него не взяла, пока не убедилась, кто он такой.

– Убедилась? Как ты могла убедиться, глупая девчонка? Его мог послать кто угодно. Донна Изабелла, мой муж… – Она замолчала, а потом продолжила, но уже гораздо мягче: – Нет, только не он. Видимо, это все-таки Изабелла. Разве Фидельма не говорила, что он на нее работал?

– Мы общались с ним совсем недолго, мадонна. Право, я не думаю, что он заинтересован в…

– Он будет заинтересован в том, за что ему платят. Так устроен мир. Фонси, плохая собака. – Псу надоело, что он давно не был центром внимания, поэтому он вскочил к мадонне на колени и, стоя на задних толстых лапках, попытался лизнуть ее в лицо. Обычно это смешило хозяйку, но сейчас она нетерпеливо хлопнула его по носу. – Приведи молодого человека сюда, Виоланта, – произнесла она, повышая голос, чтобы заглушить собачий скулеж. – Давай посмотрим, что он затеял.

Я нашла его по-прежнему на палубе, рядом с Фидельмой.

– Донна Лукреция желает видеть вас, – сообщила я.

– В самом деле?

Даже Фидельма растеряла свою обычную напыщенность и начала суетиться вокруг брата, запихивать внутрь нитки потертого обшлага, наставлять его, чтобы пригладил волосы, спрятал свою звезду и вообще не выглядел так… по-еврейски.

– А рисунки ты не забыл? – воскликнула она.

Он похлопал по старой кожаной суме, висевшей на поясе.

– Всегда со мной.
– Я бы не питала слишком больших надежд, – предостерегла я, но он уже мчался впереди меня к сходному люку, и ветер унес мои слова.
Мне было интересно, что же он увидел, стоя в дверях каюты и кланяясь. Богатство и влиятельность – средоточие своих амбиций? Власть и величие, а может, закат некогда великолепного двора Родриго Борджа? Или он видел то же, что и я? Женщину, лежащую на кровати, в глубоком трауре, с распущенными волосами и пепельным крестом на лбу, который она освежала каждое утро из фляжки со святым прахом, хранившейся среди баночек с помадами и свинцовыми белилами. Заметил ли он стальной блеск ее серых глаз или она собиралась его удивить?

– Сир д\'Арзента, – произнесла мадонна.

– Герцогиня, для меня это огромная честь.

– Напротив, это мне следует быть польщенной вашим вниманием. Вы должны простить меня, что я прежде вас не замечала. – Донна Лукреция взмахнула обманчиво слабой ручкой. – Столько много мужчин, знаете ли… Всегда одно и то же.

Он шагнул прямо в ловушку.

– Ваша несравненная красота, герцогиня…

Донна Лукреция села прямо, сбросив одну из подушек, которая, падая, ударила Фонси по носу. Пес залился звонким лаем. Я увидела, что Гидеон поморщился.

– Моя красота вас не касается, юноша, – сказала мадонна с тихой угрозой, однако ее все равно было прекрасно слышно, несмотря на шум, поднятый собакой.

Теперь Гидеон смотрел на нее не мигая, а я молча молила его отвести взгляд. Да, он амбициозен, но не потрудился узнать, как приличествует вести себя при дворе.

– Итак, вы перестанете на меня пялиться и объясните, что́ привело вас на борт моего корабля.

Я взяла на руки пса и зажала ему нос, чтобы он замолчал, хотя мне никогда не удавался этот трюк так, как Чезаре. Мне показалось, будто плечи Гидеона слегка расслабились, когда в помещении стал слышен лишь глухой стук весел.

– Моя цель лишь служить вам, герцогиня. – Он перевел взгляд на палубу, но мне показалось, он не совсем раскаялся, как того желала мадонна.

– Слова красивые, но я слышала и намного красивее, прежде чем покинула пределы детской. Всю мою жизнь меня окружали льстецы.

– Тогда вы поймете, что я не льщу вам. Я не придворный, герцогиня…

– Это точно.

– …но владею мастерством, которое, полагаю, доставит вам радость.

– Каким же именно? Обманом? Хитростью? Умением шпионить и читать чужие письма? Я могла бы и за меньшее приказать, чтобы к вашим ногам привязали камни, а потом швырнули в реку.

Его рука потянулась к сумке, пристегнутой на поясе рядом с ножом. Донна Лукреция дернулась.

– Виоланта, что он делает? Где моя охрана?

– По-моему, он не желает вам зла, мадонна.

– Я всего лишь хочу показать вам свое мастерство, герцогиня. – Гидеон поддразнивал ее. Никто никогда не дразнил мадонну, даже герцог Альфонсо. Он вынул из сумки пачку листов и передал мне.

– Окажите мне честь, герцогиня, взгляните на эти наброски для заказа, который я выполнил в последний год понтификата вашего досточтимого отца для маркизы Мантуи.

Я бросила взгляд на листы, прежде чем положить их на колени мадонны. На меня смотрели лица, до странности знакомые, хотя и перечеркнутые прямыми линиями с небрежно надписанными сверху размерами. Я увидела и султана в тюрбане, и усатого кота. Кудрявый херувимчик последовал за раскосым мандарином. Последним оказался рисунок черепа с плутовским оскалом и бриллиантом, врезанным в зуб.

– Кажется, я знаю их, – произнесла мадонна, сдерживая волнение, и у меня появилась надежда, что гроза миновала. Она разглядела талант в работах Гидеона и почуяла возможность отобрать мастера у донны Изабеллы. – Это маски, изготовленные для моего брата? Подарок от маркизы.

– Совершенно верно, герцогиня. Она заказала двадцать пять золотых масок и столько же серебряных. Мне предстояло заниматься серебром, но вскоре мой мастер заболел, а медлить было нельзя, золото ведь растет в цене, вы понимаете. Поэтому я выполнил эскизы и литье самостоятельно, под наблюдением мастера.

– Это литье, не чеканка? – поинтересовалась мадонна, проявляя проницательность, схожую с той, с которой хозяйка проверяет качество постельного белья или свежесть рыбы.

– Здесь вы видите отлитые маски, герцогиня. Но была и чеканка, если требовалось по эскизу.

– И кто был вашим мастером, юноша?

– Сперандио, герцогиня.

– О да, я его, кажется, знаю. По-моему, он отливал медаль с изображением моего благородного свекра. Он владеет и оружейным литьем.

– Он умер в прошлом году, герцогиня, достигнув почти восьмидесяти лет.

– Да смилостивится Господь над его душой. – Донна Лукреция перекрестилась, а Гидеон посмотрел, последую ли я ее примеру.

– Значит, вы теперь сам себе хозяин?

– Надеюсь когда-нибудь обзавестись собственной мастерской, ведь пока я берусь за любую работу, какая подвернется.

– И вы не боитесь создавать образы людей?

– Маски не олицетворяют живое, герцогиня. Это всего лишь маски.

– Что ж, вероятно, мы еще сделаем из вас христианина, сир д\'Арзента. Ваша сестра весьма набожная женщина.

Он отвесил поклон, но во взгляде сквозила непокорность, заставившая меня предположить, что вряд ли Гидеон когда-нибудь пойдет доро́гой Фидельмы.

– Ладно, вы отольете медаль с изображением моего лица на одной стороне и вашим собственным рисунком на другой в ознаменование моего первого года в качестве герцогини Феррарской. Она должна быть готова к началу Великого поста.

– Благодарю, герцогиня. Вы не пожалеете, что доверили мне заказ.

– Вам известно, для какой цели маркизе понадобились маски?

– Это всем известно, герцогиня.

– В таком случае я напомню, что случилось с теми, кто вступил в заговор против моего брата в Сенигаллии. Если вдруг у вас возникнет соблазн совершить то, что заставит меня пожалеть о сделанном выборе.
– Я понял, герцогиня. – Гидеон поклонился и попятился из каюты, а когда повернулся, чтобы направиться к трапу, то подмигнул мне.

Глава 2 Феррара, ноябрь 1505

Сегодня утром мне принесли зеркало, хорошее, отполированное серебро, и впервые за много месяцев я увидел свое лицо. Я так и не понял, что это за дар такой.

Когда мы вернулись в Феррару, к окончанию охоты, что устроил Строцци в Остеллато, мадонна уже получила церковное благословение после родов, и у меня не осталось сомнений, что они с доном Франческо каким-то образом ухитрились дать выход своей страсти, хотя среди гостей в загородной вилле Строцци были и дон Альфонсо, и кардинал Ипполито. Очевидно, герцог так увлекся состязанием, кто больше настреляет дичи, что не замечал проделок своей жены, но меня поражало, что они сумели провести Ипполито. Лично для меня все было ясно, хотя дон Франческо не мог побывать у нее в спальне, как и она у него. Наверное, они воспользовались шансом, укрывшись в каком-нибудь гроте в саду сира Эрколе, или в лесу во время верховой прогулки, или в лодочном сарае, где он держал свою роскошно оснащенную речную баржу. Донна Лукреция была очень оживлена, чего я ни разу за ней не замечала после смерти ее отца, а дон Франческо, отличавшийся большим пылом и неразборчивостью в связях, беспечно оказывал ей знаки внимания. Они буквально излучали вожделение, и я чувствовала себя как изголодавшаяся женщина, ловящая запахи, что доносит ветер из пекарни.

Как только мы вернулись в Феррару, чтобы провести там зиму, мадонна стала капризной и нетерпимой, а дон Франческо отправился в Мантую ожидать родов своей жены. Я радовалась, что снова дома, с удовольствием предвкушая спокойные недели рождественского поста, вечера у камина, которые мы проводили за шитьем риз для собора и собственных бальных платьев, развлекаясь низменными сплетнями и чтением изящной литературы, чтобы подготовиться к предстоящему сезону. Я находила покой в том, что ни верность, ни флирт для меня не имели значения. Ценила обыкновенные вещи, такие, как запах горящей древесины, паутину, сверкающую росой, шум дождя, когда среди ночи капли стучат по оконным ставням. Это был предел моих мечтаний, и большего мне не хотелось.

Готовясь к рождественскому посту, донна Лукреция возобновила визиты к сестре Осанне, хотя условия в монастыре Святой Екатерины стали менее строгими, чем раньше. Вскоре после смерти старого герцога поползли слухи, будто сестра Лючия Нарнийская мошенница, она сама нанесла себе стигматы, а потом по ночам, уединившись в келье, расковыривала затянувшиеся ранки острой палочкой. В этой самой келье ее и заперли, не позволяя даже посещать службу в часовне, зато авторитет сестры Осанны возвысился до небес. Теперь она была единственным подлинным носителем ран Христа в Ферраре, перестала скрывать свое пристрастие к сладкому и мягкой мебели, став похожей на ребенка-тирана, получающего то, что хочет.

Утро запланированного визита в конце ноября выдалось холодное, дыхание реки зависло над городом тяжелым туманом, оседавшим каплями на стенах замка под гобеленами, вывешенными на зиму. Однако мадонна проснулась, жалуясь на головную боль и ноющие кости, поэтому вместо себя в монастырь послала меня с дарами – ароматными восковыми свечами и вишней в сиропе. Свечи, как она сказала, следовало использовать во время молитвы за освобождение Чезаре. Я улыбалась, кивая, а сама чувствовала себя плотным гобеленом, за которым стекает холодный пот зимы.

Дорога в монастырь проходила мимо дворца Джулио, и я, под влиянием минуты, решила заглянуть туда и повидать Анджелу. Мы мало общались после моего возвращения, а остановка в пути, пусть и коротком, была необходима, поскольку от сырости у меня невыносимо разболелись колени. Наверное, аптекарь, изготовивший пилюли, прописанные мне сиром Тореллой, что-то напутал в рецепте.

Во дворе уже стояло несколько лошадей и мул, по алой попоне которого я сразу догадалась, что на нем приехал кардинал. Меня слегка передернуло, но вовсе не от холода. После ссоры из-за Рейнальдо братья не обменялись ни одним добрым словом. Присутствие Ипполито в доме Джулио не предвещало ничего хорошего. Еще до того, как раб распахнул огромные створки дверей, до меня донесся разговор на повышенных тонах.

– Где он? – воскликнул Ипполито. – Могла бы уже сказать. Все равно мои люди обыскивают дом и сад. Они обязательно найдут его.

– Убери от меня руки! – кричала Анджела. – Джулио здесь нет, а о твоем несчастном певце мне ничего не известно, и вообще я о нем не думала. – Хотя слова были резкие, в голосе звучали напряжение и страх.

Слуга в нерешительности замер, рука в белой перчатке зависла над серебряной с золотом дверной ручкой. Я подбодрила его кивком.

– Монна Виоланта, – объявил он, для виду поклонился и поспешил удрать.

Ипполито, державший Анджелу за запястье, оттолкнула ее, как горящую головешку, увидев меня. Анджела кинулась обниматься, и я почувствовала, что она вся дрожит, когда ее пересохшие губы коснулись моей щеки. Она осталась стоять рядом, вцепившись в мою руку, а Ипполито в своем алом шелке, натянутом на груди, повернулся спиной к огню и сжал кулаки. За то время, что мы не виделись, он значительно прибавил в весе и стал напоминать мощного коренастого бойцового бычка, а его гнев, казалось, наполнил всю комнату.

– Я ехала в монастырь Святой Екатерины, – тихо и сдавленно проговорила я. – Вот и подумала…

Дверь снова распахнулась. Анджела облегченно выдохнула, но тут же снова напряглась, заметив, что это не Джулио, а один из охранников Ипполито.

– Ничего, Ваше Высокопреосвященство, – сказал он, ловко щелкнув каблуками. – Мы везде посмотрели, даже в леднике.

– Во всех пристройках? А в пещере за водопадом? В храме Трех граций?

– Так точно, Ваше Высокопреосвященство.

Ипполито досадливо фыркнул и подошел к нам, остановившись так близко, что до меня долетели винные пары его дыхания и камфарного масла от одежды. Уставившись на Анджелу, словно меня здесь не было, он спросил:

– Как по-твоему, почему этот маленький бастард хочет получить все, что принадлежит мне?

– Я не принадлежу тебе, как и Рейнальдо. Бог даровал каждому из нас свободную волю.

– И ты осмеливаешься говорить со мной о Боге, шлюшка? – Ипполито занес руку, словно собираясь ударить Анджелу, но она не дрогнула, с вызовом вздернула подбородок, и он опустил руку. – Что он может тебе дать, чего я не могу, Анджела? У меня и богатства больше, и власти, и ты не станешь притворяться, будто я не знаю, как тебя ублажить.

– Любовь не определяется богатством, властью и опытом в постели, Ипполито, – терпеливо произнесла она, словно взрослый, разговаривающий с упрямым ребенком. – Я люблю его. Один взгляд его глаз означает для меня больше, чем все, что ты можешь мне дать. Мне жаль.

– Жаль? Да ты понятия не имеешь, что означает жалость. – Он помолчал, тяжело дыша. – Однако вскоре ты это узнаешь.

Позвав своих охранников, он нас покинул. Анджела опустилась на подоконник, прислонившись спиной к открытой ставне. Я присела рядом и ждала молча, пока она смотрела в сад, не в силах задержать взгляд ни на одном предмете дольше секунды. Ее беспокойство напоминало тот фонтан, что бил внизу, чьи струи разлетались на ветру. Вскоре Анджела немного успокоилась, улыбнулась и взяла мои руки в свои.

– Я беременна, – сообщила она. – Мне кажется, это давно должно было случиться, но… сама знаешь… после аборта… А тут недавно вечером я почувствовала, как ребенок шевельнулся. Поначалу я решила, что это просто несварение – на ужин подавали очень жирные макароны, – но Джулио предложил помассировать мне живот и сразу все понял. – Подруга прижала мою ладонь к своему боку. – Вот тут. Потрогай. – Живот у нее был небольшой, но твердый, и через несколько секунд я действительно ощутила под ладонью трепет новой жизни.

– По-твоему, сколько месяцев? – спросила я, стараясь изобразить взволнованность и радость.

– Пять, может, шесть. Ну разве это не чудесно? Теперь нам должны позволить пожениться.

– Надеюсь, ты не призналась Ипполито.

– Ты первая, кому я рассказала. Если бы ты сегодня не приехала, я бы разыскала тебя даже прежде Лукреции. Порадуйся за меня, Виоланта.

Я улыбнулась, надеясь, что улыбка послужит примочкой на рану в моем сердце. Мне хотелось разделить радость; я все равно не смогла бы вернуть себе ребенка, возмутившись ее счастьем. И через какое-то время я начала оттаивать под действием ее тепла. Мы перешли с подоконника на мягкий диванчик рядом с камином. Рабыня подбросила в камин дров и принесла поднос с разными салатиками, гренками и жаренными в масле кроличьими ушами, от которых Анджела отказалась из страха, что у ребенка будет заячья губа. Мы поговорили о необходимости питаться горячей пищей, чтобы родился мальчик, отдыхать и не пренебрегать физической нагрузкой, обсудили имена и то, как Анджела обставит комнату для родов. Она выразила надежду, что я сумею быть рядом в решительный час, и рассказала, что Джулио уже сочиняет песни, дарящие покой во время родов. Дверь в комнату будет открыта, пояснила Анджела, для приличия повесят лишь занавеску, и Джулио будет сидеть снаружи вместе с музыкантами и петь своим прекрасным голосом. Мы посплетничали насчет донны Лукреции и дона Франческо Гонзага, о том, как часто они обмениваются письмами. Мадонна говорила, что дон Франческо помогает ей в ее попытках освободить Чезаре из тюрьмы, и, вероятно, тут она не кривила душой. Это был бы самый верный для него путь к ее сердцу.

Приближался вечер, а когда пришла рабыня и зажгла свечи, я вдруг вспомнила, что не выполнила поручения к сестре Осанне. Анджела прошлась по двору, провожая меня. Я села на мула, а она стояла и гладила его по носу, пока мы прощались, договариваясь о встрече на следующий день, когда Анджела приедет в замок, чтобы сообщить кузине новость о своей беременности. Внезапно ворота на улицу с грохотом распахнулись, и во двор галопом ворвался Ферранте, разогнав во все стороны кур и кошек и чуть не раздавив мальчишку, таскавшего воду из колодца. В семье герцога Эрколе до сих пор соблюдался траур, и нестриженая шевелюра и борода Ферранте обрамляли искаженное болью лицо наподобие диких желтых змей. Вздымающиеся бока лошади, темные от пота, покрывала пена.

– Анджела, нужно ехать. Слава богу, ты здесь, Виоланта. – Задыхаясь, он соскочил с седла.

– Что случилось?

Я хотела возмутиться столь бесцеремонным вмешательством в нашу беседу, но, увидев, насколько серьезен Ферранте, испугалась. Бросив взгляд на Анджелу, я убедилась, что и она это почувствовала. Мне захотелось отвести Ферранте в сторону и выяснить без нее, о чем он собирается сообщить, но было поздно.

– Джулио, – произнес он. – На него напали.

– Напали? – воскликнула Анджела и, покачнувшись, уцепилась за уздечку мула, чтобы не упасть.

Мул дернул головой и попятился, и, пока я с трудом его сдерживала, Ферранте взял Анджелу за руку и усадил на колоду для всадников. Испуг Анджелы, казалось, его успокоил.

– Его ждала засада на дороге в Бельригуардо.

– Он отправился туда сегодня утром, – сказала Анджела, – собирался поохотиться на лугах с соколом. Я бы тоже поехала, но…

– Знаю, – кивнул Ферранте. – У тебя будет ребенок. Он успел сообщить мне еще до несчастья. Мы с ним поболтали немного.

– Он?..

Ферранте покачал головой, а я сейчас сообразила, что уже несколько минут не дышу. Воздух ворвался в мои легкие, и у меня закружилась голова.

– Он серьезно ранен?

Ферранте молчал, и мне показалось, что я буквально вижу, как он складывает в уме слова, а потом от них отказывается. Нельзя приукрасить ни хорошую, ни плохую новость, остаются лишь компромиссы и увиливания от прямого ответа.

– Пострадали глаза, – сообщил Ферранте, крепко обнимая Анджелу за плечи, словно опасаясь, что она распадется на части. – Тот, кто это сделал, пытался лишить его зрения.

– В таком случае я знаю, кто за все в ответе.

– Кто?

– Ипполито.

– Ипполито? Не глупи.
– Ты должен поверить мне, Ферранте. Не спрашивай, откуда мне известно.

Ферранте посмотрел на меня в безмолвной просьбе урезонить подругу.

– К сожалению, Анджела скорее всего права. Впрочем, не думай сейчас об этом. Конечно, мы должны отправиться к нему.

– Я не могу, – произнесла Анджела.

– Но ты нужна ему. Он постоянно спрашивает о тебе. Поехали. – Ферранте попытался приподнять ее с колоды, но она уперлась. Он не мог сдвинуть ее с места, как саму колоду, и в конце концов сдался, изумленно покачивая головой. – В чем дело?

– Я не смогу посмотреть на него. А если он ослеп? А если от этого и ребенок станет слепым?

Две недели Джулио пролежал в темной комнате, и хотя стало ясно, что он выживет – раны были чистые, незараженные, – его зрение всех волновало. За ним ухаживали не только его собственные лекари, но и два чужих, которых прислала из Мантуи донна Изабелла. Джулио был ее любимым братом, и она объявила, что слегла от горя, узнав о нападении. Дон Альфонсо и донна Лукреция ежедневно навещали его, а Ферранте почти не покидал спальню больного, рискуя собственным зрением, когда часами читал брату при свете затененной свечи. Даже дон Сигизмондо приходил с ним повидаться. Он обвинил крыс в бедах Джулио и заверил брата, что готовит новое большое наступление и взыщет с них контрибуцию. Лекари не препятствовали его посещениям, поскольку он единственный мог заставить больного улыбнуться. Зато священнику Рафаэлло, явившемуся по просьбе донны Лукреции, они запретили приходить снова: его нравоучения, видимо, расстроили Джулио.

И только двое ни разу не показались – Ипполито и Анджела. Хотя официально было заявлено, что на Джулио напали разбойники, все знали о его размолвке с кардиналом, а когда появились слухи, что преступники бежали в Венгрию, где у Ипполито было архиепископство, никаких сомнений насчет причастности кардинала не осталось. Однако герцог Альфонсо, похоже, не собирался предпринимать каких-либо действий против кардинала и даже позволил ему посетить Мантую, где донна Изабелла оказала ему радушный прием, несмотря на свое горе по поводу Джулио. Над двором сгустилось облако дурного настроения и тревоги, так что я радовалась даже возможности навестить Анджелу, жившую затворницей во дворце Джулио.
Я ходила туда почти каждый день, часто по просьбе Ферранте, чтобы уговорить ее навестить возлюбленного. Джулио спрашивал о ней постоянно, отсутствие Анджелы доводило его до слез, а соль разъедала раны, делая страдания невыносимыми. Ферранте не понимал такого бессердечия с ее стороны. Я повторяла, что она беспокоится о ребенке, надеясь, что это притупит боль Джулио, но правда, которую я знала, темная и безнадежная, глубоко укоренилась в крови Анджелы Борджа. Она отказывалась повидаться с ним, поскольку не вынесла бы его вида. Анджела любила его за красоту, за расцвет молодости, и в ее сердце не было сочувствия для изуродованного шрамами, слепого развалины. Выслушивая ее неубедительные отговорки, почему она не может к нему пойти, я начинала кое-что понимать и о донне Лукреции, и о том, почему убийство дона Альфонсо Бишелье оказалось погребено на дне ее души. Женщины рода Борджа любили только успех, благодаря которому выживали. А Джулио и герцог Бишелье проиграли свои битвы и потому больше не представляли собой интереса.
Донна Лукреция предложила мои услуги лекарям, утверждая, что я обладаю знаниями и проявляю решительность в ситуациях, при каких другие пасуют. Она еще не все знает, думала я, скромно склоняя голову в присутствии облаченных в черное лекарей. Они напоминали мне галок, ворующих побрякушки. Однажды утром, когда я сняла повязки с Джулио, чтобы лекари могли осмотреть, как идет заживление, сир Андреа, старший из двух лекарей, прибывших из Мантуи, заявил, что хочет попробовать для правого глаза один способ лечения во Флоренции, и тут же отправил меня на рынок рядом с собором купить пару белых голубей. Джулио, слегка опьянев от макового сока, которым я напоила его перед тем, как снять повязки, шепотом попросил меня поставить свечку за него святой Лючии и обратиться к ней с просьбой благословить старания лекаря. При этом он улыбнулся с милым озорством.

– Если ты считаешь, что она обратит внимание на мои мольбы, – заметила я.

– Надеюсь, она расположена ко мне. Я вижу тебя. Этим глазом. – Он указал на левый глаз, держа палец на приличном расстоянии от рваного и грубо заштопанного пореза, очертившего глазницу, но чудесным образом не задевшего сам глаз.

– Что вы видите? – всполошился сир Андреа, приоткрывая оконную ставню.

– Ангела в нимбе света.

Сир Андреа перекрестился, а Джулио захохотал. От этого смеха у меня на глаза навернулись слезы, уж очень давно он не звучал.

– Не беспокойтесь, лекарь, я не умираю. Просто так падает свет на волосы монны Виоланты. Он творит что-то необычное. Я словно гляжу на нее сквозь призму. Мир, в котором мы живем, полон чудес.

Я быстро ушла, боясь расплакаться. Мне казалось, что он сам чудо с его стойким и всепрощающим характером. Пока мы с рабыней пробирались сквозь толпу на рынке – она действовала корзиной, а я локтями, – меня разобрала злость, отчасти я злилась из-за Джулио, отчасти на него самого: как это может быть, что он не обрушился с сетованиями на Анджелу, не поклялся отомстить Ипполито и даже на жестокость судьбы не жалуется.

– С подобным настроем лучше бы пошел в монахи, – бормотала я, выбираясь из толпы к прилавку, где продавалась лучшая птица.

Торговец устроился недалеко от главного входа в собор и гордо выставил гербы рода Эсте и епархии на маленьких флажках, что развевались над рядами упитанных, связанных птиц.

– Вы о ком? – весело спросил мужской голос у моего уха.

Я не могла допустить фамильярности. С неба начал сыпать мелкий серый дождик, что отнюдь не улучшило моего настроения. Вместо ответа я сделала шаг назад, специально наступив на ногу любопытного. Он зашипел от боли, а я сосредоточилась на том, чтобы обогнать толстуху в высоком тюрбане, нацелившуюся на последнюю пару голубей.

Отослав рабыню в замок вместе с покупками, я отправилась в собор, чтобы выполнить просьбу Джулио. Купила свечку в лавке боковой часовни, откуда моя Мадонна Чужаков смотрела не мигая на священников и служек, деревенских монахинь, торговцев и покупателей, девушек, украдкой бросавших из-под вуалей взгляды на юношей, несмотря на присутствие дуэний. Джулио дал мне золотой скудо, чтобы заплатить за молитвы, поэтому я решила, что могу себе позволить и вторую свечу за Катеринеллу. Я зажгла два маленьких огонька и прибавила их к скопищу бойко горящих и чадящих огарков перед алтарем, затем прислонилась к одной из колонн, ограждавших часовню, и позволила мыслям унестись туда, куда им вздумается. Я размышляла о Джулио, о невоспетой мужественности Ферранте, об обаянии Ипполито и неприветливом, скрытном герцоге и о том, каково ему теперь, когда за один год он лишился отца, сына и преданности своих братьев. Я подумала о собственных братьях, прежде чем отогнала воспоминание о последней встрече с Эли, бушевавшем среди оборванных плетей глицинии в нашем дворе. И, естественно, переключилась на брата донны Лукреции, Чезаре, которого невозможно было представить в тюремной камере, и нашего сына. Вероятно, я его даже не узнаю, если когда-нибудь увижу.

– Добрый день, госпожа. – Я увидела Гидеона д\'Арзента, распрямляющегося после поклона.

– Сир д\'Арзента. Что вы здесь делаете?

– Молюсь за свою ногу, – ответил он с печальной улыбкой. – Мне ее отдавили возле прилавка с птицей. Боюсь, не сломана ли.

– Так вам и надо, – резко бросила я. – Нечего заговаривать с дамой, пока не представились должным образом.

– Вы правы, у меня ужасные манеры. Сестра неустанно твердит об этом. Прошу вас, простите. – Он опустил на пол корзинку с овощами, поверх которых лежал связанный гусь лапками кверху и яростно хлопал крыльями.

– Как продвигается работа? Надеюсь, вы освоились на новом месте и теперь чувствуете себя как дома?

Он пожал плечами.

– Одно можно сказать про евреев – они везде чужие, поэтому весь мир для них дом.

Гусь громко возмутился, вызвав сердитый взгляд священника, суетящегося возле алтаря черной мадонны.

– Пожалуй, нам следует выйти, – произнес Гидеон, – а то мой гусь меня выдаст, как бы хорошо я ни прятал звезду.

– Похоже, вы готовитесь к большому застолью.

– Это же ханука. Забыли?

В этот праздник мне позволялось не ложиться допоздна. Я помогала матери, а потом Мариам зажигать свечи. Мы с Мариам всегда говорили об одном и том же. Я смотрела, как она макает сладкий сыр в тесто, готовя пышки, и спрашивала, почему мы всегда едим сыр на хануку.

– В память о том, как Юдифь обманула Олоферна.

– А почему она его обманула?

– Потому что она была женщина храбрая и выполнила свой долг.

Я покачала головой, но не смела взглянуть Гидеону в лицо. Наверное, он понял, что я солгала.

– Почему бы вам не присоединиться к нашему празднику? – предложил Гидеон. – Приходите в дом, где я остановился, сегодня вечером на зажигание свечей. И ужин, разумеется, – добавил он, махнув возмущенным гусем, – если ваш муж позволит.

Мы стояли под козырьком западных дверей собора, откуда можно было увидеть Торре-Маркесана и дорожку, соединяющую ее с Торре-Леоне, а также апельсиновый сад герцогини Элеоноры, где из-за дождя чадили жаровни.

– Я должна ухаживать за доном Джулио.

– Даже вечером? Неужели он так болен? В городе говорят, что он выживет.

– О да, он будет жить, по крайней мере, телом. Хотя свет погас в его сердце, как в глазах. Он милейший человек, лучше всех, и как она может так с ним обращаться? Видимо, не знает, как ей повезло.

– Мне ясно, что он вам по душе. Надеюсь, ваш муж не ревнует.

– Забудьте все, что я сказала. Это дела семейные. И почему, – удивилась я, прислушавшись к голосу рассудка, – вы твердите о моем муже? С чего вы решили, что я замужем?

Гидеон прокашлялся и внезапно заинтересовался овощами в корзине.

– Просто предположил… Я хочу сказать, у вас вид замужней женщины.

– Так вот, я не замужем.

– Но хотели бы выйти замуж. У вас ведь кто-нибудь есть?

– Никого, уверяю вас, сир д\'Арзента.

– Значит, договорились. Я буду ждать вас у ворот Сан-Романо на закате.

– Не обещаю. Придется отпрашиваться у донны Лукреции.
Даже надеяться нечего, что она разрешит мне пойти на еврейский праздник. И все же, торопливо пересекая площадь с опущенной из-за дождя головой, я уже придумывала, как мне вечером удрать из замка.
Я воспользовалась Анджелой как предлогом. Если понадобится – она солжет ради меня, хотя бы только для того, чтобы снять с души груз из-за Джулио. Выбрав раба, которому я однажды помогла, посоветовав припарку из копытня от геморроя, я послала его к Анджеле с запиской, велев не возвращаться, пока все в доме не улягутся. Когда я покинула замок, солнце давно зашло за горизонт. Мадонна несколько раз меняла платье на вечер из-за того, что ей предстояло ужинать наедине с герцогом. Затем Фидельма пристала ко мне с просьбой, чтобы я ознакомилась с проповедью фра Рафаэлло, которую тот собирался прочесть в последнее воскресенье рождественского поста. Если я найду проповедь убедительной, рассуждала Фидельма, значит, она точно тронет даже самых ненабожных прихожан.

Осветив мое лицо, офицер охраны узнал меня и позволил пройти. Хотя небо закрыли тучи, они словно удерживали остатки дневного света ровно столько, чтобы я успела дойти до ворот за кафедральной площадью, где начинался еврейский квартал. Ворота были высокие и глухие, и я не знала, что там за ними. Когда Гидеон вышел из тени, держа горящий факел, чье пламя, прыгая, осветило неправильные черты его лица, меня настолько одолел страх, что я чуть не побежала обратно в замок. Но Гидеон поддержал меня за локоть, направил куда нужно, и охранник открыл калитку, сделав выговор, чтобы в следующий раз тот не тянул до последней минуты.

Улицы были пусты, однако в высоких старых домах царило оживление, и казалось, будто облезлые стены и неровные крыши едва сдерживают биение жизни внутри жилищ. Все ставни на первых этажах были распахнуты, и в окнах горели маленькие созвездия огоньков. Во мрак вечера врывались обрывки разговоров, взрывы хохота, крики расшалившихся детей, а когда мы проходили мимо одного дома, то услышали, как поют мужчины под веселое клацанье цитры. Во влажном воздухе витали ароматы кухни. Стоило мне потянуть носом, как я ощущала запахи горячего растительного масла, карамели, запеченного гуся и жареного лука.

Я чуть не пропустила узкий проход на улицу, где жил Гидеон, поэтому, когда он поворачивал направо, продолжала идти вперед, и мы столкнулись. На секунду мне показалось, что все огни, смех и музыка объединились в маленький тугой мячик и тот угодил мне прямо в живот, этакий пончик радости, пропитанный тонким сиропом желания. Я отпрянула и двинулась впереди Гидеона, не обращая внимания на его предостережение ступать осторожно, потому что улица грязная, тут могут быть крысы, а в соседнем дворе вообще живет злобный петух. Я никак не могла воспылать к Гидеону желанием, я даже не была уверена, что он мне нравится. А потом, откуда-то из пляшущих теней, что отбрасывал факел Гидеона, как по волшебству показалось лицо Чезаре – рыжая густая шевелюра, ослепительная улыбка, заостренные суровые черты. Вот, значит, во что он меня превратил, в женщину, пылающую желанием к любому мужчине, стоило ему случайно до нее дотронуться.

– Пришли, – сказал Гидеон, открывая дверь и отступая, чтобы я вошла первой.

Разбухшая дверь заскрипела по каменным плитам, заставив залаять собаку. На шум высыпала вся семья, чтобы поприветствовать нас. На крошечном дворе, почти полностью занятом разломанным фонтаном, поблескивавшим при свете факела голубой щербатой плиткой, словно летнее море, собралось по меньшей мере человек двадцать. Они толкались, улыбались и приглашали меня в дом встретить праздник. Несколько ребятишек пролезли вперед толпы и уставились на меня круглыми, серьезными, совиными глазками, и я, к своему стыду, вспомнила, что должна была принести подарки. И вот явилась с пустыми руками и пустым сердцем, в нем лишь звучало горестное эхо изгнанной любви. Мужчина, которого я приняла за главу семейства, отругал детей, и те исчезли за женскими юбками и длинными темными робами мужчин.

Они не зажигали светильников, ждали нашего прихода, и вот теперь повели нас в комнату. Там горела лишь одна свеча, за которой менора казалась маленьким деревцем. Мы собрались вокруг, взрослые вежливо расшаркивались, пропуская ребятишек вперед, передавая младенцев с рук на руки, пока все не угомонились. Я стояла позади всех, опустив голову, избегая смотреть на Гидеона, а он показывал знаками, что я должна пройти вперед. Зажгли первую свечу, и я вздрогнула, но, видимо, это было движение души, а не тела, потому как никто не обратил на меня внимания, даже Гидеон, не сводивший с меня настойчивого и встревоженного взгляда. Церемония шла своим ходом, и я немного расслабилась, обнаружив, что помню все слова благословения и даже могу найти отличия от традиции, соблюдавшейся в доме моего отца.

Загорелись все свечи, менору отнесли в открытый дверной проем, зажгли светильники в главной комнате, и женщины начали выставлять угощение на длинном столе, сверкавшем серебром, бронзой и цветным стеклом. Этих людей я знаю, подумала я, когда пожилая женщина в черном передала мне широкое керамическое блюдо с масляной капустой и велела поставить на стол. С такими же людьми я встречала праздники еще ребенком в Риме. Они жили незаметно, в маленьких простых домишках, где все ценное и красивое было спрятано по коробкам, на случай внезапного переезда. Но стоило зайти в их дома во время праздников пурима, или хануки, или йом-киппур, они буквально расцветали, словно цветы в пустыне после дождя. Старшие дочери и матери меняли скромную поношенную одежду на полосатые шелка и бархат, на головы повязывались шарфы, позвякивавшие крошечными золотыми монетками. На столах вместо деревянной посуды появлялось серебро и стекло, а блюдам придавался цвет и аромат с помощью шафрана и куркумы, благоухающей корицы, мускатного ореха и апельсиновой эссенции. У моего отца, такого благополучного, со знакомствами по всему городу, дом содержался по-иному. Во-первых, он напоминал загородную виллу, по типу тех, что строили гои на одолженные отцом деньги, во-вторых, он стоял на краю еврейского квартала, поэтому когда мы с братьями забирались на самую высокую сливу в нашем саду, то могли заглядывать в окна христианских домов на верхних этажах.

После ужина детей заставили убирать со стола, а Гидеон поднялся и стал нарочито рыскать по своим карманам. Детишки сгрудились вокруг него, а он вытягивал один за другим прекрасно вырезанные и украшенные четырехгранные волчки, севивоны, которых хватило каждому ребенку, причем ни один волчок не повторился дважды.

– Он несколько недель их вырезал, – с гордостью сообщила мне молодая женщина особым хозяйским тоном, заставившим обратить на нее внимание.

На меня она произвела впечатление красавицы, такой же хрупкой и эфемерной, как Доротея Караччоло. Я увидела, что она не носит обручального кольца и наблюдает за Гидеоном, словно подсчитывая, сколько раз он кинет взгляд в ее сторону. Но он был полностью занят раздачей маленьких волчков и объяснением правил игры своим перевозбужденным слушателям, один из которых успел залезть на стол и теперь пытался снять с Гидеона шапочку. Мне показалось, будто я смотрю в волшебный телескоп и вижу будущее. В нем Гидеон, лет через десять или двадцать, превратится в благодушного отца семейства. От этого на душе стало тепло, а потом я пожалела, что вообще сюда пришла, ведь его будущее было моим прошлым, а в прошлое возврата нет.

Я резко поднялась.

– Вам нехорошо? – спросила молодая женщина. А в ее голосе звучала не столько тревога, сколько надежда.

– Пора уходить, – произнесла я, обращаясь к Гидеону. – Если задержусь, то охрана меня не пустит через ворота.

– Об этом не беспокойтесь. Они уже привыкли, что я хожу туда и обратно в самое неподходящее время. – Он заулыбался. – Я объясняю им, что герцогиня вызывает меня поговорить о своем заказе. – За столом нервно засмеялись, я поймала на себе несколько взглядов. Детишки, почувствовав напряжение взрослых, притихли.

– Что ж, – промолвила я, улыбаясь через силу, – это правда, мы часто засиживаемся допоздна. Пожалуй, охрана вам поверит.

– Вы останетесь?

– Нет, здесь меня так хорошо приняли, и угощение было восхитительное, но…

– Я принесу вашу накидку, – предложила молодая женщина, поднимаясь из-за стола.

– Тогда я провожу вас домой, – сказал Гидеон.

– Ты пропустишь кордовца, – предупредил солидный мужчина с окладистой бородой и пейсами.

– Я недолго. Ступайте ко мне в комнату, как обычно, когда он придет. Все готово.

Ночью небо прояснилось, похолодало, луна посеребрила мокрые крыши. Почти все огоньки хануки погасли, на улицах никого не осталось, кроме крадущихся кошек. Все еще пахло жареным гусем и жженым сахаром. Мы с Гидеоном шли вдвоем, слушая, как громко хрустит земля под ногами.

– Кто такой кордовец? – спросила я, чтобы нарушить затянувшееся молчание. – Мне жаль, что вы его не увидите из-за меня.

– Лучше не спрашивайте, – деловито ответил он, и разрыв между нашими мирами расширился, пропустив секреты.

– Это было очень любезно с вашей стороны, Гидеон, но больше не приглашайте меня сюда.

– Вы назвали меня по имени! – торжествующе объявил он. – Не по фамилии. Разумеется, я еще раз вас приглашу. Разве вам не понравилось? Разве угощение не было великолепным? Или вас плохо встретили?

– Хозяева вели себя как положено, когда в их дом на праздник приходит гость, однако они не согрели меня своим теплом. Проявили любопытство, только и всего. Новообращенная при дворе. Дай им волю, так они, наверное, стали бы втыкать в меня булавки, чтобы посмотреть, какого цвета кровь течет в моих жилах.

– Нет, в Торе насчет этого есть запрет.

Гидеон говорил очень серьезно, и я не сразу поняла, что он шутит. Тогда он ущипнул меня за руку, чтобы я рассмеялась. Но смех получился неискренний, и мне захотелось быстрее оказаться у себя в комнате.

– Я тут чужая, вот в чем дело. Я больше не иудейка. – И на всем свете у меня не было другого места, как комната, где пылились старые платья Анджелы и начал выгорать рисунок Леонардо, а письмо Чезаре растрескалось по сгибам на дне моего сундука. Из семьи – только Джироламо, да и тот Борджа. – Я Виоланта, я нарушаю обещания.

– Ты навсегда останешься иудейкой. Даже моя сестра до сих пор иудейка. Мы не просили стать иудеями, нас избрали для этого. Мы ничего Ему не обещали, все обещания Он взял на себя.

Мы миновали ворота и пересекли кафедральную площадь. При виде огромной старой крепости, зависшей надо рвом, я почувствовала, что соскучилась по дому, словно долго отсутствовала где-то. Захотелось вернуться в эти стены, закутаться в их интриги, как в кокон, будто муха, запутавшаяся в паучий шелк.

– Дальше я сама.

– Если вы уверены. Что ж… – Гидеон протянул мне свой факел. – Думаю, мы еще встретимся, когда я приду показать герцогине наброски.

Я сомкнула пальцы на палке факела, но он не сразу ее отпустил, так мы и стояли, касаясь руками, в бессловесной, шутливой битве за свет.

– Не ищите меня, – предупредила я. – Вы ничего обо мне не знаете. Ничего.

– Тем более есть причина встретиться. Я любопытный, монна Виоланта. – Гидеон поклонился и ушел, сунув руки в карманы. Поля его фетровой шляпы отсырели и стали напоминать оборку.
Я пришла в свою комнату и легла в кровать. Огонь давно погас, простыни отсырели, а праздничное угощение лежало в желудке тяжелым комом. Видимо, поэтому я вспомнила о маминой книге рецептов. Она хранилась на дне сундука, вместе с остальными скромными пожитками. Я спрятала ее там по возвращении в Феррару и с тех пор не вынимала. Теперь же зажгла свечку на ночном столике, достала книгу из сундука, снова забралась в кровать и открыла первую страницу.
Лия Сарфати , – прочла я надпись, в которой имя было выведено увереннее, чем фамилия. Внизу стояла дата – видимо, в тот день состоялась их свадьба, поскольку через год родился Эли. – В эту книгу я буду записывать все, чему научусь и что узнаю о ведении хорошего еврейского дома и воспитании детей пред очами Нашего Отца. По Его Милости у меня появится дочь, и тогда я передам ей эту книгу в день ее свадьбы, а пока буду молиться, чтобы первыми родились сыновья.

Ниже рукой отца были написаны несколько слов на иврите, которые я восприняла как молитву и благословение дому и семье. Далее содержались рецепты праздничных и повседневных блюд, средства от порезов, синяков и обычной лихорадки, заговоры от чумы и оспы, смеси для чистки серебра и бронзы и склеивания разбитых горшков. Мама записывала очередность дел при подготовке к шабату, когда следовало готовить, убирать, переодевать мальчиков и заплетать мне косы перед закатом в пятницу, чтобы я не растрепалась до окончания шабата. Она дотошно составила списки всех кухонных принадлежностей, чтобы не перепутать, какие из них предназначались для мяса, а какие – для молока.

Первые записи были выполнены аккуратным, убористым почерком, каким она вывела свое новое имя после свадьбы. Но шли годы, семья росла, жизнь в Испании становилась небезопасной для евреев, и почерк изменился, став торопливым и размашистым, строчки кое-где были смазаны, заляпаны кляксами и все больше кривились вниз, словно стремясь к концу. Какое счастье принесло ей рождение дочери, подумала я с острым чувством потери, когда у нее в конце концов появилась та, которой можно было передать накопленную мудрость. Часть записей посвящалась заговорам при родах, снадобьям от родовых мук, трещин сосков и растяжек на животе и была сделана примерно в то время, когда на свет появился Эли. Далее следовали рецепты успокоительных настоев для младенцев, мазей от болей в деснах, когда режутся зубки, советы, как сохранить ручки и ножки ребенка прямыми, а волосики заставить завиваться. Между строк рецептов по приготовлению прикорма, средств от колик, мазей при ветряной оспе и примочек для разбитых коленок прочитывалась наша семейная история, хотя мама ни разу не упомянула ни одного нашего имени, будто ее любовь к нам представляла опасную силу, укротить которую можно было тщательным перечислением ингредиентов и пропорций, методов и доз, так, как духов укрощают заговорами.

Домашние хлопоты моей мамы резко оборвались с рецептом средства из воска для полировки мебели, подсказанным ей, как она отметила, Ясмин Абравейнел в елул [47] 5251 года. За целый год до нашего отъезда из Толедо.
Я медленно пролистывала пустые страницы, пока случайно не наткнулась на еще одну, в самом конце книги, на которой она снова начала вести записи.

...

Заговоры, чтобы вновь зажечь страсть. Взять хорошую восковую свечу и сдобрить ее коричным маслом. Сжечь в пламени свечи лавровый лист, на котором написано имя возлюбленного. Положить с его стороны кровати подушку, набитую клевером и цветками ванили. Оставить одно зернышко от съеденного лимона, посадить его в землю, а когда оно прорастет, отдать растение своему возлюбленному, чтобы он сохранил вашу любовь свежей и сильной. Сделать куклу и зашить в нее обрезки волос или ногтей своей соперницы, завернутые в листья дудника. Таким образом вы изгоните ее из своего дома.

Этот рецепт я получила от сеньоры да Соза, португальской прачки. Наверное, все это чепуха, но что я могу поделать против женщины, обладающей такой сильной магией, что он отправился за ней в Рим? Сегодня утром он опять уехал, сказав, что по срочному делу, но ведь у него в Риме есть клерки. Почему он должен ехать туда сам, когда после последней поездки не прошло и полугода? Вчера ночью произнес ее имя во сне, поэтому сегодня я отправилась к сеньоре да Соза, которая не болтлива, и все ей рассказала. Имя женщины – Мариам.

Я захлопнула книгу, но все равно, что написано – не сотрешь, даже если не станешь читать. Так вот почему отец оставил нас в Испании. И мои светлые волосы и голубые глаза тут ни при чем, хотя с тех пор он извлек из них немалую пользу. Как любой успешный человек, умеющий зарабатывать, отец пользовался тем, что имел, и не сожалел о потерях. Меня вдруг охватило беспокойное ощущение того, что я вовсе не та, кем всегда себя считала, а место, которое я якобы занимала в этом мире, вообще не существовало. До моего сознания дошло, что не я виновата в мамином поспешном отъезде из Толедо, в ее несчастной смерти, а ведь все эти годы на меня давило огромное чувство вины. И вот теперь я могла просто переложить его на плечи Мариам, как перекладывала не раз все, что угодно, от домашней работы до любви к моему семейству.

«Следуй за любовью», – говорила она. Но куда эта самая любовь привела ее или моего отца? Они так и не поженились, даже когда он узнал, что свободен. Я поискала в памяти, но так и не вспомнила ни одного примера, когда бы они выдали, что любят друг друга. Неужели моя мама следовала за любовью, когда увозила меня из Толедо, хотя мы могли бы благополучно остаться и сойти за христиан? Или ее гнало в путь нечто иное? И куда завела любовь Анджелу или бедного израненного Джулио? Пока я размышляла над этими вопросами, наступил рассвет, а я так и не нашла ответов. Тогда я просто закрыла глаза, думая, что нужно поспать часок, но тут начал бить кафедральный колокол, и я вспомнила, что сегодня канун Рождества и мне придется сопровождать донну Лукрецию на утреннюю мессу.

Всю службу, казавшуюся бесконечной, я промучилась головной болью, а еще ныли колени от долгого стояния на мраморном полу часовни. Видимо, я простудилась, хотя скорее всего это была очередная вспышка моей давней болезни, и я решила переговорить с мало что понимающим аптекарем. Фра Рафаэлло не читал проповедь, хвала Господу, его стиль не совсем подходил для таких радостных дат церковного календаря. Главный священник мадонны, гладкий и пухлый, не задержал нас долгими воспоминаниями о неминуемом рождении Христа. В конце службы я попросила разрешения у мадонны отлежаться, но она запретила.

Вместо этого она велела мне отправиться в ее покои, чтобы она могла, по ее словам, на время отложить в сторону молитвенник, но я испугалась, что она хочет поговорить со мной о Чезаре. Несколько дней назад из Испании вернулся ее мажордом, Санчо. Он повидался с Чезаре в Медина-дель-Кампо и привез письма. Неужели одно из них предназначалось мне? Я удивилась, но тут же отбросила эту мысль. Даже если бы он написал мне, я не хотела ничего знать, не желала смотреть на знакомый летящий почерк и читать его красивую ложь.

Я испытала облегчение, когда мадонна изрекла:

– Виоланта, ты будешь сопровождать меня в покои герцога. Он устраивает встречу кардинала и дона Джулио. Хочет, чтобы они помирились до начала завтрашних празднеств. Затем мы отправимся к Анджеле. Для нее у меня тоже есть предложение.

Встреча, устроенная в личных покоях герцога, прошла ужасно. Джулио, с повязкой на правом глазу, а левым глазом, все еще сильно опухшим и бесцветным, несмотря на лечение голубиной кровью, стоял в темном углу, избегая света ламп. Ипполито, которому герцог приказал вернуться из Мантуи, напоминал надутого бульдога. Он держался как можно дальше от Джулио даже в такой небольшой комнате и упрямо делал вид, будто не замечает погибшей красоты брата. Помимо трех братьев Эсте, мадонны и меня, присутствовал также помощник герцога, поэт Никколо да Корреджо. Я подумала, что, наверное, он хочет сочинить панегирик в честь данного события.

Герцог посмотрел на кардинала, чтобы тот начинал, но Ипполито отказался говорить. Тогда герцог сказал Джулио, как сожалеет Ипполито о причиненном брату зле. Потом Джулио, высвободившись от слуги, помогавшего ему передвигаться, вышел в круг света. Донна Лукреция, стоявшая рядом, поморщилась и отвернулась. Я опустила голову и увидела, как Ипполито спрятал ногу в алой туфле под сутану.

– Господин, – произнес Джулио, обращаясь к герцогу, словно они находились здесь вдвоем, – вы видите, во что я превратился. И все же, – он повернулся к Ипполито, – я должен благодарить Господа и благословенную Мадонну, сохранивших мне зрение. И хотя со мной обошлись жестоко, бесчеловечно и совершенно неоправданно, я тем не менее прощаю вашу светлость и не перестану быть для вас тем же добрым братом, каким являлся всегда.
Герцог Альфонсо, не уловивший иронии в словах Джулио, что-то пробормотал, потом не выдержал и разрыдался. Корреджо обратился к братьям с призывом любить друг друга и радоваться своему благополучию, иначе герцог будет вынужден пойти против своей природы, склонной к всепрощению.

– Поцелуйте друг друга в знак примирения, – велел герцог Альфонсо.

Никто не шелохнулся. Я задержала дыхание, и донна Лукреция наверняка тоже. Наконец Джулио сделал шаг к Ипполито.

– Ваша светлость, – подтолкнул его герцог, и кардинал также шагнул вперед.

Мне показалось, что это был не поцелуй, а шелест одной бороды о другую.

– Вовремя я изменила свои планы, – сказала донна Лукреция, как только слуга в доме Джулио закрыл за нами дверь, и мы с Анджелой остались наедине в маленькой комнате окнами в сад, где она теперь проводила почти все дни.

Хотя она не представляла, когда должен родиться ребенок, было ясно, что это дело нескольких недель, а не месяцев. Она лежала, огромная и неподвижная, на дневной кушетке рядом с высоким окном. Тонкое одеяло не скрывало раздутого живота и набухших грудей, а также ожиревших бедер и плечей. На столике рядом с ней стояло блюдо с конфетами и засахаренными фруктами, а также кувшин со сладким белым вином. Анджела даже не взглянула на нас, не предложила нам подкрепиться, а продолжала смотреть в открытое окно на мокрый коричневый сад, каждую секунду отправляя в рот очередное лакомство с блюда. Огонь в камине не горел, и в комнате стоял жуткий холод. В тишине, последовавшей за замечанием донны Лукреции, я услышала лишь тонкий писк зарянки и поняла, что даже фонтаны в саду перестали работать.

Донна Лукреция досадливо вздохнула и подала мне знак, чтобы я подвинула стул к кушетке Анджелы. Усевшись, она наклонилась вперед и уперлась руками в бока. Эта мужская поза напомнила мне ее брата.

– Ладно, не желаешь говорить, так хотя бы послушай. Сегодня утром мой муж осуществил примирение между двумя братьями. Если хочешь, Джулио может покинуть двор и вернуться домой.

Опять молчание. Видимо, это был день красноречивых пауз.

– В таком случае, – продолжила мадонна, – он останется там, где сейчас, до тех пор пока… не привыкнет к своему положению. Ты должна выйти замуж. Я уже переговорила об этом с владельцем Сассуоло, Алессандро Пио, и он с радостью возьмет тебя. Он весьма великодушен, принимая во внимание, что я, к сожалению, не могу тебе выделить большого приданого. То, что у меня есть, пойдет на освобождение Чезаре. Я уже написала твоему брату. Достаточно сказать, что, будь у него столько дукатов, сколько отговорок, мы не знали бы проблем. Однако нам все удастся. Дон Алессандро хвалил твою красоту, – она бросила на кузину скептический взгляд, оставшийся незамеченным, – и образованность. Он признался мне, что считает себя счастливцем. Постарайся не разочаровать его. Свадьба состоится в дни карнавала. А пока ты отправишься в Меделану и будешь там рожать. Это достаточно далеко, так что приличия будут соблюдены. Герцог любезно предоставит для путешествия свой буцентавр. Виоланта поможет тебе собрать вещи.

Анджела повернула голову в нашу сторону и уставилась на кузину осоловелым взглядом. Глаза ее были тусклы, лицо бледное, на лбу выступили пятна. Волосы она неаккуратно связала, и выбившиеся пряди прилипли к вискам. Мне хотелось расплакаться, обнять подругу и сказать, что ничего не изменилось. Мы по-прежнему вместе, с нашими шутками и затеями, а мужчины пусть катятся в геенну огненную.

– Я не могу ехать сегодня. Мне нужно отдохнуть, – сказала Анджела.

Когда она открыла рот, я заметила, что пристрастие к сладкому начало сказываться на ее зубах.

– Ты будешь на борту баржи до наступления темноты, – произнесла донна Лукреция. – С тобой поедет Виоланта. Я наняла повитуху и кормилицу, они также составят тебе компанию. Ничего не бойся. Деревенский воздух пойдет тебе на пользу. А теперь поднимайся и собирайся в дорогу.
Мы с мадонной взяли Анджелу за руки и посадили на кушетке. Предстоящая поездка меня обрадовала. А потом я вспомнила некрасивое, но обаятельное лицо Гидеона д\'Арзента.
К тому времени, как мы с Анджелой погрузились на буцентавр герцога, стало совсем темно и река, накатывавшая на пристань, казалась вязкой и черной, как патока. Оглянувшись на город, я увидела замок, освещенный огнями рождественского празднования, и поискала у себя в душе зависть или горечь изгнания. Но в сердце царил покой, я радовалась возможности побыть вдвоем с подругой даже при таких обстоятельствах, вынудивших нас отправиться в путешествие по реке зимой, в ссылку, пусть и временную. Баржа герцога своей роскошью напоминала маленький дворец, стены кают были обиты бархатом и увешаны гобеленами, защищавшими от холода и шума весел. Помимо повитухи и кормилицы, у нас были рабы для услуг и повар, а еще мадонна одолжила нам Фертеллу, чтобы мы не скучали. Вероятно, ни она, ни ее кузина не помнили, что когда-то клоуна подарил Анджеле кардинал Ипполито.

И хотя все эти мелочи только усиливали мое удовольствие, если бы их не было, хуже мне от этого не стало бы. Пока мы ждали, что паланкин мадонны доставят во дворец Джулио, откуда нас должны были перенести на пристань, донна Лукреция отвела меня в сторону.

– Есть новость, которая тебя обрадует, – объявила она. – Тебе известно, что Санчо вернулся через Неаполь? Он остановился на одну ночь у моего брата, дона Джоффре.

– Мой сын здоров? – Мне не следовало бы перебивать, но я не могла удержаться, и мадонна, видимо, решила оставить это без внимания.

– Совершенно здоров, – кивнула она, доброжелательно улыбаясь, – в чем ты сама скоро убедишься. В новом году он приедет в Феррару вместе со своей сестрой Камиллой и герцогом Камерино.
Вероятно, я поинтересовалась, как это вышло, возможно, она сама снизошла до объяснений, уже не помню. В тот раз я мало что поняла, мне казалось, это совершенно неважно, почему он приезжает, по сравнению с тем чудесным фактом, что он сюда приедет, и через несколько коротких недель мы с ним встретимся, и я снова стану сама собой. Причина заключалась в том, что дон Джоффре, овдовевший в тот год, когда Чезаре сослали в Испанию, после внезапной смерти принцессы Санчи пожелал жениться еще раз, а его новой невесте не хотелось брать на себя заботу о трех маленьких бастардах Борджа. Дон Альфонсо согласился на определенных условиях принять их в Ферраре. Я не стала спрашивать, на каких именно условиях, а мадонна мне не сказала. В тот раз не сказала.

Глава 3 Феррара, карнавал, 1506

В то время я был так молод, что принял вожделение за любовь, как это случается у молодых.

Глядя через обнаженное плечо Анджелы на ее отражение в длинном зеркале, я подумала, как наши жизни мало-помалу движутся вперед. Подобно волнам весеннего прилива, мы откатываемся назад и все же с каждой новой волной продвигаемся чуть дальше предыдущей.

В Рождество, пока мы плыли в Меделану, она родила девочку на борту буцентавра. Ребенок родился преждевременно, видимо, из-за путешествия; маленькая, но крепкая девчушка. Анджела без колебаний выбрала имя для своей дочери, Джулия, после чего передала ее кормилице и потеряла к ребенку всякий интерес. Все то время, что мы пробыли в Меделане, она горевала по поводу пагубного воздействия на ее фигуру беременности, однако была полна решимости восстановить былую красоту. Анджела бинтовала грудь повязками, пропитанными пастой из размолотых косточек инжира, чтобы вернуть упругость, и заставляла меня растирать ей живот маслом из сладкого миндаля и лаванды, борясь с растяжками. Еще не окрепнув после родов, с продолжавшимся кровотечением, она предпринимала пешие и верховые прогулки, которые могли, как я опасалась, вызвать выпадение матки. Но Анджела была убеждена, что так она быстрее обретет прежнюю форму, чтобы доставить удовольствие новому мужу. По крайней мере, заявила она, единственный раз в моем присутствии вспомнив о дочери, младенец – девочка то есть – родился маленьким и не растянул ее там внизу, как сделал бы мальчишка.

Донна Лукреция проявила мудрость, когда выбирала повитуху, которая оказалась опытной особой, выходившей многих женщин, по той или иной причине желавших как можно быстрее после родов вернуться в постель к мужчине. Сделай вид, что это игра, предложила она со смешком, не вполне уважительным. Смешай немного розовой воды с оливковым маслом и пусть он тебя помассирует. У нас с Анджелой не было ни любовника, на мужа, зато мы были друг у друга и убивали время в деревне с помощью игр, о которых наша повитуха даже не подозревала.

И вот теперь, когда до свадьбы оставался всего час, Анджела по-прежнему выражала недовольство своей внешностью.

– Господи! – восклицала она, вертясь перед зеркалом то одним боком, то другим при свете свечей, отбрасывавшем блики на ее кожу. – Я превратилась в настоящую уродину. Пузо висит, как у свиньи, грудь плоская. Он помчится, издавая вопли, к своей мамочке, и она станет торжествовать победу.

Мать жениха не одобряла предстоящий брак, поэтому Анджела не отправилась на свадьбу в Сассуоло, а должна была обвенчаться втайне, в часовне донны Лукреции, после чего остаться при дворе. Анджела встретила этот план с облегчением. У нее не было желания заживо похоронить себя в деревне, где, кроме молочной фермы и сада, заниматься нечем.

– Он будет любить тебя точно так, как любим мы, – сказала я.

– Правда?

Она повернулась ко мне. Отполированное зеркальное серебро больше не смягчало ее черт. Лицо выглядело усталым, кожа под глазами припухла и натянулась, а морщины в уголках рта, прежде появлявшиеся от смеха, стали еще глубже. Что бы там ни утверждали художники, именно недостатки создают человеческую красоту. Возможно, поэтому Создатель не покинул Адама, когда тот вкусил от плода.

– Да.

Я оказалась права. Дон Алессандро, явившийся в сопровождении кузена из Карпи, не мог отвести глаз от своей невесты ни в течение краткой службы, ни во время долгого ужина. Когда мадонна наконец сжалилась над ним и, поднявшись из-за стола, приказала Перро и Гатто проводить счастливую пару в невестин будуар, дон Алессандро чуть не лопнул от ликования. Последовала пауза, пока мы ждали, что расчистят место для актеров и музыкантов, которым предстояло нас развлекать все то время, что дон Алессандро и Анджела выполняли в соседней комнате обещания, данные друг другу, и мне показалось, что в зале отсутствуют не только новобрачные. Я вспомнила о Джулио, так и оставшемся в Корте-Веккьо, о его новорожденной дочери в Меделане, о закрытом доме и фонтанах в саду. Я подумала о Джироламо, как он сейчас добирается сюда из Неаполя, как думала по тысяче раз на день, молясь в молчаливом отчаянии о его безопасности любому божеству, которое могло меня услышать. Я пыталась представить, каким он стал теперь, но воображение рисовало лишь лицо его отца – вот чье отсутствие здесь действительно ощущалось.

– Ты скучаешь по нему? – однажды вечером, еще в Меделане, спросила меня Анджела, когда мы лежали перед огнем, потягивая вино, подогретое с медом и гвоздикой.

– Ты о ком? На вот, поешь. – Я протянула ей горсть изюма.

Она покачала головой.

– Я худею.

Видимо, в тот раз я выпила много вина, поэтому честно ответила:

– Вот здесь, – сказала я, постучав пальцами по виску, – я никогда не смогу простить его за то, как он меня обманул. Что касается остального… да, я скучаю по нему.

– А он знает?

– Разве ему не все равно?

Анджела пожала плечами, спустив рубашку с одного золотистого плечика.

– Напиши ему – и посмотришь, ответит ли он тебе. Некоторые из его писем вроде бы доходят.

– Нет. – Я села, ощутив внезапное беспокойство: пустой летний дворец словно дышал мне в спину холодом. Я поежилась, обхватила колени. – В моем сердце ничего не осталось, никакой доброты к нему. Он ее не заслужил, да и вряд ли бы поблагодарил меня за то, что пишу к нему из жалости.

Анджела принялась медленно аплодировать.

– Отличная речь! – Она опустилась на колени позади меня и завернула мою юбку на плечи, словно плащ. – А дело в том, что ты боишься не получить ответа. До сих пор бежишь от правды во всем, что касается моего брата? Он, конечно, волен в своих пристрастиях, но это не означает, что его можно дешево купить.

– Знаю. Просто я больше не уверена, что он достоин такой цены.
Ее руки застыли у меня на плечах, и я поняла, что сказала чересчур много. Я вслух высказала то, что она втайне думала про Джулио.
После свадьбы дон Алессандро вернулся домой к матери один, а Анджела с головой окунулась в карнавальное веселье, как обожженный прыгает в реку. Танцевала все ночи напролет, часто с кузеном дона Алессандро из Карпи, а днем разъезжала по городу с донной Лукрецией, в масках, вместе с фаворитами герцога. Сидя в первом ряду на каждом представлении, Анджела привлекала к себе внимание победителей в Битве Яиц и даже послала воздушный поцелуй тому, кто с завязанными глазами все-таки умудрился ударить палкой свинью. Громче всех охала и восторгалась Чингано, цыганом герцога, когда он прошел по канату, натянутому над площадью, с кандалами на щиколотках.

Весь двор затаил дыхание, когда Ипполито в экстравагантной маске из жемчуга и павлиньих перьев, но вполне при этом узнаваемый, пригласил Анджелу сплясать с ним чакону [48] . Она согласилась и станцевала с непревзойденной грацией, скрываясь под собственной маской из белого атласа, отделанной кружевными ленточками, что порхали над ее головкой, будто ангельские крылышки. Герцог Альфонсо и донна Лукреция были энергичны и грациозны, насколько возможно, само их присутствие на празднике служило маской, за которой пряталось горе, поселившееся в нашем замке призраков.

В последний день Масленицы я отправилась навестить Джулио. Я несла ему блины и блюдо французских тостов с собственного стола мадонны. Сердце сжималось от мысли, что он в преддверье Великого поста даже не попробует праздничного угощения. Однако когда я пришла, у него уже сидела компания – Ферранте и кузен дона Алессандро, дон Альберто Пио да Карпи. На низком столике стоял пустой кувшин из-под вина, а второй они допивали. Присутствие дона Альберто удивило меня. Стыдясь своего лица в шрамах и неуклюжести из-за поврежденного зрения, Джулио держался в стороне от карнавала и почти не принимал посетителей. Ферранте ежедневно навещал его. Джулио и других братьев с радостью принял бы, по его словам, только герцог и кардинал никак не могли прервать свое веселье, чтобы посвятить несколько скучных часов инвалиду. Об Анджеле и своей дочери он ничего не говорил, хотя его готовность проводить время в моей компании, слушать, как я читаю, или просто сидеть рядом и молчать была достаточно красноречива. Ко мне прилип запах двора донны Лукреции. Я являлась подругой Анджелы и присутствовала при рождении ее ребенка. Вероятно, для него я воплощала надежду, что все еще возможно.

Расставив на столе еду, я извинилась и собралась уйти, но Джулио настаивал, чтобы я осталась, а его сотрапезники оживленно ему поддакивали. Я приняла приглашение и стала отвечать на вопросы о своем здоровье, понравился ли мне карнавал, какие маски и зрелища считаю лучшими, однако меня не покидало ощущение, будто я прервала нечто важное. Наш вежливый разговор скользил по поверхности чего-то глубокого и темного, и мне было не по себе. Когда в дверях мрачной гостиной появилась рабыня-далматинка и объявила на своем чудовищном итальянском, что мадонна зовет меня в Камера-ди-Паравенто, я готова была обнять ее.

Камера-ди-Паравенто была новым добавлением к ее покоям и представляла собой комнату, разделенную решетчатой перегородкой. За ней скрывалась мадонна со своими дамами, пока господа танцевали по другую сторону. Таким образом она позволяла незамужним девушкам, находившимся под ее опекой, понаблюдать за юношами, которых она для них выбрала, соблюдая при этом правила приличия и не посягая на девичью скромность. Я почему-то решила, что либо рабыня не поняла приказа, либо я не поняла рабыню. После моего возвращения из Рима мадонна ни разу не заговаривала о том, чтобы найти мне мужа. В моем возрасте и с моим прошлым я уже не рассматривалась как невеста. Да и особой скромности у меня не осталось, чтобы на нее посягать. Но далматинка решительно направилась на тропу, соединявшую Корте-Веккьо и Торре-Маркесана, поэтому мне ничего не оставалось, как идти за ней следом, пробираясь между строительными лесами, точно ребенок из сказки, потерявшийся в чаще. После праздника должны были начаться работы по сооружению крыши над тропой. Как раз вовремя, подумала я, провалившись сквозь корку льда в лужу.

Мадонну я нашла в обществе одной Фидельмы, что тоже было странно, поскольку любование юношескими икрами и хихиканье над изгибом их бедер при исполнении мавританского танца не являлось ее любимым времяпрепровождением. Сердце Фидельмы было отдано фра Рафаэлло с его бледностью святоши и праведным огнем в черных глазах, хотя она верила, что отдала себя Богу христиан, и при каждом удобном случае просила мадонну позволить ей уйти в монастырь. Она выполнила обещание, данное отцу; брат получил заказ от герцогини; и вот теперь наконец имела право распоряжаться собственной жизнью. Ее наивность казалась мне трогательной, хотя порой раздражала.

– Взгляни, – сказала мадонна и протянула мне серебряный диск с грубо обработанными краями, а рабыня налила вина и положила на тарелку несколько фиников в марципане. – Это образец моей медали, представленный вчера сиром д\'Арзента.

Значит, вчера он был при дворе и не отыскал меня? Что ж, я сама велела ему этого не делать.

– Что ты думаешь? – поинтересовалась мадонна.

На одной стороне я увидела профиль донны Лукреции, отличавшийся исключительным сходством. Я даже испугалась, не решит ли она, что такой образ недостаточно ей льстит, ведь художник правдиво изобразил и скошенный подбородок, и пухлость щек. Однако он уловил решительность, с какой она сжимает губы, будто знал ее всю жизнь.

– Мне очень нравится, мадонна.

– Отлично. Мне тоже. Художник был честен, как заметила Фидельма. – Еще бы ей не заметить, всю жизнь рубит сплеча, не прибегая к тонкостям. – Мне, как герцогине, полагается поощрять честность.

– Да, мадонна. – Что я могла сказать? Возможно, как посвященная в ее любовные дела, к тому же любящая ее брата, по мнению герцогини, не меньше, чем она сама, я была единственным человеком на свете, с кем она могла быть откровенной.

– Не хотелось бы, чтобы меня изобразили в виде худенькой девчонки. Подобный образ не внушил бы доверия моим подданным. Все правильно, мне и полагается выглядеть… матриархально. А теперь, – продолжила она, не давая возможности задуматься о пугающей иронии слова «матриархально», – переверни. Посмотри другую сторону.

Реверс украшал образ купидона с повязкой на глазах, привязанного к лавру, а рядом с деревом была изображена скрипка со смычком и пюпитр, кончики крыльев купидона едва касались роскошного корпуса скрипки.

– Прекрасно выполненная работа, мадонна.

Безупречная композиция: дерево нависло над фигурой божества, повторяя линии тела, натянувшего путы. Все было динамично, наполнено ветром, схвачено за секунду до перемены, поэтому возникало ощущение, что если закрыть глаза, а потом открыть, то картина изменится. Такое изящество никак не вязалось в моем представлении с огромными костлявыми ручищами Гидеона, плоскими кончиками пальцев и сбитыми костяшками.

– Как ты это трактуешь? – спросила мадонна.

– Я должна положиться на ваше мнение. У вас преимущество гораздо лучшего образования.

– Чепуха! Когда мы впервые с тобой встретились, ты не хуже меня цитировала Данте, а что касается твоего греческого, то он… довольно тонок.

Я вспомнила Джованни, свою единственную греческую шутку, а также то, что в любую минуту он, мой сын и Камилла окажутся здесь.

– Ладно, – произнесла я, – купидон, привязанный к лавру, предостерегает нас от любви по глупости.

Мадонна заулыбалась, закивала, хотя при зимнем освещении, проникавшем только сквозь решетчатую перегородку, трудно было определить, улыбались ли ее глаза или нет.

– Продолжай!

– Скрипка олицетворяет вашего досточтимого мужа, ведь он прекрасно на ней играет, а смычок – его… мужественность. – Я услышала, как Фидельма тихо охнула. – Также… смычок указывает на купидона, а тот крыльями касается скрипки, таким образом он благословляет ваш союз, мадонна.

– Хорошо, но я пойду дальше и предположу следующее: сир д\'Арзента намеренно дает нам понять, что скрипка была вырезана из древесины лавра, символизирующего чистоту нимфы Дафны [49] . А слепота купидона побуждает меня сосредоточиться на том, что говорят мне другие чувства, полагаться не только на зрение, но и на слух. Мой муж утверждает, что безгрешен и в Ферраре все хорошо. И я должна ему верить.

– Мастер подсказывает вам секрет гармонии в браке, мадонна.

Она рассмеялась.

– Вот видишь, как он умен. Его работа вызвала такие споры, что я чуть не забыла, зачем за тобой посылала. Фидельма, можешь нас оставить. Найди своего брата и передай, что мы довольны, пусть продолжает и отольет двенадцать медалей из золота на каждый месяц правления моего мужа и тридцать… нет, двадцать девять… из серебра. Санчо позаботится об оплате, если он зайдет завтра к нему.

Фидельма ушла, а я догадалась по внезапному сквозняку и перемене в освещении, что дверь в основную часть комнаты, по ту сторону перегородки, открылась. Наших ушей достиг приглушенный разговор, шарканье, словно кто-то упирался, а его тащили через порог. Раздался пронзительный крик: «Не буду!», за которым последовал быстрый топот по щербатому полу. Затем шаги, легкие и торопливые. Детские. Прижавшись к решетке, я позвала: «Джироламо!» Потом сообразила, что прибежала маленькая девочка, хотя засомневалась. Моему сыну оставалось еще несколько лет до того, как носить штаны и стричь волосы. Рыжие кудряшки, горячий нрав, неприятие приказов – все это могло в равной степени относиться и к Камилле, и к Джироламо или к любому другому ребенку, рожденному от Чезаре.

– Тихо, – велела мадонна. – Не выдавай, что мы здесь.

Теперь в комнате находились уже все дети с целой свитой усталых нянек, а вскоре вошел мужчина, по виду прямо с дороги. Он держал в руках охапку кукол, лошадку-качалку и серсо. Джованни, как я заметила, вырос и вытянулся, сохранив сходство с донной Лукрецией и их общим отцом. Переключив внимание на двух других детей, я поняла в вихре паники и чувства вины, что едва их различаю, а они тем временем танцевали перед мужчиной с игрушками и тянули его за рукава, стараясь освободить от ноши. На обоих ребятишках были шерстяные платьица, простенькие, но отличного качества, а на головах – мягкие шапочки от холода, натянутые до ушей, не скрывавшие длинных, непокорных рыжих волос.

– Джироламо!

Но они подняли такой шум, что не услышали меня. Один схватил куклу, которая тут же понадобилась второму, каждый принялся тянуть к себе. Голова куклы, как и следовало ожидать, отделилась от тела, и ребенок, тянувший за нее, потерял равновесие и шлепнулся на пол. Второй же издал громкий крик победителя и, размахивая обезглавленным телом, проскакал круг почета, перебирая крепкими ножками в шерстяных чулочках. Фонси, наблюдавший за происходящим сквозь решетку, умудрился подлезть под нее и прыгал с лаем среди ребятишек. Тот, кто держал голову куклы, обернулся на решетку и перехватил мой взгляд. У него были очень темные глазки с тем холодным огоньком в самой глубине, который я очень хорошо знала. Потом он переключил внимание на собаку и кинул ей голову. Это был Джироламо.

– Мадонна, можно мне пойти к сыну?

– Нет, Виоланта. – Она удержала меня за руку. – Не надо.

– Почему? – воскликнула я, чувствуя, как страх разливается по жилам.

– Я хотела предоставить тебе возможность убедиться, что с ним все в порядке, но обратно ты его не получишь. Он отправится в Карпи на попечение дона Альберто Пио. Дон Альберто занимает хорошее положение, и при его доме живут несколько талантливых людей. Он позаботится о том, чтобы Джироламо вырос человеком образованным.

– Но…

– И спорить нечего. Будь ты замужем, все могло бы сложиться по-иному, но с этим тебе не повезло, остается лишь полагаться на свою удачу, как сказал бы тебе мой брат.

– Я готова выйти замуж, мадонна!

Она усмехнулась.

– Между готовностью и возможностью пролегла пропасть, мост через которую мне построить не по средствам. Я бы любому дала за тебя хорошее приданое, но у меня его просто нет. Папа Римский Юлий конфисковал все имущество Чезаре, как ты знаешь. Сына ты видеть будешь. Я позабочусь, чтобы иногда его привозили в Феррару. Но ты должна пообещать, что не откроешь ему, кто ты такая. – Помолчав, она продолжила: – Это также пожелание Чезаре, Виоланта.
«Дети для меня важны», – однажды сказал он и подтвердил это, милостиво проведя со мной целую ночь в постели. У меня мелькнула мысль взбунтоваться и тут же растаяла, как падающая звезда в небе, однако в наступившей темноте я видела все очень ясно. Своим несогласием я добилась бы только одного – окончательной разлуки с сыном. Если же я соглашусь с условиями мадонны, то мы хотя бы станем видеться с ним изредка, я буду знать, как у него дела, как он растет, как учится, как справляется с детскими болезнями, когда получит свою первую лошадку, впервые влюбится. Стану знать о нем больше, чем когда-то знала обо мне моя родная мать. «Следуй за любовью». Это не очень прямой путь и, вероятно, не очень нравственный.
Меня почему-то все больше тянуло к Джулио. Хотя Анджела вернулась в нашу общую комнату и вела себя так, словно ничего не изменилось с тех пор, как мы приехали в Феррару четыре года назад, я не могла ей признаться, что с каждым днем все острее ощущаю предательство, связанное с Джироламо. Дочь, до сих пор отданная заботам няньки в Меделане, оставила еще меньший след в сердце матери, чем на ее прекрасно восстановившемся теле. Анджела просто ответила бы, что так сложилось, я хорошо провела время, заплатила за это, и теперь пора двигаться дальше. Затхлый воздух ностальгии в покоях Джулио лучше соответствовал моим настроениям.

Приближалась Пасха, дни становились длиннее, а Джулио по-прежнему не выходил из дома, скрываясь за закрытыми ставнями под предлогом, что свет вреден для его глаз. В комнатах навечно поселилась зима, несмотря на то что за окнами весна вступала в свои права. Я читала ему вслух, иногда мы развлекались тем, что декламировали стихи или пели вместе, хотя я уступала ему в музыкальности. Часто мне на помощь приходил Ферранте или тот певец из Артиджанова, к которому благоволил герцог и теперь одалживал его своему брату для скорейшего выздоровления.

– Чертов певец, – высказался Джулио с непривычной для него грубостью, когда Джан-Канторе впервые появился в его покоях, – а ведь это я его нашел. Мне сейчас нужны деньги. Проклятие, я не способен даже настрелять дичи для своего стола, не говоря уже о том, чтобы подписать счет за ткань на глазную повязку. Как мне теперь жить?

Он преувеличивал, разумеется, и певец знал это не хуже меня, так что понадобился всего один новый анекдот от Тромбончино, чтобы восстановить его душевное равновесие. Музыка всегда могла приободрить Джулио, ведь для того, чтобы слушать, глаза не нужны. Он обнаружил, что слух его обострился, пальцы обрели большую чувствительность к дрожанию струн. Джулио пошутил, что если бы Анджела когда-нибудь вернулась к нему, то убедилась бы, что теперь его прикосновения могли бы доставить ей гораздо больше удовольствия. Ночью, добавил он, когда погашены все свечи. Джулио извинился за свою грубость и больше никогда не упоминал об Анджеле. Часто мне приходилось заполнять паузы, и тогда я говорила о Джироламо. Мне казалось, что Джулио разделяет мою боль, а мои рассказы помогают ему умерить его собственную.

Вскоре после Пасхи герцог Альфонсо отправился с визитом в Венецию и на время своего отсутствия оставил править мадонну. Джулио он велел возвращаться к себе во дворец, поскольку его жене, герцогине, следовало занять герцогские покои в Корте, а комнаты, которыми сейчас пользовался Джулио, понадобятся для ее придворных. Герцог заполнил замок швейцарскими наемниками, чем вызвал волнение при дворе, хотя, казалось, на то не было причин. Теперь Корте-Веккьо напоминал мне Сан-Клементе в последние дни моего пребывания в Риме. И даже звуки в замке были те же: звенели шпоры и оружие, цокали чашечки с игральными костями, звучала гортанная речь швейцарцев. Запах тоже напоминал Сан-Клементе: пахло кожей, жиром, сталью, прокисшим вином и мужским по́том.

Я полагала, что это и являлось источником моего беспокойства, пока, помогая Джулио снова устроиться у себя дома, случайно не уронила одну из его книг, откуда выпало письмо. Я не стала бы читать, но случайно увидела имя Альберто Пио. Джулио в то время прогуливался у себя в саду вместе с Ферранте. В раскрытое окно до меня доносились их голоса: Джулио жаловался на солнечный свет, а Ферранте уверял, что ему необходим воздух и физические нагрузки, так что придется привыкать.

Письмо было от Франческо Гонзага, хотя написано не его рукой. Он благодарил Джулио за дружеское отношение и уверял, что любит зятя и скорбит о его участи не меньше. «Дон Альберто Пио уже передал тебе лично, полагаю, что я целиком на вашей с доном Ферранте стороне в том, что касается мести весьма почтенному кардиналу…» Я не посмела прочесть дальше. Что все это значило? На первый взгляд похоже на предательство, поскольку любая месть, задуманная против Ипполито, затронет и самого герцога, ведь они так близки. И все же, если Джулио и Ферранте с сообщниками решили отомстить, как можно проявлять подобную неосторожность, доверить планы письму? Наверное, все-таки это какая-то шутка или письмо старое, давно потеряло свое значение, засунутое между страницами книги и забытое. Я взглянула на книгу: новый сборник стихов Ариосто, из которого я кое-что зачитывала Джулио всего несколько дней назад. Я снова посмотрела на письмо, нет ли на нем даты; оказалось, что оно написано в дни Святой Недели. Сунув письмо в лиф, я крикнула мужчинам в саду, что мне нужно идти, так как герцогиня будет искать меня, чтобы я помогла ей переодеться к вечерней аудиенции.

– Кажется, одна дама из Ченто желает обратиться к ней с петицией, чтобы устроить соревнование дам в Барко на праздник Тела Христова, – добавила я, поражаясь собственному спокойствию.

– Надеюсь, герцогиня согласится! – крикнул Ферранте. – Это будет бальзам для больных глаз.

При этих словах Джулио двинул ему в ребра, и они принялись возиться, как мальчишки. Они даже не подозревали ни о моей находке, ни о том, как я намерена поступить.
Как я могла поступить в данной ситуации? И сколько пройдет времени, прежде чем Джулио обнаружит пропажу и подозрение падет на меня? Не отнести ли письмо прямо к донне Лукреции? Она сделает все, что в ее силах, чтобы помешать еще большему разногласию между братьями. Правда, возникала одна трудность. Во время Святой Недели, проведенной в монастыре, мадонна переболела трехдневной лихорадкой и пока от нее не оправилась. Я опасалась, как бы ей не стало хуже, если она увидит письмо. Однако, возвращаясь во дворец, я прошла мимо человека, несшего на шесте через плечо связку птиц, и это натолкнуло меня на мысль.

Выслушав петицию от дамы из Ченто, а затем рассмотрев остальные дела – споры о собственности, просьбы об освобождении от брачных обязательств, о выплате пенсий и патронаже, – мадонна отправилась отдыхать, а я потихоньку ускользнула из замка.

Покровительство донны Лукреции позволило Гидеону устроиться в мастерской известного серебряных дел мастера, который открыл свое дело в галерее на краю площади, так что мне не пришлось далеко идти. Был чудесный ранний вечер, и люди по-прежнему легко расставались с деньгами после суровости Великого поста. Старый город бурлил от покупателей и носильщиков, торговцев рыбой с прилипшим к их одежде запахом реки, крестьян с землей под ногтями, катящих тележки, доверху груженные кабачками, от которых так и не отлетели желтые цветы. Оружейный мастер и точильщик ножей завели словесную дуэль по поводу качества их товара, и я чуть не оглохла, нырнув в короткий переулок за лавкой аптекаря, где аромат молотого мускатного ореха смешался с душком свинарника. В конце переулка, после загона для свиней, дровяного склада и стеллажа со сковородами для сушки оливковых косточек, располагалась лавка серебряных дел мастера. Там я надеялась найти Гидеона.

Я вошла, отодвинув в сторону толстый кожаный занавес, и услышала свист и постукивание крошечных молоточков. Никаких горящих ламп, тонкие полосы света пробивались сквозь щели в деревянных стенах и крыше, образуя яркую решетку, в ней кружились золотые и серебряные пылинки, подхваченные сквозняком. Когда мои глаза привыкли к темноте, эта световая решетка будто растворилась, и я увидела Гидеона. Склонившись над верстаком, он работал стамеской размером со щипчики, которыми я когда-то выщипывала мадонне брови. Гидеон рассматривал свою работу через увеличительные линзы, прикрепленные ко лбу с помощью хитроумного приспособления, а рядом стояла нетронутая тарелка с хлебом и кусочками копченого угря. Еда поблескивала, присыпанная сверху золотой пудрой. Я прокашлялась, внезапно застеснявшись, что отрываю его от работы. Он резко выпрямился, чуть не стукнувшись головой о потолочную балку. Линзы подскочили, затем одна из них соскользнула по глазу и наверняка упала бы, если бы Гидеон не подхватил ее. Развязав кожаный ремешок, крепивший все приспособление к голове, он положил его на скамью. Тыльная сторона его ладони тоже поблескивала золотом, а когда Гидеон улыбнулся мне, то на лице проступили золотые морщины, словно золото забило все поры кожи.

– А, – сказал он, будто меня ждал.

– Мне нужна ваша помощь, – произнесла я.

Гидеон прислонился спиной к верстаку и сложил руки на груди.

– Чем я могу вам помочь?

Он даже не пытался отвести взгляда, когда я полезла в лиф за письмом, которое за время прогулки опустилось довольно низко. Когда моя рука дотронулась до груди, мне вдруг показалось, что это его рука находится там, окрашивая мою кожу золотой пылью, и тихое пламя зажглось внизу живота.

– Что я могу сделать? – со смехом спросил Гидеон.

Я отвернулась, понимая, что зря сюда пришла, мне бы следовало сразу обратиться к донне Лукреции.

– Я нашла вот это, – промолвила я, вытянув письмо за уголок из выреза платья.

Передавая ему послание, я ощутила, что оно согрето моим теплом, а толстый пергамент согнулся, приняв форму тела. Поднеся письмо к лучу света, почти угасшего, Гидеон прочитал его и нахмурился, поджав губы.

– Где вы его нашли?

– Оно выпало из книги Джулио. Я не хотела… просто… – Но как я могла объяснить? Совсем неподходящее время, чтобы рассказывать ему мою историю.

– Лучше бы вам вернуть его на место.

– Но если Джулио задумал… – Я не могла заставить себя произнести это вслух. – И Ферранте. Их нужно остановить. Дон Франческо их использует – вероятно, из-за мадонны или по причине какого-то нового спора, возникшего у него с герцогом. А если заговорщиков поймают, неужели вы думаете, что он их защитит?

– Они его зятья. И как бы там ни было, какое это все имеет отношение ко мне?

– Я помню то, что вы сказали на корабле. Мол, шпионите для донны Изабеллы. Понимаю, это шутка, но если она прислушивается к вашему мнению, вы могли бы намекнуть ей на происходящее, тогда она обратилась бы к дону Франческо и…

– Скорее она отправилась бы прямо к герцогу или кардиналу. А еще ей понадобятся доказательства, она также захочет знать, каким образом ко мне попало письмо.

Об этом я не подумала. Видимо, я вообще ни о чем не подумала, увидев того человека с домашней птицей, напомнившего мне Гидеона с его праздничным гусем.

– Почему бы не пойти к донне Лукреции? Она явно к вам благоволит, а мне она кажется именно той женщиной, которая способна усмирить вражду.

– В последнее время она болеет. Я не хотела ее расстраивать.

– Тогда вы могли бы свалить вину на автора письма, этого самого… – Он заглянул в письмо. – Пио. Просто скажите, что он превратно все истолковал, но…

– Нет! – пронзительно воскликнула я.

Гидеон встревожился, но потом улыбнулся.

– Ага, все-таки у вас есть возлюбленный.

– У меня нет возлюбленного, однако… мне не хотелось бы беспричинно ставить под сомнение благонадежность дона Альберто.

Объяснение, конечно, глупое, но чем я могла оправдать свою заботу о добром имени дона Альберто? Гидеон ни в коем случае не должен был узнать, что я брошенная любовница впавшего в немилость Валентино, мать сына, которого ей не доверили растить. Мне вдруг захотелось, чтобы он расплавил меня в своей печи, словно плохо отлитую безделушку, и превратил во что-нибудь другое. Я боролась с собой, моргала, сглатывала, скрежетала зубами, но так и не сдержала всхлипываний.

Гидеон отошел от верстака и обнял меня.

– Простите, – промолвил он, – мне очень жаль, хотя и не знаю, в чем виноват.

Он такого же роста, как и Чезаре, подумала я, потому что мой висок достает до его ключицы точно так же, как когда-то было с Чезаре, только ткань, к которой прижималась моя щека, была не бархатом, а грубого домашнего плетения и закапана воском. От Гидеона пахло древесным дымом, шерстью и дешевым вином, а не опасно соблазнительным жасмином и страхом других людей. Хороший человек.

– Все в порядке, – сказала я, отстраняя лицо от складок его рубахи.

Я шмыгнула носом. Он вынул из рукава потертый платок и протянул мне. Я высморкалась, а Гидеон рассмеялся:

– Теперь у вас золотой нос

– Признайтесь, вам, наверное, одежду стирают бесплатно, лишь бы прачка могла намыть потом золото?

– Да они в очередь ко мне стоят за моими рубашками. Разве не ясно?

Я потрогала смятый рукав рубашки, которая когда-то, вероятно, была белая. Под тканью рука была теплой, с твердыми мышцами. Приподнявшись на цыпочки, я поцеловала его в губы. Гидеон изумленно отпрянул, заставив меня устыдиться.

– Мне пора, – сказала я. – Вы правы, нужно было просто пойти к донне Лукреции, она все уладила бы. – Наш разговор зашел слишком далеко; я не хотела рисковать, еще раз упомянув дона Альберто Пио. Я повернулась, чтобы уйти.

– Подождите, – попросил он, опуская ладонь на мое плечо. Я напряглась; мимолетное единение, вызванное моими слезами, исчезло, и подобная фамильярность была совершенно не к месту. Гидеон отдернул руку, как от огня. – Вы рыбу ловите?

– Что?

– Рыбалка, – пояснил он. – Пойдемте со мной порыбачить в воскресенье.

– В воскресенье у меня месса.

– Но не целый же день.

– Утром и вечером.

– Хорошо, значит, вы сможете прийти.

– Вряд ли мадонна разрешит.

Я придумаю какую-нибудь вескую причину, сошлюсь на болезнь, чтобы объяснить мое отсутствие в гостиной, где вышивают и читают вслух жития святых, а мадонна пожелает мне скорейшего выздоровления. Мы обе будем знать, что лжем, но поскольку она мне симпатизирует, а иногда даже доверяется, то я свободна делать все, что хочу, тем более что больше не обладаю ценностью на ее брачном рынке.

– Она хочет посмотреть законченную работу. Завтра я принесу медали, и мы сможем вместе уговорить ее.

– Но почему рыбалка? Дам обычно приглашают полюбоваться садом или послушать музыку.

– В таком случае рыбалка станет для вас чем-то новым и оригинальным. Бьюсь об заклад, сир Пио не берет вас с собой ловить рыбу.

– Я едва знакома с доном Альберто Пио.

Гидеон усмехнулся.

– Ладно, – сказал он, – идите, а то совсем стемнеет. Увидимся завтра. И удачи вам.

– Удачи?

– С письмом.

Я совсем о нем забыла за всеми этими разговорами о рыбалке.

Когда я свернула из переулка ко дворцу, из тенистой арки появилась фигура и преградила мне путь. В шапке, надвинутой на глаза, и накидке, скрывавшей нижнюю половину лица, я не сразу узнала Ферранте.

– Виоланта!

Я дернулась и невольно прижала руку к груди, где лежало письмо.

– Это я, Ферранте. Бояться нечего. – Он откинул полу, показав ироничную улыбку, которая, однако, не рассеяла тревогу в его взгляде. – Я провожу вас домой.

– Весьма любезно с вашей стороны. – Мне было щекотно от пота; возможно, чернила потекут и опасные слова дона Франческо превратятся всего лишь в размазанное пятно на моей коже. Ферранте предложил мне руку. Я ее приняла.

– Спасибо за помощь Джулио. У него осталось мало доверия к людям, а вы к нему очень добры.

– Я считаю себя его другом.

– В любой компании?

– Мне бы хотелось так думать.

– В таком случае верните то, что вы у него взяли.

– Я? Я ничего не брала, – пробормотала я. Письмо давило на сердце, как камень.

– Что ж, вероятно, я ошибся. – Он говорил легко, непринужденно, но в то же время крепко прижимал мой локоть к своему боку, и я чувствовала его ребра. – Раз вы заявляете о своей дружбе с Джулио, то, несомненно, не о чем беспокоиться.

– Надеюсь, что так.

Мы почти дошли до дворца, но у ворот Ферранте не свернул, а повел меня дальше, вдоль стены. На площади сгущалась тьма, толпы вечерних покупателей редели, торговцы опускали ставни, готовясь считать выручку. Мы с Ферранте, окутанные полутьмой, могли остаться вдвоем, и мне пришло в голову, не намерен ли он меня убить – сунуть нож между ребер или свернуть шею. Если таково было его намерение, то я ничего не могла поделать. Как все братья Эсте, Ферранте был высоким и сильным.

Он остановился и повернулся ко мне, словно принял какое-то решение. Я вспомнила о Гидеоне: интересно, сколько он прождет меня в воскресенье, прежде чем оставит надежду? А еще подумала о боли, о необходимости помолиться и о Джироламо.

– Вы могли бы к нам присоединиться, – произнес Ферранте. Приняв мое изумленное молчание за позволение продолжить, он добавил: – Помогите нам добраться до Альфонсо и Ипполито, и мы вернем вам сына.

– Каким образом?

– Как только они… перестанут нам мешать, я стану герцогом. Мы могли бы пожениться. Мне понадобится жена, наверное, ради внешних приличий, а что может быть лучше в моем случае, чем женщина, у которой уже есть сын? Я сделаю Джироламо своим наследником. Он станет следующим герцогом Феррары, подумайте об этом.

Я постаралась подумать, но все мои мысли превратились в вихрь пыли, в котором лица и возможности лишь принимали нечеткие очертания. Тут, к моему изумлению, ко мне на помощь пришел отец Джироламо. Я вспомнила, как он отобрал у меня сына, как с донной Лукрецией увез его в Карпи, словно игрушку, подарок. Согласись я на предложение Ферранте, чем тогда я лучше его? Получилось бы, что я тоже использую Джироламо в своих целях. «Следуй за любовью», – сказала Мариам, но иногда приходится двигаться в противоположном направлении, указанном на дорожном столбе.

– Нет, Ферранте, я не собираюсь в это вмешиваться.

– Так у вас есть письмо?

– Я уже сказала, что не собираюсь вмешиваться, а вам с Джулио следует сейчас же все прекратить, пока не случилось беды. Вы всего лишь бередите рану.

Ферранте резко отпустил мою руку и привалился к стене под одним из высоких окон, забранных решеткой со стороны улицы.

– Боже, как я от всего устал, – проговорил он. – Не хочу быть герцогом. Представляете? Просто старался помочь Джулио, но теперь… в общем, ситуация стала неуправляемой.

– Исчезните на какое-то время. Поезжайте в бани Порретта [50] . Там найдете развлечения по своему вкусу.

– Не перестаю поражаться вам, Виоланта. Откуда молодой даме вроде вас знать, что происходит в Порретта?

– Дон Франческо рассказывал.

– В присутствии дам?

– Для… просвещения герцогини.

Ферранте усмехнулся.

– Уверяю вас, Виоланта, из нас с вами получилась бы более достойная пара герцога и герцогини, чем из Альфонсо и его дамы. Один целые дни проводит в борделях, а другая развлекается рассказами о банях в Порретта.

– Никогда так больше не говорите, Ферранте. Уезжайте сами и Джулио скажите, чтобы тоже уехал. – Я повернулась и пошла прочь.

– А вы что будете делать? – прокричал он мне вслед.

Донна Лукреция молча читала письмо. Хотя она была бледна, я не опасалась за здоровье мадонны, поскольку черты ее лица приняли решительное выражение, в котором угадывались проницательность и расчет, чем она напомнила мне своего брата.

– Оставьте нас, – велела она дамам. Анджела замешкалась. – И ты тоже, – сказала мадонна, тогда Анджела швырнула карты на стол и вышла из комнаты, бросив на меня взгляд через плечо.

– Посмотри в окно, – велела мадонна, – не открыты ли где ставни поблизости, и убедись, что никто не работает около рва. Сегодня утром его чистили.

Ров чистили каждую весну, чтобы сохранить постоянной его глубину, а воду чистой, иначе в жару стояла бы невыносимая вонь. Каждую весну я вспоминала окаменевшее лицо с пустым взглядом, когда Чезаре посмотрел на меня, выходя на равелин и опустошая серебряное блюдо, и я боялась, что обнаружат крошечные кости мертвого младенца. Сколько костей ушло под ил рва в течение всех этих лет и чем они могли отличаться от останков домашних животных или остатков трапез, выброшенных из кухонь?

– Ты должна рассказать обо всем, – произнесла мадонна, пока я прикрывала ставни из предосторожности, хотя не заметила никаких признаков шпионов.

Но шпионы были повсюду; они такая же сущность дворцов, как древесина сущность дерева, и без них дворцы были бы иными.

Я рассказала, как обнаружила письмо, о том, как однажды застала у Джулио дона Альбертино Пио, и обо всем, что вспомнила, хотя не упомянула о визите к Гидеону д\'Арзента. Ну и, конечно, ни словом не обмолвилась о своем разговоре с Ферранте.

– С Пио легко разобраться, – сказала она, когда я закончила. – Найди раба, пусть его приведет. – Хотя Джироламо отправился в Карпи вместе с нянькой, камердинером и наставниками, дон Альберто по-прежнему оставался в Феррари; причины этого теперь стали очевидны. – Затем ступай и принеси письма моего брата. Ты знаешь, где я их храню. – Донна Лукреция сняла ключ от бюро со своего пояса и передала мне. Наверное, ей казалось, для меня послужит утешением то, что я знаю, где хранятся письма. Иногда у меня закрадывалась мысль, не подталкивает ли она меня к тому, чтобы я прочитала их, но я так ни разу и не осмелилась.

Когда я вернулась с кожаным футляром, настолько тонким, что его никогда бы не заметили под ложным дном бюро, дон Альберто уже стоял перед мадонной, напоминая кролика, попавшего под яркий свет. Письмо дона Франческо лежало на карточном столе, небрежно брошенное среди недоигранной качо и горок мелких монет. Каждый раз, бросая взгляд на письмо, она заставляла дона Альберто смотреть туда же, где было выведено его имя как свидетельство предательства.

– А, Виоланта, спасибо, – кивнула донна Лукреция, когда я передала ей футляр, и устроила целый спектакль, открывая его. – Я подумала, вы захотите знать, дон Альберто, что я получила от брата прекрасное известие.

Она достала пергамент и помахала им. Личная подпись Чезаре в виде монограммы была прекрасно видна. А вот дата написания – нет. Дон Альберто закивал, с трудом сглотнул и слегка позеленел. Попытался улыбнуться и не смог.

– Да, – продолжила мадонна, – он пишет, что обвинения против него снимут, поскольку нет никаких доказательств, и король Фердинанд обязательно освободит его. Он пишет, что надеется провести Рождество со своей семьей в Ферраре. Он придает огромное значение семье, дон Альберто, и ценит тех, кто верно нам служит.

– Для меня честь служить вашему благородному брату, герцогиня.

– Но так ли это, дон Альберто? Служите ли вы, по вашему мнению, хорошим примером дону Джироламо? Одобрит ли мой брат вашу заботу о своем сыне, когда в следующий раз увидит его?

Дон Джироламо, подумала я, мой малыш, плод воображения двух особ.

– Вы сами выбрали для него наставников, мадонна. – Видимо, дон Альберто решил, что сумеет спрятаться за маской праведного возмущения.

– Да, и я выбрала вас. Но только потому, что оказала вам предпочтение, а ваш кузен теперь женат на моей кузине, не думайте, что это дает вам право вмешиваться в мои дела.

– Мадонна, я…

– Не перебивайте меня, дон Альберто. Если вы дорожите своей весьма красивой головой, воспользуйтесь умом, который Господь туда вложил, чтобы понять, в чем ваша выгода. Я достаточно ясно выражаюсь?

Дон Альберто кивнул.

– Хорошо. В таком случае предлагаю вам незамедлительно вернуться в Карпи и заняться моим племянником, иначе мне придется обсудить его будущее со своим братом. И мужем, разумеется.

Дон Альберто отвесил поклон и, неловко пятясь, вышел из комнаты.

– Вина, – приказала мадонна, – и налей себе бокал. Полагаю, тебе пришлось нелегко. Тем не менее мы, возможно, убили сразу двух зайцев, и теперь он отправится к Джулио и Ферранте и предупредит их, что заговор раскрыт. Мне бы не хотелось привлекать к этому делу Альфонсо.

Оставалось надеяться, что Джулио и Ферранте прислушаются к дону Альберто. Несколько секунд мы молча пили вино, потом мадонна тяжело вздохнула:

– Боже, как я по нему скучаю!

– Он скоро вернется, мадонна, не сомневайтесь. Он ведь уехал всего лишь в Венецию. – К тому же у вас есть дон Франческо, мысленно добавила я.

– Сесар, Виоланта. Как бы мне хотелось, чтобы он находился всего лишь в Венеции и мои слова дону Альберто превратились в правду. Знаешь, если бы у меня не было тебя, я бы сошла с ума от беспокойства.

– Вы оказываете мне честь, мадонна.

– Совсем нет. Просто мы с тобой… тревожимся об одном и том же.

Я подумала о Гидеоне и его приглашении, а еще о Чезаре и его приглашениях, вспомнила разбитые очки брата, поблескивавшие в грязи, и то, как раскололся в щепки стул, сброшенный вниз по каменным ступеням. Сердце билось в груди, как пойманный в клетку зверек, и не позволяло мне говорить, но мадонне, кажется, нравилось, что я молчу.

– Детство мы провели порознь. Я жила у тетки Адрианы, а мальчиков поселили отдельным домом под покровительством кардинала Вера. Но самые жаркие недели лета мы проводили вместе на ферме у матери в Капрарола. В какой-то год родился теленок с двумя головами и шестью ногами. Поразительно, но ни он, ни его мать не умерли, поэтому человек, управлявший фермой, просто оставил его жить.

Наверное, нужно было поинтересоваться, зачем она все это мне рассказывает, но я молчала.

– Поначалу теленок пасся на поле возле дома, но Хуан пристрастился швырять в него камни, поэтому пастух перевел его в коровник подальше от деревни. Это было к лучшему, поскольку люди при виде теленка нервничали, ведь шесть – число дьявола. Они обвиняли животное в ураганах, которые часто случались в то лето, а когда в деревню пришел еврей-жестянщик, как было заведено, жители погнали его камнями по главной улице и отказались покупать у него что-либо.

Мне показалось, что мадонна забыла про меня, но вдруг она озорно улыбнулась и сказала:

– Сесар пытался остановить их, уверяя, что дьявол вряд ли бы выбрал своим посланником еврея-жестянщика, так как это слишком напоминало бы деяние Господа, выбравшего еврейского плотника. Сесар говорил, что дьявол поступил бы более оригинально. Никто, разумеется, шутку не понял, и какое-то время даже казалось, что они начнут швырять камни и в Сесара. Как видишь, его карьера правой руки дьявола началась давно.

– Сколько вам тогда было лет? – осмелилась спросить я.

– Ему исполнилось двенадцать, потому что это было предпоследнее лето перед его отъездом в Перуджа. Значит, мне было семь.

– А что случилось с теленком?

– Он умер. Пастух все больше убеждался в том, что из одного животного могут получиться два теленка. Поэтому однажды он решил разделить его пополам. Мы пошли смотреть. То есть Сесару и Хуану разрешили пойти, а нам с Джоффре – нет, но я уговорила Сесара вывести меня потихоньку из дома во время сиесты, пока мама и нянька спали. Мы постоянно это проделывали, вылезая из окошка и спускаясь по черной лестнице.

Где теперь она, босоногая девчонка-сорванец, вылезавшая из окошек, чтобы отправиться вместе с братьями проказничать, в юбках, подобранных до костлявых коленок, и травинками в волосах? Если бы избавить ее от всех этих слоев роскоши, дорогой одежды, белил и румян, шрамов на сердце и морщин на лице, из-за которых она выглядела старше своих двадцати пяти лет, то оказалась бы там внутри прежняя девчонка?

– Зрителей собралось много, но нас узнали и пропустили вперед, хотя я поймала на себе несколько неодобрительных взглядов. Наверное, они предназначались мальчишкам за то, что привели меня туда, но Хуан все равно обезоружил бы всех своей улыбкой, а Сесар всегда умел заставлять людей отводить взгляд, словно окружал себя щитами. Теленка подвесили на упряжи к потолку коровника. Он тихо мычал одним ртом, и одна пара глаз была широко раскрыта и вращалась. Вторая голова даже не выросла как следует. Глаза были голубые, подернутые пленкой, похожие на большие замысловатые карбункулы. Пастух держал в руке небольшую колотушку, чтобы оглушить теленка. Хуан попытался остановить его, я тоже начала соглашаться с братом, но тут Сесар сказал, что колотушка выдает мысли пастуха. Если тот полагал, что животное следует оглушить перед началом разделения, значит, знал, что теленок будет страдать и скорее всего умрет. А потом Сесар велел мне смотреть в глаза теленку, прибавив, что если я буду очень внимательной, то увижу все, что мне нужно. Только сейчас, после его ссылки в Испанию, я поняла, что́ он имел в виду.

Мы не как тот теленок в Капрарола. Мы не умрем.
– Это очередной его завет. Он оставляет их мне всю мою жизнь. – Теперь я не сомневалась, что она забыла о моем присутствии и разговаривала сама с собой, вспоминая то, что оставалось в забвении долгое время. – Мне кажется, когда я родилась, у меня в голове уже были мысли, которые он туда вложил. – Оборотень, как считала ее мать. Диббук. Вроде меня.
Беседа мадонны с доном Альберто, видимо, прошла не зря. На следующий день он вернулся в Карпи. Герцог действительно внезапно приехал в субботу из Венеции, но снова отбыл в воскресенье утром на ежегодную ярмарку в Ланчиано. Он любил ярмарочный сезон, даривший ему повод безоглядно погрузиться в веселье со шлюхами, выпивкой и драками в тавернах.

В суете его отъезда мне было легко потихоньку отправиться из замка на встречу с Гидеоном, который поджидал меня у Морских ворот. Последний раз я проходила через них, когда мы с Анджелой уезжали в Меделану. Там разгорался невероятный скандал между ломовым извозчиком с грузом строительного материала и человеком, стоявшим посреди улицы перед разбитой головкой сыра. Это был один из тех огромных соленых сыров, что производят в Парме, и по твердости их можно сравнить с мрамором. Ферранте любил шутить, что кусок такого сыра может стать идеальным орудием убийства, ведь мыши не оставят от улики ни следа. Вокруг собралась толпа: кто-то поддерживал одну сторону, кто-то другую, а кто-то просто таскал куски сыра, прежде чем они стали добычей уличных собак. Пока я искала Гидеона, заметила, как один предприимчивый мальчишка стащил с повозки целую охапку крепежа для строительных лесов. Интересно, сколько он завтра запросит за нее у строителей, работающих на герцога?

Гидеона с его ростом найти оказалось просто. На нем была мягкая шляпа с широкими полями, которая подскакивала над толпой, пока он пробирался ко мне. За шляпной лентой крепилось множество крошечных ярких перышек, какие я видела на картинках, изображавших аборигенов Новой Испании, или это мне сейчас кажется? Он перекинул через плечо удочки и, видимо, забыл о них, поскольку они ежесекундно цеплялись за одежду людей или за их ноги, так что его продвижение сопровождалось возмущенными криками. Пока он добирался до меня, я чуть не умерла от смеха.

– Ну и цирк, – сказал Гидеон вместо приветствия, замахиваясь громоздкой корзиной, которую нес в руке, чтобы стукнуть маленького мальчишку, собиравшегося срезать мой кошелек. Он промахнулся, и мальчишка убежал прочь попытать счастья в другом месте.

– Здесь всегда так.

– Я бы с удовольствием повел вас к северу от города. Там лучше клюет, но земля принадлежит герцогу. К сожалению, придется немного пройти пешком.

Гидеон взял меня за локоть, мы обошли спорящих и разбитый сыр, выбрались за ворота и направились к общественному доку, где раздавался звон колоколов, громкие голоса, скрип снастей о мачты и стук монет о столы, за которыми сидели оптовики и сборщики налогов. В воздухе стоял острый запах рыбы и смолы. Над нашими головами кричали чайки, и, взглянув вверх, я вдруг осознала бескрайность неба, простиравшегося и здесь, и над Карпи, Непи, Неттуно и Римом, вплоть до Испании, Иерусалима, Нового Света и царства Престера Джона. В нем было все, что я знала, и все, что еще предстояло узнать. Мне показалось, будто оно трепещет, как огромный навес, раздуваемый ветром, но, наверное, это меня закачало, потому что Гидеон крепче сжал мой локоть и спросил, хорошо ли я себя чувствую.

– Толпа, – произнесла я, – да и жарко.

– Прекрасный день для рыбалки. Безветрие и теплая погода привлекают в это время года мух-однодневок.

Я рассмеялась.

– С тем же успехом вы могли бы говорить по-турецки.

– Ваше невежество поражает. Неужели ваш отец не подумал о том, чтобы вас просветить?

– Я городской ребенок, Гидеон. Выросла в Риме.

– В Риме есть река.

– Но никто не захочет есть пойманную в ней рыбу.

– А Мантуя маленький городок, вокруг которого множество озер.

– Поэтому вы ухаживали за девушками на берегах водоемов? – Я решила его поддразнить.

– В основном в лодках, – ответил Гидеон, и было совершенно непонятно, шутит он или серьезен.

Когда мы проходили мимо частного причала герцога, опустевшего теперь, когда он увел свой буцентавр в Венецию, с аккуратно скрученными швартовыми и приспущенным штандартом рода Эсте, вяло болтавшимся на шесте, Гидеон попросил:

– Расскажите мне о Джулио д\'Эсте.

– Зачем?

– Он посылал за мной. Говорит, что видел медаль, которую я изготовил для герцогини, и хотел бы дать мне заказ.

– Так вот почему я тут. – Я высвободила руку и поднялась по склону берега, чтобы увеличить расстояние между нами.

Гидеон даже не попытался подойти ко мне, а просто заговорил громче, как плохой актер, желающий докричаться до публики в задних рядах.

– Задумайтесь на минуту, прежде чем проявлять высокомерие, Виоланта. Когда я пригласил вас на рыбалку, еще никто не видел законченной работы, даже герцогиня. Все это произошло только вчера.

Разумеется. Что со мной случилось? Неужели мой разум уехал в Карпи вместе с сыном? Или еще дальше, с моим бывшим возлюбленным?

– Вот. Здесь хорошее место.

Он остановился там, где река начинала сужаться и над ней нависли ивы, погрузившие в воду белокорые ветви с молодыми, острыми, серебристо-зелеными листочками. Гидеон поставил корзину, а удочки пристроил рядом на березовой рогатине, я же топталась на травянистом краю, гадая, что легче отстирается – пятна травы или речной ил. На мне была шелковая юбка – для такой теплой погоды шерстяное платье не годилось, – и хотя она была не самая лучшая, мне очень нравился ее насыщенный синий цвет и вышитые в мелкий цветочек вставки, которые я сама сделала. Гидеон моментально сообразил, что к чему, и, как по волшебству, вынув из корзины одеяло, расстелил у моих ног.

– Садитесь, – сказал он и извлек из необъятных недр корзины сначала целую коллекцию мелких коробочек непонятного назначения, а затем еду, которой хватило бы накормить целую команду рыболовного судна. Чудесные белые булочки, свежие сыры, фрукты выстраивались на одеяле в длинную череду, словно он опустошал рог изобилия. – Я не знал, что вы любите, – пояснил Гидеон, – поэтому принес все.

– Вижу. – Я постаралась изобразить благодарность, но на самом деле меня глодало чувство вины. Такое угощение наверняка ему не по средствам, даже при обещанном заказе от Джулио.

– Однако вам придется отработать еду. – Присев на корточки, он открыл одну коробочку и достал свинцовую дробь. Из другой коробочки появились крошечный крючок и перья, похожие на те, что украшали его шляпу. Все это Гидеон привязал к одной из лесок, затем проделал то же самое с другой. После чего приблизился к краю воды и велел смотреть внимательно, как правильно закидывать удочку. – Сначала нужно оглянуться. Нет более глупого зрелища, чем рыбак, у которого леска запуталась в дереве. Потом вы должны представить, будто у вас в руках не удочка, а пружина. Вы нагружаете ее весом лески и выстреливаете прямо в воду.

Я старалась следить во все глаза, обращая особое внимание на угол отвода удочки при замахе назад, натяжение лески и тысячу других деталей, но все мое строптивое существо воспринимало лишь одного Гидеона, его нескладный силуэт на фоне сверкающей воды, неожиданную грацию движений, сосредоточенный наклон головы, забавный нескрываемый восторг от каждой выловленной рыбки, пусть даже самой мелкой. В общем, я оказалась плохой ученицей. Леска у меня путалась, забросы были короткими, а когда мне показалось, что клюет, я выудила старый башмак.

– Толку от него никакого, – заметил Гидеон, – если не удастся найти к нему пару.

Я была настолько разгоряченной и раздосадованной, что уже не могла оценить его юмора. Отшвырнув удочку, я взобралась на склон, чтобы сидеть на одеяле и обижаться. Корсет растирал тело, под шапочкой чесалась от пота голова. Глядя на то, как река лениво огибает извилистые берега, серебряные рыбки выскакивают из воды, охотясь за бирюзовыми стрекозами, описывают широкие низкие дуги ласточки и стрижи, я захотела искупаться, стать частью бесхитростной природы с ее простыми потребностями. А если хотя бы снять шапочку, сбросить туфли, стянуть рейтузы и охладить ноги в воде? Думая, что Гидеон поглощен рыбной ловлей, я беспечно подняла юбки до колен, чтобы расшнуровать рейтузы. Внезапная тишина, когда вокруг словно все перестало дышать, заставила меня поднять голову и увидеть, что он за мной наблюдает. Мне стало еще жарче, несмотря на распущенные волосы и голые икры.
Гидеон отложил в сторону удочку и полез вверх по склону ко мне. Еще в начале рыбалки он снял дублет. На нем осталась рубашка, такая потертая, что сквозь ткань четко проступали темные круги сосков и волосяное пятно на груди. Пока Гидеон взбирался по склону, из расстегнутого ворота выскочило золотое украшение на цепочке. Я хотела прикрыться, но руки отяжелели в изнуряющей жаре. Он опустился передо мной на колени, его лицо, обрамленное темными кудрями, было как у слегка побитого ангела, но тела земных мужчин не эфемерны, и намерение его было вполне очевидным. Протянув руку, Гидеон коснулся моей коленки кончиками пальцев, потом взялся за край юбки и натянул до земли.

– Никогда не знаешь, – сказал он, – кто может пройти мимо.

Мне стало стыдно и даже показалось, будто я вижу лицо смеющегося надо мной Чезаре, который сидит в своем замке в Испании. Это ты меня сделал такой, мысленно огрызнулась я, в ту же секунду сообразив, что он наверняка сказал бы: мы сами делаем себя.

– Слишком жарко.

У Гидеона хватило такта пропустить мимо ушей мое неубедительное объяснение.

– Давайте поедим, – предложил он, – пока не стало еще жарче. – Гидеон опустился на одеяло, закатал рукава и протянул кусок хлеба с высоким холмиком сыра и оливок. – Боюсь, не так элегантно, как за обеденным столом герцога. – Рука его дрожала.

Насытившись, мы лежали бок о бок на засыпанном крошками одеяле, закрыв глаза. Журчала река, в сетке Гидеона изредка всплескивала пойманная рыба. В полуденной жаре перестали петь птицы, и в доках ниже по течению наступила тишина. Сквозь закрытые веки солнечный свет казался красными бликами. Если бы не ровное дыхание Гидеона, я бы могла представить, что осталась одна на целом свете. Вскоре я почувствовала, как моей руки слегка коснулась ладонь Гидеона – это был осторожный жест, напоминавший дуновение ветерка.

– Виоланта.

– Что?

– Как тебя зовут на самом деле?

Закрывшись в своем одиночестве, я могла бы легко ему ответить, все равно что самой себе. Однако, когда в сознании всплыло мое прежнее имя, я вдруг засомневалась, смогу ли произнести его вслух.

– Я хотел бы знать, – настаивал Гидеон, уловив мою нерешительность.

– Зачем?

– Потому что Виоланта – жестокое прозвище. Мне больно, что приходится им пользоваться.

– Это всего лишь шутка, Гидеон. – В свое время прозвище выбрали удачно, стоило мне однажды нарушить слово и не ответить на приглашение посетить скачки, как я потом не раз за это расплачивалась. Так что теперь я не собиралась нарушать никаких обещаний. – Меня зовут Эстер Сарфати.

– Вот видишь? – Он сжал мою ладонь. – Это оказалось не так трудно.

Я открыла глаза. Гидеон повернулся на бок и лежал, подперев щеку левым кулаком. Из-за яркого света, обтекавшего его со всех сторон, мне было сложно рассмотреть лицо.

– Ты выйдешь за меня, Эстер Сарфати? – спросил он.

Я рассмеялась над абсурдностью вопроса.

– Тебе не нужно жениться на мне, Гидеон. – Я не могла даже соблюсти элементарных приличий – поблагодарить его или сказать, что для меня это честь. – Ты меня не знаешь.

– Я знаю, что ты умная и красивая, и мое сердце каждый раз радуется, когда ты рядом.

– У меня нет денег и семьи.

– Если бы меня волновало приданое, я бы для начала отправился к герцогине. – Как же, подумала я, щурясь на него против солнца. Во всей Италии не найдется человека, более несведущего в придворном этикете. Вероятно, ему нужна такая женщина, как я, способная защитить его от самого себя. – Я могу обеспечить себя и тебя тоже, – продолжил Гидеон. – Ты ведь не похожа на фривольных девушек, ты другая.

Я покачала головой.

– Я вообще не девушка. – В то время мне было двадцать. Но могло быть и девяносто.

– По крайней мере, окажи любезность подумать над моим предложением.

– Я окажу тебе бо́льшую любезность, отклонив его. Поверь мне, Гидеон, я не та, кто тебе нужен.

– Это лишь слова, а где доказательства? Без доказательств, как мне поверить, что брак с тобой окажется такой ужасной ошибкой? Мы живем в просвещенный век, Эстер. Только знание имеет значение. Расскажи мне о себе.

Если бы я рассказала ему о Чезаре и Джироламо, то наверняка положила бы конец его интересу ко мне. Я посмотрела на него, словно по лицу можно было понять, какое именно знание удовлетворило бы его. За его головой проплыло облако, напоминавшее очертанием женскую грудь.

– Ладно, – кивнула я, – вот что я знаю. Дон Христофор Колумб когда-то написал Изабелле Католической, что благодаря путешествиям он пришел к одному выводу: земля имеет форму женской груди.

На Гидеона это не произвело впечатления.

– Либо это вообще никакой не секрет, либо не тебе о нем рассказывать.

– Уверяю тебя, это секрет. Думаю, инквизиции не понравилось бы, если бы он стал широко известен. А я узнала его из источника, отличавшегося большим умением раскрывать секреты. Поскольку источник принадлежит мне, то и секрет мой.

– Это аргумент, так и быть, хотя, возможно, не бесспорный.

– Как и всякий аргумент. Теперь твоя очередь. Что ты мне расскажешь о себе?

Гидеон сел, снял с шеи золотую цепочку и опустил на мою ладонь. Украшение показалось мне теплым, как живое существо. Оно состояло из трех концентрических кругов с треугольником в центре, соединенных с ними знаками, в которых я узнала буквы иврита.

– Это мой секрет, – произнес он тоном, не оставлявшим сомнения, что демонстрирует мне нечто очень для него важное.

– Что это? – Я чувствовала себя глупо и немного виновато за то, что отделалась от него красивой, но лживой сказочкой Чезаре, к какой тот прибегал при обольщении.

– Символ знания. Особого знания, которого удостаиваются только те, кто имеет уши, чтобы услышать, и глаза, чтобы увидеть.

И тут в памяти словно приоткрылась дверца, и я вспомнила серьезного вида людей, часто наведывавшихся к моему отцу еще в Толедо, за несколько месяцев до его отъезда в Рим. Мне показалось, кое-кого из них я встретила здесь. Отец никогда не придерживался чересчур строгих правил в доме, но стоило прийти этим людям, как меня каждый раз выдворяли из общих комнат. Один из них, насколько мне помнилось, был родом из Кордовы.

– Это имеет отношение к кордовцу?

– Тихо. – Гидеон снова надел цепь на шею. – Не упоминай о нем. Будет лучше, если ты забудешь, что я вообще показывал тебе этот символ.

– В таком случае зачем ты мне его показал?

– Потому что я думал… вдруг он тебе знаком.

Я покачала головой.

– Буквы иврита, разве нет? Скольких ты знаешь женщин, кто умел бы читать на иврите? Отец был человек просвещенный, но всему есть предел.

– Сами по себе буквы мало что означают, гораздо важнее то, где они помещены и что символизируют. Они показывают Вселенную. Буквы в центре называют того, кого называть нельзя, поэтому я прячу украшение.

– И все же ты показал его мне.

– Я хочу, чтобы ты поняла. Я не тот, кем кажусь.

Это я прекрасно понимала.

– И ты, по-моему, тоже, – продолжил Гидеон. – А вот это, – он приподнял украшение с груди, – учит нас, что придет время, когда мы сможем стать самими собой. Когда нам больше не придется прятаться, чтобы реализовать наши истинные возможности.

Я села, внезапно запаниковав.

– Гидеон, ты говоришь о восстании? Потому что, если так, должна тебя предупредить, я не желаю об этом слышать. Что бы ты ни думал о моем положении, донна Лукреция добра со мной. Кроме того, я не знаю, как обстоят дела в Мантуе, но в Ферраре с иудеями обращаются хорошо. Так зачем же накликать беду?

– Эстер, ты считаешь, что с иудеями обращаются хорошо? Даже на нашей собственной земле, в Израиле, мы изгои. Нам приходится преклонять колена перед христианским понтификом и султаном. И нас разоряют со всех сторон, засовывают в самые старые и непригодные для проживания дома, отлучают от общественной деятельности, винят во всех бедах, от чумы до гибели урожая. – И рождении двухголовых телят, подумала я, хотя промолчала, позволив ему исчерпать тему. – И, по-твоему, это хорошее обращение? Знай, когда мы будем готовы, по мнению Господа, и придет Мессия, ты увидишь, как все изменится.

– Да я скорее всего погибну в огне вместе с христианами и мусульманами.

– Будь серьезнее, – нежно промолвил он. – Разумеется, я сознаю, что разговоры о Мессии смешны. Но Мессия – не человек и даже не бог в человеческих одеждах. Мессия – состояние души, готовность, открытость. То, чему учит нас кордовец, – искать возможности и использовать их, когда найдем. Это я тебе и предлагаю, Эстер, – возможность.

– Какую? Выйти за тебя замуж и стать хорошей еврейской женой с двумя наборами кастрюль и мезузой на каждом дверном косяке? Или пойти против моей герцогини? Каковы бы ни были ее грехи, она моя мать во Христе, Гидеон, она и ее семья дали мне больше, чем мои родные за всю жизнь. – Я поднялась на колени и начала заталкивать остатки нашего пиршества в корзинку, давя сыры, швыряя фрукты, вместо того чтобы стукнуть Гидеона, что мне очень хотелось сделать. – А теперь я намерена вернуться домой.

– Ваше желание для меня закон! – воскликнул он, легко вскочил и отвесил глубокий поклон.

– Прекрати! – Я попыталась закрыть корзинку, но никак не могла опустить крышку. Дергая за петлю, я сумела лишь оторвать ее. Меня трясло как в лихорадке, я даже испугалась, что заболела.

Гидеон отобрал у меня корзину и двумя-тремя ловкими движениями сумел приделать петлю на место. Он предложил мне руку, но я поднялась без его помощи и направилась к городу, даже не подождав, пока Гидеон соберет удочки или смотает сеть. Мы шли молча к опустевшим докам, мимо герцогского мола, мимо чаек, примостившихся на швартовых тумбах, и портовых грузчиков, дремавших в тени складов. Я услышала какое-то хрюканье и повизгивание, повернула голову и увидела шлюху, которая обслуживала клиента, прислонившись к стволу дерева. У меня по телу поползли мурашки, словно меня окунули в ледяную баню, как Чезаре.

Только когда мы приблизились к Морским воротам, я поняла, что Гидеон не захватил свой улов, и нарушила молчание, спросив, что случилось с рыбой.

Он пожал плечами.

– Рыбу пришлось оставить. Ты не дала мне времени оглушить ее и упаковать.
– Какая жалость!

Глава 4 Феррара, праздник Тела Господня, 1506

Мы никогда ничего не скрывали друг от друга. В этом наша уникальная сила, поскольку нам обоим приходилось учиться мастерству скрывать правду от других.

В следующий раз я увидела Гидеона через несколько месяцев. Наша жизнь протекала сурово в апартаментах герцога в Корте, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что рутинное существование скорее напоминало гладкую поверхность моря, скрывающую бурные течения.

Мадонна стала неотделима от Ипполито, с ним она правила герцогством в отсутствие мужа. Третьим, пусть и несуразным, правителем являлся маленький Джованни, которому позволили остаться в Ферраре. Я утешалась мыслью, что герцог, наверное, считает младшего брата мадонны меньшей угрозой, чем сына Чезаре. Мадонна проявляла живой интерес к его обучению и полагала, что он многое может почерпнуть, наблюдая ежедневные дела по управлению герцогством, хотя мальчик обычно очень скучал и во время церемоний часто ронял игрушки или спрашивал, сколько ему еще нужно здесь сидеть. Мадонна лишь терпеливо улыбалась братику. А что думал Ипполито – неизвестно, свои мысли он держал при себе.

Он и мадонна не только вместе принимали послов, председательствовали в судах, осматривали городские оборонительные сооружения, но и часто обедали вдвоем, смеялись над письмами герцога, где рассказывалось в живописных подробностях о его приключениях в Адриатическом море с парой венецианцев-капитанов, подобранных им в Ланчиано, и планировали развлечения на праздник Тела Господня. Анджела тоже находилась поблизости от Ипполито: ее муж благополучно отбыл в дом своей матушки в Сассуоло, а дочь по-прежнему жила в деревне.

Мое участие в придворной жизни было не таким заметным, по необходимости, поскольку я по-прежнему способствовала переписке между мадонной и доном Франческо, встречаясь с Эрколе Строцци. Мне по-прежнему приходилось выслушивать ее планы по освобождению Чезаре, зачитывать вслух и одобрять жалкие призывы к королю Фердинанду, в которых мадонна ссылалась на родство, хотя все, кроме семейства Борджа, знали, что оно выдумано. Она даже писала понтифику Юлию, а тот, можно не сомневаться, ежедневно молился, чтобы тюремное заточение сказалось на Валентино и подтолкнуло его к преждевременной могиле. Прошло два года, как он угодил за решетку, а до сих пор не было названо даты судебного заседания, где бы он ответил на предъявленные обвинения. С тех пор как Санчо привез от него письма в последний раз, мы не получали никаких известий, а если мадонна что-то и знала, то со мной не делилась.

Однако она с неизменной педантичностью сообщала мне, как растет сын. Говорила, что он не по годам сметлив и уже научился узнавать буквы своего имени, написанные на грифельной доске. Дон Альберто подарил ему пони и даже позволил взять несколько невысоких препятствий, все обошлось благополучно. Жена дона Альберто и ее придворные дамы очарованы мальчиком, зато слуги не проявляют особых восторгов.

– По рассказам, он больше напоминает Хуана, чем Чезаре, – заметила мадонна, нахмурив брови. Или маленького Хаима, подумала я. Тот часто доводил Мариам до отчаяния своим непослушанием и проказами, в которых неизменно участвовали омерзительные скользкие твари или большие насекомые.

Ферранте появлялся при дворе нерегулярно, да и компания из него была плохая. Его Витторио, кажется, куда-то испарился вместе со всем, что было связано с Чезаре, и это вызывало у Ферранте постоянное раздражение. Наверное, он завел себе других мальчиков, но они не заменили ему Витторио. Его тихо возмущало то, как все игнорируют Джулио, и он наблюдал за Ипполито и донной Лукрецией, цинично скривив рот, отчего его широкое приятное лицо становилось почти таким же уродливым, как у Джулио, над которым потрудились наемники кардинала. В конце концов он попытался с ней поговорить. Не будь рядом Ипполито, имей она возможность говорить свободно, многое могло бы закончиться иначе.

Мадонна проводила ежедневные аудиенции в Большом зале замка. Они с Ипполито восседали на возвышении в конце зала. Мадонна казалась совсем маленькой в огромном троне герцога, куда она усаживалась и ставила ноги на алую с позолотой скамеечку, потому что они не доставали пола. Рядом с Ипполито стояли его помощники; Джованни и придворные дамы мадонны сидели на подушках перед троном, как она когда-то в девичестве на отцовских аудиенциях. У главных дверей расположились часовые, как и позади нас, у маленького входа в гардеробную. Времена были неспокойные, поэтому солдат расставили через равные интервалы и вдоль стен.

В то утро Ферранте держался в задних рядах просителей, ожидая, когда выслушают последнего. Как только зал опустел, он прошел вперед, и эхо его шагов отскакивало от фресок и сводчатого потолка. Сорвав с головы объемную шляпу, позволявшую сохранить некое подобие анонимности, Ферранте отвесил глубокий поклон. Ипполито заерзал на стуле, как человек, страдающий геморроем, но мадонна одарила Ферранте очаровательной улыбкой.

– Брат, – сказала она, – приветствуем тебя.

Ферранте приблизился к возвышению и опустился на колено, чтобы поцеловать ей руку, но мадонна спустилась со ступеньки, подняла брата и расцеловала в обе щеки, привстав на цыпочки.

– Чем я могу помочь тебе, Ферранте? – поинтересовалась она. – Меня расстраивает, что ты чувствуешь себя обязанным ждать очереди среди всех этих людей, что жалуются на кражи своих коз и состояние городских помоек. Ты же знаешь, я готова тебя выслушать в любое время. Разве не так, кардинал?

Ипполито неразборчиво буркнул что-то – видимо, согласился. Ферранте даже не взглянул в его сторону.

– Я здесь от имени дона Джулио, – произнес он.

– А почему он сам не мог прийти? Снова болен?

Перед отъездом герцог ясно дал понять, что Джулио волен приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Герцог Альфонсо, как он сам недвусмысленно выразился, не придавал никакого значения слухам о готовящихся против него заговорах. Он верил своим братьям, как и полагалось. А усиление гарнизона – всего лишь естественная предосторожность на время его отсутствия.

– Он отказывается покидать дворец, мадонна. Предпочитает проводить время с лошадьми или среди цветов, а не при дворе, где люди, как он опасается, будут его разглядывать. К сожалению, гордость медленнее залечивается, чем тело.

– Бедный Джулио!

– Вы могли бы, сестра, облегчить его страдания своим визитом.

– Можно идти? Здесь скучно, – заныл Джованни.

Он всегда был бесчувственным ребенком, ему в отличие от большинства детей, улавливающих настроение взрослых, не хватало внутреннего чутья. Я шикнула на него и попыталась отвлечь маленьким деревянным рыцарем верхом на коне, которого он принес в зал.

Мадонна бросила на Ипполито неуверенный взгляд.

– Да… да, я обязательно навещу его в ближайшее время.

– Он чрезвычайно огорчен, что для него так мало было сделано. У него, как у меня и Сигизмондо, есть всего лишь дом и пенсия, завещанная отцом, а теперь он лишен возможности пополнить свой доход военными трофеями или выгодным браком.

– Как и Сигизмондо, – заметил Ипполито.

– Со всем моим уважением, ваша светлость, у Сигизмондо положение иное. Он не обязан поддерживать тот же уровень, что и Джулио. Его потребности просты, как и он сам. Что, если… выделить бенефицию? Наш брат чувствует, что мог бы принять духовный сан. Он благочестивый человек, как вам известно, а его любовь к музыке сослужит ему хорошую службу в церкви. При соответствующем доходе он мог бы стать покровителем для тех, кто исполняет религиозную музыку.

– Ты предполагаешь, что я поделюсь с ним собственными доходами?

– По мнению некоторых, это было бы справедливо. Другие же сказали бы, что слуги Христа на земле обязаны подражать Ему.

– Ты говоришь мудро, Ферранте, – кивнула мадонна. – Я напишу мужу, изложу ему дело.

– Со всем моим уважением, герцогиня, – вступил в разговор Ипполито, – вы убедитесь, что он придерживается по данному вопросу того же мнения, что и я. Мы с доном Джулио уладили наши разногласия. Я извинился за необдуманный, небратский поступок. О доне Джулио заботятся. И хотя он больше не может воевать, полагаю, ничто не мешает ему жениться. Зрение совсем не обязательно, чтобы завести наследников. В определенных случаях, уверен, без него даже лучше.

Мадонна отреагировала на шутку Ипполито слабой улыбкой.

– Если таково слово кардинала, то я, к сожалению, ничего не могу сделать, Ферранте. Прошу, передай Джулио, что я… скорблю вместе с ним.

– А как же его дочь, мадонна? Он может хотя бы увидеть ее?

– Решение остается за доном Алессандро Пио, брат, поскольку теперь он законный ее опекун. Донна Анджела… донна Анджела опасается влияния отцовских увечий на здоровье ребенка. Мне жаль.

Ферранте побледнел, веснушки на его переносице стали чуть ли не голубыми. Он посмотрел на всех нас, так красиво сидевших на возвышении, и в его глазах вспыхнуло столько презрения, что я невольно разрумянилась. Потом Ферранте поклонился и направился к выходу.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной! – крикнул ему вслед Ипполито, но Ферранте как будто не слышал.

– Какая жалость, – прошептал Джованни. – А я надеялся, они подерутся.

– Еще, может, и подерутся, – тихо произнесла одна из новеньких, которая сама еще недавно была ребенком.

Двери закрылись, и донна Лукреция повернулась к Ипполито:

– Все, что ты говорил, лишь ухудшило дело. Ты этого добивался? Если да, то вряд ли Альфонсо тебя одобрит.

– Полагаешь, нет? Он знает не хуже меня, что эта парочка затевает какую-то каверзу. Чем скорее мы от них избавимся, тем лучше.

Щеки у меня горели. Я поспешно занялась Джованни, надеясь, что Ипполито ничего не заметит.

– А ты не думаешь, что, вероятно, будет лучше сделать что-то для Джулио и таким образом вернуть их расположение? – спросила мадонна. – Как насчет местного прихода? Это был бы красивый жест.

Ипполито злобно взглянул на макушку Джованни.

– До тех пор, пока ты здесь герцогиня, вряд ли Святой Отец станет выслушивать просьбы от этого семейства.

– Это угроза, ваша светлость?

– Разумеется, нет.

Секунду они смотрели друг на друга как пара уличных бойцов, потом мадонна промолвила:
– Что ж, если на сегодня у нас больше не осталось дел, я съезжу в Барко посмотреть на состояние ипподрома. Мои дамы интересуются, какие делать ставки на скачках в честь праздника Тела Господня. Поедешь со мной, Джованни? – Она погладила брата по головке, улыбнулась нам, затем поднялась, подобрала юбки и проплыла мимо Ипполито к маленькой дверце позади помоста в гардеробную.
Как только мы вернулись в покои мадонны и Джованни отослали к наставнику по математике, донна Лукреция дала выход своему гневу. Она мерила шагами комнату, запуская пальцы в голову – я даже подумала, что мы проведем остаток дня, занимаясь ее прической, и не поедем в Барко.

– Почему я должна терпеть такие мучения от своих сварливых братьев? – Мадонна затрясла головой, вздохнула, что-то пробормотала себе под нос и замерла передо мной. Отведя меня в сторону, чтобы не слышали другие дамы, она произнесла: – Попроси Джулио, нет, прикажи ему от моего имени, чтобы он как можно скорее покинул город. Ему следует отправиться в Мантую. Донна Изабелла приглядит там за ним, а я замолвлю за него словечко перед доном Франческо.

– Разумно ли это, мадонна, принимая во внимание то письмо, что я вам показывала?

– Буду с тобой откровенна, Виоланта, поскольку нет смысла что-либо скрывать. Я сообщила об этом деле в своем письме к дону Франческо, и он заверил меня, что больше не намерен интриговать против моего мужа. Он понимает, что я могу попасть в некрасивую ситуацию, и объясняет свой поступок лишь простой ревностью, которая, хоть и льстит мне, его недостойна. Он дал мне слово чести.

– Вы напишете дону Джулио пару слов, мадонна?

– Нет. Нужно избегать любых письменных свидетельств. В знак моих добрых намерений покажешь ему это. – Она сняла с лифа большую жемчужину, подарок от Джулио на свадьбу, и передала мне.
– Я вернусь в течение часа, мадонна, никто даже не заметит моего отсутствия.
Во дворце Джулио мне сообщили, что он в храме Граций. Это был летний домик, построенный у подножия водяного каскада, протянувшегося во всю длину сада. Фонтан с бронзовыми скульптурами дельфинов закрывал его от дома, стоявшего в центре самшитовых зарослей. Вход с колоннами и галереей из мрамора с розовой прожилкой был развернут от дворца и смотрел на холмистый парк, где Джулио держал оленей, миниатюрных лошадок и жирафа в огромном вольере из серебряной проволоки. Я хорошо знала сад Джулио, поэтому отправилась к храму без сопровождения слуг.

Я уже подходила к входу, когда мне показалось, будто я услышала какие-то голоса, но мажордом не упоминал ни о каких посетителях, поэтому я решила, что это вода плещется в фонтане. Ступив под крышу портика, я позвала Джулио. Ответа не последовало, но теперь голоса звучали отчетливо, и я двинулась на звук через атриум, где Джулио держал коллекцию классической скульптуры. К голосам присоединилось какое-то зловещее гортанное рычание, словно кто-то душил собаку.

Я обнаружила Джулио в длинной, ярко освещенной комнате, которая могла бы сойти за святилище, будь его храм настоящим. Он согнулся над «алтарем». Там лежала на боку дворняга, окруженная целым собранием баночек и мисочек, наподобие тех, что используют в аптекарской лавке. Голова собаки покоилась в луже засыхающей блевотины; глаза ее неподвижно застыли, напоминая тусклым сиянием исцарапанные морской солью осколки стекла, что иногда попадаются на берегу. Джулио не сразу заметил меня, поскольку сосредоточенно обсуждал что-то с Гидеоном д\'Арзента.

Я медленно шла к ним, глядя по сторонам. Кроме мертвой собаки там были и другие шелудивого вида животные – собаки, кошки, голуби, даже большая ящерица – все они сидели в клетках, расставленных по полу. В комнате стояло зловоние животного страха, а мраморный пол был весь в пятнах от мочи и фекалий. На все это с цоколей взирали бесстрастными глазами нимфы и сатиры. По стенам и потолку веселились в лесах, на лугах и берегах ручьев красивые пасторальные грации, похожие на Анджелу. Я посмотрела на Гидеона, который отмерял в алебастровую миску беловатый порошок, и на Джулио с его заштопанным сморщенным лицом, и к горлу подступила тошнота.

Мне бы сразу уйти, но я должна была выполнить поручение донны Лукреции. А кроме того, свет, падавший на плечи Гидеона, придал его волосам привлекательный иссиня-черный блеск.

– Добрый день, господа, – произнесла я нарочито громко, чтобы быть услышанной среди всего этого мяуканья, курлыканья и хлопанья крыльями.

Оба обернулись, быстро и виновато, словно мальчишки, застигнутые за шалостью.

– Виоланта! – настороженно откликнулся Джулио.

– Мадонна. – Гидеон поклонился с чопорностью, которую я восприняла как издевку.

– Чему обязан таким удовольствием? – поинтересовался Джулио.

Я поняла намек и не стала тратить время на ненужные любезности.

– Мы можем поговорить наедине?

– Мне нечего скрывать от сира д\'Арзента, – ответил он.

– Моя госпожа поручила мне кое-что сообщить.

– Продолжай.

– Она считает, что тебе необходимо покинуть Феррару, и предлагает отправиться к твоей сестре в Мантую.

– Зачем? Неужели она думает, что перемена воздуха поможет восстановить мое зрение?

– Джулио, ты позволишь мне говорить откровенно? – Я бросила взгляд на Гидеона, который занимался своими порошками так, будто ничего не слышал.

– Я уже позволил.

– Сегодня утром Ферранте пришел на аудиенцию к мадонне. Там, как всегда, находился Ипполито. Ферранте просил, чтобы для тебя кое-что сделали. Ипполито и слушать не захотел. Он сказал, что ты и Ферранте замыслили заговор и поэтому от вас нужно избавиться.

Гидеон выронил склянку, и один пес в клетке залился лаем. Среди осколков синего стекла с шипением растекалась густая фиолетовая жидкость, словно растворяя мраморный пол. Джулио расхохотался.

– Если она так беспокоится за меня, почему сама не пришла?

– Ты же знаешь, она не хочет вызвать подозрений, будто действует против мужа.

– Кроме тех, что она спит с его зятем, ты хочешь сказать?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Да ладно тебе, Виоланта, нечего изображать моралистку. Ты с самого начала служила посредницей в ее любовных делах.

У меня в ушах зазвучал звонкий голосок Анджелы, когда она со смешком сплетничала обо мне, лежа рядом с ним на подушке, или трещала, пока служанка шнуровала ей корсет, а Джулио стоял прислонившись к косяку в дверях. Если сейчас он подумал о том же самом, то и виду не подал. Трудно читать по лицу человека, когда его глаза ничего не выражают.

– Письма, которые я ношу, имеют отношение только к стараниям мадонны добиться освобождения герцога Валентино. Дон Франческо поддерживает ее.

– Дон Франческо озабочен не меньше нашего, чтобы бывший герцог никогда вновь не показался на берегах Италии. Дорогая моя девочка, твоего бывшего любовника ждет петля. Смирись.

На секунду, показавшуюся мне длиною в жизнь, все вокруг застыло, как на фреске. Животные в клетках, мертвая собака в блевотине, ухмылка на лице Джулио, словно еще один уродливый шрам, Гидеон на коленях со щеткой, подметавший осколки стекла, – все мы превратились в сказочные персонажи, внезапно пораженные чарами.

– Прошу прощения, – произнес Гидеон, – мне нужно это выбросить.

Он взмахнул совком с осколками стекла и умчался. Мы с Джулио смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом.

– Я что-то не то сказал? Что именно? – пораженно спросил Джулио, как бывало раньше, когда они с Анджелой ссорились и он приходил ко мне, не в силах понять, чем ее так расстроил.

От его тона я смягчилась.

– Раз уж мы говорим откровенно, так и быть, отвечу. Несколько недель назад он просил меня выйти за него. Я старалась предостеречь его, заявив, что он ничего обо мне не знает. Ну вот, а теперь, полагаю, ему известно все.

– Ты рассматривала его предложение?

– Нет, конечно. Он иудей, к тому же ювелир. Неподходящий для меня муж.

– Что ж, тогда я ничего не напортил.

– Джулио, пожалуйста, уезжай в Мантую. Даже если Ипполито ошибается, то уже доказал, что может представлять для тебя опасность.

– Я подумаю. А теперь я должен идти. Нужно вернуть сира д\'Арзента. У нас еще много дел.

– Само собой. – Я еще раз взглянула на мертвую собаку, животных в клетках и решила, что не желаю знать, чем занимаются эти двое.

Уходя, я увидела Гидеона – размытый силуэт по ту сторону фонтана, освещенный солнцем. Мне показалось, он заметил меня, поэтому я пошла к дворцовым воротам по другой дорожке, обсаженной кипарисами, мимо небольшого амфитеатра, где когда-то Джулио с таким удовольствием устраивал развлечения летними вечерами.

Два дня спустя течение под нашим спокойным морем унесло первую жертву. Слугу Джулио, которого я не знала, но, как говорят, его наняли в кухню отгонять мух от готовых блюд, арестовали на виа Сан-Романо, когда он нес корзину с бродячими кошками. Нас это поразило, мы никак не могли понять, почему отлов кошек считается преступлением. Затем пришло известие, что под угрозой пыток он признался: кошки понадобились дону Джулио для опытов. «Опытов?» – уточнил дознаватель. «С ядами», – пояснил слуга. Его посадили в подземную темницу. Я подумала, если у него хватит силенок подтянуться на оконной решетке, то он сможет понаблюдать за лодочными гонками во рву во время праздника Тела Господня.

Лодочных гонок, однако, не устроили, только привычные лошадиные скачки в Барко, и то без особого размаха, в герцогской ложе не было гостей, кроме мадонны, Ипполито и Джованни. Вот кто действительно получил удовольствие, делая ставки против своего наставника по верховой езде старыми монетами из шкатулки и бусинами, подаренными мадонной. Я надеялась, что дон Альберто прикажет привезти на праздники Джироламо, но донна Лукреция отсоветовала, сославшись на неспокойные времена. Я уверяла себя, что подобная забота с ее стороны – хороший знак. Полагала, что встреча с ним лишь вновь откроет рану в сердце. Подумала о донне Доротее – интересно, как часто она вспоминает Камиллу, которая также не приехала на скачки? Девочку еще раньше отдали в монастырь.

На празднике Сигизмондо вызвал переполох. В один из редких моментов просветления он вспомнил, как ему говорили, что, переспав с девственницей, он излечится от сифилиса. Сигизмундо попытался вломиться в монастырь, где его и поймали. Аббатиса увидела мужчину на середине приставной лестницы, абсолютно голого, и подняла тревогу. Примчались лекари, вернули его во дворец, завернутого в грубое одеяло, с мешком на голове. Совсем как одна из его крыс, усмехнулась я, пока Анджела отпускала шутки насчет вероятности отыскать девственницу среди монахинь.
Через неделю после праздника люди Ипполито арестовали двоих слуг Ферранте в Романье. Их отпустили, не предъявив обвинений, однако поступок Ипполито имел последствия, как подземный толчок. Дома не рухнули, дороги не растрескались, но все слегка сместилось, потемнело. Мы по-прежнему жили в дворце, иногда прогуливались в саду, хотя по приказу герцога там все переделывали, но мне казалось, что это всего лишь земляные работы, а короткие палки отмечают те места, где в будущем высадят заросли тимьяна, матовых гвоздик или самшитовые лабиринты. Фонси отлично проводил время, роя повсюду дыры и обсыпая свою белую шерсть комьями земли.

Ферранте теперь часто бывал в нашей компании, как человек, носящий свою одежду нараспашку, чтобы показать миру, что он не прячет под ней оружия. Джулио наконец отправился в Мантую, а Фидельма случайно обронила, что ее брат уехал с ним. Я вздохнула с облегчением.

Люди попадали под арест, исчезали, оставляя после себя множество слухов. Якобы кто-то задумал отравить герцога в Венеции, а другой вроде бы собирался заколоть его, когда герцог наведается в любимый бордель и потеряет бдительность. Дон Джулио, говорили, планировал сделать дона Ферранте герцогом, который пообещал удвоить его содержание, а еще привезти с Востока известных лекарей, способных вернуть дону Джулио зрение и былую красоту. Ипполито и донна Лукреция прилюдно смеялись над этими вымыслами, словно зрители на очередной комедии сира Никколо да Корреджо, но малейший скрип половиц или стук ставни в ночи заставлял мадонну проснуться, а Ипполито, по словам Анджелы, вел себя не лучше прикованного цепью голодного медведя.

Однажды ночью, услышав плач мадонны, я вошла к ней в спальню и увидела, что она сидит на постели, сжимая в руке перстень Чезаре, а рядом на столике горит свеча. Я бросилась к ней, а мадонна, осуждающе глядя на меня, прижала перстень к груди.

– Мадонна, вы не должны…

– Чего не должна?

– Перстень… не может быть все настолько плохо. Подумайте о герцоге. Подумайте… о сыне. – Я часто задавалась вопросом, не потому ли она так привязана к Джованни, что разлучена с Родриго и до сих пор не может произвести на свет наследника герцогу Альфонсо.

Мадонна озадаченно посмотрела на меня, а затем расхохоталась. Глядя на ненакрашенное лицо, на волосы, выбившиеся из-под чепца, я вдруг осознала, насколько она еще молода.

– Неужели ты думала, там яд? – спросила донна Лукреция. – Я удивлена, что ты до сих пор не заглянула внутрь.

– Я не сумела открыть его, – призналась я с несчастным видом.

– Да, действительно, это весьма хитроумное изобретение брата, но даю тебе слово, там нет ничего опасного. Просто… – При свете двух наших свечей я так и не поняла, как именно она открыла перстень и протянула мне.

Поднеся поближе свечу, я заглянула в маленький тайник, отделанный перламутром. В его глубине лежала свернутой в кольцо неопрятная косичка из волос, сильно выгоревших, но сохранивших первоначальный цвет, что позволило мне разглядеть серебристо-светлые прядки вперемешку с темно-рыжими.

– Я сплела ее много лет назад, одним летним днем в потайном месте, которое мы устроили среди ягодных кустов моей матери. Чезаре предстоял урок греческого, но они с Хуаном подлили в вино учителю инжирного сиропа и удрали, пока бедняга мучился от последствий. Можешь поверить, что когда-то эта косичка обхватывала его запястье? – Она смотрела на перстень, словно видела перед собой не его, а мальчишескую кисть, тонкую и загорелую, со всеми косточками и прожилками. – Какие прочные у людей волосы, и в то же время очень гибкие.

– Вы думаете, он поэтому прислал вам косичку?

Донна Лукреция покачала головой.

– Не знаю. Может, ты и права. – Она улыбнулась. – Спрошу его, как только увижу в следующий раз. Скажу, Виоланта хочет знать.

– Вряд ли это поможет, мадонна. – Но тем не менее я раскраснелась от удовольствия.

– Я тебе раньше не говорила потому, что… в общем, неважно. Он благодарен тебе за заботу и дружбу в трудные для него времена.

– Значит, поэтому он отобрал у меня ребенка, а меня вернул сюда, как какую-то лошадь, которую испытал и нашел негодной?

– Виоланта, если ты до сих пор не поняла его действий, ничем не могу тебе помочь. – Она отложила перстень на столик. – Оставь меня. Я засну, и ты тоже должна отдохнуть.

Мадонна задула свечу, а я вернулась к себе. Я почти не спала в ту ночь. Меня терзал стыд и сознание того, что не знаю чего-то важного и мне не хватает всего лишь одной свечи, которая осветила бы то, что я ищу. Утром все прояснится, говорила я себе, оставалось только подождать.

Утром в спешке приехал гонец от герцога Альфонсо, сообщивший, что хозяин возвращается в Феррару. Оказалось, венецианцы арестовали его друзей-капитанов как шпионов и отказались выслушать доводы герцога, вступившегося за них. И он возвращался домой, чтобы обдумать, как лучше отреагировать на высокомерие Венецианской республики. Так, по крайней мере, объяснила братьям мадонна возвращение мужа. Позже выяснилось, что у него были и другие причины. К тому времени, как Ипполито и Ферранте вернулись из Монастероло, куда они отправились, чтобы встретить герцога, он уже вернулся домой и вел частные беседы с мадонной и человеком по имени Капилупо, возившим письма между Мантуей и Феррарой.

Разумеется, в эти дела меня не посвящали, но позже я связала события воедино, и, думаю, произошло следующее: узнав о побеге Джулио в Мантую, герцог еще больше убедился, что брат готовит заговор против него, поэтому прервал свое путешествие, воспользовавшись арестом морских капитанов. Он также написал Джулио, вызвав его домой, но тот отказался вернуться. Если верить Никколо да Корреджо, у Джулио было не меньше причин опасаться возвращения в Феррару, чем тогда, когда он ее покидал. Опять последовали аресты людей, близких к Ферранте и Джулио. Ферранте отправился к герцогу, чтобы вступиться за них, но вместо этого все выложил брату – и об опытах Джулио с ядами, и об их планах захватить трон. Я с ужасом ждала, что он расскажет и о том предложении, какое сделал мне. Никто бы не поверил, что я его отклонила, ведь речь шла о том, чтобы вернуть мне сына, тем более после того, как я увидела, какие дела творятся в храме Граций, и ничего никому не сказала.

Многие называли Ферранте трусом, но я так не считала. Он был по-своему храбрейшим человеком. Ему надоело лгать, добиваться справедливости для Джулио несправедливыми методами. Наверное, как и я, видел во снах белые кости Катеринеллы. Но в отличие от меня мог припомнить и выражение ее лица, когда открыл клетку и швырнул туда веревку.

Ферранте заточили в комнате под покоями мадонны в Торре-Маркесана, на том же этаже, что и ее кухня. Когда кто-то из поваров сообщил, что видел, как Ферранте смотрел из окна на площадь, где в тот день публично вешали человека, обвиненного в интимных отношениях с ослом, герцог приказал заложить окно кирпичами. Мы слышали, что в Риме арестовали певца, Джана-Канторе, и тот устроил грандиозное представление для дознавателей понтифика в Сант-Анджело. Его Святейшество, как поговаривали, с нетерпением ожидал новых событий в саге Эсте, как ждет ребенок следующего эпизода сказки на ночь. Я же при каждом новом откровении ловила на себе пытливые взгляды, слышала в голосах многозначительность, старалась сохранять серьезное лицо, в нужных местах сочувственно или потрясенно хмыкала, и мне казалось, что топор палача уже щекочет волоски на моей шее.

Но вопреки здравому смыслу, я была готова страдать, потому что, как и Чезаре, зависела от прихоти тех сил, на которые была не способна повлиять. Это нас уравнивало.

В начале августа во дворце Сигизмондо начался суд над заговорщиками. Дворец назывался Скифаноя, то есть дворец забывчивости. Кажется, идея так его назвать принадлежала Джулио. Сам он оставался в Мантуе. Дон Франческо и донна Изабелла решили, что его не следует выпускать из комнаты, но отослать обратно в Феррару отказались, даже когда герцог прислал за ним отряд арбалетчиков.

Суд открывала мрачная пародия на пышное зрелище в ознаменование перехода к следующему празднику. Одного из заговорщиков, Герардо из Карпи, провезли по площади верхом на лошади задом наперед и в кандалах. Перед ним вышагивали священники и воины, среди всех выделялся фра Рафаэлло. Его толпа приветствовала с не меньшим энтузиазмом, чем освистала Герардо. Мы наблюдали за происходящим с балкона над главными воротами, в окружении предков герцога, Борсо и Никколо, человека, казнившего Уго и Паризину.

Герардо поднял на нас взгляд, когда его провозили мимо, и я невольно посмотрела ему в лицо. Знал ли он моего сына? Смогу ли я увидеть за поволокой ужаса и непонимания образ моего маленького рыжеволосого мальчика, каким он был сейчас, объезжающего пони, выводящего первые буквы, атакующего деревянным мечом соломенные пугала на заднем дворе дона Альберто? Женская глупость, но когда зазвучал кафедральный колокол, все равно что похоронный звон по дому Эсте, каждому из нас нужно было за что-то зацепиться. Когда мы в то утро одевали донну Лукрецию, она выбрала, помимо других украшений, камею Чезаре. Разумеется, перстень был велик, пришлось крепить его на пальце с помощью согнутой золотой булавки.

Позже в тот день весь двор и городская знать посетили в соборе торжественную мессу. Когда мы шли по проходу, возглавляемые Ипполито и его священниками, а из личной часовни герцога доносился хор, с которым когда-то Джан-Канторе пел, я отвела взгляд от напольных плит и покосилась на Черную Мадонну. Все то время, что мы стояли, молились на коленях, склонив головы, молчали или бормотали «аминь», ее лицо в рамке чеканного золота утешало меня невыразительной бесстрастностью, нарисованной улыбкой, миндалевидными, ничего не видящими глазами. Она не видела ни то, как напряженно сгорбились плечи Ферранте на следующий день после смерти Катеринеллы, ни радость Гидеона, когда он приглашал меня отпраздновать хануку, ни перья, оставленные его гусем, которые еще долго летали среди пылинок в холодных сумерках. Она ничего не знала ни о нас, ни о нашей любви, ревности, страхах и разочарованиях. У нее не было сердца, которое кто-то мог бы разбить. Интересно, сколько она тут провисела, чего еще она не видела и чего не увидит в будущем? Эта мысль утешила меня, как молитва.

На следующее утро, выехав пораньше, чтобы избежать августовской жары, кортеж донны Лукреции отправился в Бельригуардо, минуя по пути то место, где люди Ипполито устроили засаду на Джулио, со всеми вытекающими прискорбными последствиями. Я затеяла безрадостную игру сама с собой. Если нас не остановят там люди герцога, посланные, чтобы меня арестовать, значит, со мной все будет в порядке и Ферранте не назвал моего имени. На лугу, где Джулио охотился с соколом, я выбрала точку между ушами своей лошади, уставилась туда и постаралась не обращать внимания на мурашки, что забегали по спине. Но я не смогла отмахнуться от того, что услышали мои уши, когда мы приблизились к краю луга и позади раздался приближавшийся топот копыт. У меня задрожали ноги. Я приникла к луке седла, чтобы не свалиться, и попробовала сосредоточиться на Чезаре. Как он вел себя, когда в Неаполе за ним пришли люди Гонсальво де Кордова? Держался ли он любезно, смиренно или впал в ярость? Смеялся или плакал, проклинал Фортуну и себя за то, что доверился ей? А мне что делать? Герцог ведь должен понять, посочувствовать. Я просто хотела вернуть себе сына, только и всего. Разве это не естественно?

Вот всадники и догнали нас, двое, тяжело дышат, кони взмылены, с потемневшими от пота шкурами.

– Послание герцогине, – задыхаясь, проговорил один, а второй поравнялся с экипажем герцогини и бросил несколько слов охраннику, ехавшему сбоку. Экипаж остановился. Рука в перчатке отвела в сторону занавеску, гонец спешился, преклонил колено и быстро сказал что-то в окошко.

– Что там? – поинтересовалась я у второго охранника.
– Они привезли приговор дону Ферранте, – ответил он.
Герцог лично вышел встретить жену, когда мы вернулись. Стоя у подножия длинной лестницы во дворе, он выглядел старым и сломленным. Со склоненной головой и опущенными плечами, герцог казался гораздо ниже ростом и слабее окружавших его охранников. Джованни соскочил с пони и помчался к мадонне, пока та приседала перед герцогом. Мальчишка посмотрел на герцога своими круглыми любопытными глазенками, после чего громко спросил:

– Ты что, плакал?

– Дон Джованни! – Я отвесила ему хорошую затрещину и сунула в руки Фонси. – Держи, отнесешь его в сад. Ему нужно побегать после дороги.

Ребенок хотел пожаловаться сестре на такое обращение, но передумал и убежал с собачонкой в руках. Признаюсь, я принялась нарочито возиться со шлейфом мадонны, якобы из опасения, как бы та не споткнулась на лестнице, и все для того, чтобы подслушать ее разговор с герцогом.

– Джулио возвращается. На сей раз я послал за ним двести человек, включая албанских кавалеристов. Это нагнало на Франческо страху, можешь не сомневаться. Теперь дело за формальностями. Улик предостаточно. Судя по показаниям, на него работал какой-то еврей, изготавливал яды.

– Его тоже поймали? – спросила донна Лукреция, словно почувствовав, что я крепче вцепилась в шлейф. Интересно, что ей было известно о том, чем занимался в храме Граций Джулио?

Герцог покачал головой.

– Франческо разослал на его поиски людей, разумеется. Но злодей, видимо, родом из Мантуи, поэтому легко скрылся среди своих. Я не волнуюсь. Думаю, его интересовали лишь деньги Джулио и теперь он найдет себе другого хозяина.

– Вы правы, господин. Довольно с вас и собственных братьев, чтобы искать какого-то там иудея.

Я закончила возню со шлейфом и отступила, поклонившись. Значит, Гидеон на свободе, а Ферранте не упомянул обо мне.
День выдался ветреный, поэтому скорее всего это была игра теней, или резко щелкнул флаг на крыше дворца, или мадонне попала пылинка в глаз, но я могла бы поклясться, что она подмигнула мне, когда протягивала руку мужу, чтобы войти вместе в дом.
В последний раз я видела Джулио на следующее утро. Ярко светило солнце, и дул холодный октябрьский ветер. Накануне казнили других заговорщиков, и мне стыдно признаться, что, пока они шли на смерть, я сидела позади мадонны и радовалась своей удаче. В центре площади соорудили эшафот, но доставить преступников на короткое расстояние от подземелий замка оказалось трудной задачей, поскольку разъяренная толпа обступила фургон, повыбивала спицы из колес и напугала лошадей. Пришлось выводить второй фургон, а на лошадей надевать шоры. Но пока заключенные ждали, пострадали двое охранников и кое-кто из толпы. Зрители не успокоились, пока первого заговорщика не подняли на эшафот, где он получил отпущение грехов от недовольного священника из команды Ипполито. Потом ему завязали глаза, оглушили, обезглавили и четвертовали. Остальных ждала та же участь, несмотря на то что толпа требовала не приводить преступников в беспамятство перед плахой палача. Головы и части тел нанизали на копья над городскими воротами.

В ту ночь я спала плохо, а рядом на кровати металась Анджела, но обе мы молчали; гораздо проще было притвориться спящими. Иногда мне казалось, что я вижу сны; в основном это были кошмары: эшафот на площади, затаившийся, как монстр. Хотя на самом деле это были не сны и эшафот стоял на своем месте, а под ним, наверное, прятались от ночного холода бродяги.

Мы все ожидали, что герцог смягчит приговор. Это предложила донна Лукреция, и в ее поддержку прозвучало несколько голосов. И вот теперь, когда рассеявшаяся тьма уступила место перламутровому, желтому и бледно-зеленому свету над крышами и башнями города, померкла утренняя звезда, зашуршали, воркуя, голуби на каланче Альберти, закружились с криками канюки над головами, ногами и торсами на воротах, я поняла, что надежды больше нет.

Мы с Анджелой молча оделись, словно по-прежнему притворяясь, что спим. Зашнуровали и причесали друг друга и отправились будить донну Лукрецию, неся белые булочки и апельсины из ее сада на крыше. Оказалось, мадонна уже встала и оделась, хотя волосы у нее остались неуложенными, она не накрасилась, не выбрала украшения. Донна Лукреция стояла на коленях, опустившись на скамеечку для молитв, а рядом с ней молились фра Рафаэлло и Фидельма. Мне почудилось, будто ее тело, с прямой спиной, склоненной головой, аккуратно сомкнутыми пяточками, служило полем битвы. На нем сражались ее собственная внутренняя сущность и внешний облик, прошлое и будущее, и они рвали друг друга на куски.

Закончив молиться, мадонна отпустила Фидельму и монаха. Я поставила завтрак на столик у окна, а Анджела отворила ставни. Мадонна села, но даже не сделала попытки поесть, а мы стояли перед ней и ждали указаний насчет прически и украшений, пока рабыня-далматинка прибирала постель и складывала ночные вещи. Рабыня давно переросла тот воротник, что надел на нее Чезаре, но шея у девушки была очень длинная и белая, словно ее сформировало это украшение. Наконец мадонна отодвинула тарелки и знаками показала рабыне, что та может забрать еду себе. Далматинка подошла бочком, сгребла все с тарелок, неловко и поспешно, словно дикий зверек, и, присев перед огнем, принялась очищать апельсины, словно сдирала с кого-то кожу живьем.

– Помнишь гибель Хуана? – обратилась мадонна к Анджеле.

– Меня в то время не было в Риме.

– Тогда я впервые потеряла близкого человека и не знала, как справиться с болью и остаться при этом живой, а потом… все стало ясно. Боль означает, что мы живем. Господь втыкает в нас булавки, чтобы мы бодрствовали. – Она слабо улыбнулась. – Помни об этом сегодня, что бы ни случилось. Господь дал тебе жизнь. Так живи.
– Постараюсь, – печально промолвила Анджела.
Когда мы заняли свои места на балконе над воротами, площадь заполонили зеваки. Люди толпились под колоннадами и свисали из окон домов, выходящих на площадь, чьи владельцы, несомненно, делали сегодня хорошие деньги на открывавшемся оттуда виде. Мальчишки роились вокруг статуй Борсо и Никколо; ров заполняли перегруженные людьми лодки. Торговцы пирогами и амулетами, вином и леденцами наперебой стремились накормить тела и души толпы. Гологрудые шлюхи подпирали двери в тени козырьков. Из деревень приехали целыми семьями и теперь балансировали, взгромоздившись на ручные тележки с детьми на плечах. Под голубым небесным куполом стоял запах вареного мяса и немытых тел, а от трепещущих флагов, быстрокрылых птиц, блестящих горнов и дешевых украшений рябило в глазах.

Как только прошел слушок, что появилась свита герцога, толпа краснощеких коренастых крестьян повернула к нам лица с открытыми ртами, словно многоголовая гидра. Через перила балкона перелетел листок дешевой бумаги и опустился у моих ног. Я подняла его и взглянула на грубо выполненный отпечаток с гравюры на дереве, изображавшей дона Джулио и носатого еврея, которые, зловеще улыбаясь, склонились над огромной бутылкой с надписью «Яд». Я скомкала листок и сунула в рукав, но было поздно. Мадонна заметила и тихо сказала что-то герцогу, а тот вспыхнул, сжал кулак и несколько раз ударил себя по колену. Мадонна опустила ладонь на его руку, но он сбросил ее и, повернувшись, заговорил с одним из офицеров охраны. В следующую секунду на площади возникла возня, и к замку повели мужчину с кожаным мешком на плече.

Тут кто-то заметил движение у ворот замка, и толпа развернулась в ту сторону, голоса стихли, когда вчерашняя повозка, везущая сегодняшних жертв, переправилась по мосту и выехала на площадь. На сей раз спицы из колес не выбивали и лошадей не толкали. Толпа расступилась, как волны Красного моря, пропуская повозку. Многие из тех, кто находился близко от повозки, срывали с голов шапки и кланялись, женщины неуклюже приседали. На их лицах читался стыд и неловкость, будто зло, содеянное их правителями, сказывалось и на них. Юноша громко разрыдался, и я подумала, что, наверное, это один из любовников Ферранте.

Анджела, сидевшая рядом со мной, шумно вдохнула. Она ни разу не видела Джулио после нападения на него головорезов Ипполито. Что она теперь испытывала – потрясение или сожаление? А Джулио выглядел великолепно. Он был без головного убора, и его золотые кудри, отросшие во время плена в Мантуе, падали ему на лицо, закрывая шрамы. В отличие от Ферранте он держал голову высоко, под всклоченной бородой угадывалась чистая, изящная линия подбородка. Джулио стоял лицом к нашему балкону и спиной к эшафоту, пока повозка пробиралась сквозь толпу.

Когда возница опустил борт повозки, он спрыгнул на землю без посторонней помощи, хоть и был закован по рукам и ногам в кандалы, затем повернулся, чтобы помочь Ферранте. Тот, похоже, совсем ослаб и передвигался так, словно цепи были для него почти неподъемной ношей. Я бы сказала, в Торре-Маркесана о нем заботились не так хорошо, как о Джулио в Мантуе. Джулио пришлось чуть ли не подталкивать его вверх по ступеням эшафота, а когда он оказался лицом к лицу с палачом, то зашатался, словно собираясь падать в обморок.

Мы увидели, как палач опустился на колени и попросил у каждого прощения, и Джулио, кажется, пошутил с ним. Когда же на колени опустились братья, чтобы получить отпущение грехов у священника, Джулио опять поддержал Ферранте. Я поняла, что делает он это не столько для брата, сколько для себя. «Мы во многом с вами похожи, – однажды сказал мне Ферранте, – нас обоих только терпят, но не принимают». Я подумала о мадонне и ее новообращенных, о Ферранте, который вернул Катеринелле человеческое достоинство, и осознала, что без чужаков нам не познать границ самих себя. Меня отвлекла Анджела, сунув руку мне в ладонь и заставив сжать кулак, чтобы унять ее дрожь.

– Насколько хорошо он видит? – взволнованно прошептала она. – Такой прекрасный день. Я хочу, чтобы он увидел его.

Молодой священник стал раскачивать неловкой рукой кадило, распространяя в воздухе запах ладана, но тут с места поднялся герцог и попытался установить тишину, но голос подвел его. Ему на помощь пришел сообразительный горнист, затрубивший во всю мощь. Герцог благодарно кивнул ему.

– Не будем отмечать этот дом знаком Каина, – с каждым словом голос герцога становился теплее. – Не желаю, чтобы мои руки обагрились кровью братьев, хотя они не колебались бы в этом случае. Палач, убирай свой топор. Сегодня больше не будет смертей.

Во время речи братья поднялись и повернулись лицом к балкону, не разнимая рук с переплетенными цепями. Я увидела, что Ферранте затрясло, как в лихорадке, и он повалился на Джулио, а тот хоть и покачнулся, но сумел устоять. Палач положил топор на плаху, из толпы раздались нестройные ликующие возгласы, однако большинство зрителей выглядели разочарованными. Многие проделали ради этого зрелища долгий путь, надеялись заработать в этот день столько, сколько не получали за год. Быстро уловив настроение толпы, герцог продолжил:

– Давайте же отпразднуем окончание разногласий и кровопролития между братьями и начало новой эры мира и процветания. Разведем костры, пусть будет музыка и танцы, а на площади жарят быков и поросят. – Герцог уселся на место, довольный собой. – Вот и ладно, – сказал он с холодным сочувствием лекаря, отрезавшего у больного ногу. – А теперь – обедать.
Крики слились в восторженный рев, вспугнувший стервятников с городских ворот. Свита герцога заулыбалась, по балкону прокатился одобрительный рокот, однако я заметила, что донна Лукреция не только не улыбнулась, но даже не взглянула на мужа. Наверное, с самого начала знала, что́ он задумал.
Братьев отвезли обратно в замок и поместили в отдельные комнаты в Торре-Леоне. Двери их комнат запечатали, а окна заложили кирпичом, оставив щель, в которую могла бы пролезть лишь кошка. Там они были обречены провести остаток жизни, в герцогстве Феррара и графстве Модена запрещалось даже произносить их имена, хотя иногда, во сне, моя подруга Анджела нарушала приказ. В тот год, 1506-й по христианскому календарю, Ферранте д\'Эсте было двадцать девять лет, а его брату дону Джулио – двадцать шесть. Больше я их ни разу не видела, поэтому они остались в моей памяти молодыми.

Книга любви Голова Юпитера, Мантуя, шестой день тевета 5267 года

Эстер Сарфати от Гидеона да Куето д\'Арзента, приветствия.

Я обещал себе не делать этого. Поклялся торжественно даже не пытаться навести мосты, но теперь узнал, что Валентино на свободе и скоро вернется в Италию. Мне вроде бы нечего терять, наоборот, могу выиграть, написав это письмо.

Наверное, вы очень счастливы, и я за вас искренне рад, если это так. Однако, когда я вспоминаю кое-что из того, что рассказал мне дон Джулио во время своей ссылки о вас и Валентино, начинаю сомневаться, а затем ощущаю брешь в своих латах, соблазн найти вас и посмотреть, было ли то, что я в вас увидел, настоящим или всего лишь плодом воображения, воспаленного потерей, голодом, страхом и безнадежностью.

Мне придется начать сначала, с той самой минуты, когда я увидел, как вы спешите прочь от меня в саду дона Джулио. Я смотрел вам вслед, пока вы не поравнялись со стеклянной оранжереей, а потом вдруг солнце вышло из-за тучи, и его свет, отраженный стеклом, ослепил меня. Когда я вновь обрел зрение, вы уже исчезли.

Дону Джулио хватило любезности извиниться за свою неосторожность. Он злился, страдал от боли и отчаянно волновался за свое будущее. Собственные тревоги настолько поглотили его, что он не думал, как скажутся его слова на других. И не корил меня за то, что я питаю к вам слабость, вы ведь очень хорошенькая, образованная и забавная девушка, к тому же были верной подругой его возлюбленной донны Анджелы. Он никогда не уставал говорить о донне Анджеле. Даже после ее брака с Алессандро Пио верил, что она вернется и они будут счастливо жить со своей дочерью. Но в то же время он замышлял заговор против герцога и кардинала и, казалось, искренне полагал, что из дона Ферранте получится хороший правитель. Разумеется, я совсем не знал дона Ферранте, но во время нашей короткой встречи он показался мне праздным щеголем, совершенно неспособным управлять даже в курятнике, не говоря уже о государстве. Иллюзии дона Джулио не имели границ.

Теперь думаю, не потому ли я продолжил на него работать, даже когда убедился, что заинтересовал его не своими художественными способностями, а знанием химии. Меня привлекала идея самообмана. Я сам жил во сне, в котором мне суждено было познать славу Микеланджело, Леонардо или молодого Рафаэля. Однажды я видел его, когда мой мастер возил меня в Урбино. Он такой же худой, как я, с шапкой кудрявых волос, хотя и не столь высок. Вообще-то, у него идеальные черты лица, чего нельзя сказать обо мне, но, как я уже говорил, эта часть моего повествования посвящена самообману. Может, вам будет любопытно также узнать, что наша поездка не принесла плодов, поскольку ваш Валентино только что завоевал город и не был заинтересован в заказах художникам. Нас даже не пустили во дворец, поэтому мы переночевали у сира Санти, отца Рафаэля, и на следующий день вернулись в Мантую. На дорогах было полно солдат.

Самообман, как утверждают, порождает необыкновенную смелость. Теперь, оглядываясь назад, я с трудом могу оправдать тот факт, что дон Джулио задержался в Ферраре, открыто проводя опыты с ядом, которому предстояло, оставаясь при этом неопознанным, погубить герцога, кардинала и отомстить за потерянное зрение. Вероятно, дону Джулио следовало бы посоветоваться насчет яда с вашим Валентино. Разве он не знаток в данной области?

Однако донна Изабелла и ее брат одержали верх, так что дон Джулио отправился в Мантую. Он любезно пригласил меня сопровождать его, подчеркнув, что по крайней мере один человек при дворе – это были вы, разумеется – застал нас вместе при подозрительных обстоятельствах, и мне безопаснее вернуться в Мантую. Затеряться среди своих, уточнил дон Джулио, словно один иудей почти не отличается от другого и я без труда растворюсь в среде, где ювелир похож на мясника, свечника или точильщика ножей. Я согласился. В Ферраре у меня больше не было дел, ничто меня там не удерживало, а поскольку донна Изабелла уже оказывала мне покровительство раньше, я не видел причин, почему бы ей снова не стать моим покровителем.

Не потому ли Борджа такие искусные отравители, что сами сделаны не из плоти, а из какого-то ядовитого вещества? Быстро выяснилось, что дон Джулио вовсе не почетный гость в доме у своей сестры, а пленник, хотя и пользующийся привилегиями. Что касается меня, услышав, что я «имел успех», как она выразилась, у ее невестки, донна Изабелла высказала опасение, что ее скромные требования уже не соответствуют моему великому таланту. И так далее, в таком же духе. Она отказывала мне в милости, считая меня участником заговора дона Джулио? Тогда почему не заявить прямо? Зачем облекать это в такую форму, будто я теперь заразен, после того как выполнил заказ герцогини Лукреции? Что ж, после падения Валентино это стало модным, а донна Изабелла всегда была рабой моды.

Похоже, освобождение Валентино явится сигналом для Фортуны, и та повернется ко мне лицом. Возможно, этот великий человек сам проявит ко мне благодушие, ведь, по всем отзывам, он остался очень доволен моими масками. Вы их видели? Донна Изабелла рассказывала, он был восхищен золотым черепом и повесил его у себя над кроватью. Смею предположить, что хотя бы одну маску вы видели.

Всевышний знает, мне необходима удача. До того как солдаты пришли, чтобы забрать дона Джулио, я перебивался небольшими заказами от людей менее требовательных, чем донна Изабелла. Например, изготовил чудовищно вульгарную солонку для одного человека, сумевшего нажить целое состояние благодаря модному нынче помешательству на парфюмированных перчатках. Интересно, в Ферраре тоже все гоняются за этой новинкой или соперничество между герцогиней и маркизой исключает любое сходство в моде? Я выполнил несколько мелких заказов по эмали для морского капитана, у которого четыре жены среди индейцев Новой Испании. Я еще к нему вернусь. Сам дон Франческо удостоил меня заказом через подставное третье лицо на изготовление серебряной эмблемы на шапку с большим цитрином в центре для приглянувшегося ему мальчишки-хориста, хотя последнего взноса я пока не получил. Интересно, знает ли донна Лукреция, как непоследователен он в своих симпатиях, но, наверное, она привыкла к подобному в своем семействе.

Однако после суда я стал повсюду persona non grata. Покинул отцовский дом, чтобы мое присутствие не навлекло беду на семью. Думал, что смогу осесть в студии моего старого мастера. Она пустует после его смерти, пока вдова и сыновья спорят, что с ней делать. Но там все заколочено и заперто, а вламываться я не захотел, чтобы не привлекать к себе внимание и не попасть под арест. Вы спросите, почему же я не покинул Мантую? Вопрос вполне резонный. Отвечу следующее. Если бы мне пришлось покинуть Мантую, единственное место, куда я хотел бы направиться, – это Феррара. Меня бы туда тянуло, по выражению Платона, как душа тянется к красоте, впрочем, не уверен, что стал бы там желанным гостем.

Приближалась зима, и я уже начал подумывать, не отдаться ли мне на милость францисканцев, которые держат здесь постоялый двор. По крайней мере, если бы пришли люди герцога Альфонсо, то вряд ли бы искали еврея у францисканцев. Потом я вспомнил о Юпитере. Незадолго до смерти старик Сперандио работал над бронзовым Юпитером, таким огромным, что его нельзя было отлить целиком, а приходилось изготовлять отдельные секции, после чего соединять друг с другом «ласточкиным хвостом». Новый метод, очень сложный в исполнении, но вам это неинтересно. Зато вас может заинтересовать другое, если учесть адрес, который я указал в начале письма. Сперандио до смерти успел завершить только голову Юпитера, и теперь она лежала во дворе его студии, поскольку не помещалась в доме. Ее отлили по утерянному нынче методу, в нем использовался воск, и поэтому она полая. Но достаточно большая, чтобы туда поместилось подобие постели.

Молодая жена, обставляющая свой первый дом, не была бы в большем восторге, чем я, когда взобрался по бороде Юпитера до открытого рта, а оттуда – в пустой купол головы. Отливка подобного рода похожа на басню, воплощенную в образ, – снаружи красиво, внутри шершаво от кратеров, созданных пузырьками газа при нагревании металла, и острых выступов, где бронза остывала вокруг гипсового ядра. Пришлось поработать молотком, долотом и напильником, пока я не расчистил кусок, куда смог положить постель, не разорвав ее на клочки и сам не поранившись. Одним выступом, однако, я остался очень доволен: он находился между носом Юпитера и его левым глазом. Из него получился очень удобный крючок для одежды.

Я живу здесь уже два месяца и не испытываю особых неудобств. Мне удалось стянуть несколько шкур из красильни, и я повесил их вместо полога, который защищает от ветра. Шкуры тяжелые, что само по себе превосходно, правда, попахивают овечьей мочой. Во лбу Юпитера я соорудил полочку, где можно зажечь свечи на шабат, и через скулу перебросил доску. За ней я ем, а сейчас пишу письмо. Меня никто не беспокоит, потому что когда люди видят огоньки или движение внутри рта или глазниц бога, то думают, будто там поселилось привидение, и держатся подальше. Наверное, я смог бы прожить тут столько, сколько дона Джулио держат в тюрьме, – пока не сойду с ума или не умру от голода. Но Валентино на свободе, и это все меняет.

Я решил покинуть Мантую, как только улучшится погода. Сначала отправлюсь в Рим, а оттуда в Остию. Там встречусь с капитаном, о котором упоминал, что у него четыре индейских жены. Эстер, я решил уехать в Новую Испанию. Здесь у меня нет будущего, и, думаю, ни у кого из нас его нет. Вам, разумеется, известно о массовой резне евреев в Лиссабоне.

Я изобретательный человек и, хотя по-прежнему мечтаю стать великим художником, теперь знаю, что этой цели нельзя достигнуть быстро и просто. Умения, какие я приобрел в своем ремесле, пригодятся и в других областях – будь на то Его воля, я смог бы стать кузнецом или оружейником. Как я уже говорил вам прежде, моя вера учит меня тому, что я должен быть готов и открыт той судьбе, что Он уготовил мне.

Предложение, что я вам сделал, вовсе не было флиртом, хотя оно удивило меня самого не меньше вашего. Я люблю вас, и с этим ничего нельзя поделать. Мы с доном Джулио испытали все, что делают мужчины, когда хотят забыть женщину. Работали, пили, занимались любовью с незнакомками, и все равно оказывалось, что мы не можем перестать говорить о вас и донне Анджеле, а незнакомки в конце концов становились похожими на вас.

Во время одного из наших длинных, пьяных, сентиментально-слезливых разговоров дон Джулио поведал мне кое-что. Наверное, он думал, что если я не отказался от вас, став соперником опасному Валентино, то следует применить более сильное средство. Джулио рассказал, что у вас есть сын, а он его крестный.

Не стану описывать, как плохо мне было от мысли о живом подтверждении вашей любви к другому, ведь ребенок навсегда связывает вас вместе. Я стыжусь тех образов, что создавало мое воображение, и чувств, родившихся в моей душе. Говорят, Валентино рыжеволос. Ваш сын тоже? Нет, не отвечайте. Сам скоро выясню.

Эстер, вы поедете со мной в Новую Испанию? Если не ради себя, то ради сына. Даже если Валентино сумеет вернуть себе все потерянное, какой шанс будет у мальчика в Ферраре, с доном Джулио в качестве крестного? С помощью Всевышнего я готов попытаться стать отцом для него, а в новой стране он вырастет свободным от прошлого и всех бед. К тому же ребенок свяжет нас, кто знает?

Если я ошибаюсь, то тогда, вероятно, до меня будут доходить новости о том, как вы живете в огромном доме, предоставленном вашим возлюбленным, а я стану оплакивать день, когда не остался в Италии, где мог бы заручиться вашим покровительством. Но окажите мне честь, подумайте о моем предложении на случай, если то, что вы хотите, на самом деле вам больше не нужно, или если вы больше не любите Валентино и не рады его освобождению. Правда, я сознаю, что это скорее самообман, поскльку всегда подозревал, что в вашей жизни есть кто-то особенный, но предпочитал не обращать на это внимания.
Жалею, что вы не доверили мне историю своей жизни, однако я напоминаю себе: что бы вы ни делали, что бы ни говорили, вы – это вы. Неужели вы боялись признаться мне? Сможете ли любить мужчину, который заставляет вас бояться? Нет, это неуместный вопрос. Уже поздно, голова раскалывается от холода. Вы праздновали хануку в этом году, как мы делали в прошлом? Еще один неуместный вопрос. Напишите мне. Задайте любые вопросы. Я не уеду из Мантуи еще по крайней мере месяц, так как мой капитан отплывает не раньше адара. Напишите, хорошо ли вы переносите морскую качку.

...

Ваш сердечный раб,

Гидеон д’Арзента.

Глава 1 Феррара, 22 апреля 1507

Эти письма я никогда не пошлю, душа моя. Дело намечено на завтра. Я отдам письма Хуанито с приказом доставить их тебе в том случае, если погибну во время попытки. Из моих слов ты сумеешь воссоздать меня, как Исида воссоздала Осириса.

Слухи витали вокруг нас несколько недель. Наверняка каждая из нас репетировала заранее, что скажет и сделает, что подумает и почувствует, если то, о чем говорят, правда. И все же, когда прибыл Хуан Грасика и медленно спешился во дворе замка (словно откладывая завершение путешествия, можно было отложить и его цель), мы оказались не готовы. Напоминали тех городских ополченцев, что готовятся каждый год к весеннему наводнению, а потом стоят, изумленно наблюдая, как река несется по улицам, сметает на своем пути мешки с песком и оставляет за собой дорожки желтой грязи, утонувших свиней и сломанную мебель.

Хуанито получил наставления, как и что нужно делать. Вначале он отправился к Ипполито и сообщил ему новость, хотя, полагаю, в Памплоне, дикой наваррской стороне, эта новость уже устарела. Отношения между Ипполито и донной Лукрецией так и не восстановились после судилища над братьями. Имена Джулио и Ферранте никогда не произносились вслух, но остались невидимой, разделяющей их стеной. Делать вид, будто это не так, Ипполито счел невозможным и поручил фра Рафаэлло передать мадонне сообщение Хуанито.

В тот год Пасха праздновалась рано, и мадонна была занята во время карнавала визитом дона Франческо, поэтому браки, какие она устроила для своих юных дам, пришлись на недолгий промежуток между Пасхой и праздником Тела Господня. Кроме того, мадонна пережила очередной выкидыш. Кое-кто объяснял его тем, что она переусердствовала с танцами и верховыми прогулками, а другие, прикрывая рот ладошкой, шептали о чересчур бурной активности в компании дона Франческо Гонзага, прибывшего в Феррару без донны Изабеллы, которая вот-вот должна была снова родить.

Мы шили приданое дальней родственнице Гонзага, которой в следующую субботу предстоял брак с племянником венецианского посла. Я помню эти незначительные подробности, даже то, что успела вдеть в иглу шелковую кремовую нить, какой вышивала букетики анютиных глазок по вырезу ночной рубашки. Помню горящие щеки фра Рафаэлло, взгляд, в котором ужас боролся с самодовольством, и спокойствие мадонны, отложившей рукоделие и сказавшей: «Войдите», когда рабыня поскреблась в дверь.

Но я не помню, как фра Рафаэлло наклонил голову и произнес:

– Мадонна, крепитесь. Я принес известие чрезвычайной важности.

– Да, – отозвалась она.

– Известие от короля Наварры, – продолжил фра Рафаэлло.

Взгляд, который донна Лукреция устремила на священника, был таким же холодным и серым, как продолговатый кусок неба в окне за ее спиной. Она ценила в нем духовного наставника, однако он не пользовался ее полным доверием, в его присутствии мадонна всегда оставалась лишь герцогиней Феррарской. Наблюдая за ней, я вдруг осознала, что она по-своему так же мастерски носит маски, как делал Чезаре. Ну вот. Я подумала о нем в прошедшем времени.

– Его гонец сообщает о смерти в бою герцога Валентинуа, мадонна.

– Герцога Романьи, – поправила она, но очень тихо.

– Бог даровал ему храбрую кончину в битве за справедливое дело, – продолжил он.

Донна Лукреция кивала, словно восхищаясь поэмой или музыкальным произведением.

– А кто гонец? – поинтересовалась она.

– Его зовут Хуан Грасика, мадонна. Полагаю, он…

– Я знаю, кто он, брат. А теперь отпускаю вас с моей благодарностью и просьбой прислать сюда Хуана Грасика.

– Вы даже не помолитесь, мадонна?

– Разумеется, помолюсь, но не здесь и не сейчас. В последнее время у нас разногласия со Всевышним. Такое впечатление, что чем больше я стараюсь угодить ему, тем больше Он меня испытывает.

Священник с поклоном удалился.

– Фидельма, – сказала мадонна, – ступай и передай своему духовному наставнику, что я приму Хуана Грасика у себя. Остальные могут идти. К тебе это не относится, Виоланта, – добавила она, когда мы отложили рукоделия и приготовились разойтись, – ты пойдешь со мной.

Мадонна поднялась с кресла, а я, поддавшись порыву, шагнула вперед и обняла ее. После секундной заминки донна Лукреция тоже ответила на мое объятие. Сколько бы я ни проигрывала в памяти эту сцену, никак не могу понять, что на меня тогда нашло. То ли я хотела утешить ее, то ли пыталась через это прикосновение обрести то, чего не чувствовала.

Хуанито допустили в ее личные покои, только когда я переодела ее в траурный наряд, еще недавно спрятанный в сундук после смертей свекра и младенца-сына. Она предпочла самый глубокий траур, черную юбку и лиф, сорочку без кружев и вышивки, черные рейтузы и туфли. Я смыла краску с ее лица, расчесала волосы и распустила по плечам, а из украшений мадонна выбрала обручальное кольцо и перстень с камеей, доставленный из Рима. Потом наклонилась к очагу, погрузила палец в пепел, не убранный с ночи, и нарисовала себе на лбу крест.

– Это следовало бы сделать священнику, – пробормотала она, – но Сесару так понравилось бы больше. Я готова, Виоланта. Пожалуйста, пригласи ко мне Хуанито. Я прилягу на кровать. У меня нет сил сидеть.

– Может, лучше отложить разговор с Хуанито, мадонна?

– Нет. Я приму его сейчас.

– Слушаюсь.

Бедный Хуанито. Уже не юноша, мужчина в летах, как и Микелотто, он поступил на службу к Чезаре, когда тот отправлялся на учебу в Перуджа, и уже не расставался с хозяином. Когда он вошел в спальню, то выглядел совершенно серым от усталости, страдания и дорожной пыли, которая поднялась вокруг него столбом, когда он стянул с головы шляпу и опустился на колени перед сестрой своего господина. Ноги у него не гнулись после долгой скачки верхом, так что мне пришлось помочь ему подняться.

– Присядь, Хуанито, – предложила мадонна, но он отказался.

Так и стоял, вытянувшись в струнку, рядом с ее кроватью, одной рукой сжимая шапку у груди, а другой придерживая пухлую сумку, висевшую на боку.

– Ладно, но предупреждаю, разговор будет долгий. Я требую, чтобы ты сообщил мне все подробности.

– Я так и думал, что вы захотите это услышать, мадонна.

– Прошу, начинай.

Жестом велев мне присесть рядом с ней на кровать, донна Лукреция взяла мою руку. К тому времени, когда Хуанито завершил свой рассказ, пальцы у меня онемели и покрылись синяками, так сильно она сжимала их.

– Моему господину, как вам известно, предстояло сопровождать его превосходительство дона Карлоса из Фландрии в Испанию.

Мы закивали. Намерение Чезаре поддержать притязания инфанта дона Карлоса на кастильский трон не изменила даже внезапная смерть от инфлюэнцы отца мальчика, Филиппа Фландрского. Наоборот, данное обстоятельство и заставило его решиться на побег. Как он писал мадонне по прибытии к шурину в Памплону, он не собирался отсиживаться на насесте, как курица, поджидая, когда старый лис, Фердинанд Арагонский, его схватит.

– Они с королем Жаном пожелали усилить позиции Наварры и попросили графа де Бомонта вернуть им крепость при Виане. Граф отказался, заявив, что он вассал короля Фердинанда, а не короля Жана, поэтому его милость король поставил моего господина во главе армии и повелел взять Виану штурмом. Видели бы вы, мадонна, его в тот день, когда мы выехали из Памплоны. Словно настали прежние времена, мужчины приветствовали его громкими криками, женщины плакали на обочине, мальчишки цеплялись за его стремена, а он восседал в седле большой и красивый, как молодой сокол. Сначала мы отправились в Ларриагу и взяли ее в осаду.

Я видела, что мадонна теряет терпение, но она не торопила Хуанито из милосердия. Подробно останавливаясь на каждой детали, он тем самым возрождал своего хозяина и черпал смелость для продолжения рассказа. После долгих рассуждений об укреплениях и брустверах, кулевринах [51] и баллистах, расчетах траекторий стрельбы и рытье окопов выяснилось, что Чезаре потерял терпение с Ларриагой, которая все не сдавалась, снял осаду и двинулся на Виану.

– Город подчинялся королю Жану, – объяснял Хуанито, – но в крепости засел сын Бомонта. Однако у него заканчивались продукты, а доставить новые припасы или подкрепление он не мог незаметно от короля и дона Сесара. На первый взгляд задача не представлялась трудной. Дон Сесар собирался быстро покончить с мятежником и сразу уехать во Фландрию. Погода там была ужасная. Плоские коричневые холмы совсем не защищали ни от ветра, ни от дождя. Одни лишь овцы и овраги, куда они падали. Мой господин решил не выставлять на ночь караульных, поскольку бури являлись нашей лучшей защитой. Он жил в приличном доме, с хорошими каменными стенами, но даже там стоял лютый холод. Король Жан подарил дону Сесару превосходную накидку из волчьей шкуры, и, по-моему, хозяин ни разу не снял ее, даже спал в ней, если, конечно, прошу прощения, дамы, не находил иных средств согреться.

Наступил рассвет 12 марта, вторник, нас разбудил чудовищный шум, крики, звон колоколов, а караульные на городских стенах метались как ошпаренные, вопя, что нас атакуют. Позже мы выяснили, что Бомонту удалось провезти припасы в крепость под прикрытием бури, и погода оказалась его лучшим другом, не нашим, а то, что видели караульные, было всего лишь отрядом сопровождения, возвращавшимся к себе. Но я забегаю вперед.

Я услышал приказ дона Сесара принести доспехи, но тут он впал в ярость, начал метаться по комнате, как леопард в клетке, и браниться так, что даже шлюха в его постели выглядела смущенной. Мне удалось нацепить на него лишь легкие латы, а шлем бросить с лестницы вслед за ним, потому что он забыл про него.

Дона Лукреция улыбнулась, а я думала о «шлюхе» в постели Чезаре, которая освобождала его тело от накидки из волчьей шкуры, словно разворачивала подарок, и мне было любопытно, пыталась ли она его остановить.

– Когда я добрался до собственной лошади, хозяина и след простыл. Он даже не задержался, чтобы проверить подпругу, как сказал конюх, а это совершенно на него не похоже и доказывает его нетерпение. Хозяину надоели эти маленькие наваррцы с их мелкими раздорами. Он был так зол, что выехал как безумный, ничего не видя перед собой, и, конечно, никто из нас не смог за ним угнаться…

– Продолжай, Хуанито. Я хочу услышать все.

– Когда он попал в засаду Бомонта, то был совершенно один. Я не понимал, что происходит, пока не увидел, как нам навстречу несется галопом его конь без всадника. Даже тогда я подумал… да что там, он был отличный боец и почти вдвое выше ростом любого наваррца.

Хуанито прокашлялся, задергал застежку на своей сумке и бросил умоляющий взгляд на мадонну.

– Я доскакал до места, но было поздно. Наваррцы скрылись, забрав с собой все: его доспехи, оружие, даже одежду. Кому-то из них хватило порядочности положить камень поверх его гениталий, но это все.

Слезы полились из глаз воина, проделав дорожки на пыльных щеках. И только рука мадонны, с силой сжимавшая мои пальцы, удержала меня от слез – мне было на что переключить внимание, на эту простую сиюминутную боль.

– Дождь лил как из ведра, и тело выглядело чистым, только земля вокруг окрасилась в красный цвет. Вскоре подошел король и накрыл его своим плащом. Король произнес молитву, после чего приказал отнести хозяина в город. Я сам обрядил тело, мадонна. Не хотел, чтобы к нему прикасались чужаки. Я состоял у него на службе с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать, поэтому это было мое право.

– Благодарю, Хуанито. Ты исполнил свой долг.

– Он выглядел как жених, когда шестеро лучших рыцарей короля Жана понесли его в церковь Святой Марии. Я расчесал ему волосы, подстриг бороду и обрядил в лучшие доспехи, черные с золотой чеканкой на груди. Он часто повторял, что эти доспехи сидят на нем, как вторая кожа. На нем было обручальное кольцо и орден Святого Михаила, которым наградил его король Людовик, а король Жан подарил ему венец вместо герцогской эмблемы, потерянной во время заварушки в Неаполе.

– Расскажи, какое у него было лицо!

– Я же говорю, мадонна, он выглядел красивым и невозмутимым. Церковь заполонили плачущие женщины. Мне рассказывали, что на его теле насчитали двадцать пять ран, хотя лицо осталось нетронутым. Я знаю лишь одно – я не смог их сосчитать. Наверное, он бился как дьявол.

– Двадцать пять. Это в пять раз больше, чем пять ран, которые получил наш Господь на кресте. А глаза у него были открыты или закрыты?

– Само собой, закрыты медяками, мадонна.

– Я имею в виду, когда ты нашел его.

Лучше бы она замолчала. Мне казалось, что у Хуанито больше не осталось сил продолжать.

– Открыты, мадонна. И взгляд какой-то… удивленный.

– А ты в них что-то рассмотрел? Говорят, образ убийцы остается в глазах жертвы.

– Правда? Возможно, я добрался туда слишком поздно. В глазах хозяина я ничего не разглядел, только дождь.

– Наверное, боги оплакивали смерть такого человека. Спасибо, Хуанито, ты говорил хорошо, а ведь для этого требовалось мужество. Знаешь Санчо, моего мажордома?

– Я встречал его в Медина-дель-Кампо.

– Ступай к нему, он даст тебе денег и найдет пристанище. При первом удобном случае я пристрою тебя на постоянное место. Мне бы хотелось, чтобы ты остался в Ферраре, тогда мы смогли бы иногда вспоминать прошлое.

Воин поклонился.

– Мне больше некуда идти, мадонна.
Я выпроводила Хуанито, объяснив, где он может найти Санчо, а также попросила передать мажордому, чтобы тот послал гонца к донне Анджеле в Сассуоло.
Анджела прибыла на следующий вечер верхом на коне в сопровождении грума. Одна из ее придворных дам вскоре должна была появиться с багажом, пояснила Анджела, заполняя возникшую между нами неловкую паузу. В последний раз я виделась с подругой зимой, когда мадонна, заложив часть драгоценностей и продав часть земли в Калабрии, кое-как наскребла на приданое своей кузине, чтобы умилостивить мать дона Алессандро. Клан Пио явился в Феррару на вторую пышную свадьбу, устроенную в заново отделанных покоях герцога. Мы наслаждались устрицами, обложенными дольками апельсинов и груш, рыбой, украшенной засахаренными цветами огуречника, и салатами с анчоусами – даже трудно было представить, что наступил рождественский пост. На десерт подали обнаженные фигурки, изготовленные из лакричных пастилок, поедание которых вызвало много типично свадебных шуток, хотя матери дона Алессандро они не показались забавными. После трапезы мы составили шумную процессию, возглавляемую музыкантами, акробатами и пожирателем огня, невесть откуда добытого Фертеллой, и сопроводили жениха с невестой до их городского жилища. Щеки горели от холода и вина; пламя факелов отражалось в драгоценностях и танцевало на заснеженных улицах, отбрасывало причудливые тени на стены домов, высвечивая глаза любопытных в щелях ставен.

Лишь на секунду на меня надвинулась темнота, когда мы проходили башню Леоне и я по привычке взглянула наверх, по-прежнему ли висят на лебедках, установленных на крыше, корзинки для продуктов. Их ежедневный спуск и подъем вдоль отвесной стены башни служил доказательством, что Ферранте и Джулио живы. Не знаю, посмотрела ли наверх Анджела, впрочем, я быстро переключилась на всеобщее веселье.

Дон Альберто Пио привез Джироламо в Феррару на время свадебных торжеств. С тех пор как Чезаре похвалил мою греческую шутку, Джованни все больше ко мне привязывался, когда мы находились вместе в Непи и в Риме. Наверное, мы с ним были как два солдатика, прошедшие через военную кампанию и связанные опытом, не известным никому другому. Поэтому когда он играл с Джироламо, то часто вовлекал и меня в игры. Испытывая радость и боль одновременно, я наблюдала, как они носятся по Сала-Гранде или устраивают поединки верхом на лошадках-качалках, вооружившись ручками от швабр. Я выступала в роли судьи, когда Джованни пытался одержать верх над своим племянником, а Джироламо, маленький и крепкий, юркий и смелый, давал ему отпор. Джованни, хоть и не такой пухлый, как прежде, все же оставался вялым и медленно соображал. Джироламо, напротив, пошел в отца, каким тот был бы, если бы не болел столько в детстве после рождения донны Лукреции.

В ту пору мы также узнали, что Чезаре на свободе. Он сломал ключицу, несколько ребер и лодыжку во время побега. Веревка, спущенная из окна, оказалась короткой, и пришлось прыгать. Его путь до Памплоны превратился в муку. Зато потом он с нетерпением ждал возможности встретить Рождество вместе с шурином и наступление нового, 1507 года, который должен был принести ему удачу.

И вот теперь он мертв.

Мы поздоровались с Анджелой во дворе замка, в холодных весенних сумерках, и контраст между теперешним горем и прошлым счастьем лишь расширил ту пропасть, которая, казалось, разверзлась между нами, когда она обрела статус замужней женщины, доброе имя и собственный дом.

– Как она? – спросила Анджела, пока мы шли к покоям мадонны.
– Сама увидишь.
Донна Лукреция оплакивала брата с тем отчаянием, с каким он, наверное, умирал. В этом не было никакого достоинства, сдержанности, смущения или мысли. Как только Хуанито завершил свой рассказ и ушел, она разорвала на себе одежду, расцарапала кожу на руках и плечах и завыла, словно одержимая дьяволом, издавая неземной гортанный стон и рык, заставлявший вспоминать о кошачьих драках и нищих. Донна Лукреция зачерпнула полные ладони пепла и растерла его по голове, лицу и груди, а когда огонь разожгли заново, схватила раскаленные угли, высыпала на пол и попыталась пройти по ним. Мне пришлось погасить их первым, что попалось под руку, – ночным горшком. Рабыня-далматинка умчалась в ужасе, не переставая креститься, ее тонкие белые пальцы трепетали перед длинной белой шеей.

Я думала, присутствие Анджелы успокоит мадонну, но донна Лукреция едва обратила внимание на приезд кузины. Однако когда я захотела уйти, она запретила мне покидать комнату.
– Ты – это я, – произнесла она. – Тебе некуда идти.

– Виоланта просто хочет покормить меня с дороги, кузина, – сказала Анджела, – и найти швабру, чтобы подмести пепел.

Донна Лукреция посмотрела на нее так, будто понятия не имела, кто она такая и о чем говорит, а потом покачала головой. К ее губе пристала прядь волос, она зацепила ее языком, втянула в рот и принялась посасывать. Это отвлекло ее, и мадонна позволила уложить себя в кровать.

– Тебе не кажется, что ее следует связать? – обратилась ко мне Анджела. – Пока не придет лекарь.

Но не успела я ответить, как донна Лукреция снова поднялась, отплевываясь от волос, и направилась к окну, бормоча про веревки, падения и о том, что из Чезаре мог бы получиться отличный математик, прояви он больше терпения. Я обогнала мадонну, захлопнула ставни и закрепила поясом, пока Анджела силой укладывала ее обратно в постель.

– Я пошла за лекарем, – заявила Анджела. – Все гораздо хуже, чем я ожидала.

– А чего ты ожидала?

Она бросила на меня странный взгляд, расчетливый и встревоженный, но не ответила.

Когда Анджела вернулась с лекарем, мадонна разбила флакончик духов и крикнула через дверь, что если сюда войдет кто-нибудь, кроме Анджелы, то она заколет его осколком стекла. Это были цветочные духи с ароматом жасмина, их запах заклубился вокруг мебели, потолочной лепнины, драгоценного распятия и прилип к нашей коже.

Донна Лукреция порезала руку, но когда я попыталась перевязать рану, она не позволила.

– Ты думаешь, это важно? – воскликнула она.

Фра Рафаэлло получил тот же прием, что и кардинал Ипполито, и даже сам герцог, который примчался на короткий визит из Генуи, где помогал французскому королю подавить восстание. Он был только рад поскорее уехать в Геную, ссылаясь на восстание. В течение двух недель мадонна никого к себе не подпускала, кроме нас с Анджелой. Она бесновалась, рыдала, звала Чезаре, иногда обращалась к нему на своем беглом непонятном каталанском, словно этим можно было вернуть его. Мадонна не позволяла нам переодеть ее из рванья, поэтому мы набрасывали на нее одеяла, а она таскала их за собой по полу, переворачивая мебель, скидывая книги и чашки, щетки для волос, украшения и пудреницы. Вскоре на полу образовалась липкая опасная кашица из пролитого вина, краски для лица и разбитого стекла. Мадонна пачкалась, словно малое дитя. В тех редких случаях, когда нам удавалось уговорить ее поесть, она заталкивала куски в рот пальцами и лакала воду из миски, а в результате губы и подбородок облепила толстая корка, которая потрескалась и раздражала кожу.

Если донна Лукреция засыпала, мы с Анджелой падали где придется и погружались в полусонное молчание, не имея сил говорить, и даже не пытались прибраться в окружавшем нас печальном хаосе. Я ждала, готовилась к собственной скорби, которая неминуемо должна была возникнуть, но она не приходила, во всяком случае, тогда. Горе мадонны, во всем своем диком размахе, видимо, заставило мое горе стыдливо спрятаться. Никто не смог бы соблюдать траур, как это делала она; по сравнению с ней даже троянские вдовы превращались в слабых подражательниц. А я устала, слишком устала, чтобы как следует погоревать о своей первой любви, отце моего сына, мужчине, чьи темные глаза и умная улыбка означали для меня целый мир.

Мадонна пристрастилась спать на полу, свернувшись калачиком и сунув в рот большой палец, как ребенок. Поэтому когда она проснулась и поморщилась от яркого луча света, проникшего сквозь щель в ставнях, первое, что увидела, – грязная сумка Хуанито. Он оставил ее, а я запихнула под кровать и совсем про нее забыла.

– Что это? – спросила мадонна, вынимая большой палец изо рта и вытирая об остатки лифа. – Что это? – повторила она, пока мы с Анджелой с трудом приходили в себя, пытаясь определить, куда она смотрит. – Под моей кроватью. Раньше этого там не было.

– Хуанито оставил. Не знаю, что там внутри.

Донна Лукреция поползла на боку, извиваясь, как змея. Дотянулась рукой до сумки и вытащила из-под кровати. Сумка раскрылась, на пол посыпались документы. Выцветшие и потрепанные, но почерк с петлями и росчерками, строчки, загибавшиеся вниз, нельзя было не узнать. Донна Лукреция села, откинула волосы с глаз, потом с ужасом взглянула на свою руку с обломанными ногтями и черными от грязи кутикулами, будто не узнавая.

– Оставьте меня, – велела она.

– Но… – начала Анджела.

– Вам нечего бояться. Ступайте.

Я отправилась к себе, намереваясь поспать. Тело сковала свинцовая усталость, однако ум был ясный, встревоженный ожиданием. Я вытащила из-под кровати дорожный сундук, достала письмо Чезаре, которое тот написал из Рима, и рисунок сира Леонардо. Сначала мне пришлось вынуть книгу рецептов моей мамы и письмо, полученное от Гидеона. Я удивилась, что сохранила его. Мне оно показалось странным и дерзким. В любом случае он давно должен был уехать.

Я разложила все эти предметы на своей кровати и уставилась на них, словно ожидая подсказки. Взяла в руки письмо Чезаре, перечитала, но элегантный слог, как всегда, остался для меня непонятным. Я отложила его в сторону, мой взгляд упал на рисунок – глаза, прикрытые тяжелыми веками, борода и усы, скрывающие изгиб рта. Чудесный рисунок, лицо узнаваемое, с легкой кривизной носа и мешками под глазами, но безжизненное, кусочек древесного угля и овечьей шкуры, секунда, пойманная и пришпиленная булавкой, как красивый мотылек.

– Мне жаль, – сказала я рисунку и внезапно пожалела обо всем, что мы не сделали вместе: о праздниках на катке, освещенном факелами, которые состоялись только в моем воображении, о летних прогулках в душистых садах, о неспетых песнях и неисполненных танцах, о стихах, какими так и не обменялись, и о всякой милой чепухе. Я всегда предполагала, что у меня будет будущее, а теперь вдруг его не стало, и все из-за удара какого-то наваррского меча. Прижав к сердцу рисунок, я опустилась на кровать среди прочих мелких напоминаний о моей земной жизни и расплакалась. Глаза жгло огнем, горло саднило, и мне уже казалось, будто я выплакала все слезы.

Я не подозревала о присутствии Анджелы до тех пор, пока она не села рядом на кровать и не обняла меня.

– Так-то лучше, – сказала подруга, гладя меня по волосам и спине, и протянула платок, вынутый из рукава, чтобы я высморкалась. – Нужно поплакать. – Я нашла утешение в ее ласковых словах и прикосновениях и попробовала улыбнуться, но она взглянула на меня серьезно. – После нападения на Джулио, – сказала она, – я внутри похолодела. Словно превратилась в статую или в одну из тех механических игрушек, что вывозят во время карнавала на платформах, – просто продолжала что-то делать. – Она неожиданно рассмеялась. – А ты меня осуждала.

– Ничего подобного. – Мне вспомнилось время, проведенное в Меделане после рождения Джулии. Разве это было осуждением?

– Нет, осуждала, в душе. Ты считала, мне следовало находиться рядом с ним, несмотря ни на что. Я ведь тебя знаю, Виоланта. Тебе даже говорить ничего не пришлось. И ты была права. Но я не сумела оправдать твоих ожиданий. Я думала: что, если он покажется мне отвратительным и он это почувствует? Насколько это было бы хуже? Не лучше ли проявить то, чего все от нас ждут?

– От нас?

– От меня и Лукреции. От Борджа. Беспощадность. Однако я ошиблась. Окажись я храбрее и честнее, Джулио не был бы замурован заживо. – Ее передернуло. – Поверь мне, Виоланта, и дня не проходит, чтобы я об этом не думала. А Джулия сейчас похожа на него, от меня ей не досталось ничего. Словно Господь сотворил ее, чтобы испытывать меня.

– В этом есть ирония. Он испытывает тебя тем, что послал дочь, а меня тем, что отобрал сына. – Сердце снова сжалось от горя. – Теперь мне его ни за что не вернут, да?

Анджела промолчала. Вскоре она похлопала меня по колену и произнесла:

– Чезаре воспитывала не его мать. Меня тоже. Большинство детей так растут. Никакого вреда в этом нет.

– Большинству детей хотя бы позволено знать, кто их матери.

– Ну, в данном вопросе Лукреция смилостивится. Теперь, когда он хорошо устроен в Карпи и вряд ли… его статус изменится, почему бы ему все и не узнать. Мы сможем вместе навещать его, когда мой муж и дон Альберто познакомятся. Давай подсунем жене Альберто тухлую устрицу, а когда она умрет, ты выйдешь за него замуж.
Анджела теперь сияла, раскачиваясь вперед-назад как ребенок, в восторге от собственного плана. Повторялась история Ферранте и Джулио, очередная неосуществимая задумка, дарящая иллюзию, будто она управляет собственной жизнью. Домашняя версия того, что́ попытался сделать ее погибший кузен со всеми его армиями и политиканством.
Если бы не черные одежды донны Лукреции, пепельный крест на лбу, расцарапанное лицо и руки, я бы поверила, что мне все приснилось, начиная от смущенной торжественности фра Рафаэлло до крайнего, звериного отчаяния мадонны. Я бы поверила, что она послала за мной, намереваясь сообщить радостное известие: весной в Италию вернется Чезаре. Утром она провела какое-то время наедине с Анджелой, затем приняла Агапито – тот стал теперь секретарем папского легата в Болонье, но все равно у него остались общие с мадонной воспоминания о ее брате. При дворе мало осталось людей, желавших поговорить о нем. Герцог даже не видел смысла в официальном трауре, хотя согласился, чтобы Ипполито провел заупокойную мессу в соборе. Я надеялась, он закажет для нее новую музыку.

– Я еще не поблагодарила тебя, – сказала донна Лукреция, когда я присела в поклоне.

Она лежала на кровати, и покинуть ее у мадонны по-прежнему не было сил. Рядом я увидела сумку Хуанито, а еще пустую филигранную шкатулку, которую она поручила мне передать Чезаре, если с ней что-нибудь случится.

– Я всего лишь исполнила свой долг, мадонна.

– Виоланта, с тех пор как я тебя знаю, ты всегда делаешь гораздо больше, чем того требует долг. А теперь я хочу попросить тебя об одном одолжении.

Я поклонилась.

– Сегодня днем я должна поговорить с Джованни. Он, разумеется, слышал о гибели Сесара, но пока я не знаю, что он чувствует. Он, как тебе известно, очень любил Сесара. Он также очень расположен к тебе, поэтому мне бы хотелось, чтобы ты составила мне компанию во время нашей с ним беседы. Он многого может не понять, и я опасаюсь, как бы это не обострило его горя.

– Конечно, мадонна. Я постараюсь утешить его. – А сама подумала, кто же утешит Джироламо, если ему это понадобится.

– Но сначала ты должна кое-что узнать о Джованни. – Непривычная нотка в ее голосе заставила меня посмотреть на мадонну внимательнее. Под глазами темные круги, опухшие, сморщенные веки, как у пожилой женщины. Во взгляде угадывалась нервозность и еще что-то – то ли раскаяние, то ли вызов. А потом она продолжила: – Джованни не сын моего отца, он сын Сесара.

– Понимаю.

Я не удивилась. В памяти всплыла картина, как Чезаре во дворе Сант-Анджело склонился, чтобы поцеловать спящего ребенка в голову, прежде чем грум снял Джованни с седла. Проявление нежности любящего родителя. Наверное, мадонна пребывала в нерешительности, не зная, как я отреагирую на известие, что Джироламо все-таки не наследник Чезаре. Оказалось, я не испытала гнева. Да что, собственно, осталось наследовать? Наверное, я должна была радоваться, что Джироламо отдан на попечение дона Альберто, а не болтается бесцельно по Ферраре, как Джованни.

– Нет, дорогая, ничего ты не понимаешь. Сесар его отец, а я его мать.

Мне бы следовало немедленно уйти. Я говорю себе, что осталась из сочувствия к мадонне или по привычке дожидаться разрешения уйти, но на самом деле меня удержало непомерное любопытство.

«Та самая иудейка. Значит, правду о тебе говорят. Смотри, Доротея. Ну разве она не копия моей великолепной дочери?»

– Я была абсолютной дурой, да?

Доната. Дар. Они увидели подвернувшуюся возможность и не упустили ее.

– Нет, Виоланта, тебя обманули люди, которые в силу сложившихся обстоятельств научились очень хорошо это делать. Я почти сразу осознала свою ошибку, как только увидела, как искренне ты привязалась к Сесару. Я пыталась остановить его…

Что ж, тогда, конечно, все не так плохо; если мадонна почувствовала угрызения совести, то, по крайней мере, она оправдана.

– По вашим словам выходит, что мы с ним согрешили больше, чем вы, – заметила я, не скрывая удивления.

– Я люблю его. – Голос мадонны истерически дрожал, и я испугалась, что горе опять захлестнет ее, как после беседы с Хуанито, но она взяла себя в руки и продолжила: – Как и ты. Даже еще сильнее. Не было ни дня, ни одной секунды в моей жизни, когда бы я не терзалась чувством вины за него и за себя. А теперь… я здесь среди всей этой роскоши, тогда как он… он…

– Вы велели ему написать мне то письмо? – спросила я, ощущая ужас при мысли, где сейчас находится Чезаре. Я всей душой хотела, чтобы он оказался прав – религия не более чем сказки, а значит, сейчас он превратился в ничто, всего лишь в плоть, тихо отделяющуюся от костей в сухой красной земле Наварры.

Мадонна кивнула с нечастным видом.

– Но он не желал окончательно порвать с тобой. Это должно польстить нам обеим. Сесар всегда высоко ценил честность. Большинству это казалось странным, а многие видели в этом его слабость. Порой он больше верил репутации человека, чем собственным глазам. Думаю, он ценил ее, как ценим мы все то, что не способны иметь. И он увидел и оценил твою честность. Скорее всего он бы не возражал, чтобы я тебе все это рассказала, но, может, я просто не в состоянии без поддержки воскресить все мои воспоминания, всю мою… любовь. Если я должна продолжать жить и заботиться о сыне, строить его будущее, то мне важно знать, что на свете есть еще одна душа, способная разделить со мной эту ношу. Само собой разумеется, я не могу рассказать обо всем Джованни. И вряд ли когда-нибудь расскажу.

– А разве того, что вы сказали, не достаточно? Вы взяли меня в свой дом, чтобы я стала игрушкой для вашего брата. Мой сын, которого я всегда считала его наследником, таковым не является. Наверное, я единственная, кто не знал, что тут происходит. Как насчет Анджелы?

– Анджела с самого начала была против моего плана. Она подружилась с тобой, чтобы защитить тебя. Ты имеешь полное право гневаться, а мне нечем оправдаться. Я просто прошу тебя выслушать меня из сострадания, которым ты наделена от природы.

Но меня разозлил вовсе не ее обман, а тот факт, что донна Лукреция мне не оставила ничего, что я могла бы оплакать. Мужчина, о котором я горевала, никогда не существовал. Я могла не сдержаться в ответ на ее просьбу, поэтому просто смотрела в напряженной тишине, как она вынимает из сумки Хуанито пачки документов.

– Можешь прочесть, – сказала мадонна, раскладывая их вокруг себя на кровати.

Я покачала головой и подняла руки, словно защищаясь от удара, но она настойчиво совала мне листы.

Некоторые были аккуратно написаны на хорошем чистом пергаменте, другие кое-как нацарапаны на затертых палимпсестах. Я увидела даже несколько истрепанных квадратиков льна, похоже вырезанных из простыней или рубашек. Чернила местами выгорели до бледно-желтой ржавчины, едва видимой, тем более неразличимой в полутемной спальне мадонны с закрытыми ставнями. Как я уже заметила раньше, все документы были написаны рукой Чезаре. Теперь я разглядела, что это были письма, и начинались они одинаково.
«Lucia, mi cor» [52]  – вывел он на каждом письме. Лукреция, Лючия. Это было настолько очевидно, что я почувствовала себя еще глупее и разозлилась, что не догадалась раньше. Его вера в мои способности целительницы, разрезанные подошвы туфелек, разговоры о теленке, безыскусный поцелуй в бреду, в котором не было ничего, кроме отчаянного голода, сродни тому, что я сама испытывала, думая о Чезаре, – это все были подсказки, а я их не заметила и, как слепой Купидон, угодила в гущу интриг.
– Начало ты знаешь, – произнесла мадонна, пока я перекладывала письма на кровати с обреченностью игрока, пытающегося найти удачную комбинацию в плохой раздаче карт. – Моя мать тебе рассказывала.

– Ваша матушка уверяла меня, будто вас подменили при рождении и вы не позволили Чезаре умереть, преследуя свою какую-то нечестивую цель, как подкидыш эльфов.

– А ты склонна с ней согласиться. – Она сдавленно хохотнула. – Моей матери нужно одно – лишь бы нашлось объяснение, вот тогда она спокойна. Мы с Сесаром… были… возможно, одинаковыми, но оказались по обе стороны раздела между этим миром и… еще каким-то.

– А что думал Чезаре?

– Он запомнил впечатление от первой встречи со мной. Тогда ему показалось, что все в мире слегка сдвинулось, освобождая для меня место. А когда Хуан оттолкнул его в сторону, чтобы взглянуть на меня, он даже не рассердился, понимая, что это уже неважно.

– Вы не верите, что Чезаре убил дона Хуана. – Настало время говорить прямо, без обиняков.

– Я знаю, он этого не совершал. Хуана убили по приказу Орсини. Девушка, на свидание с которой он собирался в тот вечер, сладкая приманка, принадлежала семейству Орсини. Сесар повинен лишь в том, что убедил понтифика прекратить охоту за преступниками и позволить ему устроить подобающую месть. Вот почему в глазах других он стал убийцей брата. Есть и еще доказательство. На крещении моего сына Родриго дон Паоло Орсини нес младенца от базилики обратно во дворец Санта-Марии. Я следила за ним из окна, поскольку не прошла в ту пору очищения церковью после родов и не могла сама присутствовать на церемонии. Как только младенец оказался на руках дона Паоло, он сразу раскричался, а ведь до этой секунды вел себя спокойно. Разумеется, это был знак их вины. Сесар вполне был способен на убийство, как я знаю по горькому опыту, но у него не было причины желать смерти Хуану. Наоборот, Хуан радушно принимал его при испанском дворе, пока тот вел себя прилично. Он ведь не был порочен, знаешь ли, просто слишком молод в то время и довольно глуп.

Я испытывала нечто вроде благоговения, выслушивая ее рассказ об убийстве дона Хуана. И начала понимать, что именно увидела донна Ванноцца в своей дочери и почему побаивалась ее.

– Но я забегаю вперед. Перестань задавать вопросы и позволь мне рассказать все по порядку. – Донна Лукреция и виду не подала, что сознает, какой эффект на меня производит. – Я ничего не помню из того времени, когда мы все вместе жили в доме матери. Мне было шесть лет, когда меня отослали к тетушке Адриане, а Сесар и Хуан давно уехали. Мы встречались во дворце Санта-Мария, нас собирал отец, но, как ты знаешь, вместе нам удавалось побыть подольше только летом, в Капрарола. – Она произнесла это название с нежностью, черты ее лица смягчились. – Жаркими ночами мы часто устраивались спать на крыше, и иногда, если я пугалась чего-то или мне становилось одиноко – звезды могут заставить почувствовать одиночество, такие они далекие и равнодушные ко всем нам, – я залезала под одеяло к Чезаре и сворачивалась калачиком. Только не к Хуану – он поднял бы шум, что ему жарко или я перетягиваю на себя всю постель. И не к Джоффре, разумеется, потому что он был еще совсем ребенок. – Мадонна замолчала и поискала среди писем, разбросанных по кровати. Выбрав одно, протянула мне: – Прочти. Пусть он сам тебе расскажет своими словами.

– Я не умею читать на вашем языке.

– Сумеешь, если захочешь.
Я словно вторглась на чужую территорию глубоко личных секретов, и в то же время это было не так, меня пригласили, а я не отказалась от приглашения.

...

В ту ночь, когда мне позволили подняться на палубу во время переезда в Вильянуова-дель-Грао, на небе светила полная луна. Помнишь, как мы спали на крыше в Капрарола и ты забиралась ко мне под одеяло и задавала вопросы, что роились в твоей головке, мешая уснуть? Как летучие мыши видят в темноте? Откуда планеты знают, куда перемещаться? Что случится с шестиногим теленком? А ты женишься на мне, когда мы станем взрослыми? Кажется, мне тогда было одиннадцать, а тебе шесть.

Однажды ночью во время полнолуния я объяснил тебе, как луна управляет приливами, а ты сказала, что я как луна, а ты как море, всегда следуешь за мной. Я тогда промолчал, потому что знал: на самом деле все наоборот .

Я снова попала под его обаяние. Подняв голову, я встретилась взглядом с мадонной, и она сразу поняла, что я чувствую.

– Они все такие, – вздохнула она. – Держи. – Мадонна предала мне другое письмо.

...

Мы начали очень молодыми. Из нас можно было вылепить все, что угодно, как из мягкой глины. Глина реагировала на каждое прикосновение, каждую ласку, каждый ваял то, что хотел видеть в другом, а в результате наши тела идеально подошли друг другу. А потом нас обожгли в печи, и мы навсегда остались такими, предназначенными лишь друг для друга .

– Все изменилось, когда Сесар уехал учиться. В то лето он вернулся в Капрарола из Перуджи. Это был другой человек. Большой, широкоплечий, с бородкой, и ему просто хотелось заниматься с Хуаном тем, что он называл мужскими делами. Они охотились, рыбачили, возились со щенками и устраивали бои с молодыми бычками. А еще часами прятались по углам и хихикали над книгой, раздобытой Сесаром, «Диалогами Платона», как объяснил он мужу нашей матери, посвященными поведению молодых людей. Разумеется, это были никакие не диалоги, но книга оказалась на греческом, а сир Джорджио не очень хорошо знал этот язык. Мы по-прежнему спали на крыше, и я все так же уютно устраивалась у него под боком, но иногда Сесар поворачивался ко мне спиной и сердился на мою болтовню. Однажды ночью моя рука коснулась…

– Прошу вас, мадонна, мне не нужно знать всех подробностей!

– Я пришла в ужас, – продолжала она, – но он схватил мою руку и удержал там, и тогда меня одолело любопытство. Я всегда была любопытной. А вслед за любопытством возникло удовлетворение – я поняла, что могу повелевать им. Я больше не чувствовала себя брошенной. Все вернулось: мы с Сесаром одна команда, а Хуан и Джоффре – другая. Так все и оставалось, несмотря на жертвы. Перотто, Пантасилея, Джем…

Первые два имени ничего для меня не значили; они напоминали комедийных персонажей. Я вспомнила, как Чезаре изображал Джема, а мадонна умоляла его перестать, потому что ей было больно смеяться с перевязанной грудью.

– Джем?

– Ты, наверное, помнишь, отец унаследовал принца Джема, когда стал понтификом. А мы детьми пристрастились навещать Джема в его покоях. Знаешь, Виоланта, мы словно попадали в иной мир. Видимо, поэтому нам с Сесаром было там так хорошо, хотя Джему всегда больше нравился Хуан. Там даже воздух был другой. Он круглые сутки жег ладан, но это не был тот холодный, праведный запах, который мы вдыхаем в церкви, а пряный и душный, как солнце в пустыне, где родился Джем. Стульев у него не было, на полу лежали подушки, так что мы усаживались все вместе, брат султана и трое безродных бастардов, и ели сладости. И мы чувствовали себя настоящими цыганами в «кибитке» Джема. Вскоре Джем соблазнил Хуана. Он часто переодевал брата в турецкие одежды, тюрбаны и… трогал его. А нам все казалось ужасно смешным после вина, смешанного с маковым отваром.

Не потому ли мадонна при всей ее набожности всегда спокойно воспринимала наклонности Ферранте?

– Чтобы продлить веселье, мы им подражали. Сесар изображал Джема, а я Хуана. Сесару было восемнадцать лет. Он учился в университете, стал светским человеком, хотя его только что приняли в Священный колледж и заставили выбрить тонзуру. – Донна Лукреция захихикала. – Боже правый, как он ее ненавидел. Все время позволял ей отрасти, за что получал наказание. А меня прочили замуж то за одного, то за другого, и тетушка Адриана провела со мной беседу о долге жены. Хотя долг жены отличается от долга молодой женщины, влюбленной в собственного брата. Поэтому не могу сказать, будто мы не ведали, что творим, или что это не засасывало нас в болото греха, однако нам казалось, что… все правильно. Это был неизбежный конец пути, на который мы ступили с самого рождения.

«Джем позволял нам быть самими собой», – однажды сказал он мне.

– И поэтому он приказал убить Джема.

«Никогда не прощу французам то, что они убили Джема».

– Чезаре? – спросила я.

– Джем умер не от лихорадки. Он вообще никогда не болел.

– Но Чезаре любил Джема.

– Не так сильно, как меня или свою репутацию.

Я попыталась утешиться мыслью, что, по крайней мере, его тело не лгало, он по-настоящему желал меня. Потом я вспомнила его безукоризненную кожу, изящное сложение, красивый обман, с помощью которого это самое тело заразило мое своей болезнью.

– Он справлялся со всем, – продолжила мадонна, – но никогда не умел обуздывать свою ревность.

...

Когда-то ты ревновала к Санче, обвиняла ее в том, что она моя первая любовь. Ха! Ты моя первая, последняя и единственная любовь, сама знаешь. Ты просто хитришь, правда?

– Он отказался прийти на мою свадьбу. Мою первую свадьбу с Джованни Сфорца.

...

В то время я был так молод, что принял вожделение за любовь, как это случается у молодых. Но был, наверное, один день, когда я поверил, будто не могу жить без Санчи (вероятно, тот самый, когда она подарила мне белый бархатный костюм. Помнишь?) – день облегчения и отчаяния. Но я всегда знал, что не смог бы жить без тебя. Это неоспоримо, как то, что солнце восходит на востоке, или как то, что у меня по пять пальцев на каждой руке. Это любовь, Лючия, и она не имеет никакого отношения к притворным обморокам, красивым фразочкам или дорогим подаркам. Она проста и глубока, как море, когда на него никто не смотрит .

– Утром он явился ко мне в спальню, когда служанки меня одевали. Я была очень строга. Не позволила ему обнять меня. Мою кожу смазали лимонным соком для отбеливания, и я была липкой. Я сидела в сорочке, приставшей к телу, и смотрела, как он страдает. Но он сказал, что принес мне подарок. – Мадонна взяла в руки филигранную шкатулку, подняла с трудом, будто тяжесть. – Внутри лежал свернутый пергамент, перевязанный косичкой из золотой и медной проволоки. Когда я вынула пергамент, он сказал: «Вот теперь в шкатулке хранится мое сердце, пустое, без тебя». От этих слов я ударилась в слезы и перестала ломаться и кокетничать. Я была в ужасе от Джованни, от отъезда, от потери Сесара. Он меня успокоил. – Она печально рассмеялась. – Всю сутану вымазал лимоном…

– И он сказал, что вы не как тот теленок, не умрете, отделившись друг от друга, да? И разрезал подошвы на ваших бальных туфельках.

– Откуда ты узнала?

– Однажды он со мной честно поговорил, когда был в бреду.

– Мне очень жаль.

– Что было написано на пергаменте?

– Так, ничего особенного, обычные стихи одного каталонского поэта, который нам когда-то нравился.

Я разглядывала разбросанные письма, и из неразборчивых каракуль возникали образы, как иногда они возникают из облаков.

...

Тут есть одна цыганка… я бы хотел собрать ее песни из воздуха и засушить между картами для тебя как цветы… я просыпался по ночам, чувствуя вкус малины на языке… я должен был рассказать тебе о закате… земля горела от печали расставания… каждый раз, когда я танцую, я танцую с тобой .

Не знаю, прочтет ли кто-нибудь еще эти строки, поймет ли он, что это правда. Я посмотрела на мадонну, сжимавшую пустую шкатулку обеими руками, сложенными так, как делают беременные женщины, охраняя свой живот.

– Расскажите мне о Джованни, – попросила я.

Она заморгала, словно только что очнулась от глубокого сна, и отложила шкатулку в сторону.

– Когда я поняла, что беременна, то отправилась в Сан-Систо. Я знала, что это ребенок Сесара, и даже такой болван, как Сфорца, догадался бы, что ребенок не от него, если бы посчитал до девяти. Мы с ним вполне мирно сосуществовали в Пезаро, но как только вернулись в Рим, все сразу осложнилось. У Сесара появилось прекрасное оправдание разлучить нас, поскольку стало ясно, что наш брак не добился никаких политических целей и понтифик настроен развести нас. Мне хотелось подумать, причем где-нибудь вдалеке от своего семейства. Я увезла с собой одну служанку, Пантасилею, и отказалась общаться с семьей иначе, как через доверенных посыльных. Понтифик обычно присылал Перотто Кальдерона, зная, что я к нему благоволю. Сесар еще больше разозлился и однажды ворвался в монастырь, как лис в курятник, разогнав всех сестер, и обвинил меня в связи с Перотто. Я успокоила его и заставила пройти в дальний конец монастырского сада, где нас не могли услышать. Там я призналась, что беременна и он отец. – Глаза мадонны лучились мягким светом. – Он очень разволновался и стал до смешного заботлив. Пришел в ужас, что накричал на меня. Встревожился, что я прошла такое большое расстояние, начал шуметь по поводу монастырской еды, твердой постели и тысячи подобных глупостей. Еда и постель в Сан-Систо мало чем отличались от того, к чему я привыкла во дворце. – Она озорно улыбнулась. – Сестра Осанна чувствовала бы себя там как дома. Ты знаешь, что я отправила обратно в Мантую эту старую притворщицу? С Изабеллой она найдет общий язык. Я думаю, не назначить ли Фидельму аббатисой в монастырь Святой Екатерины, а фра Рафаэлло сделать их духовным наставником.

На короткий миг в том заброшенном уголке сада, среди паутины и белых бабочек, мы с Сесаром стали обычной влюбленной парой, только что узнавшей, что у них будет первенец. Я ходила счастливой всю ту беременность, думая о нашей любви и той волшебной секунде единения, что зародила новую жизнь внутри меня. Я словно оказалась защищенной панцирем покоя, даже когда погиб Хуан, и Сесар, рыдая, рассказал мне об этом, а потом рассердился на себя и расколотил табурет. Думаю, ему всегда не хватало брата, ведь он постоянно сравнивал себя с ним. Даже когда мне пришлось предстать перед коллегией кардиналов и лгать им насчет моего брака со Сфорца, я не отрывала взгляд от Сесара, заставляя себя верить, будто в зале, кроме нас, никого нет и мое элегантное заявление на самом деле гимн любви моему красивому брату. Мне было примерно столько же, сколько тебе, когда родился Джироламо, поэтому, сама понимаешь, когда я наблюдала, как в твоем животе растет ребенок, когда присутствовала при его рождении, я заново переживала то время. И все свои радости я соизмеряю с той. До сих пор ни одну даже близко нельзя было сравнить, а теперь и подавно.

Мне стало любопытно, а как же второй брак, с герцогом Бишелье, но я сдержалась, понимая, что она и до этого дойдет. Обязательно. Ожидая, что донна Лукреция продолжит свой рассказ, я взяла еще одно письмо Чезаре.

«Я попытался вспомнить минуту, когда был по-настоящему счастлив , – прочитала я, и у меня возникло ощущение, будто он руководит мною оттуда, где сейчас находится, и продолжает разговор длиною в жизнь со своей сестрой. – Думал, найду ее в своих воспоминаниях о тебе, но не нашел. Нам ничего не давалось легко, правда?»

– Открой ставни, – произнесла мадонна, – иначе испортишь зрение.

Я взглянула в сад, на розы, только-только начавшие расцветать, серебристые розмариновые заросли, покрытые крошечными голубыми цветочками, увитую стеблями беседку, где я когда-то сидела, читая единственное письмо Чезаре. Сгущались сумерки, успокаивая мои усталые глаза, обволакивая сад дымкой забывчивости. Тонкий серебряный полумесяц, оставшийся от некогда полной луны, завис как раз над городскими стенами в небе цвета аквамарина. Перед нашим вытянутым окном кружили ласточки, ныряли резко вниз, пролетая над самым рвом, а затем резко взмывали вверх, торопясь вернуться к себе в гнезда.

– Похоже, будет прелестный вечер, – сказала я.

– Неужели? – Донна Лукреция похлопала по кровати. – Иди сюда, сядь. Мне еще нужно о многом рассказать тебе, прежде чем пошлю за Джованни, и не хотелось бы отправлять его спать слишком поздно.

Снова расчистив себе место среди писем, я уселась рядом с мадонной, и она продолжила:

– Время шло, а мы все никак не могли решить, что будем делать, когда появится ребенок. Сесар предлагал вернуться к его старой версии, будто у меня была с Перотто связь. Мне пришлось бы «признаться» понтифику, а тот уже позаботился бы о ребенке. Но я не согласилась. Перотто понес бы наказание за то, чего не совершал, а кроме того, и это было гораздо страшнее, понтифик отнял бы у меня ребенка. В то время активно обсуждалась возможность моего брака с Альфонсо Бишелье, и мне вновь предстояло стать «непорочной девой». Мысль потерять ребенка была для меня невыносима, и Сесар чувствовал то же самое, иначе не объяснить, почему он все колебался, хотя это был единственный выход. Тут вмешалась судьба, словно боги уже не надеялись, что мы примем решение, и поняли: пора вмешиваться, пока не случилась катастрофа. В тот день, когда родился Джованни, Джулия Фарнезе родила сынишку. Так все и устроилось. Джулия чувствовала себя плохо, ребенка сразу отдали кормилице. Некая сумма денег и содействие Перотто и Пантасилеи – вот и все, что понадобилось для подмены младенцев, причем Джулия так ничего и не узнала. Сесар решил… требуется полная секретность. Джованни отдали кормилице Джулии, как и планировалось, но Сесар подумал, чтобы купить ее молчание, одних денег будет мало. По его приказу убили Пантасилею и Перотто, и сделали все так, что тела обнаружили в реке, недалеко от моста Сант-Анджело. На нашей территории, можно сказать. Женщина поняла намек.

– А что случилось со вторым ребенком?

– Мне сказали, что он умер.

И вновь я увидела, как Чезаре выходит на равелин у подъемного моста и сбрасывает в ров содержимое серебряного подноса сира Тореллы. Я вспомнила, каким было его лицо, когда он повернулся ко мне, и наконец поняла, почему оно вообще ничего не выражало. Я приблизилась к очагу, ударила огнивом о камень и начала зажигать лампы.

– Это все, Виоланта. Теперь сходишь, приведешь Джованни? – Мадонна принялась собирать письма Чезаре и запихивать обратно в сумку. Одно письмо упало на пол, и я наклонилась, чтобы его поднять.

« Ты всегда на меня злилась за то, что я уехал из Непи не попрощавшись », – прочитала я первую строчку и вернула письмо мадонне.

– Я терпеливо выслушала вас, мадонна, хотя мне было очень больно. Не позволите ли вы мне теперь задать один вопрос?

Похоже, она предпочла бы отказать, но, как и ее брат, обладала понятием чести, пусть и весьма необычным.

– Разумеется.

– Что случилось в Непи? Почему вы так расстроились, когда Чезаре пошел против Урбино?

– Это два вопроса, но ты права, что объединила их, и я отвечу. Нам придется вернуться в юбилейный год, когда Сесар наконец приехал из Франции. Он отсутствовал больше года. Естественно, мы почти ежедневно писали друг другу, как делали всегда, но многое произошло за это время, и мы оба переменились. Рядом с герцогом Бишелье я обнаружила в себе способность любить и быть счастливой вне отношений с Сесаром, и у меня родился еще один сын, притупивший боль оттого, что Джованни воспитывался как ребенок другой женщины, а я была вынуждена это наблюдать. У Сесара тоже появилась жена, которой он был очень доволен, а потом родилась дочь, хотя он никогда не видел ее. А главное, он начал строить свое государство. И свою репутацию. Когда мы снова встретились, то попробовали вести себя как прежде, но не получилось. Я не радовалась его обществу, чувствуя свою вину перед Альфонсо, а затем и перед ним за то, что обидела его. После Франции ему все здесь казалось глупым и мелким, как он выражался. Бывало, Сесар восседал среди нас, как ворон в своих черных одеждах, и утомлял до бесчувствия планами по устройству двора в Чезене на французский лад. И чем больше он восхвалял добродетели Франции, тем больше я убеждалась, что Сесар полюбил свою жену, и тем больше я привязывалась к собственному мужу. Что ты на это скажешь? – Мадонна достала одно из писем. Я поразилась, с какой легкостью она отличила его от остальных, словно ей была знакома каждая чернильная завитушка, каждая морщинка на пергаменте.

...

Я постоянно невольно думаю о Шарлотте, хотя едва помню, как она выглядит. Чем я ее покорил? Своим знанием полевых цветов. К концу моего пребывания во Франции стоило мне лишь прошептать ей на ушко итальянское название белокопытника или мальвы, и она тотчас обвивала меня, как галльская роза. Я так и не признался ей, что знаю полевые цветы потому, что их присутствие или отсутствие может рассказать тебе о природе земли, которую завоевываешь. Политик должен читать по лицам, солдат должен узнавать полевые лилии .

– Как это… верно, мадонна.

– Да. Так на чем мы остановились? Тебе, разумеется, известно, какой назревал конфликт между нашим семейством и семьей Арагон? Сесара раздражали не только Альфонсо и Санча, но и тот факт, что их сестра, Карлотта, когда-то отказалась выйти за него замуж, а ее отец ничего не сделал, чтобы уговорить дочь на брак. Гордый Сесар вынести этого не мог, даже после того, как король Людовик отдал ему в жены Шарлотту, не менее благородного происхождения и гораздо симпатичнее. Он был безутешен и очень одинок, повсюду его окружали люди, которых интересовала только собственная жизнь. Сесар тоже продолжал жить, разумеется, но у него было гораздо меньше терпения, чем у всех нас. Он никогда не мог дождаться, чтобы все пошло своим чередом, ему обязательно нужно было поторопить развитие событий. Ни с того ни с сего он решил, что мой брак с Альфонсо препятствует его союзу с Францией, поскольку французы тоже имели виды на Неаполь. Во всяком случае, он так утверждал. Я знала, что Сесар ревнует не только к Альфонсо, а к нам обоим, к нашей тихой дружной семье, какой мы стали, по его мнению, без него. Считал, что Санча соблазнила понтифика и теперь пытается очернить его в глазах родного отца. А потом рухнула крыша, в буквальном смысле.

Я помнила этот случай. Во время одной необычно сильной летней грозы печная труба на крыше Ватикана, сорванная ветром, пробила потолок комнаты, в которой находился Папа Римский. Несколько часов он считался погибшим, пока охранникам не удалось откопать его из-под обломков, целого и невредимого, если не считать пореза на голове.

После этого, – продолжила мадонна, – для Сесара перестали существовать любые доводы рассудка. Он был одержим одной лишь мыслью – обеспечить свое будущее, пока жив отец, которому в то время исполнилось семьдесят. Все что угодно могло случиться. Сесар даже перестал обсуждать со мной свои планы. И больше не искал моего общества. Спал с той своей шлюхой, Фьямметтой, говоря, что ему легче заплатить, чем тратить усилия, завоевывая женщин. Я не удивилась, что он послал Микелотто прикончить Альфонсо, но меня привела в ужас его душевная черствость и напугала подобная низость. Говорят, я отправилась в Непи оплакивать своего мужа, так оно и было, но гораздо сложнее. Я оплакивала две любви, не только к Альфонсо, но и к Сесару. А еще мне нужно было подумать. Ясно, что Сесару больше нельзя было доверять во всем, что касалось моего будущего, из-за его ревности, тем не менее мое будущее, как и нашего сына, зависело от него. Размышляя о Джованни, я испытала своего рода прозрение. Ты слышала о Гераклите?

Я кивнула.

– Это любимый философ Сесара. «Природа любит тайну», – утверждал Гераклит, словно специально для Сесара. Он также говорил о логосе, слове, которое упорядочивает хаос, но понятно лишь избранным. Так вот, в Непи на меня снизошло озарение, и я поняла, что́ нам нужно делать. Написала два письма, одно – Сесару, в котором умоляла его приехать ко мне в Непи и просить у меня прощения, поскольку я так остро переживала свое горе, что опасалась за собственную жизнь. Как видишь, он не единственный, кто умел красиво лгать, причем правдоподобно. Второе письмо предназначалось Эрколе д\'Эсте. В нем я предлагала себя в качестве жены дона Альфонсо. Знаю. Неслыханная наглость, но отец еще раньше начал осторожно прощупывать почву в данном вопросе, и мои ставки были высоки. И Джованни. Отец был стар, после несчастного случая он еще долго восстанавливал силы, а мой брат совсем потерял голову из-за ревности во всем, что касалось меня, хотя в остальном оставался разумным. На кого мне еще можно было рассчитывать, кроме как на себя? А породнившись со знатной семьей Эсте, я бы получила безопасное и прочное положение в обществе. Независимо от Сесара смогла бы обеспечить будущее Джованни.

В дверь осторожно постучали.

– В чем дело? – резко спросила мадонна.

– Кардинал прислал узнать, не соблаговолите ли вы отужинать с ним сегодня вечером.

– Пожалуйста, поблагодарите кардинала и передайте, что я плохо себя чувствую и отужинаю у себя.

Мы молча ждали, пока шаги не затихли.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал наш разговор, – сказала мадонна.

– Было бы интересно взглянуть на лицо герцога Эрколе, когда он прочел ваше письмо.

– Ответ последовал незамедлительно и был весьма благожелательный. Я подробно описала ему свои религиозные убеждения, интерес к стигматам, а также напомнила, что уже доказала способность произвести на свет здорового сына, – она иронично рассмеялась, – как и управлять недвижимостью от собственного имени. Упомянула о территориальных амбициях своего брата и его недавних военных успехах. Герцогу ничего не оставалось, как принять к сведению все, что я изложила в письме.

– А Чезаре?

– Он приехал, как тебе известно. Он как раз собирался присоединиться к своим войскам в осенней кампании и по дороге остановился у меня переночевать. Странно, что замкнутым людям часто свойственна театральность. Он вошел в зал моего замка при полных доспехах, с непокрытой головой, как персонаж рыцарского романа, и молча упал на колени у моих ног, после чего поцеловал край платья. Знаешь, Виоланта, я часто спрашиваю себя, не был ли это последний звук, который он слышал.

– Какой?

– Звон доспехов при падении с лошади. И не напомнил ли ему этот звон… Я понимала, что он играет. Разумеется, он не проделал весь путь из Рима при полной амуниции. Наверное, остановился недалеко от Непи, чтобы надеть латы. Но частичка души, принадлежавшая ему, ликовала оттого, что он здесь, рядом, распростерся у моих ног и его красивая шевелюра разлилась, как озеро огня. Я тоже опустилась на колени и обняла его, и на секунду мы забыли обо всем. Видимо, мы могли бы остаться там навсегда, в этой старой крепости, спрятавшись от мира, и жить лишь одной любовью.

Мне вдруг захотелось взять руки мадонны в свои, показать, что мы похожи не только внешне, но и мечтаем одинаково.

– Я увела его в свои покои, помогла снять доспехи, чтобы нам никто не мешал. Он подумал… то, что всегда думают мужчины, но я сказала «нет», мне необходимо поговорить с ним о важном деле. Сесар принялся увиливать, настаивая, что хочет принять ванну, тогда я могла бы побеседовать с ним, пока он купается, а заодно вымыть ему голову, потому что я делаю это так, как никто другой. Наполнили ванну. Сесар разделся передо мной, словно был шлюхой, а я клиентом, и его красота при свете огней, окутанная паром, чуть не разбила мне сердце, на что он и рассчитывал. Но на сей раз он меня недооценил. Итак, Сесар тянул время, принимая ванну вполне смиренно, а я мыла ему голову и высказывала то, что давно должна была сказать. Что он зашел слишком далеко, убив Альфонсо, и как бы сильно мы ни любили друг друга, впредь не должны позволять, чтобы нами двигала страсть. Мы должны думать о Джованни, только о Джованни. Я сообщила, что знаю о том, как он с понтификом обсуждал возможность моего следующего брака с Альфонсо д\'Эсте, поэтому сама написала герцогу и заверила его, что во мне он найдет набожную и преданную невестку, для которой воля мужа всегда будет важнее воли отца или брата. Также намекнула в письме, что мое присутствие в Ферраре умерит аппетиты брата на эту территорию, поскольку Феррара при данных обстоятельствах станет его союзником. Я сказала Сесару, что он должен продолжать строить свое государство и мое присутствие в Ферраре укрепит его северную границу и удержит Венецию от вмешательства в его дела до тех пор, пока он не соберет силы, чтобы подчинить ее себе. Однажды наш сын станет королем Италии. Сесара начала бить дрожь. Когда он вышел из ванны, я завернула его в полотенце, будто ребенка, убеждая себя, что его тело под тканью ничего для меня не значит. Я пыталась сделать свое сердце таким же твердым, как те старые камни, что давали нам приют, но у меня не получилось. Думала, что заставлю его тут же уйти, но не устояла перед отмытой дочиста кожей, пахнущей мылом. Поэтому мы… а потом я расчесывала ему волосы, и они сохли у огня, пока не наступила ночь. Когда я проснулась на следующее утро, Сесара уже не было, значит, он все понял. Впредь нам нельзя было думать о нас, лишь о Джованни и том государстве, которое мы для него построим. Теперь ты понимаешь, почему я так разозлилась из-за Урбино? Он действовал опрометчиво, поставив под угрозу наше благополучие. Этим поступком он предал нашу любовь, высмеял все, чем я пожертвовала ради него.

Я молча смотрела на мадонну. Была в этом откровении доля иронии – надо же, великий Валентино, гроза итальянских тиранов и женщин, отдал свое сердце и смиренно подчинился младшей сестренке? Однако ее власть над Чезаре вызвала во мне благоговейный страх. Я перебирала письма, размышляя, следует ли мне считать себя польщенной доверием или обиженной ее полным пренебрежением к моим чувствам.

Рука наткнулась на грубый лоскут, вырезанный из простыни, на котором было выведено чернилами цвета кирпичной пыли несколько слов, заставивших меня принять решение:

...

Пио рассказывает, что Джироламо проявляет характер и острый ум. Держи его при себе, Лючия, не позволяй ему забывать, что мой наследник – Джованни .

Теперь у меня остался только сын, единственное подтверждение того, что было между мной и Чезаре, без посредничества и манипуляций донны Лукреции. Так почему он должен, подобно мне, прожить жизнь на вторых ролях? Я заберу его у дона Альберто и уеду далеко, где имя Борджа ничего не означает. Анджела поможет мне, а донна Лукреция убедится, что это даже к лучшему. У Джованни не останется соперников, претендующих на отцовское наследство.

Я нашла Анджелу в нашей старой комнате в обществе служанки. Они паковали вещи, готовясь к возвращению в Сассуоло. Когда я вошла, она обернулась, прижимая к себе лиф в черно-белую полоску, который я привезла из Непи.

– Дорогая, можно я возьму его себе? Он будет так хорошо смотреться, если… – Слова замерли у нее на языке, стоило ей взглянуть мне в лицо. Отпустив служанку, Анджела произнесла: – Теперь ты знаешь? Она рассказала. А я все думала, когда же она решится… Иди сюда, присядь. Для тебя это так ужасно.

Я стряхнула руку, дергавшую меня за рукав.

– Нет времени. Она ждет, что я приведу Джованни, пока его не уложили спать.

Анджела была ошеломлена, лицо ее побледнело и обострилось при свете свечей, которые чуть не погасли от моего стремительного прихода. Я посмотрела на открытые сундуки и ящики, разбросанные по всей комнате.

– Она ведь ему ничего не скажет?

– Разумеется. Он для нее просто очередной предлог поговорить о Чезаре.

– Ты расстроена. Не торопись. Уверена, при данных обстоятельствах тебе простится, если Джованни ляжет спать позднее.

– Только не пытайся быть добренькой. С этим ты немного опоздала. Ты знала о… них, Чезаре и… Почему ты ничего мне не сообщила? Какая же ты подруга? – Образ Джулио с упавшей на изуродованное лицо светлой прядью, видимо, послужил мне ответом.

– Я пыталась! – крикнула Анджела. – Пыталась тысячу раз, но ты никогда меня не слушала. Была слепой, как тот отвратительный старый пес, во всем, что касалось Чезаре.

– Что ж, теперь я тебя слушаю. Помоги мне вернуть Джироламо. Подскажи, как это сделать, и больше никогда никого из вас я не побеспокою.

С тем же успехом я могла бы попросить ее выкрасть драгоценности мадонны или соблазнить дона Альфонсо.

– Да она убьет тебя, прежде чем позволит забрать его. Ты же не думаешь, что со смертью Чезаре мадонна откажется от своих амбиций на его счет? Отныне она лишь крепче привяжет к себе этих двух мальчишек. У тебя остается одна возможность видеть Джироламо – делать вид, будто ничего не изменилось.

– Нет. Я увезу его. В любом случае она заинтересована в Джованни. Мы с Джироламо просто… исчезнем. – Я вспомнила о письме Гидеона и внезапно сообразила, почему хранила его, несмотря на дерзкий тон и риск. – У меня есть план.

Анджела по-театральному закрыла уши руками.

– Ничего не говори. Не хочу ничего знать.

– Конечно, не хочешь. И никогда не хотела. Доброго тебе пути. Я лягу спать в детской, поэтому утром до твоего отъезда мы не увидимся.

«Следуй за любовью». Даже если этот путь ведет к сомнительным компромиссам, секретам и лжи. И все же как можно следовать за ней, переступив грань, за которой перестаешь быть человеком, ценящим эту любовь? Мариам так и не поняла, прожив скромную жизнь в комнате для прислуги с земляным полом и скудной обстановкой, что любовь требует прежде всего быть правдивым с самим собой.

Эпилог Папантла, День искупления, 5281

Сегодня утром мои тюремщики наконец решили, что ничем не рискуют, сняв с меня цепи. Я был прикован к стене с тех пор, как меня сюда привезли – пять или шесть дней назад. Не сойти с ума от боли и неподвижности помогли мне воспоминания о Рождестве, что я провел в Чезене, когда, полный сил, странствовал по горным деревушкам инкогнито и везде бился на кулаках, танцевал, без меры пил их жуткий алкоголь и трахал пышных женщин. Я был счастлив, Лючия, просто безмерно счастлив. Почему? Потому что никто не догадывался, кто я такой.

Я почти все рассказала о том времени, когда служила донне Лукреции Борджа, герцогине Феррарской. Моя жизнь после отъезда из Италии – совсем другая история, и в ней я уже никому не прихожусь матерью или дочерью, служанкой или любовницей. Там я сама по себе. И в этой смеси масок и притворства для нее нет места, поэтому я не стану ее рассказывать.

В один майский день в соборе Феррары прошла заупокойная месса для самого благородного и знаменитого герцога Романьи и Валентинуа, сеньора Франции. Все семейство Эсте, во главе со своими священниками и домочадцами, прошествовало через площадь при ярком солнечном свете, в котором уже угадывалась беспощадность лета. Все были в глубоком трауре, фасады домов украшали черные знамена; даже старик Борсо и рогоносец Никколо стояли обвитые черными ленточками. Лавки закрылись, с колокольни Альберти раздавался похоронный звон, немногочисленные горожане смиренно расступились, сохраняя скептическое молчание. Если бы не глубочайшее горе сестры, ее расцарапанное лицо под плотной вуалью и руки, спрятанные в перчатках, Чезаре покатился бы со смеху.

По настоянию донны Лукреции на мессе присутствовали дети: Камиллу привели две монахини, маленькое серьезное личико и рыжая шевелюра под белым покрывалом послушницы. Дон Альберто Пио с женой предпочли лично доставить в собор Джироламо, а не доверить его наставникам, и он сидел между ними на скамье, сохраняя серьезное выражение лица, а сам щекотал старшую дочь дона Альберто, и та ерзала, сдерживая смех. Я заняла удобное место, откуда могла наблюдать за ним и размышлять, нет, не о его отце, который был моим прошлым, а о будущем. Оно начнется сразу по окончании службы, когда мы снова выйдем на свет.

Как только мадонна сообщила мне, что Джироламо приедет в Феррару на службу, в моей голове сразу родился план. От Фидельмы я узнала о местонахождении Гидеона и написала ему, хотя сомневалась, что он получит мое письмо прежде, чем мы с сыном достигнем берегов Новой Испании. Я анонимно заказала место на корабле, отплывающем из Венеции, действуя через агентов отца. Отослала небольшой багаж, который собиралась взять с собой в новую жизнь, и договорилась о почтовых лошадях, чтобы быстро домчаться до Венеции. Все это было сделано, не вызвав ни у кого ни малейшего подозрения; не зря же я была любовницей Валентино. Теперь оставалось только выждать возможность забрать пожитки сына и увезти его из Феррары, не привлекая внимания. Во дворце царил обычный хаос, вызванный приездом гостей, спорящих по поводу комнат и старшинства и теряющихся в лабиринтах запутанных коридоров. Дело осложнялось тем, что теперь большая часть Торре-Леоне не использовалась, а герцог Альфонсо подарил просторный дворец дона Джулио своему фавориту, Никколо да Корреджо. Я не сомневалась, что вскоре шанс подвернется, если не терять бдительности.

Когда паства умолкла, чтобы выслушать панегирик Ипполито, дочь дона Альберто отплатила за свои страдания, пнув Джироламо в лодыжку. Тот взвыл от боли и дернул девочку за волосы. Ипполито закашлялся и стал перебирать бумаги, прихожане поглядывали на ребятишек. Жена дона Альберто нагнулась к детям и тихо сделала им замечание. Я увидела, что она улыбнулась дочери и погладила кудряшки Джироламо. Он подвинулся ближе и привалился к ней головой, примостив щеку на изгибе ее талии. Она продолжала гладить его по волосам, и через несколько секунд он закрыл глазки и уснул, причмокивая губами.
Ипполито начал говорить, и во время его элегантной, бессмысленной речи, в молчании слушающей, но не слышащей паствы, когда люди размышляют о своем, прикидывая, как долго это все продлится и что они будут есть на обед после службы, я услышала, как мое сердце дало трещину. Мне показалось, это был громкий звук, похожий на то, как ломается лед или горит стекло, поэтому я решила покинуть собор, пока сердце окончательно не разбилось и не отвлекло прихожан. Или разбудило моего ребенка. Я не собиралась бежать. Понимала, что проявляю неуважение, но было бы хуже, если бы я развалилась на кусочки перед всеми этими важными господами, учеными и негоциантами, представителями общества, к которому я не принадлежала ни теперь, ни прежде, зато к нему принадлежал Джироламо. Донна Лукреция позаботилась об этом.
Я отплыла из Венеции, ни о чем не думая, в голове кружились лишь обрывки воспоминаний, как обломки тонущего корабля. Семь дней я пролежала больная от качки, мучимая запахом апельсинов и слепым неподвижным взглядом Мадонны Чужаков, клетями, превратившимися в продуктовые корзины, черной плотью и белым хлебом, белыми костями, погрузившимися в черную грязь, темными глазами, белыми зубами и рыжими волнистыми шевелюрами. Кажется, я призывала смерть.

Но смерть несговорчива, она редко приходит, когда ее ждешь. Я выздоровела, привыкла к морской качке и принялась размышлять, как мне жить дальше, одинокой женщине в новом диком мире, сама новизна которого делала возможным абсолютно все. Там не существовало правил, поскольку пока не было ограничений. Когда мы зашли на Азорские острова, один из младших офицеров получил известие, что у него родился первенец. Он хотел послать жене письмо, но недостаточно хорошо владел письменным слогом, чтобы выразить свои чувства. Просил меня помочь; на корабле, кроме меня, были и другие женщины: жена капитана, к которой он не смел обратиться, и прачки, оказывавшие морякам и другие услуги, однако не распространявшиеся на сочинение писем их женам. А доверить свои тонкие чувства другому мужчине офицер не считал возможным.

Я помогла ему. Обнаружила в себе определенное мастерство по приведению в порядок и изложению на бумаге эмоций других людей: так или иначе, я многое знала о письмах и силе начертанных слов. К тому времени, как мы вошли в док Вилла-Рика, я успела приобрести известность среди моих спутников. Сняла комнату в шумном доме, частично таверне, частично гостинице, частично борделе, недалеко от городской площади, и на те деньги, что остались после уплаты за жилье, купила перьев, перочинных ножей, чернил и чистых листов пергамента. Брат домохозяйки изготовил для меня вывеску – бодро торчащее перо, нарисованное на куске прибитого к берегу деревянного обломка – и повесил на мескитовое дерево, отбрасывавшее тень на клочок красной пыли, который хозяйка обнесла забором и назвала своей террасой. Там я и сидела, с утра до вечера, за шатким столом, подпертым камнями, и писала письма людям за деньги. Хозяйка получала свою десятую часть и начала процветать благодаря ауре респектабельности, какую я даровала ее дому, вроде тех странных ярких цветов, что росли в кустарниках вокруг нас. Выпытав у меня то немногое, что я готова была рассказать о своем прошлом, она заставила брата добавить на мою вывеску некое подобие герба Эсте.

Видимо, поэтому Гидеон и нашел меня. Очереди собирались быстро. Иногда меня уже поджидало несколько клиентов, когда я раскладывала свои инструменты при зловещем обманчивом свете раннего утра в резкой голубой тени мескитового дерева. Обращались ко мне по разным поводам: с просьбами прислать денег из дома, сообщить новости, рассказать об успехах или неудачах, предложить руку и сердце – это были письма, полные страсти, или, наоборот, содержали ледяной отказ. То, что я узнавала о жизни своих клиентов, походило на свет, пробивавшийся сквозь пальмовую крышу таверны, – отдельные пятнышки и полоски в окружении тени. Я писала молитвы на маленьких кусках пергамента, они туго сворачивались, их люди оставляли в щелях святых скал или церковных дверей, пострадавших от горячего соленого воздуха. Я одинаково легко писала на испанском, латыни, итальянском или французском, словно свобода нового мира освободила от оков мой язык.

Лучше всего, однако, мне удавались любовные письма. Я даже прославилась за свое мастерство лепить из нечленораздельных восклицаний влюбленных элегантные страстные фразы. Разумеется, многие из этих фраз были не мои. «Я так много рыдал, что теперь похож на человека, ослепшего от яркого снега. Умоляю, поцелуй мои глаза, чтобы в последний раз унять боль бальзамом твоих уст». Если бы это я сочинила, то вряд ли бы запомнила. Добавив финальный росчерк к букве «б», я подняла голову и улыбнулась. Того человека, что проплакал всю ночь в Непи, некому было поцеловать, и я надеялась, что молодой влюбленный, стоявший теперь передо мной, с румяными щеками от предвкушения будущего, преуспеет лучше. Клиент отвесил мне поклон, и я увидела за короткой коренастой фигурой Гидеона, одетого, как индеец, в белую хлопковую рубаху с разноцветным плетеным поясом. Я ждала, пока мой клиент проставит свой знак на письме и расплатится со мной. Гидеон наблюдал, как я отложила в сторону десятую часть, а остальное спрятала в карман.

– Я ждал от тебя весточки, – сказал он, опуская на мой стол письмо, которое я написала ему из Феррары, – а потом кто-то сообщил мне, что в Вилла-Рика появился писарь, женщина. Стоит посмотреть, подумал я. Неужели ты до сих пор не заметила, что, даже когда проделываешь огромный путь на край света, над тобой все равно довлеет прошлое? Опять я надеюсь, а ты снова от меня ускользаешь.

Я ощутила разочарование. Гидеон был не похож на человека, писавшего мне о важности ожидания с открытым сердцем.

– Мои планы сорвались, – произнесла я.

Он подвинул табуретку и уселся напротив меня, так что мне ничего не оставалось, как посмотреть ему в лицо. Гидеон улыбался, глаза его лучились теплотой, но это была усталая теплота, остывшее пламя. Руки испещряли ожоги различной стадии заживления.

– Я ждал тебя целый месяц в Остии, – промолвил он, упершись локтями в стол, – после того как поползли слухи о смерти Валентино. Надеялся, теперь ты изменишь свое решение.

Местная жительница в испанском платье и замысловатой мантилье, обрамлявшей широкоскулое лицо, стала переминаться с ноги на ногу и нетерпеливо вздыхать за плечом Гидеона.

– Закрыто до двадцать третьего часа, – объявила я, – пока солнце не окажется вон там. – И показала на колокольню церкви Святого Креста.

Женщина ушла, бормоча что-то на своем языке, а Гидеон рассмеялся.

– Значит, ты понимаешь их язык.

– И ты поймешь, если захочешь. Она говорит на языке тотонаков. Я живу теперь в Папантле, откуда они родом.

– И что же она обо мне сказала?

– Тебе не нужно знать.

Я пожала плечами. Я работала с рассвета. Глаза болели, плечи ныли от многих часов, что я сидела согнувшись над письмами незнакомых людей. Хотелось поесть и потом проспать без сновидений дневную жару. Мне было не до игр.

– А я оказался прав, – проговорил Гидеон.

– В чем?

– Валентино умер, а ты перебралась сюда. Сын с тобой?

Я покачала головой, боясь произнести имя Джироламо вслух. Гидеон потянулся через стол и закрыл мою ладонь своей костистой израненной рукой.

– Позволь мне отвести тебя куда-нибудь и угостить.

– Я питаюсь здесь бесплатно.

– У меня есть деньги. И немало, если на то пошло. – Увидев, как я удивленно разглядываю его одежду, индейскую рубаху и старую соломенную шляпу, которую он держал на коленях, Гидеон добавил: – Я одеваюсь по погоде. Если бы я точно знал, что увижу тебя сегодня, то принарядился бы.

Я заметила, что он больше не носит золотое украшение, которое показывал мне в тот день, когда взял на рыбалку.

– Кое-что изменилось, Гидеон. Где твоя шейная цепь? Что произошло?

Он дернул плечом.

– Я пришел к выводу, что старые ценности и новый мир несовместимы.

Гидеон отвел меня в заведение возле доков, простое и дешевое, но знаменитое своим рыбным рагу и хорошим вином, незаконно присвоенным на соседнем складе – собственности одного генуэзца, сделавшего состояние на ванили. Гидеон рассказал, что тоже понемногу выращивает ваниль, а потом продает, хотя основной доход получает от изготовления и ремонта проволочных этажерок, на которых высушивают тонкие черные стручки.

– Отсюда и ожоги, – заметила я.
– Да. Когда я впервые приехал сюда, то думал, что сразу займусь ювелирным делом. Эта земля в буквальном смысле нашпигована золотом и серебром. Но для индейцев золото – священный металл. Только шаманам разрешается работать с ним, иначе говоря, золотых дел мастера все шаманы. Я так до сих пор и не понял, как оно в действительности. И мне… не нравится, как похозяйничали тут испанцы. – В его глазах вспыхнул гнев. – Я снял свой амулет и расплавил, а вскоре изготовил по заказу моряка какую-то пустяковую безделушку для его любимой. Из-за золота здесь пролилось столько крови, что оно потеряло всю свою ценность и покрылось позором. – Он оживился. – Заниматься ванилью гораздо лучше, потому что на самом деле ее не разводят, а просто надеются, что лианы обовьют принадлежащие тебе деревья. Ксанат утверждает, что бог дарует черные цветы лишь людям с правдивым сердцем.

– Кто такая Ксанат?

Ему не пришлось отвечать; я поняла по его бегающему взгляду и судорожному дерганью кадыка, что ответ, который он приготовил заранее, лучше не произносить вслух.

– Ясно, – кивнула я. – Так у нее правдивое сердце?

– Мы ладим, – сказал Гидеон.

На следующий день он вернулся и снова ждал своей очереди, прижимая к груди старую шляпу.

– Выходи за меня, Эстер, – произнес Гидеон, как только ушел последний клиент. – Вчера ночью я глаз не сомкнул. Подробно обсудил создавшуюся ситуацию с мотыльками, комарами и довольно большой ящерицей, и все они, как один, заявили: то, что я опять тебя нашел, не иначе как провидение, и настоятельно советовали добиваться своего.

Я рассмеялась. Мне показалось это таким непривычным, что я попыталась вспомнить, когда смеялась в последний раз.

– Не смеши меня. Дело серьезное.

– Ты опоздала.

– А как же Ксанат?

Гидеон пожал плечами.

– Она из местных. У них другие обычаи.

В моей памяти всплыла картина: Юдифь с головой Олоферна в корзинке, которую несет черный раб.

– Точно так люди говорят об иудеях, Гидеон, словно мы не люди и у нас нет чувств. Ты говорил, что отказался от старых ценностей. Ксанат женщина. Между ней и мной нет разницы.

– Зачем ты здесь, если не для того, чтобы найти меня?

Я не могла рассказать ему. Даже сейчас, когда донна Лукреция мертва, я не могу рассказать ни ему, ни кому-либо другому. Молюсь, чтобы те письма были уничтожены.

– В детстве в нашем доме жила экономка, ее звали Мариам. Однажды, когда я оказалась на перепутье, она посоветовала мне следовать за любовью. Я засомневалась, понимает ли она, о чем говорит, но позже оказалось, что понимает. Я постаралась воспользоваться ее советом. Прости, Гидеон, иного объяснения дать не могу.

– Так выходи за меня. Последуй за моей любовью.

– Я должна следовать за своей собственной любовью, а ты, думаю, не захочешь пойти туда, куда она меня ведет. – Я взяла перо в руку, обмакнула кончик в чашку с водой, чтобы очистить, потом отложила в сторону. – Есть еще одно обстоятельство, которое ты должен знать обо мне и Чезаре Борджа, то, что не мог рассказать тебе дон Джулио. Он подарил мне сына, но также передал и французскую болезнь. – Пока был жив Чезаре, я не переставала верить в пилюли сира Тореллы, но его смерть оборвала все мои связи с надеждой, тем чувством, от какого он меня предостерегал. Он был прав, надежда обманчива. Рано или поздно, если мне удастся избежать укуса змеи или лихорадки, от которой кожа становится желтой, или той, от которой чернеет моча, я умру от сифилиса. Он был очень ревнив и ставил клейма на своих возлюбленных как на собственность.
– Я люблю тебя, Эстер. А болезнь – это не ты.
Он прав, но болезнь – маска, за нее удобно прятать чувства. Я прибыла в Папантлу, когда здоровье начало ухудшаться, и вовсе не собиралась выходить замуж за Гидеона. Обрела свою долю покоя, наблюдая, как он и Ксанат вместе старятся, неразлучные, словно дерево и лиана. Сказала, что буду жить с ним как сестра, и сдержала слово. Я послушная долгу тетка для его детей, то балую, то ругаю их. Я всех их приняла, когда они появлялись на этом свете, а двоих похоронила. Готовлю пищу, убираю, шью и чиню одежду вместе с Ксанат, иногда по-прежнему пишу письма для чужих людей. Мне некому писать, никого не осталось, кто бы точно знал, что для меня означает слово «сестра».

Итак, я дошла до финала. Поднимаю голову от страницы и смотрю в открытую дверь, на наш двор с утоптанной землей, цыплят и коз, и мастерскую Гидеона, где он изготовляет из стальной проволоки этажерки для сушки. Струйки голубого дыма заслоняют от меня вид на лес, там деревья с ободранными нижними ветками переплетены лианами, их экзотический аромат смешивается с домашним запахом горячей стали. Гидеон говорит, что любовь – тяжкое бремя. Я думаю о моих родителях, о Мариам, об Анджеле и Джулио, Чезаре и его Лючии, а еще о двух юношах, что растут в Ферраре и не знают, кто их настоящие матери, и понимаю, что с удовольствием избавлюсь от этого бремени.
Мой взгляд останавливается на апельсиновом дереве с двумя пока зелеными плодами и тонкими блестящими листьями, мерцающими на темном фоне ванильного леса. Вот бы узнать, заходит ли мой сын в оранжерею, когда оказывается в Ферраре, сидит ли в лоджии, где был зачат? Когда я начинала, то верила, что пишу это для себя, но теперь понимаю, что все это только для него, мальчика с черными глазками, умной улыбкой и волнистыми рыжими волосами, мальчика, которого я любила и оставила.

Послесловие

Это художественное произведение, в котором переплетены выдуманные персонажи и жизни реальных исторических личностей. Оно никоим образом не претендует на историческую точность.

Новообращенная иудейка Виоланта среди прочих женщин сопровождала Лукрецию Борджа в Феррару. У Чезаре действительно был сын Джироламо, о матери которого ничего не известно. Отцовство Джованни Борджа сначала приписывалось Чезаре, а затем понтифику Александру. И снова имя матери осталось неизвестно. Тот факт, что Лукреция была беременна во время своего развода с Джованни Сфорца, порождает лишь слухи. Существуют только косвенные свидетельства того, что матерью Камиллы являлась Доротея Караччоло, или того, что ребенок у Анджелы родился от Джулио д\'Эсте. Однако нет сведений, опровергающих данные предположения.

Лукреция была замужем за Альфонсо д\'Эсте семнадцать лет, у них родилось пятеро детей, их второй сын, кардинал Ипполито д\'Эсте, построил знаменитую виллу д\'Эсте в Тиволи. Лукрецию искренне оплакивали, когда она умерла при родах в возрасте тридцати девяти лет, и до сих пор феррарцы с любовью вспоминают ее за утонченность двора и доблесть, с какой она помогала защищать город от армии Папы Римского Юлия II во время войны Камбрейской лиги [53] . Она поддерживала переписку с Пьетро Бембо до конца жизни и близкую дружбу с Франческо Гонзага вплоть до его смерти в марте 1519 года, за три месяца до ее ухода. Изабелла пережила обоих на двадцать лет.

Ферранте д\'Эсте умер в тюрьме в 1540 году. Ему было шестьдесят три года, и за тридцать четыре года его ни разу не навестил ни один родственник. Джулио выпустили из тюрьмы, когда на трон взошел внук Лукреции, Альфонсо II. Ему был восемьдесят один год, из них пятьдесят три он пробыл взаперти. Неизвестно, была ли жива в то время Анджела Борджа. Она исчезла из исторических записей примерно в то время, когда погиб Чезаре, как и Виоланта.

Джованни и Джироламо Борджа остались при дворе Феррары. Из Джованни вырос слабый человек, Альфонсо д’Эсте терпел его только из любви к жене. Джироламо женился на одной из дочерей Альберто Пио и был в свое время популярной фигурой, но в более поздние годы его имя стали связывать с несколькими таинственными смертями. Дочери Чезаре преуспели лучше. Камилла Борджа стала аббатисой монастыря, где и умерла в 1573 году, обретя известность благодаря своей святости и управленческой жилке. От второго брака Луизы с Филиппом де Бурбоном происходят существующие и поныне французские графы Бюссе и Шалю. Мать Луизы, Шарлотта д’Альбре, так и не вышла больше замуж и провела остаток жизни, глубоко скорбя о муже.

Ванноцца пережила всех своих детей Борджа, кроме Лукреции (Джоффре внезапно умер в Неаполе в 1517 году). На ее похороны пришел весь двор тогдашнего понтифика Льва Х, который под именем Джованни де Медичи учился в Университете Пизы вместе с Чезаре.

О Микелотто да Корелла в последний раз упоминается как о кондотьере, состоящем на службе у Флоренции, причем на эту должность его порекомендовал сам Никколо Макиавелли, флорентийский посланник при дворе Чезаре Борджа. Чезаре послужил моделью для Макиавелли при написании 7-й главы «Государя» – «О новых государствах, приобретаемых чужим оружием или милостью судьбы».

Рамки романа и те вопросы, что мне хотелось исследовать в нем, вынудили меня упростить политическую и военную обстановку, особенно относящуюся к вторжению Чезаре в Урбино и Сенигаллию. Задача, которую я перед собой поставила, не позволила по достоинству оценить дипломатическое мастерство и прозорливость Папы Римского Александра VI, чья яркая личная жизнь заслонила тот вклад, какой он внес в предотвращение иностранного вторжения и консолидации временной власти папства. Я также объединила в одну две поездки, совершенные Чезаре в Феррару во время болезни Лукреции летом 1502 года. Вольно обошлась с игрой в мяч, разновидностью футбола, первые записи о которой во Флоренции относятся к шестнадцатому веку, то есть немного позже, чем происходило действие в этой книге. Однако мне кажется весьма вероятным, что итальянцы всегда играли в футбол!

Читателям, которые хотят подробнее узнать историю рода Борджа, я могу порекомендовать книгу Сары Брэдфорд – глубокие, полные биографии Чезаре и Лукреции – «Чезаре Борджа, его жизнь и время» и «Лукреция Борджа: жизнь, любовь и смерть в Италии эпохи Возрождения».

Примечания

1

Участники праздника урожая в Мексике. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Диббук  – в еврейском фольклоре злой дух или обреченная душа; диббук овладевает телесной оболочкой человека, начинает вещать его устами, причиняет ему мучения и боль, сопровождающие проявление другой личности.

3

Пурим  – еврейский праздник, установленный, согласно библейской Книге Эсфири, в память спасения евреев, проживавших на территории Персидской империи, от истребления их Аманом-амаликитянином.

4

Свиток пергамента с религиозным текстом, прикрепляемый к внешнему косяку двери.

5

День искупления, еврейский праздник, наиболее почитаемый день в иудейском религиозном календаре.

6

Торжественно отмечаемые с 1300 года юбилеи христианской церкви.

7

Вероломный человек ( ит .).

8

Оставь надежду, всяк сюда входящий ( ит .).

9

Нечто нетронутое, «чистая доска» ( лат .).

10

Крупнейший купеческий и банкирский дом Германии XV–XVII веков, который вел дела по всей Европе и за ее пределами.

11

Женщины той эпохи носили платья двух видов – нижнее с длинными рукавами и поверх него – верхнее, нечто вроде халата с широкими рукавами, называемое «гамурра».

12

Младший сын турецкого султана Мехмеда II.

13

Так в XVI веке итальянцы называли сифилис; французы, естественно, называли эту болезнь итальянской или неаполитанской.

14

Джорджио делла Кроче (ум. 1486) – третий муж Ванноцци деи Каттанеи, любовницы Папы Римского Александра VI.

15

Дидактическая поэма «Наука любви».

16

Итальянский христианский философ раннего Возрождения.

17

Пресвитер Иоанн, или Престер Джон  – легендарный правитель могущественного христианского государства в Средней Азии.

18

Узкая одежда на подкладке, которую носили поверх рубашки в эпоху позднего Средневековья.

19

Десятый месяц священного еврейского года.

20

Новый Завет. Откровение. 19:15.

21

Группа участников корриды под началом матадора.

22

Предводитель наемных военных отрядов (компаний) в Италии, находившихся на службе отдельных государей и понтификов.

23

Египетский обелиск из розового гранита высотой 25,5 метра, привезенный в Рим императором Калигулой в 37 году.

24

Моя дорогая ( ит .).

25

Ворота стены Аврелиана в Риме, получившие название от церкви Санта-Мария-дель-Пополо.

26

Правительница Пальмиры; попав в плен к римлянам, участвовала в триумфальном шествии, закованная в золотые цепи.

27

Гребное судно, галера.

28

Гален Клавдий [129–201 (?)] – римский врач и естествоиспытатель, классик античной медицины.

29

Жребий брошен ( лат .).

30

Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь IV. Пер. М. Лозинского.

31

Прозвище античной статуи в Риме, изображавшей Аякса с трупом Ахилла.

32

Башмаки на деревянной подошве с железным ободом; надевались поверх обычной обуви для ходьбы по грязи.

33

Члены секты религиозных фанатиков, проповедовавших публичное самобичевание ради искупления грехов.

34

Род железного ошейника.

35

Предшественник футбола.

36

Скварчоне Франческо (1394–1474) – итальянский живописец. Художник посредственного дарования, сам не написал ничего замечательного, но оставил память о себе в истории живописи как основатель падуанской школы; в течение своей долгой жизни обучил 137 учеников.

37

Название «орлиный камень» было дано маленьким камешкам этита светло-коричневого цвета, которые женщины носили в качестве амулетов во время беременности и родов, чтобы предотвратить выкидыш и обеспечить легкое разрешение от бремени. Обыкновенно они ввозились с Востока и, будучи редки и экзотичны и обладая в глазах людей магическими свойствами, ценились очень высоко.

38

Иудейская обрядовая баня.

39

Металлический подсвечник с семью ветвями, один из древнейших символов иудаизма и религиозных атрибутов.

40

У нас есть папа ( лат. ) – фраза, означающая, что избран новый понтифик.

41

Еврейский закон об употреблении пищи.

42

Свободный престол ( лат .). Период между смертью Папы Римского и избранием нового главы Ватикана.

43

По библейской легенде, Бог, решив испытать веру Авраама, повелел ему принести в жертву своего единственного сына Исаака. Авраам уже готов был заколоть юношу, как появился ангел и, удержав руку старца, указал на заблудившегося в кустарнике ягненка, которого Авраам вместо сына возложил на костер.

44

Досси Доссо (наст. имя и фам. Джованни де Лутеро) (ок. 1479–1542), итальянский живописец. Представитель феррарской школы позднего Возрождения. Картины на религиозные и мифологические сюжеты.

45

Еврейская благодарственная молитва за избавление от опасности.

46

Орудие смертной казни или пыток, представлявшее собой сделанный из железа шкаф в виде женщины.

47

Шестой месяц еврейского церковного года.

48

Быстрый испанский народный танец.

49

Дафна – в греческой мифологии нимфа; преследуемая влюбленным в нее Аполлоном, она попросила своего отца, речного бога Пенея, о помощи, и тот превратил ее в лавровое дерево.

50

Порретта Терме  – старинный средневековый город, известный еще во времена Древнего Рима, расположенный на высоте около 400 м над уровнем моря и окруженный лесами.

51

Огнестрельное оружие, бывшее предком аркебузы, мушкета и легкой пушки.

52

Лючия, сердце мое ( исп .).

53

Война Камбрейской лиги  – война, продолжавшаяся с 1508-го по 1516 год, составная часть Итальянских войн. Получила название по политическому объединению – союзу императора Священной Римской империи Максимилиана I, понтифика Юлия II, Людовика XII и Фердинанда Католического, образовавшемуся в Камбре 10 декабря 1508 года для войны с Венецией.

Content

Бауэр Сара Грехи дома Борджа

Сара Бауэр Грехи дома Борджа

Пролог Папантла, второй месяц сбора ванили, 5281, что у христиан соответствует 1520 году.

Книга Эстер

Глава 1 Толедо, омер 5252, что соответствует 1492 году по христианскому летоисчислению.

Глава 2

Глава 3 Рим, октябрь 1501

Глава 4 Рим, декабрь 1501

Глава 5 Рим, Богоявление, 1502

Глава 6 Феррара, февраль 1502

Глава 7 Феррара, Пасха, 1502

Глава 8 Феррара, август 1502

Книга неисполненных обещаний

Глава 1 Феррара, сентябрь 1502

Глава 2 Феррара, январь 1503

Глава 3 Альпе-ди-Сан-Бенедетто, август 1503

Глава 4 Непи, сентябрь 1503

Глава 5 Рим, октябрь 1503

Книга Гидеона

Глава 1 Реджо, октябрь 1505

Глава 2 Феррара, ноябрь 1505

Глава 3 Феррара, карнавал, 1506

Глава 4 Феррара, праздник Тела Господня, 1506

Книга любви Голова Юпитера, Мантуя, шестой день тевета 5267 года

Глава 1 Феррара, 22 апреля 1507

Эпилог Папантла, День искупления, 5281

Послесловие