Пантелеев Юрий Александрович Полвека на флоте

ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ПАНТЕЛЕЕВ

ОТ АВТОРА

Полвека своей жизни я отдал родному флоту. И теперь взялся за перо, чтобы рассказать о событиях, которые и нам самим сегодня кажутся легендой.

Мы жили в суровое и вместе с тем в светлое, романтическое время, которое навечно вошло в историю и о котором всегда должны помнить грядущие поколения.

Автор

КРАСНЫЕ ВОЕНМОРЫ

Братишка с шумом влетел в комнату.

— Юрка, бежим на Неву, там кораблей видимо-невидимо!

Не поверил я брату. С какой стати кораблям зимой заходить в Неву? Но все же поспешил к реке. Все, что касалось флота, мне было близко. С детства я породнился с морем. Пяти лет уже плавал на рыбачьих лодках, а чуть подрос, увлекся парусом. Дай мне волю, дневал и ночевал бы на яхтах. Владельцы их — сынки питерских богатеев — охотно брали бесплатного матроса на свои роскошные суда. А потом отец, собрав сбережения, купил маленькую яхту. Он тоже пристрастился к парусному спорту, хотя профессия у него была отнюдь не морская. Отец был актером. Его все уважали не только за талант, но и за широту взглядов, за демократический дух. Еще учась в театральном училище, он сблизился с передовой рабочей молодежью. В ту пору в Петрограде за Невской заставой М. И. Калинин и Н. К. Крупская организовали революционные кружки и школы для рабочих. Под руководством социал-демократов создавались любительские драматические коллективы, которые ставили прогрессивные спектакли. Отец принимал в этом самое деятельное участие.

Сразу же после победы Октября Коммунистическая партия стала уделять много внимания развитию кино, которое В. И. Ленин считал важнейшим из искусств. Анатолий Васильевич Луначарский пригласил к себе моего отца и поручил ему постановку первых советских фильмов. Отец счел это за большую честь. Его картины одна за другой выходили на экран и пользовались успехом. Н. К. Крупская вспоминает, как больному В. И. Ле-

[5]

нину в Горках показали картину «Чудотворец», поставленную режиссером А. П. Пантелеевым. «Картина определенно понравилась ему"[1], — отмечала Надежда Константиновна. За успехи в области киноискусства отец был удостоен почетного звания Героя Труда, и М. И. Калинин собственноручно вручил ему грамоту ВЦИК.

Отца знали и любили военные моряки, у нас было много знакомых среди морских офицеров. Это открыло мне доступ на корабли, и многие из них я облазал, как говорится, от киля до клотика. Заветной мечтой моей стала морская служба. Вот почему всякое событие на флоте меня кровно интересовало.

…Изо всех сил крутил я педали велосипеда. Пролетел Дворцовую площадь. Вот и набережная. Правду сказал братишка. На Неве тесно от кораблей. Миноносцы, сторожевики, подводные лодки и многие другие корабли стояли, прижавшись бортами друг к другу.

А вот и миноносец «Меткий». Его сразу узнаешь. Четыре тоненькие трубы — две сразу за мостиком, а две — на корме. Корпус закругленный, сигарообразный, как у подводной лодки, а плоская деревянная палуба возвышается над ним на особых кронштейнах. Такие корабли у нас называли «французами» — их строили во Франции.

Вахтенный у трапа пропускает меня как своего. Разыскиваю инженер-механика М. Г. Чесновского. Недавний студент Технологического института, он незадолго до революции был призван на военную службу, окончил школу прапорщиков флота. В дни вооруженного восстания Чесновский встал на сторону революции и своим примером увлек многих офицеров корабля. Михаил Герасимович намного старше меня, но мы с ним давние друзья: вместе плавали на яхтах.

Засыпаю его вопросами.

Он объясняет, что над важнейшими базами Балтийского флота нависла угроза захвата интервентами, оккупировавшими почти все побережье. В. И. Ленин приказал любой ценой вывести оттуда корабли. И моряки, выполняя ленинский приказ, совершили подвиг. В труднейших условиях они провели корабли сквозь льды и этим спасли флот.

[6]

Задача усложнялась тем, что многие корабли в это время ремонтировались, стояли с разобранными механизмами.

— Мы тоже находились на ремонте, — говорит Чесновский. — По призыву судового комитета матросы работали дни и ночи, чтобы собрать машины и дать кораблю ход. А у нас, как и везде сейчас на флоте, людей не хватает — ушли на сушу сражаться с беляками. Каждому пришлось работать за троих. На переходе было трудно, корпус изрядно побили о льдины. Но, как видишь, дошли.

Я узнал, что, покидая Гельсингфорс, моряки постарались захватить с собой побольше флотского имущества — оно пригодится Советской республике. Погрузили на корабли и запасы продовольствия, хранившиеся на флотских складах.

— У вас в Питере, наверное, голодно? Я вздохнул. Да, нелегко сейчас питерцам. Хлеба получаем фунт на всю семью, и то не каждый день.

— Идем, пообедаешь с нами.

В кают-компании молодые командиры с восхищением заговорили о бывших офицерах царского флота, которые теперь всем сердцем служат трудовому народу. Это их мастерство и энергия в решающей мере обеспечили успех Ледового похода. Я услышал имена Ю. Ф. Ралля, Г. А. Степанова, Л. М. Галлера.

Как и по всей стране, на флоте рушилось старое и создавалось новое. Ушли в прошлое бесправие матроса, мордобой, унижения. Мои флотские друзья с гордостью называли себя красными военморами, с жаром боролись с анархиствующими элементами, отрицавшими всякую дисциплину и порядок.

Шел март 1918 года. Советская республика, голодная, истерзанная, сражалась в кольце врагов. Ей пришлось пойти на унизительный Брестский мир, лишь бы получить хоть какую-нибудь передышку. Наглела недобитая контрреволюция.

Питер бурлил митингами. На площадях и набережных толпы людей слушали ораторов. А многолюднее всего было Марсово поле. Здесь стояли наспех сколоченные трибуны, с которых произносили речи представители разных партий.

[7]

В гимназии занятий не было, и я целыми днями толкался в людском море, слушал ораторов, пытаясь понять, что к чему.

Нынешнее молодое поколение не знает, что такое контра. А мы видели ее своими глазами. Эти типы ходили по улицам и агитировали за свержение Советской власти. Город кишел врагами — явными и тайными. На Марсовом поле часто выступал эсер — в измятом костюме, небритый, с лохматой головой и в пенсне на черном шнурке. Он кричал, размахивал кулаками, сыпал ругательства в адрес Ленина. Немного сдержаннее, но в том же духе разглагольствовали меньшевики. После них на трибуне появлялся элегантный господин — золотые очки на носу и красный шелковый бант на груди; речь у нею вкрадчивая, изысканно-стройная, без единого грубого слова, а суть та же — ненависть к большевикам, к народу и призыв вернуться к старым порядкам, к прежним хозяевам. Расталкивая всех, на трибуну выскакивал растрепанный верзила и начинал вопить на всю площадь, неистово колотя себя в грудь. Это анархист. Всерьез его никто не принимал.

А вот говорит мастеровой в темно-синей рубашке, подпоясанной ремнем. Речь его простая, не совсем складная, но толпа слушает с глубоким вниманием. Так слушают только правду. Какие-то истеричные юнцы пытаются перебить его. Толпа накидывается на них, и те исчезают. Это выступает рабочий-большевик. Он говорит о Ленине, о революции, о новой жизни, о трудностях на пути победившего народа.

По ночам, ворочаясь на койке, я старался припомнить все, что услышал на Марсовом поле. В политике я тогда смыслил мало, и все-таки слова большевиков были мне ближе всего. Когда я слышал, что вся земля должна принадлежать крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим, я вместе со всей толпой кричал:

— Правильно!

В бывшем здании Фондовой биржи (ныне здесь Центральный военно-морской музей) открылся клуб военных моряков. Руководил клубом Совет комиссаров флота. Заработали здесь различные кружки и курсы. Я очень обрадовался этому: ведь в то время еще никаких военно-морских учебных заведений у нас не было. На курсы принимались только военморы. По ходатайству моих

[8]

флотских друзей мне разрешили посещать занятия на правах вольнослушателя. Выбрал я курсы штурманов. Программа их была рассчитана на два года. Заведовал курсами бывший адмирал А. В. Сухомель, лекции читали бывшие преподаватели Морского кадетского корпуса. Астрономию преподавал Н. В. Вагнер, лоцию и метеорологию — Н. П. Лосев, механику корабля — инженер В. В. Сурвилло, а навигацию — молодой, но уже популярный Н. А. Сакеллари. Все они с исключительным вниманием относились к нашей учебе. В аудитории собирались матросы, в большинстве своем не очень грамотные. К этому никак не могли привыкнуть некоторые преподаватели. Читает ученый муж лекцию и вдруг спрашивает:

— Господа, вы всё успели записать? Матросы улыбаются, не желая конфузить старика, а кто-нибудь бросит шутливо:

— Так точно, ваше высокоблагородие, успели!

Преподаватель, ничего не замечая, продолжает лекцию.

Часто мы слушали доклады на политические темы. Для меня это была начальная ступень политического образования. Коммунистов на курсах было мало, человека три, но ни контра, ни анархиствующие жоржики в нашей среде не водились. Беспартийные матросы твердо шли за большевиками.

Часто к нам заглядывал председатель судового комитета миноносца «Азард» С. И. Кара — широкоплечий великан с красивыми добрыми глазами. Он разъяснял нам решения партии, рассказывал о последних событиях на флоте. Как-то я осмелился и в перерыве подошел к нему, высказал желание поступить добровольцем на флот. Он пообещал поговорить кое с кем. Вскоре меня зачислили в команду молодых военморов-добровольцев, которая несла охрану флотских учреждений. Теперь я мог посещать курсы уже на законных основаниях.

Атмосфера в городе накалялась. В июне эсеры убили большевистского трибуна В. В. Володарского. Через месяц они пошли на гнусную провокацию, убив в Москве германского посла Мирбаха с целью сорвать этим Брестский мир. В июле эсеры же подняли мятеж в столице. Они попытались устроить его и в Петрограде. В это время в Финском заливе появились иностранные корабли. А тут новое известие: ранен В. И. Ленин. Весь город

[9]

вышел на улицы. Неслись призывы к отмщению, к уничтожению врагов революции. Партия призывала к бдительности. Один за другим раскрывались антисоветские заговоры.

31 августа наша команда всю ночь провела под ружьем: предупредили, что можем понадобиться. Но обошлось без нашего участия. Славные чекисты провели операцию быстро и четко, захватив в здании английского посольства 40 главарей очередного заговора.

В эти дни многие военморы подавали заявления в партию. Меня и еще нескольких молодых моряков приняли в сочувствующие. В конце ноября произошла революция в Германии. Вильгельма свергли. Германские войска и флот больше нам не угрожали. Потерял силу грабительский Брестский договор. Наш флот получил возможность свободно выходить в море, тралить мины, поддерживать приморские фланги войск, оборонявших Петроград. Но все понимали, что передышка эта недолгая. Вскоре белогвардейцы и интервенты начали новое наступление на Петроград.

Меня вызвали в строевой отдел флота. Старый писарь-сверхсрочник спросил:

— Тут вот в графе о специальности у тебя значится: парусник. Это что, ты умеешь шить паруса?

— Нет, — сказал я, — умею только управлять парусными судами.

Писарь взглянул на меня поверх очков.

— Тоже мне парусник, а сам шить паруса не умеет… Но все равно, шпарь давай в губвоенкомат, в отдел морской допризывной подготовки.

С весны 1918 года в стране действовал декрет о Всевобуче — всеобщем военном обучении. Учиться военному делу обязаны были все мужчины в возрасте до сорока лет. Допризывную подготовку проходили и будущие моряки. Но учебных кораблей не было, да если бы они и нашлись, для них негде было бы раздобыть топливо. И тогда вспомнили о парусных судах, которые не нуждаются в горючем. В Петрограде оказались десятки хороших больших яхт. На них и стали готовить рулевых и сигнальщиков. Начальник «морского всевобуча» старый большевик капитан дальнего плавания Зенон Иванович Жуков собирал под свое крыло всех, кто знал толк в па-

[10]

русах.

Так и я неожиданно оказался во главе одного из девяти морских отрядов Всевобуча.

Отряд размещался в бывшем Петровском яхт-клубе, что в Старой Деревне, против стрелки Елагина острова. День был заполнен напряженной учебой. Наш паек не многим отличался от того, что получало голодающее население: пшенка и вобла в разных вариантах, четвертушка хлеба и несколько кусочков сахара вот и весь суточный рацион… Ни мяса, ни картошки мы не видели. Работали же и плавали очень много. Выручали молодость, юношеский задор, желание быть полезным своей Родине — молодой Советской республике.

Мне было всего восемнадцать лет, когда я впервые стал командиром. В подчинении у меня были старые боцмана, насквозь просоленные морем, превосходные знатоки своего дела, но люди старой закваски. И мне, юнцу, приходилось их перевоспитывать, отваживать от грубости, от матерщины. И были у меня еще десятки молодых ребят, которых я должен был сделать моряками: обучить специальности, привить им дисциплину, приверженность к корабельному порядку.

ВОЕНМОР ЮРИЙ ПАНТЕЛЕЕВ. 1918 г.

Раньше я с мальчишеской завистью смотрел на флотских командиров. Я и сейчас им завидовал, хотя все больше понимал, что доля у них нелегкая. Ответственность не только за свои поступки, но и поступки твоих подчиненных, обязанность знать этих людей, уметь учить их, подчинять их своей воле в любой обстановке — вот что прежде всего характеризует командира. На первых порах у меня ничего этого не было, меня самого надо было учить уму-разуму. Надо прямо сказать, Зенон Иванович Жуков и его помощники не жалели ни сил, ни времени, чтобы помочь нам, молодым командирам. По вечерам я продолжал посещать штурманские курсы.

В городе по-прежнему было тревожно. Наступал Юденич. В мае 1919 года Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с В. И. Лениным объявил Петроград и прилегающие губернии на осадном положении. Весь город был разбит на четыре боевых участка. Наш отряд в качестве боевого резерва вошел в состав первого участка. Строились баррикады, устанавливались орудия и пулеметы, минировались военные объекты и мосты. Город готовился к уличным боям.

14 мая войска Юденича прорвали фронт и при под-

[11]

держке английского флота стали теснить части нашей 7-й армии. В это же время белофинны наступали с тыла — со стороны Онежского озера. В. И. Ленин требовал ни в коем случае Питер не сдавать. По указанию ЦК партии на Петроградский фронт стали прибывать отряды мобилизованных коммунистов из разных губерний страны. Это была большая помощь молодой Красной Армии. Флот направил на фронт отряды добровольцев-матросов. Наступление белых было остановлено.

В эту грозную пору мы всем отрядом вступили в комсомол. И по сей день я храню свой комсомольский билет как боевую реликвию тех незабываемых дней…

Мы опять приступили к повседневным делам. Военная учеба шла полным ходом. Но не хватало судов. Большие яхты, принадлежавшие раньше богатеям, теперь были национализированы, однако стояли на приколе — не было парусов. Где же паруса? Обошли бывших владельцев яхт, те и разговаривать не захотели: «Ничего не знаем, где яхты — там и паруса». Мы перерыли кладовые яхт-клуба — ничего. Кто-то из старых боцманов сказал:

— Ребята, не ройтесь зря в хламе, паруса хозяева увезли — кто на дачу, кто на чердаке своего особняка прячет.

До нас дошли слухи, что по приказу начальника внутренней обороны города товарища Я. X. Петерса идут обыски у лиц, участвовавших в заговоре против Советской власти. Мы доложили Петерсу о нашей беде, и он разрешил подключить нас в группы, производившие обыски.

Снова обходим бывших владельцев яхт. Те возмущаются:

— Опять вы? Сказано же вам, что нет парусов.

Но теперь мы действуем решительно. Старший группы — человек в кожанке, с маузером на ремне — без лишних слов показывает ордер на обыск. Хозяин сразу меняет тон, приглашает к столу выпить чайку. Мы отказываемся. Тогда он начинает вспоминать:

— Да, действительно я взял паруса домой, чтобы починить, и забыл вернуть. Пройдемте на чердак…

За один вечер нашлись почти все припрятанные паруса. Когда мы приехали в ЧК на Гороховую, чтобы составить общий акт, чекисты рассмеялись:

— Эка невидаль. Что там ваши простыни. Посмотри-

[12]

те, что мы нашли. — И показали нам груды пистолетов, винтовок, даже пулеметы…

Срочно готовим к спуску на воду новые яхты, чистим их, красим. Но как-то утром приходим и видим на некоторых из них бумажные листы с надписью: данное судно является собственностью посольства такой-то страны и потому национализации не подлежит…

Что делать? Доложили начальству. Ответ: «Не трогать! Собственность иностранных государств неприкосновенна».

Идем опять к Петерсу. Его товарищи выясняют: хозяева яхт, оставив охранные грамоты, сами давно умчались за границу. Петроградский Совет выносит решение: такие охранные грамоты считать утратившими силу, суда рассматривать как общенародное достояние.

Наша парусная флотилия с будущими военморами на борту неделями бороздит Невскую губу, которую моряки называют «маркизовой лужей». Так окрестили ее еще в начале прошлого века, когда Александр I назначил морским министром французского эмигранта маркиза де Траверсе, под началом которого Балтийский флот пришел в такой упадок, что дальше «маркизовой лужи» никуда не выходил…

Часто заходим в Кронштадт. Как-то, когда мы лавировали по рейду, я получил семафор с эсминца «Азард» с требованием подойти к трапу. Поднимаюсь на палубу. Невысокий тучный человек, прищурив и без того маленькие глаза, спрашивает строго:

— Это что за пиратские шхуны здесь носятся? Когда узнал, в чем дело, улыбнулся.

— Ну что ж, дело нужное, готовьте для нас смену. Обедали? Нет? Прошу в кают-компанию.

Так я познакомился с Николаем Николаевичем Несвицким. В прошлом царский офицер, он после революции стал беззаветно служить Советской власти. Матросы единогласно избрали его командиром эсминца. Несколько дней назад, 7 июля, «Азард» под командованием Несвицкого одержал серьезную победу, потопив английскую подводную лодку «L-55».

С виду Несвицкий — угрюмый, замкнутый, на самом же деле — душа человек. Мы, молодые военморы, смотрели на него с восхищением.

Тогда же я познакомился с Иваном Степановичем

[13]

Исаковым. При Временном правительстве он был мичманом, теперь командует эсминцем «Изяслав». Стройный, подвижный, с большими карими глазами на волевом лице, он всегда предельно собран и аккуратен. Рубаха под тужуркой сияет белизной, под подбородком черная бабочка — мода старого флотского офицерства. И. С. Исаков оказался талантливейшим человеком. Он быстро поднимался по служебной лестнице. На моих глазах он вырос до Адмирала Флота Советского Союза, заслужил звание Героя Советского Союза, стал профессором, членом-корреспондентом Академии наук СССР и вдобавок ко всему известным писателем-маринистом.

Белогвардейцы и интервенты не оставляли в покое Кронштадт. 11 июня контрреволюционеры взорвали старый форт «Павел» с хранившимися там минами заграждения. Авиация интервентов чуть ли не каждый день бомбила город и корабли.

18 августа вблизи Кронштадта показались торпедные катера. Они мчались со стороны Петрограда. Это был коварный маневр. Однако моряки стоявшего в дозоре эсминца «Гавриил» быстро определили, что катера — английские, и открыли огонь. Стреляли точно. Три катера отправили на дно, остальные четыре заставили ретироваться. Однако выпущенные англичанами торпеды все же нанесли некоторый ущерб — был потоплен стоявший на приколе старый корабль «Память Азова» и поврежден линкор «Андрей Первозванный».

Вскоре после этого нам поставили задачу нести сторожевую службу в устье Невы по линии Лахта — дамба Морского канала. Боевые корабли не могли здесь действовать из-за малых глубин. Мы вывели сюда парусные стальные трехмачтовые шхуны «Бриз» и «Муссон», а также несколько больших яхт и стали на якорях на дозорной линии. На вооружении у нас были пулеметы, винтовки и сигнальные ракеты. Начальником этого отряда назначили меня. В штабе обороны мне сказали:

— Имеются сведения, что в Неву проникают вражеские катера для связи с резидентами иностранных разведок. Будьте бдительны!

— Есть! — ответил я, но, говоря откровенно, мало верил, что какие-то катера могут незамеченными пройти в Неву.

[14]

Приказ мы выполняли добросовестно. Днем и ночью, в бурю и в дождь, на любой волне молодые моряки зорко следили за водной поверхностью, проверяя все суда, следовавшие в Петроград. Как командир отряда, помнится, я не раз отмечал рвение молодого моряка Павла Перовского. Как-то он в кромешной тьме заметил и задержал лодку; люди, сидевшие в ней, оказались без документов. (Позже П. П. Перовский служил на боевом корабле, был преподавателем в подготовительном училище, а затем, окончив Промышленную академию, стал директором большого судостроительного завода.)

Пробыли мы на линии дозора до глубокой осени, до самого ледостава. Облегченно вздохнули — до последнего момента мы не очень-то верили, что служба наша приносит пользу. Но начальство после завершения нашей дозорной службы сказало:

— Молодцы, комсомольцы! Сведений о проникновении чужих катеров в Неву за осенние месяцы не поступало.

Для нас эти слова были высшей наградой.

Через много лет мне в английском журнале попалась статья капитана 2 ранга Эгара. Речь шла о действиях британского флота в Балтийском море в 1919 году. Автор статьи проговорился, что в то время в Петрограде подвизался английский агент Поль Дьюкс, заброшенный через финскую границу в ноябре 1918 года. «Он представлял собой тот центр, откуда я черпал важнейшую информацию», — признается Эгар. Автор пишет, что торпедные катера, совершившие набег на Кронштадт, были скрытно доставлены через Швецию в Финляндию, в бухту Койвисто (ныне Приморск). Сам Эгар часто бывал в Петрограде, причем проникал туда на катере между фортами под северным берегом. После встречи с резидентом Полем Дьюксом и получения от него шпионских сведений катер возвращался «обычными курсами». Изучив все проходы, а главное, систему нашего наблюдения, Эгар лично руководил налетом торпедных катеров на Кронштадт. Однако после 17 августа 1919 года, пишет он дальше, связь с резидентом затруднилась, стала почти невозможной из-за того, что советское командование усилило наблюдение.

Прочитав это, я сразу вспомнил цепочку наших сторожевых яхт, перегородившую устье Невы. Не зря нас туда поставили!

[15]

28 сентября 1919 года Юденич начал второе наступление на Петроград. Белогвардейцы заняли Лигово, подошли к Пулковским высотам. Разгорелись кровопролитные бои. Газеты донесли до нас призыв Ленина отстоять Петроград во что бы то ни стало. Помощь фронту шла из многих губерний. Балтийский флот послал на сухопутный фронт 11 тысяч моряков. Более сорока кораблей вошло в Неву, в черту города, чтобы отсюда вести огонь по вражеским войскам. Линейный корабль «Севастополь» своими 12-дюймовыми пушками бил по врагу с позиции в Морском канале. Ему вторили тяжелые орудия батарей Красной Горки и Серой Лошади с южного берега залива; стреляли и эсминцы «Гайдамак» и «Всадник». Мы читали обращение В. И. Ленина к рабочим и красноармейцам: «Решается судьба Петрограда, решается судьба одной из твердынь Советской власти в России… Бейтесь до последней капли крови… Победа будет за нами!»

Наш отряд перевели в казармы. Мы снова состоим в резерве начальника первого боевого участка, днем выполняем роль связных, а по ночам несем патрульную службу.

Однажды на рассвете послышались тревожные заводские гудки. Город опустел. Все, кто мог держать оружие, ушли на фронт. Это был переломный день. Противник дрогнул и покатился на запад. Красный Петроград был спасен…

Как только началось отступление войск Юденича, ретировался и флот Антанты. За время боев интервенты потеряли в наших водах более тридцати кораблей различных классов.

***

Молодая Советская республика победила. Интервенты вышвырнуты за пределы страны. В Крыму разгромлен Врангель. Гражданская война закончилась. Но борьба продолжалась. Контрреволюция, потерпевшая разгром в открытом бою, ушла в подполье, собирала силы и готовила новые удары по народной власти.

В начале марта 1921 года вспыхнул контрреволюционный мятеж в Кронштадте. Мятежники создали свой «ревком» во главе с эсером матросом Петриченко и «штаб обороны» с бывшим генералом Козловским, арестовали ком-

[16]

мунистов и обратились по радио к империалистам с просьбой о помощи.

Нас потрясло это известие. Как удалось контрреволюционерам обмануть и повести за собой матросов? Восстание готовилось исподтишка. Его главари использовали перемены в личном составе флота. За три года гражданской войны на фронты ушли многие тысячи революционных матросов, закаленных в огне классовых битв. На смену им пришли деревенские парни, не искушенные в политике. Оказались здесь и кулацкие элементы, ненавидевшие Советскую власть. Это была благодатная почва для контрреволюции.

В. И. Ленин сразу оценил кронштадтский мятеж как опаснейшее контрреволюционное выступление. Известие о нем поступило в Москву, когда заседал X съезд партии. 349 делегатов съезда во главе с К. Е. Ворошиловым немедленно отправились в Петроград, чтобы принять участие в подавлении мятежа.

Все это мы узнали от комиссара, прибывшего ночью к нам в отряд. Он сообщил, что командующий 7-й армией М. Н. Тухачевский предъявил мятежникам ультиматум о сдаче. Ответа не последовало. Поэтому решено применить силу. В штурме крепости будут участвовать многие части. Привлекаемся и мы. Срочно формируем отряд комсомольцев-лыжников — он будет нести разведывательную службу на льду Финского залива. Командование отрядом возложили на меня.

Сырым весенним утром мы прибыли на вокзал Приморской железной дороги. Сейчас этого вокзала нет, на его месте теперь высятся многоэтажные жилые дома Новой Деревни. Ждем на перроне час, другой, третий.

А одели нас тепло — в белые ватники, лисьи ушанки. Ребята потом обливаются. Снова иду к железнодорожному начальству. Ответ категорический:

— Никакого поезда вам не будет. Путь неисправен.

Начальник вокзала важен и неприступен.

Что ж, не привыкать. Разыскиваем товарища из ЧК, разъясняем создавшееся положение. Он проверил наши документы и вызвал начальника вокзала. Сказал коротко:

— Если немедленно их не отправите, ваши действия будут рассматриваться как злостный саботаж.

Побледневший начальник торопливо козырнул:

— Будет сделано!

[17]

Вскоре к перрону подкатил состав — крохотные разноцветные вагончики. Такой же маленький паровозик с трубой, похожей на рюмку. Машинист, высунув руку из окошка, дернул за веревку. Зазвонил колокол, укрепленный над паровозным котлом — он заменял гудок. Состав тронулся.

Чекист помахал нам рукой на прощание.

Машинист предупредил, что до Лахты может не хватить топлива.

— Не беспокойтесь, — ответили мы. — Вон сколько заборов вокруг хватит дров для вашего самовара.

На станции Лахта распрощались с добродушным пожилым машинистом. Пока прилаживали лыжи, ко мне подошел паренек в матросском бушлате и предъявил мандат. Оказывается, он назначен политруком нашего отряда. Знакомимся. Военмор Александр Лукин, большевик. Пока единственный коммунист на весь наш отряд. Лукин тоже становится на лыжи и идет впереди, показывая путь.

А солнце припекает все сильнее, дорогу развезло. Все чаще приходится нести лыжи на плече. Усталые, мокрые и, конечно, голодные к вечеру добрались до Конной Лахты. На крыльце большой деревенской избы дожидался нас высокий, худощавый человек в буденовке и перехваченной ремнями шинели. Это Е. С. Казанский, командующий северной группой войск. Он тепло приветствовал нас, а потом сказал стоявшему рядом командиру:

— Товарищ Вегер, я должен ехать к начальству, поговори, пожалуйста, с ребятами, позаботься, чтобы их разместили и покормили.

Мы уже знали от Лукина, что В. И. Вегер — делегат X съезда партии. Он оказался очень душевным человеком, знакомился и говорил с нами запросто. Сказал нам:

— Командование надеется на вас и ставит перед вами очень важную и трудную задачу — разведать подступы к мятежным фортам.

Переночевали в соседней избе, а утром отправились в штаб левого боевого участка на станцию Раздельная (теперь она называется Лисий Нос). День был чудесный, за ночь немного подморозило, и десяток километров мы прошли на лыжах легко и быстро. Чем ближе к берегу залива, тем чаще встречались воинские части, оборудовавшие в лесу позиции. Это были курсанты военных учи-

[18]

лищ, прибывшие из разных городов. С интересом рассматривали мы наши артиллерийские батареи: пушки выглядели грозно.

Штаб помещался в стоявшем на отшибе домике, к которому тянулось множество проводов. У забора на привязи лошади с санками. Проторенная в снегу широкая дорожка вела к крыльцу. Начштаба приказал разместить нас неподалеку в маленькой уютной даче. Политотдел боевого участка снабдил нас газетами и журналами.

Не успели мы разместиться на новом месте, начался артиллерийский обстрел. Снаряды падали вразброс — то тут, то там: по-видимому, мятежники стреляли без корректировки. Но соседняя дача загорелась. Прибежали комсомолки-дружинницы узнать, нет ли у нас раненых. К счастью, никто не пострадал.

К нам пришло пополнение — молодые финны, курсанты Петроградских пехотных курсов во главе с комвзвода У. Тойвалом и его помощником К. Сикандером. Крепкие, удалые ребята, превосходные лыжники. Теперь нас стало около сотни.

Вечером вызвали в штаб. Входим с Лукиным в избу. В большой комнате накурено, все, как в тумане. Тускло светят коптилки и свечи, вставленные в горлышки бутылок.

Командир левого боевого участка Григорьев — ветеран гражданской войны, небольшого роста, худой, со смуглым лицом и веселыми, хитроватыми глазами, завидев нас, воскликнул весело:

— А, морячки! Сюда пожалуйте.

За столом расступились, освобождая нам место. Командиры склонились над картой. Карта сухопутная — море синего цвета, глубины не обозначены. Форты крепости нанесены приближенно, черным карандашом.

— Вот, — начал Григорьев, — говорят, мятежники вывели в залив ледокол «Ермак», он взломал лед вокруг фортов, и теперь нам не пройти.

Чувствую, все на меня смотрят. Как можно сдержаннее отвечаю:

— Этого не может быть. У вас нет морской карты?

— А зачем она нам? Мы, люди земные, привыкли воевать по сухопутным картам. Между прочим, сведения о взломанных льдах донесла наша разведка. Вы ей не верите?

[19]

— Ошиблась разведка, — отвечаю. — Не мог здесь пройти ледокол.

— Почему?

Я взял карандаш.

— Вот если бы это была морская карта, на ней вы увидели бы такие цифры. — Я выводил вокруг фортов: «2», «3», «4», «2». — Такие здесь глубины. А осадка «Ермака» восемь метров. Как видите, пройти он здесь никак не может. К тому же между фортами еще со времен Крымской войны стоят ряжевые заграждения. Тут и малое судно не пройдет, не то что ледокол…

— Чем вы можете подтвердить все эти данные? — строго спросил Григорьев.

— Я здесь вырос. Всю Невскую губу облазил вдоль и поперек.

Григорьев отпустил всех, кроме меня и Лукина, и задумчиво произнес:

— Черт его знает… Смущает, что сами мятежники на лед не выходят, значит, считают, что по нему не пройти. Может, лед взломан, а может, минирован. Надо проверить. Вот вы и займетесь этим.

Мы отправились в путь. Поскольку объектов разведки было много, отряд делим на группы по 4-5 человек. Я иду с теми, кто разведывает главное направление — форт № 4. Над заливом туман, плотный, непроглядный. Дожидаемся рассвета. Идти тяжело. Лед тает, он покрыт водой, под которой ничего не разглядеть. В два счета провалишься в полынью. Туман то густой, как молоко, то рассеивается, и тогда открывается черная каменная громада форта. Она совсем близко. Чтобы нас не заметили, ложимся прямо в воду, пережидаем, пока снова не укроет волна тумана.

Я впервые в боевой обстановке. В любую минуту враг может открыть огонь. Нервный озноб сковывает тело. Но я — командир, на меня смотрят, по мне равняются. И стараюсь не показать виду. Первым вскакиваю на лыжи, взмахиваю рукой: вперед!

Мне не видно, как действуют остальные группы моих подчиненных. Но я отвечаю за них и потому с особой тревогой вслушиваюсь в тишину. Только бы не нарвались на противника…

В тумане идем по ручному компасу. Больше всего боюсь ошибиться в расчетах, так можно и в лапы к мятеж-

[20]

никам попасть. Нас все-таки заметили, стеганула пулемётная очередь. К счастью, никого не задело, только у двух ребят перебило лыжные палки.

Группа Павла Перовского в густом тумане подошла к форту совсем близко и тут наткнулась на трех матросов-мятежников — они шли по льду без лыж. Встреча для них оказалась настолько неожиданной, что они побросали винтовки и побежали к берегу. Преследовать в тумане было невозможно. Подобрав винтовки, как вещественное доказательство встречи, наши лыжники отошли.

Почему мятежники впали в такую панику?

— А мы шли цепью, — пояснил Перовский, — поэтому в тумане они, вероятно, решили, что нас не пятеро, а целая рота. Вот и перепугались.

Мы прошли вдоль форта. Захваченными с собой еловыми ветками обозначаем наиболее удобные подходы. Лед повсюду цел. Мин нет. У кронштадтской пристани обнаружили на льду проволочное заграждение, а за ним четырехорудийную полевую батарею.

О результатах разведки доложили в штаб, а ночью снова вышли на лед. Буквально пальцами ощупали еще раз подступы к фортам. Чуть было не подвела нас наша же артиллерия. Она произвела несколько пристрелочных выстрелов. Снаряды упали с недолетом, пробили лед. Ребята из группы Павла Бондаренко вернулись из разведки мокрые с ног до головы. Снаряд поблизости поднял столб воды, и весь этот ледяной душ обрушился на лыжников. Стегануло их и мелкими осколками льда. Ничего, только синяками отделались.

Вечером 16 марта состоялось последнее совещание в штабе. Ознакомили с боевым приказом. Наступление начнется ночью, одновременно с юга и севера. Наша северная группа войск выступает в два часа ночи. Для каждой части определены направление и объект атаки. Вместе с пехотой следуют инженерные подразделения с досками, веревками, лестницами. Во главе наступающих колонн — наши лыжники: они будут проводниками.

Докладывал о плане операции приехавший в Лисий Нос уже знакомый нам Е. С. Казанский. Он был сдержан и торжественно строг, говорил чеканными фразами.

Когда все стали расходиться, Григорьев взял меня за локоть, проводил на крыльцо избы и тихо сказал:

— Ну смотри, брат военмор, дело-то очень серьез-

[21]

ное… Я все же не могу привыкнуть: ни тебе земля, ни тебе море. Ну ладно, это я так, к слову. Желаю удачи!

Мы собрали комсомольцев. Я ознакомил ребят с задачей, подчеркнул важность дела, которое нам поручено. Рассказал, что знал, о действиях других подразделений «морского всевобуча». Они осуществляют службу связи у южного берега залива на лыжах и буерах — ледовых яхтах.

***

Командный пункт командира левого боевого участка Григорьева находился в Раздельной, у самого спуска на лед, в старом кирпичном складе, увенчанном башенкой (он и сейчас сохранился и отлично виден с моря). Вместе с Григорьевым разместились и мы с Лукиным. В другом конце помещения на нарах расположились связисты и наши лыжники. За ночь подморозило. У нас стоял густой туман, а на южном берегу, как нам сообщили соседи, шел снег. Ночью части развернулись и ступили на лед. Бойцы топали ногами, проверяя прочность льда.

— Не старайся, браток, этот лед только динамитом проймешь, успокаивали их наши лыжники, занимая свои места в голове колонн.

На форты № 5 и 6 колонны повели комсомольцы Павел Бондаренко, наш комсорг Феликс Пайо, Василий Новожилов и Иван Маругин. На форт № 4 комсомольцы Павел Перовский, Юрий Пылков, Петр Голубев и Василий Жданов. Для связи с южной группой войск выделены Михаил Васильев и Николай Михайлов. (Телефонная связь работала ненадежно, и ее пришлось дублировать посыльными.)

Колонны идут в тумане. Тихо. Только снег хрустит под множеством ног.

Мятежники, видимо, ни о чем не догадывались. Никакой разведки они не вели, отсиживаясь за гранитными стенами и, как потом выяснилось, беспрерывно митинговали, ибо общности взглядов у них не было.

Прошел томительный час, а может, и больше. По-прежнему тихо.

— Днем хоть своих видишь, — заметил кто-то из молодых штабников.

И вдруг ночь осветилась. Сначала на одном, потом на другом форту вспыхнули, заметались лучи прожекторов.

[22]

Взвились ракеты — красные, зеленые. Ударили орудия — и противника, и наши. Низко пригибаясь, бойцы упорно двигались вперед. Полевая телефонная связь вышла из строя. Заглохли рации. Григорьев нервничает, отчитывает связистов. Слышу в темноте его возглас:

— Военмор, где ты?.. Пошли срочно своих лыжников.

Получив от меня указания, ребята исчезают. Первыми возвращаются комсомольцы Б. Перегудов и П. Шадрин. Мокрые, в порванных маскировочных халатах. Докладывают, что под фортом № 6 пулеметный огонь заставил наших залечь, но командирам все же удалось поднять людей, и они, хотя и медленно, продвигаются вперед.

Дрогнула земля — это ударили десяти- и двенадцатидюймовые орудия кораблей. Куда они бьют?

Из темноты выходит Юра Пылков, тащит на спаренных лыжах двух тяжело раненных красноармейцев. Хриплым голосом докладывает:

— Бои идут на четвертом форту. На льду много промоин…

Вскоре появляется Павел Перовский, без шапки, в забрызганном кровью маскировочном халате. Он сделал троим раненым перевязки, двоих еле-еле дотащил на лыжах. Радостно докладывает:

— Четвертый форт взят!

Следом показывается маленький юркий Вася Новожилов. И он доставил раненого бойца и тоже принес радостную весть:

— Пятый форт взят!

Посылаю все новых связных в наступающие части. Ребята доносят, что лед во многих местах разбит, продвигаться все труднее. Чудом проползли под огнем и доставили ценные сведения В. Хаецкий и Ю. Вахт.

Начало светать. Артиллерийская канонада не стихает, но днем она звучит не столь устрашающе, как ночью. Вернулись наши связные Михайлов и Васильев. Они не раз попадали под огонь, но добрались до передовых частей южной группы. Явившись к командиру головного отряда, смело повели атакующих по льду на восточные пристани.

— Ребята, крепок ли лед на Морском канале? — спросили их. — Нет ли промоин у пристаней?

[23]

Ребята заверили, что там дорога отличная. В 6 часов части южной группы ворвались в город и завязали уличные бои. Это была уже совсем приятная весть.

Наша северная группа войск понесла большие потери при штурме фортов и смогла подойти к Кронштадту лишь к 7 часам утра. Кровопролитные бои развернулись в городе.

Еще не раз посылались с различными приказами в самое пекло бойцы нашего отряда. Курсанты-финны стремительно носились на лыжах, поспевая всюду.

В сумерках были заняты восточная и северная части города. И только тогда наступил решающий перелом. Мятежники начали массой сдаваться в плен. К утру все стихло.

Вечером 18 марта нам с Лукиным было приказано явиться в Кронштадт. Дали розвальни и лошадку. На льду было сыро и холодно, попадались большие полыньи, подернутые тоненьким ледком. Ехали мы медленно, то и дело останавливались, слезали с саней и пешком разведывали дорогу. Часто встречались санитары. Раненых уже всех вывезли. Сейчас подбирали убитых. Их было очень много.

В Кронштадт мы прибыли только на рассвете. Принял Казанский. Похвалил:

— Молодцы, комсомольцы! Обязательно представлю вас к награде.

И вот сидим мы вечером у печки, поджариваем на шомполе соленую воблу, завернутую в газету (это был тогда высший деликатес), и рассуждаем, чем же нас наградят. Лукин мечтает о маузере с деревянным прикладом, я — о кожаном костюме. О большем и думать не смели.

И вдруг приезжаем в Петроград и узнаем: приказом Реввоенсовета Республики мы с Лукиным и еще восемь лыжников 1-го морского отряда Всевобуча награждены орденом Красного Знамени — единственным в то время орденом, являвшимся высшим знаком боевого отличия…

[24]

ПОД ПАРУСАМИ

Летом 1921 года небольшой грузовой пароход «Субботник» пошел в Финляндию.

Океанский парусник «Лауристон» готовился к походу в Эстонию, в порт Таллин. Это были не обычные коммерческие рейсы. Им придавалось и большое политическое значение. Впервые за границу уходили с грузом суда под советским флагом.

Команды судов набирались и из гражданских, и из военных моряков — в то время большого различия между ними не делалось. Важно было создать крепкие, надежные экипажи. Особенно сложно было набрать команду на «Лауристон». Это был старинный океанский четырехмачтовый парусник-барк водоизмещением в 5000 тонн. Три его мачты — с прямыми парусами на реях, а кормовая, как говорят моряки, «сухая», без рей, несла косые паруса. Стальной гигант, купленный в Англии царским правительством для перевозки военных грузов, выглядел очень внушительно, хотя и безнадежно устарел. Он не имел машины и всецело зависел от ветра. С убранными парусами судно могло двигаться только с помощью буксира.

ШХУНА-БАРК «ЛАУРИСТОН» («ТОВАРИЩ»)

Гражданская война разбросала матросов, которые когда-то плавали на парусных судах, и теперь их пришлось искать по всей стране. Здесь были русские, эстонцы, финны, карелы. Несколько военморов взяли из нашего 1-го морского отряда Всевобуча. Капитаном назначили капитана дальнего плавания эстонца К. Андерсона, старшим помощником — латыша В. Спрогиса, помощником меня, а боцманом — финна коммуниста И. Урма. Всего нас набралось с полсотни человек, из них шесть или семь коммунистов и четыре комсомольца…

[25]

Помню, с каким трепетом и восторгом шел я по стенке торгового порта, у которой стоял красавец «Лауристон». Он сиял свежей краской. Корпус черный, надстройки — белые, мачты и реи — коричневые. Высоко поднятый огромный бушприт на носу придавал кораблю гордый и стремительный вид.

Капитан Андерсон поначалу отнесся ко мне недоверчиво: хоть и орден на груди, а все равно юнец. Переломный момент в наших отношениях наступил через несколько дней. Капитан собрался к своей семье на Лахту, а погода стояла неважная, дул свежий западный ветер Андерсон уже совсем было отказался от поездки, но я заверил, что сумею доставить его по назначению. С недоверием капитан садился в раскачивающийся вельбот, матросы быстро поставили паруса, я, беспрерывно лавируя, сумел преодолеть противный ветер и вывести вельбот из Морского канала. Через час-другой мы уже были у Лахты. Капитан на прощание крепко пожал мне руку.

— А моряк из вас ничего…

…Корабль тяжело осел — тысячи тонн рельсов принял он в свои трюмы. Оставались мелкие боцманские работы и приемка всех видов снабжения. До поздней ночи засиживался я за столом в каюте, изучая корабельную документацию. Поражали цифры: длина корабля по палубе 85 метров, ширина около 13 метров, осадка почти 6 метров. Он нес на своих высоченных стальных мачтах 25 парусов общей площадью более 2500 квадратных метров. В хороший ветер паруса спокойно двигали его двенадцатиузловым ходом (узел — мера скорости, равная одной миле — 1852 метрам в час). Реи — стальные бревна, на которых держатся паруса, достигали 20 метров в длину и весили до трех тонн каждая.

От всего корабля веяло стариной парусного флота. До этого я бывал на многих судах. Но на таком — впервые. Изумляла абсолютная тишина. Ни шипения пара, ни постукивания механизмов, ни гудения вентиляторов. В каютах горели свечи. В кают-компании над столами висели две большие керосиновые калильные лампы под зелеными абажурами. Ни отопления, ни водопровода…

Каюты командного состава помещались в корме, кубрики команды — в носу. На корме, на открытой площадке полуюта, стоял огромный, диаметром в человеческий рост, штурвал — рулевое колесо, сделанное из дорогого дерева

[26]

с резными украшениями. Тяжелые цепи от него шли к голове руля. Штурвал вертели двое здоровенных рулевых, но иногда и им силенок не хватало, и на выручку спешил вахтенный штурман. На большой волне штурвал и вовсе выходил из повиновения и грозил всех нас смахнуть за борт… В таких случаях приходилось срочно заводить тали — систему блоков и тросов.

На корабле было два становых адмиралтейских якоря, громоздких и тяжелых. Поднимали их вручную, как в далекую старину. В носовой части корабля — на баке — стоял массивный шпиль — вертикальный ворот с восемью длинными дубовыми рычагами-вымбовками, в которые впрягались по два человека. Якорь выбирался медленно-медленно. Пока его вытягивали, все шестнадцать матросов становились мокрыми от пота.

Мы много упражнялись в постановке и уборке парусов, но до самого Таллина так и не удалось прибегнуть к ним. В августе устойчиво дули западные, встречные для нас ветры. Чтобы преодолеть такой ветер, парусник должен двигаться галсами, зигзагом. А в ту пору в Финском заливе еще часто встречались мины, оставшиеся после империалистической и гражданской войн. Наши тральщики беспрерывно тралили фарватеры, но все же опасность была велика: мины нередко срывало с якорей и несло по воле волн. В таких условиях лавировать опасно. Суда могли следовать лишь строго по фарватеру. Поэтому шли мы по морю не под парусами, а на буксире «Ястреба» — бывшего военного судна. Дважды в районе острова Гогланд «Ястреб» давал тревожные гудки и кидался в сторону, а мимо проплывали рогатые, обросшие ракушками черные шары.

В Таллине нас сначала поставили на рейде. Беспрерывно прибывало к нам различное начальство буржуазной Эстонии. Еще бы, ведь пришел первый советский корабль! Придирчиво, помногу раз проверяли каждый документ, всматривались во все углы и не могли удержаться, чтобы не похвалить за безукоризненную чистоту. Нас, конечно, считали всех коммунистами и обязательно переодетыми комиссарами, задавали при этом самые нелепые вопросы, вроде того, правда ли, что в нашей стране все женщины национализированы…

На следующий день нам разрешили войти в порт. Начали поднимать якорь. Выбирали его добрый час. Нако-

[27]

нец показались из воды огромные лапы. И тут мы увидели, что якорь зацепил и поднял со дна толстый обросший илом канат. Старпом приказал мне спуститься за борт и разрубить его. Схватив пожарный топор, я перебрался через фальшборт и по контрфосам — распоркам внутри массивных звеньев якорной цепи, как по трапу, спустился на лапу якоря. Уже совсем было перерубил канат, как вдруг почувствовал, что лечу вниз. Послышался грохот. Через мгновение я уже был в воде. Инстинктивно спешу отплыть в сторону. Это и спасло меня. Промедли я мгновение — и оказался бы на дне, придавленный многотонной якорь-цепью.

Всплываю на поверхность. Вода теплая. Плавал я хорошо. По той же злополучной цепи быстро вскарабкался на палубу. Капитан, появившийся на баке, на эстонском языке вовсю разносил боцмана. Оказалось, боцман хотел чуть потравить якорь для облегчения моей работы. По его приказу два моряка откинули стопоры шпиля, тот неожиданно завертелся, разметал матросов, стоявших у вымбовок, и бешено крутился, пока якорь не лег на грунт. К счастью, никто не пострадал. А я стал героем дня и объектом дружеских шуток.

Разгружались мы медленно. А погрузка и вовсе затянулась. Целые дни я проводил в трюме, руководя укладкой мешков с мукой. Грузились своими силами, поставщики лишь подвозили мешки под наши стрелы.

Черепашьи темпы работ начинали надоедать. Капитан успокаивал: ничего, все в порядке. Он и секретарь партячейки часто отлучались в город, а вернувшись, запирались в каюте, подолгу о чем-то спорили.

Когда погрузка кончилась, нас снова вывели на рейд. Капитан и секретарь партячейки собрали коммунистов и комсомольцев. Тут-то и открылся секрет нашей неторопливой погрузки.

— Ребята, — обратился к нам капитан, — буржуазное правительство Эстонии приговорило к расстрелу шестерых коммунистов. Местная подпольная партийная организация пытается их спасти. Все подготовлено для побега из тюрьмы, но скрыться в городе очень трудно. Эстонские товарищи обращаются к нам за помощью. Как вы на это смотрите?

— Ясно, поможем, — откликнулись моряки. — Надо выручить друзей.

[28]

Оказывается, эстонские коммунисты уже детально разработали план действий. Рыбаки из разных мест бухты на шлюпках подвезут товарищей на рейд. Затем те, уже вплавь, доберутся до «Лауристона» и по якорной цепи поднимутся на палубу. Моряки предложили подготовить для них убежище в трюме среди мешков, оставить там запас еды, сухую одежду.

— Решено? — спросил капитан.

— Все сделаем как надо, — заверили моряки.

Ночью на верхнюю вахту на баке, юте и шкафуте поставили коммунистов и комсомольцев. Конечно, мы были горды, что нам доверили такое ответственное партийное дело.

На счастье, погода выдалась подходящая: ночь темная, моросил дождь.

Все получилось как нельзя лучше. В темноте у борта корабля слышался плеск, тихо звучал пароль, мы помогали товарищу подняться на палубу. И снова наступала тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя. Так приняли мы на борт всех шестерых спасенных товарищей.

Утром, когда прибыли эстонские таможенные и портовые власти, трюмы уже были плотно закрыты брезентами. Таможенники осмотрели жилые помещения и кладовые, пожелали нам счастливого пути. Нас снова повел «Ястреб».

Как только мы вышли из территориальных вод Эстонии, эстонские товарищи поднялись из трюма. Тесным кольцом их обступили моряки. Шумные приветствия, дружеские объятия. Среди спасенных был и капитан дальнего плавания, старый коммунист В. Нук — образованный моряк, добрейший, жизнерадостный человек, прекрасный товарищ. Мы сразу прониклись к нему горячей симпатией и часами слушали его рассказы. По прибытии в Петроград он вскоре стал капитаном одного из больших советских пароходов и повел его в далекое плавание.

За островом Родшер поднялась большая попутная волна, барометр сильно упал, подул штормовой западный ветер. Буксир начало сильно дергать. Наконец толстый стальной трос оборвался. Мы с трудом завели его снова. Маленький «Ястреб» качало и заливало. Страшно было на него смотреть. А наш красавец вел себя прекрасно. За островом Гогланд вторично оборвался буксир. Капитан решил больше не заводить его и приказал поставить ниж-

[29]

ние марсели прямоугольные паруса. Мы ходко, спокойно двинулись со скоростью 7-8 узлов. «Ястреб» еле поспевал, его по-прежнему нещадно бросало из стороны в сторону.

Вот и Кронштадт показался. Мы должны были стать на якорь на Большом рейде. Убрали паруса. Но корабль продолжал идти вперед. Развернуться против ветра нам не хватало места, а отдавать якоря на ходу — рискованно. Пока решали, что делать, мы пролетели Кронштадт и оказались у входных буев Морского канала. А тут тесно и мелко, надо строго выдерживать курс. Чтобы корабль лучше слушался руля, снова поставили нижние марсели и помчались дальше.

В Неве было тише. Убрали паруса, по инерции приблизились к железной стенке порта и отдали оба якоря. Все же порвали не один швартов, пока не обуздали нашего гиганта.

Первый заграничный поход советского корабля в Эстонию благополучно завершился, команда оказалась на высоте, с честью пронесла флаг молодой Страны Советов. В эти дни наш парусник получил название «Товарищ». В 30-х годах он перешел на Черное море и стал учебным кораблем. «Товарищ» погиб во время Великой Отечественной войны от вражеских бомб. Сейчас под этим именем плавает другое, тоже учебное парусное судно, продолжая готовить кадры моряков нашему торговому флоту.

[30]

ФЛОТ ВОЗРОЖДАЕТСЯ

Весной 1922 года меня назначили младшим штурманом на линейный корабль «Марат» (бывший «Петропавловск"). Он стоял в Кронштадте.

Иду на пристань. Пароходы из Петрограда в Кронштадт отправлялись дважды в день — утром и вечером. Пассажиров мною, главным образом флотский люд. С трудом втискиваюсь на переполненную палубу.

Старый колесный пароход «Луч», кренясь на борт от тяжести пассажиров, пронзительно прогудел и зашлепал по воде плицами — лопастями своих колес. Двигался он потихоньку, в ветреную погоду путь до Кронштадта занимал более двух часов. (Это не то что сейчас, когда «Метеор» покрывает это расстояние за двадцать минут!)

Протиснувшись на бак, я устроился на каких-то мешках. Огляделся. Вокруг молодые парни в смешанном одеянии — морском и армейском. Среди них выделялись старые матросы, в опрятной, но уже изрядно поношенной морской форме. На ленточках бескозырок поблекшие надписи: «Рюрик», «Россия», «Громобой».

Завязался общий разговор. Большинство моих спутников никогда не видели Кронштадта и сейчас с любопытством всматривались в горизонт, где вырисовывались купол собора и заводские трубы.

По мере приближения к гавани все отчетливее бросалось в глаза царившее там запустение. Застыли у пирсов ржавые, с облупившейся краской громады кораблей. Стоят они заброшенные, без топлива, без света. Промелькнет по палубе человеческая тень, и снова все мертво вокруг.

[31]

Но молодежь, окружавшая меня, была полна оптимизма. Для этого были твердые основания. По предложению В. И. Ленина X съезд партии принял решение возродить и укрепить Красный военный флот. К строительству новых кораблей наша страна была еще не подготовлена. Пока восстанавливали старые.

ДВОРЦОВАЯ ПЛОЩАДЬ В ПЕТРОГРАДЕ. КРАСНОФЛОТЦЫ КОМСОМОЛЬСКОГО ПРИЗЫВА ПРИНИМАЮТ ПРИСЯГУ. 1923 г.

Мы уже знали, что кронштадтский судоремонтный завод начинает работать на полную мощность, что на флот возвращаются опытные моряки, в годы войны ушедшие на сухопутный фронт. Прибывает на флот молодежь, комсомольцы. И сразу принимаются за работу.

Кладбище кораблей оживало. Получив «разрешительную записку», военморы снимали со старых судов оборудование, механизмы — все, что могло пригодиться при ремонте боевых кораблей, намеченных для восстановления.

Я загляделся на высоченного матроса в расстегнутом бушлате и бескозырке, из-под которой выбивались золотистые кудри. Вблизи от нашего парохода пронеслась с хорошим креном небольшая яхточка. Матрос так и засиял.

— Смотри, как идет, красавица! — вырвалось у него.

Я улыбнулся. Сразу видно родственную душу.

— Любите паруса? — спрашиваю.

— Даже во сне снятся.

Разговорились. Матрос Кабицкий оказался главным шкиперским содержателем линкора «Марат». Заядлый парусник. Мы сразу стали друзьями. Узнав, что я назначен на «Марат», Кабицкий обрадовался. Он и проводил меня на линкор.

Сейчас у нас уже не строят таких кораблей. А раньше они считались ядром флота. Линкор поражал своей величиной. Высокие стальные борта, широченная деревянная палуба, в которую вросли могучие башни с двенадцатидюймовыми орудиями. Плавучая крепость. Ее обслуживают сотни людей. Ее приводят в движение машины, по мощности превосходящие электростанцию иного большого города. Внутри этой крепости не только погреба с боеприпасами и жилье для многочисленного экипажа. Здесь и мастерские для ремонта механизмов, обширные лазареты, кухни и столовые, даже своя типография, которая регулярно печатает корабельную газету.

[32]

Вахтенный начальник проверил мои документы, записал фамилию в вахтенный журнал и сказал:

— Иди к Шаляпину.

Он указал на широкий люк. Я уже спустился в кормовой коридор, когда меня нагнал Кабицкий. Предупредил:

— Ты смотри не ляпни: «Товарищ Шаляпин». Фамилия командира Вонлярлярский. Он был ранен. Заместо своего горла ему вставили чуть ли не серебряное, но все равно хрипит, говорит почти шепотом. Матросы в шутку прозвали его Шаляпиным — так его все на флоте и зовут теперь. Он знает и почти не обижается. А человек он хороший и командир что надо. Ну, пока…

Кабицкий скрылся. У дверей в каюту командира высился железный денежный ящик, за ним корабельное знамя, у которого застыл часовой.

Я вошел в каюту командира. Владимир Владимирович Вонлярлярский невысокий, худощавый, с мелкими чертами лица, на котором поэтому особенно выделялись большие карие, чуть навыкате глаза. Был он опрятно одет в старую офицерскую форму. Ослепительно сияли накрахмаленные воротничок и манжеты с золотыми запонками. Принял меня ласково, о многом расспросил, а в заключение прохрипел:

— Ну, вот и познакомились, а теперь, пожалуйста, пройдите к старофу.

Перешагнув высокий порог каюты командира, я замешкался. Кто такой «староф»? Выбираюсь на верхнюю палубу. На вахте по-прежнему уже знакомый мне военмор Черепок, бывший артиллерийский унтер-офицер, а теперь командир первой башни.

Выслушав меня, он засмеялся.

— «Староф» означает «старший офицер», как и при царе было. Только сейчас мы добавляем слово «товарищ». Рассыльный! — подозвал он какого-то моряка. — Проводите товарища к старофу.

И вот я перед железной дверью с табличкой «Старший офицер». Сейчас в этой должности военмор Ф. Ф. Залесов, бывший мичман. Я уже знаю, что с делом он справляется превосходно. Моряки его уважают и побаиваются. Это большой труженик, на берег увольняется редко. Часто обходит все закоулки линкора и неукоснительно требует чистоты и порядка. Разговаривает мало,

[33]

никогда не шумит, приказания отдает короткими фразами. Вообще-то он отзывчивый человек, но интересы дела у него на первом плане. Молча просмотрев мои документы, Залесов вернул их мне.

— Идите ко второму помощнику Юмашеву.

Юмашев — бывший юнга. Он и сейчас очень молод. Это единственный коммунист среди начальствующего состава линкора. Во время кронштадтского мятежа контрреволюционеры бросили его в тюрьму. Только быстрая ликвидация мятежа спасла ему жизнь.

Встретил он меня весьма радушно, не спеша прочитал документы, широко улыбнулся:

— Так, значит, к нам, комсомол, пожаловал? Ну, что же, будем вместе служить…

С легкой руки Юмашева так и прозвали меня Комсомолом. Через десятки лет, уже будучи Министром Военно-Морского Флота, Иван Степанович Юмашев, завидя меня, весело воскликнул:

— Привет Комсомолу!

Теперь, с годами, друзья прибавили еще словечко и шутливо величают меня Седым комсомолом.

Иван Степанович был прост и доступен, у него был громовой голос и невероятная сила в руках. Сожмет тебе ладонь — все косточки трещат. Говорил коротко, ясно, не выносил болтовни. Это был всеобщий любимец на корабле. С большим уважением относились к нему и староф, и командир линкора.

Юмашев проводил меня в мою каюту — на ней висела табличка: «Старший штурманский офицер», а перед ужином ввел в кают-компанию корабля и указал мое штатное место. Более 25 командиров размещались за двумя длинными, параллельно стоявшими столами. За одним столом сидели помощник командира корабля, старшие специалисты (теперь их зовут командирами боевых частей) и строевые, за другим — все остальные. На белоснежных скатертях красовались старые линкоровские сервизы, подставки для вилок и ножей, мельхиоровые кольца для салфеток, разные кувшины и вазочки. Все эти предметы ласкали глаз и слегка смущали, так как в красивых тарелках подавался суп из воблы или ржавой селёдки с пшенной крупой, на второе — пшенная каша. Потчевали нас чаем из каких-то опилок, давали два кусочка сахару на день. Хлеб только черный и тоненькими

[34]

ломтиками. Таково было меню прекрасно сервированного стола. Однако это нас не огорчало, в кают-компании всегда слышались смех, шутки. Помню, в тот день флотская газета напечатала статью врача; он доказывал, что селедка и селедочный суп необычайно полезны для организма. Юмашев под дружный хохот читал выдержки из этой статьи, и мы с удовольствием хлебали остросоленую жижу.

— А что, совсем как из осетрины! — воскликнул кто-то.

На линкоре служили разные люди. Одни в день знакомства спрашивали меня:

— Простите, Юрий Александрович, вы, наверно, изволите быть из гардемаринов? Другие хлопали по плечу:

— Юрий! Кореш! Нашенский парень!..

С теми и другими у меня установились самые добрые отношения. И «ты» и «вы» прекрасно уживались в дружной морской семье. Хороший тон задавал И. С. Юмашев: он следил, чтобы флотское, хотя и добродушное подтрунивание над единственным комсомольцем за столом кают-компании не переходило терпимых границ.

Вначале я помалкивал, но, освоившись, как-то на вопрос — почему сегодня чай жирноватый, — не задумываясь, ответил:

— Очень просто, ночью на дежурстве, обходя корабль, я заметил, как в самовар свалилась крыса, она, наверно, сварилась… Ну не менять же воду, да и времени до побудки оставалось мало…

Мне ответили дружным взрывом хохота. После этого я уже перестал быть главным объектом для розыгрышей.

В то время форма для начсостава еще не была утверждена. Кто что имел, тот в том и ходил, по возможности подделываясь под флотский стиль. Перешивали фланелевки под кителя со стоячим воротником, донашивали старую офицерскую форму, разумеется без царских погон. В качестве верхней одежды носили длиннополые бушлаты. Форму нам стали выдавать летом 1922 года, незадолго до прибытия на флот красных командиров — краскомов, только что выпущенных из училища.

В кают-компании все очень интересовались политикой, с интересом слушали комиссара линкора — старого

[35]

боевого матроса Н. Кедрова и его помощника И. Кунина.

Однажды комиссар собрал коммунистов и комсомольцев.

— Надо, ребята, закончить у нас революцию. Мы переглянулись в недоумении, а комиссар разложил на столе дверные таблички.

— Сегодня же ночью снять с дверей всех «офицеров». А то скоро краскомы придут, засмеют.

Новые таблички размером и видом не отличались от старых.

"Операция» прошла отлично. Никто даже не заметил, когда были сменены таблички, или, как шутил комиссар, когда на линкоре закончилась революция. На дверях кают теперь значилось: «Старший помощник командира», «Старший штурман» и т. д.

Вскоре я принял командование 5-й ротой. Это было весьма специфическое подразделение. В шутку о нем говорили: «Рота корабельной интеллигенции». Сюда входили рулевые, сигнальщики, радисты, коки, хлебопеки, водолазы, печатники, электрики, минеры, санитары. Помощником моим был фельдфебель по-современному старшина — старый матрос-богатырь водолаз Федоров. Старшины, возглавлявшие отделения (каждое из людей одной специальности), были тоже пожилые сверхсрочники, прекрасные специалисты. Внимательно прислушивался я к их советам. Убедился, что это лучшая школа на флоте. И нынешним молодым лейтенантам могу рекомендовать: больше учитесь у бывалых старшин, перенимайте их опыт и умение.

Со многими линкоровскими старшинами мне приходилось после встречаться. Так, во время войны, будучи командующим Беломорской военной флотилией, я на острове Диксон увидел бывшего старшину рулевых с линкора «Марат» Голоульникова. Стал он к тому времени капитаном 2 ранга и командовал сторожевым кораблем. За 20 лет прибавилось в нем солидности, но по-прежнему был скромен, даже застенчив. Кто бы мог подумать, что через несколько месяцев этот тихий человек на своем стареньком корабле совершит исторический подвиг — вступит в бой с немецким рейдером…

…Не так-то просто освоиться на линкоре. Не обошлось и без курьезов. Ванны начсостава располагались

[36]

почти в середине корабля, в специальном отсеке. Я отлично вымылся, оделся и пошел по коммунальной палубе. Нет моей каюты! Свернул в боковой коридорчик — тупик. Блуждал вокруг башен, по плутонгам. Никакого просвета. И спрашивать стыдно: свою каюту потерял! Делаю вид, что иду по делу. К великой радости, повстречался с краснофлотцем — уборщиком моей каюты. Не помню, под каким предлогом, но мы деловито зашагали «домой» — матрос впереди, я за ним…

Так случалось, пока меня не стали назначать дежурным по кораблю. В первое же мое дежурство рано утром, когда еще не оборвался звук горна, возвестившего о побудке, меня вызвал командир корабля. Вместе с ним мы обошли кубрики. Вонлярлярский придирчиво проверял, быстро ли поднимаются матросы, правильно ли вяжут койки. Случалось, у молодого матроса не получалось, Вонлярлярский молча разворачивал плохо связанную койку, сам ее заново укладывал и зашнуровывал, с улыбкой поглядывал на краснофлотца и заставлял все действия повторить.

Вонлярлярский с закрытыми глазами мог найти любую выгородку на корабле и требовал того же от остальных командиров.

Еще о матросских койках. Это был своеобразный ритуал, повторявшийся каждое утро. Тысяча аккуратно свернутых коек выносилась на палубу и укладывалась в специальные коечные сетки. Это было и гигиенично, и в то же время целесообразно на случай боя: ряды свернутых коек защищали от осколков, а в случае необходимости превращались в спасательное средство пробковые матрацы хорошо держали на воде.

Будучи уже командующим Тихоокеанским флотом, как-то на крейсере я заметил неряшливо связанную койку. Вызвал ее хозяина и показал, как это делается. Матросы смотрели не без удивления, я же с благодарностью вспоминал Вонлярлярского: уроки его пригодились.

Перед подъемом флага, без пяти восемь, все старшие специалисты выстраивались на юте во фронт, появлялся командир линкора, подходил к каждому и принимал краткий устный рапорт о состоянии боевой части. Делалось это ежедневно, независимо от погоды, летом и зимой.

После подъема флага я шел заводить корабельные хронометры, установленные в специальном помещении —

[37]

"хронометрической каюте», глубоко в чреве корабля, где меньше шума и вибрации. Окончив сличение часов, сделав записи в журнале, я являлся к Вонлярлярскому и докладывал, что хронометры заведены. Это старинная традиция на флоте. В те годы время по радио не сообщалось, а его надо было знать точно, без этого не определить место корабля по светилам.

Большинство из нас в то время были холостяками, и мы крепко дружили. Старались и вечера проводить вместе. Компанией ходили в кино и театры. В семейных домах собирались на танцы. Между прочим, наша ротная комсомольская организация в ту пору решительно выступала против танцев, как буржуазного предрассудка. А ведь есть пословица: «Гони природу в дверь — она влезет в окошко». И влезала. После докладов о вреде танцев мы торопились на вечеринки и плясали, что называется, до упаду.

Молодежь жадно тянулась к знаниям. Создавались клубные кружки. Но особенно мы любили театр. Обычно спектакли устраивались во флотском клубе. Бывало, зимой собираемся там большой компанией. В фойе игры, музыка, ждем начала спектакля. В 20 часов занавес не поднимается, и в 21 час тоже, а в 22 часа начклуба объявляет:

— Товарищи военморы! Артисты на буксире застряли во льдах. Высылается на выручку ледокол.

Бурно аплодируем, терпеливо ждем, и в 23 часа занавес поднимается.

Приезжали к нам артисты оперы, балета, драмы и оперетты. Бывали и знаменитости. Спектакли кончались иногда в 2 часа ночи, и мы уходили под большим впечатлением, обсуждая пьесу и игру исполнителей.

Как-то после ужина послышался голос Юмашева:

— Комсомол!

Знаю уже, что сие относится ко мне. Подхожу. Иван Степанович объявляет, как всегда, коротко и властно:

— Иди к комиссару, он даст тебе поручение. Смотри не отказывайся.

Расспрашивать Юмашева не полагалось: он в таких случаях сердился. Комиссар, усадив меня в кресло, спросил, где я учился, где служил. А потом сказал:

— Ребята интересуются историей. Не учить же их

[38]

по книгам с орлами да царскими портретами. Возьми-ка вот это, изучи, а потом побеседуй с краснофлотцами.

Комиссар протянул мне потрепанную книжку в мягком переплете. Читаю заглавный лист: «Покровский. История России с марксистской точки зрения». Недоуменно смотрю на комиссара, а он только головой кивнул:

— Давай, действуй.

Припомнив приемы преподавателей на штурманских курсах, безбожно подражая им, начал я читать лекции. Среди слушателей всегда оказывался комиссар, улыбался, что-то хмыкал потихоньку, но никаких замечаний не делал, а потом привел из политотдела опытного пропагандиста. Тот послушал меня и одобрил:

— Так держать!

Я увлекся новым делом. Народу всегда собиралось много. Слушали с большим вниманием. Задавали вопросы. Запомнился из них один:

— Товарищ штурман, а вы царя видели?

— Нет, — говорю, — не пришлось.

В кубрике недоуменная тишина. По-видимому, ребята считали, что историю Руси должен излагать человек, который был лично знаком с царем и его министрами.

Но интерес к моим лекциям не убывал. Стали их посещать и те, кто в первое время в кают-компании подшучивал надо мной: считалось, что пропагандистская работа — не дело для строевого и тем более беспартийного командира. Теперь ко мне привязалась новая кличка — Наш профессор. Я смущался, сердился. Забавнее всего то, что профессором я все-таки стал сорок лет спустя…

Решив возродить флот, Советское правительство было озабочено: какие корабли строить в первую очередь? По этому поводу в апреле 1922 года в Москве состоялось первое Всероссийское совещание военных моряков-коммунистов. О нем сообщалось тогда в газетах и журналах. Подробности дискуссии, естественно, докатились и до Кронштадта. Выяснилось, что на съезде определились два течения: одни ратовали за теорию «владения морем», предлагая строительство больших артиллерийских кораблей — линкоров и крейсеров, хотя в то время в стране для этого не было еще ни средств, ни производственных возможностей; другие отстаивали строительство малых кораблей, подводных лодок, торпедных катеров и морской авиации.

[39]

Столь же бурные споры развернулись и у нас в кают-компании. Конечно, за полувековой давностью стерлись в памяти все наши доводы «за» и «против». Одно лишь помню: большинство стояло за линейный флот. Мы бурно нападали на так называемую «молодую школу». «Что вы будете делать с вашими торпедными катерами и тихоходными подлодками в открытом море? Линкоры врага пройдут и не дрогнут…» — шумели мы. Наши противники не сдавались: «Вы консерваторы. Подводные лодки уже сейчас стали погребальными дрогами вашему линейному флоту!» Некоторое примирение сторон произошло, когда мы узнали, что совещание в Москве отвергло обе теории, определив, что успех в бою достигается взаимодействием разнородных сил флота — надводных и подводных кораблей, авиации, береговой артиллерии и все их надо развивать одновременно.

Тем временем шел полным ходом ремонт линкора. Трудились допоздна бригады рабочих Морского завода и портовых мастерских оружия. Не покладая рук работала и вся команда линкора. Конечно, уставали, но бодрое настроение нас не оставляло, ибо «по секрету» передавали, что с окончанием ремонта мы выйдем в море. И этого дня все ждали с великим нетерпением.

В короткие часы досуга я по-прежнему увлекался парусом и греблей. Сумел передать свою страсть и подчиненным. К нашей роте был приписан большой гребной катер. Шестнадцать гребцов сидели за веслами. Матросы старались вовсю. Ходили мы не только на веслах. Катер имел две мачты и большие красивые паруса. Летом по воскресным дням весь рейд заполнялся шлюпками: проводились гребные и парусные гонки всего флота или соединений кораблей. Без приза мы никогда не возвращались. Эти призы я бережно храню до сих пор.

Помню, в июльское воскресенье подул свежий западный ветер. Мы тотчас отпросились у начальства и спустили наш катер на воду. Матросы быстро поставили рангоут и уселись на пайолы — на дно катера, где положено сидеть команде при ходе под парусами. Я уже готовился спускаться по трапу, когда увидел на палубе командира линкора. Вонлярлярский стоял у борта с каким-то рослым моряком, и они оба поглядывали вниз на наш катер. Завидя меня, Вонлярлярский воскликнул:

— А вот и командир катера — наш штурман.

[40]

Я подошел, по всем правилам строевой службы представился. И сердце затрепетало. Передо мной был сам Галлер, начальник штаба Морских сил Балтийского моря. Его знали в Кронштадте все от мала до велика, но мне впервые довелось увидеть его лицом к лицу. На меня глянули ласковые глаза, на губах добрая усмешка. Галлер выслушал меня, поздоровался за руку и мягко спросил, куда я собираюсь идти на катере, давно ли вообще хожу под парусами и вся ли команда умеет плавать. Разговаривая, он разглаживал свои коротко подстриженные рыжеватые усики.

— Послушайте, голубчик, а не лучше ли вам заранее взять один риф? Ветер-то свежий…

"Взять рифы» означает уменьшить площадь парусов.

Передо мной стоял человек, у которого на левом рукаве тужурки сияло множество нашивок — чуть ли не до локтя. У меня же было всего две узенькие полоски… Полагалось бы просто ответить: «Есть, взять рифы!» Но мне было 22 года, и самоуверенности было хоть отбавляй. И я сказал, что пойду на полных парусах, а рифы возьму, когда понадобится.

На лице Галлера светилась та же добрая улыбка. Он повернулся к командиру линкора:

— Ну что же, Владимир Владимирович, разрешим штурману отваливать. При одном условии — минут десять походите, голубчик, по гавани. Мы с командиром посмотрим, а затем уж ложитесь курсом на Петергоф…

Быстро очутившись в катере, я вполголоса сказал краснофлотцам:

— Ребята, Лев Михайлович будет за нами наблюдать. Не подкачайте!

И ребята не подкачали. Мы лихо лавировали по военной гавани, делали такие повороты, что катер чуть не ложился на борт. И все время видели на палубе линкора высокую фигуру Галлера, внимательно наблюдавшего за нами. Мы знали, что имеем дело с прекрасным моряком, тоже влюбленным в шлюпочное дело. Ведь мог же он — начальник штаба флота — в тот день прикрикнуть на своенравного юнца и просто приказать: «Взять рифы!» — и все. Но Галлер хотел подчеркнуть уважение хотя и к маленькому, но все же командиру. И это уважение к младшему — характерная черта его натуры.

[41]

Бывший офицер царского флота капитан 2 ранга Л. М. Галлер, будучи командиром эскадренного миноносца «Туркменец-Ставропольский» — тогда ему было 35 лет, — безоговорочно принял Великую Октябрьскую социалистическую революцию и служил ей верно до конца жизни.

Шесть лет — с 1921 по 1927 год — руководил он штабом флота в самое трудное время восстановления. И сделал очень много.

…Стою на вахте. Утро в Кронштадтской гавани. Склянки пробили 7 часов 30 минут. На мостик штабного корабля «Кречет» поднимается стройная фигура Л. М. Галлера. Он внимательно осматривает стоящие кругом корабли: в порядке ли чехлы на орудиях и приборах, везде ли обтянуты сигнальные фалы. Чуть заметит какое упущение — сейчас же вахтенному начальнику соответствующий семафор — конкретный и поучительный. И как же мы, молодые вахтенные начальники, были горды, когда, отстояв вахту, не получали семафора от Льва Михайловича.

Всех начальников, больших и малых, именовали только по должности: командир главвоенпорта, командир бригады и так далее — воинских званий тогда у нас еще не было. Если же речь заходила о начальнике штаба флота, все — будь то девушка-делопроизводитель, седой портовый служащий или командир бригады кораблей — называли его только по имени и отчеству. Нет, здесь не было и тени фамильярности. Галлера побаивались, авторитет его был непререкаем. Но его и любили всем сердцем.

Галлера знал весь служивый Кронштадт — на заводе и на кораблях, в учебных отрядах и на фортах. Уважение масс — сверху донизу — он снискал прежде всего внимательным и уважительным отношением к каждому человеку рабочему, матросу, командиру. И, безусловно, знанием дела и высокой культурой. Как начальник штаба, Л. М. Галлер был незаменимым помощником начальника Морских сил (наморси) Балтийского моря М. В. Викторова. Приходилось не раз слышать на мостике линкора, как Викторов говорил, обращаясь к командиру линкора:

— Нет, нет, не согласен! Делайте, как сказал Лев Михайлович…

[42]

Галлер никогда не повышал голоса. А если в его присутствии другие начальники давали себе волю и пускали в ход эпитеты, которых не встретишь ни в одной энциклопедии, он как-то сжимался от досады и старался положить этому конец.

В 1930 году парторганизация линкора единодушно приняла Галлера кандидатом в члены партии. В том же году он стал командующим Краснознаменным Балтийским флотом. В эти годы у меня вновь произошла встреча с Галлером, также надолго оставшаяся в памяти. Мы, слушатели академии, получили в штабе флота предписания на стажировку в штабы соединений и на корабли. Сидим на Петровской пристани в Кронштадте, ожидаем катера со своих кораблей. Ждать пришлось долго, мы парились на солнышке и судачили о флотских делах. К пристани подходили катера с начальством. Мы вставали, приветствовали. Никто на нас не обращал внимания. Большие и не очень большие начальники, небрежно козырнув, спешили по своим делам, а катера быстро отваливали от пристани и возвращались на рейд.

И вдруг видим: в воротах гавани появился всем известный паровой линкоровский катер с сияющей ярче солнца медной трубой. На носу трепетал флаг комфлота.

— Командующий!.. — пронеслось по пристани. Все повскакали на ноги, подтянулись. Катер подлетел к пристани. С него неторопливо сошел Л. М. Галлер, сопровождаемый группой штабных командиров. Осмотрев стоявших на пристани, он приблизился к нам и спросил:

— А вы, товарищи, кого ждете?

Мы представились и доложили, что ждем катера. Лев Михайлович оживился.

— А, академики? Это очень хорошо… С какого курса? Где раньше плавали?

Говорил он с нами долго. Когда очередь дошла до меня, я доложил:

— Бывший штурман линкора «Марат». Назначен в штаб бригады траления и заграждения.

Лев Михайлович, как всегда, поправил пальцем свои маленькие усики и улыбнулся:

— Как же, как же, помню, голубчик… Ну, а вы парусный спорт в академии не забросили? Помню, как хорошо вы раньше ходили в свежий ветер…

Я был удивлен и польщен его памятью.

[43]

Лев Михайлович повернулся и сказал старшине катера — усатому боцману-сверхсрочнику:

— Иван Николаевич! Развезите товарищей по кораблям.

Мы молча сели в катер и долго следили за удаляющейся высокой фигурой комфлота… В то утро к пристани подходило немало катеров, многим начальникам мы отдавали честь, но никто не поинтересовался нами. А комфлота не только заговорил с нами, но и выделил нам свой катер. Таким всегда и везде был этот человек.

Помню, в 1939 году, в самый разгар боевых действий на Карельском перешейке, Галлер позвонил из Москвы — он уже был начальником Главного морского штаба — и вызвал меня (я тогда возглавлял штаб флота), выслушал доклад об обстановке, а к концу разговора сказал:

— Да, еще один вопрос: скажите, пожалуйста, голубчик, что, на буксире «КП-5» все тот же капитан?

И Лев Михайлович назвал имя, отчество и фамилию. Увы, я не знал, что ответить. А Лев Михайлович деликатно заметил:

— Ничего, не смущайтесь, при случае узнайте, пожалуйста, и сообщите мне… Я помню его как одного из лучших капитанов…

И как же был обрадован этот старый моряк, когда я сказал ему, что начальник Главного морского штаба интересуется его судьбой…

Аккуратность и четкость в работе Льва Михайловича была изумительная. Докладывать ему оперативную обстановку было очень трудно. Лев Михайлович задавал множество уточняющих вопросов, и если мы не могли сразу ответить, он, не повышая голоса и не возмущаясь, с укором замечал:

— Как же так, голубчик, это же очень важно для понимания общей обстановки. Пожалуйста, уточните и доложите…

При этом он всегда делал ударение только на слово «пожалуйста».

В годы Великой Отечественной войны, а еще больше по окончании ее мне довелось работать в различных должностях в Главном морском штабе, и поэтому я очень близко соприкасался со Львом Михайловичем. Ему было

[44]

уже за шестьдесят, а его работоспособности могли позавидовать тридцатилетние. Жил он в маленькой комнате — позади своего служебного кабинета. Бывало, в выходной день пройдется по улице Горького и через час опять за работой.

***

В июле на флот, и в частности к нам на «Марат», прибыли из училища комсостава первые выпускники — краскомы. Встретили их дружески. Служба пошла более четко и весело. Отличное пополнение! Г. А. Вербовик, И Д. Снитко, А. А. Руль, И. И. Грен и другие бывшие матросы, героически сражавшиеся с белыми под Петроградом, теперь получили высшее военно-морское образование. В годы Великой Отечественной войны все они прославились боевыми делами.

Наступил долгожданный день. 1 августа было приказано линкор вывести на Большой рейд и поставить на якорную бочку. Накануне командир вызвал меня и сказал:

— Штурман, пойдите на катере на рейд и установите вешку. Вот здесь должна стоять бочка… — Командир поставил на карте точку и предупредил: Помните, если бочка станет в любой другой точке рейда, то при разворотах по ветру мы можем закрыть движение остальным кораблям. Ясно?

Разумеется, я здорово волновался. Позорно будет, если, приведя на рейд такую махину, как линейный корабль, нам придется перемещать его с одного места на другое…

На счастье, день выдался солнечный, тихий. С катера я секстаном по углам приметных мест — маяков и мысов — долго выбирал точку, потратив на это не один час, благо меня никто не торопил.

На следующий день утром буксиры повели «Марат» на рейд. На баке играла музыка. У нас и на всех других кораблях команды были выстроены во фронт, на мачтах развевались приветственные сигналы.

Двигались мы очень медленно, осторожно. К обеду линкор стал на бочку, она находилась в точно назначенном месте.

Сейчас все эти опасения могут вызвать лишь ироническую улыбку, а тогда казалось, что проделана огром-

[45]

ная и сложная работа. Командир линкора, видя мое волнение, подошел и, скрывая улыбку, прохрипел:

— Ну, что же, штурман, «бочоночек» стоит, кажется, на месте…

От радости у меня перехватило дыхание, и я ничего не ответил.

Ремонтные работы продолжались и на рейде. И вот опробована артиллерия, машины. Линкор поднял вымпел. Он в боевом строю.

Подошли баржи с углем. Его для наших двадцати пяти прожорливых котлов требовалось очень много. Был объявлен общий аврал, в котором участвовал весь экипаж, кроме командира, врача и радистов. Руководили работами старпом и главный боцман. Одни в трюмах барж насыпали мешки, другие эти мешки таскали на корабль.

На палубе играла музыка. В облаке пыли скоро и музыканты стали черными, как негры. Было весело, с шутками и прибаутками краснофлотцы бегали с мешками на спине от баржи к угольным шахтам. Роты соревновались в скорости погрузки. Над трюмами барж и над палубой корабля густела серая завеса угольной пыли. Перерывы на перекур, на обед и ужин были короткими. Начиналась погрузка с подъемом флага — в 8 часов утра, кончалась вечером, после чего все устремлялись в бани, душевые и ванны, но все же мы еще долго ходили с подведенными глазами. Угольная пыль въедалась не только в нашу кожу, она забивалась во все щели, проникала сквозь, казалось бы, наглухо задраенные иллюминаторы и двери. Поэтому мы долго и сами мылись, и мыли весь корабль.

Все это уже история. Наши корабли ныне ходят на жидком топливе, и традиционный ритуал угольной погрузки канул в далекое прошлое…

К осени в строю находились подводные лодки, эсминцы типа «Новик», учебное судно «Океан» и большое число беспрерывно работавших тральщиков. Авиации у нас было мало. Летало несколько тихоходных гидросамолетов старой конструкции.

Стало известно о близящихся маневрах Балтийского флота. Началась подготовка. Матросы, как муравьи в муравейнике, целыми днями двигались в разных направлениях, сверху вниз и снизу наверх, вдоль палубы и поперек нее. Мыли и подкрашивали корабль, несли мешки

[46]

с продовольствием и ящики с приборами и инструментами. Шума было мало, а движения — много, лица озабоченные, а настроение приподнятое. Мы понимали, что маневры — это не только учеба, но прежде всего первый экзамен флота на боевую зрелость.

Летом на «Марате» проходили практику курсанты первого курса училища комсостава флота. Многие из нас были привлечены к занятиям с ними в качестве нештатных преподавателей. Практика закончилась, курсанты должны были возвращаться домой, и вдруг ко мне заявился курсант Анатолий Петров. Он и его друзья — Алафузов, Краснов и Керт убедительно просят оставить их на маневры в качестве штурманских учеников.

— Позвольте, а как же ваши отпуска? — недоумеваю я. — Вы же потеряете десять-двенадцать отпускных дней! Петров даже обиделся:

— Товарищ штурман, как так потеряем? Ведь это же первые маневры нашего флота, мы согласны лишиться отпусков.

Я понял ребят. Доложил начальству по всем инстанциям, и сам наморси дал курсантам «добро».

В походе курсанты с энтузиазмом несли штурманскую вахту, определяли место корабля в море, делали все необходимые записи показаний приборов словом, были мне лучшими помощниками. В училище они привезли с практики великолепные аттестации. Позже из них получились первоклассные моряки. А. Н. Петров стал вице-адмиралом, начальником штаба флота, В. А. Алафузов адмиралом, начальником Главного морского штаба.

Маневры начались с разведки сил «противника», который обозначался учебным кораблем «Океан» и несколькими вспомогательными судами.

"Марат» стоял вначале на рейде, мы денно и нощно отражали налеты авиации «синих». Силы «противника» были обнаружены к востоку от острова Гогланд. Они направлялись в сторону Кронштадта. Мы совместно с эсминцами, имея впереди завесу из подводных лодок, вышли в море. Линкор маневрировал, вел условный огонь из всех своих четырех башен. С ним взаимодействовали мощная артиллерия Красной Горки и самолеты. Подводные лодки атаковали «Океан», обозначавший линейный ко-

[47]

рабль «противника». И все это на довольно узком пространстве треугольника: Шепелевский маяк, остров Сескар и маяк Стирсудден. Тут тесно, не разбежишься. Пройдем минут двадцать средним ходом, и я докладываю командиру:

— Подходим к Стирсуддену, надо ворочать!

И линкор медленно разворачивается, оставляя за собой широкую гладкую полосу — словно мощный утюг прошелся тут. Так и крутились в нашей «маркизовой луже». Не то что теперь, когда наши корабли бороздят все моря и океаны.

На борту у нас находился Военный совет Морских сил Балтики, а также помощник Главнокомандующего Вооруженными Силами Республики по морской части, или, как тогда говорили, Помглавкомор, Э. С. Панцержанский. Панцержанский в 1917 году героически сражался на эсминце в Рижском заливе, а в 1919 году, уже командуя Онежской военной флотилией, одним из первых военморов был награжден орденом Красного Знамени за высадку десанта и разгром белых под Петрозаводском.

Прибыв на линкор, Панцержанский прежде всего произвел тщательный смотр корабля. Высокий, худощавый, он был неутомим. Забирался во все уголки. Везде оказалось чисто, все было в порядке. Наконец поднялся к нам на мостик, в штурманскую рубку. Оглядев все опытным глазом знатока, Панцержанский спросил меня:

— Какие карты вы приготовили, штурман? Я доложил.

— Ну, а если мы бросимся преследовать «противника» за остров Гогланд?

Отвечаю, что и такие карты есть.

— Хорошо.

Я ничего не понимал. Загадка скоро разъяснилась. После хорошо проведенных маневров нам приказали готовиться к новому походу. 25 октября туманным утром корабли покинули Большой рейд Кронштадта.

Низко висели тучи, дождило и сильно дуло от зюйд-веста. Малым ходом приближаемся к Лондонскому маяку (его позже переименовали в Приемный, ибо все корабли, шедшие в Петроград, принимали здесь лоцманов). Смотрим, вся команда маяка выстроилась во фронт. Ветер донес разноголосое «ура!». Моряки линкора дружно ответили. Служители маяка махали нам шапками, ра-

[48]

достно улыбались. Этим гражданским людям вообще-то не положено по уставу никого приветствовать. Но вот не выдержали и бурно выражают свои чувства. Советский флот вышел в море! А на маяке служили бывшие матросы, сердцем прикипевшие к родному флоту.

Начальник Морских сил Балтийского моря Михаил Владимирович Викторов, шедший на нашем корабле, повернулся ко мне (в то время штурман отвечал и за связь):

— Штурман, поднять маяку сигнал: «Адмирал изъявляет удовольствие».

На нашем флоте тогда не было адмиралов и вообще не было воинских званий. Но мы продолжали пользоваться трехфлажной книгой старого флота. А там значился такой сигнал как выражение высочайшей похвалы.

— Товарищ наморси! Сигнал на маяке принят, — доложил я.

Викторов довольно кивнул.

Мы, молодые командиры, преклонялись перед этим человеком. Он исконный моряк. Еще в 1913 году окончил морской корпус. Плавал в разных должностях на кораблях Балтийского флота, участвовал в первой мировой войне. Он любил до самозабвения флотскую службу и большую часть времени жил на корабле, съезжал на берег редко, в случае крайней необходимости.

Михаил Владимирович без колебаний принял революцию. Уже красным военмором он командовал эсминцем «Всадник», линкором «Андрей Первозванный», а затем линкором «Гангут», водил матросов в бой против белогвардейцев и интервентов.

Выйдя из фарватера, мы дали ход 16 узлов (почти 30 километров). Была большая встречная волна, но наш гигант шел почти не качаясь, лишь на бак временами с шумом накатывалась масса воды и пенным потоком бежала по палубе. А на миноносцы жутко было смотреть: они глубоко зарывались носом, скрываясь в облаке брызг.

Наморси то и дело разглядывал их в бинокль и наконец приказал поднять сигнал: «Иметь 12 узлов ходу». Эсминцы пошли спокойнее.

Наморси и командир линкора не покидали мостика. Ночью дремали на диванах в штурманской рубке. Еду вестовые приносили на мостик.

[49]

Машины на всех кораблях работали исправно. Значит, хорошо потрудились рабочие Морзавода и команды кораблей.

За Гогландом ветер совсем рассвирепел. Даже нашу громаду стало покачивать. Кое-кому этого оказалось достаточно, чтобы изменился цвет лица. Люди еще не привыкли к морю.

То и дело расходимся с торговыми судами под разными флагами. Завидев линкор, некоторые из них шарахаются в сторону. Кое-кто салютовал нам флагом. Примерно на траверзе Гельсинки какой-то сильно нагруженный «купец» поднял сигнал по международному коду: «Покажите вашу национальность». Доложили наморси, он долго молчал, а затем прогудел на весь мостик:

— Не отвечать нахалу!

Действительно, такой запрос звучал издевательством. Наш флаг развевался на гафеле грот-мачты и был виден всем. Приказание наморси вызвало всеобщее одобрение.

Днем стало тише, мы спустились от полуострова Ханко на юг и шли вдоль берегов Эстонии. Из таллинской бухты выскочил небольшой катерок, долго нас сопровождал в отдалении. Вероятно, эстонский пограничник.

Командир линкора и наморси часто проверяли мои расчеты на карте и каждый раз твердили:

— Штурман, чаще определяйтесь, в территориальные воды ни в коем случае не залезать!

Я вновь и вновь кидался к компасу, чтобы взять пеленги на маяки и мысы. Свидетельствую как штурман: мы все время держались на порядочном расстоянии от берега. А западная пресса подняла тогда страшный шум, лживо заявляя, что большевики якобы нарушили границы, «попирая суверенитет беззащитных Прибалтийских государств».

В походе проводились различные корабельные учения, отрабатывались правила совместного плавания. Все прошло хорошо, все остались довольны. Экипажи кораблей показали хорошую выучку. Но значение похода было не только в этом. Главное, что мир увидел возрожденный Красный флот, могучие корабли под алым стягом Советского государства.

На бочку мы стали отлично. Боцманская команда с рекордной быстротой завела швартовы. Перед съездом на берег наморси обошел строй команды и поблагодарил

[50]

за хорошо проведенный поход. По рейду разнеслось мощное «ура!».

В том же 1922 году мне довелось побывать еще в одном дальнем походе. Для практики штурманов боевых кораблей, а также учащихся учебных отрядов рулевых, сигнальщиков, машинистов — выделили старый океанский транспорт «Океан».

В середине октября он вышел в море. Как всегда, осенью на Балтике стояла ветреная погода. «Океан» — не линкор, уже на подходе к острову Сескар его начало валять на волне. Именно валять, ибо была и бортовая, и килевая качка одновременно.

Командовал кораблем Н. Вартенбург — старый моряк с большой рыжей бородой и добрыми карими глазами, прямо богатырь, сошедший с картины Васнецова. Командовал он спокойно, четко, на мостике никогда не было слышно «разноса».

Выйдя из Финского залива, «Океан» пересек Балтийское море и направился вдоль шведских берегов. Мы различными способами определяли место корабля, в разрыве туч ловили секстанами солнце, а ночью — звезды.

На юг спускались проливом между Готландом и шведским берегом. Здесь было оживленное движение. Встречные пароходы салютовали нам. Рыбачьи парусники, завидя нас, спешили приблизиться. С них доносились дружеские приветствия.

Ночью мы проходили остров Эланд. Я стоял на штурманской вахте. Командир корабля дремал в кресле в ходовой рубке. Видимость была плохая, иногда дождило. То тут, то там появлялись огоньки судов, движущихся в разных направлениях. Расходясь с ними, мы часто уклонялись от курса. Я наносил на карту очередное уклонение, когда почувствовал небольшой толчок. Послышались треск дерева, крики. Застопорили машины, зажгли прожекторы. Возле нашего борта качалась небольшая двухмачтовая шхуна с разбитым бушпритом, поваленной передней мачтой. Оказалось, шхуна шла без огней: хозяин экономил керосин. А наших огней моряки не увидели, так как спокойно спали в кубрике.

Вартенбург по-немецки спросил, нужна ли помощь. Шхуна долго молчала, потом ответила, что в помощи не нуждается. Повреждения оказались не столь большими.

[51]

А как только на шхуне узнали, что перед ними советский корабль, с нее обеспокоенно спросили:

— А вам вреда мы не нанесли?

От буксировки шведы отказались. Пожелав нам счастливого плавания, они включили ходовые огни и, запустив небольшой дизель, удалились.

Происшествие было, конечно, досадное, хотя по всем международным правилам «Океан» ни в чем не был повинен. Командир корабля все же долго отчитывал нас:

— На то и сигнальная вахта, на то и вахтенный начальник, чтобы все и всегда видеть в море — и днем, и ночью…

…Через многие десятки лет, уже будучи командующим Тихоокеанским флотом, я шел ночью на крейсере. Мы тоже в опасной близости разошлись с небольшим рыбачьим судном, шедшим без огней. И вспомнил я тогда слова командира «Океана» Вартенбурга: «На то и сигнальная вахта, чтобы все и всегда видеть в море». Правильная мысль. Даже и для наших дней, когда корабли оснащены новейшими радиотехническими средствами наблюдения.

…Без происшествий обогнули острова Борнхольм, Рюген и, определившись по маяку Аркона, снова повернули, пошли вдоль берегов Германии, Латвии и Эстонии. Теперь уже ветер дул в корму, и волна подгоняла корабль, тучи редели, и мы без конца занимались астрономическими наблюдениями.

В плавании получили радиограмму о том, что проходивший в Москве V Всероссийский съезд РКСМ принял шефство над Красным Военным Флотом Республики и что учебный корабль «Океан» переименован в «Комсомолец». Эта весть быстро облетела корабль. Командир собрал свободную от вахты команду, торжественно зачитал телеграмму. Матросы дружно отозвались радостным «ура». Как только море чуть утихло, боцманская команда закрасила на корме надпись «Океан» и вывела: «Комсомолец». Долго мы за чаем шутили, что «Океан» вступил в комсомол…

Об этом замечательном событии мне неожиданно напомнили после Отечественной войны, когда я был начальником Военно-морской академии имени К. Е. Ворошилова. Заходит ко мне один из моих друзей преподавателей и говорит:

[52]

— Работаю я над диссертацией и вот столкнулся с вопросом, который никак не удается выяснить. Куда подевалось учебное судно «Океан»? Известно, что оно вышло в плавание в октябре 1922 года и… пропало.

— Как так пропало? — удивляюсь я. — Я же сам тогда ходил на нем и вернулся в Кронштадт. Молодой историк покачал головой:

— Нет. В Кронштадт «Океан» не вернулся.

— Чудеса!

Мы долго ломали голову. И тут я вспомнил. Действительно, в море выходил «Океан», а вернулся «Комсомолец"…

Сейчас уже нет «Комсомольца». Корабль прожил большую жизнь, вырастив несколько поколений наших моряков. Ныне имя «Комсомолец» носит отличный современный крейсер.

Приняв шефство над флотом, комсомол послал на различные моря около восьми тысяч добровольцев — молодых рабочих парней. Это пополнение укрепило флот. Сотни комсомольцев пришли, и к нам на «Марат» — грамотные, культурные, пытливые ребята. Они хотели стать специалистами морского дела и настойчиво осваивали все, чему их учили.

Как интересно было с ними работать!

Помню, на тренировке сигнальщиков я заметил, что некоторые флаги слегка порваны, наверно, какие-либо заусеницы появились на тонких стальных тросах — фалах. Говорю старшине Быстрову:

— Пока эти флаги отложите, будет время — почините.

На следующий день прихожу на мостик и вижу: все флаги тщательно заштопаны. Спрашиваю Быстрова:

— Когда вы успели?

— Да вот ребята вчера услышали наш разговор и вечером после ужина разом все перечинили…

Старшина улыбался, и я тоже…

Много разных походов на шлюпках под парусами совершили мы с ребятами в те годы. Со многими товарищами из комсомольского пополнения я до сих пор встречаюсь. Худенький чернявый паренек с «Марата» В. Гарновский стал неплохим моряком и писателем. Низенький, подвижный, как ртуть, Н. Чебуров ныне капитан дальнего плавания, обошел все моря и океаны земного шара.

[53]

Почем знать, может, решение навсегда остаться на море созрело у него еще во время службы на «Марате»? Аккуратный, собранный, рассудительный и спокойный, Гончаренко стал отличным преподавателем. Много лет жизни отдал морской службе Л. Лытаев. Не перечислить всех этих ребят, которые, как и тысячи других комсомольцев двадцатых годов, не жалея сил, трудились, возрождая наш Военно-Морской Флот.

[54]

ПО ТРЕМ ОКЕАНАМ

Зимой 1923 года я учился на Высших специальных курсах командного состава флота. Дни были загружены до предела, казалось, скучать было некогда, но никогда еще я с таким нетерпением не ожидал лета. Дело в том, что нас предупредили: предстоит большое плавание. Назвали и корабль, на котором мы пойдем, — посыльное судно «Воровский». Конечно, мы постарались все разузнать об этом корабле.

Это бывшая американская яхта, купленная русским правительством во время первой мировой войны. Назвали ее «Ярославной», вооружили и включили в состав флотилии Северного Ледовитого океана. Теперь корабль носит имя выдающегося советского дипломата В. В. Воровского, погибшего от рук белогвардейцев. Несмотря на малый тоннаж, яхта очень мореходна.

После гражданской войны корабль нуждался в большом восстановительном ремонте. Эти работы продолжались и когда мы прибыли в Архангельск. Пришлось и нам засучить рукава.

Командовал «Воровским» А. С. Максимов, шестидесятилетний, но очень крепкий, с бородкой клинышком и обвислыми усами. Говорил он тихо, с заметным прибалтийским акцентом.

Мы знали, что это опытнейший моряк, обошедший чуть ли не все моря и океаны. В 1904 году, перед началом русско-японской войны, молодой офицер добился назначения в Порт-Артур. Командовал миноносцем «Бесшумный», участвовал в боях. Смелый, талантливый, он успешно продвигался по службе, получал все новые чины, но не кичился, не сторонился матросской массы. И не случайно после февральской революции на митинге,

[55]

на котором присутствовало 60 тысяч моряков, вице-адмирал А. С. Максимов был единодушно избран командующим Балтийским флотом. С возмущением восприняли это его бывшие друзья из высшего морского офицерства. Кто только ни уговаривал его отказаться от должности, вплоть до Керенского. Но Максимов остался на посту и с честью оправдал доверие революционных матросов. После Октября он занимал высокие должности на флоте. Когда встал вопрос, кому поручить командовать «Воровским», первым советским кораблем, отправлявшимся в столь далекий поход, В. И. Ленин без колебаний утвердил кандидатуру А. С. Максимова.

Старшим помощником и одновременно военкомом был у нас П. И. Смирнов, в гражданскую войну командовавший Днепровской военной флотилией.

…12 июля 1923 года под грохот орудийного салюта мы отдали швартовы. Белое море встретило холодным дождем и густым туманом. «Воровский» осторожно двигался среди торчавших из воды мачт и труб кораблей, затопленных белыми во время их бегства из Архангельска.

Хмурая погода была и в Баренцевом море. Солнышко появилось лишь, когда мы вошли в Норвежское море.

Стоял полярный день. Я принимал вахту в полночь, а все еще светило солнце. Нежно-розовое, оно коснулось горизонта, но погружаться в воду не спешило. Все вокруг было залито призрачным розовато-голубым светом. Сдавая мне вахту, слушатель нашего класса мой приятель Е. Е. Пивоваров протянул руку:

— Гляди.

Стая китов сопровождала корабль. Их черные спины отчетливо выделялись на пологой волне. В воздух то и дело взлетали высокие белые фонтаны.

— Красиво! — послышался голос руководителя штурманского класса Н. А. Сакеллари. Маленький, круглый, коротконогий, он невольно вызывал улыбку. Несведущий никак не подумает, что перед ним опытнейший мореход, ученый, прекрасный преподаватель, автор многих трудов по кораблевождению. Определив по солнцу место корабля, он сделал отметку на карте, что-то пошептал, производя расчеты. Снова полюбовался морем и китовыми фонтанами, пошутил:

— Смотрите, не очень заглядывайтесь на них. Ну, а я — спать. Спокойной ночи!

[56]

Он, как шарик, скатился по трапу. Вскоре ушел и командир.

Теперь вся ответственность на мне. Кто стоял в молодости ходовую вахту, да еще ночью, когда вся свободная команда спит и из головы не выходит одна мысль, что ты ведешь корабль, что от тебя зависит, повернуть налево или направо, — тот меня поймет. Тревога и гордость… Хожу по мостику, придирчиво проверяю, как держит курс худенький, стройный краснофлотец Петр Гаврилов — наш будущий флотский поэт. Насупившись, он не сводит глаз с катушки компаса.

Меня томит молчание. Хочется отвести душу. Но вахтенного сигнальщика и рулевого отвлекать от работы не разрешается. Всматриваюсь в линию горизонта. Вода, только вода вокруг. Равномерно дышат машины. И вдруг мягкий, но довольно сильный толчок. Испуганно гляжу вперед. Вода чиста. Бросаюсь к машинному телеграфу, перевожу его рукоятки на «стоп». И сейчас же к карте. Цифры на ней показывают: под нами — колоссальные глубины, никаких мелей здесь быть но может.

На мостик взбегают встревоженные командир, военком и старший штурман.

Максимов в бинокль осматривает море, Сакеллари что-то шепчет над картой. Из машины сообщают, что там все в порядке. А я все никак не опомнюсь. Что же произошло? Командир корабля, продолжая осматривать горизонт, не торопясь спрашивает:

— Товарищ Пантелеев, куда же вы въехали? На вахте надо быть внимательнее…

Молчу. Тягостные минуты… Командир опустил бинокль, медленно подошел к телеграфу, дал машинам малый ход, затем довел его до полного. Так же спокойно, тоном хорошего учителя произнес:

— Киты любят спать, качаясь на волне, как в люльке… Вот мы и ранили беднягу. Смотрите, след остался на поверхности, — командир указал рукой на темное пятно за кормой.

И вновь все ушли с мостика. Я опять остался один. Терзаюсь одной думой: можно ли было рассмотреть спящего кита? А может, этот кит сам наткнулся на форштевень, пересекая нам курс?

[57]

…Как только мы повернули на юг, стало заметно темнеть. Солнце на ночь уже скрывалось за горизонтом. В Английском канале попали в поток самых различных судов. Тут и красавцы океанские лайнеры, и неуклюжие, сидящие в воде по самую палубу, тихоходные «купцы», и старинные рыбацкие боты с темно-коричневыми парусами… Все это двигалось в различных направлениях. Одни быстро обгоняли нас, другие шли навстречу или пересекали нам курс. «Идем, как в толпе по улице, — шутили мы на вахте, — только и гляди, чтобы кого-нибудь не задеть…»

Ночью вокруг сверкала масса огней: белых, зеленых, красных… Они непрестанно перемещались, и им подмигивали маяки с английского и французского берегов. Приходилось глядеть во все глаза, чтобы не вылезть на отмель — банку или не пропороть чей-то борт.

Командир корабля всю ночь стоял на мостике, опершись на стойку машинного телеграфа. Спокойно отдавал приказания вахтенному начальнику:

— Этого «купца» оставьте слева… А от рыбаков возьмите больше вправо, у них сети…

24 июля к вечеру мы вошли в Плимутскую бухту — на юго-западном побережье Англии. Как положено, встретили нас на катере офицер связи и лоцман. Поздравили с приходом, вручили командиру свежие газеты — такова морская традиция. Лоцман хотел поставить нас на якорь далеко от города за брекватером — стеной мола, но наш командир на отличном английском языке заявил:

— Я хорошо знаю вашу бухту, не раз здесь бывал. Мой корабль сидит неглубоко, и на открытом рейде я стоять не собираюсь. Ведите меня в порт, ближе к городу, мы же ваши гости…

Удивленному англичанину осталось лишь ответить:

— Иес, сэр.

Мы были в восторге от дипломатии нашего «деда».

"Воровский» встал на якорь в точке, выбранной командиром. Ввиду позднего времени салют нации и все официальные визиты были отложены на следующий день.

В ПЛИМУТЕ МОРЯКИ «ВОРОВСКОГО» УГОВОРИЛИ КОМАНДИРА СФОТОГРАФИРОВАТЬСЯ. ВО ВТОРОМ РЯДУ ВТОРОЙ СПРАВА — КОМАНДИР А. С. МАКСИМОВ, ЧЕТВЕРТЫЙ СПРАВА — СТАРШИЙ ПОМОЩНИК И КОМИССАР КОРАБЛЯ П. И. СМИРНОВ. В ГРАЖДАНСКОМ — СОТРУДНИКИ СОВЕТСКОГО КОНСУЛЬСТВА.

Рано утром на рейде появился английский легкий крейсер «Фробишер». Его командир стал старшим на рейде, и меня послали к нему с визитом, чтобы сообщить о нашем приходе. Таков уж морской этикет. Сидя в сало-

[58]

не командира крейсера и ведя не очень интересную формальную беседу, я чувствовал, что англичанин хотя и улыбается, но где-то внутри нервничает.

Позже мы узнали, что в это же утро на борт крейсера должен был прибыть наследный английский принц. Что ж, пришло время британскому флоту наряду с будущим королем Англии принимать представителя военно-морских сил Советской державы.

Вообще-то принимали нас в Плимуте холодно. Встречи с англичанами ограничивались официальными визитами. На берегу нас молча рассматривали, как диковинку, ни в какие разговоры не вступали. И лишь когда мы попадали на окраины Плимута, пожилые рабочие подходили к краснофлотцам, дружески хлопали их по плечу:

— Красный флот, Ленин — карашо, капиталисты — плохо!

Английские газеты отмечали безукоризненное поведение советских моряков на берегу. Но объясняли это курьезно: «У русских вся команда состоит из комиссаров. По поручению Коминтерна они прибыли в Англию устроить революцию». Этой глупости даже самые недалекие обыватели не верили.

Советский консул Абрамов ободрял нас:

— Ребята, мне за вас перед англичанами краснеть не приходится. Молодцы! Достойно представляете нашу страну…

Мы ушли из Плимута так же тихо, как и пришли. Океан нас встретил высокой, но не злой волной. Скоро Бискайский залив. В скольких книгах читали мы о его свирепом нраве. Сотни, тысячи кораблей погибли в его водах. Мы тоже ждали ужасов от бискайских вод и готовили к ним корабль. Боцманская команда изо всех сил закрепляла все подвижное на верхней палубе. Проверялись люки и горловины. Даже стволы орудий на всякий случай прихватили тросами. Целый день только и слышался голос боцмана:

— Туже, туже крепите! Не так. Дайте сюда еще трос…

Все проверялось, усиливалось. Протягивались над палубой штормовые леера. Словом, все было готово к бою с бискайским чудовищем.

[59]

И вот он — Бискайский залив. Лазоревая гладь, залитая ярким солнцем. Мягкая пологая волна слегка покачивает корабль, нежно гладит его борта и словно шепчет шутливо: и что вы так боитесь меня, молодые мореплаватели?» Да, Бискайский залив нас здорово обманул, правда, мы за это не были на него в обиде и лишь посмеивались друг над другом:

— Ну как, очень страшен Бискай? А где твой спасательный жилет? Как это ты рискнул снять его?

…Стало совсем тепло, экипаж начал постепенно освобождаться от сукна. Исчезли бушлаты и шинели, их сменила белая флотская роба. В Гибралтарском проливе мы надолго расстались с океанской волной. Наступила тропическая жара. Корабль преобразился, обтянутый парусиновыми тентами. Вахтенная служба — во всем белом, свободная от службы команда — в одних трусах. Средиземное море поразило нас неповторимой голубизной воды и неба. Здесь все, казалось, дышит теплом и негой тропиков. И люди стали говорить как-то мягче, медленнее и нежнее. На каждом шагу слышалось:

— Да, хорошо, чудесно здесь…

— Какая красота!

В яркий солнечный день 8 августа мы входили в Неаполитанскую бухту. Как и положено, нас встретили офицер связи и лоцман. Любезно поздравили командира с прибытием и, в отличие от англичан, заговорили весело, со свойственной южанам темпераментностью. Молодой офицер в парадной форме сказал командиру по-французски:

— Господин адмирал! Я счастлив предложить вам самое почетное место для стоянки в нашем порту. Это рядом с яхтой генерал-губернатора, у подножия старого замка рыцарей. Буксиры ждут вас.

Максимов улыбнулся и ответил по-итальянски:

— Благодарю вас, но мне буксиры не нужны, войдем и без них, места ваши я помню, в порту бывал много раз.

И мы вошли в порт. Произвели салют нации. Береговая батарея ответила, впервые подняв на мачте флаг Страны Советов.

Ошвартовались мы великолепно. Буксиры почтительно держались в стороне. Это было для итальянцев, видимо, необычное зрелище. Лоцман и офицер связи, внима-

[60]

тельно наблюдавшие за нашими маневрами, восторгались: «Бене… Бениссимо!..» (Великолепно… Восхитительно!)

На прощание они с поклоном пожали руку нашему командиру. Мы были горды за нашего «деда», за наш корабль.

В порту стояло много кораблей. Масса катеров и шлюпок окружила «Воровский». С них доносились радостные возгласы. На набережной нас бурно приветствовала толпа итальянцев. Наши моряки, высыпавшие на верхнюю палубу, улыбались, с готовностью отзывались на приветствия.

Окидываю взглядом порт и город. На горизонте возвышается гора. Ее вершина слегка дымится, и вся гора похожа на пароход, только что окончивший свой бег по морю. Это знаменитый вулкан Везувий. Когда-то, в далекие века, он разрушил, сжег и похоронил под пеплом лежавший у его подножия античный город Помпею.

Неаполь часто упоминается в истории русского флота. В 1799 году высаженный с русской эскадры десант под командованием капитан-лейтенанта Г. Г. Белли разбил французов, захвативших Неаполь, и вернул город итальянцам. Вся Европа была изумлена геройством русских моряков. А славная морская династия Белли жива до сих пор. Один из потомков героя неаполитанского десанта — В. А. Белли долгие годы служил в нашем Советском Военно-Морском Флоте, он стал адмиралом и крупным ученым.

Наш корабль стоял неподалеку от старинного замка. Мы узнали, что там разместился штаб неаполитанских фашистов. Муссолини и его приспешники установили свою диктатуру в Италии еще в 1922 году. К нам коричневорубашечники относились с опаской, наблюдали со стороны. Но с соотечественниками своими не церемонились, грубо разгоняли людей, направлявшихся к советскому кораблю, не стеснялись при этом пускать в ход кулаки и дубинки. И все же неаполитанцы сумели показать нам свое гостеприимство. Взаимным визитам, приемам, экскурсиям, банкетам с обильным угощением не было конца. Нас возили и на вершину Везувия, и во всевозможные музеи. Побывали мы и на острове Капри, в его знаменитом подземном гроте с большим озером. Туда проплывали на маленьких лодочках через узкое отверстие

[61]

в скале. Это подземное озеро сказочной красоты. Свет в грот проникает снизу, через слой воды. Получается какое-то феерическое зрелище.

Где бы мы ни были на экскурсиях, везде простой итальянский люд с большой экспрессией выражал нам свою симпатию. Пресса также хорошо отзывалась о советских моряках, однако и здесь сообщалось, что все мы «специально отобранные коммунисты». Ну что ж, это для нас высокая честь.

В Неаполе встречалось много русских эмигрантов. Они всячески искали встреч с нами, но эти встречи часто оставляли тяжкий осадок. Эмигранты жили в нищете, тосковали по родине, искали возможности вернуться домой.

— Господа, поймите, все произошло случайно,- убеждал нас один из них, в прошлом белый офицер. — Мы не хотели с вами воевать. Помогите хотя бы умереть на родине…

— Да, без родины жить тяжело. Но об этом надо было думать раньше…

Как и повсюду за рубежом, бросались в глаза резкие контрасты между богатыми кварталами, примыкавшими к набережной, и грязными улочками итальянской бедноты на окраинах. Итальянские рабочие, жизнерадостные и гостеприимные, знали о Ленине, о Советской стране. Шоферы такси, каменщики на стройках, рыбаки, предварительно оглянувшись по сторонам, говорили нам:

— О, Ленин — это хорошо… Советы — за народ…

Коротко, но красноречиво.

Приняв необходимые запасы, мы через неделю покинули Неаполь, провожаемые итальянскими моряками и большой толпой неаполитанцев. Нам бурно что-то кричали, размахивали платками и кепками. Трудно было представить, что многие из этих жизнерадостных парней через пару десятков лет бесцельно погибнут под стенами Сталинграда в угоду фашистским главарям…

Подходим к Мессинскому проливу, отделяющему остров Сицилию от материка. Ширина его при входе всего около двух миль. Стиснут он высокими обрывистыми берегами, между которыми всегда очень сильное приливоотливное течение. Оно и встретило нас буйными водоворотами. Корабль вздрагивал и, как испуганный конь, кидал-

[62]

ся то в одну, то в другую сторону. Всегда спокойный, наш командир нервно шагал по мостику, то и дело спрашивая старшего штурмана, с какой скоростью мы идем, сомневаясь в его словах, связывался по телеграфу с механиком Лустом, требовал доклада об оборотах машин. Скорость течения здесь доходит до пяти узлов. При нашем ходе в восемь узлов мы, можно сказать, топтались на месте. Ветром и водоворотами нас сносило к скалистому берегу. Сакеллари и Максимов в один голос проклинали чертов пролив.

СЛЕВА: Н. А. САКЕЛЛАРИ, СПРАВА: Н. Н. НЕСВИЦКИЙ

Наконец ход корабля стал заметно увеличиваться. Командир и старший штурман сразу повеселели. Больше всех радовался Н. А. Сакеллари. Он устал от беспрерывной беготни от главного компаса на верхнем мостике по трапу вниз в штурманскую рубку, чтобы нанести на карту «свеженькие», как он говорил, пеленги маяков и убедиться в безопасности нашего курса. Сейчас он сидел на раскладушке, отдувался и пояснял нам:

— Ну вот и окончен наш мифический маршрут, теперь пойдем настоящим морем.

— Почему мифический?

Николай Александрович осуждающе покачал головой.

— Плохо. Не читаете вы историю. А то бы знали, что, по греческой мифологии, как раз вот здесь, при входе в Мессинский залив, обитали два страшнейших чудовища: Сцилла на одном мысу, Харибда — на другом. Они грабили и топили все проходившие суда, а людей пожирали. Отсюда, между прочим, и пошло выражение: оказаться между Сциллой и Харибдой…

День был жаркий, а над морем веял нежный ароматный ветерок. Сакеллари расстегнул ворот кителя:

— Чувствуете, это уже зефир. Его послал нам греческий бог Эол. Он живет недалеко отсюда, вон на тех зеленых Липарских островах. Видите самый высокий из них? Это Стромболи.

И Николай Александрович показал на раскинувшиеся за кормой красивые зеленые Липарские острова, и среди них — высоченный остров Стромболи с дымящимся вулканом.

— Вот на цветущем склоне этой горы и сидит Эол и слушает музыку своей золотой арфы, струны которой поют от легчайшего ветра.

[63]

Сакеллари мог бы весь день рассказывать нам легенды древних греков. Но показался порт Мессина, и командир напомнил нам о более близких для нас временах. В 1908 году на острове Сицилия произошло сильное землетрясение. Город Мессину разрушило. Моряки с зашедших в порт русских кораблей кинулись спасать жителей. И снова мир славил самоотверженность и доблесть русского матроса.

Жара все усиливалась. Сказывалась близость пустыни. По расчетам, мы должны были бы уже увидеть африканский берег, но он не открывался, и лишь утром на пятый день в сплошной дымке показались маяк, мечеть, а вскоре и большое красивое здание акционерной компании Суэцкого канала. Через несколько часов стали различимы ограждающие вход в канал каменные дамбы Порт-Саида. Чем ближе подходили мы, тем больше видели торчавшие из воды мачты кораблей, погибших здесь в годы первой мировой войны. На подходе нас встретил египетский лоцман, объяснил, куда намерен поставить «Воровского», и спросил командира, где мы предполагаем произвести салют нации — в порту или на рейде.

— Мы уже салютовали английскому флагу в Плимуте, — ответил наш командир. — А здесь — английская колония. Я могу только ответить на салют моему советскому флагу.

На мостике воцарилась тишина. Военком Смирнов пытался было отговорить «деда» от такого шага, но тот был неумолим. Лоцман, ничего не сказав, покинул корабль. Через некоторое время прибыл полицейский офицер и объявил:

— Господин капитан! На берег разрешается съехать только вам и доктору.

Максимов ответил:

— Ни я, ни доктор съезжать не намерены. Прошу снабдить меня водой, углем и провизией.

Еще через час или два портовые власти объявили цену на воду. Она оказалась баснословной. Максимов отказался:

— Мы будем допивать итальянскую водичку.

Еще через час нам сообщили, что уголь имеется, но грузчики бастуют и грузить некому. Ехидно улыбаясь, портовый чиновник обещал прислать к нам бригадира грузчиков. К борту подошла небольшая парусная фелюга.

[64]

На палубу поднялись три пожилых феллаха в белых трусах, низко раскланялись и объяснили, что они бастуют потому, что им мало платят за работу.

Но узнав, что это советский корабль, феллахи преобразились:

— Ленин, Ленин, Советы — вери гуд! И поспешили на свою фелюгу. Вскоре на берегу появились толпы феллахов, перепачканных углем. Работали они дружно, быстро. Портовым чиновникам оставалось только удивляться. Вечером погрузка была закончена. Мы угостили грузчиков флотским ужином, а на память они унесли много значков с профилем Ильича и красных звездочек — моряки запаслись ими еще на родине. Краснофлотцы попотчевали своих новых друзей махоркой. Феллахи после первой затяжки задыхались, кашляли, смеялись до слез и даже приплясывали. К великой их радости, мы подарили им несколько пачек. Весть о новом государстве, где ценят и охраняют труд рабочего человека, проникла и сюда — в гущу обездоленных людей колоний. И чем дальше мы шли по этим странам, тем больше и нагляднее в этом убеждались.

Ночью город засверкал множеством огней, а его красивая, вся в пальмах, набережная светилась разноцветными фонарями. Черная южная ночь, приторная от запаха цветов, окутала город и рейд. В бархатном небе горели звезды. Мы стояли близко от парапета набережной, против центра города. Но даже шагнуть не могли на твердую землю. Ни с корабля, ни к кораблю никого не пускали. Пять полицейских катеров дежурили вокруг нашего корабля. Они не отставали от нас и на следующее утро, когда мы двинулись по каналу.

Прямые, как стрела, дамбы, ограждающие канал, обрамлены пальмами, а за ними — пустыня.

Между прочим, идею сооружения Суэцкого канала нередко приписывают англо-французским предпринимателям. А значение этого пути было оценено еще египтянами в глубокой древности. По свидетельству ученого античной эпохи Геродота, еще в Древнем Египте существовал здесь «канал фараонов», по которому ходили корабли. Он не раз заносился песком, а египтяне снова и снова его восстанавливали. В своем нынешнем виде канал возник во второй половине прошлого века. Строили его десять лет. Он почти вдвое сократил путь из Среди-

[65]

земного моря в Индийский океан. (И очень обидно, что сейчас этот замечательный водный путь уже много лет бездействует по вине израильских агрессоров. Современные варвары вывели из строя канал, столь необходимый мировому судоходству.)

Чем дальше мы продвигались на юг, тем становилось все более душно и влажно. Тенты не помогали. Палуба накалялась, как жаровня. Вода в цистернах нагрелась, и пить ее было противно, хотя все изнывали от жажды — вода выдавалась по кружке три раза в день. Никаких установок для кондиционирования воздуха тогда не существовало, как не было и холодильников для продуктов. Питались мы преимущественно консервами и фруктами, запивая их разбавленным красным вином.

Прошли порт Суэц. Канал кончился. Высадили на берег лоцмана. Впереди Красное море. Это оказалась самая тяжелая часть нашего путешествия. В тени, под тентом, термометр показывал сорок градусов при невероятно большой влажности. Мокрым было все: скатерти на столе, салфетки, подушки, простыни. Люди задыхались и, по выражению наших моряков, таяли будто свечки на печке. Спали на палубе, а утром на простынях оставался мокрый контур тела. Ветра не было. А чуть подует — еще хуже: потянет с берега зноем пустыни, будто из пылающей топки парового котла.

Начались у людей разные недуги. Даже наш чудесный доктор А. В. Свитич стал терять равновесие.

— Доктор, я весь мокрый, что делать? — спрашиваю его.

Доктор смеривает меня тяжелым взглядом:

— Вот гора Сипай, которую считают обителью аллаха. Помолитесь и у него спросите.

Жара изматывала, изнуряла. Вахты стали пыткой. Нам, на верхней палубе, еще куда ни шло, а каково тем, кто у котлов и машин… А больше всего томило однообразие. Идем день, идем два, три, четыре — и все то же знойное небо без единого облачка и ослепительно сияющая гладкая, как зеркало, вода. Как-то я и сигнальщик Николай Харьковский истекали потом на мостике и вдруг увидели прямо по нашему курсу большой плоский остров. Долго его рассматривали в бинокли. Все как есть — низкий бледно-красный остров. Но на карте он не

[66]

значился. Я же хорошо это знал. Сигнальщик места себе не находит:

— Товарищ штурман, надо доложить командиру…

Я передвинул рукоятки машинного телеграфа на «самый малый вперед» и послал рассыльного к командиру. Максимов с недовольным видом, вытирая потное лицо, медленно поднялся на мостик.

— Ну что там еще стряслось?

Выслушав мой сбивчивый доклад, он взял бинокль и долго вглядывался в этот таинственный остров. Затем улыбнулся, поставил ручки машинного телеграфа на «полный вперед» и сказал мне:

— Ну что ж, остров так остров. Назовем его вашим именем. Неплохо, правда, звучит — остров Пантелеева! А пока будем его таранить…

Я опешил. Уж не жара ли подействовала на нашего командира? А остров все ближе и ближе, сейчас будет удар! Я изо всех сил вцепился в поручни мостика. А форштевень корабля бесшумно врезался в остров и спокойно рассек его пополам. «Остров» оказался жидким… Командир не торопясь пояснил:

— Это не остров и не мель, а скопление мельчайших моллюсков и водорослей. Если вы сейчас зачерпнете рукой воду, она будет совсем прозрачной. А издали вот создается такая иллюзия. Не зря море называется Красным. Не забывайте об этом.

Тяжелой походкой командир спустился по трапу. Событие это всех позабавило. Долго еще подшучивали надо мной и сигнальщиком. И через много лет бывший сигнальщик Николай Дмитриевич Харьковский, ставший почтенным московским журналистом, при каждой встрече не упускал случая спросить:

— Ну как поживает остров Пантелеева в Красном море?

Через семь дней «Воровский» пришел в Аден — порт на аравийском берегу при выходе в Индийский океан. Вокруг дикое, хаотическое нагромождение высоченных скал песочного цвета, без воды и всякой растительности. Еще древние римляне по каплям собирали в горах дождевую воду, а дожди шли только в феврале. Вода здесь всегда была на вес золота.

На этот раз стреляли мы английскому флагу — Аден

[67]

в то время принадлежал Великобритании. Как положено, сразу же получили ответ и неограниченный доступ на берег. Городок маленький, с обычными контрастами «белой» части, где живет знать, и «черной», где ютится беднота. Больше того, существовали даже «белые» цены на товары для европейцев и «черные» для местных жителей. Красивые, богатые здания гостиниц, учреждений и местной колониальной аристократии высились на набережной Аденского залива, у подножия горных хребтов. И почти рядом ютились маленькие нищие хижины. Мы наблюдали, как у низенького домика на пыльных камнях обедала большая семья. Хозяйка на печурке пекла лепешки. Тут же, рядом с детворой и стариками, поджав под себя огромные ноги, сидел верблюд, сосредоточенно и спокойно перетирая жвачку. Его умные большие черные глаза ласково смотрели на хозяина и на детишек. Чувствовалось, что это тоже непременный член семьи, великий труженик и незаменимый помощник в хозяйстве.

Осматривать в городе было нечего. Скалы и пыль, мелкая, въедливая. Поразило обилие такси — маленьких «фордиков». Их было здесь явно больше, чем требовалось. Управляли ими молодые симпатичные парни из местных жителей, очень опрятно одетые во все белое. Наш шофер с устрашающей скоростью гнал машину по самому краю обрыва, а на просьбу ехать потише весело скалил белоснежные зубы и твердил: «Ез, ез, рашен камрад бона, Ленин вери гуд». И летел дальше, не сбавляя скорости.

Мы уже привыкли слышать слова о Ленине и Советской России, как бы далеко мы ни были от нашей Родины. В устах простых людей эти слова всегда звучали с любовью и уважением. Да, нашу страну уже тогда знали и любили во всех уголках земли.

Погрузив уголь и другие запасы, мы через три дня вышли в океан. О Красном море и Адене не вспоминали — безрадостные, бесцветные места. На горизонте нависли черные тучи. Убрали тенты, опять протянули штормовые леера, на палубе закрепили все по-штормовому. На этот раз не зря. В первый же день Индийский океан показал себя. Дул зюйд-вестовый муссон, ровный и сильный, дул нам в корму. Большая волна, рыча и скаля белоснежные зубы, нагоняла нас. Было жутко, казалось, она вот-вот накроет корабль по самый мостик. Однако

[68]

так не бывало, пенный гребень подступал к самой палубе, но затем корма корабля взлетала, и волна с рокотом прокатывалась под ней. Иногда особо свирепая волна врывалась на палубу, обмывала все закоулки и с шумом скатывалась за борт уже где-то на носу корабля. Началась сильнейшая бортовая и килевая качка. Так бывает всегда, если идти курсом бакштаг кормой к ветру. Хотя дышалось легко, но число «заскучавших» моряков все время увеличивалось…

На мостике появился командир в стареньком брезентовом плаще с капюшоном, откинутым за плечи. Мы уже знали: если надевается плащ, значит, непогода всерьез. Максимов теперь с мостика не сходил и внимательно следил за рулевым, чтобы тот не уклонялся от курса и не поставил бы нечаянно корабль лагом (поперек) к волне. В этом случае волна могла причинить нам очень большие неприятности. Командир чувствовал себя отлично, бодро, подтрунивал над молодежью:

— Ну вот, все вам плохо — то жарко, то душно. Чем же сейчас плохо прохладно, чудесный ветерок. Только и любоваться океаном. А вы забираетесь в каюты… Товарищ комиссар, почему наши комсомольцы не поют «Вперед же по солнечным реям»?

Он подходил то к одному, то к другому, прежде всего к тем, кто стоял с позеленевшим лицом и с мрачными, тусклыми глазами, шутил, теребил, без конца задавал вопросы. Ответы подчас были нечленораздельными, но Максимова это не смущало. Он весело рассказывал, как сам, будучи гардемарином Морского корпуса, впервые попал в океанский шторм.

— Первый день было тяжело, на второй легче, а через год совсем привык…

Трепало нас четыре дня и ночи. Ведающий обучением курсантов старый моряк, прекрасный преподаватель Николай Федорович Рыбаков ходил по каютам и сокрушался:

— Товарищи, за день вы не взяли ни одной высоты светила. Так же нельзя. Ищите, может, среди туч поймаете звездочку…

Но все товарищи плотно лежали в койках, поднимались, лишь когда надо было заступать на вахту. Да и светил на небе никаких не было. Тучи висели низко и были непроницаемы. Обычно за день и ночь мы решали

[69]

не менее шести астрономических задач. Дело это нам уже изрядно приелось, и небольшой антракт в мореходной астрономии нас не огорчал.

Лишь на пятый день стало стихать, но еще долго бесшумно качала нас мертвая зыбь. Океан нашумелся и будто засыпал; рассеивались тучи, опять засветили звезды.

Теплым, ласковым вечером 8 сентября «Воровский» входил в большой и красивый порт Коломбо на острове Цейлон. Это был уже сказочно экзотический уголок со слонами, вековыми храмами, рыбаками на двойных лодках катамаранах и могучими, стройными и по-особому чистыми пальмовыми лесами… В порту стояло много кораблей различных наций. Он был защищен от океанских волн длинным каменным молом — пожалуй, самым большим из всех виденных нами портовых сооружений. Океанские волны яростно кидались на него, будто желая увидеть, что творится в порту, но мол был высок и крепок, в гавань залетали лишь брызги, вспыхивавшие на солнышке радугой. Стоянка, словом, была отличная.

Утром чуть свет наш корабль подвергся абордажу со стороны сотен торгашей в чистых белых одеждах. Подходили они на лодках. Были здесь старые и молодые мужчины, женщины с детьми. Очень деликатно раскланивались и улыбались, будто званые гости. Пока вахтенный начальник объяснял у трапа одним, что сейчас на корабль входить нельзя, другие уже залезали на палубу и тоже низко кланялись и улыбались. Это было неудержимое нашествие, его нельзя было остановить, как невозможно разогнать тучу мошкары. Скоро по палубе невозможно стало пройти, везде навалом лежали товары — фрукты и различные сувениры, а шлюпки все прибывали и прибывали. Пришлось принять решительные меры: вооружили шланги и начали мокрую приборку палубы. Гости, продолжая улыбаться, быстро исчезали, словно их смывало струями брандспойтов. Торговля продолжалась с лодок, прилипших к нашему борту.

Покупателями мы были плохими. Все наше внимание поглощала окрестная природа. Она была изумительной. Дома утопали в буйной тропической зелени. Дышалось в городе легко, и все окружающее радовало глаз. Конечно, и в Коломбо мы видели контраст между европейской и азиатской частью города. Казалось, будто природа

[70]

своей пышностью пыталась прикрыть бедноту одних и богатство других, но это ей все же не удавалось.

Долго мы стояли на песчаном берегу мыса Маунт-Лавиния. Огромные волны беспрерывно атаковали берег. Накатывались с грохотом, а затем таяли на песке и ласкались мелкими струйками у наших ног. Но рокот, гул, шипение не стихали ни на минуту. Это было могучее дыхание океана. А какие здесь закаты! Нигде в мире я не видел таких. Солнце кроваво-красное и такое большое, что, когда оно опускается к горизонту, кажется, и океана не хватит, чтобы вместить его. Вот оно погружается в воду и словно бы поджигает океан — он весь светится, переливается огнем, обрамляет пылающим ореолом прибрежные пальмы. Постепенно океан становится красным, весь, до самых ваших ног. Потом он понемногу темнеет, слабеет и блеск неба, и вдруг вспыхивает прощальный зеленый луч, облака переливаются перламутром. И сразу наступает ночь — черная, теплая и ароматная. На бархате неба мерцают хрустальным блеском огромные звезды. Темнота мягкая, словно ватная. Она приглушает шум океана, его теперь почти не слышно.

В Коломбо мы впервые столкнулись с рикшами. Их здесь было бесчисленное множество. В маленькие двухколесные бамбуковые колясочки впрягался полуголый возница. За ничтожно малую плату он по жаре бегом вез седока на любое расстояние. Иногда седок тростью стегал возницу по плечу, заставляя бежать быстрее. Это зрелище возмущало нас. Но когда мы сошли с корабля, к нам кинулись целые толпы рикш, предлагая свои услуги. Многие из них годились нам в отцы и даже в деды. Мы замахали руками и пошли пешком. Пожилой черный сингалец нагнал нас и громко заговорил:

— Рус боне, моя куша хочет, ехали… Матросы поняли старика, собрали мелочь. Он деньги не взял, обиделся.

— Моя хочет работа…

Тогда краснофлотцы посадили самого старика в коляску, побросали ему в мешочек на поясе деньги и, запрягшись, весело, бегом помчались по улице. Старик сидел сгорбившись и плакал.

На следующий день городские власти попросили нашего командира не допускать больше подобных «политических демонстраций». Об инциденте быстро узнали все

[71]

рикши, и, где бы мы ни появлялись, они кидались к нам, громко скандируя: «Рус — вери гуд! Ленин бона…» Опять получалась демонстрация, но мы никак в ней не были повинны. Наши недоброжелатели напечатали в местной газетке сообщение о том, что советские моряки получают настолько мало денег, что не могут тратиться на бедных рикш, а потому ходят пешком по жаре. Когда мы об этом узнали, то, конечно, не кинулись ездить на рикшах, чтобы доказать нашу материальную состоятельность. Если рикша был чересчур настойчив, мы клали ему на сиденье положенную за езду монету, а сами все же шли пешком. Рикши нас поняли…

В предместьях Коломбо мы осмотрели много старинных храмов, свидетельствующих о высокой культуре народов, населявших остров. Местные власти предложили нам посетить город Канди — древнюю столицу Цейлона. Расположена она в горах, в центральной части острова. По преданиям, это был рай, в котором жил сам Будда. Добирались мы туда на белых слонах, за что предприниматели брали немалые деньги. На берегу чудесного озера утопали в тропической зелени старинные роскошные храмы причудливой архитектуры. Возвращались снова на слонах, с удобством усевшись на их покрытых толстым ковром спинах. До чего же умные животные! Мы видели, как ловко справляются они со многими сложными и тяжелыми работами — валят и возят лес, переносят большие тяжести. Седоков они несут бережно, осторожно. Как-то на лесной дороге на нас посыпались ветки, мелкие орехи. Мы испуганно подняли головы. Среди ветвей метались обезьяны. Наш слон остановился, внимательно осмотрел деревья, задрал хобот и могучей струей воздуха разогнал хвостатых озорниц, а затем так же величественно и спокойно продолжил свой путь.

На Цейлоне мы пробыли четыре дня. Океан нас встретил довольно дружелюбно, хотя мертвая зыбь все еще сильно раскачивала корабль. Командир часто поднимался на мостик, сумрачно смотрел на плывущие по небу облака, на крутую зыбь, что-то бормотал, постукивал пальцем по барометру. Улыбка осветила лицо Максимова на следующий день утром, когда радист вручил ему депешу. Обращаясь к старшему штурману, командир сказал:

— Николай Александрович! Ну вот, все в порядке, я не ошибся. Нас догоняет тайфун…

[72]

И он передал Сакеллари радиограмму. Тот тоже улыбнулся и со словами «замечательно, чудесно» скатился с мостика в штурманскую рубку. Мы же, стоявшие недалеко, так и не могли понять, что, собственно, произошло замечательного и чудесного. Недавний шторм все еще жил в нашей памяти.

К обеду солнце закрыли низкие, плотные тучи. На мостике вновь появился Максимов в своем брезентовом плаще, но уже с капюшоном на голове. И тут же, словно по команде, пошел сначала мелкий дождь, а затем тропический ливень. Это был беспрерывный поток, водопад. А к вечеру вдобавок корабль стало валить с борта на борт.

В моем дневнике записано: «18 сентября, 1 час ночи. Стою на вахте. Тропический ливень и сильнейшая гроза. Темень абсолютная, в двух шагах ничего не видно. Штормит…» Да, эту ночь я хорошо помню. Стоило раскрыть губы, и рот заполнялся водой.

А впереди был узкий Малаккский пролив. Старший штурман Сакеллари поминутно бегал к главному компасу, брал пеленги на блеснувший во мгле луч маяка, шептал вслух цифры отсчета и скатывался вниз в штурманскую рубку. Через пару минут он снова, как поплавок, выскакивал на мостик. И так всю ночь… Мы понимали, какая ответственность лежала на Сакеллари, который в этих сложных условиях прокладывал курс кораблю. Не сходил с мостика и командир, держа все время руки на машинном телеграфе.

Наконец миновали большие и малые скалистые острова, за которыми начинался Малаккский пролив. Ливень и гроза не стихали, но волна в проливе была гораздо меньше. После ночной вахты я в каюте крепко спал, когда меня разбудил Женя Пивоваров.

— Ты еще жив? — спросил он. — Ну и здоров ты спать! Тут и мертвые бы проснулись.

Оказывается, невдалеке от корабля пронесся гигантский смерч. Водяной столб, тянувшийся к самому небу, гудел так, что больше ничего не было слышно. И несдобровать бы нам, если бы командир не успел вовремя отвернуть.

Через день все стихло. Мимо проплывали коралловые острова — низкие клочки каменистой суши, над которыми торчали пальмы. Запомнился остров Рафель. Издали он был похож на аккуратную корзиночку с бутылкой шам-

[73]

панского внутри — маленьким блестевшим на солнце маячком.

Входим в Сингапур — ворота для всех кораблей, следующих на восток или с востока на запад. На рейде и у причалов полно кораблей под всеми флагами. Сингапур не только торговый порт. В то время он был английской военно-морской базой, сильнейшей крепостью. Не могу сразу же не упомянуть, что позже, в 1942 году, многочисленный гарнизон этой крепости во главе со своим главнокомандующим и двадцатью восемью генералами без боя сдался в плен японцам. Советским морякам это показалось чудовищным. Ведь ни одна наша военно-морская база не спускала флага перед врагом и сражалась до конца.

После официальной встречи и обмена салютами нас поставили под погрузку угля. Нам понравился склад. Уголь уложен аккуратными штабелями, между ними чистые дорожки, а рядом клумбы с цветами. Погрузка началась, как только мы ошвартовались, без единой минуты задержки на какие-либо согласования или уточнения. Организация погрузочных работ была своеобразная. Никаких артелей. Любой малаец, получив пропуск в порт, мог взять мешок, насыпать в него уголь и бегом (обязательно бегом!) доставить его к угольной яме корабля. Когда грузчик возвращался на стенку с пустым мешком, чиновник бросал ему мелкую монету. Естественно, чем быстрее бегали грузчики, тем больше им перепадало монет. В любое время грузчик мог прекратить работу и уйти — это никого не трогало, ибо у ворот всегда толпились безработные. Никаких перерывов на перекур или на обед не делалось. Торопить грузчиков не приходилось, каждый старался получить лишнюю монету. И уголь стекал в корабль беспрерывной черной рекой. Работали молча, сосредоточенно и молодые и старые. Наши комсомольцы хотели помочь старикам поднимать тяжелые мешки. Чиновник запретил. Средством воздействия на грузчиков у чиновника была резиновая палка. Она пускалась в ход, если мешок был недогружен или если малаец плохо бежал, или где-то задержался. Порт заинтересован в скорейшей загрузке корабля, с тем чтобы на освободившийся причал поставить следующее судно. Ведь это все были деньги хозяевам угля и, конечно, совсем не такие мизерные, что бросались полуголодным малайцам.

[74]

Не обошлось и без инцидента. Погрузка почти заканчивалась, как вдруг мы услышали на стенке стон. Молодой симпатичный малаец держался за шею и плакал. Оказалось, парень споткнулся, уронил мешок, и часть угля просыпалась в воду. Чиновник ударил малайца резиновой палкой, рассадил ему кожу. Это потрясло наших ребят. Они повели малайца к нашему доктору. А чиновник бушевал: кто будет платить за лопнувший мешок и просыпанный в воду уголь?

Все это казалось нам чудовищным.

Доктор наложил пластырь на рану. Малаец рвался снова на причал, чтобы вновь включиться в работу. И все твердил, что за мешок с него возьмут «много пени». Краснофлотцы починили мешок, собрали сумму, которую грузчик рассчитывал заработать за день. Малаец не брал денег — он же их не заработал! Он не может так просто взять чужие деньги, хотя дома его ждут голодные родители и сестренка. Мы накормили гостя флотским ужином. Как могли толковали ему, что в нашей стране к труженику отношение совсем другое, говорили о Ленине, о Советском государстве, где хозяева — рабочие и крестьяне. Внимательно слушал парень, не все, наверно, понял, но безусловно кое-что дошло до его сознания и сердца. Попросив на память красную звездочку, он несколько раз приложился к ней губами и бережно спрятал в мешочек у пояса.

Администрация порта заявила командиру протест по поводу «вредной пропаганды» среди туземных грузчиков…

К вечеру погрузка трехсот тонн угля была закончена, нас переставили к другому, «гостевому» причалу. Мы тщательно вымыли корабль. «Воровский» вновь засиял военно-морской чистотой.

А дальше — Южно-Китайское море. Оно зло нас качнуло, обдало порывистым ветром с дождем. Но куда ему сравниться с Индийским океаном! Да и мы были уже не те: нас шквалом теперь не удивишь. За кормой остались тысячи миль разной погоды.

Далеко справа от курса лежала Манила — столица Филиппин. Мы знали, что там стоят русские боевые корабли, уведенные из Владивостока белым адмиралом Старком. Возможно, о нашем появлении в Маниле уже знали, о намерениях же белых адмиралов судить всегда трудно. На всякий случай А. С. Максимов приказал плу-

[75]

тонговому командиру И. С. Юмашеву провести учебные стрельбы из двух наших стотридцаток. На длинном конце спустили за корму пустые бочки. Они заменяли нам артиллерийский щит. Били наши комендоры старательно и довольно метко. Не знаю, услышал ли белый адмирал нашу канонаду или нет, но ни один вымпел украденной им эскадры не появился на горизонте.

Еще засветло мы благополучно вошли на рейд порта и города Виктория, расположенного на острове Гонконг (Сянган). Этот небольшой остров в 1842 году был отторгнут англичанами от Китая и превращен в базу для торговли с Востоком. Встретили нас местные власти в английском стиле холодно-официально.

Порт состоял из множества почти ничем не огражденных от моря огромных пирсов для океанских торговых и пассажирских судов.

Мы стали на рейде среди скопища китайских джонок и других мелких суденышек.

Объехали на машине весь остров, осмотрели с горы порт, море и город. После Неаполя и Коломбо места показались скучными.

Вечером мы наблюдали странное поведение джонок. Тысячи их ринулись со своих мест. Путь у них был один — через узкий пролив к гористому материковому берегу. Спешно покидали порт боевые корабли — они направлялись в открытое море. Столь же торопливо отходили от пирсов торговые и пассажирские пароходы и становились на якоря под защитой того же берега, под которым спрятались джонки. Порт и рейд опустели.

— В чем дело?

— Тайфун приближается, — объяснил Максимов.

— Это что, новый?

— Нет, тот же самый. В океане он был далеко от нас, а здесь вот нагнал и покажет себя во всей красе.

— Но почему суда отошли от пирсов?

— Там могло их разбить. Во время тайфуна лучше быть подальше от берега.

— А как же мы?

— Останемся здесь, заведем только дополнительные концы на бочку. Теперь рейд свободен, никого на нас не навалит, никого и мы не поцарапаем.

Тайфун нагрянул утром. Оповестил он о себе пронзительным воем с моря. Задул все усиливающийся ветер.

[76]

Берег скрылся в тучах коричневой пыли. Вода на рейде закипела. Шум ветра и волн перекрыл все остальные звуки. Нам пришлось объясняться жестами или кричать в самое ухо. Весь день командир простоял на мостике в плаще и капюшоне, часто давая машинам малый ход вперед с тем, чтобы убавить натяжение якорной цепи. Хлынул ливень плотный, непроницаемый. Когда он стал чуть слабее, мы различили смутные силуэты двух больших пароходов. Их несло к берегу. Над пароходами взлетели красные ракеты — сигнал бедствия. Но помочь никто не мог, и суда со скрежетом ткнулись в каменный берег.

Временами нам казалось, что и нас вот-вот сорвет с якоря, так сильно дрожал корабль под напором бешеного ветра. Но Максимов был невозмутимо спокоен. Иногда сквозь рев ветра слышался звон машинного телеграфа. Это означало, что командир снова требовал дать ход машинам. «Дед» часто поглядывал на часы и приговаривал:

— Хорошо, хорошо, немножко осталось…

И действительно, к вечеру тайфун умчался на северо-восток. Разорвались тучи, показались очертания гор. Но на рейде было еще очень свежо, ходили высокие волны. Два дня мы не имели сообщения с берегом, и лишь в ночь на третьи сутки шторм как-то неожиданно стих. Туча джонок кинулась обратно на свои места. У засевших на мели кораблей суетились портовые буксиры.

Мы собирались покинуть Гонконг, когда из Москвы поступило распоряжение срочно идти в город Кантон, который был тогда столицей революционного Китая. Спешно подбираем необходимые карты и лоции.

Кантон расположен на берегу реки Жемчужная, устье которой совсем недалеко от Гонконга. Английская администрация отказалась дать нам лоцмана — колонизаторов пугали наши добрые отношения с революционным правительством Китая. А идти без лоцмана по реке такому большому кораблю, как «Воровский», рискованно. Холодно простившись с английским адмиралом, наш командир использовал свои старые морские связи и все же нашел молодого китайского лоцмана, который с радостью согласился вести нас в Кантон.

7 октября мы вошли в мутно-желтые воды большой китайской реки. С первых же минут почувствовали, что находимся в дружественной стране. Крестьяне прибреж-

[77]

ных деревень приветствовали нас красными и синими платками, что-то радостно кричали. (Как все это не похоже на нынешнее дико-враждебное отношение к советским людям со стороны предательской клики Мао Цзе-дуна!)

Мы медленно продвигались вперед. Мимо нас проплывали зеленые берега со старинными маленькими крепостями, с пагодами — китайскими храмами. Возле селения Бока-Тигрис реку преградил большой перекат. Преодолеть его наш корабль мог только в полную воду. А прилив будет лишь на рассвете. Стали на якорь. Об этом можно было бы и не вспоминать, если бы китайский лоцман, всячески выражавший нам свои симпатии, не высказал командиру свои опасения. В Китае в те годы велась гражданская война. Революционные войска сражались с буржуазными генералами, поддерживаемыми иноземными империалистами. Генералы редко ладили между собой, порождая междоусобицу. Это была благодатная почва для бандитизма и морского пиратства.

Лоцман рассказал, что совсем недавно пираты остановили и ограбили два английских парохода. Даже подоспевшая канонерская лодка не смогла помочь у пиратов тоже оказались пушки.

На нас повеяло далеким средневековьем. И хотя молодой китаец успокаивал нас, что пираты не посмеют тронуть советский корабль, командир вызвал старшего артиллериста корабля С. П. Прокопнова и приказал привести оружие в боевую готовность. Экипаж в эту ночь спал на палубе, не раздеваясь, у орудий и пулеметов. Однако все обошлось. На рассвете мы миновали перекат, а в 8 часов стали на якорь у острова Датский, возле селения Вампу. На рейде стояли китайский крейсер и канлодки. В Вампу располагалась военная школа командиров революционной китайской армии. На берегу выстроились курсанты школы, почетный караул. Корабли расцветились флагами. Загремели салют, оркестры. Прием был восторженный. Начались взаимные визиты с китайской щепетильностью — строго по рангам, со всеми церемониями. Прибыли к нам и сотрудники советского полпредства. До Кантона корабль из-за большой осадки пройти не мог. Связь с городом мы поддерживали с помощью катеров.

После обеда часть команды и комсостава на двух старинных китайских канонерских лодках отправилась в

[78]

Кантон. И здесь были бурные дружеские встречи. Нам переводили речи ораторов. Запомнились слова:

— Вы пришли к нам с открытым сердцем. Вы протягиваете нам руку дружбы. Мы это ценим и верим вам!..

На следующий день специальным поездом мы поехали в ставку Сун Ят-сена — президента и главнокомандующего. Ехали весь день. Вечером поезд остановился в лощине среди гор. По тропинке нас провели на берег небольшой реки. Здесь нас встретили доктор Сун Ят-сен и его супруга Сун Цин-лин.

Невысокого роста, с выразительными карими глазами, одетый в скромную защитную форму без всяких знаков различия, Сун Ят-сен отнесся к нам с сердечным радушием. Он долго беседовал с нами, интересовался нашей страной. Было ему в ту пору уже под шестьдесят, но выглядел он моложаво и бодро. Великий китайский революционер-демократ с глубоким уважением говорил нам о В. И. Ленине:

— Это ваш великий вождь. Мы верим, что он, и только он, поможет Китаю в его тяжелой борьбе. На прощание президент сказал:

— Встреча с советскими моряками, воспитанными партией коммунистов, посланцами великого Ленина, останется в моем сердце как воспоминание о лучших днях моей жизни.

Больше месяца простояли мы на рейде Вампу. Часто бывали в Кантоне, этом большом торгово-промышленном центре Южного Китая. Многое здесь еще оставалось по-старому. Европейцы жили в своих районах, имели свою охрану. Китайская беднота ютилась в трущобах, в подвалах. А более трехсот тысяч семей жили на реке, образовав огромный плавучий город из тесно прижавшихся друг к другу лодок. Климат здесь тяжелый. Сыро, душно. Мы удивлялись, как можно жить в таких условиях. У нас в каютах вещи быстро покрывались плесенью, койки все время были сырыми. Одолевали москиты — распространители тропической малярии. Наш бедный лекарский помощник Н. В. Соловьев, ухаживавший за заболевшими краснофлотцами, сам не уберегся. Лучшие китайские врачи пытались помочь ему, но тщетно. Наш медик скончался. На родину мы привезли лишь урну с его прахом.

"Воровский» посетил Сун Ят-сен. Он очень внимательно знакомился с бытом советских моряков, долго

[79]

осматривал корабль и особенно ленинскую комнату, просил переводчика подробно переводить ему все наши лозунги, подолгу беседовал с краснофлотцами. Услыхав сигнал на ужин, улыбнулся и попросил угостить его блюдами из краснофлотского меню. Мы с радостью это сделали. Отведав борща, котлет и компота, Сун Ят-сен, улыбаясь, сказал:

— К сожалению, мы еще не можем так вкусно и сытно кормить наших солдат и матросов…

СУН ЯТ-СЕН НА БОРТУ «ВОРОВСКОГО». КИТАЙ. РЕД ОСТРОВА ВАМПУ. 1924 г.

Спустя всего год мы с глубокой скорбью узнали о кончине этого светлого человека, талантливого революционера, выдающегося ученого, искреннего друга Советского Союза.

…В полдень 11 ноября 1924 года, при большом стечении наших китайских друзей, мы покинули гостеприимную страну.

В моем походном дневнике записано: «Переход из Китая во Владивосток был трудным. Дул северо-восточный ветер силой семь баллов, а в Формозском проливе он достиг штормовой силы. Температура падала с каждым днем, мы ведь шли на север и очень скоро увидели на палубе первый снег… Нас встречала русская зима…»

20 ноября «Воровский» отдал якорь во Владивостоке, в бухте Золотой Рог. За кормой осталось 14 тысяч миль. Помножьте это на 1852 — получится почти 26 тысяч километров. В этом походе впервые флаг Советского Союза был пронесен через три океана и десять морей. И на всем этом пути мы воочию убеждались в силе и величии ленинских идей. Они проникали через все барьеры к трудящимся разных стран и континентов.

Как же не гордиться нашей Родиной, маяком освещающей путь в будущее всему человечеству!

[80]

ПОДВОДНИКИ

После похода на «Воровском» мы снова вернулись на курсы. Закончил я их весной 1925 года. Назначение получил на Черное море.

Вот и Крым. Не отхожу от окна вагона. На южной земле уже пышная зелень. Цветет миндаль. Поезд ныряет в туннель. Их тут несколько. Вспыхнет на мгновение дневной свет, и снова темнота. Наконец в глаза ударило таким ярким солнцем, что невольно зажмурился. Внизу голубеет Южная бухта. Всматриваюсь в корабли. На каком из них уготовано мне служить?

На перроне нас обступили мальчишки, наперебой предлагая комнату. Жене понравился маленький шустрый мальчуган.

— Давай, веди к себе.

Идти пришлось не так далеко. На улице матроса Кошки у подножия Малахова кургана наш проводник постучал в калитку. Во дворе стоял небольшой, утопающий в зелени домик. Встретил нас седой человек в тельняшке. Представился: старожил этих мест, бывший черноморский моряк Иван Афанасиевский. И домик, и его хозяин нам понравились, и мы поселились здесь, на Корабельной стороне.

Оставив жену распаковывать чемоданы, я поспешил в штаб флота.

Маленький трамвайчик — гордость севастопольцев, открывших трамвайное движение на 9 лет раньше, чем в Петербурге, — довез меня до центра города.

Встречные командиры сказали мне, что штаб, Реввоенсовет и политическое управление флота размещаются на «Красном моряке», который стоит у Минной пристани. Я ожидал увидеть большой корабль, а оказался старый-

[81]

престарый колесный пароходик водоизмещением всего около сотни тонн. После я узнал, что он был построен в Англии еще в 1866 году. Купленный русским правительством, сразу же оказался в Севастополе и стал яхтой главного командира флота и портов Черного моря.

Как яхта высокого начальника пароходик, может быть, был хорош, а как штабной корабль не годился. Теснота здесь была страшная. Каюта начальника отдела кадров флота крохотная. Дверь ее была распахнута настежь. Хозяин каюты сидел у маленького столика, на койке — другой мебели не было — сидел посетитель, какой-то большой командир с широкой нашивкой на рукаве. Остальную часть койки занимали стопки папок.

Собеседники жарко спорили, и на мой осторожный стук никто не обратил внимания. Волей-неволей мне пришлось стать свидетелем разговора. Посетитель просил дать ему четырех штурманов на подводные лодки, а начальник отдела кадров уверял, что может дать только двух. Наконец оба повернулись ко мне и чуть ли не в один голос спросили, что мне надо.

— Вам нужен штурман на подводную лодку. Можете располагать мной. Начальник отдела кадров просмотрел мои бумаги, поморщился.

— Если метили в подводники, надо было кончать подводный класс. А теперь пойдете на канлодку.

— Ерунда! — вмешался посетитель. — Он штурман — это основное, а подводным делам мы его научим… Не спорь, Коля, пиши предписание, ведь человек сам просится в подплав, а это не так часто случается.

Начальник отдела кадров махнул рукой и наложил резолюцию.

— Ну, а теперь давайте знакомиться, — сказал посетитель и протянул мне ладонь. — Головачев, начальник отдельного дивизиона подводных лодок Черноморского флота.

Через несколько минут мы с ним уже шли по бухте на тихоходном катеришке. По пути Головачев задавал мне множество вопросов, словно оценивая новое «приобретение». Тогда было не принято обращаться к начальству насчет квартиры, и оно об этом не заикалось. Но все же у трапа плавбазы начдив спросил:

— Между прочим, где вы устроились?

[82]

Я ответил, на что последовал спокойный кивок.

Плавбаза подлодок «Березань» — старый транспорт времен первой мировой войны. Удирая из Севастополя, белые взорвали на судне машины, разграбили оборудование. Таким мертвецом оно и стояло в Южной бухте, недалеко от вокзала. Необходимые подводным лодкам зарядовая станция, аккумуляторная мастерская и прочее хозяйство только начинали строиться. Пока же пять подводных лодок сиротливо стояли у плавучих пирсов и находились, что называется, на самообслуживании.

Каюты на «Березани» оказались маленькие, неуютные и совершенно не оборудованные. Я поселился вдвоем со штурманом Е. Е. Пивоваровым — моим старым товарищем по службе и учебе. Сначала было тоскливо. Мы, как далекую мечту, вспоминали наши шикарные каюты на линкоре «Марат» и на канлодке «Хивинец».

Кают-компания, где обедал весь командный состав дивизиона, тоже была и темной и убогой. Впрочем, мы на это не сетовали. Важно было другое: коллектив подобрался дружный, в кают-компании всегда было шумно и весело. В такой среде любые бытовые неудобства кажутся пустяком.

Приняли нас, молодых штурманов, очень приветливо. Через пару дней мне казалось, что я уже давно служу в дивизионе. Конечно, это во многом зависело от начдива Головачева и комиссара Голубовского. Оба они были старыми подводниками. В отличие от Головачева, человека шумного и резковатого, Голубовский был мягкий, малоразговорчивый, больше прислушивался к нам, нежели сам говорил. Чуткий, внимательный, он постоянно заботился о людях.

Меня назначили штурманом на подводную лодку «Политрук» — единственную большую лодку типа «Барс». Лодки эти строились еще в царское время по проекту талантливого русского инженера-кораблестроителя И. Г. Бубнова. В первую мировую войну они воевали неплохо. В годы интервенции несколько лодок этого типа белые увели в Бизерту (Африка), остальные взорвали, затопили или привели в полную негодность. Осталась одна-единственная «Нерпа». После основательного ремонта ей дали новое название и включили в состав Черноморского флота. На ней мы теперь служили. Надводное водоизмещение лодки около шестисот тонн. Скоростью

[83]

хода она не блещет шесть-восемь узлов в надводном положении, а под водой с трудом можно выжать пять узлов, да и то на очень короткий срок: аккумуляторные батареи быстро садились.

Корабль наш походил на огромную стальную сигару, начиненную механизмами и без единой водонепроницаемой переборки. При малейшем повреждении корпуса вода могла залить всю лодку. Конструкторы стремились любой ценой уменьшить вес корабля, жертвуя даже его живучестью.

Вооружение состояло из четырех торпедных аппаратов: по два в носу и корме.

Рабочая глубина погружения — до пятидесяти метров. Помню, в первом же походе я заметил, что командир глаз не сводит с глубиномера и, едва стрелка приблизится к цифре «40», громко командует: «Боцман, точнее держать глубину, не ходить дальше сорока метров!» На рулях глубины нес вахту старый подводник боцман В. И. Корнеев. Он, хитровато улыбаясь, докладывал: «Есть, точнее держать! Глубина 35 метров!»

Остальные четыре лодки относились к типу «АГ». Собраны они были уже на советских заводах, хотя и по проекту американского инженера Голланда. Они в два раза меньше нашей, но во всех других отношениях превосходили ее: имели водонепроницаемые переборки, больший ход и в носу четыре торпедных аппарата.

Но вернусь к самому началу моей службы на подводной лодке. Командир «Политрука» Владимир Петрович Рахмин, познакомившись со мной, вызвал старшего помощника.

— Вот вам штурман, — сказал он ему. — Возьмите его под свою опеку. Пусть изучает корабль, а через две недели я сам проверю…

— Есть, будет исполнено! — четко ответил Кирилл Осипович Осипов человек среднего роста, с хорошей строевой выправкой. Я уже отметил про себя, что на корабле он пользуется уважением и его даже слегка побаиваются, хотя он и сдержан, приказания отдает, не повышая голоса.

С утра и до вечера я лазал по лодке в сопровождении боцмана или одного из старшин, делал заметки в толстой тетради, по вечерам изучал чертежи. Старпом ежедневно просматривал мою тетрадь и, наверно, докладывал коман-

[84]

диру. Комиссар Тимофеев тоже интересовался, как протекает учеба, подбадривал меня:

— Не смущайтесь, поначалу у вас, наверно, сумбур в голове. А пройдет время, и все уляжется…

И я занимался еще настойчивее.

Через две недели командир пошел со мной по всей лодке, проверил мои знания и, кажется, остался доволен.

В. П. Рахмин все больше и больше начинал мне нравиться и уже казалось, что это лучший из всех командиров лодок на дивизионе. Всегда опрятно одетый, чуть суровый, хмурый на вид, Владимир Петрович был строг, иногда даже резок, но всегда справедлив и, что очень важно, никогда не ущемлял достоинства своих подчиненных.

Наш отдельный дивизион подводных лодок был тогда единственным солидным боевым соединением флота. Ведь кроме него в строю находились лишь эсминец типа «Новик», только что восстановленный и названный «Незаможником», старый крейсер «Коминтерн» — так назывался теперь знаменитый «Очаков», на котором лейтенант Шмидт поднял красный флаг в 1905 году, несколько не менее старых канонерских лодок, тральщиков да дивизион торпедных и сторожевых катеров. Морская авиация лишь начинала зарождаться. Восстанавливались старые батареи береговой обороны. С этого начинался советский Черноморский флот. И все эти древние старики нам очень пригодились, на них росли, воспитывались и обучались кадры будущего могучего флота.

С радостью узнали мы, что Советское правительство приняло решение строить новые подводные лодки по проектам советских конструкторов, а находящиеся уже на стапелях легкие крейсера и эсминцы вооружить современной артиллерией. Все эти решения очень скоро стали осуществляться, и Северная бухта Севастополя перестала служить только одному старику — «Коминтерну».

Боевая подготовка подводных лодок в те дни имела ряд особенностей. Сейчас она покажется очень примитивной. И рассказываю я о ней с единственной целью показать читателю, как далеко мы шагнули вперед. Это был начальный этап нашего роста. Он далеко позади. Но именно от него начинался победный курс нашего флота в просторы Мирового океана.

В море, на специальные полигоны, мы выходили поч-

[85]

ти каждый день, кроме субботы, воскресенья и понедельника. Возвращались в базу всегда к ужину — к 18 часам. Командный состав и сверхсрочники, не занятые дежурством, увольнялись на берег ежедневно, в воскресенье вообще разрешалось не являться на службу всем, кроме дежурных. Этот день считался для всех днем отдыха. Краснофлотцы же увольнялись на берег в среду, субботу и воскресенье.

Полигоны для учебы и тренировок находились в прибрежной полосе, почти у самого Севастополя, что позволяло сократить переходы в надводном положении. К тому же на подходе к главной базе и другим портам Черного моря еще сохранялась минная опасность со времен первой мировой и особенно недавних лет гражданской войны. Минные поля тралились, но тральщиков не хватало, к тому же траление на море дело не только опасное, но и долгое.

Не раз мы обходили минное поле, и командир обращался ко мне с грозным предупреждением:

— Штурман! Будьте внимательны! Однажды мы тут вышли за кромку фарватера и кормовыми рулями поддели мину. Всплыли с ней вместе. К счастью, все кончилось благополучно…

После таких напоминаний пробегал холодок по коже. Я спешил на мостик, чтобы лишний раз взять пеленги на маяки и точнее определить свое место.

В первой половине лета лодки отрабатывали одиночные задачи, главным образом срочное погружение, с тем чтобы в случае обнаружения «противника» быстро уйти на глубину. Но как мы ни старались, а меньше чем за три-четыре минуты срочное погружение не получалось. И это еще считалось за благо…

Ближайший к базе учебный полигон, напротив селений Кача и Бельбек, делили на зоны «А» и «Б». Нам осточертели ежедневные хождения в эти «ванны», и краснофлотцы — вечные остряки и балагуры — сложили песню, которая заканчивалась припевом:

Если хочешь умереть от скуки,

Сходи, товарищ, в «Аз» и «Буки"…

Во второй половине лета начиналась тактическая подготовка всего флота. Корабли собирались в Тендровском заливе.

[86]

Однажды пришел туда и колесный старец «Красный моряк» со всем штабом и Реввоенсоветом флота. Флот отрабатывал отражение ночных атак торпедных катеров и другие задачи. Подводникам эти сборы мало что давали, так как погружаться в заливе из-за малых глубин мы не могли. Видимо, наше присутствие на сборе было необходимо для создания большей масштабности.

После сбора флота проходили тактические учения. Основная задача была оборонительного характера: флот совместно с береговыми батареями должен не допустить высадку десантов в районе Севастополя или Одессы. Для этого в море, на позиции, намеченные штабом, высылались подлодки, где мы и ожидали появления «противника». Если, бывало, повезет и «противник», что называется, наткнется на нас, то мы выходили в атаку, обозначая торпедный залп стрельбой воздухом. Никакой связи с разведкой у нас не было, и в ожидании цели мы часто сутками елозили в отведенном квадрате.

Торпед на флоте было мало, их берегли, поэтому стреляли редко и обязательно* на небольших глубинах. Дело в том, что торпеды частенько тонули. В таких случаях к месту происшествия спешил водолазный бот. Водолазы шарили на дне и не всегда находили торпеду. Потеря торпеды считалась большим ЧП, и командир лодки имел по этому случаю много неприятностей.

Хотя мы назывались подводниками, но под водой плавали мало: берегли электроэнергию для выхода в атаку. На позицию шли в надводном положении, и наше подводное плавание продолжалось не более часа. При движении корабля под водой аккумуляторы выделяли много газов, давление в лодке сильно повышалось, дышать становилось трудно и приходилось всплывать и вентилировать помещения.

Считалось, что торпедами можно стрелять с дистанции всего четырех-пяти кабельтовых. Если расстояние оказывалось больше, атака признавалась плохой. При дистанции десять кабельтовых (1,85 километра) вероятность попадания в цель принималась близкой к нулю. Стрелять полагалось только одной торпедой.

Ни о каких совместных действиях подлодок тогда не могло быть и речи, ибо не было еще приборов для связи между лодками в подводном положении. Многие командиры увлекались поиском районов с «жидким грунтом" —

[87]

с разными по плотности слоями воды, между которыми лодка могла без движения удерживаться длительное время на одном уровне. Тем самым экономилась электроэнергия. Тогда эта идея имела некоторый тактический смысл, и ею особенно много занимался Владимир Сергеевич Сурин, командир подлодки «Коммунар» (бывшая «АГ-24") — человек образованный, энергичный, занятый поисками новых, более эффективных форм боевого использования наших кораблей.

Все пять командиров подводных лодок дивизиона были представителями лучшей части интеллигенции тех лет. Образованные, опытные подводники, они пользовались заслуженным авторитетом у подчиненных. И не случайно в дальнейшем эти товарищи заняли ведущие должности на флоте. Так, В. С. Сурин стал инспектором подводного флота, Н. М. Горняковский — командир подлодки «Марксист» — после войны командовал большим учебным отрядом подводного плавания Тихоокеанского флота, В. П. Рахмин долгое время был начальником штаба бригады новых больших лодок на Балтике. Крупные должности занимали впоследствии Б. М. Ворошилин и Г. X. Шредер.

Это были смелые, ищущие люди. Как-то я нес вахту на плавбазе. Наша лодка в эти дни стояла на текущем ремонте, остальные находились в море. И вдруг замечаю: почти у борта плавбазы забурлила вода, послышалось шипение, будто лопнул воздухопровод, а затем из воды вырос перископ. Еще через мгновение на поверхности показалась подводная лодка «Коммунар». Она всплыла у бона, на месте своей обычной стоянки. Открылись люки, и краснофлотцы, перепрыгнув на бон, закрепили швартовые концы. На мостике уже стоял улыбающийся командир лодки Владимир Сергеевич Сурин. Он помахал мне рукой и весело объявил:

— Прорыв в базу «противника» прошел успешно…

Все произошло так быстро и неожиданно, что вахтенные сигнальщики, наблюдавшие в основном за входом в бухту, так ничего и не заметили.

Конечно, и мне, и сигнальщикам потом здорово попало от комдива Головачева. В этот, да и в последующие дни за обедом и ужином в кают-компании только и было разговоров, что о маневре Сурина и о том, как вся вахта на «Березани» его проспала. Наш же командир

[88]

В. П. Рахмин загадочно молчал. Тоже, видно, что-то надумал.

Так и оказалось. Когда мы направлялись в море, командир, удифферентовав лодку, сразу же погрузился, и мы, изредка чуть-чуть поднимая перископ, прошли всю Южную и Северную бухты и всплыли уже в море. Командир, не отрываясь от перископа, радовался, что катера и ялики проходят рядом и никто нас не замечает. В тот год бонов у входа в главную базу не было, как не существовало и брандвахтенной службы, а с берегового наблюдательного поста заметить перископ очень трудно…

Однако вскоре эти «подводные фокусы» запретили.

Нынешних подводников наверняка удивит не только наша тогдашняя боевая учеба, но и многие детали повседневной жизни моряков. На каждом корабле один из молодых специалистов по совместительству являлся ревизором, ведающим финансами и хозяйственными делами. Почему-то везде это «счастье» выпадало штурману. В помощь ему назначался артельщик из числа наиболее разворотливых краснофлотцев. В зависимости от числа членов экипажа отпускались деньги на питание. Они хранились в моем маленьком переносном сейфе.

Учитывая пожелания команды и исходя из наших финансовых возможностей, мы с артельщиком накануне вечером составляли меню, а утром чуть свет он с кем-либо из краснофлотцев отправлялся на базар, закупал все, что требуется на завтрак, обед, ужин, причем брал у торговцев расписки. Продукты, доставленные на корабль, приходовались, затем отправлялись на камбуз плавучей базы.

Поскольку пайков мы не получали, то каждый экипаж питался по своему вкусу и разумению, в пределах денежного лимита. Ревизоры соревновались, кто лучше и вкуснее накормит свою команду. Питались вообще-то мы сытно.

Конечно, я не сразу стал опытным хозяйственником: на первых порах каждый месяц приходилось покрывать недостачу из собственной зарплаты. На других лодках тоже такое случалось.

Осенью, после проведения тактических учений, весь флот под флагом командующего совершал поход по портам Крыма и главным образом Кавказа — до Батуми включительно. При этом проводились тактические учения

[89]

с высадкой десантов, артиллерийской стрельбой и т.д. Подводные лодки выходили из порта обычно раньше других кораблей, занимали назначенные позиции и при появлении крейсера «Коминтерн» производили по нему учебные атаки, не выпуская торпед.

Посещение портов обычно выливалось в своеобразный праздник. Население, особенно молодежь, горячо нас приветствовало, местные власти устраивали в театрах, клубах и в парках встречи с моряками. На флоте эти походы получили прозвище «мандариновых». Объяснялось это тем, что осенью на Кавказе поспевали фрукты и корабли получали от местных властей в подарок целые ящики яблок и мандаринов. Все, кто располагал деньгами, старались и домой прихватить хоть немного фруктов. Охотно покупали моряки и крохотные финиковые пальмы в горшочках — тогда этот сувенир был в большом ходу. Но где хранить покупки? Нашим друзьям с надводных кораблей все было проще. А каково нам, подводникам, — ведь у нас нет ни кают, ни шкафов?

Перед уходом из Батуми стало известно, что весь наш дивизион идет в Поти надводным ходом для отработки совместного плавания. Командир, объявив это, строго предупредил:

— Ничего лишнего с собой не брать!

Многие приуныли. И я тоже. Угораздило купить проклятую пальму и мандарины… Был у нас старшина сверхсрочник Сапиро — отличный радист, но балагур нестерпимый. Заметив мою озабоченность, он хитро улыбнулся:

— Штурман, куда будем девать наши подарочки? Развязность его мне не понравилась, и я сердито ответил:

— За борт! Слыхали, что командир сказал?

— Ничего, подождем за борт выкидывать.

Через несколько минут он снова подошел ко мне.

— Забирайте-ка свои покупки и следуйте за мной.

Мы прошли в нос. У открытых крышек торпедных аппаратов суетились старшина торпедистов и боцман. Они укладывали в пустые трубы аппаратов пакеты, кульки и злосчастные пальмы. Туда уложили и мои свертки. Крышки аппаратов закрылись.

Сапиро довольно улыбался.

— Ну как, здорово придумал?

Я был смущен всей этой махинацией, но успокаивала

[90]

мысль, что в торпедных аппаратах не только мои покупки. Наш механик П. И. Печеник, минер А. Т. Заостровцев и многие другие воспользовались услугой торпедистов.

На рассвете дивизион вышел в море, произвел ряд эволюций по сигналам комдива. После посещения красивого, вечно зеленого Батуми настроение у всех было бодрое, жизнерадостное. Погода стояла отличная, на небе ни облачка, море тихое.

На флагманской лодке замелькали флажки. Читаем семафор, адресованный нам: «Командиру. Занять позицию пять миль западу маяка Поти. Атаковать противника. После атаки следовать Поти. Комдив».

Все, кто находился на мостике, невесело переглянулись.

Через некоторое время дизели застопорили, и по лодке разнесся властный голос командира:

— Приготовиться к погружению. Стрелять будем воздухом из носовых торпедных аппаратов.

Минер осторожно предложил командиру «для практики» стрелять кормовыми, но командир как ножом отрезал:

— Сперва носовыми!

Сапиро не находил себе места. В конце концов он не выдержал, отозвал в сторону комиссара Тимофеева и шепнул ему на ухо:

— Стрелять носовыми нельзя.

— Почему? — удивился комиссар.- Ну-ка посмотрим.

Он спустился вниз и приказал открыть крышки торпедных аппаратов. Под дружный матросский смех Сапиро стал вытаскивать содержимое труб.

Пришел командир. Он кипел, чертыхался. С трудом Тимофеев уговорил его пока за борт ничего не выбрасывать. Но попало нам изрядно. Нашего командира возмутил не сам факт приобретения «сувениров», а отношение к боевому оружию.

— Это же надо, вместо торпед напихали в аппараты всякого хлама!

Возвращались мы в базу чудесным осенним днем. На море ни малейшей ряби, а солнце немилосердно жгло. Даже в легком рабочем кителе было нестерпимо жарко.

Неожиданно мы увидели, что справа от нас прямо на лодку быстро мчится, оставляя на поверхности пенящий-

[91]

ся след, не то перископ, не то торпеда. Мы понимали, что ни того ни другого быть не может. И все-таки на мостике все оцепенели. Только подойдя ближе, мы разглядели, что это дельфины. Они неслись стремительно, и их плавники действительно издали походили на перископы.

Я вспомнил этот случай много позже, уже во время войны. В первые ее дни наших сигнальщиков обуяла подлинная «перископомания». Всякий всплеск на воде они готовы были принять за перископ вражеской подводной лодки. Не сразу мы излечились от этой болезни. Считалось, что лучше лишний раз сыграть тревогу, чем прозевать настоящий перископ.

Многие проблемы волновали в ту пору нас, молодых подводников. И, в частности, нередкие взрывы аккумуляторных батарей. Несовершенные приборы подчас не всегда обнаруживали опасное скопление водорода в аккумуляторных ямах. Достаточно было искры… Взрывы сопровождались пожарами, иногда и гибелью людей. Но мы продолжали плавать, постепенно искореняя причины аварий.

Но вот кончились теплые месяцы, и море опустело. Корабли попрятались в бухтах. На флоте начался ремонт кораблей и период массовых отпусков. В море никто выйти не мог. Флот в зимнее время становился небоеспособным.

Почему-то тогда никто не думал о том, что воевать, возможно, придется и зимой, что война не признает времен года. Чем это объяснялось? Возможно, приверженностью к старому, привычному: испокон веков флот не плавал зимой.

Сегодня наши корабли — подводные и надводные — выходят в моря и океаны и летом и в зимнюю стужу. Это уже стало в порядке вещей. Тогда же, на заре нашей флотской юности, мы зимой превращались в людей сухопутных.

***

Чтобы больше не возвращаться к службе на подводных лодках, забегу немного вперед. Мне и после довелось плавать на подводных кораблях. На моих глазах рос подводный флот нашей страны. Когда я, будучи слушателем академии, приехал стажироваться на Черное мо-

[92]

ре , здесь уже был не дивизион, а две бригады подводных лодок. Новые, отечественной постройки, они были совершенными для того времени и делились в основном на три группы: малые «малютки», средние — «щуки», большие — «декабристы» и подводные минные заградители типа «Ленинец». Появились у нас и свои плавучие базы.

Это уже были настоящие подводные силы. Они блестяще показали себя в годы Великой Отечественной войны.

Стажировался я в должности начальника штаба бригады. В те годы слушателю академии на стажировке следовало «заработать» отличную аттестацию, которая влияла на всю дальнейшую службу. Зная это, нас нагружали по макушку. Я проводил политзанятия с краснофлотцами, делал доклады по военным вопросам на командирских занятиях, редактировал стенную газету, возглавлял кружок парусного спорта. И все это, конечно, сверх ответственных обязанностей начальника штаба.

Подводных лодок в бригаде было много, они распределялись по пяти дивизионам.

Ко мне приглядывались не только командир бригады Г. В. Васильев, но и сам командующий флотом И. К. Кожанов, интересовавшийся работой слушателей академии. Позже я узнал, что меня наметили оставить после академии начальником штаба в этой же бригаде. В конце концов так и вышло.

Бригада все расширяла свое хозяйство. Стало известно, что для нас строится береговая база. Удивляло одно: для нее подобрали единственный на Черном море замерзающий порт. Подводники забили тревогу, даже обратились в ЦК партии. Но пока вопрос утрясался, база строилась. Разобрались во всем, лишь когда работы приближались к концу. Пришлось все переигрывать. Базу передали морским летчикам, а подводные лодки снова вернулись в Севастополь.

Боевая подготовка проходила по-прежнему строго по плану, но очень осторожно. Погружались лодки лишь в специально отведенных неглубоких местах, все на тех же полигонах «Аз» и «Буки». Особенно придирчиво отрабатывались действия по срочному погружению, дифферентовке, покладке на грунт.

Командир бригады Григорий Васильевич Васильев — опытный подводник, плававший на лодках еще в цар-

[93]

ское время, был требователен и неутомим. Энергия в нем била через край, и, возможно, потому он мог шумно вспылить, но, как человек добрый, быстро отходил. Ценным его качеством были забота о подчиненных и готовность всегда помочь в беде любому бойцу и командиру. Все это знали и шли к нему со своими делами. А вот с начальством Григорий Васильевич разговаривать не умел, был излишне застенчив. Как человек дисциплинированный, он молча слушал не всегда справедливые замечания, никогда не возражал, но потом расстраивался и горько переживал.

Однажды без предупреждения к нам прибыл командующий флотом И. К. Кожанов. Без особых на то оснований он стал возмущаться медленным освоением «малюток». При этом присутствовали командир дивизиона А. В. Крестовский и я. Мы видели, как краснел наш комбриг и даже не пытался оправдываться. Мы с Крестовским переглядывались, не зная, чем помочь своему начальнику. Командующий это заметил.

— Вы, начальник штаба и командир дивизиона, тоже виноваты… Плохо помогаете комбригу. Наступила пауза.

— Что же вы молчите, разве не так? — спросил командующий.

И тут заговорил Андрей Крестовский:

— Нет, не так, товарищ командующий. План боевой подготовки составлен точно по расчету времени на каждую задачу, как того требуют наставления. Вы лично утвердили этот план, и он строго выполняется.

Командующий удивленно смотрел на комдива. Помолчал, а потом сказал:

— В таком случае вы, товарищ Васильев, проверьте все еще раз. Возможно, и я допустил ошибку. Со всеми случается. А вас, товарищ Крестовский, благодарю за смелость и умение отстаивать свое мнение.

Протянул руку каждому из нас и уехал.

Григорий Васильевич готов был расцеловать Крестовского. Это был замечательный, умный командир. Он погиб в Отечественную войну, выполняя боевое задание.

Большую помощь Васильеву оказывал начальник политотдела бригады А. М. Конопелькин. Я уже говорил, что комбриг бывал излишне горяч. Бывало расшумит-

[94]

ся — не унять. Тогда кто-нибудь спешит к Конопелькину:

— Андрей Михайлович, зайдите к комбригу, его сильно «штормит"…

Конопелькин спешил на выручку попавшему в беду, и «шторм» утихал.

Хочется сказать хотя бы несколько слов об Иване Кузьмиче Кожанове. Это легендарная личность. Еще учась в гардемаринских классах, он вступил в Коммунистическую партию. Принимал активное участие в революции, а в восемнадцатом добровольно ушел на Восточный фронт. Шел ему тогда двадцать первый год. И уже в ту пору он показал себя талантливым командиром. Возглавляемые им матросские отряды одерживали победы над превосходящими силами белогвардейцев и интервентов. Слава об Иване Кожанове летела по всему Поволжью. В двадцатом году он командовал морской экспедиционной дивизией, разгромившей белый десант в Приазовье. После гражданской войны, когда ему было всего 24 года, его назначили начальником Морских сил Тихого океана, по-современному — командующим флотом*. И здесь он оставил о себе память как неутомимый труженик и прекрасный организатор. Затем Кожанов окончил Военно-морскую академию, работал в Японии нашим военно-морским атташе, а теперь вот стал командующим Черноморским флотом. Небольшого роста, худощавый, с быстрыми добрыми глазами, он отличался необыкновенной простотой и доступностью. Его очень любила молодежь. Он был своим человеком и желанным гостем в любом матросском кубрике.

Кожанов не умел, да и не хотел говорить красиво, строить из себя этакого трибуна. Его суждения были всегда конкретными и предельно точными. Поэтому разборы учений под руководством командующего флотом отличались поучительностью. В них всегда детально разбирались тактические действия каждого корабля и соединения в целом. Кожанов терпеть не мог отвлеченных, «стратегических» рассуждений. Однажды, придя на разбор учения, мы удивились, увидев в зале обычную классную доску. После-то мы узнали, что Кожанов очень любит выражать свою мысль графически. Разбор начался. Слово было предоставлено командиру отряда десантных

[95]

кораблей. Он сделал весьма «гладкий» доклад и закончил словами:

— Таким образом, «противник» был разбит наголову! Кожанов встал, медленно прошелся к доске и спокойно сказал:

— Все это очень интересно… Жаль только, что вы накатали много «шаров». А ими врага не убить. Вот смотрите…

И, взяв мел, он набросал схему боя, быстро произвел расчеты. И всем стало ясно, что, если бы бой был настоящим, мы его наверняка проиграли бы. Раскритиковав решения незадачливого командира, Кожанов тут же показал, как следовало бы действовать. Это была замечательная учеба — наглядная и убедительная.

***

Нашу размеренную жизнь с политзанятиями по понедельникам, с выходами лодок на торпедные стрельбы в другие дни, с генеральной уборкой в субботу и обязательным отдыхом в воскресенье несколько потревожило введение персональных воинских званий для командного состава. Раньше мы различались только по служебным категориям и носили золотые нашивки на рукавах в зависимости от должности. Так, все командиры подводных лодок носили по четыре средних нашивки (ныне это капитан 2 ранга), командиры и начальники штабов дивизионов — одну широкую. Новые звания присваивала специальная комиссия в Москве при Наркоме по военным и морским делам. Списки командиров, получивших звания, публиковались в газете «Красная звезда», которая приходила в Севастополь с утренним поездом. На перроне вокзала раньше всех появлялись жены командиров. Каждой не терпелось первой узнать, какое звание присвоили «моему».

При этом было немало сенсаций. У многих крупных армейских начальников сократилось число «ромбов» в петлицах, а у моряков стало меньше позолоты на рукавах. Молодым женам командиров «малюток» пришлось спарывать с кителей своих мужей по две нашивки, так как почти все командиры малых лодок получили звание старших лейтенантов.

Помню, как-то утром происходило гарнизонное собрание в Доме Красной Армии и Флота. В президиуме ря-

[96]

дом с комфлотом сидел крупный начальник с широкой и несколькими средними нашивками. И вдруг в зале появилась «Красная звезда», пошла по рядам. Весь зал облетела новость: оказывается, этому начальнику по его новому званию положена только одна широкая нашивка. После перерыва смотрим: начальник сидит уже с одной нашивкой, а все остальные наспех спороты, только ниточки торчат…

Комфлоту Кожанову ничего спарывать не пришлось: ему присвоили звание флагмана флота 2 ранга. У нас на бригаде комбриг имел одну широкую и одну среднюю нашивки. Так оно и осталось, срезать Васильеву ничего не пришлось, ибо он получил звание флагмана 2 ранга (в дальнейшем это соответствовало званию контр-адмирала). Начальнику штаба бригады было присвоено звание капитана 2 ранга. В те дни это считалось высоким званием, и я без грусти расстался с широкой нашивкой, заменив ее четырьмя средними.

Вскоре меня назначили командиром 2-й бригады подводных лодок. В бригаду вошли три дивизиона. Она была молода по сравнению с 1-й бригадой, но мы ни в чем не хотели уступать. С первых же дней моряки начали соревноваться за лучшие показатели в боевой подготовке. Командиры лодок старались, чтобы на учениях флота их атаки с выпуском торпед были не хуже, а лучше, чем у соседей.

Штаб бригады работал дружно и плодотворно. Начальником его сначала был отличный знаток подводного дела, бывший командир дивизиона подлодок А. Н. Рублевский. Его сменил достойный преемник — немногословный и очень исполнительный М. Г. Соловьев. Вместе с комдивами штаб искал новые формы тактического использования подлодок.

Крестовский и Рублевский предложили оригинальный способ наведения малых подлодок. Для этого крейсер брал на буксир две или три «малютки» и шел на сближение с «противником». Лодки шли в подводном положении, поддерживая телефонную связь с крейсером. Выйдя на заданную дистанцию и получив с крейсера все элементы движения цели, лодки отдавали буксиры и начинали сближение с нею. Крейсер тем временем своими маневрами отвлекал внимание «противника».

Мысль была смелая, ее одобрил командующий флотом.

[97]

Но в боевых условиях этот прием так и не был применен. Война подсказала другую тактику.

Новшеством для тех лет считалось наведение подводных лодок по радио с надводного корабля. Дело усложнялось уязвимостью корабля управления — он мог оказаться сам объектом ударов. Кроме того, чтобы не упустить сигнала, лодки вынуждены были то и дело подвсплывать, поднимая над водой антенну, чем могли выдать себя.

Много времени и сил мы отдали этому тактическому приему. А жизнь в первые же месяцы Отечественной войны показала, что он не годится. Но было бы несправедливо утверждать, что усилия наши затрачены впустую. Эта учеба принесла свою пользу, она впоследствии помогла подводникам в отработке взаимодействия с авиацией. Но вообще-то было бы куда целесообразнее в то время учить подводников другому — без промаха поражать быстроходные цели на свободном зигзаге. К сожалению, тогда это было трудно организовать: не было быстроходных и маневренных кораблей-целей. Учиться атаковать вражеские корабли на зигзаге, да еще идущие в сильном охранении, пришлось уже в тяжелые дни войны. Не сразу, но научились и этому. Сотни фашистских судов с войсками и военными грузами нашли свой конец в морской пучине от ударов советских подводников.

Вообще-то говоря, я не стал профессиональным подводником. Зачем же я пишу о своей не столь уж длительной службе в подводных силах? А потому, что она дала мне многое. Я близко познал этот перспективный класс кораблей, жизнь и быт подводников, особенности их боевой деятельности. Все это очень пригодилось мне потом, когда в моем ведении оказались корабли различных классов. Морскому офицеру никогда не вредит знать и видеть как можно больше. Такова уж наша флотская служба.

[98]

«ЧЕРВОНА УКРАИНА»

Пусть простит меня читатель: в своем рассказе о подводниках я увлекся и забежал вперед. Сейчас вынужден вернуться к более ранним событиям.

У моряков нередко бывает: не успеешь обжиться на одном месте, а тебя уже ждет приказ о новом назначении. С этого начался для меня 1926 год. Распростившись с Севастополем и собрав нехитрые пожитки, еду в город, знаменитый своим судостроительным заводом. Здесь достраивался легкий крейсер «Червона Украина», на который меня назначили старшим штурманом. Командовал крейсером Н. Н. Несвицкий. Помните, с которым я познакомился на борту «Азарда» в 1919 году. Не без основания считая, что Николай Николаевич меня сразу узнает, я без особых церемоний вошел в его «каюту» в казарме (экипаж в то время жил еще на берегу) — большую, почти пустую, очень неуютную комнату, и громко представился. Несвицкий, читавший газету, медленно отложил ее, снял пенсне, прищурился. Глаза на полном лице превратились в маленькие бусинки и холодно глянули на меня, словно удивлялись моей дурацкой улыбке. Он не спеша взял предписание и начертал в углу: «ст. п.» и также неторопливо вернул документ. Мне оставалось сказать: «Есть!», повернуться на каблуках и покинуть комнату. Буквы «ст. п.» означали «старшему помощнику». Я и направился к нему. Исполнял эту должность А. И. Белинский, в прошлом моряк торгового флота, тихий, очень деликатный. Он поинтересовался, как принял меня командир и о чем мы с ним беседовали. Хотелось сказать: «Несвицкий все тот же, только с годами стал еще невыносимее». Но такую фривольность по отношению к коман-

[99]

диру крейсера я допустить не мог и, не моргнув глазом, доложил:

— Командир дал подробные указания, мне все ясно, вопросов нет.

Белинский покосился на меня и понимающе улыбнулся.

Как потом выяснилось, Н. Н. Несвицкий всех новичков принимал так: молча накладывал резолюцию и отсылал к старпому. Конечно, от такой встречи настроение не поднималось. Выручал комиссар Г. Н. Кедрин: приглашал к себе, долго беседовал с молодым командиром, говорил о Несвицком, что человек с характером, но добрый, справедливый, а главное, отличный моряк.

Работа по достройке корабля была на редкость интересная, я с утра до вечера пропадал на заводе. Помогал устанавливать штурманские приборы, вместе со старшинами изучал рулевое устройство, системы его переключения. Пожалуй, только на заводе можно вот так, своими руками ощупать каждый винтик. В море это не удастся.

Наконец корабль готов. Готовимся к ходовым испытаниям. В те годы на ходовых государственных испытаниях кораблем командовал сдаточный капитан завода. У машин и механизмов стояли тоже заводские рабочие и инженеры. Мы, военные моряки, только смотрели и учились. И, конечно, каждый в оба глаза следил, как работают вверенные ему механизмы и приборы — ведь мы принимали их от завода. Сдаточным капитаном был П. И. Клопов, бывший морской офицер. Он отлично управлял крейсером и самым тщательным образом знакомил Н. Н. Несвицкого с характером нового корабля. Испытания прошли хорошо, и после окончания внутренней отделки жилых помещений был подписан акт о вступлении крейсера в состав флота. В торжественной обстановке мы подняли военно-морской флаг, гюйс и вымпел.

КРЕЙСЕР «ЧЕРВОНА УКРАИНА»

Экипаж переселился на корабль. Приятно было входить в помещения, где еще слегка пахло краской и лаком, где все блестело новизной. Кают-компания, каюты и матросские кубрики выглядели нарядными и праздничными. В машинных отделениях многочисленные и разноцветные трубопроводы блестели эмалью, сияли и кожуха турбин, залитые ярким светом. Настроение у всех приподнятое, праздничное…

[100]

Крейсер вошел в строй флота, но это был еще, можно сказать, ребенок, который все должен начинать с первых шагов. Для учебы требовалось время и большая работа. Огромный коллектив корабля должен был, как слаженный оркестр, приобрести стройное звучание.

Испытания начались сразу же. Ночью командир приказал пробить пожарную тревогу. Еще в казарме составлены были все необходимые расписания. Тревога подняла людей, все быстро оделись, заняли боевые посты, протянули пожарные шланги… а вода из них так и не потекла. Кто-то что-то не так перекрыл, кто-то ждал приказания, а оно не поступило. Словом, не получилось. Утром Несвицкий собрал нас и, как всегда говоря чуть в нос, объявил:

— Сгорели все. Понятно? Механикам и командирам рот выяснить, в чем дело. Сегодня тревогу повторю…

Вот и весь разбор учения. Командир ушел, а старпом еще долго драил нас с песочком. Еще крепче досталось некоторым от старшего инженер-механика Василия Артемьевича Горшкова.

И долго еще не все получалось, как надо.

Новый крейсер вошел в состав отдельного дивизиона эскадренных миноносцев, которым командовал Ю. В. Шельтинга. Крейсер был единственным на флоте современным кораблем этого класса и, естественно, привлекал внимание начальства. У нас на борту поселился штаб дивизиона, и его специалисты стали вникать во все наши дела. Командующий флотом, или, как тогда значилась эта должность начальник Морских сил Черного моря, В. М. Орлов поднял на крейсере свой флаг и даже встал на учет в нашей партийной организации, чтобы ближе знать жизнь экипажа. Ну, а за комфлотом потянулись и флагманские специалисты, и работники политаппарата. Есть меткая народная пословица: «У семи нянек дитя без глазу…» Так было и с нами. Мы сами еще не разобрались в своем хозяйстве, а тут с утра и до вечера только и знай встречай да провожай начальство и отвечай на его вопросы.

На первую нашу артиллерийскую стрельбу съехались все. Сыграли боевую тревогу, высокие гости вместе с командованием крейсера перешли в боевую рубку. Тесно стало — не повернуться. Все толпятся у узких щелей амбразур, разглядывая щит — на длинном тросе его та-

[101]

щил большой морской буксир. Легли на боевой курс. Командир по переговорной трубе запрашивает старшего артиллериста А. А. Григорьева, находящегося на посту управления огнем:

— Как дистанция?

Григорьев — знающий артиллерист, но его частенько нервы подводят. Слышим его дрожащий голос:

— Товарищ командир, не могу взять дистанцию, дальномер сильно трясет.

Я стоял рядом с Несвицким. Он посуровел и очень четко, словно по буквам, бросил в переговорную трубу:

— Перестать трястись! Слышите?!

— Есть, перестать трястись!

Все невольно улыбнулись, хотя мы, молодежь, в душе даже пожалели нашего тихого Александра Алексеевича Григорьева.

Отдано приказание открыть огонь, нажата была уже кнопка ревуна сигнала, по которому производится залп, когда рулевой Колсанов крикнул:

— Руль не работает!

Командир приказывает мне устранить повреждение.

Но какое повреждение, где его искать? Мечусь от одного механизма к другому. А орудия уже ухают, все вокруг гремит. Инженер-электрик М. И. Денисов отталкивает меня в сторону, бросается к рулевым моторам. Оказывается, все из-за пустяка: перегорел предохранитель. Руль снова заработал. Корабль за это время отклонился всего на каких-то три-четыре градуса, но этого было достаточно, чтобы все наши снаряды легли не у щита, а поблизости от буксира, который начал истошно гудеть.

Стрельба была сорвана. С верхнего мостика гремел баритон Орлова:

— Безобразие!

Попало и нам с Денисовым. Однако о нас забыли, как только приступили к торпедным стрельбам. Проводили их в Евпаторийском заливе, где помельче. Стреляли из подводного торпедного аппарата. Его устройство было явно неудачным. Установлен он был в корпусе перпендикулярно борту корабля, и на большом ходу выстреливаемая торпеда испытывала сильное боковое давление, что не только влияло на точность стрельбы, но могло привести и к поломке торпеды. А нашему старшему минеру О. В. Нарбуту вдобавок почти всегда не везло. И на

[102]

этот раз торпеда вылетела из аппарата, и больше мы ее не видели. Несколько часов сопровождавшие нас сторожевые катера обшаривали залив, а торпеду так и не нашли. Для корабля это всегда ЧП, и недовольство начальства было беспредельным. К вечеру крейсер стал на якорь на Евпаторийском рейде. Настроение у всех мрачное. Когда наступили сумерки, к борту крейсера подгребла маленькая шлюпка, и сидевший в ней молодой милиционер прокричал:

— Товарищи моряки! Уберите с пляжа вашу машинку, она лежит и шипит, всех курортников разогнала…

На палубе воцарилась тишина, вахтенный начальник С. А. Капанадзе не рисковал сразу доложить командиру о непонятном происшествии. Но пришлось все же. Немедленно послали катер. На пляже лежала наша торпеда, около нее толпились мальчишки. И на всем пляже — ни одного курортника. Торпеду доставили на корабль. ЧП было ликвидировано.

Начальство призадумалось, что же с нами делать дальше? Комфлот пришел к совершенно правильному решению: он приказал всем штабам покинуть корабль, и сам тоже съехал на берег. Крейсер для отработки всей своей сложной организации был предоставлен в распоряжение командира. Больше не нужно было каждый вечер возвращаться в базу, чтобы начальство могло съехать на берег. Мы теперь базировались в различных бухтах и на рейдах недалеко от Севастополя. Днем и ночью выходили на стрельбы, решали и другие задачи. Через месяц наш крейсер стал настоящим боевым кораблем, он прекрасно стрелял, отлично проводил все корабельные учения. Ничего больше не заедало и не перегорало, стреляли мы по щиту, а не по буксиру или курортникам на пляже. И свои первые горести, а их было куда больше, чем здесь рассказано, мы вспоминали потом вечерами в кают-компании под дружный и веселый смех.

Большую помощь командиру в налаживании корабельной службы оказывала партийная организация. Коммунисты с болью переживали наши первые промахи, на закрытых и открытых собраниях тщательно разбирали причины и крепко журили виновных, вместе думали над устранением неполадок. Критика была жесткая, но справедливая. Комиссар Кедрин — поистине душа корабля — умно, тактично, по-партийному направлял наши усилия.

[103]

Мы сожалели, когда его перевели от нас, но новый комиссар Каскевич сохранил стиль своего предшественника, и мы с ним быстро и хорошо сработались.

Так проходили день за днем — в трудной, но интересной работе. В свободное время люди отдыхали, занимались любимыми делами. Много нашлось любителей парусного и гребного спорта. Часто устраивались гонки, организовывались и дальние походы на шлюпках. Так, мне удалось сходить на шестерке из Севастополя в Одессу и обратно, а старшему вахтенному начальнику Н. Г. Кузнецову (нашему будущему Наркому ВМФ) — в Скадовск. Надо отдать должное командиру крейсера Н. Н. Несвицкому — он умело прививал морские качества молодежи и был доволен, если наши шлюпки занимали на флотских гонках призовые места.

Многому мы тогда научились у этого оригинального человека, казавшегося чересчур замкнутым и строгим. На самом деле он всем сердцем любил молодежь, очень много для нее делал.

В те годы следили за тем, чтобы краснофлотцы и на рабочем платье во всех случаях носили синие форменные воротники. Как-то, стоя на вахте, я увидел, что мой рулевой Николай Колсанов идет в робе без воротника.

— Колсанов, почему вы нарушаете форму? — спрашиваю его.

Несвицкий стоял сзади и все слышал. Он перебил меня:

— Отставить разговоры! — И подошел к краснофлотцу: — Колсанов! Надеть воротник!

К моему удивлению, матрос бодро ответил: «Есть!», мгновенно извлек из кармана воротник и прикрепил как положено к рубахе. Командир улыбнулся и спокойно сказал мне:

— Вот так-то, штурман! Надо приказывать, а не разговорчики разводить почему да отчего. Тогда и разгильдяев станет меньше.

Все мы быстро привыкли к Н. Н. Несвицкому, относились к нему с уважением и любовью, прежде всего за прямоту и честность. Были у него чудачества, но у кого их нет?

Однажды комиссар посоветовал Н. Н. Несвицкому собрать наших жен и поговорить с ними, узнать, как они живут. Собрание организовали без нас, на берегу, в Доме

[104]

Флота. Речей произносить Несвицкий не умел и не любил. Он сразу спросил женщин:

— Как живете? Ему хором ответили:

— Хорошо живем.

Командир улыбнулся, прищурился.

— Наверно, меня ругаете за то, что мужей ваших отпускаю домой только раз в неделю? И тут моя жена отличилась.

— Что вы, Николай Николаевич, — сказала она, — мы очень довольны. Мой через день, как только поедет по делам в гидрографию, так забегает домой, пообедает, отдохнет и только к ужину — на корабль.

— Вот счастливые, — завистливый шепот пронесся по комнате.

Что говорили другие жены, я не знаю, но по возвращении на корабль Несвицкий мне объявил:

— Штурман! Неделю без берега.

Когда я попытался узнать, за что, Несвицкий отрезал:

— Спросите у жены…

***

Осенью начались большие и малые общефлотские учения. Флот решал задачу отражения десантов. Сил у нас было уже больше и на море, и в воздухе. «Синие» обозначались обычно крейсером «Коминтерн» и канонерскими лодками. Их в море атаковывали развернутые на позициях подводные лодки и авиация «красных», а затем ночью три-четыре эсминца. На рассвете крейсер «Червона Украина» совместно с береговыми батареями и торпедными катерами «добивал» и «топил» десант. Во время учений у нас на крейсере обычно находился начальник Морских сил Черного моря В. М. Орлов. Это была весьма колоритная фигура. Сын состоятельных родителей, он поступил на юридический факультет университета, а во время первой мировой войны, как и многие студенты, был призван на флот и поступил в отдельные гардемаринские классы, готовившие за три года офицеров флота. Революция застала Орлова на учебном корабле «Орел» на Дальнем Востоке. Вместе с небольшой группой гардемаринов Орлов отказался служить у белых, вернулся в Петроград. Он вступил в партию большеви-

[105]

ков, хорошо воевал в гражданскую. Позднее занимал крупные должности на флоте.

Увлечение в студенческие годы юриспруденцией сказывалось на всей деятельности Орлова. Он был замечательным оратором. Его разборы учений, куда обычно приглашалось излишне большое число участников — «от мала до велика», были увлекательны. Выступления Орлова искрились юмором. Так и слышалось:

— Наши подводнички честно проспали на дне морском, пока подходил вражеский десант… Спасибо крейсеру — он, словно прижавший уши тигр, немедленно бросился на врага, а наши москиты — торпедные катера безбожно жалили смертельно раненный десант…

Нам, молодежи, все это нравилось, в зале даже иногда слышались аплодисменты. Но поучительного в разборах Орлова подчас было маловато.

Выглядел он весьма внушительно — высокий, полный. Вообще-то это был образованный и умелый руководитель. Ему много помогал член Реввоенсовета Г. С. Окунев — опытный и эрудированный политработник, пользовавшийся на флоте большим авторитетом. Его выступления всегда отличались пониманием дела, конкретностью и многому нас учили.

***

В ночь на 12 сентября 1927 года после окончания флотских учений мы вышли в Сочи. На корабле шел командующий флотом. Погода была чудесная, тепло, на море полный штиль. Лунная дорожка казалась особенно широкой и яркой. Постепенно исчезали огоньки крымских маяков, по последнему из них Айтадору я определил место крейсера. Идем «перевалом», то есть не вдоль берегов Крыма, а прямым курсом на Сочи. До самого кавказского берега здесь нет никаких навигационных препятствий. Младшего штурмана И. И. Ковша, балагура и весельчака, прибывшего из последнего выпуска училища, я отпустил отдыхать, да и сам был не прочь прикорнуть в рубке на диване. Смущала близость начальства — с верхнего мостика доносился громкий баритон Орлова. Мы подходили к меридиану Керченского пролива, как вдруг крейсер сильно вздрогнул, словно налетел на каменную гряду. Командир застопорил машины.

[106]

У карты в штурманской рубке мигом столпились все начальники.

— В чем дело? — услышал я грозный возглас Орлова.

Что я мог ответить? Ведь под нами глубина более тысячи метров. Что бы ни случилось, но всякое начальство прежде всего хочет немедленно видеть живого виновника происшествия, а потом уж разбираться что к чему.

— Штурман! Где наше место? Быстро!

Я ткнул карандашом в точку на карте.

Крейсер медленно терял инерцию. Руль работал исправно. Из машины сообщили, что винты в порядке, но сильный удар слышали и там. Начались всяческие догадки. Снова и снова проверял свои расчеты. Все правильно. Крейсеру вновь дали ход. А через полчаса на мостик поднялся радист и подал комфлоту депешу. Орлов, подсвечивая тусклым фонариком, прочел, подозвал командира:

— Николай Николаевич! Все ясно, в Крыму сильное землетрясение, эпицентр в Ялте.

А я все еще обливался лотом. Хорошо, что было темно и никто не заметил моего волнения. Теперь уже не поминали штурмана и не требовали быстро показать наше место на карте. Начальство отправилось с мостика по каютам, а мы с командиром удалились в рубку. Видя мое понурое настроение, командир сказал:

— Давайте, штурман, приляжем на часок. И не переживайте: в море всякое бывает.

Так моя штурманская практика пополнилась знакомством с землетрясением на море.

Несмотря на задержку в пути, в точно назначенное время, ровно в 8 часов, крейсер отдал якорь на Сочинском рейде. Побывать на берегу нам не удалось, ибо через час вахтенный сигнальщик громко доложил с мостика: «Катер под флагом начальника Морских сил СССР отвалил от пристани!» Сыграли «большой сбор», команда выстроилась во фронт, караул и оркестр вызваны на ют. К трапу подошел катер, и на палубу быстро поднялся Р. А. Муклевич, впервые прибывший на Черноморский флот после вступления в высокую должность. Крейсер немедленно снялся с якоря и взял курс на Севастополь.

Муклевич поздоровался, обошел строй моряков и поднялся на мостик, где и оставался до глубокой ночи.

[107]

Новый наморси оказался общительным и пытливым человеком. В Севастополе он побывал на многих кораблях, тепло беседовал с моряками, выходил в море, на деле проверял выучку экипажей. Мы быстро убедились, что это талантливый, мыслящий организатор, у которого сложилось свое твердое мнение о путях строительства флота.

***

Весна 1928 года запомнилась мне дипломатическими хлопотами. Нашу страну посетил король Афганистана Амаяула-хан. Советское правительство устроило ему торжественную встречу. С Афганистаном у Советского Союза к тому времени установились хорошие отношения. Из нашей страны король должен был отбыть на турецкой яхте «Измир», которая направлялась в Севастополь в сопровождении двух турецких же канонерских лодок. Мне было поручено встретить эти корабли на границе наших территориальных вод. Лоцмана почему-то не назначили, я выполнял его функции. Правда, вход в Северную бухту Севастополя не представлял никаких трудностей, надо было идти одним курсом — прямо по створу Инкерманских маяков.

Погода была свежая, и уже на пути к кораблям мой белоснежный костюм я был одет по форме № 1 — изрядно пострадал от брызг. Еще больше я промок, когда на волне ловил штормтрап — тонкую веревочную лестницу и по ней взбирался на высоченный борт океанской яхты. Поднявшись на палубу, я от имени командующего флотом поздравил командира отряда с прибытием и указал на карте место, отведенное для стоянки кораблей. Турецкий офицер, разглядев мои командирские нашивки, долго извинялся, что заставил меня подниматься по штормтрапу, объясняя свой промах тем, что они ожидали лоцмана, а не представителя командующего флотом.

Приехавшая к тому времени в Севастополь королевская чета разместилась на яхте. На меня возложили роль офицера связи при королеве Сарайе. Обязанности мои были несложные, но достаточно нудные. Являлся я на яхту к подъему флага. Королева, конечно, еще спала. Приходилось без дела торчать на палубе. Часов в десять королева приглашала меня к завтраку. Мне подавали солидную рюмку коньяка и две галеты. Видимо, предполагалось,

[108]

что я уже где-то завтракал. Оставалось лишь с тоской вспоминать кают-компанию крейсера. Весь день королева сидела на палубе в шезлонге, рассматривала в бинокль город и заставляла меня рассказывать о всех памятниках и старинных сооружениях, которые попадались ей на глаза. Королева прекрасно говорила по-французски, я очень плохо, но мы все же понимали друг друга, хотя она иногда от души смеялась над моим произношением. Это была красивая, очень изящная и умная женщина, но все время пребывать при ее особе было, однако, тяжким бременем.

В двадцатых числах мая яхта «Измир» под гром орудийного салюта покинула Севастополь. Наши летчики, сопровождавшие яхту в качестве почетного эскорта, очень эффектно сбросили на корму, где находился Аманула-хан и вся его свита, два большущих букета живых цветов. Мы долго потом восхищались: молодцы летчики, умеют бомбить корабли.

Вслед за «Измиром» в Турцию должны были направиться «Червона Украина» и три наших эсминца. При подготовке к походу в Стамбул возникла неожиданная проблема. С нами собирались идти некоторые большие флотские начальники. Показалось неудобным, что на одном крейсере вдруг окажется так много высоких чинов. Было принято решение: всем, кроме командующего флотом и еще нескольких официальных лиц, сменить знаки различия. Так некоторые флагманы (по-современному адмиралы) оказались вдруг значительно ниже по служебной категории. Поскольку предполагалось, что многие из нас в Стамбуле будут приглашаться на разные приемы, нам объявили, как звучат турецкие чины, соответствующие нашим. Я, таким образом, приравнивался к турецкому юзбаши. «Разжалованные» начальники со смущением поглядывали на свои новые нашивки. Но оказалось, что и те нашивки, которые оставались у нас на рукавах, удивили турок. Во время банкета на старом турецком крейсере «Гамидие» я оказался рядом с пожилым стамбульским чиновником. Хотя и с большим трудом, но мы нашли с ним общий язык. Мой собеседник загляделся на золотые нашивки сидевших неподалеку от нас Орлова и Окунева.

— Скажите, пожалуйста, господин юзбаши, в каких они чинах?

[109]

Я объяснил, что господин Орлов — адмирал, а господин Окунев вице-адмирал. Старик задумался, а потом показал на начальника штаба флота:

— А он, значит, контр-адмирал?

— Да.

— Я смотрю, вы богатые люди. У нас на флоте всего один адмирал, и тот в отставке, а пока флотом командует капитан первого ранга, вот тот, — и он указал на представительного мужчину…

28 мая мы вошли в Босфор — красивейший пролив между высокими горами. Пролив извилистый, на поворотах очень сильное течение, крейсер так и норовил рыскнуть в сторону, но Несвицкий прекрасно управлял кораблем. А мне не раз пришлось бегать от компаса на мостике в штурманскую рубку, к карте. Корабли наши стали на якорь на рейде Стамбула, напротив бывшего султанского дворца Долма Бахча с грандиозным куполом и множеством башен. Начались многочисленные визиты начальников всех рангов. Находившийся на крейсере представитель Наркоминдела определял, сколько залпов салюта положено тому или иному гостю. Целый день над рейдом гремела канонада. Бедный младший артиллерист Петя Лепин, мягкий и добродушный, совсем сбился с ног. Не обошлось, конечно, и без того, что кому-то «перестреляли», а кому-то и «недостреляли», и достреливать пришлось на следующий день с подъемом флага. А был случай, когда вообще зря палили, ибо белая яхта, появившаяся в проливе, была не та, которую ждали.

На моих глазах с крейсера сходил высокий господин в парадном сюртуке и цилиндре. Ему тоже что-то полагалось «салютное». Как только катер отвалил от трапа, Петя Лепин поторопился скомандовать «залп». Пушка ахнула, а катер был еще так близко, что воздушной волной сбило и снесло в воду цилиндр гостя. Господин сначала опешил, а потом заулыбался и помахал нам рукой.

Приемов и встреч в Стамбуле было очень много. Атмосфера на них была дружественная и отношение к нам — самое внимательное.

Потом крейсер и эсминцы перешли в Измирский залив Эгейского моря и стали на якоря среди небольших зеленых островков, недалеко от главной базы турецкого флота. Здесь уже стояли яхта «Измир» и несколько кораблей под разными флагами. Объявили, что состоятся

[110]

дружеские гребные гонки. Мне вновь было приказано находиться при королеве Сарайе и давать ей объяснения по ходу состязаний. Аманула-хан, его супруга и вся свита интересовались, где стоят русские шлюпки. Во время гонки они шумно «болели» за наших гребцов и горячо аплодировали, когда советские шлюпки первыми пересекали линию финиша.

Наши моряки провели гонки блестяще. Даже молчаливый и суховатый Несвицкий сам встречал у трапа возвращающиеся с гонок шлюпки и все повторял:

— Молодцы, благодарю!

Перед отплытием мы вернулись в Стамбул. Турецкие морские офицеры организовали нам проводы, как они выражались, «на уровне корабельных кают-компаний». От крейсера группу командного состава возглавил старший помощник М. М. Оленин. С миноносцев была преимущественно молодежь со своими старпомами. Вечер с эстрадным концертом прошел весело и непринужденно. Многие речи отличались смелостью политических суждений. Хорошо помню, как один из турецких моряков сказал:

— Русские! Вы молодцы, вы никого не слушаете, ни немцев, ни англичан, сами себе все делаете. Вы себя еще покажете, я в это верю…

И из других высказываний было ясно, что ни веймарская Германия, ни англичане в то время не пользовались особой любовью у молодого турецкого офицерства.

Возвращались мы с прощального ужина довольно поздно. С трудом развезли хозяев, ибо не все были способны назвать свой корабль… Подходим, наконец, к нашему крейсеру и видим, что он стоит без огней. Не светятся и каютные иллюминаторы. Что такое? А когда мы подошли к трапу, то на наши головы обрушились водяные струи. Веселое настроение у всех сидевших в катере разом пропало. Старпом Оленин спрашивает:

— Послушай, Пантелеев, что это значит? Неужели командир объявил пожарную тревогу? Неудачное же он выбрал время.

Я промолчал, а младший штурман Ковш сразу возразил:

— Что вы, товарищ старпом, без вас он на это не решится.

[111]

Поднялись на палубу. Кругом развернутые пожарные шланги. Краснофлотцы бегают с огнетушителями.

Оказалось, это не учебная тревога, а настоящий пожар в одном из котельных отделений. Сейчас он уже побежден. Сказались распорядительность и энергия старшего вахтенного начальника Н. Г. Кузнецова, оставшегося за старпома, и котельного инженер-механика Н. Л. Лобановского. Ни на берегу, ни на стоявших на рейде турецких кораблях ничего не заметили.

С рассветом мы подкрасили обгоревшую дымовую трубу, и последние следы ночного происшествия навсегда исчезли.

В назначенное время наш отряд снялся с якоря. Корабли заняли свои места в эскорте яхты «Измир». Мы сопровождали ее до Батуми. Там прозвучал последний салют Амануле-хану, съехавшему на берег для дальнейшего следования сухим путем в Афганистан.

Мы все облегченно вздохнули. Парадные походы уже изрядно надоели нам шумихой и пестротой. Снова началась боевая подготовка, ожила кают-компания — этот центр духовной жизни корабля, где собираются в свободную минуту командиры, чтобы отдохнуть в дружеском кругу, обменяться мнениями. Я не помню более дружной и веселой кают-компании, чем на «Червоной Украине». Это сильно помогало сплочению команды крейсера.

Здесь у меня появилось много новых друзей. Со многими из них и сейчас добрые связи. В частности, участвуя в художественной самодеятельности крейсера, я подружился со старшиной турбинистов Евгением Жуковым и политруком Николаем Зубковым. Мы и сейчас встречаемся. Жуков стал вице-адмиралом, а Зубков — капитаном 1 ранга, отличным политработником. Да и почти все мои сослуживцы тех лет выросли, возмужали, стали очень ценными для флота людьми.

С МОСТИКА ПЛАВБАЗЫ «ЭЛЬБРУС» МЫ С Н. Л. ЗУБКОВЫМ И А. Г. ВАСИЛЬЕВЫМ НАБЛЮДАЛИ ЗА УЧЕБНЫМИ АТАКАМИ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК

[112]

ГРАНИТ НАУК

В 1928 году, когда крейсер стал на зимний ремонт, меня перевели в штаб флота. Штабная работа расширяет кругозор командира, это своеобразная академия, только «без отрыва от производства». В составе походного штаба командующего флотом я бывал на больших учениях, посетил многие корабли, проверяя организацию службы и выучку экипажей, знакомился с жизнью торговых портов. Все это обогащает опыт морского офицера.

Однажды после больших маневров меня вызвал комиссар штаба, старый балтийский матрос Акимов, очень тепло относившийся к нам, молодежи.

— Послушай, Пантелеич (так он всегда переиначивал наши фамилии), надо бы тебе подучиться. Как ты на это смотришь?

В те годы кандидатов в академию отбирал Реввоенсовет флота. Отбирал строго: он отвечал за них перед Москвой.

Я, конечно, сказал, что сочту это за большую честь и постараюсь оправдать доверие.

— Так вот, принято решение направить тебя в академию… Смотри, не опозорь нас, черноморцев.

Вместе с балтийцем Тулумбасовым мы первыми выдержали экзамены и были приняты.

На личном опыте я убедился: учиться никогда не поздно. Сам процесс обучения заметно молодит человека. В те годы слушатели Военно-морской академии носили на левом рукаве кителя шитый золотой якорь. Получалось нечто вроде курсанта высшего ранга.

Академия далеко не всех обеспечивала общежитием. Считалось так: если хочешь учиться — сам крышу най-

[113]

дешь.

Рабочий день начинался в 8.45 утра, а кончался в 15.45, и мы расходились по домам, взяв необходимые учебники, благо большинство из них не были секретными. Словом, заниматься разрешалось где угодно, не исключая, конечно, и кабинетов академии. Партийные собрания, как и заседания ученого совета, проводились только после занятий. О проведении собраний в служебное время не могло быть и речи.

К. И. Душенов, будучи начальником академии, сделал доброе дело: слушатели получили один свободный от лекций день в неделю. В этот день слушатели занимались самостоятельно в читальных залах, в любом учебном кабинете, а то и дома. Все были благодарны за это Душенову — старому балтийскому моряку, умному, самобытному человеку. Мы использовали этот «душеновский день» в полную меру на чтение дополнительной литературы, особенно по истории военно-морского искусства. Преподаватели в этот день тоже готовились к лекциям, или занимались научной работой. Но скоро нашлись ярые противники этого якобы чересчур демократического метода. Причиной тому послужили два случая: однажды кто-то увидел слушателя нашего класса в очереди за мясом, в другой раз в полдень «засекли» шинель с якорем на рукаве на дневном киносеансе. Поднялся бум, и «душеновские дни» были отменены.

Через 18 лет мне довелось самому стать начальником академии. И первое, с чего я начал, — ввел дни самоподготовки. Я глубоко верю в их необходимость. Академия должна отличаться от училища в методике преподавания и организации учебного процесса. Основа всего самостоятельная работа при обеспечении слушателей учебным материалом. Должны читаться вводные лекции, а затем проводиться консультации, и вовсе не обязательны лекции по второстепенным вопросам — они только отнимают время у преподавателей и слушателей. А вот на рефераты, двусторонние игры надо времени отводить побольше. Ведь мы имеем дело со старшими офицерами, со второй ступенью их высшего образования.

Когда я учился, в академии преподавали замечательные ученые, заслужившие мировую славу. Я имею в виду А. Н. Крылова, В. А. Унковского, Н. А. Сакеллари, П. Ф. Папковича, А. П. Шершова, А. И. Берга и многих других. Все преподаватели излагали свой предмет блестя-

[114]

ще. Я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы преподаватель с кафедры монотонно читал по написанному. Мы и представить не могли себе такое… Бывало у нас другое: когда, например, В. А. Белли, читавший оперативное искусство, заканчивал свою последнюю фразу, в аудитории раздавались восторженные аплодисменты, настолько речь В. А. Белли была глубокой, яркой и красочной.

Общую тактику читал С. П. Ставицкий. Я не встречал в жизни человека, более собранного и более экономного в изложении своих мыслей. Из напечатанной лекции С. П. Ставицкого нельзя было вычеркнуть ни одного слова или предлога, как нельзя вычеркнуть ни одной цифры из таблицы умножения. Шутки ради мы пробовали это сделать. Ничего не выходило, сразу искажался смысл. Таким С. П. Ставицкий был и в жизни. Человеком дела. Болтать попусту не любил и не умел.

Мы, ученики В. Е. Егорьева и Е. Е. Шведе, всегда помним их и благодарны за то, что они познакомили нас прежде всего с методикой научной работы. Они не раз говорили, что «Америку открывать» не нужно, это напрасная трата времени, научили нас понимать, что такое «научный аппарат» для работы и как им пользоваться. Так, на лекциях в кабинете по военно-морской географии Е. Е. Шведе всегда не только демонстрировал прекрасные рельефные карты, но и показывал нам множество различных русских и иностранных справочников.

— Сперва надо изучить, что уже известно науке, что уже открыто людьми в этой области, — поучал он, — и только потом пытаться сказать свое слово.

Все слушатели прикреплялись к кафедрам для участия в научно-исследовательской работе. Прекрасный метод приобщения к науке! Многие из нас написали свои первые научные работы в этих кружках при кафедрах.

Нельзя забыть А. И. Вознесенского — впоследствии крупного политического деятеля нашего государства. У нас он преподавал политэкономию. Но как преподавал! Его четкие формулировки, логически краткие, порой резкие, но всегда убедительные обобщения до сих пор у меня в памяти. Оценки он нам ставил скупые, но справедливые, и, признаться, мы Вознесенского побаивались: в два счета можно было заработать двойку, а после двух-трех неудовлетворительных оценок слушателю грозило безрадостное возвращение на флот.

[115]

Не перечесть всех прекрасных преподавателей, которым до сих пор благодарны мы за их тяжелый, но почетный труд.

Однако об академии тех лет остались не только приятные воспоминания, но и некоторое чувство досады. Об этом нельзя умалчивать, чтобы не повторять ошибок. Кое-кто пытался искусственно внедрить в жизнь академии не свойственные учебному заведению порядки. Рабочие на предприятиях стали выдвигать встречные планы, тотчас же и у нас нашлись поборники досрочного окончания учебы. В спешном порядке разрабатывались сокращенные программы, изымался якобы устаревший учебный материал. Тратилось время на ненужные споры. Шума было много, а в итоге — только вред делу.

Забывали у нас порой: то, что хорошо на заводе, не всегда подходит для учебного заведения. В то время в промышленности успешно внедряли бригадный метод труда, поднималась роль бригадира. Горячие головы настояли ввести бригадный метод и в академии. Слушатели разбивались на группы в 3-4 человека во главе с бригадиром. Занималась бригада сообща, но в классе на вопросы преподавателя отвечал только бригадир. Оценка, которую он получал, являлась оценкой всей бригады.

Я думаю, ясно, к чему это приводило: учились и готовились к ответам только бригадиры, а остальные занимались кое-как.

Практиковались и семестровые оценки, выставлявшиеся преподавателем вместе с секретарем партийной ячейки.

К счастью, все эти затеи носили кампанейский характер и быстро приходили к своему логическому концу.

Пожалуй, больше всего изводили перегибы с физподготовкой. Сверху почему-то стали особенно интересоваться ею. И начался нажим по всем статьям. А академия не располагала ни физкультурным залом, ни бассейном для плавания, даже двора хорошего не было. Арендовали помещения на стороне в часы, удобные дирекциям спортивных сооружений. Бывало, в морозный день в холодном, битком набитом трамвае целый час добираешься до академии и, бросив портфель, бежишь за несколько кварталов в бассейн. Помещения остыли за ночь. Стуча зубами, сбрасываешь одежду, хватаешь де-

[116]

ревянную винтовку и вместе с ней прыгаешь с трамплина в воду. Пока отработаешь прыжок, в голове помутится, а тут еще надо дистанцию проплыть несколько раз. Приходили в классы разморенные, как раки. Вот и отвечай после этого на вопросы тому же строгому Вознесенскому…

Случалось и так: завтра экзамен по тактике, а сегодня после занятий встань на лыжи и в лютый мороз, в пургу обойди по Неве Васильевский остров и финишируй у Тучкова моста…

Сколько раз я со своими приятелями Андреем Крестовским и Иваном Палиловым вечером одолевали на лыжах эту дистанцию. Уставали так, что после засыпали над книгой.

Я с детства люблю спорт. Стал мастером спорта. И, может, поэтому меня особенно возмущает несерьезное отношение к этому большому делу. Спорт должен прибавлять силы, укреплять здоровье, а не наоборот. Вообще-то мы спорт любили, занимались им с увлечением, очень дорожили спортивной честью академии. Значок «Готов к труду и обороне» я носил с не меньшей гордостью, чем боевые награды.

Характерными для нашей жизни тех лет были непрекращавшиеся дискуссии о том, какой нам нужен флот. Большая часть молодых преподавателей и слушателей продолжала ратовать за всемерное развитие подводного флота. Понадобилось время, чтобы все убедились, что нельзя иметь флот, состоящий из одних подводных лодок, как неверно ориентироваться только на крупные надводные корабли. Стране нужен сбалансированный, комбинированный флот, имеющий в своем составе все необходимые классы кораблей в соответствующей пропорции. При этом конечно, должны учитываться реальные возможности экономики страны и задачи обороны. Так и решило наше правительство.

Три года учебы в академии пролетели удивительно быстро. Весной 1933 года в Кремле был торжественно отмечен наш выпуск. Окончил я академию с отличием. Мне присвоили десятую служебную категорию, обозначавшуюся одной широкой золотой нашивкой на рукаве.

[117]

БОЕВОЙ ЭКЗАМЕН

После академии меня назначили в экспедицию особого назначения. Возглавлял ее уже знакомый читателю И. С. Исаков, который в то время был начальником штаба Краснознаменного Балтийского флота.

В начале тридцатых годов международная обстановка сильно обострилась. На Востоке весьма агрессивную политику проводил японский империализм, стремившийся к господству в Азии. Опаснейший очаг войны образовался на Западе, когда в Германии власть захватили фашисты. Советское правительство вынуждено было принять меры для дальнейшего укрепления обороны страны. Наряду со многими другими мероприятиями весной 1932 года началось формирование Морских сил Дальнего Востока, переименованных в 1935 году в Тихоокеанский флот, а в 1933 году было положено начало Северной военной флотилии, для чего ряд боевых кораблей переводился с Балтики на Север. Шли они по только что вступившему в строй Беломорско-Балтийскому каналу. Первый отряд состоял из двух эсминцев, двух сторожевых кораблей и двух подводных лодок. Переброска морских боевых кораблей по системе рек и озер — дело непростое. Для этого была создана экспедиция особого назначения во главе с опытным балтийским моряком 3. А. Закупневым. Начальником штаба экспедиции был И. С. Исаков. Путь от Ленинграда до Мурманска занял тогда более двух с половиной месяцев — с 18 мая по 5 августа. 3. А. Закупнев остался на Севере — его назначили командовать новой флотилией, а Исаков, вернувшись в Ленинград, начал формировать вторую экспедицию, ЭОН-2. Я возглавил ее штаб. В новый отряд вошли

[118]

эсминец, сторожевой корабль, подводная лодка и два тральщика. Спешно готовим их к переходу. Чтобы уменьшить осадку, снимаем с кораблей орудия, торпедные аппараты, аккумуляторные батареи и другие тяжести. Все это последует за нами на специальных баржах. Но эсминец «Карл Либкнехт» (типа «Новик") и после разгрузки сидел слишком глубоко. Пришлось вогнать его в деревянный док и везти в этом огромном ящике. Демонтаж кораблей происходил в Кронштадте. За ходом работ пристально наблюдал командующий флотом Л. М. Галлер и, пожалуй, еще внимательнее — секретарь Ленинградского обкома партии С. М. Киров. Сергей Миронович часто бывал на заводе и на кораблях, беседовал с моряками, с нами, руководителями экспедиции, интересовался нашими нуждами и всемерно помогал нам. Он и в дальнейшем внимательно следил за ходом операции, добивался, чтобы вовремя подавали буксиры и снабжали нас всем необходимым. Помню, в Шлиссельбурге речники заявили, что у них нет свободных буксиров.

— Ну, что же делать? — сказал я диспетчеру пароходства. — Придется доложить Сергею Мироновичу.

Этого было достаточно. Через час тот же диспетчер сообщил, что буксиры прибыли в наше распоряжение.

В те годы шлюзов на Свири еще не было, и эта часть пути длиною в 224 километра оказалась для нас самой трудной. Особенно тяжело было тащить эсминец в неуклюжем деревянном доке. Свирь вьется змеей, течение сильное, но страшнее всего пороги. Их тогда было много здесь. Протащи-ка тяжелые корабли по узкому и извилистому фарватеру, среди каменных гряд, навстречу бурному течению… Чуть недоглядел — выбросит корабль на камни.

Док с эсминцем по Свири тащили четыре старых колесных буксира. А когда приблизились к длинному, с тремя крутыми поворотами порогу Медведец, в упряжку впряглись сразу двенадцать буксиров. И все-таки мы едва-едва двигались. Жутко было смотреть с высокого борта дока вниз: вода прозрачная, на дне камни с острыми вершинами. Иногда на поворотах, в узкостях, док задевал за угловатую каменную глыбу, и тогда от его стен отдирались большущие щепы, словно из-под гигантского рубанка. Мы стояли с помощником начальника экспедиции по строевой и хозяйственной части И. Г. Карповым

[119]

и ежились, глядя, как от нас в полном смысле слова «щепки летят».

Буксиры, перекликаясь гудками, отчаянно били плицами по воде, из широких труб валил густой черный дым, а док полз со скоростью черепахи. Наконец старики лоцмана довели нас до Вознесенья. Здесь мы вздохнули свободнее. Эсминец выбрался из бревенчатой скорлупы и теперь мог следовать куда быстрее на поводу одного-двух буксиров. А в Онежском озере, раздольном и глубоком, моряки и вовсе почувствовали себя в родной стихии.

Собственно, канал начинается от Повенца — местечка на северном берегу Онежского озера. Там знаменитая «Повенецкая лестница» — целый каскад шлюзов. С их помощью наши корабли, как по ступеням, вскарабкались на высоту в несколько десятков метров. А дальше еще 227 километров пути по рекам и озерам, соединенным в единую систему.

СТОРОЖЕВОЙ КОРАБЛЬ «ГРОЗА» ПО БЕЛОМОРО-БАЛТИЙСКОМУ КАНАЛУ ПЕРЕХОДИТ НА СЕВЕР. 1933 г.

Во время короткой стоянки, когда весь наш караван собрался в одном месте, комиссар экспедиции А. П. Дъяконов сказал мне:

— Юрий Александрович, матросы интересуются историей создания канала. Рассказали бы вы им.

Этим вопросом я заинтересовался еще в академии, прочел немало литературы, поэтому согласился с радостью. Рассказал морякам, что мысль о канале, соединяющем Балтийское море с Белым, зародилась еще при Петре Первом, но тогда не хватило сил на ее осуществление. В конце прошлого и начале нашего века были и проекты составлены, но дело дальше опять не пошло. Только Советской власти оказалось под силу такое строительство. Проблемой канала заинтересовался В. И. Ленин. По его поручению специальная комиссия еще в тяжелом 1919 году приступила к проектированию канала. Проект был утвержден Советом Труда и Обороны, и как только страна оправилась после гражданской войны, строительство началось. Шло оно быстро, и к 1933 году работы были закончены. Это было большое событие в жизни нашей страны. Морской путь из Ленинграда в Белое море сократился на четыре тысячи километров. Велико стратегическое значение канала: теперь корабли из Балтики на север могут идти по нашим внутренним водным путям. Пусть эта дорога пока нелегка, но зато

[120]

много короче, а главное, недосягаема для глаз наших недругов.

…Вот и Беломорск (бывшая Сорока). Здесь дождались барж с имуществом. С помощью рабочих, прибывших из Ленинграда, привели корабли в порядок и вышли в Белое море.

Осень на Севере бывает тихая и приятная. Горы еще буро-зеленые. Ярко светит нежаркое солнце. На рейде острова Сосковец нас торжественно встретили корабли молодой Северной военной флотилии. Тепло приветствовали нас командующий 3.А. Закупнев и член Военного совета П. П. Байрачный.

Баренцево море приняло хмуро. Корабли обступил густой туман. Чтобы не столкнуться друг с другом, они все время перекликались сиренами. Но с восходом солнца туман начал редеть, и в Мурманск мы вошли при ясном и чистом небе.

Флотилии отвели длинный пирс в торговом порту. Базой подводных лодок был небольшой пароход «Умба», на котором с трудом размещались экипажи трех лодок. Военный совет, штаб и политотдел флотилии находились на учебном корабле «Комсомолец», который прошел с курсантами из Кронштадта в Мурманск вокруг Скандинавии. Он обеспечивал связь с кораблями в море.

Но уже строилась главная база флотилии в Екатерининской гавани.

ЭОН-2 завершилась. И. С. Исаков убыл в Кронштадт. А я неожиданно получил новое назначение: приказали принять дела начальника штаба флотилии.

Штаб в основном состоял из моих сверстников-балтийцев. Жили мы дружно. Нас увлекала работа по освоению нового морского театра, его необжитых бухт и островов. Этот энтузиазм умело поддерживала и направляла наша партийная организация во главе с секретарем С. А. Садовым.

Правительство требовало в короткие сроки выбрать места для базирования кораблей, установить береговые батареи и посты наблюдения и связи, которых здесь до этого вовсе не было.

Очень активно и деловито заработала наша штабная семья. Много потрудились наши гидрографы и их начальник — энергичный, грамотный моряк Б. И. Шамшур. Маяки действовали безотказно. Гидрографы облазали все

[121]

побережье, составляя подробные карты. Помню, на сторожевом корабле «Гроза» мы обошли бухты, проливы, острова. Краснофлотцы на выбранных точках возводили наблюдательные вышки, а пока развертывали свои временные посты на маяках, а то и на крышах рыбачьих домов. Вскоре главная база флотилии имела свои «глаза и уши» по всему побережью, в чем была большая заслуга нашего связиста Б. Н. Шатрова. И вовремя! Иностранные разведки стали усиленно интересоваться советским Севером. Чаще всего эти лазутчики маскировались под рыбаков и зверобоев. Однажды дежурный по штабу доложил мне: в миле от мыса Цып-Наволок иностранный траулер ловит рыбу в наших водах. Морская пограничная служба здесь еще была слаба, поблизости ее кораблей не оказалось. Приказываю готовить дежурный эсминец. Полным ходом помчались к Цып-Наволоку. Действительно, видим: траулер тащит за собой сеть, медленно ползет чуть ли не вплотную к берегу. «Рыбаки» были поражены, увидев советский эсминец. Они не могли понять, откуда мы взялись. Деваться им было некуда. Пришлось им дождаться вызванного нами пограничного катера. Задержанное судно было отведено в наш порт, его командой занялись соответствующие органы.

Чаще всего во время подобных инцидентов в море высылался сторожевой корабль «Гроза». Командовал им А. Е. Пастухов, молодой и пылкий моряк, влюбленный в море и свой корабль. Я знал его еще курсантом, он всегда отличался энергичностью и в то же время аккуратностью, подтянутостью. Видимо, все это Александр Евгеньевич сумел привить своей команде: она была дружной, неутомимой, корабль всегда блистал чистотой. Этому экипажу были по плечу любые задачи.

Я уже говорил, что мы на «Грозе» обошли все побережье, выбирая бухты для будущих баз, позиции для батарей. С разными комиссиями немало полазали по горам и ущельям. Чаще всего нас сопровождал при этом старый флотский артиллерист, ветеран береговой обороны И. А. Касаткин. Уже пожилой герой гражданской войны, он оставался живым, подвижным, и нам, молодым, не просто было за ним угнаться.

Помню, возле крохотного поселка Ваенга, где после вырос город Североморск, пробирались в густых зарослях каких-то растений выше человеческого роста.

[122]

Касаткин гладил свои пышные рыжие усы и задумчиво щурился.

— Вот так растет гаолян в степях Манчжурии.

А нам в то время было не до ботаники. Не было никакого спасения от мошкары. Она ела нас поедом, забивала нос и рот. А береговик наш хоть бы что, идет себе бодро, руками раздвигает заросли.

Мрачно осматривал бухты и заливы наш флагманский минер Василий Иванович Платонов. Везде были очень большие глубины. По тогдашним правилам мы здесь не могли производить торпедные стрельбы, ибо, если торпеда утонет и ляжет на грунт, наши водолазы не смогут ее поднять. Но в конце концов Платонов решил и эту проблему. Для торпедных стрельб выбрали мелководные районы Белого моря.

В. И. Платонов уже тогда показал себя пытливым и решительным человеком. Эти качества он в полной мере проявил в годы войны. В. И. Платонов стал адмиралом и в свое время возглавлял Северный флот.

Климат Севера суров, к нему нелегко привыкнуть. Мы опасались, что кое-кто из моряков не выдержит. Но эти мрачные прогнозы не оправдались. Ни плохая на первых порах питьевая вода, ни солнце, круглосуточно светящее летом, ни долгая беспросветная полярная ночь не одолели наших людей. Во многом мы этим обязаны медикам, которых возглавлял доктор А. В. Эдель-Смольников, в будущем генерал. Он не только лечил, но принимал все меры, чтобы предупредить заболевания, вел большую профилактическую работу.

Пока не наступила полярная ночь, «Комсомолец» мы отпустили обратно на Балтику. Штаб и политотдел передислоцировались в Полярное, в деревянные помещения музея ПИНРО (Полярного научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии). Директор института профессор Клюге с нашей помощью перевез все свое хозяйство в Мурманск, а на вышке созданного им музея заработал пост наблюдения и связи штаба флотилии.

На Крайнем Севере, в краю непуганых птиц, советские люди спешно создавали базы, береговые батареи, посты наблюдения. Набирала силы молодая Северная военная флотилия. Она скоро превратилась в могучий

[123]

Северный флот, который в годы Великой Отечественной войны покрыл себя неувядаемой славой.

Жизнь моряка беспокойная. За несколько лет на многих морях довелось побывать. В 1939 году оказался я и на Тихом океане в роли председателя государственной комиссии, принимавшей от промышленности подводные лодки. Приходилось много и подолгу плавать, заходить в бухты и заливы, и меня все больше привлекали к себе эти места, океанский простор. Не подозревал я, что пройдет 12 лет — и прибуду сюда командовать флотом.

А пока я занимался хлопотливым делом приемки кораблей. Принятые корабли передавались Тихоокеанскому флоту. Им тогда командовал мой давний знакомый Иван Степанович Юмашев.

— Слушай, брат, — как-то сказал он мне. — Не по тебе нынешняя твоя служба. Ведь ты командовать привык. Хочешь ко мне командиром бригады траления и заграждения?

Я, конечно, согласился без раздумий. Послали представление в Москву. Но ничего не вышло. В ответ пришла телеграмма: «Пантелееву срочно вернуться в Москву в распоряжение наркома».

Регулярного воздушного сообщения на этой линии тогда еще не было, мы ездили на «Голубом экспрессе», преодолевавшем расстояние от Владивостока до Москвы за десять суток, не считая неизбежных опозданий.

…Наркомат ВМФ помещался в новом современном доме с высокой башней. Меня удивило, что вместо якорей или каких-либо других морских атрибутов на здании красовался барельеф танка. Оказывается, здание строилось для Управления танковых войск. Флот же оказался кукушкой, забравшейся в чужое гнездо, из которого его вскоре выселили.

В приемной наркома было людно. Озабоченные люди с пухлыми портфелями дожидались приема, скрывались за обитыми дерматином дверями и вскоре появлялись снова еще более озабоченными.

Наш флотский наркомат существовал второй год, а во главе его уже побывало несколько руководителей — случайных и менее случайных, — но никто из них не оставил после себя заметного следа. Исключением явился флагман флота 2 ранга Николай Герасимович Кузнецов, знакомый мне еще по «Червоной Украине». Он оказался

[124]

на месте — думающий, уверенный, отлично знающий флот и его людей.

Принял меня Кузнецов стоя, слегка опираясь руками на спинку стула. После я узнал, что это его манера: не любил, когда у него засиживались, любил все решать быстро.

Кивнув мне, нарком подошел к столику, на котором стояли телефоны. Все аппараты были черного цвета, за исключением одного — белого. Именно с него и снял трубку нарком.

— Пантелеев у меня, — сказал он. — Так точно! Разрешите его отправлять? Есть…

И белая трубка легла на свое место. Нарком улыбнулся и протянул мне руку.

— Поздравляю! Товарищ Сталин согласился с нами. Вы назначены на должность начальника штаба Балтийского флота.

Говорилось это таким тоном, будто обо всем я уже оповещен и никаких сомнений у меня нет и не может возникнуть.

Николай Герасимович прошел в угол кабинета, к столу, на котором была разложена карта, подозвал меня.

— Смотрите сюда, — концом карандаша он провел по нашей границе с Финляндией на Карельском перешейке. — Это всего лишь тридцать два километра от Ленинграда. Представляете? А наш северный сосед в последнее время к нам очень недружески настроен. Его натравливают на нас реакционеры Запада. В таких условиях все может случиться. Вам надо торопиться в Кронштадт.

Нарком пожал мне руку и пожелал успехов.

В тихий, ясный осенний день, когда море рябит, а воздух кажется неподвижным, я увидел знакомую панораму родного Котлина. Ансамбль старинных зданий, увенчанный куполом собора, походил на птицу, раскинувшую широкие крылья. Кронштадт!

Когда-то из его гаваней уходили в далекие плавания парусные корабли прославленных русских мореплавателей Беллинсгаузена и Крузенштерна. В этом городе еще весной 1917 года победили Советы, которые с первых же дней не признавали буржуазного Временного правительства. В Октябре кронштадтские матросы по зову Ленина первыми пришли в Петроград и приняли участие в

[125]

вооруженном восстании. В гаванях и на рейдах Кронштадта зарождался Красный Военно-Морской Флот; отсюда вышли первые советские флагманы. Кронштадт для многих из нас стал школой мужества и политической зрелости. И мы, моряки, навсегда полюбили его.

Командующий флотом флагман 2 ранга Владимир Филиппович Трибуц встретил меня в своем красивом темно-синем кабинете, обставленном старинной мебелью. Мы знали друг друга еще по академии: В. Ф. Трибуц был на год старше меня по выпуску. Он совсем мало изменился. Высокий, худощавый, с резкими движениями. Беседа наша была короткой.

— Принимайте дела и быстрее входите в обстановку. Потом поговорим.

Но для обстоятельного разговора мы не скоро нашли время. События нарастали, как снежный ком.

Окунувшись в работу, я почувствовал себя человеком, догоняющим на ходу пассажирский поезд. Бежишь, а ухватиться за поручень хотя бы последнего вагона никак не можешь. Хорошо, что меня окружали надежные товарищи, со многими из которых был связан совместной службой на флоте еще в юные годы. Они помогли мне быстро войти в курс дела. Все же успел я вскочить в последний вагон поезда, когда колеса его уже стучали на полном ходу…

Вести поступали тревожные. 11 октября начались переговоры с финнами, но они ни к чему не привели и через два дня были прерваны. Финляндия объявила мобилизацию запасных. Начальник разведывательного отдела штаба флота доложил: финны начали эвакуацию населения с Карельского перешейка; повалены пограничные столбы; финский флот минирует залив.

Штаб Ленинградского военного округа предупредил: финны развертывают на нашей границе свои армии.

Командующий округом командарм 2 ранга К. А. Мерецков 28 ноября вызвал нас с командующим флотом, ознакомил с обстановкой.

— Будьте ко всему готовы!

Военный совет флота срочно собрал всех флагманов и потребовал повысить боевую готовность.

Комиссар штаба полковой комиссар А. Н. Сидоров на партийном собрании разъяснил коммунистам сложность политической обстановки и призвал к еще более

[126]

четкой работе. Собрания состоялись на всех кораблях и в частях флота. Настроение всюду боевое. И как всегда бывает в сложные моменты, резко увеличился приток заявлений о приеме в партию и комсомол. Моряки писали, что хотят идти в бой коммунистами.

30 ноября на границе начались бои. Наши подводные лодки и надводные корабли дозора заняли позиции. Поднялись в воздух разведывательные самолеты. Утром мы с группой офицеров штаба поспешили на сигнальную вышку. На финском берегу сверкали вспышки орудийных выстрелов — вражеская артиллерия била по нашим войскам. Тогда подали голос северные форты Кронштадта и могучие орудия Красной Горки. Гул канонады нарастал. Начался наш серьезный боевой экзамен.

Спускаюсь на флагманский командный пункт (ФКП). В большом старинном зале за столами сидят штабные командиры. Каждый отвечает за определенный участок — за подводные лодки, авиацию, надводные корабли. В центре зала обширный стол с огромной картой — на нее наносится общая обстановка.

Зал тот самый, в котором мы работали в мирное время, ничем не защищенный, с перекрытиями, которые может пробить любой снаряд, не говоря уже об авиабомбе. Понадобился горький опыт, чтобы мы научились надежно укрывать наши командные пункты.

С берега поступает донесение: пехота благодарит за точный огонь. Бои развивались тяжело. 3 декабря части 70-й стрелковой дивизии остановились перед укреплениями старого форта Ино. Пехотинцы снова попросили нас помочь. Командующий флотом выслал на поддержку армейцев дивизион канонерских лодок под командой капитана 3 ранга Э. И. Лазо. С расстояния 20 кабельтовых (3,7 километра) корабли открыли огонь. Но корректировщиков на берегу не было, стреляли по площади, поэтому эффективность огня была низкой. Пришлось срочно организовать береговой подвижной корректировочный пост. Огонь канлодок сразу стал точнее. Армейцы смогли вновь продвинуться вперед.

В тот год была на редкость свирепая зима. Мороз достигал сорока градусов. Уже в начале декабря море стало замерзать. Корабли можно было выводить только с помощью ледоколов.

[127]

Приказано занять Лавеш-ари, Сескар, Гогланд и ряд других островов в Финском заливе. Даем задание летчикам надежно обработать эти острова. Было сброшено порядочно бомб. Береговые батареи Лужской губы послали в этот район сотни тяжелых снарядов.

Вечером позвонил по телефону начальник штаба авиации флота полковник Павел Павлович Квадэ (ныне он профессор, доктор военно-морских наук):

— Можете высаживать десанты. Летчики перепахали острова на совесть.

— Потери у вас есть?

— Нет. Все самолеты вернулись.

— А вообще-то финны там были?

— На островах сильная зенитная артиллерия. Некоторые самолеты получили пробоины в крыльях и фюзеляже.

— А может, это от своих же осколков?

— Не должно быть.

Пришлось задуматься. Дело в том, что несколько дней назад мы посылали на Гогланд наших разведчиков — двух комсомольцев-финнов. Они облазали остров вдоль и поперек и доложили, что там нет ни души. Ребятам не поверили и решили действовать по первоначальному плану. К острову направили боевые корабли. Они открыли ураганный огонь по береговой полосе в местах высадки десантов. Враг не ответил. Я стоял на мостике корабля, наблюдая за высадкой полутора тысяч бойцов, и мне казалось, что я вижу в бинокль и огневые точки, и вражеских солдат. На самом деле остров был пуст… Оставалось сожалеть, что мы не поверили бойцам разведки и напрасно потратили столько сил и боеприпасов. Может, и летчики тоже зря бомбили?.. Увы, в боевой обстановке часто случаются всякие неувязки. Припоминаю, как с эсминца нам донесли об обнаружении вражеского самолета, хотя после выяснилось, это был советский самолет. А летчики, в свою очередь, передавали в эфир, что видят эсминец противника. Разобраться в этих донесениях было нелегко. Чтобы побеждать, надо прежде всего уметь распознавать противника и знать о нем как можно больше. А для этого нужен опыт и еще раз опыт…

Вообще-то стремительное занятие всех островов в восточной части Финского залива имело для нас большое значение. Создавалась оперативная глубина морской обо-

[128]

роны подходов к Кронштадту, а значит, и к Ленинграду. И, наконец, это было надежное прикрытие приморского фланга нашей 7-й армии.

По плану войска должны были продвинуться вдоль берега, но поскольку их приморскому флангу могли помешать финские береговые батареи, стоявшие на островах, то необходимо было подавить эти огневые средства. К сожалению, мы точно не знали расположения батарей. Поэтому командующий флотом приказал мне провести разведку боем острова Килписари, прикрывавшего вход в порт Котка. 6 декабря отряд кораблей в составе лидера «Минск», двух старых эсминцев и нескольких катеров МО вышел из Кронштадта под флагом начальника штаба флота. Мы быстро достигли опушки Аспинских шхер. Дальномерщик докладывает:

— Дистанция семьдесят кабельтовых.

Остров молчит. Шестьдесят кабельтовых… По-прежнему тишина. Может, и этот остров пуст? Ветра почти нет, прохладно, но нам на мостике жарко от напряженного ожидания. Пятьдесят кабельтовых…

Краснофлотец-сигнальщик докладывает:

— Вижу вспышку. Батарея открыла огонь!

— Наконец-то! — облегченно вздохнул кто-то из штабных командиров.

Приказываю открыть огонь. Лидер вздрогнул от дружного залпа. Ударили орудия и других кораблей. Но враг продолжает вести огонь. Перед самым носом лидера взметнулся столб воды. Мы не прекращаем стрельбы. Три вражеских снаряда разорвались совсем близко, осколки стучат по борту корабля, боевой рубке, дымовой трубе. Один осколок, видимо уже на излете, впился в меховой воротник моего зимнего реглана. Запахло горелым. Я стряхнул осколок на палубу, а когда он остыл, подобрал и потом долго хранил как память о своем первом морском бое.

Штурманы поспешно берут пеленги на вспышки, записывают расстояния. Продолжаем идти боевым курсом и вести огонь. Снаряды с берега упали с небольшим перелетом. Значит, мы в «вилке». Калибр вражеских снарядов -152 миллиметра. Если такие накроют, принесут много бед. Даю знак командиру корабля. Звякнули машинные телеграфы, корабль увеличил ход. Морские охотники ставят дымовую завесу, укрывая отряд от глаз про-

[129]

тивника. За облаками дыма все еще слышен гул разрывов.

Задачу мы выполнили: установили точно место вражеской батареи.

По батареям противника на разных островах в декабре стреляли крейсер «Киров», эсминцы и даже линейные корабли. Но стрельба часто велась без корректировки, и результаты ее в таких случаях были неважные. После мне с группой командиров штаба довелось побывать на островах Руссаре и Бьёрке, по которым стреляли крупные корабли. Батареи там мало пострадали, так было и на других островах. Наши морские артиллеристы в то время недостаточно учились стрельбе по береговым целям, годами готовились к боям лишь с морским противником. Это было явное упущение…

Мы детально разработали план высадки большого десанта на острова архипелага Бьёрке. Начать должны были, как только 7-я армия прорвет главную полосу вражеской обороны. Но 23 декабря наши сухопутные войска прекратили продвижение: для преодоления линии Маннергейма сил не хватало.

А зима не ждала, море быстро покрывалось ледовым панцирем. 30 декабря, пробиваясь с ледоколами, боевые корабли в последний раз выходили в море для поддержки артогнем фланга армии. Высадку десанта пришлось отменить.

Финский флот в море не показывался. Надводные корабли противника стояли в своих базах под прикрытием береговых батарей. Финская авиация действовала только на фронте. Все же финнам удалось поставить минные заграждения у мыса Юминда и у входа в Палдиски. Этим нарушался суверенитет Эстонии, тогда еще буржуазной республики, но, думаю, это делалось не без ведома эстонских правителей.

Главное же внимание белофинское командование уделяло проливу Южный Кваркен. Через него шел путь в Ботнический залив, по которому из Швеции в порты Финляндии поступала помощь с Запада. В проливе финны выставили мощное минное заграждение, о чем они официально объявили 6 декабря. Но наши подводные лодки успешно преодолевали этот опасный рубеж.

В декабре всегда тяжело плавать. Штормы, снежные

[130]

заряды, непроницаемые туманы, мороз, вызывающий обледенение корабля. От подводников требовались огромные усилия, чтобы действовать в такой обстановке. И все же 10 декабря подводная лодка «Щ-322» под командованием капитан-лейтенанта В. А. Полещука потопила первый вражеский транспорт с военным грузом. Прорыв в Ботнический залив с каждым днем становился все более сложным и опасным. Я не раз беседовал с командирами лодок.

— Форсировать пролив удается ценой предельного напряжения сил и нервов. Идти приходится под минами, о борт лодки скрежещут минрепы. А отклонишься в сторону — заденешь за камни, — рассказывал мне командир дивизиона капитан-лейтенант А. Е. Орел (он в тот раз ходил на подлодке «Щ-311», которой командовал капитан-лейтенант Ф. Г. Вершинин). — Дно в проливе очень неровное, местами возвышаются огромные валуны, а то и подводные скалы. Подробных карт пролива у нас нет, идти же надо чуть ли не вплотную к островкам. А на них маяки с наблюдательными постами.

Форсировать Кваркен и действовать в Ботнике могли только самые умелые и отважные командиры. Пожалуй, наибольший успех выпал на долю Ф. Г. Вершинина — за один поход он потопил три вражеских транспорта. Его кораблю назначена была трудная позиция в северной части Ботнического залива, у порта Васа, где лед простирался на десяток миль от берега. Увидя транспорт, командир дивизиона Орел приказал преследовать противника надводным ходом. О борт скрежетали льдины. Они могли повредить корпус, винты, но подводники не сбавляли хода. Транспорт нагнали ночью. Открыли огонь из пушек. Артиллеристы справились с задачей. Транспорт запылал, а потом исчез среди льдин. Через четыре часа в темноте обнаружили второе вражеское судно. Его потопили быстро. С третьим судном сблизились в густом тумане. Стрелять было очень трудно: цель еле различалась. Все-таки отправили врага на дно. Судно шло с грузом жидкого топлива.

За короткий срок в Ботническом заливе побывало восемь наших подводных лодок. Одними из первых противолодочный рубеж в Кваркене преодолели подлодки «С-1» капитан-лейтенанта А. В. Трипольского и «Щ-319» канитан-лейтенанта Н. С. Агашина. Они блокировали

[131]

порты Раумо и Кристина, пока почти весь залив не покрылся льдом. Последним 19 января уходил из Ботнического залива капитан 3 ранга А. М. Коняев. Я хорошо помню, сколько нам пришлось пережить тогда. В проливе Кваркен «С-1» вынуждена была всплыть. И тут же ее зажало льдом. Получив сообщение об этом, мы стали лихорадочно думать, как помочь ей. Кто-то предложил даже просить Швецию, чтобы она послала свои ледоколы. Но это означало бы потерять корабль — он был бы интернирован вместе с командой. А с лодки поступали радиограммы одна другой тревожнее. Советский корабль атаковали вражеские самолеты. К счастью, бомбы упали в стороне. Подводникам удалось подбить один самолет, и от повторных атак противник отказался. Тем временем сама природа выручила наших товарищей: лед треснул, подвинулся, и «С-1» выскочила из его цепких объятий. Но не успели мы порадоваться, как поступило донесение капитана 3 ранга А. М. Коняева: «Щ-324» тоже зажата льдами. Коняев не просил о помощи, значит, надеялся на свои силы. Я давно знал этого высокого, худощавого человека с задумчивыми глазами. Спокойный, рассудительный, он нашел блестящий и единственно правильный выход. Зная, что впереди Балтийское море, которое еще не могло замерзнуть, он погрузился и пошел подо льдами, то и дело задевая за минрепы — стальные тросы, которые удерживают мину на заданной глубине. Более тридцати миль «Щ-324» вслепую пробивалась подо льдом, а затем благополучно всплыла. Это было первое в мире подледное плавание подводной лодки. Когда Коняев сообщил, что он вырвался из ледового плена, на БФКП не было предела радости. Все лодки благополучно вернулись в свои базы. Это было великой удачей.

Командирам подводных лодок А. М. Коняеву, Ф. Г. Вершинину и А. В. Трипольскому за этот подвиг было присвоено звание Героя Советского Союза, их лодки стали первыми Краснознаменными кораблями флота. Щедро были награждены экипажи.

Своими победами экипаж лодки «Щ-311» во многом обязан смелости и настойчивости комдива А. Е. Орла. Я внимательно присматривался к нему знающему, энергичному командиру, у которого слово никогда не расходилось с делом. Он заслуженно получил высокую правительственную награду. Впоследствии А. Е. Орел возглавил

[132]

подводные силы на Севере, а затем в звании адмирала командовал Балтийским флотом.

Бесперебойно, и осенью и зимой, действовала наша морская авиация. По вечерам, когда самолеты возвращались на аэродромы, начальник штаба авиации П. П. Квадэ звонил мне по телефону и кратко сообщал о событиях дня. Обычно его доклад звучал коротко: «Задание выполнено!» Это означало, что наши бомбардировщики успешно отбомбили батареи или военно-морскую базу противника, поддержали огнем свою наступающую пехоту или потопили вражеские суда. Словом, авиация действовала отлично.

Часто П. П. Квадэ приезжал к нам в штаб с картами и аэрофотоснимками. Однажды он подробно доложил, как наша авиация у портов Турку, Раума и Пори ставила на фарватерах мины заграждения. Сюда сходились коммуникации, по которым противник получал помощь с Запада. Надо сказать, что такая постановка мин была совершена авиацией впервые в мире.

— Ну, что же, Павел Павлович, — сказал я, — спасибо за новый вклад в военно-морское искусство. Но как поживают финские кораблики?

Летчики долго охотились за броненосцами береговой обороны «Вайнемайнен» и «Ильмаринен», которые могли оказать противодействие продвижению приморского фланга нашей армии. Но эти корабли были идеально камуфлированы и прятались где-то в шхерах к западу от Ханко. Их надежно прикрывали зенитные батареи и истребительная авиация. Ко всему этому корабли с помощью ледоколов часто меняли свои места. Летчики искали броненосцы, вели тяжелые воздушные бои, но корабли ускользали от удара.

В поиск броненосцев включались и наши подводные лодки. Однажды были получены сведения, что броненосцы скрываются за одним из островов, но так хорошо замаскированы, что с воздуха их не обнаружить. Решили послать туда подводников. Мы знали: фарватер минирован, по нему не пройти. Оставался один путь — напрямую между мелких островов. Пройти там могла только «малютка». Предприятие опасное: подробных карт этого шхерного района мы не имели, а там повсюду банки (мели) и острые подводные скалы — «сахарные головы».

[133]

Вызвали командира «М-90» старшего лейтенанта П. А. Сидоренко, объяснили ему задачу.

— Ну как, справитесь? — спросил я молодого командира.

Сидоренко пристально вглядывался в карту и разведывательные документы. Подумав, ответил:

— Будет сделано!

И он сдержал слово. Пробрался по узким извилистым проливчикам, осмотрел интересовавший нас рейд, донес по радио, что кораблей здесь нет, но на берегу обнаружены артиллерийская батарея и еще ряд важных объектов.

Я беседовал с Сидоренко, когда он вернулся.

— Трудно было, — рассказывал старший лейтенант.- Местами теряли глубину, летели, как в яму, после медленно переползали на брюхе по дну, натыкаясь на камни. Но добрались без повреждений, незаметно все осмотрели. А обратный путь показался уже легче.

Молодой командир проявил исключительную выдержку и мастерство в управлении кораблем. Сломайся винт или руль — лодка бы погибла, выручить ее в шхерах мы не смогли бы. П. А. Сидоренко и ныне жив-здоров, он капитан 1 ранга, служит в Военно-морской академии.

Зимой досталось нашим летчикам. Снегопады и метели выводили из строя аэродромы, снегоуборочная техника застревала, приходилось всем браться за лопаты. Пока расчистишь полосу, короткий зимний день начинает клониться к концу. Да и в воздухе не слаще: не рассеивались густые низкие облака. Зайдет, бывало, к нам командующий авиацией флота комбриг В. В. Ермаченков, трет озябшие руки:

— Ну и морозище. Под сорок! Вы-то, я смотрю, совсем в лед вмерзли. Не плаваете, не стреляете. Зато великие мастера другим ставить задачи: летите, мол, найдите и разбомбите. А что же ваши линкоры молчат? Осень плавали-плавали, а мины-то забыли поставить. Опять пришлось нашим летчикам дело поправлять — с воздуха мины бросать.

Это конек Ермаченкова. Он считает, что все держится на авиации, а внимания ей якобы уделяют недостаточно.

Мы с комиссаром штаба Сидоровым и начальником оперативного отдела Пилиповским безропотно выслушиваем добродушные нападки Ермаченкова. Вообще-то он

[134]

во многом прав. Воздушные силы приобретали все большее значение, а мы это еще не всегда учитывали. Между тем за несколько месяцев боевых действий морские летчики Балтики потопили или вывели из строя 37 транспортов, сбили 65 самолетов противника — куда больше, чем все наши корабли. А какие подвиги совершали крылатые герои! Навсегда у меня в памяти останется Алексей Губрий, двадцатидвухлетний летчик. Он совершил десятки боевых вылетов. Один из них вошел в историю. 2 февраля 1940 года в морозный, вьюжный день Губрий, возвращаясь с задания, услышал по радио, что самолет лейтенанта Пинчука подбит и сел на лед вблизи вражеского берега. Губрий немедленно кинулся на выручку. В пургу, когда в сотне метров ничего не разглядеть, он носился над снежной равниной и все же разыскал, приземлился, забрал друзей и взлетел на глазах у противника.

Вспомнив этот эпизод, я спросил своего сослуживца, тоже участника финской войны, дважды Героя Советского Союза В. И. Ракова, ныне ставшего генералом авиации, доктором военно-морских наук и профессором Военно-морской академии.

— Василий Иванович, не напутал ли я что-нибудь с Губрием?

— Нет, все верно. Кстати, так поступил не один Губрий. Старший лейтенант Анатолий Нефедов спас трех раненых летчиков. Старший лейтенант Федор Радус тоже в мороз и метель приземлился рядом с подбитым нашим самолетом, забрал весь его экипаж, оружие, документы и благополучно вернулся домой.

А. А. Губрий, А. И. Нефедов и Ф. Н. Радус стали Героями Советского Союза. Это высокое звание заслужили тогда еще четырнадцать балтийских летчиков.

В те дни началась и слава капитана Василия Ивановича Ракова, талант которого в полной мере развернулся в годы Великой Отечественной войны, когда он совершил сотни боевых вылетов, потопил более 15 кораблей (в том числе фашистский крейсер ПВО), уничтожил десятки вражеских самолетов.

***

Финский залив окончательно сковало льдом. Теперь появилась опасность, что по нему в наш тыл могут пройти вражеские войска. В штабе Ленинградского фронта

[135]

рассудили так: поскольку лед — та же вода, значит, и воевать на нем должны моряки. Для действий на ледовом рубеже протяженностью 80 километров между Выборгским заливом и островом Гогланд срочно формируем из моряков стрелковую бригаду и пять отдельных батальонов. По берегу маневрировали три тяжелые железнодорожные батареи. В боевых действиях активное участие приняли ленинградские спортсмены-парусники. Они составили экипажи буеров, которые несли разведку и службу связи на льду Финского залива и Ладожского озера. Отличились многие командиры буеров, в частности М. Ф. Антонов, державший связь между южным берегом района Лужской губы и северным — у мыса Сейвясте, А. В. Курышев, И. П. Матвеев, Б. С. Яковлев, М. Ф. Егоров. В свежий ветер ледовые яхты неслись со скоростью до ста километров в час и были неуловимы для противника.

Формированием бригады и отдельных стрелковых батальонов занимался штаб флота, его организационный отдел, возглавляемый полковником А. С. Ильиным. Дело было для нас совершенно неожиданное и не входило ни в какие планы. Бойцы набирались из подразделений береговой обороны и добровольцев с кораблей. Желающих было много, что свидетельствовало о высоком боевом духе моряков. Это было результатом хорошо организованной политической работы на флоте, которой руководил бригадный комиссар П. И. Бельский. Нелегко пришлось начальнику тыла М. И. Москаленко. Требовалось бойцов обеспечить оружием, теплым зимним обмундированием, найти несколько тысяч пар лыж с креплениями. Чего греха таить, лыжным спортом мы на флоте занимались мало, и хорошо ходить на лыжах моряки не умели. Пришлось срочно организовать учебу.

СЛЕВА: П. И. БЕЛЬСКИЙ, СПРАВА: В. И. РАКОВ

Особое внимание мы придавали специальному береговому отряду сопровождения численностью в полторы тысячи человек. Он состоял из добровольцев с кораблей. Формировали его в Ораниенбауме (Ломоносов). Командовал отрядом комбриг Н. Ю. Денисович, комиссаром был молодой в ту пору батальонный комиссар В. М. Гришанов (ныне начальник политического управления и член Военного совета Военно-Морского Флота). Хотя между ними была существенная разница в годах, но оба — настоящие коммунисты — сразу нашли общий язык.

[136]

Денисевич — крепко сбитый усач — был и по виду и по характеру удалым казаком. Напористый, хорошо знающий дело, он крепко держал отряд в руках, умело строил обучение. В. М. Гришанов, тоже неутомимый и настойчивый, показал себя хорошим воспитателем и очень заботился о своих бойцах.

Мы с комиссаром штаба А. Н. Сидоровым не раз посещали отряд и видели, что партийная организация и комсомол сумели крепко сплотить людей, пришедших из самых различных частей и кораблей флота. Все это были смелые, рослые, здоровые ребята, мечтающие о подвиге. Бывало, приедем в казарму, спрашиваем:

— Ну, ребята, как дела? В чем нуждаетесь?

Отвечают, что всем довольны, одно их интересует: когда пошлют на фронт. И никаких просьб. Зато стоило заговорить с командиром отряда Н. Ю. Денисевичем и комиссаром В. М. Гришановым, как на нас обрушивался поток просьб — о запасных комплектах лыж, о пушках и даже танках. Блокнота не хватало, чтобы все записать, но что было в наших возможностях, мы старались сделать. Знали, что эти люди зря ничего не попросят.

Отряд должен был прикрывать приморский фланг 7-й армии (на тот случай, если противник решится напасть на наши тылы), а во время наступления наших войск содействовать 70-й стрелковой дивизии в ее движении вдоль берега.

К концу января отряд перебросили на побережье, в район мыса Сейвясте. Наши войска готовились к прорыву главной полосы вражеской обороны. Моряки-лыжники глубоко проникали в расположение противника, выявляя узлы сопротивления. 4 февраля группа разведчиков попала в засаду. Командир отделения Морозов был ранен, вражеский офицер пытался его задушить. Но подоспел краснофлотец Посконкин, двадцатилетний здоровяк из Тамбовской области. Он заколол офицера штыком, в солдат метнул гранаты и, взвалив на себя Морозова, вынес его из-под огня. Так действовали русские богатыри, а их в отряде было немало. А. Р. Пасконкину было присвоено звание Героя Советского Союза.

На пути отряда стоял мощный форт Мурила. Четыре дня моряки штурмовали его и все-таки взяли, вписав в историю нашего флота еще одну славную страницу.

После очень тщательной подготовки и накопления сил

[137]

11 февраля 1940 года началось победоносное наступление наших войск. Они прорвали линию Маннергейма. Советское правительство еще раз предложило заключить мир, но переговоры опять протекали тягуче, нудно, ибо в это время глава финской реакции Таннер объезжал западноевропейские столицы, умоляя начать всеобщий поход против Советского Союза.

Когда наши войска приблизились к Выборгу, морские стрелковые батальоны под командованием капитанов Б. М. Гранина и В. В. Сорокина ночью вышли со всех занятых нами островов и направились к материку. Преодолев по льду десятки километров, они на рассвете 4 марта завязали бои в тылу противника от Котки до Выборгского залива, что заставило врага оттянуть с фронта резервы, включая и авиационные части. Это была большая помощь для нашей армии.

13 марта 1940 года Советское правительство подписало мирный договор с Финляндией. Наши войска и флот ликвидировали опасный плацдарм, граница на Карельском перешейке, проходившая на расстоянии пушечного выстрела от Ленинграда, была отодвинута на 150 километров.

Эти бои были серьезнейшим экзаменом, который в значительной мере подготовил нас к тяжким испытаниям Великой Отечественной войны.

[138]

И ГРЯНУЛ ГРОМ…

С возрастающей тревогой следили мы за событиями на Западе. Там уже разгоралась вторая мировая война. Фашистская Германия захватила Чехословакию, Польшу, Данию, Норвегию. Гитлеровские дипломаты и генералы зачастили в буржуазные республики Прибалтики, в Финляндию.

Наш народ не мог относиться к этому равнодушно. Партия и правительство принимали меры для усиления обороноспособности страны. Создавались запасы стратегического сырья. В восточных районах страны, удаленных от западных границ, появились заводы, производившие военную продукцию. Развивались все виды Вооруженных Сил. Креп и наш Военно-Морской Флот. И мы на Балтике получили от промышленности десятки эсминцев, современные подводные лодки, два прекрасных легких крейсера, торпедные катера. Дальнобойными и скорострельными орудиями оснащалась наша береговая оборона.

Сроки службы на флоте были несколько увеличены.

Коммунистическая партия и Советское правительство, заботясь с безопасности наших западных границ, заключили договоры о взаимной помощи с прибалтийскими государствами. Наш флот получил возможность базироваться в их портах, создавать систему обороны побережья и островов. Отныне вход в Финский залив надежно перекрывался многослойным огнем наших мощных береговых батарей на островах Даго (Хиума), Оденсхольм (Осмус-сар), на полуострове Ханко, предоставленном нам в аренду Финляндией. Морской путь на Ленинград теперь был под надежным контролем.

В том же 1940 году народы Литвы, Латвии и Эстонии свергли буржуазные правительства и влились в Советский Союз. Это еще больше укрепило наши стратегические позиции на Балтике. Дальнейшее зависело от того, успеем

[139]

ли мы быстро освоить новый театр. Ведь протяженность нашей морской границы на Балтике достигла 1740 километров.

20 июня Военный совет, штаб и другие учреждения флота переместились в Таллин. Срочно оборудовались базы в Риге, Либаве, аэродромы, батареи береговой обороны. Приходилось спешить. Штаб Ленинградского военного округа информировал нас о непрекращающейся концентрации немецких войск на наших сухопутных границах. Фашистские самолеты все чаще вторгались в наше воздушное пространство, у берегов стали появляться неизвестные подводные лодки. Эскадра крупных боевых кораблей Германии демонстративно проводила маневры на виду нашего побережья. Стало известно, что фашисты перебросили в Финляндию около 43 тысяч своих солдат.

Мы, работники штаба, понимали, что это неспроста, и старались максимально поднять боеспособность флота. Организовывали учения, внезапными учебными тревогами проверяли боевую готовность частей и соединений. Работа в штабе не прерывалась с утра до поздней ночи.

Душой штабного коллектива была партийная организация. Мой заместитель по политической части полковой комиссар А. Н. Сидоров работал умело, инициативно.

Боевито, целеустремленно руководил всей партийно-политической работой на флоте начальник Пубалта бригадный комиссар П. И. Бельский. Его хорошо знали все моряки. Штаб и Пубалт работали очень дружно, и это имело большое значение для дальнейшего повышения боеготовности флота.

Слово «война» еще нигде официально не произносилось, но мы чувствовали: она близка. На всякий случай корабли были рассредоточены. Уже в конце мая 1941 года мы перевели крейсера, эсминцы и большую часть подводных лодок из Либавы в Ригу, где было больше средств противовоздушной обороны. Из Таллина в Кронштадт перешли линкор «Марат» и минный заградитель «Ока».

В полночь Таллин погружался в темноту, и только в окнах большого здания, где располагались штаб и политуправление флота, не гас свет.

Флот к тому времени располагал опытными руководящими кадрами. Эскадрой командовал смелый и энергичный контр-адмирал Д. Д. Вдовиченко, отрядом легких сил — контр-адмирал В. П. Дрозд. Бригады подводных

[140]

лодок возглавляли участник войны в Испании Герой Советского Союза капитан 1 ранга Н. П. Египко и превосходные подводники капитан 1 ранга Н. И. Виноградов и капитан 2 ранга А. Е. Орел. Бригадами торпедных катеров командовали капитаны 2 ранга В. С. Чероков и В. А. Соломатин, влюбленные в свое дело, в свои стремительные малые корабли. Крупные специалисты стояли во главе береговой обороны генералы И. С. Мушнов и И. Н. Дмитриев, полковники И. А. Кустов и В. Т. Румянцев. Военно-воздушные силы возглавлял генерал-майор В. В. Ермаченков. Здесь выросли выдающиеся летчики — Герои Советского Союза Е. Н. Преображенский, В. И. Раков, И. И. Борзов, И. Г. Романенко, А. И. Крохалев. К сожалению, у нас было мало современных самолетов, особая нехватка ощущалась в истребителях.

О силах нашего вероятного противника на Балтике мы располагали довольно точными сведениями. Можно было ожидать появления в наших водах одного современного линкора, четырех крейсеров, свыше трех десятков эсминцев, до восьмидесяти подводных лодок, большого количества торпедных катеров и тральщиков. К этому были основания приплюсовать 71 боевой корабль финского флота. Силы немалые!

В начале лета тревожные сигналы мы получили от наших пограничников. Это побудило нас еще 19 июня 1941 года перевести флот на повышенную готовность (№ 2). Командиры соединений переселились на свои командные пункты. Прекращалось увольнение личного состава на берег. Корабли принимали на борт все необходимое боевое снабжение.

Состоялись партийные собрания. На них обсуждалось создавшееся положение, коммунисты призывали всех моряков повысить бдительность и быть готовыми к бою.

Еще задолго до этого по нашему ходатайству Главный морской штаб разрешил выставить корабельные дозоры в устье Финского залива, в Ирбенском проливе и на подходах ко всем нашим военно-морским базам. До поры до времени они ничего подозрительного в море не обнаруживали. 20 и 21 июня тоже было спокойно. Настораживало лишь, что в море убавилось число немецких торговых судов и шли они теперь с боевым охранением. Беспокоило и то, что под разными формальными предлогами немцы стали задерживать наши суда в германских портах.

[141]

В 23 часа 37 минут 21 июня поступила депеша из Москвы. Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов приказал перейти всем флотам на высшую оперативную готовность № 1.

Срочно передаем сигнал соединениям и частям. Командиры их знали, что делать: необходимые документы хранились в сейфах, оставалось только вскрыть запечатанные пакеты. Но времени оставалось очень мало. На рассвете командир нашей базы в Либаве капитан 1 ранга М. С. Клевенский доложил: «Бомбы упали на военный городок и в районе аэродрома. Особых повреждений нет». И тотчас другой тревожный звонок: начальник штаба Кронштадтской базы капитан 2 ранга Ф. В. Зозуля доносит:

— Сброшено шестнадцать немецких мин при входе на Кронштадтский рейд. Фарватер остался чистым…

И пошло… Телефоны звонят беспрерывно. Сообщения о силуэтах неизвестных кораблей, перископах подводных лодок, воздушных десантах… Не поток, а водопад донесений! И все их надо принять, проанализировать, отсеять достоверное от явной несуразицы. И как можно скорее, ибо каждая секунда промедления грозит обернуться потерей сотен и тысяч человеческих жизней.

Длинное, сводчатое помещение без окон — бетонный каземат береговой батареи времен еще первой мировой войны. Вдоль стен столики операторов. У каждого свой телефон. Посреди большой стол с картой обстановки. Оператор выслушивает по телефону очередной доклад, быстро наносит пометки на карту, а телефон уже снова надрывается. Звонки, приглушенный рокот десятков голосов, ярко освещенная карта Балтийского моря, покрывающаяся все новыми условными значками…

Это и есть наш БФКП — береговой флагманский командный пункт флота.

Четыре часа пятьдесят минут. Распахивается тяжелая стальная дверь потерны. Командующий флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц перешагивает высокий порог, подходит к карте, хмурыми, уставшими глазами пробегает ее, потом поворачивается к моему столу. Берет в руки свой любимый большой карандаш. Подаю ему заготовленную телеграмму. Комфлот молча прочитывает ее, раз-

[142]

машисто ставит подпись, а потом перечитывает уже вслух:

"Германия начала нападение на наши базы и порты. Силой оружия отражать противника».

Комфлот возвращает мне бланк, я протягиваю его нашему связисту Кашину, и тот исчезает в потерне. Через секунду провода и эфир понесли на Ханко и в Ригу, на остров Ззель и в Кронштадт, соединениям, частям и кораблям эти первые слова о начавшейся войне. Странное дело, мы как-то сразу облегченно вздохнули. Кончилась неизвестность. Теперь оставалось действовать.

Отдав распоряжения, комфлот поехал на корабли. Я поднялся подышать воздухом. После электрического света подземелья слепит яркое солнце. Оно уже припекает, обещая жаркий день. Море тихое, просматривается до самого горизонта. Попыхивая дымком, буксирчик тащит баржу, направляясь в Таллин. Капитан и вся команда буксирчика торопятся домой, к семьям. Они еще не слышали о начавшейся войне, бомбежках, пожарах.

А на кораблях уже знают все. Идут митинги. Моряки клянутся до конца выполнить свой долг. Многие подают заявления в партию: хотят идти в бой коммунистами. Всем нам предстоит ответственнейшее испытание. Жесточайшей проверке подвергнутся наши знания, мужество, преданность делу.

Меня разыскал флагманский штурман капитан 2 ранга Б. Н. Иосифов. Доложил: все маяки погашены, снимается плавучее ограждение банок и отмелей. Новый экзамен для командиров и штурманов кораблей. Море теперь онемеет, на его просторах не будут больше ласково мигать белые, красные, зеленые огоньки, так много говорящие моряку.

Прибыл начальник разведки, наш всеобщий любимец подполковник Н. С. Фрумкин. Сообщил, что фашистское радио открыто объявило о минировании моря между островом Эланд и портом Мемель (Клайпеда). Капитан-лейтенант Лукьянчиков тут же нанес данные на карту, покачал головой:

— Получается, всю южную часть Балтики перекрыли. Не может быть! Очередная фашистская липа!

— Нет, — возразил начальник оперативного отдела

[143]

капитан 1 ранга Г. Е. Пилиповский, — это похоже на правду. Немцы пойдут на все, чтобы задержать развертывание наших подводных лодок в этом районе.

Да, так оно и было. Фашисты поставили здесь три тысячи триста мин и минных защитников. И все-таки они не смогли воспрепятствовать развертыванию советских подводных лодок.

СЛЕВА: Н. С. ФРУМКИН, СПРАВА: М. И. СИДОРЕНКО

Без конца поступают донесения, запросы, просьбы. Нужны позарез вспомогательные суда — буксиры, баржи, танкеры. Приказываю начальнику отдела военных сообщений капитану 2 ранга Ивану Николаевичу Гонцову связаться с управлением Балтийского пароходства, торговыми портами. Но там ничего не понимают: мобилизация еще не объявлена.

В гражданских организациях живут еще вчерашним днем. Звонит директор театра: приглашает моряков на новый спектакль. Подшефная школа просит выделить вожатых в пионерский лагерь. Прибыли студенты гражданских вузов на стажировку. Руководитель практики беспокоится о их размещении…

Советские люди еще вчера и не думали о войне. Хотя и пели, что «наш бронепоезд стоит на запасном пути», но не так-то просто было этому бронепоезду поднять пары…

На командный пункт прибывают за указаниями командиры соединений и кораблей. Командующий эскадрой контр-адмирал Д.Д. Вдовиченко пристально вглядывается в карту обстановки. Он спокоен и сдержан. Молча просмотрел документы, которые вручил ему один из операторов, подошел ко мне.

— Мне все ясно. Разрешите выполнять?

Мы пожали друг другу руки, и он поспешил на свои корабли. Так же строго и немногословно ведут себя командир минного заградителя «Ока» капитан 1 ранга Н. И. Мещерский и командир охраны водного района главной базы капитан 2 ранга А. А. Милешкин. Свои задачи они усваивают сразу и не задерживаются на командном пункте.

Позвонил начальник штаба авиации полковник Д.И. Сурков:

— Самолеты вылетели на разведку в Финский залив и в Балтийское море.

Доклад за докладом: подводные лодки выходят на позиции; бомбардировочная авиация вылетает для нане-

[144]

сения ответных ударов по военно-морским базам фашистов и для минных постановок.

Сменяются дежурные операторы штабных постов, но не уходят на отдых. Выпив стакан крепкого чая, они возвращаются, чтобы помогать товарищам. Ведь работы стало у нас в десять раз больше, чем раньше.

Ненадолго на БФКП появляется командующий флотом, выслушивает мой доклад, дает указания и уезжает на заседание ЦК Компартии и Совета Народных Комиссаров Эстонии.

В полдень вся страна узнает о войне. Теперь мы быстро находим общий язык с местными организациями. Торговый и рыболовный флоты выделяют нам более двухсот разнообразных судов вместе с экипажами. Прибывают тысячи бойцов и командиров, призванных из запаса.

Мы все больше убеждаемся: в бой вступает весь народ. Это сразу прибавляет сил.

***

Из Москвы получено приказание немедленно начать постановку оборонительных минных заграждений по плану прикрытия. Ночью командующий эскадрой Вдовиченко вывел в море свои корабли, нагруженные минами. Они ставили заграждение в устье Финского залива. Более трех с половиной тысяч мин перекрыли путь врагу.

Заняли позиции двадцать подводных лодок. 24 июня флотская авиация нанесла удар по фашистской военно-морской базе Мемель, по аэродромам. Судя по контрольным аэроснимкам, противник понес большой урон.

Пристально следим за действиями наших подводников. Но сообщения от них получаем редко. Да и утешительного в них мало: боевых результатов нет и нет. Мы начали уже было упрекать командиров в неумении и нерешительности. А дело оказалось в другом. Фашисты предвидели развертывание наших лодок, поэтому срочные грузы стали перевозить на малых мелкосидящих судах, пуская их по мелководью, куда не могли пробраться наши подводники. А большие немецкие транспорты шли шхерами в шведских территориальных водах, часто под охраной сторожевых катеров, на мачтах которых фашисты поднимали шведский флаг.

Вернувшись из похода, командир подлодки «Щ-311» капитан-лейтенант П. А. Сидоренко рассказывал:

— Так обидно: видим фашистский транспорт, но идет

[145]

он по шхерам в шведских территориальных водах, куда мы не имеем права заходить.

Но наконец и подводники стали сообщать о первых успехах. Подводная лодка «С-11» под командованием капитан-лейтенанта А. М. Середы в районе Паланги потопила фашистский корабль. «Щ-307» капитан-лейтенанта Н. И. Петрова отправила на дно фашистскую подводную лодку «U-144», крейсировавшую в наших водах в районе Моонзундских островов. Удачным был и первый поход нашего подводного минного заградителя «Л-3» под командованием капитана 2 ранга П. Д. Грищенко. 27 июня подводники поставили минное заграждение у Мемеля. Вскоре на этих минах подорвался и погиб фашистский корабль. Спустя месяц «Л-3» снова вышла в море, на этот раз в район мыса Блюстерорт. П. Д. Грищенко — командир думающий, пытливый. Прежде чем ставить мины, он провел тщательную разведку, уточнил, где именно и какими курсами ходят вражеские корабли. Два дня выжидал, высматривал, пока не обнаружил немецкие тральщики. Приблизился к ним. Убедился, что идут они с тралами. Значит, расчищают путь для каких-то больших кораблей. Пропустив тральщики, «Л-3» вышла на протраленный ими фарватер и поставила мины. Через три часа здесь взлетел на воздух немецкий транспорт, а чуть позже еще два крупных судна с войсками и вооружением.

Порадовала нас и «С-4» капитан-лейтенанта Д.С. Абросимова: она потопила в районе Клайпеды немецкий военный транспорт «Кайя». Подводный заградитель «Лембит» под командой капитан-лейтенанта В. А. Полещука поставил мины у острова Борнхольм. На них подорвался фашистский корабль. Еще два корабля фашисты потеряли в результате торпедных атак подводной лодки «Калев» под командой капитан-лейтенанта Б. А. Нырова.

Так уже в первые недели войны начиналась громкая боевая слава балтийских подводников.

***

А на суше дела у нас складывались неважно. Фашисты превосходящими силами теснили от границы войска, прикрывавшие наше приморское направление. Флоту никогда не ставилась задача сухопутной обороны своих баз. А теперь пришлось думать и об этом.

[146]

Позвонил командир Либавской военно-морской базы капитан 1 ранга М. С. Клевенский:

— Наши войска отходят на север. Сильный напор танков. Беспрерывные удары по пехоте с воздуха. До самой Либавы по пути отхода нет оборудованных позиций. В восемь часов противник занял Палангу. Сейчас он в тридцати километрах от Либавы. Готовимся к обороне…

Клевенский говорил ровно, не торопясь. Но голос слегка дрожал. Чувствовалось, что он ошеломлен таким развитием событий. Мы тоже были обескуражены. Оборона базы с суши всегда возлагалась на сухопутные части, и мы считали, что если и дойдет дело до этого, то армейцы отразят удар…

Командующий флотом вызвал меня и начальника оперативного отдела, потребовал еще раз доложить, что в данный момент находится в Либаве. Мы перечислили: кроме двух 130-миллиметровых стационарных батарей, прикрывающих с юга и с севера подходы к порту, там имеется 180-миллиметровая железнодорожная батарея. От воздушного противника базу прикрывают шесть батарей 84-го зенитного артиллерийского дивизиона. С сухопутного направления Либаву обороняет 67-я стрелковая дивизия 8-й армии под командованием генерал-майора Н. А. Дедаева. Эта дивизия сильно растянута по побережью.

— Ну, а чем Клевенский может помочь дивизии?

— В его распоряжении полуэкипаж, пулеметная рота и курсанты военно-морского училища ПВО, — доложил Пилиповский.

Комфлот задумался.

— Не густо. А какие корабли там остались?

— После ухода первой бригады подводных лодок в базе еще осталось пятнадцать лодок, из них шесть в ремонте, пять должны уйти в Усть-Двинск, а три «малютки» и «Л-3» несут дозорную службу.

Я добавил, что в либавском порту ремонтируется эсминец «Ленин» и стоит не менее восемнадцати транспортов. Кроме того, в строю находятся шесть торпедных катеров, двенадцать малых катеров-охотников, тральщик «Фугас». На озере Дурбе базируется 43-я морская авиаразведывательная эскадрилья гидросамолетов МБР-2.

— Ясно, — сказал командующий, — проверьте, чтобы все лишние корабли ушли в Виндаву и Усть-Двинск.

[147]

Связь с Либавой то и дело прерывалась. У нас было много забот — бои шли в море и над морем. Но мысли все время возвращались к Либаве.

Михаил Сергеевич Клевенский, я не сомневался, сделает все от него зависящее. Совсем недавно мы с ним проверяли морскую оборону базы на учении, в динамике. Тогда все было хорошо. Но хватит ли сейчас сил и средств, чтобы противостоять врагу?

Вечером М. С. Клевенский снова к нам прорвался по ВЧ:

— Слышу близкую артстрельбу. Наша южная батарея уже давно ведет огонь по противнику. Весь день нас бомбят… Сейчас начался двадцатый налет… Четыре наши подводные лодки заняли позиции в море по плану морской обороны. Тральщик «Фугас» ставит мины. Ушли в Усть-Двипск шесть подлодок и в Вентспилс — восемь транспортов. Десять кораблей пока оставил в базе.

На этом телефонная связь с Либавой надолго прервалась.

Комфлот звонил в Ригу и Москву, пытаясь выяснить положение 8-й армии, но сколько-нибудь ясной картины так и не удалось составить.

Как мы узнали позже, уже к вечеру 22 июня гитлеровские войска подошли к южным пригородам Либавы. Огнем батарей базы и героическим сопротивлением нашей пехоты фашисты были остановлены на рубеже реки Барта в пятнадцати километрах от города. Сообщила нам об этом Москва. Командующий флотом сначала обрадовался, а потом помрачнел.

— Фашисты разбомбили армейский аэродром. Истребительный авиаполк успел с него куда-то перелететь. Командир полка и донес об обстановке в Либаве. Ясно?

— Ясно-то ясно, но, значит, база осталась без истребительного прикрытия…

А телефоны все звонят и звонят. Поступили донесения о бомбежке Риги и Виндавы. С финских аэродромов нанесен удар по нашей базе Ханко. К счастью, серьезные повреждений нет. А Либава молчит. Из разных источников узнаем, что, не сумев прорваться в город с юга, фашисты обошли его и теперь атакуют с востока, из района Гробини.

Ночью из Риги позвонил контр-адмирал П. А. Трайнин:

[148]

— Вчера вечером к нам на озеро Киш перелетела сорок третья морская авиаразведывательная эскадрилья.

— В чем дело? — спросил командующий.

Оказывается, враг подошел к озеру Дурбе восточнее Либавы, где раньше базировалась эскадрилья, и нашим гидросамолетам пришлось улететь в Ригу.

Стало очевидно, что Либава окружена. Вскоре это подтвердил М. С. Клевенский, кратко сообщив по радио, что база уже находится под вражеским обстрелом. Части 67-й стрелковой дивизии обороняются на окраине города.

Через Москву удалось узнать, что войска 8-й армии, ведя беспрерывные тяжелые бои, отходят на Ригу. Либава остается во вражеском тылу.

Командиры подводных лодок и транспортов, прибывших в Усть-Двинск из Либавы, подтвердили, что гарнизон окруженной базы героически обороняется, но силы его тают.

Кстати, позднее в захваченных у противника документах была обнаружена запись, помеченная 25 июня: «Из-за упорного сопротивления и сильного артиллерийского огня наступление 291 пехотной дивизии приостановлено». Да, так и было. 24 июня защитники Либавы — пехотинцы, моряки, курсанты, рабочие отряды — не только остановили, но даже контратаковали и несколько потеснили фашистов, начавших было просачиваться в город.

Военный совет и все мы, офицеры штаба, думали над тем, как помочь Либавскому гарнизону. Сухопутными силами флот не располагал. Послать корабли в Либаву? Но все боевые силы флота были заняты минными постановками в Финском и Рижском заливах. Помочь авиацией? Но вся наша ударная авиация по заявкам фронта действовала под Ригой и на лужском направлении.

Либава продолжала сражаться. Не раз базу пытался обстреливать вражеский бронепоезд из района железнодорожной станции Гробиня. Однако он был уничтожен метким огнем наших морских батарей.

Из района завода Тосмари противника оттеснили. Но и кратковременное появление вражеских солдат вблизи военного порта сыграло роковую роль. Командир ремонтировавшегося эсминца «Ленин», резонно опасаясь, как бы фашисты не захватили корабль, взорвал его. Как старший по группе ремонтировавшихся кораблей, он по той же причине приказал взорвать и пять подводных лодок,

[149]

находившихся в доке. Вслед за тем прогремели новые взрывы — уничтожался минный склад базы. Командир отряда пограничных кораблей и командир охраны рейдов, видя разрушение базы, ушли со своими катерами в Виндаву. В результате в Либаве остались лишь транспорты и пять торпедных катеров.

В тяжелом положении оказалась 180-миллиметровая четырехорудийная батарея № 18 — гордость нашей железнодорожной артиллерии. Враг окружил ее со всех сторон. Командир батареи капитан В. П. Лисецкий действовал решительно и дерзко. Под самым носом у противника тяжелые транспортеры устремились вперед. Пока враг опомнился, батарея вырвалась из кольца. По пути батарейцы еще не раз попадали в засаду, вели рукопашные бои, сами ремонтировали железнодорожный путь. То и дело попадая под огонь, они продвигались по району, занятому врагом. Батарея была спасена: она прорвалась в Ригу, а затем вместе с частями нашей армии отошла на восток.

Сражавшийся гарнизон пережил большую утрату: погиб командир дивизии генерал-майор Н. А. Дедаев. Оборону города возглавил М. С. Клевенский.

Всю ночь мы пытались уточнить обстановку под Либавой. Начальник связи флота полковник М. А. Зернов, обычно спокойный, невозмутимый, нервничает, поминутно вытирает платком вспотевший лоб. Ему достается больше всех. Вдруг вижу: он бежит с листком в руке. Впопыхах чуть не сбил меня с ног. Мы вместе влетели в кабинет командующего. Трибуц пробежал глазами телеграмму.

— Час от часу не легче!.. — Тут же взялся за телефонную трубку прямой связи с командующим авиацией флота и коротко сказал: — Сейчас же приезжайте на КП.

Телеграмма была из Риги. Трайнин сообщал, что от Клевенского получено донесение: в четырнадцати километрах севернее Павилосте противник высаживает десант. Крайне необходима помощь нашей авиации.

На выяснения и уточнения не оставалось времени, надо было действовать. Двадцать восемь наших самолетов СБ поднялись в воздух. Но никакого десанта в гавани Павилосте не оказалось. Видно, Клевенского кто-то ввел в заблуждение.

Получили приказание Наркома ВМФ — Либаву ни в коем случае не сдавать…

[150]

Гарнизон города дрался ожесточенно. Солдаты и матросы, рабочие, партийные и советские работники, комсомольский актив — все, кому была дорога Советская власть, вышли на огневые рубежи и отбивали бешеные атаки фашистов.

На дорогах, ведущих в Либаву, поднимались клубы пыли. Немецкие мотоциклисты мчались вперед, рассчитывая на близкую победу. Они видели пригороды Либавы и предвкушали приятный отдых, а нарывались на дружный огонь советских патриотов и втягивались в тяжелые, кровопролитные бои.

У местечка Руцавы гитлеровцев встретил боевой комсомольский отряд, которым командовал секретарь уездного комитета ЛКСМ Латвии Имант Судмалис. Вместе с армейцами и моряками комсомольцы отбивали бесчисленные вражеские атаки. Бессмертные подвиги совершили в эти дни молодые латыши. Комсомолец Модрис Трейманис подполз со связкой гранат к фашистскому танку и уничтожил его… Когда фашисты высадили в тыл нашим войскам парашютный десант, комсомольцы во главе с Имантом Судмалисом бросились* на поиски парашютистов. Все вражеские лазутчики были выловлены или уничтожены.

Много времени спустя, после того как гитлеровцы ворвались в город, им удалось захватить отважного комсомольского вожака. Судмалис погиб от пыток, но не выдал своих боевых друзей, оставшихся в либавском подполье. После войны ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

На одном из участков отрядом курсантов военно-морского училища ПВО командовал капитан В. А. Орлов. Горстка моряков огнем автоматов и винтовок, гранатами и бутылками с горючей смесью несколько дней отбивала атаки немецкой пехоты и танков. Моряки подпускали танки как можно ближе, а потом выскакивали из окопчиков и траншей, бросали под гусеницы связки гранат, поджигали вражеские машины горючей смесью.

Много безвестных героев сражалось у стен Либавы. Разные пути привели их в ряды защитников города. Старшина А. Просторов служил на гидроаэродроме авиационным механиком, обслуживал самолеты МБР-2. Но вот гитлеровцы подошли к озеру Дурбе, где базировалась гидроавиация. Самолеты, в последний раз обрушив свой бомбовый груз на вражеские колонны, были вынуждены

[151]

улететь на другой водоем. На гидроаэродроме остался старшина и с ним одиннадцать матросов. Просторов повел свой маленький отряд в Либаву. Моряки отличились в боях 26 июня, когда гитлеровцы с наибольшим ожесточением рвались вперед. Просторов сбросил китель. Его могучая фигура в тельняшке, с автоматом, высоко поднятым над головой, запомнилась всем.

— Матросы, за мной! — слышался голос командира. И моряки устремлялись в контратаку. Старшина 1-й статьи Худяков, краснофлотцы Марков, Пальченко ни на шаг не отставали от Просторова, увлекая своим порывом остальных бойцов.

В боях за Либаву принимали участие и женщины, и даже дети. Одни подносили боеприпасы, другие оказывали помощь раненым, работали в госпиталях.

27 июня, выполняя приказ Ставки, наши войска прорвали вражеское кольцо и ушли из Либавы. Но бои в городе продолжались и в первых числах июля. Очевидцы рассказывали, что в одном из домов дрались пять матросов. Они долго отбивали атаки гитлеровцев. Сражаясь до последней возможности, моряки погибли под обломками здания, взорванного фашистами. Уже после войны в этих развалинах были найдены останки героев и клочья старой флотской одежды.

Дежурный по связи сообщил, что меня вызывает Клевенский. Стремглав бросаюсь к телефону. В трубке послышался далекий неясный голос:

— Докладываю, прибыл на Эзель в штаб к генералу Елисееву…

Велю ему немедленно послать донесение по телеграфу, так как по телефону была очень плохая слышимость.

Через час донесение о последних часах Либавы лежало у меня на столе. В нем сообщалось, что части гарнизона, опрокинув вражеские заслоны, отходили на север двумя колоннами с целью пробиться к Виндаве и на рубеже реки Вента организовать новый рубеж обороны. Раненых, женщин и детей грузили на транспорты. Батареи и другие стационарные военные сооружения пришлось взорвать. Не обошлось без вражеских вылазок. Чья-то злодейская рука раньше времени подожгла топливный склад, и горящая нефть разлилась по поверхности гавани. Пришлось суда выводить в море, не дождавшись конца погрузки.

[152]

Командир базы, штаб и политотдел оставляли Либаву последними. Они уходили на трех торпедных катерах под командой командира отряда капитан-лейтенанта С. А. Осипова. У мыса Ужава на них напали шесть немецких торпедных катеров. Долго продолжался неравный бой. Один из наших катеров погиб. Подобрав с воды уцелевших людей, остальные дошли до своих.

Бои шли под Виндавой. Под натиском превосходящего противника наши части были вынуждены отходить. Враг шел по пятам. На берегу Западной Двины разгорелись жестокие схватки. Далеко не всем защитникам Либавы удалось вырваться из кольца. Многие остались во вражеском тылу, примкнули к партизанам и в их рядах самоотверженно боролись с захватчиками до освобождения Прибалтики нашими войсками.

Флот потерял крупную военно-морскую базу, имеющую важное стратегическое значение. С этой мыслью трудно было примириться.

А тут надвинулись новые заботы. 8-я армия, как выяснилось, отходила не на Ригу, а значительно восточнее — это подтверждали сводки из Москвы, хотя и сильно запоздалые.

Меня вызвал командующий флотом. Не успел я закрыть дверь, как адмирал мрачно произнес:

— Звонил нарком. Есть указание эвакуировать Рижскую базу.

В столице Латвии уже бушевали пожары, на улицах слышалась беспорядочная стрельба, когда дивизион эсминцев под флагом контр-адмирала В. П. Дрозда вернулся в базу после первой минной постановки. Отдых был позабыт. Моряки кораблей спешили принять мины. Работали все: и машинисты, и артиллеристы, и связисты. Валентин Петрович Дрозд рассказывал мне после:

— Представляете себе, пожары и стрельба все ближе к порту. Кто стреляет — не знаем. Почему в порту вспыхивают пожары — тоже не ведаю. Наших военных в городе уже нет… Нет и милиции. Какие-то личности распускают слухи, что вот-вот в город войдут немцы. Двух провокаторов мои матросы поймали у ворот, но кому их передать?.. Нет, в море спокойнее… Как только последняя мина вкатилась на палубу, мы немедленно отдали швартовы. На душе сразу стало легче.

Да, гитлеровцы были у Риги, а в Рижском заливе все

[153]

еще находились наш отряд легких сил во главе с крейсером «Киров» и большое число судов вспомогательного флота. Моонзундский пролив был минирован, и корабли оказались в ловушке. Есть еще там мелководный пролив Муху-Вяйн со старым заброшенным каналом, которому враг не придавал значения, зная, что осадка наших кораблей и транспортов, перегруженных эвакуируемым имуществом, не позволит пройти этим путем. Фашисты трубили по радио, что русский флот блокирован и ни один советский корабль из Рижского залива не вырвется.

Но рано они торжествовали. Моряки торгового флота с участием наших гидрографов, работая день и ночь без перерыва, за несколько суток углубили канал в проливе Муху-Вяйн. 30 июня крейсер «Киров» и остальные корабли благополучно покинули Рижский залив. Попытки фашистской авиации нанести удар по уходившим кораблям остались безуспешными. Когда 1 июля фашисты заняли Ригу, они застали пустой порт.

***

Вести одна другой тяжелее. Оставлен Псков, бои уже на территории Ленинградской области. Вражеские войска все ближе подступают к Таллину. Приходится принимать меры к укреплению обороны главной базы.

Фронтовые сводки мы получали ночью, к утру их обрабатывали, обстановку наносили на карту. Бывало, слушаем доклад оперативного дежурного по штабу, очень деятельного капитан-лейтенанта Лукьянчикова и молча следим за кончиком его карандаша. Линия фронта все ближе к Ленинграду.

Нас успокаивало знаменитое рассуждение великого флотоводца С. О. Макарова: «Как бы ни было нам тяжело в бою, мы никогда точно не знаем, как тяжело в это же время и противнику». А мы-то твердо знали, что гитлеровцы несут огромный урон.

[154]

НАРАЩИВАЕМ УДАРЫ

Обстановка на суше осложнялась. Но мы делали свое дело. Корабли и морская авиация почти каждую ночь минировали вражеские фарватеры в финских шхерах, в Ирбенском проливе и в восточной части Рижского залива. Эти смелые действия проходили успешно, скрытно и без потерь.

Много забот нам стоило обеспечение проводки наших конвоев по трассам Таллин — Кронштадт и Таллин — Моонзурд. Тревожили случаи подрыва кораблей даже тогда, когда они следовали строго в кильватер за тральщиками.

— В чем дело? Почему наши тральщики не уничтожают мины? — возмущенно спрашивал командующий флотом у флагманского минера капитана 3 ранга А. К. Тулинова.

Тот пожимал плечами:

— Все делаем, но почему-то не получается.

Срочно вызвали из Ленинграда лучших специалистов. Приехал с ними и капитан 1 ранга Иван Алексеевич Киреев — большой знаток трального дела, плававший на тральщиках еще в первую мировую войну. Ознакомившись со всеми случаями подрывов кораблей, шедших за тралами, «минные боги» сразу же уверенно заявили: гитлеровцы применяют особые мины — электромагнитные и акустические. Нужны специальные тралы.

— Но позвольте, — спросил командующий, — где же нам взять такие?

Выяснилось, что Морским научно-техническим комитетом давно разработаны отечественные электромагнитный и акустический тралы. Они уже прошли испытания и получили самые высокие оценки.

[155]

— Сейчас оба трала совершенствуются, — спокойно пояснил Киреев.

Эта справка поразила нас всех. Мы, оказывается, имеем хорошие тралы, но хотим сделать их еще лучше, а тем временем подрываются и тонут корабли, гибнут люди!

Командующий флотом связался с Москвой. Через несколько дней в Таллин пришел деревянный (антимагнитный) тральщик с электромагнитным тралом. Мы пустили его в самую минную гущу. Работал он отлично. Новейшие магнитные мины взрывались далеко за его кормой. Вскоре пришел второй такой же корабль. Больше электромагнитных тральщиков пока не было.

Эх, если бы такие деревянные суденышки мы получили до войны! Они сохранили бы десятки кораблей и сотни человеческих жизней.

Мы в штабе прекрасно понимали, что противник постарается широко использовать Ирбенский пролив для своих морских перевозок. Вот почему мы минировали пролив, высылали сюда дозоры подводных лодок, держали в Моонзунде эсминцы, на пристани Мынту — торпедные катера, а на аэродроме Кагул острова Эзель — эскадрилью бомбардировочной авиации. Береговая 180-миллиметровая батарея на полуострове Сворбе тоже была нацелена на пролив. Самолеты 73-го авиаполка вели непрерывную разведку района.

Я не раз присутствовал при разговорах по телефону командующего флотом с комендантом островного района А. Б. Елисеевым.

— Алексей Борисович, — спрашивал комфлот, — как дела в Ирбене? Генерал неизменно отвечал:

— Все в порядке, разведка летала, противника не обнаружила. Наблюдатели нашей батареи тоже в оба следят за проливом.

— Еще раз проверьте готовность торпедных катеров и авиации. Не прозевайте конвой!

Через несколько минут подобный разговор происходил по телефону с новым командующим авиацией флота генералом М. И. Самохиным. Тот обычно отвечал:

— Не прозеваем. Ударим!

И вдруг 12 июля командир нашей тяжелой батареи на

[156]

полуострове Сворбе капитан Стебель донес, что его обстреляли три фашистских эсминца.

— Стреляли фашисты плохо, было много недолетов.

Конечно, артиллерия среднего калибра эсминцев никакого урона башенной батарее принести не могла. Это все равно что слону комариные укусы. Но сам факт встревожил нас. Куда наша разведка смотрела?

Надо же было такому случиться! Оказывается, 11 и 12 июля оперативная воздушная разведка в море не велась, так как весь 73-й авиаполк выполнял боевые задания на сухопутном фронте. Недаром говорит пословица: «Где тонко, там и рвется».

Позвонили генералу Елисееву. Нового он ничего не добавил, настроен был благодушно: эка невидаль, появились эсминцы, постреляли и скрылись из виду…

Во второй половине дня с аэродрома Кагул посылаем на разведку пролива истребитель — другими самолетами мы в тот день не располагали. Каждые десять минут звоню дежурному по связи и спрашиваю, нет ли донесений от разведчика.

— Нет, пока ничего не слышно.

Смотрим на карту Рижского залива, будто она может что-то рассказать.

Перед самым ужином прибежал дежурный офицер по связи.

— В Ирбене большой конвой!

Вместе с командующим читаем донесение. В 15 часов 35 минут истребитель обнаружил сорок два судна под охраной восьми эсминцев, трех сторожевых кораблей и большого числа торпедных и сторожевых катеров. Какая богатая добыча сама лезет к нам в руки! Летчики доносят, что дежурное подразделение бомбардировщиков вылетело на бомбежку. Батарея полуострова Сворбе ведет огонь.

Это все не то. Надо собрать в кулак все силы и нанести решительный удар по вражескому конвою. Но… торпедные катера на острове Эзель к выходу оказались не готовы. Пять эсминцев в Моонзунде после похода в Ирбенский пролив принимают топливо непосредственно с танкера и смогут выйти в море лишь в полночь.

Командир отряда легких сил контр-адмирал В. П. Дрозд, находившийся в Таллине, нервничает. Он настоятельно просит командующего флотом разрешить

[157]

немедленно выйти в море с двумя эсминцами — «Стерегущий» и «Сердитый». У Кюрессаре он встретится с остальными своими кораблями и поведет их в атаку на конвой. Комфлот дает «добро». Дрозд связывается по радио со всеми своими кораблями и приказывает им в 3 часа 30 минут быть в точке встречи. Оба эсминца на полных парах уходят в море.

Да, кое над чем приходится задуматься. Противник обнаружен в 15.35, мы в штабе узнали об этом через два часа, а эсминцы из Моонзунда выйдут лишь в 4 часа утра, другими словами, через десять часов после обнаружения конвоя… Вот что значит не иметь систематической разведки, обеспеченной стоянки флота, хорошо организованного снабжения. Да и связь сегодня работала неважно.

Командующий флотом приказывает немедленно нанести по конвою удар с воздуха всеми возможными силами. Двадцать четыре бомбардировщика взлетели с аэродрома.

В 20.00 получили донесение от подводной лодки «С-102": у мыса Колкасрагс обнаружен большой конвой. Вражеские корабли идут под самым берегом по мелким местам.

Следя за тем, как оператор капитан-лейтенант Овечкин наносит место конвоя на карту, начальник оперативного отдела Пилиповский произнес с досадой:

— Мыс Колкасрагс — это же конец пролива…

И я сразу понял мысль Григория Ефимовича: противник уже прошел пролив, до Риги ему осталось всего шестьдесят миль, шесть-семь часов ходу…

Почему так быстро движутся часовые стрелки? Никогда так не летело время.

Комфлот то и дело звонит командующему ВВС:

— Самохин, что слышно?

— Пока ничего. Ищут.

— Куда же девался конвой?

Наконец оно пришло — донесение от летчиков. Но такое, какого мы меньше всего ожидали: наши самолеты не нашли противника, бомбы сбросили по запасным целям…

Ахать и охать нет времени. Командующий приказывает летчикам немедленно найти конвой и организовать повторный удар. Теперь в нем будут участвовать не только авиация, но и эсминцы и торпедные катера. Полетели

[158]

указания в море контр-адмиралу Дрозду, генералу Елисееву на Эзель и генералу Самохину на его КП.

Во втором часу ночи вылетел на разведку очередной истребитель. Командующий и все мы не отходим от карты. Ждем вестей от Елисеева.

Почему молчит разведчик? Ведь дорога каждая минута!

Наконец появляется дежурный по связи. В руках у него телеграфная лента. Комфлот берет ее и громко читает донесение генерала Елисеева: «Обнаружен конвой у мыса Мерсрагс. Четыре катера вышли в атаку».

— Сколько миль от этого мыса до Риги? — спрашивает командующий дежурного оператора.

— Тридцать.

Все мысленно прикидывают: успеет ли конвой укрыться в Риге раньше, чем будет атакован нашими силами?

А тут время будто споткнулось и потянулось медленно-медленно. Торпедные катера в море. В воздухе — бомбардировочная авиация. Ждем результатов, а их все нет. Наконец звонок с острова Эзель. Отряд торпедных катеров под командованием старшего лейтенанта Владимира Гуманенко (впоследствии капитан 1 ранга, Герой Советского Союза) два часа искал противника. Все же нашел его и в 4 часа утра, прорвав сильное охранение, атаковал вражеские суда. Атаковал смело, с малых дистанций. Наши катера получили повреждения, но сумели благополучно вернуться в базу. Гуманенко доложил о потоплении в районе мыса Мерсрагс двух немецких транспортов. После ухода катеров конвой атаковала наша бомбардировочная авиация. Летчики наблюдали прямые попадания бомб и гибель транспорта и тральщиков. Удары наносились группами по пять — девять самолетов. Всего было сделано более семидесяти самолето-вылетов. Атаки не прекращались, пока конвой не втянулся в Западную Двину…

Это было в 11 часов 30 минут. А наши эсминцы подошли лишь в 13 часов. Один миноносец проскочил за входной буй, обстрелял хвост конвоя. После этого контр-адмиралу Дрозду ничего другого не оставалось, как вернуться в Моонзунд.

В этот день гитлеровцы впервые понесли на море солидные потери: было пущено ко дну три крупных транспорта, потоплено и сильно повреждено двадцать

[159]

пять разных мелких судов. Наши летчики сбили восемь самолетов противника.

Однако в целом действиями наших сил мы были недовольны. Атака была бы удачнее, если бы бомбардировщики ударили по конвою не позже, а раньше нападения катеров. И вообще у нас не получилось взаимодействия авиации с кораблями. Плохо работала разведка. В результате всех этих промахов часть вражеских кораблей дошла до места назначения. А была полная возможность отправить их на дно все до одного.

Много мы тогда об этом думали. Наши летчики и катерники сражались геройски, и не их вина в том, что дело не было доведено до конца.

После тщательного изучения событий дня мы приняли ряд важных решений. И прежде всего постарались улучшить воздушную разведку Либавы, Виндавы и Ирбенского пролива. Пересмотрели и схему связи, упростили ее. Было очевидно, что донесения о противнике должны передаваться сразу же тому, кто, не дожидаясь особых указаний, может немедленно нанести удар. По нашей прежней схеме донесения шли через множество инстанций, и в результате мы узнавали о противнике последними, хотя организация ударов по конвоям различными силами во многом зависела от штаба флота.

15 июля наша минно-торпедная авиация поставила мины непосредственно на подходах к устью Даугавы. На этих минах через несколько дней подорвался крупный фашистский танкер. Были и еще удачи. Но они не могли успокоить нас. Снова и снова у себя в штабе флота мы обсуждали вопросы боевого взаимодействия. Стало очевидным, что без дружной работы с генералом Елисеевым и его штабом нам положения не выправить. Мне надо было встретиться с Елисеевым и обо всем поговорить.

С этой целью 19 июля я отправился на остров Эзель. На машине доехали до порта Рохикюль. Здесь попали под сильную бомбежку и около часа просидели в какой-то яме — другого укрытия не было. Мы не могли понять, что именно бомбили фашисты. Уже разрушенный порт? Сгоревшие причальные линии? Разбитые жилые дома и взорванные нефтехранилища? Везде торчало обгоревшее скрюченное железо, в воздухе носился запах гари. Ни души кругом. А бомбы продолжали падать и вспахивать черную, жирную от мазута землю. Видимо, в плане гит-

[160]

леровского командования сегодня значилась бомбежка Рохикюля, и вот план слепо выполнялся.

Самолеты улетели. Затих шум моторов. К сожженному пирсу осторожно подошел сторожевой катер. С неменьшей осторожностью и мы пробрались к нему, прыгая с одного обгорелого бревна на другое. Лишь только мы ступили на палубу, катер рванул, мигом вылетел в пролив. Лейтенант Юрий Федорович Азеев отлично управлял кораблем.

Несемся по тихой глади пролива с двадцатиузловой скоростью (тридцать семь километров в час). Подходим к пристани Куйвасту. Швартуемся лихо. Искренне любуюсь сноровистой, четкой работой матросов. Как бывший старпом эсминца, я вполне удовлетворен ею.

— Спасибо, боцман, хорошая у вас швартовая команда, — говорю я, прощаясь с рослым старшиной 1-й статьи.

Прощаюсь и с командиром, благодарю за отличную швартовку, он широко улыбается.

На берегу меня встречает начальник штаба подполковник А. И. Охтинский, крепко сбитый, подтянутый. Садимся в машину. Прошу ехать медленно, внимательно осматриваю местность. По обе стороны шоссе кипит работа: моряки, красноармейцы и местные жители строят доты, дзоты, роют рвы, устанавливают надолбы. Ближе к береговой черте возводятся противодесантные препятствия и срочно достраивается батарея.

Штаб генерала Елисеева правильно нацелил свои усилия. Вскоре именно в этих бухтах гитлеровцы попытаются высадить свои десанты и с позором уберутся прочь.

За весь день я не видел ни одного человека, который не занимался бы делами, связанными с обороной острова. Местные жители объединились в строительные отряды. Матросы и солдаты подносили и подвозили материалы и инженерные детали. Не утихал лязг железа, фырчание грузовиков, удары лопат и топоров, а иногда глухие взрывы — саперы с помощью тола вгрызались в скальные породы.

Командир береговой обороны Балтийского района, он же комендант всех островов, или, как мы его величали в телеграммах, «К-р БОБР», генерал-майор А. Б. Елисеев — старый балтийский матрос-большевик вместе с бригадным комиссаром Г. Ф. Зайцевым вложили много энергии, чтобы подготовить достойный отпор врагу. Их

[161]

труд не пропал даром — каждый остров превратился в могучую крепость. Большую помощь оказывал им начальник политотдела полковой комиссар Л. Е. Концов.

Штаб построил себе хороший командный пункт полевого типа с надежной защитой от авиационных бомб. Генерал Елисеев встретил меня, проводил в свою землянку, где стояли небольшой столик и две скамейки.

Многие строевые начальники не очень ясно представляли себе штабную работу и ее специфику. Все неудачи и трудности они объясняли нераспорядительностью своего или вышестоящего штаба. Я уже к этому привык. Не успели мы усесться поудобнее за столик, как генерал начал выкладывать свои претензии. Я едва успевал записывать, понимая, что, пока он не выскажет все накопившееся у него на душе, никакие наши разговоры о взаимодействии, управлении боем и о разведке успеха иметь не будут.

— Передайте Военному совету, что у меня очень мало полевых войск. Совершенно недостаточно зенитных орудий. Мало мелкокалиберной артиллерии для отражения десантов… Записали? — спрашивал он.

— Записал, записал, — отвечаю.

Но вот все претензии предъявлены. Закрываю блокнот и говорю:

— А теперь у меня к вам, товарищ генерал, есть несколько вопросов. — И сразу перехожу в наступление: — Скажите, Алексей Борисович, а почему самолет, будучи в готовности, вылетел на доразведку с большим опозданием, только после нашего вторичного звонка из штаба? Почему торпедные катера не смогли выйти сразу же по сигналу?

Мы подошли к цели моего приезда. Начался бурный разговор об организации и управлении боем, о взаимодействии сил, о связи. Военком бригадный комиссар Гавриил Федорович Зайцев старался смягчить дебаты, сблизить наши точки зрения. Вскоре мы все же нашли общий язык. В итоге было решено: боем, нанесением ударов по конвою противника будет отныне командовать один человек — комендант островов. Все силы, выделенные для удара по противнику, оперативно будут подчиняться только ему — генералу Елисееву.

Мы тут же разработали основные схемы воздушной разведки, прямой связи с кораблями, стоящими в Моон-

[162]

зунде, с подводными лодками, которые несли дозорную службу в Ирбене.

Зайцев был доволен и, угощая меня чаем, отметил:

— Вижу, конференция на высшем уровне пришла к своему благополучному завершению!..

Да, он был прав!

Претензии А. Б. Елисеева по телефону передаю в Таллин. Начальник тыла Москаленко уже через час телеграфировал: большинство просьб будет удовлетворено.

Мы с Елисеевым объехали некоторые участки побережья. В противодесантной обороне еще встречались изъяны. Генерал согласился с нашими замечаниями и тут же отдал своему штабу необходимые распоряжения. Побывали на батареях и строительных площадках. На ходу решали неотложные вопросы.

***

Вечером я вернулся в Таллин. Сразу — к оперативной карте.

Вижу, что линия фронта несколько отодвинулась от города. Г. Е. Пилиповский поясняет:

— Части восьмой армии укрепились и удерживают позиции на линии Пярну Тарту. За день отогнали фашистов километров на двадцать к югу.

— Совсем хорошо. А как дела на море? Начальник оперативного отдела берет журнал.

— Да будто тоже неплохо… Торпедные катера капитанов второго ранга Черокова и Соломатина совершили удачный набег и вновь поставили мины на фарватерах у финской базы Порво…

Смотрю на карту.

— А это что за крестики? — спрашиваю оперативного дежурного капитан-лейтенанта Овечкина.

Обычно розовощекий, свежий, как огурчик, Овечкин сегодня что-то посерел, видно, устал сильно. Но по-прежнему улыбается.

— Это наши катера, уже возвращаясь, у острова Кэри встретили четыре вражеских сторожевых катера, два из них потопили. Крестиками отмечены их могилы…

— Комфлот приказал пройти это место контрольным тралением, — добавляет Пилиповский. — Возможно, противник поставил там мины. Необходимые распоряжения уже отданы.

[163]

Во время нашего разговора началась бешеная трескотня зениток. Стреляли корабли и батареи на берегу. Голубое небо усеяли белые тюльпанчики. С визгом носились истребители. Минут через десять все стихло, чтобы вскоре начаться вновь. В точно определенное время, утром и вечером, над Таллином появлялся воздушный разведчик. Как раз в этот вечер его и сбили не то летчики, не то зенитчики. Но это не так и важно. Важно, что сбили. Летчика, опустившегося на парашюте, схватили и привезли к нам в штаб. Матросам из охраны стоило немалых трудов в целости доставить гитлеровца — по пути было много желающих угостить его тумаком. На допросе он вел себя жалко и трусливо. Ничего путного рассказать не смог.

Результаты принятых нами мер сказались. Все конвои в Ирбене обнаруживались теперь вовремя, и по ним наносились сокрушительные удары.

Рано утром 26 июля оперативный дежурный по штабу доложил мне:

— Опять конвой, но очень странный: всего два транспорта, а кораблей охранения восемнадцать…

— Значит, транспорты везут какой-то особенно ценный груз.

Командующий флотом, выслушав донесение, задумался над картой. Дело осложнялось тем, что в это время в Ирбенском проливе группа наших кораблей ставила минные заграждения. Но нет худа без добра. Наученные горьким опытом, мы на этот раз кроме воздушной разведки минные постановки прикрывали еще и эскадренным миноносцем. Его тоже можно было использовать для удара по врагу.

Авиационная разведка прислала донесение своевременно. Конвой обнаружен был в море еще на подходе к Ирбенскому проливу. Комфлот решил послать для удара бомбардировщики и торпедные катера под прикрытием истребителей.

Полетели срочные депеши на эскадренный миноносец в море, в штаб авиации и в штаб на остров Эзель. На нашем КП производились расчеты, уточнялось, кому, когда и куда направиться.

Эскадренный миноносец послали к мысу Колка на

[164]

перехват конвоя и для непрерывного наблюдения за ним. Эта же задача была поставлена и воздушной разведке. Именно беспрерывного слежения за обнаруженным противником не хватало нам раньше, и мы теряли его из виду. Теперь этого не случилось.

В 13 часов 23 минуты отряд торпедных катеров капитан-лейтенанта С. А. Осипова под прикрытием истребителей покинул пристань Мынту на полуострове Сворбе. И так как конвой все время был под нашим наблюдением, через час катера без труда разыскали его в районе Овизи — Микельбек: два транспорта под охраной двух миноносцев, восьми сторожевых кораблей и восьми торпедных катеров. Вблизи были наши минные заграждения, поэтому конвой прижимался к берегу.

Наши бомбардировщики тоже быстро нашли противника и нанесли удар еще до подхода торпедных катеров. Одно фашистское судно загорелось. Это оказался танкер. Он запылал огромным костром. Вражеские корабли нарушили строй, сбавили ход, а это только и нужно было нашим катерникам. Фашисты, отбиваясь от самолетов, увидели катера, когда те* уже были совсем близко. Поспешно перенесли на них огонь. Осипов, используя дым горящего танкера, а затем и свои дымовые завесы, смог подвести катера на дистанцию торпедного залпа.

В 14 часов 48 минут катерники ринулись в атаку. И второе вражеское судно пошло ко дну. Большие повреждения получили два эсминца и сторожевой корабль. К тому же наши истребители сбили два немецких самолета. Теперь можно было сказать: вражеский конвой потерпел полный разгром. Вот что значит четкое взаимодействие авиации и кораблей!

Умелое тактическое взаимодействие показали балтийцы и 1 августа. Воздушная разведка в тот день своевременно засекла отряд из пяти фашистских кораблей. Авиация быстро навела на противника наши торпедные катера. Капитан-лейтенант С. А. Осипов и старший лейтенант В. П. Гуманенко с девяти-одиннадцати кабельтовых (напомню: кабельтов — одна десятая мили 185,2 метра) атаковали противника. Два тральщика были потоплены, а один миноносец сильно поврежден и на буксире еле-еле дополз до Риги.

Столь же удачным был бой 21 августа. Своевременно заметив вражеский конвой, воздушный разведчик четко

[165]

донес о его месте, составе, курсе и скорости. Получив эти сведения, наши эсминцы «Артем» и «Суровый» под командой капитана 2 ранга С. Д. Солоухина немедленно снялись с якоря. В районе мыса Мерсрагс они настигли конвой и, несмотря на стрельбу вражеских береговых батарей и налеты «юнкерсов», кабельтовых с пятидесяти открыли меткий огонь, подожгли два сторожевых корабля. Большая самоходная баржа, двигавшаяся в составе конвоя, сама выбросилась на прибрежные камни. Через несколько дней ее разбило штормом. При отходе наших кораблей на них было сброшено более ста бомб. Беспрерывно маневрируя, эсминцы сумели увернуться от них и благополучно вернулись в Моонзунд.

Таким образом, хотя большая часть побережья Рижского залива и находилась в руках противника, залив был наш! Врагу не удавалось использовать морской путь для регулярных перевозок и снабжения своих армий в Прибалтике.

***

Между тем наша 8-я армия продолжала отходить на северо-восток. Противник 8 июля был на расстоянии шестидесяти километров от Таллина, его задержали у Марь-яма части 16-й стрелковой дивизии, 1-й бригады морской пехоты, отряды пограничников и рабочие батальоны. Создав большой перевес в силах, фашисты все же прорвали фронт и 7 августа вышли у губы Кунда на берег Финского залива. 8-я армия оказалась расколотой. Ее 11-й стрелковый корпус отходил на восток, к Нарве, а 10-й стрелковый корпус — на запад, к Таллину. Связь с Ленинградом мы теперь могли поддерживать только морским путем.

Еще в середине июля Военный совет флота возглавил оборону Таллина. По решению Ставки отступавший к Таллину 10-й стрелковый корпус, насчитывавший всего 11 тысяч бойцов, вошел в подчинение командованию флота, а его командир генерал-майор И. Ф. Николаев стал заместителем комфлота по сухопутной обороне. Закипела работа по созданию оборонительных рубежей. Руководил ею полковник А. Н. Кузьмин, хороший инженер и организатор. Центральный Комитет Компартии и Совет Народных Комиссаров Эстонии мобилизовали на строительство 25 тысяч граждан, все строительные организации с их тех-

[166]

никой и материалами, а также городской транспорт. Предприятия Таллина переключились на выпуск оборонной продукции. Из рабочих-добровольцев был сформирован эстонский полк. Рабочие судоремонтных мастерских построили железнодорожную батарею, а эстонское пароходство — три бронепоезда. На заводе «Копли» наладилось производство 55-миллиметровых минометов и мин к ним.

ЦК Компартии Эстонии, политуправление флота и все флотские политорганы и партийные организации развернули широкую пропагандистскую работу. «Ни шагу назад!» — этим девизом заканчивались листовки, выпущенные на русском и эстонском языках. Моряков-добровольцев, пожелавших сражаться на сухопутном фронте, в формировавшихся отрядах было более чем достаточно, и нам в штабе приходилось сдерживать этот патриотический порыв, чтобы не снизить боеспособность кораблей. Всего на фронт под Таллин флот послал более 16 тысяч моряков. Общая численность гарнизона Таллина достигла, таким образом, 30 тысяч. Артиллерия флота активно поддерживала нашу пехоту. Стреляло 200 орудий калибром от 76 до 305 миллиметров, но они не могли заменить в сухопутном бою танки, а их не было, и совсем мало было полевой артиллерии: один-три ствола на километр фронта, общая протяженность которого в это время составляла 90 километров.

Бои развернулись неравные. Противник сосредоточил под Таллином пять пехотных дивизий, усиленных большим количеством танков, артиллерии и авиацией. Нас выручал беспредельный героизм бойцов и эстонских рабочих. Фашисты несли потери, а это означало, что мы, задерживая их под Таллином, перемалываем вражеские силы и тем самым помогаем войскам, обороняющим Ленинград.

В эти весьма напряженные дни меня вызвал командующий флотом. Он улыбался.

— Ну, начальник штаба, будем бомбить Берлин!

— Берлин?

— Да, да, не удивляйтесь.

Мы приступили к разработке операции. Все проводилось с соблюдением строжайшей секретности. Наши бомбардировщики «ДБ-3» имели такой радиус действия, что могли долететь до Берлина только с острова Эзель. И вот

[167]

туда мы скрытно перебазировали 15 самолетов 1-го минно-торпедного полка. А как доставить на остров бомбы и бензин? Решили использовать тральщики. Но было опасение, что противник перехватит их по пути. Кто-то высказал дерзкую мысль: посылать корабли без всякой охраны, как обычно они ходят, проверяя фарватеры. Вся ответственность за скрытную погрузку бочек с бензином и авиабомб возлагалась на начальника штаба Кронштадтской базы капитана 2 ранга Ф. В. Зозулю. О том, что находится на борту тральщиков, знало лишь считанное число людей. Даже дежурная служба штабов в Кронштадте и Таллине в эту тайну не посвящалась. Операторы следили за переходом тральщиков, даже не подозревая, какое ответственное задание выполняют эти маленькие корабли.

Время тянется медленно. Мы, конечно, не спим. Ночью зашел ко мне оперативный дежурный капитан 3 ранга В. И. Андреев и говорит:

— Ничего не понимаю. Командующий флотом уже два раза вызывал меня с картой и интересовался этими двумя тральщиками. Теперь вы спрашиваете. В чем дело, товарищ начальник штаба? Ведь тральщики у нас каждый день ходят.

Не помню точно, что я ответил Андрееву и был ли он удовлетворен, но вопросы о месте тральщиков ему задавали ночью еще не раз комфлот, я и начальник тыла — три человека, которые знали, в чем дело. И когда я, наконец, утром читал донесение командира тральщика старшего лейтенанта Н. С. Дебелова: «В 8.00 отдал якорь…», мне показалось, что я даже услышал грохот якорной цепи в далекой бухте острова Эзель, и грохот этот был для меня слаще любой музыки. Второй тральщик «Патрон» тоже благополучно привел командир старший лейтенант М. П. Ефимов. Все было сделано скрытно и вовремя.

И вот в ночь на 8 августа 15 тяжелых самолетов поднялись в воздух. Командовал ими командир полка искусный летчик полковник Е. Н. Преображенский, штурманом у него был капитан П. И. Хохлов, командирами групп капитаны В. А. Гречишников, А. Я. Ефремов и М. Н. Плоткин. Летели в очень сложных метеоусловиях — сперва над морем, затем над территорией врага. Летчики минута в минуту — точно по плану появились

[168]

над Берлином, светившимся мириадами огней, и сбросили бомбы на военные объекты. Они выполнили свою задачу и благополучно вернулись на аэродром. Налет был совершенно неожиданным для фашистов.

Налеты продолжались и в сентябре. За девять первых бомбардировок наши летчики сбросили триста одиннадцать бомб. Это был наш ответ на попытки гитлеровцев бомбить Москву. Это был ответ и геббельсовской пропаганде, давно уже возвестившей, будто вся советская авиация уничтожена. Удары по Берлину имели огромное значение. Фашисты настойчиво лезли к Ленинграду и Москве, а в это время балтийские летчики бомбили само фашистское логово. «Пока мы добираемся до Берлина по воздуху, но будет время, мы придем туда и по суше!» — радостно говорили наши люди. Удары по Берлину придали новые силы для долгой и трудной борьбы.

Мы горячо поздравляли летчиков с присвоением им звания Героя Советского Союза.

[169]

БАЛТИЙСКИЙ ФЛОТ ЖИВЁТ И СРАЖАЕТСЯ!

А положение под Таллином день за днем ухудшалось. Войска вели тяжелые, изнурительные бои. Резервов у нас не было. Иссякали боеприпасы. В воздухе стоял несмолкаемый гул артиллерийской канонады.

20 августа фашисты по всему фронту перешли в наступление на город. Ожесточенные бои не затихали ни днем ни ночью.

В эти самые критические дни состоялось заседание Военного совета флота. Было ясно, что сил у нас мало. Чтобы сдержать противника, решили пустить в ход все резервы. В частности, посылаем на фронт всех сотрудников Пубалта, политработников береговых частей и учреждений флота. Так набрали более двухсот человек. Это была огромная сила. Их авторитет, умение вдохновить и повести за собой людей выправляли положение на многих участках.

Ушел на передовую бывший профессор Ленинградского университета полковой комиссар Орест Вениаминович Цехновицер. Раньше мы знали его как человека необыкновенной эрудиции, превосходного лектора. И этот интеллигент, ученый оказался там, где противник предпринимал по 15-20 атак в сутки. В бою погиб комиссар батальона. На его место стал Цехновицер. Он повел бойцов в контратаку, и враг попятился. И так раз за разом. Батальон держал рубеж, пока не получил приказа об отходе. Заменили выбывших из строя командиров полков полковые комиссары Н. А. Гребенщиков и С. А. Красников.

Так же отважно действовали под Таллином инструкторы политуправления батальонный комиссар Иоселев и старший политрук Илья Иголкин, писатель Анатолий Та-

[170]

расенков, военный корреспондент «Правды» Николай Михайловский. Они находились с бойцами групп прикрытия в парке Кадриорг, когда основные силы гарнизона уже грузились на суда, и поступали как положено коммунистам: были там, где нужнее всего пламенное партийное слово. «26 августа. 6 часов утра. Ночью отбили сильные атаки на город. Противник просачивается мелкими группами в предместья… Все аэродромы заняты врагом. Наша авиация улетела на восток. Флот и город под бомбами и снарядами. Горит красавица Пирита. Горят и другие пригороды… Наш БФКП в Минной гавани все время под огнем…» — это моя последняя запись в таллинском дневнике.

…Ставка отдала приказ о прорыве флота в Кронштадт и эвакуации Таллинского гарнизона. Не так-то просто было за двое суток расставить по различным причалам порта большие транспорты, погрузить на них более 23 тысяч человек и около 66 тысяч тонн разного ценного имущества, наметить порядок движения почти двухсот различных кораблей. Все это делалось под усиленным артиллерийским огнем. Противник уже прямой наводкой обстреливал порт. Нужно было многое предусмотреть, и прежде всего — чтобы враг не ворвался в город и порт на плечах отходящих частей. Этого не случилось: посадка войск прошла организованно, под прикрытием мощного огня кораблей и береговых батарей.

Рано утром 28 августа флот покинул Таллин.

О прорыве флота, о героизме наших матросов и командиров написано немало. Подробно рассказал об этом и я в своей книге «Морской фронт"[2] . Повторять все это нет смысла. Напомню читателю лишь наиболее важные обстоятельства перехода.

Финский залив сравнительно неширок, к тому же изобилует большими и малыми островами, рифами, каменными банками — отмелями. Поэтому генеральный курс движения кораблей, скажем из Таллина в Кронштадт, был всегда предопределен самой географией, с которой не поспоришь. Флот должен был пройти 321 километр, причем большую часть пути — под непрерывным воздействием вражеской авиации и артиллерии, так как оба

[171]

берега были в руках противника, там находились его аэродромы, а на мысах стояли батареи. Примерно 125 километров пути пролегало через минное поле, состоявшее более чем из 4000 мин. Для его форсирования нужны были минимум 100 тральщиков, а их было 25 (вот когда мы воочию убедились, как мало уделялось у нас внимания строительству этого класса кораблей!). И поскольку вся наша авиация из-за отсутствия аэродромов улетела на восток, армада кораблей шла без воздушного прикрытия.

С горечью мы оставляли Таллин. За время его обороны флот произвел по врагу 549 стрельб, выпустив более 13 тысяч снарядов. Тысячи матросов грудью своей защищали на сухопутном фронте наш старый флотский Ревель — Таллин. И вот все же приходится покидать этот дорогой нам город.

Геббельсовская пропаганда поспешила в тот же день возвестить, что в Таллине уничтожен весь советский Балтийский флот. А наши корабли упорно шли вперед.

Как первый заместитель комфлота, я следовал на лидере «Минск» со вторым эшелоном штаба флота. Солнце только-только село. И небо будто ушло от нас, прикрывшись темной пеленой. Опасности оно уже не таило. Налетавшись вдоволь за день, фашистские летчики возвращались на свои аэродромы. Теперь нас ждали мины. И все внимание сигнальщиков и впередсмотрящих было приковано к поверхности моря. Любой предмет на воде — бочка, ящик — казался миной, и корабли маневрировали, стараясь не задеть. А всяких предметов проплывало немало — то разбитая шлюпка, то ломаная мебель. Вот проплыл спасательный круг с надписью: ТЩ «Краб"…

Впереди по курсу яркая вспышка, а затем большое пламя медного цвета. Быстро гаснет. Ясно, кто-то подорвался. Это уже не первый случай…

— Слева двадцать торпедные катера. Идут на нас! — громко доложил сигнальщик.

Пять фашистских катеров строем уступа летели по темнеющей глади воды, высоко задрав свои широкие тупые носы. Далеко отбрасываемые в стороны белые буруны казались крыльями большущих птиц, парящих низко над морем.

[172]

Командиры вскинули бинокли к глазам. На мостике тишина. Все ждут команды.

Вспоминались мирные дни, когда на учении стоишь, бывало, на мостике корабля-мишени, всматриваешься в вечерние сумерки и переживаешь: вдруг наши катера не найдут цель, а то еще хуже — найдут, но торпеды пустят мимо. И как все мы радовались, когда пенистый след торпеды проносился под килем корабля. По всей верхней палубе гремело: «Молодцы катерники!» Так было совсем недавно… А сейчас? Сейчас катера несут гибель… Командир лидера, опустив бинокль, обращается ко мне:

— Товарищ начальник штаба, разрешите открыть огонь?

Стрелять с большого расстояния — значит уменьшить шансы на успех. Промахи неизбежно вызовут нервозность наводчиков. Нет, надо подождать и стрелять наверняка. Приказываю:

— Подпустить ближе!

Старший артиллерист С. А. Волков дает установки на орудия. Все готово! Тишина на мостике, тихо у орудий. Слушаем доклады дальномерщиков: 90, 85, 80 кабельтовых. Дистанция быстро уменьшается.

— Шестьдесят пять кабельтовых! — почти кричит дальномерщик.

Я взмахиваю рукой. И разом грянули стотридцатки лидера. Через пару минут заговорили пушки идущего нам в кильватер миноносца «Скорый». В мирные дни, когда на учениях орудия открывали огонь, мы обычно затыкали уши ватой. Признаться, как и многие штурманы, я не особенно любил артиллерийские стрельбы. Какими же желанными звуками казались мне сейчас оглушительные залпы. Я стоял недалеко от пушки, ударной волной больно стегало по лицу, но я, не отрываясь от бинокля, следил только за катерами. Эх, недолет! Опять недолет! И почему пушки стреляют так медленно…

Артиллерист спокойно подает команды. Молодец! А фашистские катера все летят на нас. Вот-вот выпустят торпеды. Командир корабля капитан 2 ранга П. Н. Петунин уже командует: «Внимательно следить за торпедами…», но его слова заглушает мощный сдвоенный взрыв. В оранжевом облаке летят черные щепки — все, что осталось от катера. А где остальные? Ослепленные вспышкой взрыва, мы не сразу находим их. В окружении

[173]

всплесков наших снарядов они во все тяжкие удирают на север. По кораблю гремит «ура!». Кричат не только у нас. «Ура!» доносится и с миноносца «Скорый», люди на его палубе машут руками, восторгаясь нашей победой.

Радость царит на корабле. Только и разговоров об отогнанных катерах. Ведь они несли на себе 10 торпед. Этого хватило бы не только нашему «Минску», но и соседям.

Вскоре радость снова сменяется тревогой. Нас обступила ночь, темная, сырая. То и дело доносятся раскаты взрывов. Это корабли натыкаются на мины. Становимся на якоря. А мины, сорванные с минрепов, плывут и плывут. Черные в темной воде, они различимы, лишь когда приближаются вплотную к борту. Никогда не забыть бесстрашия наших матросов. Видя подплывающую мину, они кидаются в холодную, мрачную воду и руками отводят в сторону страшный рогатый шар. Были случаи, когда, очутившись в воде после гибели своего корабля, матросы часами держались за встреченную мину и плыли вместе с ней, предупреждая об опасности другие корабли. В этом героизме и заложены были основы нашей грядущей победы.

29 августа в 17.00 боевые корабли Краснознаменного Балтийского флота отдали якоря на Большом кронштадтском рейде. Уже на следующий день мощные орудия флота громили фашистов, рвавшихся к Ленинграду. Армейские и флотские части, прибывшие из Таллина, направились на сухопутный фронт и влились в ряды героических защитников города Ленина.

***

Фашисты захватывали наши базы, и мы вынуждены были вместе с армией отступать. Но немецкий флот так и не рискнул сунуться в воды Финского залива и оказать поддержку своей армии. Морские проблемы войны фашисты решали сухопутными силами. У нас флот и армия все время действовали плечом к плечу. И теперь, придя в Кронштадт, флот вступал в новый этап борьбы с фашистами, включившись в непосредственную оборону Ленинграда.

Обстановка на сухопутном фронте была очень тяжелая. На карельском направлении противник, прорвав фронт, наступал на Ленинград. Мы оставили Выборг.

[174]

Корабли шхерного отряда оказывали активную огневую поддержку нашим сухопутным частям. По фашистам вели огонь мощные орудия линейных кораблей, знаменитого форта Красная Горка и остальных фортов Кронштадтской крепости, а также кораблей, стоявших в Неве и Невской губе. Гул канонады не стихал ни днем ни ночью. Флот формировал из своих людей морские стрелковые бригады и немедленно направлял их на фронт.

Но враг наседал.

В кабинетах затемненного штаба душно. Я подписал документы на очередную минную постановку на подступах к приморским флангам наших армий и вышел в штабной садик подышать ночной прохладой. Однако почти вслед за мной из дверей штаба стрелой вылетел старшина 1-й статьи Ивакин, мой ординарец с начала войны.

— Товарищ начальник штаба, вас срочно требует командующий флотом. Перескакивая ступеньки, бегу вверх. Комфлот стоит, склонившись над сухопутной картой.

— В штабе фронта получены сведения, что отходящие из-под Выборга две наши стрелковые дивизии окружены и сейчас с трудом выходят на берег в бухту Койвисто. Фашисты прижимают их к воде. Связи с дивизиями нет. Они где-то вот здесь… — Вице-адмирал вывел карандашом по карте большой кружок между Койвисто и Макслахти. — Вам ясно?

Признаться, ясности не было, и я не торопился отвечать.

Комфлот продолжал:

— Командующий фронтом приказал собрать обе дивизии в Койвисто и морем срочно доставить их в Ленинград. Эта операция поручается вам. Теперь ясно?

— Так точно. Задача ясна! — только и мог я ответить.

Задача действительно была ясна, а вот где дивизии — совсем неясно, ибо весь берег занят фашистами и какие там силы у противника, мы не знаем. Так можно и самому попасть в лапы фашистов.

Прикидываем: понадобится 6-7 больших транспортов. Их еще найти надо. Договариваюсь со своими помощниками, что я с оперативной группой немедленно выхожу в Койвисто для уточнения обстановки на месте, а

[175]

транспорты подойдут туда позже. Руководство подготовкой и отправкой судов возлагаю на моего нового заместителя Ф. В. Зозулю, ставшего капитаном 1 ранга.

Трудность заключалась в том, что почти все транспорты, пришедшие из Таллина, нуждались в ремонте. В штаб вызвали начальника технического отдела тыла флота инженер-капитана 2 ранга Н. Н. Кудинова и начальника Кронштадтского морского завода инженер-капитана 1 ранга Б. М. Волосатова. Спрашиваю их:

— Можете через сутки прислать транспорты в Койвисто?

Судя по всему, они хотели сказать: сроки неприемлемы, но, поняв задачу, вздохнули и сказали, что сделают все возможное. И действительно, после мы узнали, что транспорты наспех подлатали и вовремя выпустили в море.

1 сентября рано утром мы вышли на катере-охотнике. В заливе гуляла ленивая, но еще крупная зыбь. Видимость — отличная, небо с небольшими облачками. Прогноз не обещал ухудшения погоды. Значит, надо позаботиться о прикрытии с воздуха. Связываюсь с Кронштадтом, договариваюсь с авиаторами, чтобы держали истребители наготове.

Катер развил 18-узловую скорость, то и дело носом зарывался в волну, и впередсмотрящего матроса с ног до головы окатывало водой. Наблюдать за минами командир назначал самых «глазастых» и расторопных матросов, расставив их по бортам и на носу.

В качестве начальника походного штаба со мной шел капитан 2 ранга Николай Георгиевич Богданов, бывший командир эсминца. Ему не занимать знаний и опыта. И это меня очень устраивало. Помню, раздался тревожный окрик впередсмотрящего матроса:

— По курсу мина!

Богданов вскинул к глазам свой большой «миноносный» бинокль. Катер, сильно накренившись, уже отворачивал в сторону. Николай Георгиевич сердито проворчал:

— Отставить! Это же бочонок…

И так было не раз… Но я неизменно подбадривал впередсмотрящих:

— Молодцы, ребята! В море все надо видеть, лучше обойти сто бочонков, чем прозевать одну мину…

[176]

Один из матросов бойко ответил:

— Товарищ контр-адмирал, мы за переход из Таллина на мины насмотрелись, их больше, чем бочонков, было…

В состав моего походного штаба входил и начальник связи флота полковник М. А. Зернов, небольшого роста, полноватый, как я уже говорил, всегда невозмутимый человек, что хорошо помогало в его беспокойной работе. Знающий специалист, он пользовался на флоте заслуженным авторитетом. Не реагируя ни на какие доклады о минах, полковник сразу же засел в радиорубке, еще и еще раз проверяя материальную часть и документацию радиосвязи.

— Все в порядке, — доложил он мне, с трудом выбравшись из тесной выгородки. — Знающие здесь ребята, по пятому году служат. Осенью должны были демобилизоваться… — Зернов любил своих связистов и говорил о них, как о родных сыновьях. Он был хороший воспитатель. Не случайно после войны М. А. Зернов стал начальником Военно-морского училища связи и оставил там о себе добрую память.

Еще одним офицером моего походного штаба был капитан 2 ранга Иван Николаевич Гонцов — начальник отдела военных сообщений флота. Ему в военных вопросах подчинялись все хозяева торгового и промыслового флота. И прежде всего — Балтийское государственное пароходство с его большим флотом.

— Ну, как, Иван Николаевич, вовремя придут ваши корабли? — спрашиваю его. Он сразу оживился. Начал объяснять, почему такой-то пароход не вызывает у него сомнений, а такой-то может и подвести, причем команду винить нельзя.

— Ведь они после тяжелого таллинского перехода. Сами понимаете…

Мы на траверзе маяка Стирсудден. Пост наблюдения быстро ответил на наши позывные. Это радует: значит, противник сюда еще не дошел. Прижимаемся к берегу. Он выглядит совершенно пустынным. Возле редких домиков — ни души. К северу от маяка также все необычно мертво.

Пролив Бьёркезунд необычайно живописный. Берег обступили высокие сосны, а у самой воды тянутся желтые песчаные пляжи. Деревня Койвисто (ныне Приморск)

[177]

раскинулась на берегу подковообразной зеленой бухты. Маленькие и чистенькие строения утопали в зелени, над ними возвышалась кирха с тонким готическим шпилем. Она была видна с моря за десятки миль и служила нам всегда хорошим ориентиром.

Бухта Койвисто дорога мне еще по воспоминаниям детства. Я много здесь плавал на разных парусных судах. Летом в этой бухте собиралась целая флотилия яхт. Отсюда, из Койвисто, начинались все спортивные плавания по финским шхерам вплоть до Ботнического залива.

Но вспоминалось и другое — суровое время гражданской войны, интервенция. В проливе Бьёркезунд, как уже знает читатель, базировалась тогда английская эскадра и оказывала поддержку белому генералу Юденичу, наступавшему на Петроград. Отсюда ринулись в набег на Кронштадт английские торпедные катера. Однако интервентам вскоре пришлось с позором убираться восвояси. «Что ж, придет время, и фашистов погоним отсюда», — думал я, глядя на столь знакомые и любимые берега.

На рейде Койвисто стояли две наши канонерские лодки, бронекатера и десантные баржи шхерного отряда кораблей. Это была довольно внушительная артиллерийская сила: канлодки имели 130-миллиметровые орудия. От командира бригады шхерных кораблей капитана 3 ранга Лазо мы узнали, что личный состав Выборгского укрепленного сектора береговой обороны и специальный отряд моряков, прикрывающий отход двух дивизий от Выборга, уже доставлены на остров Бьёрке и там создана круговая оборона. Капитан 2 ранга Богданов связался с командиром артиллерийского дивизиона. Батареи были готовы прикрыть огнем наши перевозки. Но вот где же фашисты и где наши войска этого никто не знал. Из Кронштадта донесли, что дозорные корабли ничего подозрительного в море не обнаружили и что два транспорта уже вышли из Ленинградского порта. Гонцов оживился:

— Значит, ночью придут.

Ошвартовались мы у пирса. Берег пуст. Наверное, бойцы укрываются в лесу. Посылаем туда матросов. Вскоре на пирсе появились несколько армейских командиров. Где находятся их штабы, они не знали. Вид у них был мрачный, измученный, голоса хриплые. Спрашиваю:

— Раненых у вас много? Где они?

Почти хором отвечают:

[178]

— Много, забиты все домики и еще в лесу лежат.

Я сообщил цель своего прихода и приказал срочно разыскать кого-либо из дивизионного командования. Дорога каждая минута.

Стало темнеть, за лесом пылало зарево пожарищ, слышалась стрельба.

Прибыл командир 115-й дивизии генерал В. Ф. Коньков с остатками штаба и политотдела. Комдив, кадровый офицер Красной Армии, невысокого роста, плотный, держался бодро, превозмогая усталость. Он был подтянут, распоряжения отдавал коротко и ясно. Мы быстро составили план действий. Прежде всего надо организовать прикрытие отхода, для чего выделить наиболее боеспособные подразделения. Сопровождавшие командира дивизии офицеры кинулись выполнять распоряжение.

— Но у меня нет ни орудий, ни танков, — сказал комдив.

— Ничего, у нас на кораблях пушки, поддержим.

Договорились в первую очередь погрузить раненых, затем остальных бойцов. Комдив заявляет, что он со штабом покинет пирс последним — вместе с нами.

Многое мы тогда оговорили, но кое-что и не учли. Через час пирс заполнили не только раненые, но и здоровые бойцы. В толкучке кое-кто свалился в воду. Капитан 2 ранга Богданов расставил матросов и с помощью армейских командиров быстро наладил комендантскую службу. В темноте подошел первый транспорт. Ошвартовался у пирса. В гулкой тишине стрельба за лесом казалась совсем близкой, нервировала. Бойцам комендантской службы нелегко было поддерживать порядок на причале. Началась погрузка. Объявляем, что после раненых очередь дойдет до всех, но на корабль будет допущен только тот, кто сохранил личное оружие. В темноте послышались «теплые» словечки, выкрики:

— А где его взять, оружие-то?

— А где его оставил, там и возьми, — невозмутимо отвечали матросы у трапа. На пароход успеешь, подождем…

Командир дивизии быстро формировал роты — многие бойцы отбились от своих подразделений. Командного состава было мало — одни ранены, другие погибли в боях. Часто роту возглавлял младший командир и вел ее на посадку. Погрузка шла быстро и организованно. Иногда

[179]

даже слышались шутки и смешки. А в стороне от пирса сгрудились мрачно настроенные бойцы — те, кто оказался без оружия. Я подошел к ним.

— Товарищ адмирал, мы же не по добру потеряли оружие. Мы не виноваты, мы в бою были…

Жалко мне стало ребят. Я уже собирался разрешить им посадку, когда они по двое-трое кинулись в лес. Вскоре вернулись кто с автоматом, кто с винтовкой. Помню, бежит молоденький боец, догоняя роту, идущую на пирс, и кричит:

— Братцы, я достал билет на пароход!

И показывает автомат, хотя и без диска.

Транспорт уже полон. А где же второй? Гонцов нервничает… На берегу еще тысячи людей. И вдруг получаю донесение: при входе в пролив Бьёрке транспорт подорвался на мине и затонул. Мы совсем уже было приуныли. Ободрила радиограмма капитана 1 ранга Зозули: взамен погибшего послан другой транспорт. Ночью он ошвартовался у пирса. Быстро грузим и его.

Комдив доложил, что с темнотой фашисты ослабили нажим с фронта. Подозрительно: может быть, обходят бухту? Предлагаю закончить эвакуацию до рассвета, пока не прилетела вражеская разведка.

Но третий транспорт, самый большой, разворачиваясь на рейде, сел на мель. Капитан требует буксиры. Иван Николаевич Гонцов бушует на мостике злосчастного парохода, но капитан непреклонен: подавай ему буксир, и баста! Пришлось в помощь Гонцову послать Богданова. У того разговор короток. Он просто заявил капитану, что через три часа здесь будут фашисты и что корабль он им отдавать не намерен, а потому транспорт придется взорвать. Такого оборота капитан не ожидал и попросил хотя бы какой-нибудь катерок, чтобы можно было завести якорь. Катер нашелся, и к рассвету транспорт стоял у пирса, принимая очередной полк вместе с техникой. Капитан лично руководил погрузкой, поторапливал солдат и сам размещал их по трюмам и каютам.

Ночью подошли и другие транспорты, без задержек приняли бойцов. В темноте мы не решились выходить в море — опасались мин. Стали на рейде. Когда рассвело, в лесу усилилась пулеметная и ружейная стрельба. Захлопали зенитки кораблей: над нами кружил фашистский самолет-разведчик. Мы не стали дожидаться, когда он

[180]

вызовет свои бомбардировщики. Запросили обещанную помощь у наших авиаторов. Вскоре появились два наших истребителя, прогнали разведчика и стали патрулировать над рейдом. Как все сразу обрадовались! Большое это дело — поддержка с воздуха. Транспорты спокойно снимались с якорей и выходили из бухты. К пирсу приткнулись канонерские лодки. Их задача — принять на борт подразделения прикрытия. Ждем. А пирс постепенно заполняется гражданскими людьми. Это крестьяне из окрестных деревень, уже занятых противником. Наш таллинский опыт подсказывал, что так всегда бывает: в последнюю минуту появляются новые пассажиры. И не оставить их тут. Надо брать.

Последний транспорт скрылся за мысом, вдогонку ему спешат бронекатера охранения. А из лесу все выходят женщины с детьми, старики. Принимаем их на борт, размещаем поудобнее. Наконец показались красноармейцы в мокрых от пота гимнастерках. Некоторые из них ранены. На свежих бинтах алеет кровь. Это бойцы прикрытия. Матросы помогают им взойти на палубу. Берег опустел. Переполненные пассажирами канлодки отдают швартовы.

— Ну что же, адмирал, будто все в порядке, — радостно говорит командир дивизии.

Оставив на всякий случай несколько катеров, мы вечером тоже отдаем швартовы. Только развернулись, видим, по берегу мчится большой пес. Подбежал к концу причала и отчаянно завыл. Молодой курносый матрос-сигнальщик взволнованно доложил командиру катера:

— Товарищ старший лейтенант! На пирсе пес, просит взять его на борт!

На палубе раздались голоса:

— Надо взять, это наша собака, с канлодки…

Пришлось вернуться к пирсу. С расстояния нескольких метров пес мигом прыгнул на бак катера. Он визжал от радости и ластился к каждому матросу.

— Не будешь, стервец, в самоволку бегать! — шутили бойцы.

Идем проливом, кругом тишина. Вот и Стирсудден. Поднимаем наши позывные, несем их уже пять минут. Никакого ответа. Зернов нервничает:

— Спят, что ли, разгильдяи?.. Не может быть, там опытный старшина-сверхсрочник…

Подходим чуть ближе. И вдруг неподалеку от нас вы-

[181]

растает белый столб, доносится резкий хлопок. Снаряд относительно небольшого калибра — либо полевой пушки, либо танка. Тут же затрещал пулемет. Все ясно: пост связи и маяк заняты фашистами. Катер рванулся от берега и лег на прежний курс.

Раздался сигнал: «Команде ужинать!» Старпом приглашает нас в кают-компанию. Гостей пропустили вперед, они с трудом освоили узенький вертикальный трап.

— Товарищ адмирал! — воскликнул командир дивизии, окинув взглядом тесную, но уютную каюту. — Да у вас тут, как в хорошем ресторане. А мы уж и не помним, когда нормально обедали, да и горячей пищи давно не видели…

Услышав это, вестовой матрос с особой, я бы сказал, сыновней лаской угощал поседевшего комдива и его спутников. Стол был сервирован обычно, по-корабельному: белая скатерть, приборы, рюмки и графин с положенной по пайку военного времени водкой. Как говорится, ужин прошел в дружеской, сердечной обстановке и, замечу, с неоднократной добавкой нашего флотского борща.

Обогнали все транспорты. На их палубах яблоку негде упасть. Бойцы много пережили за последние дни, и все же с судов долетал веселый перебор гармоник. Вот он, несгибаемый, неунывающий наш советский солдат!

Кронштадт с моря казался грандиозным идущим на нас кораблем. Он озарялся яркими вспышками. То стреляли тяжелые орудия северных фортов по Карельскому перешейку, а линкор и крейсер били по району южнее Ораниенбаума. Справа от нас тяжело ухали орудия Красной Горки. На обоих берегах в расположении противника полыхали пожары. Черный дым высоко поднимался стеною вверх. В воздухе стоял неумолчный гул. Флот громил фашистов, помогая своей армии. Мы с комдивом молча стояли на палубе.

— Здорово палит Кронштадт! — сказал он с восхищением.

И глубокая вера западала в наши души: все неудачи носят временный характер. Наступит срок, и враг будет разгромлен!

Из-под самого носа фашистов флот перебросил под Ленинград 27 тысяч бойцов. Это была немалая помощь фронту. Всего же эвакуировано было с Карельского пере-

[182]

шейка вместе с ранеными и гражданским населением более 28 тысяч человек. В Койвисто никого не осталось. Последние катера пришли в Кронштадт без пассажиров.

***

Напряженным был для нас сентябрь 1941 года. Фашисты рвались к Ленинграду. Четыреста стволов морской артиллерии калибром от 152 до 406 миллиметров помогли нашей пехоте отбивать вражеские атаки. И не только огнем флотских пушек мы содействовали нашей доблестной армии. В сентябре еще около 30 тысяч матросов сошло на берег в формировавшиеся новые морские бригады. Всего на берегу сражалось уже 83 тысячи балтийских моряков.

4 сентября фашисты начали ежедневный обстрел, а с 8 сентября и воздушные бомбежки Ленинграда. 8 сентября считается и первым днем блокады, ибо немцы захватили Шлиссельбург и таким образом окружение города с суши завершилось. У нас остался один путь связи со страной — через бурное Ладожское озеро.

Тяжелым для Ленинграда был первый налет фашистской авиации. Враг сбросил 6327 зажигательных бомб, они вызвали 178 пожаров в разных частях города. Много разрушений было и от 48 фугасных бомб, каждая весом 250-500 килограммов. С тяжелым сердцем смотрели мы со штабной вышки на пламя, бушевавшее над Ленинградом. Один за другим доносились взрывы. Пылал наш родной город…

Фашисты перешли в наступление по всему фронту — с севера, с юга, с востока, где они пытались переправиться через Неву на участке Пороги Шереметьевка. С огромным трудом все эти атаки были отбиты.

Фашисты истерически орали, что Балтийского флота у русских больше не существует, а шведская печать со спокойствием стороннего наблюдателя сообщала о появлении советских подводных лодок под Таллином, у острова Соммерс. И это была сущая правда: в море вышли из Кронштадта в разведку «М-97» и «М-77».

К середине сентября фашисты прорвались на берег Финского залива в районе Петергоф — Стрельна. Теперь весь Морской канал — единственный путь, по которому поддерживалось сообщение между Кронштадтом и Ленин-

[183]

градом, просматривался и простреливался врагом. Создалось новое для нас осложнение.

Еще в августе наша авиация ставила минные заграждения на узких финских фарватерах, в шхерах по специально разработанному плану. По этому же плану мины ставили и торпедные катера. И вот в тяжелые дни сентября звонит мне по телефону командующий авиацией флота генерал Самохин:

— Что же вы не поздравляете авиацию, ведь на наших минах подорвался и утонул финский броненосец береговой обороны «Ильмаринен».

По такому же поводу ко мне обратились и катерники. Они были убеждены, что в районе острова Утэ броненосец «Ильмаринен» погиб именно на их минах. Долго спорили, хоть спор был беспредметным. Мина-то была прежде всего наша, балтийская, и сработала она хорошо!

Начальник политуправления флота дивизионный комиссар В. А. Лебедев — в прошлом учитель, высокообразованный политработник, интеллигент в самом высоком смысле этого слова, часто заходил к нам в штаб и всегда сообщал что-нибудь новое, ободряющее. Он рассказывал, как дерутся наши матросы, как настойчиво атакуют фашистов наши герои-летчики. Бывало, послушаешь его и невольно приходишь к мысли: ну все, завтра фашистам будет капут. Увы, капут им пришел не скоро. Но оптимизм начпубалта помогал нам в трудные дни, и я любил его слушать.

15 сентября фашисты были в 10 километрах от города. Жаркие бои не стихали ни на земле, ни в воздухе. От взрывов бомб и снарядов качалась земля. Но Ленинград и Кронштадт стоически держались.

Начиная с 16 сентября фашисты усиленно стали обстреливать и бомбить корабли в гаванях и на рейдах. Видимо, им здорово мешал не раз уже «уничтоженный» ими флот.

19 сентября фашисты начали бомбить Кронштадт. Первый налет не причинил нам существенного урона, зато последующие налеты, в которых участвовало до 250 самолетов, принесли много бед и городу, и флоту. Вскоре фашисты начали обстреливать Кронштадт из тяжелых орудий, установленных на южном берегу, за Ораниенбаумом. Штабу флота и Военному совету пришлось перебраться за город — в казармы частей береговой обороны в западной части Кронштадта. Сделали мы это вовремя,

[184]

ибо на следующий день здание штаба флота было изрешечено осколками, оконные стекла вместе с рамами вылетели на мостовую.

С моря вернулась лодка «М-97». Капитан-лейтенант А. И. Мыльников подробно разведал район, а заодно и потопил на Таллинском рейде фашистский транспорт.

На основе анализа данных разведки, произведенной нашими «малютками», было решено готовить для действий на морских коммуникациях противника пятнадцать подводных лодок. Это вызвало большое воодушевление среди подводников. Они рвались в бой. Им хотелось скорее еще и еще раз ударить по врагу. На партийных собраниях коммунисты советовались, как лучше и надежнее подготовить к походу материальную часть. Начальник штаба бригады подводных лодок Л. А. Курников говорил:

— Ну наконец-то! А то стоим в гавани и ждем, когда фашисты влепят нам снаряд или бомбу… В море и безопаснее, и будет польза для дела…

Лев Андреевич был прав. Подводные лодки в гаванях или даже на Кронштадтских рейдах были действительно уязвимы.

Штаб наметил в первую очередь выход пяти подводных лодок. В числе их была подводная лодка «Щ-320» капитан-лейтенанта И. М. Вишневского. Она потопила в Южной Балтике транспорт. Добиться этой победы было нелегко, ибо конвой шел по мелкому месту. Узнали мы об этом еще до возвращения Вишневского, из печати нейтральных стран, которая, издеваясь над мнимым господством немцев на Балтике, уверяла читателей, что Южная Балтика «кишмя кишит» советскими подводными лодками.

Я не могу не вспомнить и о нашей первой на Балтике Краснознаменной подводной лодке «Щ-323». Она удостоилась высокой награды 17 января 1942 года. Командовал лодкой опытный подводник, участник войны с белофиннами капитан-лейтенант Ф. Н. Иванцов. Выйдя 10 октября из Кронштадта, «Щ-323» неоднократно форсировала минные поля. В Балтике Иванцов настойчиво искал врага. И нашел. 16 октября вечером он потопил фашистский танкер.

Вторая половина октября в Балтике была штормовая. Ветер иногда достигал 10 баллов, разводя осеннюю тяжелую волну. И вот на лодке вышел из строя вертикальный руль. Это означало, что корабль стал неуправляем. Надо было воспользоваться темнотой и срочно исправлять пов-

[185]

реждение. Работая более часа в ледяной воде, коммунист главный старшина М. Н. Винюков и комсомолец краснофлотец К. В. Подгора справились с заданием, исправили вертикальный руль. Боевой поход продолжался, подводники отправили на дно еще два больших вражеских судна. До самого ледостава наши подводные лодки топили фашистские корабли.

***

В конце сентября гитлеровские войска, штурмовавшие Ленинград, были остановлены. Они начали окапываться, переходить к обороне.

Оставшись в тылу, героически держалась под ударами врага наша военно-морская база Ханко под командованием генерал-лейтенанта С. И. Кабанова и его верных боевых соратников — дивизионного комиссара А. Л. Раскина, начальника штаба капитана 2 ранга П. Г. Максимова, начальника политотдела полкового комиссара П. И. Власова, а также многих прославленных командиров частей — генерал-майора И. Н. Дмитриева, капитана Б. М. Гранина, капитана 2 ранга М. Д. Полегаева… Ханковцы держали врага в предельном напряжении, сумев не только выстоять, но еще занять 19 окрестных островов. Неоднократно фашисты пытались штурмовать базу, но все их попытки были напрасны. Ханко превратился в неприступную крепость.

Хуже были наши дела в Моонзунде. Начав в первых числах сентября наступление на острова со стороны материка, фашисты 13 октября высадились на острове Муху. Помочь нашим частям на Эзеле и Даго в те дни не представлялось возможным, и нам пришлось оставить эти острова.

27 сентября фашисты последний раз отбомбили Кронштадт. Не добившись своей цели, решив, наверное, что игра не стоит свеч, они оставили его в покое. Флот и крепость неколебимо стояли, и их огонь продолжал сокрушать вражеские полчища, рвавшиеся к Ленинграду.

***

…Бывший командующий флотом адмирал В. Ф. Трибуц и член Военного совета КБФ вице-адмирал Н. К. Смирнов в своих мемуарах, увидевших свет в последние годы, отзываются о штабе флота как о хорошо

[186]

сколоченном, дружном коллективе. Вероятно, это соответствует действительности, но ведь такая организация сама по себе не приходит. Она была достигнута неутомимой деятельностью штабных командиров, при активном участии партийной организации и комиссара штаба флота Леонида Васильевича Серебрянникова. Он появился в самый напряженный период обороны Таллина. Всегда подтянутый, с твердым, уравновешенным характером, Леонид Васильевич начал не с критики и отрицания всего, что делалось до него, как это нередко бывает, а очень тактично и незаметно вошел в курс нашей жизни, и через несколько дней мне и штабным работникам казалось, что мы вместе с комиссаром служим давным-давно… У него был живой интерес к нашей работе. Он прочитывал все оперативные документы и телеграммы. Иногда Леонид Васильевич просмотрит подготовленную нами бумагу и скажет мне:

— Слушай, прочти, пожалуйста, вот это место, что-то здесь не все ладно… Я перечитывал документ, обнаруживал недоработку и с благодарностью принимал замечание комиссара.

Известно, что всякий вынужденный отход под натиском противника порождает неврозы во всех звеньях руководства, и особенно там, где встречаются люди неуравновешенные, вспыльчивые. Серебрянников в любой обстановке был тверд, хладнокровен и своими спокойными суждениями быстро гасил «вспышки на солнце».

Замечательными качествами обладал наш комиссар штаба. Не случайно через год он получил новое высокое назначение — стал начальником политотдела Ладожской военной флотилии.

[187]

ЛАДОГА

Много внимания нам пришлось уделять Ладоге — Ладожская военная флотилия подчинялась тогда командующему Балтийским флотом. Бои уже шли на берегах озера. Вражеское кольцо вокруг Ленинграда смыкалось, связь со страной поддерживалась в основном только по Ладоге.

Еще летом Балтийский флот послал на Ладогу 6 канонерских лодок, оборудованных из самоходных шаланд, на которых раньше перевозился грунт, поднятый землечерпалками. Эти суда водоизмещением до 1000 тонн и со скоростью хода не более семи узлов были вооружены тремя стомиллиметровыми или двумя стотридцатимиллиметровыми орудиями. Кроме канлодок флот передал на Ладогу сторожевой корабль «Пурга», тральщики, переоборудованные из небольших и не очень-то мореходных буксиров типа «Ижорец», и другие мелкие корабли. Сохранился на озере еще старейший балтийский эсминец «Сибирский стрелок», оставшийся от первой мировой войны, перевооруженный и переименованный теперь в «Конструктор». Своей авиации и зенитных частей флотилия поначалу не имела.

Дел было много. Заново создавалась тыловая база флотилии в Шлиссельбурге, однако она скоро оказалась под ударом. Из матросов в срочном порядке формировалась 4-я бригада морской пехоты, части которой вступили в бой на подступах к Шлиссельбургу.

Северный отряд кораблей флотилии — им командовал капитан 3 ранга Я. Т. Салагин — эвакуировал ленинградских женщин и детей, раненых бойцов, подвозил нашим сражающимся дивизиям боеприпасы и пополнение, поддерживал их своим огнем.

[188]

Салагин — ныне капитан 1 ранга, доктор военно-морских наук как-то рассказывал мне:

— Вы представляете, нам приходилось водить корабли шхерами, между островов, уже занятых противником. Идешь узким проливом — тишина. И вдруг с обеих сторон — бешеный пулеметный и минометный огонь… Куда деваться? Один выход — вперед, полным ходом… Отстреливаемся с обоих бортов. А тут еще авиация. К счастью, немцы бомбили неважно… Наконец, проскочили пролив, спешим к берегу, а там — немецкие танки. Наши артиллеристы вступают с ними в поединок, загоняют в лес. А на мысу уже ждут нас пассажиры. Никаких причалов. Приткнемся к берегу, спускаем трапы и принимаем на борт женщин и детей. И все это на виду у противника. Дорого доставался нам каждый рейс. Но все-таки тысячи людей мы спасли.

В одном из рейсов Салагин и его штурман Попиней были ранены, но оставались на мостике, пока не привели корабли в базу.

Не раз в ту осень ладожцы высаживали десанты в тыл фашистам. Не все они удавались, но держали противника в постоянном напряжении и уже этим сыграли свою роль.

Разгорелись бои за Шлиссельбург. Город обороняли части 1-й стрелковой дивизии НКВД, один батальон 4-й бригады морской пехоты и мелкие подразделения флотилии. Флот поддерживал их огнем кораблей, стоявших на Неве.

6 сентября фашистские бомбы разрушили здание штаба флотилии. Управление кораблями и частями нарушилось. Штаб переправился на правый берег Невы в район маяка Осиновец.

8 сентября наши войска оставили Шлиссельбург. Фашистские войска пытались развить наступление. Остановил их огонь наших кораблей и береговых батарей. На пути врага оказалась и старинная русская крепость Орешек на небольшом острове. На ее башне продолжал развеваться алый флаг. Здесь сражались 350 пехотинцев и моряков. Основной огневой силой крепости была артиллерийская батарея во главе с лейтенантом П. Н. Кочаненковым и политруком А. Г. Морозовым — две 76-миллиметровые пушки и три сорокапятки. Орешек находился в двухстах метрах от врага. Десятки тысяч снарядов и мин обрушили гитлеровцы на героический гарнизон, разруши-

[189]

ли все здания. Но крепость жила и сражалась, сдерживая натиск противника.

Из Смольного все время запрашивали, как дела с подвозом грузов через Ладогу. Запасов муки в городе оставалось на четырнадцать дней, горючего для танков и авиации — на семь дней…

Корабли, преодолев 115-километровый путь по Ладоге, вставали на рейде — причалов не было, груз на берег переправлялся на шлюпках под бомбежками и обстрелом.

Военный совет Ленинградского фронта принял решение о срочном строительстве причалов и железнодорожных веток к ним в бухтах Осиновец и Морье. Сюда срочно перебрасывались строительные части Ленфронта и флота. Наблюдал за ходом работ заместитель командующего Ладожской военной флотилией по перевозкам капитан 1 ранга Н. Ю. Авраамов.

Одновременно прокладывался новый судоходный фарватер от Осиновца на западном берегу до бухты Черная Сатама — на южном. В Черную Сатаму мелководную бухточку раньше никогда не заглядывали крупные суда. Флот прислал на озеро своих гидрографов во главе с капитаном 3 ранга Г. И. Зимой. В течение трех дней лейтенант Е. П. Чуров и его подчиненные сделали промеры, обвеховали фарватер, по которому в Черную Сатаму из Осиновца тральщик «ТЩ-37» привел первую баржу с эвакуированными рабочими Кировского завода. Новая трасса вступила в строй.

В те дни я побывал на озере. Оно гудело, черные тучи неслись низко над водой, весь берег был в пене. Но с рейда Осиновца доносился скрежет работала землечерпалка. Мне сказали, что командует ею старый речник Н. Н. Портнов. Багермейстером у него И. X. Гусев. Они прорывали подходный фарватер к строящимся причалам. Работали в шторм и ветер. В мирное время в такую погоду ни один земснаряд не выходил в озеро.

На берегу распоряжался Николай Юльевич Авраамов. Мы с ним старые знакомые — еще в двадцатых годах вместе служили на Черном море. У него была очень колоритная внешность: лицо обрамляли большие густые бакенбарды, точь-в-точь шкипер из старого морского романа. Николай Юльевич — бывалый моряк, еще в 1912 году окончил морской корпус, много плавал, участвовал в пер-

[190]

вой мировой войне, под Ригой водил в бой роту матросов-разведчиков, был ранен. Вылечился — снова на флот.

В первые же дни революции матросы миноносца «Лейтенант Ильин» избрали его командиром корабля. В советское время он стал преподавателем, на флоте все его знали как автора замечательных учебников по морскому делу. Но началась война, и ученый снова стал боевым командиром. Командовал военной флотилией на Чудском озере. Теперь вот воюет на Ладоге.

Спрашиваю, как дела. Авраамов с досадой махнул рукой.

— Не работа, а горе!

Больше всего он сетовал не на недостаток рабочих рук, не на вражеские бомбежки, а на погоду. Ладога бушует.

— Посмотрите, — он показал на берег.

Саперы и моряки сооружали причал. Волны порой покрывали их с головой, сбивали с ног, швыряли на камни. Люди поднимались, собирали разбросанные доски и бревна, и снова стучали топоры.

В Осиновце были построены два причала, в соседней бухте Морье — один небольшой пирс. К ним вели фарватеры глубиной от полутора до двух с половиной метров* Дноуглубительные работы продолжались, а пока глубокосидящим транспортам приходилось по-прежнему выгружаться на рейде.

12 сентября прибыл первый конвой с мукой. Это было крупное событие. Конвоем командовал капитан 3 ранга К. Н. Балакирев. В сопровождении боевых кораблей буксиры «Морской лев» и «Буй» вели баржи. Они доставили 800 тонн муки. Маловато, конечно, но радовал сам факт начала регулярных рейсов через озеро.

Через три дня на рейде Осиновца стояло уже пять судов с мукой. Причалы еще не были готовы, и это задерживало разгрузку. Моряки и красноармейцы работали день и ночь, перегружая тяжелые мешки на шлюпки, а с них уже на берег.

А Ладога не унималась. В середине сентября ночью во время шторма на переходе переломились и затонули две баржи с боеприпасами и оружием. В бухте Осиновец штормом выбросило на камни буксиры «Войма» и «Козельск». Баржи частью разбило, частью разбросало по озеру. Старый плоскодонный пароходик «Сом», уже во время войны возведенный в ранг тральщика, получил при-

[191]

казание спасти людей с баржи, терпящей бедствие. Командир «Сома» старший лейтенант Ф. Л. Ходов нашел баржу, когда она уже тонула. С огромным трудом удалось снять с нее людей. Но в это время налетели вражеские самолеты. Единственное зенитное орудие на корме тральщика открыло огонь. Комендор Николай Абакумов и его товарищи метким огнем заставили «юнкерсы» свернуть с боевого курса, но прилетели новые самолеты. Бомба попала в корабль. Раненый комендор Абакумов со своими подчиненными Шурыгиным и Спиридоновым продолжали вести огонь. Тут подоспели наши истребители и отогнали фашистов. Но корабль погружался, несмотря на усилия моряков. Высланная на помощь канонерская лодка «Нора» уже не застала тральщик на плаву. К счастью, многих моряков и красноармейцев удалось спасти.

Штормы продолжались, но из Новой Ладоги в Осиновец шли и шли караваны с продовольствием и боеприпасами, а на обратном пути они везли в тыл эвакуированных жителей.

Вместе с военными моряками на Ладоге сражались водники Северо-Западного пароходства. Не один десяток рейсов с грузом и людьми успешно осуществили буксиры «Орел» и «Никулясы» под командой капитанов М. Д. Ерофеева и И. А. Мишенкина. Экипаж «Никуляс» состоял большей частью из девушек. Они не уступали мужчинам в отваге и трудолюбии. Лида Кобрина, Ольга Петухова, сестры Киселевы под осколками и пулями заводили на баржи буксирные концы, оказывали помощь раненым, тушили пожары.

Да, на Ладоге все были героями. Известный всем речникам 70-летний шкипер баржи Павел Александрович Лепестов был ранен на переходе. В следующий рейс баржу повела его дочь Татьяна. Она отлично справилась с задачей.

Штаб флотилии передислоцировался в Новую Ладогу, откуда было легче организовать управление. Новый командующий флотилией капитан 1 ранга Виктор Сергеевич Чероков, человек больших знаний и высокой морской культуры — мой давний знакомый: он командовал бригадой торпедных катеров на Ханко, а затем Отрядом кораблей реки Нева, поддерживавшим огнем наш фронт в районе Шлиссельбурга. Вместе с начальником штаба капитаном 1 ранга С. В. Кудрявцевым, комиссаром флоти-

[192]

лии бригадным комиссаром Ф. Т. Кадушкиным, начальником политотдела полковым комиссаром Б. Т. Калачевым новый командующий горячо взялся за дело. В конце октября — начале ноября флотилия выполнила очень важную задачу. Она перевезла с западного берега в Новую Ладогу 44-ю и 191-ю стрелковые дивизии и 6-ю морскую стрелковую бригаду пополнение для 54-й армии, приостановившей дальнейшее продвижение гитлеровцев на волховском направлении. Стояли уже морозы, ледовый припай не давал подходить к берегу. И все же флотилия перебросила через озеро 20 334 бойца, 123 орудия, десятки танков. Корабли ходили до самого ледостава. Некоторые из них так и не смогли добраться до мест стоянок и вынуждены были зимовать во льдах, в нескольких километрах от Новой Ладоги.

СЛЕВА: НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА БОЕВОЙ ПОДГОТОВКИ ШТАБА БАЛТИЙСКОГО ФЛОТА С. В. КУДРЯВЦЕВ, СПРАВА: ДИРЕКТОР СУДОСТРОИТЕЛЬНОЙ ВЕРФИ ГОЛЬСМАНА (ЛАДОГА) С. А. БОГОЛЮБОВ

Припоминаю еще несколько эпизодов, связанных с Ладогой. В конце сентября в самый разгар боев под Ленинградом ко мне на КП флота прибыл начальник связи полковник М. А. Зернов. Он был обеспокоен. В торговом порту, чуть ли не на самой линии фронта, лежат сорок два барабана дорогого импортного кабеля. Москва опасается, как бы кабель не попал в руки немцев, и приказывает потопить его в самом глубоком месте Невы…

Я был занят другими делами и докладу Зернова не придал особого значения. Не такое тогда гибло, а тут, подумаешь, какой-то кабель…

— Этот вопрос вы сами можете решить, — сказал я. — Отдайте необходимые распоряжения.

Так начальник связи морской обороны Ленинграда и озерного района инженер-капитан 2 ранга Р. Б. Шварцберг получил приказ потопить кабель. Дня через два он заявился ко мне и доложил:

— Считаю нецелесообразным топить триста тонн драгоценного кабеля.

— А что с ним делать? — возразил я. — Он погибнет под бомбежками и снарядами. Пусть до лучших времен полежит на дне реки.

— Уж если решено его потопить, так это надо сделать на Ладоге и с пользой: ведь этого кабеля хватит от одного берега до другого…

Я задумался. Мы так мучились со связью. С Большой

[193]

землей теперь мы переговаривались только по радио. Но это и сложно, и малонадежно. Прокладка подводного кабеля сразу и кардинально решила бы проблему.

— Вы кому-нибудь уже докладывали свое предложение?

— Был разговор с членом Военного совета фронта адмиралом Исаковым. Я просил у него большую баржу для перевозки кабеля. Отказал…

— Давайте двигать выше.

Настойчивым оказался Шварцберг. Добился своего. Получил баржу. Выделили ему в помощь водолазов, гидрографов, специалистов-кабельщиков, бойцов из войск связи и связистов НКВД. Приняли участие и работники Наркомата связи, и специалисты завода «Севкабель» Протопопов и Лебедев. Специальным решением Военного совета фронта были выделены необходимые плавсредства. К счастью, на Ладоге у нас оказался небольшой кораблик «Связист», его тоже «мобилизовали».

Огромные барабаны с кабелем ночью вкатили на баржу и доставили в Осиновец. Руководил этой работой майор П. А. Анисимов — молодой ученый, настоящий энтузиаст своего дела. Ему помогал вольнонаемный инженер М. Я. Розенблит.

По плану, разработанному Р. Б. Шварцбергом, в октябре началась прокладка кабеля. Район работ прикрывали сторожевые корабли и истребительная авиация флота. Фронт проходил в 18 километрах. Фашисты, завидя наши корабли, открывали огонь, посылали самолеты. Связистам приходилось работать под бомбами и снарядами. А надо заметить, что корабль, занятый прокладкой кабеля, совершенно лишен свободы маневра. От моряков и связистов требовалась огромная выдержка. Вопреки всем трудностям и опасностям они продолжали работу. И победили. За несколько дней кабель был проложен. Ленинград получил надежную телеграфную и телефонную связь, которая действовала безотказно все 900 блокадных дней.

Через много лет секретарь ЦК КПСС М. А. Суслов на торжественном собрании по случаю награждения Ленинградской области орденом Ленина скажет:

— Составной частью в героическую эпопею обороны Ленинграда вошла организация в невероятно сложных условиях регулярной связи Ленинграда со страной через

[194]

Ладожское озеро. В самые трудные минуты блокады ленинградцы не чувствовали себя оторванными от Родины. Опыт прокладки кабеля пригодился, когда по решению штаба фронта по дну Ладожского озера прокладывались трубопровод для питания города топливом и электрокабель для передачи энергии с Волховской ГЭС. И в этих работах приняли участие моряки, в том числе флотские гидрографы капитан-лейтенант П. Ивановский, лейтенанты А. Анищенко и А. Намгеладзе.

***

Самое тяжелое для нас время настало, когда корабли перестали ходить по Ладоге, а ледовой дороги еще не было. Все надежды были на «воздушный мост». Штаб ВВС флота помещался тогда в здании Адмиралтейства, где и штаб Ленинградской военно-морской базы. Мне часто доводилось бывать у командующего авиацией флота генерал-майора авиации М. И. Самохина и его начальника штаба полковника Д. И. Суркова.

От Суркова я узнал, что еще в начале октября Государственный Комитет Обороны принял решение организовать снабжение Ленинграда продовольствием и боеприпасами по воздуху. Для этого был сформирован специальный отряд транспортных самолетов Аэрофлота, куда вошли наиболее опытные летчики. Первые самолеты благополучно доставили в Ленинград продовольствие, разгрузившись, быстро приняли эвакуированных граждан и взяли курс на Большую землю. Вот тогда-то их атаковали фашистские истребители. Самолеты летчиков К. Михайлова и Л. Овсянникова были подбиты. Раненые пилоты проявили исключительное мужество, дотянули до берега и посадили машины на лед. Жизнь десятков людей была спасена. Летчики летали без прикрытия. Каждый рейс мог быть для них последним. Но они летали. С аэродрома поднимались с трудом: вместо двух тонн летчики брали три тонны груза. За сутки совершали до шести рейсов. Среди этих героев были и женщины. Командиром одного из тяжелых самолетов являлась летчица Ольга Лосикова.

«Воздушный мост» действовал до конца декабря, пока не наладилось движение по ледовой Дороге жизни.

[195]

У СТЕН РОДНОГО ГОРОДА

Разговор происходил в Смольном.

Секретарь Центрального Комитета партии и член Военного совета Ленфронта Андрей Александрович Жданов расспросил меня о моей службе, а потом сказал, что принято решение создать Ленинградскую военно-морскую базу и что возглавить ее доверено мне.

— Как вы на это смотрите?

— Ленинград — мой родной город, и сражаться за него я считаю для себя великим счастьем.

— Ну вот и прекрасно.

На следующее утро, 2 октября, я был уже в штабе контр-адмирала Ф. И. Челпанова, командующего морской обороной Ленинграда, которая теперь реорганизовывалась в военно-морскую базу. Флагманский командный пункт Челпанова располагался в подвале здания Военно-морской академии, на 11-й линии Васильевского острова. Только мы начали разговор, зазвонил оперативный телефон. Командующий фронтом приказывал мне немедленно явиться к нему вместе с начальником штаба контр-адмиралом В. А. Петровским — моим новым сослуживцем, которого я знал с давних пор как весьма образованного человека. Начальник штаба из него получился отличный. Едем в Смольный, где размещался штаб и Военный совет Ленинградского фронта. Встретил нас начальник оперативного управления генерал Дмитрий Николаевич Гусев. Поздравил с новыми назначениями и коротко познакомил с обстановкой. После выхода фашистов к берегу Финского залива в районе Стрельна — Петергоф (Петродворец) фронт здесь временно стабилизировался. Сейчас ставится задача ударами с флангов ликвидиро-

[196]

вать вражеский прорыв. По замыслу командующего фронтом, 42-я армия будет наступать со стороны Ленинграда на Стрельну, а 8-я армия — на Петергоф со стороны Ораниенбаума (Ломоносов), чтобы зажать вражескую группировку в клещи. Резкий звонок прямого телефона прервал беседу. Генерал армии Г. К. Жуков приглашал к себе. Встретил он нас сдержанно и сурово. Заложив руки за спину, Георгий Константинович, погруженный в мысли, шагал по большому кабинету. Выслушав наш доклад о прибытии, он посмотрел на меня усталыми глазами и сухо спросил:

— Вы уже приняли дела?

— Никак нет.

— Успеете принять, а сейчас получайте срочное задание.

Подведя нас к карте, командующий указал на Стрельну, пригород Ленинграда.

— Вот сюда завтра на рассвете высадите роту матросов. Задача прорваться навстречу сорок второй армии… Ясно? Никаких там классических операций не выдумывать… Действовать быстро и скрытно. Перевезти роту, и все. Вы места эти знаете?

— Знаю.

— Что-то вы слишком самоуверенно отвечаете. Вы же там не были.

— Товарищ генерал армии, это моя родина, по южному берегу залива я знаю каждый камень, еще в юности все здесь исходил на швертботе.

Жуков оторвался от карты, снова взглянул на меня.

— Хорошо. Действия свои согласуйте со штабом фронта и командующим армией. Вопросы есть?

— Никак нет. Все ясно.

— Идите.

Мы отлично понимали, какая огромная ответственность за судьбу Ленинграда лежит на плечах этого человека. Конечно, хотелось хотя бы кратко поговорить о деталях, чтобы максимально обеспечить успех задуманного дела. Но мы видели, что командующий фронтом обременен массой дел. При нас его вызвала к телефону Москва.

…В кабинет ко мне с шумом вошел высокий плотный моряк.

— Здравствуйте, я комиссар базы Матушкин.

[197]

Мы с радостью пожали друг другу руки. Я уже знал этого жизнерадостного, деятельного человека. Во время боев за Таллин Алексей Алексеевич Матушкин был заместителем начальника Пубалта и комиссаром обороны города.

Матушкин сразу же показал себя замечательным политработником. Узнав о готовящемся десанте, он тотчас поехал к морякам, которые должны были высаживаться на вражеский берег. Переходил из взвода во взвод, беседовал с ребятами, позаботился, чтобы они были снабжены всем необходимым. Провожая десантников, комиссар сумел каждому сказать душевное напутствие.

Не буду описывать подробности десанта. Мы сделали все, чтобы без потерь доставить и высадить морских пехотинцев в назначенной точке и в назначенный срок. Отлично справились со своим делом командир высадки капитан-лейтенант Шевцов и военком старший политрук Киселев. Кораблями командовал капитан-лейтенант Крылов. Катера с десантом вели наши ленинградские яхтсмены, отлично знавшие этот район, О. Мясоедов, М. Богданов и И. Матвеев. В это время специальный отряд кораблей западнее места высадки осуществлял демонстративные действия, чтобы отвлечь на себя внимание противника.

Десант благополучно высадился и углубился на занятый врагом берег. К сожалению, в дальнейшем связь с ним была потеряна и до сих пор никто точно не знает, как сложилась судьба этих отважных моряков.

Столь же поспешно в последующие дни были высажены еще четыре десанта три в район Стрельны и один — в Петергоф. Участвовали в них бойцы 6-й бригады морской пехоты и частей НКВД. Дрались десантники героически, сделали все, что было в их силах. Не их вина, что они не достигли главной цели и большинство из них погибло…

Конечно, десанты в районе Петергофа и Стрельны сыграли свою роль. Генерал армии И. И. Федюнинский, командовавший 42-й армией, в своих мемуарах пишет: «Десанты, хотя и не смогли полностью выполнить свои задачи, потому что нам не удалось соединиться с ними, все же нанесли противнику значительные потери». И не только в этом значение десантов. Фашисты вынуждены

[198]

были спешно приступить к созданию противодесантной обороны побережья. В Стрельне, на конце мола, они установили орудия среднего калибра, на берегу создали доты и дзоты. В еще больших размерах строились оборонительные сооружения в Петергофском парке. Аллея Марли превращалась в глубокий противотанковый ров. На площадке, возле дворца Монплезир, устанавливались орудия. В нагорной части парка были сосредоточены ударные части гитлеровцев, готовые броситься к району нашей возможной высадки. Они были стянуты сюда с передовых позиций. Вот к чему вынудили противника наши балтийские десанты в октябре.

Аллеи старинных парков в Стрельне и в Петергофе безмолвно хранят память о советских бойцах, бесстрашно бившихся за свой город, за свою любимую Родину.

Командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков срочно вызвал начальника флотской разведки Н. С. Фрумкина и поставил задачу: выяснить систему вражеской обороны под Шлиссельбургом и вдоль Староладожского и Новоладожского каналов.

Два разъездных катера «КМ» с разведчиками повел капитан 1 ранга Глеб Александрович Визель, в прошлом искусный штурман. Точно в назначенный срок катера ткнулись в отмель западнее села Липки. После Фрумкин докладывал мне:

— Я прыгнул в ледяную воду, за мной политрук Маценко, лейтенант Прохватилов и остальные. Нас было тридцать шесть человек. Краснофлотцы на подбор — обученные, обстрелянные. Фашисты не обнаружили нас, и около двух миль мы шли по воде незамеченными… С рассветом отряд укрылся в прибрежных камышах. Это еще была не земля, но здесь можно было сделать передышку. Через два часа мы добрались до кустов на берегу. На леденящем ветру отжали одежду и снова, сырую, натянули на себя. В кустах скрывались до наступления темноты. Посланные в разведку Лукин и Кочерука благополучно вернулись и сообщили данные о движении фашистских патрулей. Сильно похолодало. Многие бойцы простыли. Уткнувшись лицом в мерзлую землю, они безуспешно пытались сдержать кашель. Решили двигаться дальше. В темноте нарвались на засаду. Старшина Грязнов столкнулся в кустах с фашистом. Схватка была ко-

[199]

роткой, тот и пикнуть не успел. Но другие гитлеровцы открыли огонь. Раненый Баранов, стреляя из пистолета левой рукой, уложил на месте нескольких фашистов… Нам все же удалось оторваться от преследования и скрыться в зарослях.

Фрумкин провел своих бойцов через вражеские позиции в расположение частей Волховского фронта. Все остались живы! Задача была выполнена: уточнена огневая система противника на берегах озера и каналов. Обо всем этом доложено маршалу К. Е. Ворошилову, находившемуся в то время на Волховском фронте. Маршал высоко оценил действия балтийцев. Разведчики были удостоены правительственных наград.

В октябре еще не так остро чувствовалась блокада. Ходили трамваи, в квартирах горел свет, звонили телефоны. На улицах было много народу, суетливо спешившего по своим делам. По вечерам работали некоторые кинотеатры, а в театр Музыкальной комедии был особенно большой наплыв публики. За вечерним чаем, правда уже с сахаром вприкуску, в семьях еще принимали гостей, делились новостями. И даже третье снижение продовольственных норм 1 октября было встречено без особой тревоги: все же рабочим и инженерно-техническим работникам помимо других продуктов выдавали в день 400 граммов хлеба, служащим, иждивенцам и детям — 250 граммов. На улицах было много ребят. Они неизменно играли в войну, в ловлю шпионов. Конечно, обстрелы и бомбежки беспокоили. Но ленинградцы уже привыкли к ним и деловито, дисциплинированно выполняли все предписания властей на этот случай.

Чаще обычного по городу проносились пожарные машины. Пожаров в октябре вспыхивало много, по некоторым данным, было зарегистрировано более 700 очагов. Население еще не успело освоиться со способами тушения зажигательных бомб. Бомб различного калибра в октябре фашисты сбросили на город в два раза больше, чем в сентябре, — свыше шестидесяти одной тысячи. К этому надо добавить еще и семь с половиной тысяч снарядов.

О блокаде ленинградцы говорили как о явлении временном. Многие мои знакомые совершенно серьезно спрашивали:

— Скажите, пожалуйста, Юрий Александрович, когда предполагается прорвать блокаду?

[200]

Говорилось это так, будто речь шла о событии, предусмотренном точным расписанием. Так раньше справлялись о прибытии экспресса «Красная стрела». Мы, конечно, всячески поддерживали оптимизм наших дорогих ленинградцев.

— Безусловно, безусловно, — отвечал я всем, — блокада будет прорвана, притом в самое ближайшее время…

Поводом для такой уверенности послужил и приезд к нам в штаб базы командующего флотом вице-адмирала В. Ф. Трибуца поздним вечером 12 октября.

— Приступаем к прорыву блокады, — заявил он. — На этот раз с востока, с тыла.

В штаб к нам вызвали высших командиров флота.

Комфлот разъяснил, что Ставка дала указание командующему Ленфронтом провести операцию по деблокаде города путем нанесения удара по Синявинско-Шлиссельбургскому выступу. В решении этой задачи должна была принять активное участие и Ленинградская военно-морская база. Невская оперативная группа войск будет наступать с небольшого пятачка на левом берегу реки. Но перед этим она должна получить пополнение. Надо срочно перебросить через Неву более 16 тысяч бойцов, более ста орудий и десятки танков. Вот нам и предстоит принять участие в этом деле. Перевозки не укрыть от врага: он держит под контролем наш правый, более низкий берег. Его артиллерия и минометы пристреляли на нем каждую кочку.

Времени на разработку и подготовку операции выделено в обрез. Сразу же приступаем к делу. Мы знали, что переправа потребует множество шлюпок и моторных катеров. По ночам буксировали шлюпки из Кронштадта. Брали их и с кораблей, стоявших на Неве. Ночью же шлюпки грузили на машины и везли к Невской Дубровке, для чего начальник тыла флота генерал-майор М. И. Москаленко предоставил в наше распоряжение весь грузовой автотранспорт. В поиске плавсредств в Ленинграде принимала участие и милиция, ибо ей были известны все прокатные шлюпочные базы. Подготовить это разнокалиберное и беспокойное хозяйство должен был командир Охраны водного района (ОВР) базы капитан 3 ранга А. М. Богданович — офицер с живым умом и незаурядными организаторскими способностями (впоследствии он стал контр-адмиралом).

[201]

Воздушные налеты на Ленинград продолжались. Пожары, особенно в темноте, служили ориентирами для фашистских летчиков, и вслед за тысячами зажигалок на улицы и площади летели фугасные бомбы. Это была страшная картина.

Проверяя готовность морской артиллерии, помню, мы с контр-адмиралом И. И. Греном задержались на железнодорожной батарее в районе Варшавского вокзала. Быстро темнело. Внезапно начался налет. На железнодорожное полотно с неба дождем падали яркие точки. Они сыпались на деревянные строения, штабеля шпал, и те моментально загорались. Кругом бушевало пламя. В воздухе слышался грохот зениток, по небу нервно метались лучи прожекторов. Вслед за зажигательными стали падать фугасные бомбы. Рушились старые каменные железнодорожные здания. В очагах пожаров взмывали к небу огромные огненные столбы. Пылающие обломки разлетались на большое расстояние. Все началось внезапно, мы даже не успели укрыться. Казалось, конца не будет этому аду. Гитлеровцы, видимо, стремились разрушить железнодорожный узел, а возможно, и наши батареи. К счастью, платформы с орудиями не пострадали, но среди артиллеристов многие были ранены. С короткими перерывами налеты продолжались всю ночь…

Что если и наш «москитный флот» подвергся таким ударам? Спешу на Крестовский остров, где сейчас находится яхт-клуб «Водник», а в то время размещалась база ОВРа. Здесь сосредоточивались собранные со всех концов катера и шлюпки и готовились их команды. Обхожу боны. Все в порядке, следов бомбежек не видно. Матросы копошатся на шлюпках, проверяют буксирные концы, весла, багры. Капитана 3 ранга Богдановича на месте не оказалось. Меня сопровождал командир береговой базы ОВРа инженер-капитан 3 ранга А. И. Юзефович. До войны это был ученый — кандидат технических наук, доцент Военно-морской академии, ближайший помощник крупного флотского ученого профессора Л. Г. Гончарова. Война заставила отложить научную работу. Из Юзефовича, казалось сугубо кабинетного ученого, получился хороший командир.

Питание моряков, их быт и досуг, вся организация службы на базе были поставлены образцово. В эти тяжелые дни здесь даже свою баню построили, причем отлич-

[202]

ную.

Команды катеров, пробывшие несколько суток в дозоре в шторм, под дождем, возвратившись домой, с наслаждением парились березовым веничком — и усталость как рукой снимало.

Для обслуживания нашего «москитного флота» и для действий на самой переправе был создан специальный отряд моряков, состоявший преимущественно из строевых матросов и старшин — боцманов, отлично знавших дело. Командовал отрядом капитан 1 ранга Ф. В. Зозуля.

Подготовленные суда вместе с командами, как я уже говорил, перевозились к месту назначения по суше. А октябрь был дождливый, дороги развезло… Более всего мы боялись пробок на дорогах, особенно при обстрелах города и пригородов. Помню, где-то в лесу за Ржевкой догнали мы с генералом Москаленко большущую колонну машин. Как всегда в таких случаях, на дороге шум, гам и ругань. Разыскали командира колонны. Москаленко стал распекать молодого офицера за то, что застрял на дороге в том месте, которое уже не раз обстреливалось противником.

— Поймите, вы так без машин останетесь. Сворачивайте в лес скорее!

И действительно, скоро начался обстрел района. Противник, видимо, пронюхал о массовом «плавании» катеров через весь город. Однако колонна благополучно дошла до назначенного места, если не считать двух легко раненных матросов, которые ни за что не хотели ехать в госпиталь: «Кости целы, а мясо зарастет!» Вечером голоса этих моряков, хороших украинских хлопцев, я вновь услышал за стеной маленькой хатки, в которой разместился на переправе штаб отряда. Матросу, видимо, делали перевязку, а он, захлебываясь, рассказывал фельдшеру и медсестрам:

— Вот забава була! Наскочили на нашу колонну генерал и адмирал. Генерал гутарит: спасай машины, других не дам! А адмирал на боцмана напустился: хорони челны, других у нас нет. Вот и пойми начальство… А в общем, слава богу, приихалы…

Здесь же мы встретились с нашим знакомым — командиром 115-й стрелковой дивизии В. Ф. Коньковым. Энергично и умело он готовил войска к переправе.

17 и 18 октября противник сильно обстреливал наш берег. Мы несли потери, но все же основная масса плав-

[203]

средств была сохранена. Ночью стало известно, что гитлеровцы упредили нас: они нанесли удар из района Грузино на Тихвин, с целью создать второе кольцо окружения Ленинграда и соединиться на реке Свирь с финнами. Врагу удалось перерезать последнюю железнодорожную магистраль, связывавшую Ленинград со страной. В этих условиях Ленинградский фронт 20 октября начал наступление.

Как только мы приступили к переправе через Неву, на район сосредоточения шлюпок и катеров обрушился ураганный огонь. В радиусе двух километров все, что могло гореть, пылало — и ветхие избы, и лесной валежник. Мы с комиссаром А. А. Матушкиным осторожно, порой ползком пробирались на КП командира морского отряда. Горько было видеть, как только что спущенные на воду шлюпки, накрытые вражескими минометами, сразу превращаются в щепки, плывущие по реке.

Исключительный героизм проявили матросы и солдаты. Раненых уносили за пригорок, им на смену появлялись другие, быстро волоча в воду исправные шлюпки. Первыми через Неву переправились части 115-й стрелковой дивизии и 4-й бригады морской пехоты.

…К урезу воды подходит рота. Бойцы бегут к шлюпкам, матросы, стоя по пояс в ледяной воде, подсаживают солдат, шутят с ними, отталкивают шлюпки от берега. А на противоположном высоком берегу другая группа матросов встречает шлюпки и помогает бойцам быстро высадиться, выгрузить пулеметы и минометы. Вижу, катер тащит несколько наших шестерок с бойцами. Но взрыв, пламя — и вода окрашивается на секунды в красный цвет. Приглушенные, быстро затихающие крики и стоны… Плывут доски, за них держатся несколько бойцов, их относит течением к нашему берегу. А от берега уже отваливают следующие шлюпки. Движение на реке не прекращается ни на минуту.

Темного времени нам не хватало, приходилось работать и днем, ибо командование установило жесткий срок сосредоточения войск на левом берегу Невы. Для переправы орудий и танков наши умельцы-матросы создали паромы из нескольких шлюпок. Под непрерывным огнем противника они перегонялись на левый берег. Запомнилось, к берегу прибило разбитую шлюпку. Боцман, судя по возрасту — сверхсрочник, подошел к ней, снял уцелев-

[204]

ший руль, уключины, отрубил топором носовой и кормовой фалини и все это понес куда-то за пригорок, видимо в укрытие. В боцманском хозяйстве все пригодится. Сколько силы и величия было в его спокойных движениях и походке… Хотел я сказать что-нибудь ободряющее этому богатырю, но от близкого разрыва снаряда нас обоих засыпало землей и разом вышибло из головы всю лирику.

Над головами беспрерывно свистели снаряды — это корабли и батареи прикрывали переправу и наступление наших войск. Грохот своей артиллерии поднимал настроение. Матросы громко восторгались:

— Здорово наши фрицев лупят. Так их, так!

Ожесточенные бои на Неве продолжались с 20 по 24 октября. Только за эти дни флот выпустил по противнику более 24 тысяч снарядов различных калибров. Ленинградский фронт тогда не достиг желанного успеха. Но это ничуть не умаляло значения операции. Еще и еще раз противнику было дано понять, что Ленинград не собирается мириться с блокадой, идея прорыва живет и будет жить в сердце каждого защитника города. Не вышло сегодня — выйдет завтра.

Активные действия войск Ленинградского фронта помешали фашистам перебросить свои дивизии под Москву, где тоже разгоралась битва.

Мы продолжали перевозить войска на левый берег Невы. Когда река замерзла, моряки и саперы проложили через нее три ледовые дороги. Чтобы сделать их надежнее, завели 18 тросов, поверх настлали бревна. Всего было переправлено более 17 тысяч бойцов, 49 танков и 139 орудий. Пятачок получил нужное подкрепление.

С появлением на Неве льда морской отряд был расформирован и его личный состав вернулся на свои прежние боевые посты.

Величественный город мрачнел с каждым днем. В середине ноября в жилых домах погас свет: не хватало электроэнергии. В декабре встали трамваи. Если бы они просто рано утром не вышли из своих парков, было бы лучше. Но они понуро застыли днем на линии и больше уже не двигались. А потом снарядами перебило провода

[205]

и разрушило пути. Вагоны с выбитыми стеклами стояли в разных частях города, на поворотах, на площадях. Метели заносили их сугробами. Зима была снежной. На Невском проспекте не стало тротуаров. Вдоль домов пролегли тропинки, то поднимающиеся на снежные холмы, то круто с них спускающиеся. В январе в домах перестали действовать водопровод, канализация, отопление. На Неве у прорубей выстраивались длинные очереди, а морозы достигали сорока градусов.

Таяли последние запасы продуктов питания. По всем складам собиралось все, что похоже было на продовольствие, вплоть до мучной пыли на мельницах. Подбирали везде и остатки топлива, оно нужно было заводам, оборонной промышленности.

Все железные дороги, ведущие в Ленинград, враг перерезал. Доставка продовольствия в блокированный город стала возможна только по льду через Ладожское озеро. Но нужны были данные о фактическом состоянии льда на трассе. Военный совет Ленфронта возложил эту задачу на флот. Возможно, вспомнив мои рассказы о том, как я еще в годы гражданской войны, зимой 1921 года, прокладывал по льду дороги к мятежным кронштадтским фортам, комфлот вызвал меня к себе.

— Немедленно выезжайте в Осиновец и на месте проверьте, как идет разведка льда.

15 ноября, под вечер, на КП артиллерийского дивизиона подполковника М. И. Туроверова состоялась наша первая встреча с заместителем начальника гидрографии флота капитаном 2 ранга А. А. Смирновым и с молодым гидрографом лейтенантом Е. П. Чуровым, которому было поручено сформировать ледово-дорожный гидрографический отряд и произвести разведку озера. От результатов этой работы зависело решение об организации ледовой дороги. В распоряжение Е. П. Чурова из Ленинграда прибыли офицеры — гидрографы В. С. Купрюшин, В. Н. Дмитриев, С. В. Дуев, а также специальная команда из десяти матросов. Настроение у всех было боевое. Работали дружно, быстро. Приготовили пять финских саней, установили на них компас, уложили вехи, пешню.

Е. П. Чуров с первой встречи произвел на меня очень хорошее впечатление — это уверенный в себе и в своих силах, рассудительный, знающий офицер (ныне он доктор, профессор Ленинградского университета). Лейтенант

[206]

доложил мне, что уже летал над озером на самолете У-2 с летчиком Топаловым, убедился, что кромка льда еще близка к Шлиссельбургской губе и проходит по параллели мыса Морье. Судя по всему, лед еще очень тонкий, но ожидается понижение температуры до минус двадцати.

Я потребовал от гидрографов быть особенно осторожными, ибо фашисты находятся совсем близко, можно наткнуться на их дозоры. Обсудили мы все. О выходе разведчиков сообщили в Кобопу на восточном берегу озера. С наступлением темноты провожаемые добрыми напутствиями гидрографы вышли на лед. Как было условлено, разведчики шли попарно, связавшись между собой сигнальным фалом, на расстоянии 20 метров друг от друга. Лейтенант Чуров впереди с компасом на санках, за ним лейтенант Дмитриев. Предусмотрено было и боевое охранение в составе трех моряков, старшим из которых был расторопный краснофлотец Королев. Он шел на лыжах без саней, но с шагомером.

Лейтенант Дмитриев саженным циркулем отмечал пройденное расстояние. Через каждые 500-600 метров разведчики пробивали лунку, измеряли толщину льда и ставили вешку.

Ночью мороз усилился. Это, с одной стороны, хорошо: лед быстро утолщался, но зато идти разведчикам становилось трудно.

Лейтенант Е. П. Чуров после рассказывал мне:

— Понимаете, товарищ адмирал, шагаем мы тихо, спокойно. Справа, в направлении фронта, за все время только вспышки выстрелов, гул стрельбы, иногда совсем близко затарахтит пулемет. И вдруг лед под ногами начинает плавно качаться, как на промерном боте в мертвую зыбь… Останавливаемся, меряем толщину льда. Всего пять сантиметров! Мороз трескучий, а у меня спина взмокла. Так можно и на дно загреметь, а это значит — сорвется разведка. Тихо-тихо двигаемся дальше. Перестает лед качаться — шагаем быстрее. А потом опять зыбь… И вот так на всем пути…

Часов через пять гидрографы решили сделать привал. Запасы продовольствия были скудные: на каждого по куску соленой трески, 250 граммов хлеба и по 3 кусочка сахару…

— И вот представьте, товарищ адмирал, — продолжал Чуров, — густые облака вдруг рассеялись и в морозном

[207]

небе задрожала Полярная звезда. Я обрадовался и сразу же решил по ней проверить наш компас. О ужас: компас врет на сорок градусов! Так можно и к фашистам в лапы попасть. Решили ждать до рассвета.

Когда взошло солнце, гидрографы увидели, что они всего-навсего милях в четырех от берега. В морозном воздухе четко вырисовывался Осиновецкий маяк. Значит, ночью крутились вокруг да около… Пошли дальше, но, как назло, лейтенант Дмитриев, перебираясь через ледяной торос, сильно повредил ногу. Надо было доставить его на берег. По высоким крутым торосам сани не протащить. Бросили их. Краснофлотцы Королев и Копейкин взвалили на плечи все имущество, а Чуров понес пострадавшего товарища. И так пробирались по торосам до землянки у маяка.

Можно представить наше удивление, когда рано утром до нас дошло известие, что лейтенант Дмитриев доставлен в санчасть. В какую? По какому поводу? Пока все это мы выясняли, лейтенанта Чурова и его матросов след простыл… Оказывается, отдохнув в землянке, пополнив скудные запасы продовольствия, еще раз проверив все расчеты, лейтенант и его спутники снова двинулись в путь.

На этот раз все обошлось благополучно, и к утру 17 ноября трасса была проложена и обставлена вешками, толщина льда нанесена на планшет. Несмотря на усталость, на следующий день наши гидрографы провели по льду первые две подводы с хлебом из Кобоны на западный берег озера. Трасса была быстро оборудована морскими ацетиленовыми фонарями — мигалками. О результатах разведки доложили Военному совету Ленфронта. 19 ноября он принял решение об организации военно-автомобильной дороги через Ладогу, знаменитой Дороги жизни.

Пусть не подумает читатель, что Дорогу жизни проложили одни моряки. В этом большом деле участвовали и части фронта и гражданские организации. Я просто описал один из эпизодов общей работы, которой были заняты в то время тысячи людей разных профессий.

ОВР Ленинградской военно-морской базы срочно сформировала буерный отряд. В него вошли 75 моряков-спортсменов во главе с известным яхтсменом лейтенантом И. И. Сметаниным. В их распоряжении было 19 ледовых

[208]

яхт. Буера прибыли на Ладогу вовремя. 24 ноября они приступили к боевой службе — вели дозор и разведку у занятого фашистами берега, охраняли первые гужевые обозы, вели наблюдение за ледовой дорогой. Обнаруживая воронки от разрывов снарядов, немедленно предупреждали об этом шоферов машин. Буеристы спасли жизнь сотням людей: они доставляли раненых и больных через озеро всего за 30 минут.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ БУЕРЫ ОТПРАВЛЯЮТСЯ В БОЕВОЙ ПОХОД. ЛАДОГА, ДЕКАБРЬ 1941 ГОДА

Фашистские летчики не раз охотились за нашими буерами, обстреливали их из пулеметов. Спасала большая маневренность и скорость ледовых яхт. В боевых делах отличились командиры буеров Е. И. Лодкин, А. М. Михайлов, В. К. Кочегин, К. И. Александров и многие, многие другие. Как только озеро покрылось толстым слоем снега, буеристы стали на лыжи, выполняя те же боевые задачи.

Все дружнее мы работаем с комиссаром. Я убедился, что Матушкин может говорить правду кому угодно. Офицеры штаба, привыкшие соблюдать субординацию, иногда не осмеливались возразить мне, даже когда видели, что я ошибаюсь. Алексей Алексеевич этим не грешил. Помню, рассматривали мы план новой дислокации кораблей на Неве. Все шло хорошо. Казалось, остается только подписать документ. И вдруг слышу бас Матушкина:

— Стоп! А почему этот вот тральщик ставим сюда? Ведь он на ремонте, и рабочим из мастерских придется ходить к нему через мост, который все время под обстрелом. Можем напрасно людей потерять.

Действительно, почему мы об этом не подумали?

— Спасибо, комиссар, — говорю от души. — Давайте искать другое место для тральщика. Да и стоянки остальных кораблей надо пересмотреть с этой точки зрения.

Работать с Матушкиным было и легко и трудно. Бывало, дел по горло, а он вдруг приводит ко мне заглянувшего к нему политработника корабля.

— Мне он интересные вещи рассказал, не мешает и тебе послушать.

С трудом скрываю раздражение, откладываю разные срочные бумаги. Комиссар корабля рассказывает, как они организовали соревнование на ремонте, как поощряют отличившихся, как укрепляют дружбу между моряками

[209]

и ремонтниками. Действительно, много интересного. Я втягиваюсь в беседу, сообща намечаем, как этот полезный опыт распространить на все корабли базы.

Случалось, ломаем голову над каким-нибудь вопросом, но ничего не получается. Так было зимой, когда ремонтировали тральщики и сторожевые катера, столь нужные флоту. В промерзших, полуразрушенных мастерских жизнь еле теплилась. Ослабевшие от голода рабочие еле держались на ногах. Не хватало энергии, топлива, да что там — всего не хватало. Даже у наших неунывающих матросов стали опускаться руки.

-- Слушай, — сказал мне Матушкин, — давай поговорим с Родионовым, может, он что подскажет.

— Тоже нашел мне палочку-выручалочку, — усмехнулся я. — Сам Москаленко ничем больше помочь не может, а его комиссар — тем паче.

— Ты плохо знаешь Родионова.

Бригадный комиссар Михаил Сергеевич Родионов — комиссар тыла флота низенький, тщедушный, но очень живой, выслушал нас, подумал.

— Хорошо, мы с Матушкиным завтра пойдем в мастерские.

Целые дни они теперь проводили там. Собрали коммунистов и комсомольцев завода и кораблей, с рабочими поговорили. Раздобыли походную армейскую кухню, затащили ее во двор мастерской. Продуктов — кот наплакал, но кухня дымилась вовсю, лучшие корабельные коки колдовали над котлом.

— В наших условиях запах камбуза — лучший стимул для работы, — пояснил Родионов.

Рабочие стали получать горячую пищу, в любое время могли согреться кипяточком. А главное, огонек появился в работе. Все знали, что за их успехами внимательно следят. В цехе появилась доска показателей, на которой отмечалась дневная выработка каждого. «Молнии» и боевые листки рассказывали о достижениях передовиков и критиковали отстающих. Родионов сумел расшевелить работников тыла — мастерские стали получать, пусть не в полной мере, но все необходимое для ремонта. И дело пошло…

Начальник штаба контр-адмирал В. А. Петровский развернул карту и показал пометки:

[210]

— Вот здесь наш лыжный дозор сегодня утром обнаружил на льду залива следы не то санок, не то лыж — снега мало, разглядеть трудно. Тянутся они от Петергофа до Морского канала, а затем поворачивают обратно.

ЛЫЖНЫЙ ДОЗОР НА МОРСКОМ КАНАЛЕ. 1941 г.

Было над чем призадуматься. Значит, фашисты начали предпринимать вылазки на лед. Нам пришлось в спешном порядке создавать «ледовый фронт» протяженностью почти в пятьдесят километров. Его оборона требовала дополнительных сил и средств. Военный совет Ленфронта организует так называемую внутреннюю оборону города (ВОГ), объединившую городскую милицию, пожарные команды, стрелковые рабочие бригады, а также части нашей Ленинградской военно-морской базы, — в общей сложности около 37 тысяч бойцов и командиров. На Ленинградскую ВМБ возложили оборону фарватера Морского канала и подходов к городу со стороны Финского залива. Возглавлял ВОГ начальник гарнизона города генерал-лейтенант Г. А. Степанов — кадровый офицер, опытный пограничник и прекрасный организатор. Я числился его заместителем по морской части и главным образом по «ледовому фронту». *

— Здесь действуйте вы, товарищ Пантелеев. Хотя море и замерзло, но все же это ваша стихия, — пошутил генерал, когда мы с ним разрабатывали план зимней обороны Ленинграда.

"Ледовый фронт» имел свои особенности. Зима завернула лютая. Держать на льду войска мы не могли — там не построишь окопы и землянки, где можно обогреться. Поэтому особое значение получила постоянная ледовая разведка подходов к городу со стороны моря. Дозоры на лед высылались вначале не далее трех километров от берега. А войска ВОГа находились в ближайших казармах в постоянной боевой готовности.

Объезжая части, выделенные для действий на льду, мы часто вспоминали Осоавиахим, физкультурные организации. Маловато занимались они лыжной подготовкой молодежи. Не чемпионы нам потребовались на войне, хотя бы просто лыжники — крепкие, выносливые, умелые. Увы, их было мало. Все наспех сформированные лыжные батальоны поначалу оказались просто учебными подразделениями.

Флагманский руководитель физкультуры нашей базы майор Фролов днем и ночью тренировал лыжников. Во

[211]

всех частях флота усиленно искали людей, владеющих лыжами. «Небось если бы в футбол играть, так десятки команд нашлось, а вот с лыжами плохо…» — сокрушался Фролов. Досада его понятна… Советский юноша, защитник нашей Родины, должен еще до призыва на военную службу научиться стрелять, плавать и ходить на лыжах!

Следы, обнаруженные на льду залива, обеспокоили всех. Каждый штаб исследовал это событие со своей точки зрения. Штаб 21-й стрелковой дивизии НКВД, оборонявшей подход к городу со льда, в углу между дамбой канала и берегом, все время запрашивал нас, нет ли еще каких-либо следов в направлении на восток.

Начальник штаба флота Ю. Ф. Ралль позвонил мне и тоже интересовался подробностями. Наша связь с ним теперь значительно упростилась: штаб флота передислоцировался в Ленинград и занял наши помещения в академии. Мы же перебрались в правое крыло Адмиралтейства, выходящее на Неву и в Дворцовый проезд. За несколько дней успели оборудовать себе КП в подвальном помещении. Оно было невелико и имело весьма слабую защиту. Однако отсюда была связь со всеми частями флота. Это заслуга нашего начальника связи инженер-капитана 2 ранга Шварцберга, его помощника Утробина и всех связистов.

Я приказал вызвать дозорных в штаб. Но ничего нового мы от них не узнали.

— Товарищ адмирал! — объяснял старшина. — Стужа лютая, ветрище адский, ходу не дает, тащит в сторону, тьма кромешная. Так что еле следы заметили…

Вот и все. Снова вспомнили о наших ледовых яхтах. Отряд из 18 буеров входил в состав ОВРа базы, другой отряд в составе 19 буеров — в состав корпуса ПВО. Команды буеров, как я уже говорил, состояли из ленинградских спортсменов, в числе их были известные яхтсмены старший лейтенант И. П. Матвеев (ныне заслуженный мастер спорта), младший лейтенант Б. П. Дмитриев, старшина 1-й статьи Н. Е. Астратов. На буерах стояли ручные пулеметы, но главное достоинство было в скорость, которая делала их малоуязвимыми для противника. В начале зимы лед походил на зеркало, буера сразу же начали проводить разведку района Морского канала и всего «ледового фронта». Они же поддерживали

[212]

связь с четырьмя баржами ПВО, вмерзшими в лед Невской губы.

СЛЕВА: И. П. МАТВЕЕВ, СПРАВА: Н. Е. АСТРАТОВ

Командир отряда старший лейтенант И. П. Матвеев нередко под шрапнельным огнем летал по льду, словно на дистанции всесоюзных парусных соревнований. Под огнем фашистов он доставлял на баржи ПВО продовольствие, производил разведку. Вместе с ним отважно действовали старшина 1-й статьи А. Н. Мацкевич и М. А. Сороченков.

Так вот, на следующий день после обнаружения следов на льду мы выпустили наших белокрылых разведчиков. За несколько десятков минут они облетели район. Звено буеров И. П. Матвеева обнаружило вблизи трассы Морского канала возле рубки затонувшего буксира фашистских солдат, устанавливавших на льду антенну: по-видимому, они облюбовали буксир для наблюдательного пункта. Увидев быстро несущиеся к ним и стреляющие на ходу буера, гитлеровцы перепугались и попрятались в торосах, не успев произвести ни одного выстрела. Через несколько минут, как только мы получили донесение Матвеева, по этому району открыла огонь наша батарея из Лахты. Со вторично высланного буера донесли, что надстройка корабля полностью уничтожена, вокруг валяются изуродованные трупы гитлеровцев. Полетели донесения в штаб внутренней обороны города и в штаб флота. Только и было разговоров тогда, что о буерах и артиллеристах, метко бивших по врагу. Вообще в ту пору все ледяное поле залива простреливалось десятками орудий разного калибра из Ленинграда и Кронштадта.

Отныне «ледовому фронту» стали уделять еще больше внимания. 2-й корпус ПВО выделил в наше распоряжение 12 зенитных батарей. Придали нам еще три дивизиона 85-миллиметровых зенитных орудий — их дислоцировали в западной части города, на Крестовском и Васильевском островах и на Петроградской стороне, прилегающей к береговой черте. Сквозь такую огневую завесу врагу нелегко будет подойти к городу. И уж во всяком случае элемент внезапности исключался.

Проявили большую смекалку наши матросы. Они установили 45-миллиметровые пушки на сани и легко передвигали их по льду. Эти восемь «самоходных» батарей стали нашей подвижной артиллерией.

Но фашисты не отказались от своего замысла. Как-то

[213]

из Кронштадта сообщили, что большой отряд вражеской пехоты с танками вышел из Петергофа на лед и движется к Морскому каналу. Противника заметили и наши дозорные буера. Все части внутренней обороны города были подняты по тревоге.

Спокойнее всех был контр-адмирал И. И. Грен — хозяин флотской артиллерии.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Чем больше их вылезет на лед, тем лучше: дадим жару, ничего от них не останется…

Я выехал на нашу 45-миллиметровую батарею, что стояла на невысоком откосе стадиона имени Кирова, обращенном к морю. Отсюда хорошо просматривался залив.

Наступал серьезный экзамен для нашей зимней обороны.

Сперва по фашистам открыл огонь крейсер, а затем батареи базы и Кронштадтские форты. Очень скоро гитлеровцы были рассеяны, один их танк погрузился под лед. Подоспевшие наши буера обнаружили только трупы фашистов и огромную воронку, в которую провалился немецкий танк.

До Морского канала фашисты не дошли, но их явно демонстрационная вылазка нас насторожила. Мы ускорили подготовку лыжного отряда.

Начавшиеся снегопады затруднили рейды буеров. Высылаем лыжные дозоры. Так как наблюдение с нашей стороны из-за непогоды теперь велось урывками, полной уверенности, что фашисты не пробираются на канал, у нас не было. А по каналу должен был под проводкой двух ледоколов пройти в Ленинград отряд боевых кораблей с войсками. Как быть? Может, отменить их выход? Риск, безусловно, был, но отказаться вовсе от использования канала в самом начале зимы было неразумно. Ведь нам предстояло провести из Кронштадта еще большое количество кораблей с войсками гарнизона Ханко и переправить ряд оперативных грузов. Протралить канал было технически невозможно — мешал лед. Мы понимали, что если даже противник и пробивал лунки в канале для постановки мин, то они быстро затягивались льдом и заносились снегом. Надо было научиться различать на снегу самые мелкие выступы, обозначавшие края лунок. Не сразу, конечно, но наши лыжники постигли и эту премудрость войны.

[214]

Так все-таки пускать корабли каналом или нет? Много было суждений. Решили все же корабли не задерживать.

С наступлением темноты из Кронштадта вышел ледокол «Волынец», за ним ледокол «Октябрь» с лидером «Ленинград» на буксире, минный заградитель «Урал» и транспорт «Пятилетка» — оба с войсками гарнизона Ханко. На борту кораблей — тысячи бойцов и командиров. Можно понять наши переживания. Радиообмен с кораблями запрещен, чтобы не выдать их противнику. А враг тоже молчит: не зажигает прожекторов, не открывает огня. Атмосфера на командном пункте царила напряженная. Где корабли? Что с ними? И вот около 21 часа раздался телефонный звонок. Пост наблюдения с дамбы Морского канала доносил, что отчетливо слышал в море взрыв… Звоним на другие посты: может, это фашисты открыли артиллерийский огонь по кораблям? Нет, на разрыв снаряда не похоже. Пока уточняли, поступил доклад еще о двух взрывах, послабее.

В 22 часа наконец-то показался ледокол «Волынец», за ним остальные корабли.

Оказалось, что в районе Каменной банки (напротив Петергофа) вблизи ледокола взорвалась мина, а через восемь минут еще две. Они либо речного типа, либо просто армейские фугасы. Вреда они не нанесли: только поцарапало борта и надстройки осколками. Но сам факт был тревожным. Стало ясно, что противник начал минировать Морской капал. Нам пришлось увеличить число дозоров на льду.

Морозы усиливались. Над заливом бушевали метели. В долгие беспокойные зимние ночи мы ожидали от врага всяческих каверз. И не без оснований. 7 декабря в пяти милях от дамбы Морского канала наш дозор обнаружил четыре свежие проруби, едва подернувшиеся льдом. Спугнутые фашисты оставили около прорубей две чеки и две пружины от мин. Сейчас же туда на буерах отправилась минная партия. Минеры сбросили в лунки глубинные бомбы. Последовали очень сильные взрывы. По-видимому, несколько фашистских мин взорвалось. Но все ли? Пропуская по каналу корабли, мы страшно переживали: не подорвались бы… К счастью, ни один ледокол и ни один боевой корабль не пострадал, хотя нередко по курсу и в стороне от фарватера взрывались мины.

[215]

Мы посылали на канал все больше лыжников. Но окончательно пресечь вылазки гитлеровцев на лед залива не удавалось. Дозоры то и дело обнаруживали лунки, правда лишь начатые — фашисты не успевали расширить их настолько, чтобы пролезла морская мина. С целью воспрепятствовать выходу противника к каналу мы выставили на льду заграждение из пехотных мин. В сторону Стрельны и Петергофа регулярно высылались наши ударно-разведывательные лыжные отряды. То же самое делали и кронштадтцы в своей зоне. Движение кораблей по Морскому каналу продолжалось бесперебойно.

Как-то в середине декабря меня срочно вызвал начальник штаба флота.

— Готовьте лучший ледокол. Он должен вывести в море подводную лодку «К-51».

— А как же она будет действовать? Ведь кругом лед.

— Это новая, самая большая крейсерская подводная лодка… Она всю зиму проведет в незамерзающих районах моря. Вернется весной.

Лодку должен был провожать ледокол почти до Гогланда.

Руководство походом возлагалось на опытного подводника капитана 2 ранга Л. А. Курникова. С оперативной точки зрения замысел представлялся мне очень интересным. К сожалению, осуществить его не удалось. На переходе к Лавенсари (ныне о. Мощный) от сильной подвижки льда подводная лодка получила повреждения и вынуждена была вернуться в Кронштадт.

Об этом небольшом эпизоде можно было бы и не вспоминать, но важен сам факт столь смелой попытки. В то время когда фашисты орали на весь свет, будто наш флот полностью заперт в Ленинграде, мы, не дожидаясь весны, пытаемся вывести наши лодки в открытое море, непрерывно ищем случая нанести противнику удар посильнее.

Как я уже рассказывал, в осенние месяцы наши подводные лодки вели боевые действия на коммуникациях противника по всей Балтике. Они выходили в море через все кордоны в любую погоду. Штормы в ту осень были свирепыми. На лодках случались аварии. На большой волне, в стужу моряки исправляли повреждения и продолжали выполнять боевую задачу. В октябре и нояб-

[216]

ре в Балтийском море одновременно действовали до семи подводных лодок. Авиация, занятая на сухопутном фронте, не могла им помочь — ни прикрыть с воздуха, ни снабдить разведданными. Исключительную выдержку проявили подводники в эти осенние месяцы, подстерегая врага на юге Балтики, в Данцигской бухте, на коммуникации между Таллином и Хельсинки. За два месяца семь транспортов пошли на дно от торпед подводных кораблей, которыми командовали капитаны 3 ранта Ф. И. Иванцов, И. М. Вишневский, С. П. Лисин, А. С. Абросимов, П. Д. Грищенко. Подводники наносили удары не только торпедами. Подводная лодка «С-7» обстреляла огнем своей артиллерии станции Нарва, Вайвари и Асери, в результате взлетели на воздух склады боеприпасов, цистерны с топливом. Подлодка «Лембит» закупорила минами выход противника из пролива Бьёркезунд. Только ледостав заставил вернуться подводников в Кронштадт. 11 декабря пришла последняя лодка «Щ-309» под командой капитана 3 ранга Н. С. Кабо.

В 1941 году наш подводный флот потопил 10 транспортов с военными грузами и войсками противника и одну вражескую подводную лодку, выставил около 100 мин заграждения, на которых подорвалось несколько фашистских транспортов. Это заставляло гитлеровцев непрестанно усиливать охранение конвоев. Морские перевозки становились для них все более дорогими и рискованными.

***

Чем больше крепчал лед на заливе, тем реальнее становилась угроза вражеских вылазок. Гитлеровцы могли послать пехоту, танки, артиллерию — лед теперь выдержит. Пока же наши дозоры встречались с группами по 25-30 вражеских солдат. Не стало для нас ни одной спокойной ночи. Только приляжешь на КП вздремнуть — телефонный звонок. Донесение с поста: «На льду автоматная стрельба…» Что там? Перестрелка дозоров, а может, вражеский полк, вражеская дивизия наступает? Поднимаем подразделения в ружье, посылаем на лед. Подчас завязывались жаркие схватки. Доходило до рукопашной.

А тут еще одна опасность. По льду залива фашистам стало легче засылать в город своих лазутчиков. Нашим дозорам приходилось все время быть начеку в любой ветер, в любой

[217]

мороз. Помню, поздней ночью мне доложили: наш дозор ведет на льду перестрелку. Срочно посылаем подкрепление. Но к его приходу стрельба прекратилась. Оказывается, наш дозор во главе со старшиной Пономаревым, возвращаясь домой, наткнулся на неизвестных людей. Те открыли огонь. Были сильный ветер, метель, кромешная тьма. Все же бойцам удалось подстрелить одного из незнакомцев. Наши матросы, к счастью, не пострадали. Обыскали убитого, нашли при нем очень важные документы. Судя по ним, дозор наткнулся на вражеских шпионов, возвращавшихся из Ленинграда. Эти же документы помогли выйти на след, раскрыть крупное шпионское гнездо в городе.

Фашисты выслеживали наши дозоры, поджидали их в ледяных торосах. Двое наших бойцов А. Епихин и Н. Вихров попали в такую засаду. Численный перевес был на стороне немцев. Матросы вступили в неравный бой, бились до последнего патрона, до последней гранаты, а потом пустили в ход ножи. Высланная нами с дамбы поддержка опоздала: на льду лежали бездыханные тела двух наших товарищей, а поблизости — десяток мертвых гитлеровцев.

Стоило только фашистам заметить наши дозоры на льду, как немецкая артиллерия из Стрельны и Петергофа начинала бить шрапнелью. Бывало, наши лыжники уже укроются за дамбой Морского канала, а фашистские артиллеристы все лупят по безмолвному ледяному полю

13 января позвонил комендант Кронштадтской крепости генерал-лейтенант А. Б. Елисеев:

— Слушай, вражеская пехота с орудиями вышла на лед из Петергофа. Мы ее рассеяли артиллерийским огнем. Смотри, как бы к вам не сунулись.

Объявляем тревогу. На лед высылаем наших лыжников. А тут непрерывные звонки: о фашистской вылазке узнали многие штабы и все предупреждали: «Не прозевайте!» На льду, как нарочно, бушует метель, ничего не видно. Но вот разведка доносит: у берега в районе Стрельны значительное скопление вражеской пехоты. Наша береговая железнодорожная 120-миллиметровая батарея в Лахте открывает огонь. Лыжникам и не довелось вести бой. Когда они подоспели к месту происшествия, там лежали лишь вражеские трупы. Уцелевшие гитлеровцы удрали. Пехота противника не раз показывалась и у

[218]

Сестрорецка, но отходила, когда по ней открывала огонь артиллерия Кронштадтской крепости. Однако напряжение не спадало. Зимние ночи долгие, темные. Разглядеть врага нелегко. А гитлеровцы не унимались. То там то тут они выходили на лед, хотя эти вылазки им обходились дорого.

***

Ленинградцы голодали. Для спасения людей надо было мобилизовывать все ресурсы. В конце декабря меня пригласил к себе начальник тыла генерал-майор М. И. Москаленко. В его небольшом кабинете круглого дома на канале Крузенштерна, бывшего когда-то царской морской тюрьмой, было уже весьма людно. Еще в приемной я услыхал бодрые голоса командующего авиацией флота генерал-лейтенанта М. И. Самохина, вице-адмирала В. П. Дрозда, генерал-лейтенанта А. Б. Елисеева, контр-адмирала И. И. Грена и капитана 1 ранга А. В. Трипольского — командира бригады подводных лодок. Они оживленно спорили. Речь шла о том, что Балтийский флот должен поделиться с городом запасами продовольствия.

Генерал Москаленко зачитал нам по этому вопросу решение Военного совета Ленинградского фронта от 21 декабря 1941 года.

— Прошу вас понять, что мы обязаны передать городу все что можно… сказал генерал.

У флота всегда на всякий случай имелись запасы продовольствия. Но к этому времени они в значительной мере иссякли. Стали прикидывать, кто чем может поступиться. Мы верили: наши люди пойдут на любые лишения, лишь бы помочь городу. В результате наскребли не так уж мало. В декабре, когда было особенно плохо с продовольствием, флот выделил для населения Ленинграда 1545 тонн муки, 100 тонн жиров, 105 тонн сахару, 3242 тонны разных продуктов и 3000 литров водки[3].

Сложнее было с топливом. М. И. Москаленко, ссылаясь на решение Военсовета, объявил нам, что многим кораблям он вообще больше топлива не даст, а у кое-кого еще и заберет. Вот тут-то уж мы все начали шуметь.

[219]

И вставали, и ходили по кабинету, и вновь садились… Только и было слышно:

— Да ты пойми…

— Надо же учесть…

А генерал сидел с карандашом, что-то подсчитывал, иногда внимательно посматривал на стоявшего в стороне начальника топливного отдела тыла флота полковника Смородкина, проверял цифры и вновь их объявлял — кому что даст, кому ничего, а у кого сколько и отберет. Наверное, каждый в душе понимал, что спор бесполезен, но каждому хотелось убедить, что именно его соединению надо обязательно добавить мазута, а не отбирать…

Мы и так берегли каждый килограмм топлива. Команды расселяли как можно теснее, чтобы уменьшить число отапливаемых помещений, входные люки утепляли тамбурами, даже палубы кораблей укрывали досками — для теплоизоляции. Корабельные инженер-механики всю свою изобретательность направляли на экономию мазута и пара.

Несмотря на всю скудость наших запасов, мы в конце концов соглашались с разнарядкой Москаленко. В результате флот выделил промышленности города 6298 тонн мазута, 465 тонн соляра и большое количество бензина, керосина и смазочных масел[4]. Все же и сами мы в тяжелые дни блокады не остались без топлива. Корабли жили и вели огонь.

…Споры с начальником тыла еще продолжались, когда настал наш флотский обеденный час.

— Кушать подано, — ровно в 12 часов доложила девушка-официантка, и генерал пригласил нас в столовую.

Надо сказать, что и в самые холодные и голодные дни наше традиционное флотское гостеприимство поддерживалось на высоте. Где бы я ни был: на канонерской ли лодке, на крейсере или на самой маленькой батарее — нас всегда радушно и настойчиво приглашали к столу, когда подходило время по распорядку дня. Отказаться было невозможно, делились с гостем в полном смысле слова последним куском, последней тарелкой жидкого супа. И что особенно трогало: во всех кают-компаниях кораблей и береговых частей сохранялся опять-таки традиционный

[220]

порядок сервировки стола, независимо от качества и количества блокадных блюд. Так, на крейсере «Киров» в положенное время четыре молодых матроса — вестовых, одетых во все белое, — расставляли на белоснежной скатерти с крахмальными салфеточками красивые приборы флотского сервиза: тарелочки, глубокие и мелкие, подставки для ножа и вилки, графины с водой и большие бокалы к ним, изящные судки и вазы для фруктов, сахарницы и масленки. Далеко не все эти предметы были нужны за обедом, далеко не все они что-нибудь содержали, но им полагалось быть на своем месте — так делалось десятилетиями. И, как всегда, старший помощник командира торжественно произносил:

— Товарищи командиры, прошу к столу!

Без его приглашения никто не садился и обед не начинался. В этом тоже сказывалась сила традиций и организованность флотского быта даже в суровых условиях войны. И только боевая тревога могла заставить вестовых и командиров разбежаться по своим боевым постам.

Мы поднялись на второй этаж в небольшую комнату с окном, выходившим на канал. Генерал шепнул что-то официантке. Мы поняли, что хозяйке столовой было предложено из четырех порций сделать восемь. Ведь никаких дополнительных пайков ни генералам, ни адмиралам в блокаду не полагалось.

За столом мы продолжали громкий и возбужденный разговор, пытаясь все же что-то «выторговать» у начальника тыла для своих соединений. Разлили суп. Не успели мы его проглотить, как из репродуктора на стене раздался громкий голос диктора, объявившего о начале обстрела района и приглашавшего всех укрыться в убежище. Мы слышали сигнал тревоги и топот за стеной — люди спускались в подвал. Но за столом никто и бровью не повел. Мы продолжали свой спор.

— И все-таки, Митрофан Иванович, ты мне прибавь топлива, — горячился Дрозд.

Ответа Москаленко мы не расслышали. Дом сильно вздрогнул. Тяжелый снаряд разорвался недалеко, где-то на площади Труда. Затем почти сразу сильнейший взрыв раздался во дворе, а третий снаряд влетел в соседний жилой дом, что стоял на набережной канала, прямо против окон комнаты, где мы обедали. Звенели стекла, вылетевшие из окон, слышался характерный гул рушащих-

[221]

ся кирпичных стен. Над домом поднялось облако пыли, окаймленное пламенем. А на наш стол обильно посыпалась с потолка штукатурка, а затем сорвалась люстра. Мы вскочили, отряхиваясь от пыли и осколков стекла. В комнату с шумом влетел всегда приветливый военком тыла бригадный комиссар М. С. Родионов. В рабочей форме, с противогазом на боку, на этот раз он пылал возмущением.

— Товарищи, это же безобразие! Разве тревога вас не касается?

Комиссар, конечно, был прав. Так воевать нельзя. На радость врагу запросто могли погибнуть восемь высших командиров флота, если бы снаряд во дворе упал на несколько десятков метров левее. Шутками пытаясь скрыть свое смущение, мы быстренько разошлись.

Горести блокадных будней скрашивала флотская дружба. Как-то все кругом стали мягче и внимательнее. Как никогда прежде, ощущалось желание помочь человеку, будь то подчиненный или начальник. Каждый старался поделиться тем, чем мог, выполнить просьбу, если к этому была какая-либо возможность.

Под Новый год елка была в каждой казарме, на каждом боевом корабле. Отказаться от нее никто не хотел. Командиры кораблей поздравляли своих бойцов с Новым годом, везде шли концерты. Ровно в 0 часов 1 января 1942 года все корабли Отряда реки Невы дали мощный залп из всех орудий по переднему краю противника.

В памяти остались и трагикомические эпизоды. Однажды ко мне пришла жена моего приятеля. Глава семьи вместе со своей частью сражался вдали от Ленинграда. Семья голодала. К своему великому огорчению, я ничем помочь не мог. Посетительница устремила свой взгляд на мой большой старый портфель из свиной кожи. Она с радостью взяла его. А через день или два я получил в коробочке небольшой кусочек студня. Отдельно в пакетике лежали никелированные детали портфеля как доказательство того, что они не стали компонентами блокадного блюда. Кстати, оно было достаточно съедобным…

Правительство принимало все меры к увеличению завоза в Ленинград продовольствия через Ладогу и по воздуху. Вся страна адресовала ленинградцам посылки с продовольствием. Так, трудящиеся Приморского края собрали и отправили из Владивостока в Ленинград целый

[222]

эшелон продовольственных и других подарков общим весом 900 тонн.

В День Советской Армии и Военно-Морского Флота, 23 февраля 1942 года, я получил в подарок серебряный портсигар с надписью: «От трудящихся Приморскою края героическому защитнику Ленинграда». Память эту о днях блокады я берег с величайшей любовью. В 1951 году, тоже в День Советской Армии, будучи уже командующим Тихоокеанским флотом, за ужином среди друзей я вынул портсигар и угостил соседа папиросой. И вдруг мой сосед председатель Приморского крайисполкома Д.П. Умняшкин схватил портсигар и обратился ко всем:

— Друзья! Да ведь эти портсигары в сорок втором году мы закупили на средства трудящихся края и как подарки отправили в Ленинград.

Портсигар переходил из рук в руки. А я с волнением еще и еще раз поблагодарил приморцев за их братскую заботу о ленинградцах в те тяжелые блокадные дни.

***

4 апреля выдался светлый, по-настоящему весенний день. В городе, как обычно, с утра рвались снаряды. Наши батареи отвечали. Над городом прокатывался гул канонады. На этот раз гитлеровцы облюбовали Неву. Снаряды долбили лед подчас в опасной близости от кораблей. Но потом понемногу все стихло. На улицах появились люди. Похудевшие, изможденные, они улыбались, радуясь солнцу, теплу.

Доложив в штабе флота о текущих делах, я ехал вдоль набережной на свой командный пункт в Адмиралтейство. Было около 19 часов. Вдруг мощные громкоговорители на перекрестках Васильевского острова разом загудели: «Воздушная тревога!». И почти тотчас на панели кто-то крикнул:

— Бомба!

Теперь и мы услышали нарастающий свист. Над замерзшей рекой взметнулся высокий ледяной столб. Вокруг стоял грохот. Били все наши зенитки на берегу и на кораблях. Мы выскочили из машины. Над рекой с востока летело, медленно снижаясь, с десяток бомбардировщиков Ю-88. Вслед за ними следовала еще группа самолетов. А вдали показывались все новые и новые эскадрильи. Такого крупного налета давно уже не было.

[223]

Наши зенитчики старались вовсю, небо было усеяно белыми комочками разрывов. Но бомбардировщики летели и летели. Скоро мы поняли, что своей целью они избрали крупные корабли — крейсер «Киров», линкор «Октябрьская Революция» и эсминцы. Вмерзшие в лед корабли не могли маневрировать и только отбивались огнем своей артиллерии. Корабли скрылись в фонтанах воды и льда, в клубах дыма. А бомбы все сыпались и сыпались в реку. В тяжелый низкий рев их разрывов вплетались более короткие и резкие удары — это рвались тяжелые снаряды: немецкая артиллерия взаимодействовала со своей авиацией. Заухали наши тяжелые пушки — артиллеристы включились в контрбатарейную борьбу.

Донеслись до нас взрывы и с противоположного берега. Вглядываемся: немцы бомбят плавбазу «Полярная звезда» и подводные лодки, стоящие вдоль всей Невской набережной. Едва дождавшись отбоя тревоги, мчимся к себе на командный пункт. Связываемся со штабом флота, с соседями. Ждем самых мрачных известий. Мы уже знаем, что в шести массированных налетах участвовало более трехсот самолетов. Но только трети из них удалось прорвать систему нашей противовоздушной обороны. Сорок «юнкерсов» сбросили 72 тяжелые бомбы по кораблям эскадры и 16 бомб по подводным лодкам.

К своему удивлению и радости, узнаем, что все корабли целы и полностью сохранили свою боеспособность. Операция, которую фашисты, как мы потом узнали, громко назвали «Айсштос» (ледовый удар), явно не удалась.

Но мы опасались, что гитлеровцы не оставят попыток нанести урон нашему флоту. Моряки с нетерпением ждали вскрытия Невы, чтобы переставить корабли. Главное, на свою авиацию мы не могли рассчитывать: развезло аэродромы, и ни один истребитель не мог взлететь.

А лед никак не хотел трогаться, хотя бурно таял, покрывался водой. Генерал Самохин ворчал:

— Вот когда перестали летать, так всем сразу потребовалась авиация — и разведку подай, и за каналом смотри, и флот прикрой… Теперь-то хоть поняли, что значит для вас авиация?

Да, мы убедились: без авиации как без рук…

Общая подвижка льда началась 20 апреля. Все ледовые дороги на Кронштадт закрылись.

[224]

Уплывая в море, льдины неожиданно устроили нам сюрприз. Утром 23 апреля раздался телефонный звонок из штаба: «Командующий приказал немедленно доложить, что это за взрывы на заливе? Вы слышите их?»

В чем дело? Фашистских самолетов не видно, немецкая артиллерия тоже не обстреливает город, а взрывы продолжаются. Подняли тревогу. С батареи Гребного порта доложили, что на льду ничего не видно, но вот уже целый час отчетливо слышны беспорядочные взрывы в направлении Канонерского острова. Звоним во все концы. Кто стреляет? Кто взрывает лед? В конце концов выяснилось, что это «ледовый фронт» устроил нам прощальный салют. Подвижка льда вызвала самопроизвольные взрывы мин армейского полевого образца, установленных саперами еще осенью. Взрывы продолжались весь день. Их насчитали более двухсот пятидесяти.

***

По служебным делам я снова побывал на Ладоге. В Осиновце встретился с Авраамовым. Он с гордостью показал новый порт — причалы, склады, подъездные пути. Я уже знал, что ладожцы готовятся встретить навигацию во всеоружии. Они получили новые суда. На наших глазах на ленинградских заводах строили 600-тонные железные баржи. На Ладогу прибывали буксиры и другие суда соседних речных пароходств. Ладожские речники своими силами построили 31 деревянную баржу, использовав оборудование и запас лесоматериалов целлюлозно-бумажного комбината на реке Сясь. Каждая из них может вместить четыреста тонн груза.

Я видел, как солдаты и матросы сгружали с платформ тяжелые стальные листы и брусья. Авраамов объяснил, что это и есть шестисоттонные баржи. По воде их провести нельзя. Вот и доставляют в разобранном виде по железной дороге. Всего в нескольких километрах от противника, в бухте Гольсмана, ленинградские судостроители соорудили на берегу озера примитивную верфь, где собирают баржи. Распоряжается здесь директор одного из заводов инженер-кораблестроитель Сергей Александрович Боголюбов.

Да это же мой знакомый! Когда я был председателем Государственной приемочной комиссии, мне не раз приходилось иметь с ним дело, мы принимали от него боевые

[225]

корабли. Боголюбов — человек серьезный, строгий, рабочие его любят.

Еще зимой на берегу бухты судостроители соорудили четыре стапеля обычные рельсовые пути, с небольшим наклоном опускавшиеся к воде. На них теперь монтировались баржи. Каждый судостроительный завод вместе с деталями присылал свои бригады рабочих и инженеров, они работали особняком, стремясь поскорее собрать «свою» баржу. Каждый тянул к себе, усилия распылялись. С. А. Боголюбов не мог мириться с такой кустарщиной. Приехав на Ладогу, он объявил, что в бухте Гольсмана нет отдельных строительных артелей, а есть одна Ладожская верфь и он — ее начальник. Ему быстро удалось объединить силы, создать дружный коллектив.

Мы пристально следили за строительством барж, зная, что после осенних штормов и налетов фашистской авиации судов на Ладоге осталось «всего ничего».

— Казалось бы, для заводов, которые совсем недавно строили линейные корабли, крейсера, современные подводные лодки, ничего не стоит склепать такое нехитрое судно, как баржа, — сказал мне Боголюбов, когда мы сидели в его палатке. — Но блокада любую задачу сделала трудной…

Проект стальной баржи был в кратчайший срок разработан конструкторами «Морсудопроекта». Оставалось немедленно начать строительство. Но не тут-то было. По проекту предусматривались обтекаемые обводы судов. А это немыслимо без так называемых горячих работ — иначе не согнуть стальные листы. А где на это взять топливо и электроэнергию? Пришлось проект переделывать. Конструктор А. К. Осмоловский предложил обтекаемые обводы носа и кормы заменить прямыми плоскостями. Правда, у инженеров были опасения, что это сильно снизит скорость движения баржи. К счастью, этого не случилось. А на Балтийском заводе конструктор В. И. Васильев еще больше упростил дело, придав барже клинообразный нос и такую же корму. Это ускорило строительство.

За строительством барж постоянно следил первый заместитель Наркома судостроительной промышленности А. В. Самарин. Почти всю блокаду он находился в Ленинграде, координируя и направляя деятельность ленинградских судостроительных предприятий, выполнявших заказы армии и флота. Я знал А. В. Самарина, еще когда он

[226]

был директором крупнейшего нашего судостроительного завода. Это был прекрасный организатор, талантливый инженер и чуткий товарищ.

Помнится, в марте разразилась сильная метель. Звонит Самарин:

— Адмирал, нужна ваша помощь. Занесло пути-дороги, а нам срочно надо отправлять рабочих и материалы на Ладогу. Дайте матросов, иначе встанут поезда и все наши планы рухнут.

Люди были выделены, и поезда не остановились. Рабочие и грузы были доставлены в срок. Столь же горячо откликался Самарин на наши просьбы. Вообще это был стиль блокадных отношений с соседями, он очень помогал нам всем в то тяжкое время.

Для сварки барж требовалась электроэнергия. Доставленные в бухту Гольсмана небольшие дизель-динамо по 75 киловатт работали круглыми сутками, но мощности их не хватало. Самарин созвал директоров заводов и инженеров-энергетиков. Поступило много предложений, включая строительство местной электростанции или передачу электроэнергии из Ленинграда. Но на все это требовалось время, а каждый день был на счету. Начальник конструкторского бюро инженер С. А. Базилевский, ныне доктор технических наук, профессор, предложил смонтировать электростанцию большой мощности в железнодорожном вагоне. Обратились к нам, морякам. Разыскали дизель в 800 лошадиных сил, снятый с подводной лодки. Был он, конечно, не новый, но после небольшого ремонта пришелся ко двору. Подыскали и подходящий генератор. Но тут возникло опасение — вагон не выдержит сильной вибрации. Инженер А. Г. Соколов быстро спроектировал вагон с дополнительной амортизацией. Пять дней Александр Васильевич Самарин не уходил с завода, пока передвижная электростанция не вступила в строй. Энерговагон пригнали на Ладогу. Теперь энергии стало хватать с избытком.

За работой верфи пристально наблюдали Военный совет флота, Ленинградский горком партии (его представители часто приезжали на Ладогу и оказывали посильную помощь). Делу этому придавалось такое большое значение, что на Ладожское озеро приехал заместитель Председателя Совнаркома СССР А. Н. Косыгин. Он под-

[227]

робно ознакомился с ходом строительства барж и на месте принял ряд очень важных решений.

Гитлеровцы пронюхали, что в бухте Гольсмана идут какие-то большие работы. Зачастила сюда их авиация. Пришлось нам подтянуть зенитную артиллерию, ввести патрулирование наших истребителей.

Сроки были даны жесткие. Ленинградцы справились с ними. Первая баржа была собрана за 20 дней, последующие — за 6-10 дней. Всего за два месяца спустили на воду 13 барж. Они оказались очень удачными и принимали до 1000 тонн груза — проектная грузоподъемность была превышена более чем в полтора раза. Велика была радость, когда 27 мая 1942 года первая баржа сошла со стапеля, в тот же день с ценным заводским оборудованием отправилась в Кобону и вернулась с продовольствием для Ленинграда. Это был настоящий праздник строителей и моряков.

Навигация на Ладоге набирала силу. Фашисты всячески пытались нарушить наши коммуникации, но это им не удавалось. Никогда еще по Ладоге не перебрасывалось столько грузов. И все же потребности города-фронта удовлетворить не удавалось. Надо было предельно ускорить оборачиваемость барж и буксиров. Но как это сделать? Скорость хода буксиров не увеличить. Да и не в одной скорости дело. Переход через озеро занимал не более 6 часов, а вот под погрузкой — выгрузкой крупная баржа простаивала все 50 часов. И выходило, что на один рейс тратилось почти трое суток. Мало того, что пропадает драгоценное время, возрастает опасность гибели баржи от вражеских бомб, пока она неподвижно стоит у причала. Над этой проблемой думали штабы, думали и судостроители. И вот начальник конструкторского бюро инженер С. А. Базилевский, предложения которого всегда отличались смелостью и необычностью, высказал мысль перевозить грузы по озеру прямо в вагонах, тогда время на погрузку и выгрузку сократится до минимума. Короче говоря, предлагалось стальные баржи использовать как железнодорожные паромы. Идея замечательная, но… выдержат ли баржи? Не будут ли они переворачиваться? А тут Военный совет фронта внес еще весьма существенное дополнение: баржи должны везти и паровозы, которых в Ленинграде много, и они простаивают без дела, а в тылу они нужны как воздух.

[228]

Пока С. А. Базилевский уточнял расчеты и проводил испытания, Ленинградский обком партии привлек к делу многие организации судостроительной промышленности, строительные части Ленфронта, отряды Наркомата путей сообщения. За три недели были оборудованы два парома, причалы и подъездные пути к ним.

— Однако никто не рисковал грузить паровозы, — рассказывал мне Базилевский. — Пришлось заняться самому, взяв на себя всю ответственность за исход дела.

Погрузка прошла благополучно. Но перестраховка снова сказалась. Никто не решался выпустить в плавание паром с паровозом. Как бы чего не вышло… Несколько дней груженые паромы стояли у причалов. Базилевскому пришлось дойти до командующего флотом. Наконец суда отдали швартовы и отправились в путь. Плавание прошло благополучно.

Так по озеру поплыли баржи с паровозами и вагонами, полными грузов. Интенсивность перевозок сразу возросла в несколько раз.

Плыли по Ладоге не только эти большие баржи. Сновали по озеру и совсем крохотные суденышки.

Впервые я увидел их в Новой Ладоге. Они ошвартовались у пирса, и с них сошли на берег десятки женщин и детей. Пассажиры были веселы и довольны.

— Что это еще за галеры у вас появились? — спросил я командующего флотилией В. С. Черокова.

— Это ленинградские судостроители нас порадовали.

На воде покачивались небольшие продолговатые железные ящики. В корме обыкновенный автомобильный мотор. Эта посудина могла принять 25 тонн груза и 30 пассажиров. Команда обычно два человека — моторист и рулевой. Скорость пять-шесть узлов или почти одиннадцать километров в час.

— Огромная польза от них, — говорит Чероков. — Баржи и боевые корабли — крупные цели, фашисты так и охотятся за ними. А в такие вот суденышки нелегко попасть, да и много их, они рассредоточены по всему пути. Попробуй-ка за ними погоняться.

Этих суденышек, названных тендерами, ленинградцы к весне 1942 года построили более сотни. Их быстро оценили. Все пассажиры, переправлявшиеся через озеро, просились на тендеры.

— Понимаете, — сказал Чероков, — за всю весну

[229]

мы не потеряли ни одного тендера. Оказывается, это самый надежный для нас вид транспорта.

Команды тендеров работали героически, совершая до трех рейсов в сутки. Командовал этим беспокойным хозяйством замечательный моряк, мой старый товарищ по Черному морю, капитан 2 ранга Федор Леонтьевич Юрковский. Многие годы он командовал небольшими боевыми кораблями, отлично знал морское дело, и трудно было подобрать лучшего наставника и учителя для старшин тендеров. Федор Леонтьевич сам десятки раз пересекал бурное Ладожское озеро, показывая рулевым, как маневрировать на крутой волне, уклоняться от вражеских самолетов. Он воспитал сотни замечательных моряков, таких, как старшины тендеров Шлыков, Порошкин, Мохов, Воробьев и многие другие.

Эти небольшие кораблики и в дальнейшем принесли большую пользу. Благодаря своей небольшой осадке они оказались незаменимыми при высадке десантов. Некоторые старшины тендеров, получившие боевое крещение на Ладоге, впоследствии заслужили высокое звание Героя Советского Союза. Да и после войны эти кораблики еще долго верой и правдой служили нашему флоту.

И у меня не раз появлялась мысль: не мешало бы один такой тендер водрузить на берегу озера как памятник судостроителям и морякам Ладоги…

Гитлеровский генерал Кюхлер в интервью корреспондентам берлинских газет хвастливо вещал: «Единственный путь по льду Ладожского озера, при помощи которого Ленинград мог получать боеприпасы и продукты питания, с наступлением весны безвозвратно утерян. Отныне даже птица не сможет пролететь сквозь кольцо блокады, установленной нашими войсками».

ПОСЛЕДНИЕ РЕЙСЫ ПО ДОРОГЕ ЖИЗНИ. АПРЕЛЬ 1942 ГОДА

А тем временем воды Ладоги бороздило в три раза возросшее число кораблей Ладожской военной флотилии и речного пароходства, доставляя Ленинграду и фронту все необходимое для борьбы с врагом.

[230]

ФИНАЛ БИТВЫ ЗА ВОЛГУ

Весна 1943 года застала меня в Москве на посту помощника начальника Главного морского штаба. Одновременно я редактировал старейший журнал «Морской сборник». Работа интересная, творческая. Но справедлива пословица: «Как волка ни корми, а он все в лес глядит». Тосковал я по морю, по настоящей боевой службе.

6 мая поздно ночью раздался телефонный звонок. Беру трубку и слышу незнакомый строгий голос:

— Контр-адмирал Пантелеев?

— Да, это я, — отвечаю тихо.

— Вам надлежит прибыть в Кремль. Машина будет у вашего дома через двадцать минут.

И — щелчок в трубке.

Мучаюсь в догадках. Зачем вызывают, да еще так поздно? Но делать нечего. Поспешно собираюсь. И жена, и старик отец проснулись, спрашивают, в чем дело. А что я мог им ответить?

Едва успел одеться, в прихожей звонок. Открываю. Высокий, подчеркнуто аккуратный майор в форме войск НКВД отдал честь.

— Машина ждет.

В поездке по ночному городу военной поры мало привлекательного. Улицы темные, ни огонька, ни живой души. Только с грохотом проносятся встречные военные машины. Майор молчит, молчу и я. Проехали Арбат, Красную площадь, чуть притормозили в Спасских воротах Кремля и — дальше. Остановились у темного подъезда. Прохожу по слабо освещенному вестибюлю, поднимаюсь по лестнице. Большая приемная залита ярким светом. После ночной темноты режет глаза. За столом,

[231]

уставленным множеством телефонов, сидят и тихо разговаривают два подполковника. Один из них равнодушно бросает мне:

— Садитесь, пожалуйста.

Ждал я долго, даже очень долго. Наконец меня вызвали. Я вошел в обширную комнату. За длинным с голом, покрытым зеленой скатертью, сидели люди, многие из которых мне были знакомы только по портретам, — члены Политбюро, наркомы. Признаться, я немного растерялся. У стены одиноко стоял стул. Кто-то указал мне на него:

— Садитесь, товарищ.

Я сел. Высокий, стройный Нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов, заложив руки за спину, молча остановился неподалеку от меня.

По-видимому, здесь происходил серьезный и важный разговор. Лица у всех усталые и сумрачные. Тишину нарушил А. И. Микоян:

— Товарищ Пантелеев, вы на Волге плавали?

— Нет, Анастас Иванович, не довелось. Микоян улыбнулся:

— Неужели и в отпуск ни разу не прокатились по Волге?

— Нет. И в отпуску не бывал, и на пароходах не катался.

Наступила долгая пауза. Взоры всех устремились на Кузнецова. Тот слегка покраснел, подошел к своему стулу, взялся руками за спинку.

— Я уже докладывал товарищу Сталину, что специалистов-речников у меня нет. Но любой военный моряк обязан справиться на реке. Вот почему я и предложил кандидатуру контр-адмирала Пантелеева.

Он умолк.

Остальные участники заседания вполголоса обменивались мнениями…

Спустя несколько минут мы с Кузнецовым были в машине. Уже брезжил рассвет. Нарком, сидевший впереди с шофером, слегка обернувшись ко мне, спросил:

— Товарищ Пантелеев, вы все поняли?

— Никак нет, ничего не понял, — признался я. Лишь в кабинете наркома все разъяснилось. Адмирал спросил меня:

[232]

— Что вы знаете о Волжской флотилии? Я ответил, что много слышал о героизме ее моряков в боях за Сталинград.

— Да, они действительно доблестно сражались тогда. Но когда наши войска отогнали фашистов от берегов Волги, успокоились. И мы здесь в Москве ослабили внимание к флотилии. А гитлеровцы лучше нас оценили значение Волги как стратегической коммуникации. — Нарком молча прошелся вдоль стола и продолжал с явным раздражением: — Сейчас, с началом навигации, наши суда одно за другим стали подрываться на вражеских минах. В том числе подрываются баржи с нефтепродуктами. Несколько дней вся река пылала на протяжении десятков километров. И это в ту пору, когда наши войска готовятся к генеральному наступлению по всему фронту, когда танкам, самолетам, кораблям флота потребуется уйма жидкого топлива. — Адмирал опустился в свое кресло. — Товарищ Сталин огорчен и встревожен. По его предложению руководство флотилии сменяется. Командующим флотилией назначаетесь вы. Сдавайте здесь дела, завтра мы с вами полетим в Сталинград.

Утром 8 мая в специальном самолете, под прикрытием истребителей, мы покинули Москву. С нами летел Нарком речного флота 3.А. Шашков. Он и Н. Г. Кузнецов всю дорогу беседовали о предстоящих делах.

Самолет сильно болтало. И хотя я привык к качке, но здесь было совсем не так, как на море. Чтобы как-то отвлечься, смотрю в иллюминатор. Внизу показалась мутно-синяя лента. Это и есть Волга? Где же тут плавать кораблям?

Самолет приземлился. Над аэродромом, располагавшимся в предместье города, ветер нес тучи мелкой красной пыли. Она летела с развалин. Города не существовало. Там, где когда-то были заводы и жилые дома, высились обгоревшие железные скелеты, груды кирпича. Здесь же виднелись разбитые, опрокинутые орудия.

Приехали на большой дебаркадер — плавучую пристань. В одном из его залов началось совещание. Присутствовали ответственные работники обкома партии и облисполкома, начальники пароходств и технических служб речного флота. Обстановку на реке доложил командующий Волжской флотилией контр-адмирал Д.Д. Рогачев. Он начал с жалоб, что у флотилии мало тральщиков, что

[233]

начальники пароходств игнорируют предложения военных, капитаны буксиров нарушают инструкцию плавания. В результате вчера снова подорвалась баржа с нефтепродуктами. Кто-то из речников бросил реплику:

— Что там баржа — горит на воде шестнадцать тысяч тонн нефтепродуктов!

И тут почти все разом заговорили, зашумели.

Да, подумал я, речники и военные до сих пор не нашли общего языка.

Первый секретарь обкома А. С. Чуянов сердито постучал карандашом о стол:

— Тише, товарищи! Мы собрались не для того, чтобы обмениваться упреками. Надо срочно наметить план действий, чтобы дальше всем работать рука об руку.

Слово взял адмирал Н. Г. Кузнецов. Он сообщил, что решением правительства отныне все волжские пароходства со всеми службами переходят в оперативное подчинение командующего флотилией, на которого Государственный Комитет Обороны возлагает всю ответственность за перевозки по Волге. Далее Нарком ВМФ назвал число речных судов, которые вместе со своими экипажами должны быть немедленно переданы флотилии. Они будут переоборудованы под боевые корабли.

Нарком речного флота 3.А. Шашков тут же дал соответствующие указания своим подчиненным.

Некоторые речники недовольно хмурились — новшества были им явно не по вкусу. Но многие радовались, понимая, как это важно в военное время сосредоточить всю власть в одних руках.

В конце совещания Нарком ВМФ представил меня как нового командующего флотилией.

— Да, вот еще что, товарищи, — прибавил он, — Правительство предоставило командующему флотилией право от имени Президиума Верховного Совета награждать орденами и медалями не только военных, но и речников, отличившихся при выполнении заданий командования. Он может премировать любого гражданина, кто хотя бы укажет место падения мины.

Эта весть вызвала всеобщее оживление. Послышались возгласы:

— Правильно!

— Нужное, полезное дело!

— Давно пора!

[234]

Мы разместились на большом морском катере — БМК-1. Это был ходкий корабль с хорошим зенитным вооружением, современными средствами связи, с несколькими очень уютными каютами и довольно вместительной, отделанной под красное дерево кают-компанией, где за столом усаживалось 10-12 человек. Я сразу полюбил этот кораблик и решил перенести на него свой походный штаб. Штаб флотилии в это время следовал на корабле из Ульяновска, где дислоцировался зимой. Рогачев в Сталинград прибыл самолетом. Весь вечер нарком расспрашивал его о состоянии флотилии, об обстановке на реке. Противник ежедневно минирует реку. У Каменного Яра фарватер пришлось временно закрыть. Там скопилось 40 барж с нефтепродуктами — это 30 тысяч тонн топлива! Да и на других участках караваны продвигаются со скоростью черепахи. На путь из Астрахани до Саратова затрачивают до 22 дней вместо 9 дней в прежние времена.

Нарком слушал внимательно. В конце беседы повернулся ко мне:

— Запомните, товарищ Пантелеев, каждая нефтебаржа закреплена за определенным фронтом. Ее там ждут не дождутся. Ясно?

— Ясно! — ответил я.

Но одно дело — понять задачу, а другое — ее выполнить. Как сделать, чтобы баржи не подрывались? Ведь гитлеровцы ставят не простые, а магнитные мины, найти и уничтожить которые очень трудно. Да и не только в минах опасность. Фашистские летчики бомбят караваны судов, нефтеперегонные заводы, нефтехранилища. Я уже знал, что для действий на Волге немецкое командование выделило специальную эскадру самолетов — миноносцев и бомбардировщиков. Эти самолеты базируются в Донбассе — сравнительно близко от Волги.

Когда нарком отпустил нас, меня разыскал начальник оперативного отдела штаба флотилии капитан 2 ранга Е. С. Колчин (он прилетел вместе с Рогачевым). Колчин держался спокойно и с достоинством. С первых же слов я почувствовал, что это прекрасный штабной офицер, думающий и исполнительный.

Только 14 мая в Сарептинском затоне Сталинграда ошвартовался, наконец, пароход «Железнодорожник» со штабом флотилии. Столь незвучное для штабного корабля

[235]

имя мы вскоре заменили: пароход стал называться «Волгой». Еще через день прибыл новый начальник штаба флотилии — капитан 2 ранга Виссарион Виссарионович Григорьев, высокий, худощавый, с крупными чертами лица, пышными бакенбардами. Григорьев оказался прекрасным товарищем и отличным организатором. Он быстро сплотил коллектив штаба.

С Григорьевым и Колчиным решаем, с чего начинать. Что самое главное в борьбе с минной опасностью? Прежде всего — точно знать, где лежит мина. Нужно, чтобы за каждым вражеским самолетом следили зоркие глаза, видели, когда и куда он сбросил свой груз, и чтобы все эти данные немедленно сообщались в штаб. На местах падения мин сразу же будут поставлены специальные буйки, предупреждающие суда об опасности. А потом сюда придут тральщики и уничтожат мины. Такие зоркие глаза мы должны иметь по всей нашей оперативной зоне, а она тянется на 1164 километра.

— Сколько у нас сейчас постов наблюдения? — спросил я Колчина.

— Несколько десятков.

— А нужны сотни.

Вызываем начальника отдела связи флотилии капитана 2 ранга Мурина. Объясняем задачу. Он сначала за голову схватился, но потом пообещал подумать. Надо сказать, что Мурин и начальники районов связи полковники Рянни и Гаврилов нас быстро поняли и вовсю развернулись. К концу мая мы уже имели 424 специальных поста наблюдения, обеспеченных надежной связью. А если учесть наших добровольных помощников — бакенщиков, комсомольцев-осоавиахимовцев, то число точек наблюдения переваливало за семьсот. Большую помощь оказал нам секретарь обкома партии А. С. Чуянов. Узнав о наших нуждах, он обратился к райкомам партии. Вскоре нашлись и люди, и необходимые материалы. А после того как я наградил комсомольцев одного местного поста за то, что они точно засекли место падения мины (ее в тот же день подорвал тральщик), молодежь с особой охотой стала дежурить на берегу.

Неутомимо укрепляли связи военных моряков с местной молодежью помощник начальника политотдела по работе среди комсомольцев старший лейтенант М. И. Сафонов и его активисты. Моряки обучали и молодых рабо-

[236]

чих и колхозников семафорной азбуке, чтобы в случае чего каждый из них мог флажками передать донесение на ближайший корабль или пост связи, учили распознавать силуэты вражеских самолетов, быстро пеленговать места падения мин.

С Н. П. ЗАРЕМБО ПРИВЫКАЕМ К ВОЛГЕ

На наших постах наблюдения народ служил разный — и кадровые матросы-сигнальщики, и зеленые юнцы, только что призванные на флот, и девушки, добровольно пошедшие на военную службу. Отправляясь на катере по реке, мы с вновь назначенным членом Военного совета капитаном 1 ранга Н. П. Зарембо по пути заглядывали на посты, завозили газеты, почту, проверяли организацию службы, беседовали с людьми. Запомнился пост на пустынном берегу реки. Служили здесь старшина 2-й статьи — очень молодой стеснительный паренек и три девушки-краснофлотца, недавние студентки Московского техникума связи.

Пост мы нашли в образцовом состоянии. Вахтенный журнал велся аккуратно, приборы содержались в наилучшем виде. Исключительный порядок был и в землянке. Здесь в каждой мелочи чувствовалась женская рука: койки аккуратно заправлены, белизной отливали пододеяльники, на каждой тумбочке салфетка и на ней — консервная банка с букетиком цветов. Проверили знания девчат, заставили поработать сигнальным фонарем. Весь личный состав поста получил отличную оценку. В хорошем настроении мы уже собрались было уходить, как вдруг старшина поста обратился к нам с просьбой выслушать его лично. Вернулись в землянку. Старшина плотно закрыл дверь и, волнуясь, сказал:

— Товарищ командующий, убедительно прошу: переведите меня с этого поста. Я больше не могу…

Я смотрел и глазам своим не верил: только что парень был бодр и деловит, а сейчас лицо залилось краской, голос дрожит.

— Что случилось, старшина? — с удивлением спросил я.

— С девчатами я больше не могу… Службу они несут исправно, а воинской дисциплины не признают. И вообще… Я приказываю: «Краснофлотец Соколова, откачайте воду из шлюпки!» А она в ответ: «Сенечка, да ты же уже это говорил. Вот кончу постирушку и откачаю». Объясняю ей, что я для нее не Сенечка, а командир. А она

[237]

свое: «Ну не обижайся, Сенечка». И вот так каждый день…

Мы с членом Военного совета переглянулись. Прощаясь, я сказал девушкам:

— Товарищи краснофлотцы! Пост у вас в порядке только вы должны слушаться старшину, обращаться к нему по уставу, помните, что он — ваш начальник…

— Да что вы, товарищ командующий, — возразила одна из девиц, — да разве мы нашего Сенечку обидим! Он чудесный парень, наш Сенечка!

Возвращаемся на корабль. Я все еще негодую, а Зарембо смеется.

— Здесь уж ничего не поделаешь, — говорит он. — Надо командира менять.

Пришлось «Сенечку» перевести на другой пост, а к москвичкам прислать пожилого старшину-сверхсрочника, раненного на Черном море и прибывшего к нам из госпиталя. Тот сразу привил своим подчиненным уважение к дисциплине.

Забегая вперед, скажу: на флотилии служили сотни девушек-краснофлотцев — связистки, зенитчицы ПВО, медсестры и санитарки. Отзывы о них были наилучшие, работали они старательно, отличались аккуратностью и дисциплиной. Многие из них были награждены орденами и медалями. Славную о себе память оставили у нас дочери нашего народа: москвички и сибирячки, украинки и северянки. Они внесли достойную лепту в борьбу с врагом.

***

Штаб разработал принципиально новую схему организации флотилии. Любая организационная форма должна соответствовать задаче, которую решает воинский коллектив. Новый начальник штаба справедливо заметил, что осенью 1942 года, когда главной задачей флотилии было содействие сухопутным войскам в обороне Сталинграда, штаб старался держать корабли поближе к себе, сосредоточивать их в одном кулаке. Сейчас задача иная — очистить Волгу от мин и обеспечить безопасность судоходства на протяжении сотен километров. Это требует рассредоточения сил по всей оперативной зоне.

Вот мы и разделили Волгу на два боевых района во главе с командирами бригад траления. Каждый район в

[238]

свою очередь делился на четыре боевых участка. В центре каждого участка дислоцировался дивизион тральщиков со своим штабом, тылами, средствами связи и гидрографией. В результате, где бы мина ни упала, решение о ее уничтожении принималось немедленно. Командир боевого участка, он же командир дивизиона тральщиков, не дожидаясь указаний сверху, отдавал необходимые распоряжения. На месте ему было виднее: закрывать ли фарватер и искать обходный путь или сразу же организовывать траление. Дело старших начальников — лишь проверять работу и оказывать помощь.

Результаты перестройки сказались не сразу. Хорошо помню: 16 мая утром я должен был доложить наркому схему новой организации флотилии, а за пять минут до этого на мине подорвалась и погибла канонерская лодка «Красный Дагестан». С момента моего вступления в командование флотилией то была первая потеря. С тяжелым чувством я доложил об этом наркому.

Николай Герасимович внимательно меня выслушал и, заметив мое далеко не бодрое состояние, спокойно сказал:

— Послушайте, товарищ Пантелеев! Вы думали, что, раз вы вступили в командование флотилией, корабли сразу перестанут подрываться? Это более чем наивно. Надо быстрее создавать надежную систему борьбы с минами. С этими словами он взял из моих рук схему новой организации, внимательно просмотрел ее и наложил резолюцию «Утверждаю».

На следующий день утром мы с наркомом побывали в 4-й бригаде речных кораблей, состоящей из бронекатеров, минных и сторожевых катеров. Командовал бригадой капитан 2 ранга А. И. Цибульский. Корабли этого соединения героически действовали в боях за Сталинград. На груди многих моряков сияли высокие правительственные награды. Сейчас основной задачей бригады стало прикрытие судов и береговых объектов от воздушного нападения противника. Боевые корабли сопровождали караваны на всем пути следования.

***

Из Сарептинского затона, где базировался штаб Цибульского, мы ехали вдоль берега, заглядывая на посты противоминного наблюдения. Один из таких постов обосновался на высоком обрыве. Служили здесь девушки-

[239]

краснофлотцы.

Командир поста — старшина 2-й статьи, высокая, стройная, уверенно подошла к адмиралу и четко отдала положенный по уставу рапорт.

— А теперь, товарищ старшина, доложите обстановку, — сказал адмирал.

Девушка без запинки перечислила, какие караваны с нефтепродуктами прошли вверх по реке, сколько и где фашисты поставили ночью мин на этом участке.

— А можете показать, где упали последние мины? Девушка повернулась лицом к реке и протянула руку.

— Видите, товарищ адмирал, красный бакен? Там лежат две мины.

Она хотела еще что-то добавить, но вдруг в том месте поднялся высоченный столб воды и грязи. До нас докатился оглушительный взрыв. Мы, конечно, были поражены.

— Однако вы превосходно знаете обстановку, товарищ старшина, — сказал, улыбаясь, нарком. — Спасибо за службу!

Почему взорвалась мина? На этот вопрос не могли ответить даже специалисты. Предположения были самые различные: может, сильным течением на мину нанесло какой-то железный предмет, а может, из-за неисправности взрыватель мины сработал раньше времени. Но мы еще раз убедились, с каким сложным и коварным оружием имеем дело.

Прощаясь на аэродроме, пожелав мне всяческих успехов, адмирал сказал:

— Не забывайте ни на минуту: армия, авиация, флоты ждут топливо. Доставить его вовремя — ваша главная задача. Постарайтесь дружно работать с речниками. Поднимайте весь народ на защиту Волги. Местные партийные организации вам помогут. Укрепляйте связи с ними.

Вернувшись в штаб флотилии, связываюсь с речниками. Вскоре к нам приехали начальник Нижне-Волжского пароходства М. Н. Чеботарев, начальник «Волго-танкера» Н. С. Ромащенко и его заместитель В. И. Сухарин, начальник Волжского бассейнового управления пути В. П. Цибин. У всех было мрачное настроение. Сразу же стали выкладывать свои претензии к военным морякам. Причин для огорчения было много. План перевозок не выполняется, караваны и без того идут медленно,

[240]

а мы еще то и дело задерживаем их в пути. Выходит, что во всем виноваты военные моряки.

— Нет, так дело не пойдет, — говорю. — Мы с вами одну задачу решаем, и действовать надо сообща.

Рассказываю товарищам о наших намерениях, возможностях, спрашиваю:

— Что вы предлагаете? Твердят одно:

— Надо ускорить движение караванов.

— Но как?

Молчат товарищи, думают. Чтобы растопить лед, первым высказываю предложение:

— Что, если на самых сложных участках реки мы будем в помощь буксирам выделять наши самые мощные канонерские лодки? Тогда караванам легче будет преодолевать быстрое течение.

— Это было бы здорово, — подхватывает Ромащенко.

Разговор оживился. Сообща принимаем еще одно решение: увеличить число кораблей противовоздушной обороны, сопровождающих караваны, с тем чтобы суда могли спокойно идти и днем и ночью. Здесь же родилась идея: на самых сложных участках пути создать военные лоцманские станции, чтобы наши моряки-специалисты помогали капитанам проводить караваны среди минных полей.

После этой встречи наша работа с речниками пошла дружнее. В частности, ускорилось поступление к нам судов, которые мы как можно быстрее переоборудовали в тральщики и канонерские лодки. Они прибывали вместе с командами. Часто на одном судне оказывалась целая династия речников — отец и мать, сыновья и дочери, внуки… Осматривая один из таких кораблей, оборудованный из видавшего виды буксира, я спросил капитана — старого волгаря с окладистой бородой:

— Папаша, а не тяжело вам будет плавать с вашим семейством?

— Да что вы! Мы привыкли. Сколько лет вместе плаваем. Маманя наша и сынок рулем правят не хуже меня. А за родную нашу Волгу мы всегда постоять готовы.

ТАК НА ВОЛГЕ ТРАЛИЛИ ЭЛЕКТРОМАГНИТНЫЕ МИНЫ. НА БУКСИРЕ ТРАЛЬЩИКА — ТРАЛ-БАРЖА. 1943 г.

Рука об руку трудились наши военные гидрографы во главе с капитаном 1 ранга И. Ф. Новоселовым и начальники технических участков пути К. С. Емельянов, Б. И. Хижов и Н. И. Симонов. В результате их усилий

[241]

появилась новая система освещения навигационною ограждения фарватеров. Створные огни теперь зажигались только при подходе кораблей. Причем освещение бакенов осуществлялось таким образом, что они были видны только судам и совершенно незаметны для самолетов. Было разработано специальное наставление для плавания.

Возросла роль партийно-политической работы. Еще перед выходом каравана из Астрахани на причалах проводились короткие митинги, зачитывались обращения к речникам Военного совета флотилии с призывом к беспрерывному движению в светлое и темное время. Экипажи судов здесь же брали на себя повышенные обязательства. Политработники изучали нужды моряков и быстро докладывали их Военному совету.

Член Военного совета капитан 1 ранга Н. П. Зарембо, образованный и энергичный человек, вместе с начальником политотдела флотилии контр-адмиралом П. Т. Бондаренко мобилизовали политработников и весь партийный актив на действенную помощь партийным организациям пароходств и прибрежных районов. Много потрудились в этом направлении сотрудники политотдела подполковник Б. Е. Вольфсон и майор К. П. Абросенко.

Командование флотилии редко бывало в штабе — большую часть времени мы проводили на реке, посещая боевые участки, посты наблюдения, батареи и корабли. Я никогда раньше на реках не плавал и ко многому пришлось привыкать. Флагманским кораблем командовал старший лейтенант из запаса, бывший волжский лоцман Белов, прекрасно знавший Волгу. Бывало, подходим к какой-либо батарее, я приказываю по обычаю:

— Товарищ командир, станьте против батареи на якорь и спустите тузик, мы сойдем на берег.

Белов смотрит на меня с удивлением. Мои слова он принимает за шутку и распоряжается по-своему.

— Вася, — говорит он рулевому, — возьми полборта право. А ты, Михайло, — это уже адресуется боцману, — готовь чалку вон под ту березку…

Катер быстро катится вправо и носом зарывается в прибрежные кусты, так что почти весь корабль скрывается в зелени, швартуясь носовым тросом к дереву. Отчитывал я Белова за панибратство с подчиненными, в конечном счете научил уставному разговору, а вот с выражением «полборта» и «подать чалку» так и не сла-

[242]

дил. Ну а на якорь по-морскому мы так ни разу и не становились.

В первое время у нас происходили неожиданные недоразумения с местными товарищами. Как-то начальник штаба Григорьев положил передо мной докладную записку участкового милиционера из деревни Дубки. Читаю:

"Ваши военные катера подрывают очень сильные заряды с целью глушения рыбы, что является браконьерством и строго наказуемо…»

И смешно, и грустно. Значит, не до всех сел и деревень дошли мы со своей разъяснительной работой, если кое-где уничтожение мин принимают за браконьерство. Приказываю командиру боевого участка найти автора послания и пригласить его на тральщик, чтобы своими глазами увидел работу моряков и убедился в ее значении.

***

Изучаем тактику фашистской авиации. Ежедневно под вечер прилетает немецкий разведчик, чтобы выяснить, где идут караваны и где наши силы противовоздушной обороны. Затем, уже в темноте, на небольшой высоте показываются две группы самолетов. Одна идет с включенными бортовыми огнями, с явным желанием привлечь внимание наших прожектористов, зенитчиков и истребителей. Эти самолеты следуют вдоль реки против течения, не упускают случая сбросить бомбы на наши батареи и корабли ПВО, обстрелять их из пушек. Одним словом, стараются создать побольше шума. А в это время другая группа — самолетов-миноносцев — снижается в стороне и с выключенными моторами, почти бесшумно летит по течению, придерживаясь лугового берега, чтобы не выдать себя тенями на глади реки. В ночной тишине слышится хлопок парашюта, а затем всплеск. Сбросив груз, самолет продолжает лететь над водой, отвлекая на себя внимание, пока другие сбрасывают мины.

Тактика довольно хитроумная, но мы ее быстро раскусили. У гидрографов капитан-лейтенантов В. П. Грека и Г. Я. Башилова родилась мысль: установить ложные бакены в стороне от фарватера. Посоветовались со старшиной обстановочного участка И. И. Зиминым. Тот, оказывается, и сам уже думал над этим. В короткий срок усилиями моряков и речников были созданы десятки уча-

[243]

стков с ложной навигационной обстановкой. С особым рвением работали над этим бакенщики А. К. Ведмецкий и И. Н. Ситников. Многие не верили в нашу затею, твердили, что это очень примитивно, что фашисты не дураки. Какова же была наша общая радость, когда в первую же ночь немецкие летчики весь свой минный груз сбросили на один из таких фальшивых фарватеров.

Военный совет наградил офицеров-гидрографов, трех бакенщиков и большую группу речников и краснофлотцев высокими правительственными наградами. В числе награжденных были старший бакенщик М. В. Плохутенко, который за 20 суток безаварийно провел через минные поля и узкости более сорока караванов, бакенщик В. А. Трещев, точно определивший места постановки восемнадцати вражеских мин.

Если за весь 1942 год враг сбросил в реку 50 мин, то только за май 1943 года мы зафиксировали падение 364 магнитных и магнитно-акустических мин. Они имели различную кратность — от двух до шестнадцати. Это означало, что тральщик должен был пройти над миной до шестнадцати раз, чтобы заставить ее взорваться. Это, конечно, замедляло дело, а Москва все торопила ускорить перевозки. Почти каждую ночь звонил нарком Николай Герасимович Кузнецов:

— Как дела? Где караваны?

Не без удовольствия докладываю, что баржи идут без потерь, пока еще ни одна не подорвалась на мине и не потоплена бомбой.

Часто звонил и Анастас Иванович Микоян. Он требовал точных цифр:

— Сколько за сутки перевезено топлива?

Данные у меня всегда были наготове, сразу же называю количество. А в ответ слышу мягкое, но настойчивое:

— Маловато, товарищ Пантелеев. Надо увеличить подвоз во что бы то ни стало…

План перевозок в мае мы выполнили лишь на 76,5 процента. Прилагаем все силы, чтобы ускорить движение караванов.

А трудности возникали на каждом шагу. Мы создали на протяжении нашей оперативной зоны более 15 точек базирования тральщиков и других кораблей. Точки эти отстояли в десятках километров друг от друга. К ним

[244]

надо было подвозить топливо, боеприпасы, продовольствие. А единственный путь — по реке, под непрерывной угрозой вражеских налетов. Нелегко было в таких условиях наладить снабжение более четырехсот постов наблюдения и более трехсот тральщиков, но начальник тыла полковник интендантской службы Василий Иванович Кривоногов и его аппарат блестяще справились с делом. При посещении кораблей, батарей и постов мы с Н. П. Зарембо ни разу не слышали жалоб на плохое снабжение и питание.

Беспокоила нас еще одна проблема. Одним из последствий недавней грандиозной битвы под Сталинградом оставалось загрязнение реки. По Волге еще плыли трупы, они застревали в зарослях и разлагались. Все время висела угроза эпидемий. Но мы избежали их. Многим мы обязаны нашим медикам, которых возглавлял подполковник А. С. Крупин — ныне кандидат медицинских наук и заслуженный врач республики. Как ни трудно у нас было с корабельным составом, Крупин сумел заполучить небольшое судно, оборудовал его под подвижную санитарно-эпидемиологическую лабораторию. Эта плавучая СЭЛ беспрерывно курсировала по Волге, посещала посты наблюдения и гарнизоны, вела большую работу по профилактике заболеваний. Может быть, поэтому мы и жили относительно спокойно, не было у нас ни одною случая массовых заболеваний.

***

Постоянно помогала нам Москва. Побывал у нас начальник минно-торпедного управления Наркомата ВМФ контр-адмирал Н. И. Шибаев крупный знаток своею дела и неутомимый труженик. Он дал ценные советы, как лучше организовать тральные силы, усовершенствовать траление. Николай Иванович вместе с нашим флагманским минером капитаном 3 ранга П. Д. Лысенко целыми днями пропадал на тральщиках и в мастерских помогал оборудовать трал-баржи, выходил на траление.

Приезжал к нам генерал Василий Данилович Сергеев — начальник ПВО Военно-Морского Флота. Он многое сделал, чтобы усилить нашу противовоздушную оборону. С начальником ПВО флотилии подполковником А. Г. Миролюбовым он объехал все наши боевые участки, помог сформировать 15 береговых зенитных батарей,

[245]

прикрывавших наиболее узкие места фарватеров, вооружить двадцать специальных кораблей и десятки катеров ПВО, которые стали маневрировать по всей реке и в самых неожиданных местах встречать огнем вражеские самолеты. Зенитные пушки и пулеметы появились и на транспортных судах. Были сформированы более 150 взводов ПВО — они стали сопровождать каждый пароход и каждый караван барж от Астрахани до Саратова. Взводы эти, как и все зенитные батареи, были укомплектованы девушками-воинами. Поначалу капитаны пароходов скептически отнеслись к их появлению: «Тоже войско!», но после встреч с фашистскими самолетами мнение в корне изменялось. Капитан Д. В. Глебов рассказывал мне:

— Когда самолет бросился на нас в пике, все попрятались, девчата же спокойно работали у пушки. А одна, ну ни дать ни взять ребенок, вцепилась в пулемет, точно приросла к нему, и стреляет, стреляет… У фашиста нервы сдали — отвернул, сбросил бомбы где попало.

По представлению капитана я наградил тогда боевыми медалями зенитчиц Шкитину и Карачевскую.

Самоотверженно прикрывали реку с воздуха и наши героические истребители, базировавшиеся на аэродромах в Астрахани, Камышине и Сталинграде.

А по Волге шли и шли караваны с нефтью, охранявшиеся кораблями 4-й бригады под командованием Цибульского. Благодаря принятым нами мерам фашисты уже не рисковали летать ниже 600 метров, сбрасывали груз как попало, многие мины попадали в лес и на луга.

По всей Волге развертывалось движение за ускорение перевозок грузов. Первым в рекордно быстрый срок провел караван буксирный пароход «Орел» (капитан П. В. Красильников, механик П. С. Шагалов). Вслед за ним рекорд поставил пароход «25-летие Октября» (капитан С. И. Осипов, механик А. И. Хлопов). Отличившиеся были награждены орденами.

Между прочим, вызывать в штаб награжденных речников было немыслимо, ведь они все время в движении. Вместе с Зарембо выходим на полуглиссере, встречаем караван. Свободная от вахты команда выстраивается на палубе. Я называю фамилии, речники выходят из строя, и вручаю им награды. Помню, на одном пароходе, шедшем с баржами, я вручал орден Красной Звезды капитану и механику, а также медали — зенитчицам взвода ПВО.

[246]

Тут же у борта стояла женщина с ребенком на руках. Растроганная, она тихо всхлипывала, вытирала слезы, а за ее юбку держался шустрый мальчонка лет шести. Оказывается, это были жена и дети капитана. Прокричали «ура», пожелали счастливого плавания, и, едва глиссер отвалил от борта, мы ясно услышали голос капитана: «Маша, возьми чуток правее…» Это он командовал дочери, стоявшей у штурвала. Помахав нам фуражкой, капитан скомандовал, теперь в переговорную трубу: «Иван Ляксандрыч! Давай полнай!» И старый пароход еще быстрее захлопал по воде плицами колес, таща за собой три большущих баржи.

***

С каждым днем у нас становилось все больше друзей и помощников. Сотни колхозниц и колхозников, старых и молодых, дни и ночи проводили на берегу реки, чтобы не упустить момент падения мины, засечь это место и тотчас сообщить на ближайший пост.

В июне приехал к нам на флотилию начальник Главного политического управления ВМФ генерал-лейтенант И. В. Рогов, и мы на бронекатере пошли с ним в штаб 1-й бригады траления — в Черный Яр. Будучи на мостике, Рогов заметил сидевших на берегу реки мужчин, женщин и детей. Создавалось впечатление, будто они вышли кого-то встречать. Генерал спросил меня:

— Что это значит?

— Местное население помогает нам воевать с фашистами.

Генерал задумался, а потом сказал:

— Это здорово! А вы поощряете как-нибудь их рвение?

Я доложил, что за обнаружение мин уже десятки колхозников получили денежные премии, а кое-кто — правительственные награды. Рассказываю про старую колхозницу Антонину Тихоновну Половникову. Вечером она на реке полоскала белье, когда услышала шум самолета. Он летел низко, было страшно, но колхозница не ушла, внимательно следила за ним. Увидела, как он что-то тяжелое бросил в воду. Самолет улетел, а старая женщина все не спускала глаз с того места, куда упал странный груз. На счастье, по берегу проходил краснофлотец Ладыгин. Выслушав старушку, он сбегал на ближайший

[247]

пост и доложил о происшедшем в штаб боевого участка. Потом он вернулся на берег, разделся и стал искать мину, благо места тут мелкие. А старая колхозница все кричала ему, куда плыть и где нырять. Ладыгин разыскал мину — она лежала у самого берега. Утром, когда пришел тральщик, матрос показал минерам это место. Мину быстро уничтожили. В тот же день мы вручили Половниковой и Ладыгину денежные награды. А девушки-колхозницы Таня Юдина и Аня Ниденина за короткое время засекли места падения нескольких мин. По представлению начальника Северного района связи полковника К. Г. Рянни подруги были награждены медалью «За боевые заслуги».

Рассказал я и о том, что в последнее время бакенщики стали докладывать: мины падают с каким-то особым звуком. Вначале мы решили, что немцы начали использовать новое оружие. Но бакенщики разыскали сброшенные с самолетов связанные куски рельсов и бочки с камнями. Мы от всего сердца поблагодарили речников за это открытие. А то без конца тралили бы здесь и удивлялись, почему мины не взрываются. Так простые бакенщики разоблачили очередную вражескую хитрость.

— Не скупитесь на поощрение таких людей, — сказал И. В. Рогов.

Наш катер ошвартовался у «Ахтубы», штабного корабля 1-й бригады траления. Встретил нас командир бригады, он же командир 1-го боевого района, капитан 1 ранга П. А. Смирнов — старый балтиец-большевик, активный участник Октябрьской революции. Теперь он прекрасный минный специалист. Смирнов скуп на слова, но жаден до работы. Трудностей не скрывал, но и не жаловался на них. С гордостью рассказывал комбриг о воинской доблести командиров и матросов тральщиков. Мичман И. И. Скобелев, главные старшины М. М. Иосевич, В. С. Кампанец, стар шина 1-й статьи И. М. Симонов имеют на счету не только уничтоженные мины, но и сбитые фашистские самолеты. Моторист старшина 1-й статьи С. П. Жуков освоил вторую специальность пулеметчика. Недавно катерному тральщику пришлось вести бой с фашистским самолетом, летевшим низко над водой. Жуков был несколько раз ранен, но не выпускал из рук гашетки пулемета. Стрелял, пока вражеский самолет не врезался в воду.

[248]

— Где сейчас Жуков? — спросил Рогов.

— В нашем лазарете, — ответил начальник политотдела бригады капитан 1 ранга И. Д. Блинов. — Врачи насчитали у него десять ран. Но старшина упросил не отправлять его в тыл. Друзья ежедневно навещают Жукова, он расспрашивает, как продвигается ремонт катера, и шутит: «Посмотрим, кого скорее отремонтируют — катер или меня».

— Да, с такими богатырями можно горы свернуть,- сказал генерал Рогов.

***

Скоро мы заметили: немцы стали меньше сбрасывать мин. Не то запас их иссяк, не то враг убедился, что мы научились быстро обезвреживать это оружие. Зато участились бомбовые налеты. Стало известно, что враг дважды бомбил заводы в Горьком. Нас он пока не трогал, и, как выяснилось, неспроста. 2 июня фашистская авиация совершила массированный налет на Курский железнодорожный узел. Там ей крепко досталось: немцы потеряли 145 самолетов. Кстати, в числе сбитых оказались и «хейнкели», ранее летавшие на Волгу в качестве миноносцев.

Значит, плохи дела гитлеровской авиации, думали мы, если ей приходится специально оборудованные миноносцы использовать в роли обычных бомбардировщиков. Но радоваться было рано. 12 июня около 50 «юнкерсов» бомбили Саратов. Сообщение о появлении вражеских самолетов мы получили от постов ПВО своевременно, поэтому наши истребители успели вылететь наперехват. Бомбардировщики летели группами. Одна из них направлялась к железнодорожному мосту через Волгу. Нашим артиллеристам и зенитчикам удалось отстоять этот важнейший стратегический объект. Другая группа немецких самолетов бомбила крекинг-завод и причинила ему кое-какой ущерб. В отражении воздушного налета большую роль сыграла артиллерия кораблей нашей 3-й бригады канлодок. Ее командир капитан 2 ранга П. Д. Сергеев, являвшийся в этом районе старшим морским начальником, быстро рассредоточил корабли на рейде. Они вели огонь по самолетам, прикрывая нефтеналивные баржи и мост.

[249]

Когда мы, склонившись над оперативной картой, разбирали действия наших войск по отражению вражеского налета, начальник штаба флотилии Григорьев сказал:

— Фашисты этим не совсем удачным налетом наверняка не ограничатся. Надо нам понадежнее прикрыть Саратов, особенно железнодорожный мост.

Начальник оперативного отдела Колчин предложил сформировать еще один, девятый, боевой участок в районе Саратова.

Принимаю решение послать в распоряжение Сергеева дополнительно дивизион катеров-дымзавесчиков, отряд бронекатеров и две плавучие зенитные батареи. Самолетом направился в Саратов флагманский химик флотилии капитан 2 ранга Земляниченко. Его задача — организовать задымление моста и других объектов в случае вражеского налета.

Наши предположения оправдались. 13 июня фашисты повторили налет на крекинг-завод, а на следующий день и на железнодорожный мост. Земляниченко отлично справился со своей задачей: мост задымили, фашисты его ночью не нашли, и бомбы упали в реку. Дым-завесы помогли спасти и завод.

А еще через несколько дней 30 фашистских бомбардировщиков совершили налет на Камышин. Основные удары они метили по нефтебазе, элеватору и кожевенному заводу. Дружными усилиями армейцев и моряков налет был отбит.

В Куйбышев прилетел Главнокомандующий ПВО страны генерал-лейтенант М. С. Громадин. Он принял нас, рассмотрел наш план противовоздушной обороны Волги, особенно расстановку сил для охраны саратовского моста и рейда. Одобрил. На прощание генерал с улыбкой заметил: «Раз за оборону моста взялись моряки, то можно за него не беспокоиться…»

Лестно было нам слышать эти слова, но мы понимали, что они ко многому нас обязывали.

Не задерживаясь, мы немедленно направились в Саратов. На переходе получили донесение о том, что минувшей ночью фашисты снова бомбили Камышин. Фашистская авиация атаковала и нашу зенитную батарею в Горном Балыке. Это была отличная батарея, зенитчицы ее уже не раз вели бои с врагом и каждый раз выходили победительницами. Истребители и зенитный огонь

[250]

не дали фашистам вести прицельное бомбометание. Ни город, ни суда на рейде не пострадали.

Старшим морским начальником в Камышине был капитан 2 ранга В. А. Кринов, командир 2-й бригады тральщиков — человек решительный и энергичный. Под стать ему были и командиры дивизионов. Мне особенно запомнился командир 6-го дивизиона капитан-лейтенант А. Ф. Аржавкин. Он дневал и ночевал на реке, переходя с корабля на корабль. Узнав о приближении вражеских самолетов, Аржавкин успел подтянуть свои корабли к рейду, и они тоже приняли участие в отражении налета.

Замечу сразу, В. А. Кринов проявил себя умелым организатором, дружно работал с речниками. И результаты были налицо — он первым закончил боевое траление и очистил от мин меженные фарватеры своего района.

В ту же ночь на 19 июня мы узнали от наших соседей — моряков Каспийской флотилии, что фашисты бомбили Астрахань, подожгли нефтебаржу и плавучий рыбозавод. Канлодка «Ленин», отражая налет, подбила фашистский бомбардировщик. Экипаж совершил посадку на воду и пытался скрыться на надувной лодке. Проходивший мимо рыбачий мотобот взял немцев в плен. Среди них оказался майор Кляс — командир миноносной эскадры, действовавшей на Волге. Это был матерый фашист, его грудь украшали четыре Железных креста. Вел он себя буйно, рыбакам пришлось с ним повозиться. В схватке Кляс был убит. При нем оказалась карта со всеми маршрутами полетов на Волгу. Это был очень важный для нас документ. Мы поздравили соседей с удачей.

В Саратов пришли днем 20 июня. Катер замаскировали в зелени у восточного берега. Заслушали доклад капитана 2 ранга Сергеева о принятых им мерах ПВО и обошли все наши корабли. Настроение у моряков было боевое. Они снова и снова проверяли зенитные пушки и пулеметы.

Железнодорожный мост легкой ажурной строчкой висел над рекой. По нему непрерывно шли составы с боеприпасами, техникой, войсками. Сюда подходили пути с Урала, из Средней Азии, Сибири. Не зря фашисты так зарились на этот мост.

Наступили сумерки. Город притих. Ни огонька! Затемнение отличное, но все же иногда слышались короткие

[251]

свистки, когда милиционеры или военные патрули замечали где-нибудь светящуюся щель.

Наши корабли включались в общий план обороны города. Почти совсем стемнело, когда в небо поднялось несколько аэростатов заграждения. Маловато, думалось мне. Я вспомнил целый лес аэростатов, маячивших в небе над Ленинградом. На реке тишина, притаились наши кораблики, орудия смотрят в небо.

С берегового поста донесся сигнал воздушной тревоги. Летят! Через несколько минут мы с мостика БМК услышали нарастающий гул авиационных моторов и резкий лай зениток. Разом вспыхнули прожекторы, лучи, как шпаги, то скрещивались, то расходились в стороны. Разрывы снарядов уже над головой, но самолетов не видно. По шуму можно было определить, что идут они волнами. Сообщили, что и наши истребители в воздухе. Но их тоже не видно и разобрать что-нибудь в темноте просто невозможно, видны только голубые полосы прожекторов. Я глянул в сторону моста. Он исчез в пелене дымовых завес, поставленных кораблями. Николай Петрович Зарембо тихо проговорил:

— Хорошо, что нет сильного ветра, завесы стоят неподвижно. А Земляниченко молодец — плотный дым поставил.

Вокруг катера слышалось бульканье — это падали осколки зенитных снарядов.

— Товарищ командующий, вы нарушаете форму одежды, — осторожно заметил командир катера.

Мы с Зарембо послушно надели стальные каски.

Стреляли все корабли. Палил и наш БМК-1. Матросы уверяли, что они хорошо видят самолеты в точках скрещенных лучей. Мы же с мостика ничего разглядеть не могли, пока над городом, как люстры, не повисли осветительные бомбы — их сбросили фашистские самолеты, которые все же прорвались сквозь огневую завесу. Зенитки бьют и по «люстрам». Но попасть в них не просто, и они долго горят, медленно снижаясь. Немцы сбрасывают бомбы. Моста они не видят, бомбы падают на восточный берег реки, на город Энгельс. Там возникают пожары. К сожалению, фашисты прорвались и к крекинг-заводу. Грохочет оглушительный взрыв, ночь озаряется ярким, слепящим светом. Это взорвалось почти пустое хранилище бензина. В городе тоже возникло несколько

[252]

очагов пожара, но их быстро погасили. Очень скоро все стало стихать, умолкали зенитки на берегу и на кораблях.

Самое главное для нас — мост. Как он? Целехонек! Гаснут прожекторы, но отбоя тревоги все нет. Сколько же было самолетов? Установить ночью это всегда очень трудно. Уверяли, что их было около сотни, но мне думается, меньше.

Утром мы обошли корабли. Почти каждый командир уверял, что его матросы сбили самолет. А на берегу дымились обломки всего двух «юнкерсов». Жаль, что не больше! А кто именно сбил, чья пушка — не так уж и важно. Важно, что стреляли все, стреляли хорошо, ибо к городу прорвалось всего лишь семь-восемь самолетов. Остальные сбросили свой груз далеко от цели.

В обкоме партии, куда мы зашли перед отходом из Саратова, нас благодарили за надежную оборону моста. Дивизион дымзавесчиков оставляем в Саратове. Он там стоял долго, но фашисты больше не появлялись. Видимо, свою авиацию они сосредоточивали на Курской дуге, где назревали основные события.

А караваны с нефтепродуктами для нашей армии все шли и шли. Врагу было не остановить этот бесконечный поток.

В конце июня фашисты вновь начали забрасывать Волгу минами и бомбить порты и караваны. Мы пополнили средствами ПВО бригады Сергеева и Цибульского. И все же плавание становилось все сложнее и опаснее. Дело в том, что наступала межень — летний спад воды. Изыскивать обходные фарватеры в реке стало труднее. Увеличивалась скорость течения. Так что и июньский план нефтеперевозок мы не смогли выполнить. Утешало нас лишь то, что все семьсот тысяч с лишним тонн нефтепродуктов, погруженных в Астрахани, были без потерь доставлены к месту назначения.

В июле у нас прибавилось тральщиков, усилилось траление. Открывались основные меженные фарватеры, что сокращало путь кораблям. Мы напрягали все силы, чтобы увеличить перевозки нефти. Приближалось решающее наступление советских войск на фронтах. Москва требовала: больше топлива! Почти всю бригаду канлодок мы использовали в качестве дополнительных буксиров, чтобы ускорить движение караванов.

[253]

Обстановка на реке оставалась напряженной. Мы вытралили более двухсот мин, но еще более трехсот оставалось. Размагничивание кораблей на специальной станции в Саратове, к сожалению, не давало полной гарантии, особенно в межень, когда фарватеры мелели и корабли вынуждены были идти в непосредственной близости от мин. А бывали случаи подрыва боевых кораблей. Тяжелое впечатление произвела гибель небольшого тральщика. От корабля и следа не осталось. Взрыв был колоссальной силы. Мина лежала на мелком месте, и, судя по всему, тральщик прошел над ней. Это навело на мысль трал-баржу пускать перед тральщиком. Первым применил этот способ мичман Дерябин — командир тральщика 4-го дивизиона. Получилось. Несколько мин подорвали. Суть этого способа заключалась в том, что тральщик на длинном буксире пускал трал-баржу плыть вниз по течению, сам же шел за нею. Не всегда это получалось, особенно на поворотах реки — баржу все время сбивало с намеченного курса. Но постепенно и на таких участках научились управлять движением трала. Метод Дерябина подхватили все дивизионы. Важно было, что неудачи не обескураживали людей, а, наоборот, заставляли работать творческую мысль. В этом смысле много сделала наша газета «За родную Волгу», которая умело подхватывала и распространяла все новое. К слову сказать, журналистский коллектив газеты — редактор Эммануил Прилуцкий, поэт Александр Яшин, корреспонденты Валериан Монахов и Николай Нольде — во всем отличался инициативой и оперативностью.

***

Вскоре после гибели тральщика ко мне пришла комсомолка старшина 2-й статьи Татьяна Куприянова и стала настойчиво просить выделить ей тральщик и разрешить укомплектовать его команду только девушками.

— А не боитесь?

Девушка даже обиделась.

Я сказал, что подумаю, но, честно говоря, долго не решался. Меня стали уговаривать специалисты, дескать, Куприянова подобрала хороший экипаж и девушки со своей задачей справятся. Скрепя сердце я согласился, выделил старый катер. Девушки своими силами отремонтировали его, установили тралы и доложили о готовности

[254]

нести боевую службу. Перед первым выходом я сам придирчиво осмотрел корабль, проверил знания команды. Впечатление осталось наилучшее, и я дал «добро» на выход. Скоро мы получили донесение: экипаж Куприяновой подорвал мину. Затем вторую, третью… К концу кампании весь экипаж был отмечен правительственными наградами и получил крупные денежные премии.

***

Как-то я зашел в каюту операторов взглянуть на большую карту обстановки. Операторы майор Д.Г. Днепров и капитан-лейтенант И. А. Ананьин пометили участки, где при спаде воды показались мины. За несколько дней их было обнаружено и уничтожено больше десятка. Удача! А с другой стороны, спад воды мешал нам: многие места так обмелели, что тральщики там пройти не могли. Что делать? Как всегда в таких случаях, выручила матросская смекалка. Моряки раздевались и, взявшись за руки, строем фронта проходили по мелкому месту, ногами ощупывая песчаное дно. Довольно оригинальный способ траления, не правда ли? Все это делалось с шутками-прибаутками, будто ребята вели хоровод. Теоретически мина не могла взорваться, если даже на нее наступить, ибо тело человека не обладает магнитным полем, но все же это была мина, а не арбуз или дыня. А вдруг она контактная, взрывающаяся при малейшем прикосновении? И смотреть на такое «траление» было весьма тревожно. Но я гнал мрачные мысли, любуясь здоровыми, загорелыми телами веселых, никогда не унывающих матросов. К счастью, ни одного несчастного случая но произошло, а мин мы разыскали порядочно.

***

В начале июля началась Курская битва. Отбив немецкое наступление, наши войска нанесли мощный удар. 5 августа был освобожден Орел. На всех кораблях слушали по радио грохот первого за время войны победного салюта. Мы были счастливы: в этой победе была и наша скромная лепта. В июле мы перевыполнили план, перевезли более миллиона тонн нефтепродуктов!

Сотни наших тральщиков продолжали траление открытых меженных фарватеров. Моряки сознавали важность своего труда. Без топлива, которое мы перевозили, не по-

[255]

шел бы в атаку ни один танк, не взлетел ни один самолет, в море не вышли бы наши подводные лодки…

В эти дни на флотилию вновь прибыли Нарком ВМФ Кузнецов и Нарком речного флота Шашков. На этот раз они не услышали претензий ни флотилии к речникам, ни речников к военным морякам. Теперь мы работали дружно, во всем помогали друг другу. Ознакомившись с ходом выполнения заданий правительства, оба наркома предупредили, чтобы мы не успокаивались и не теряли бдительности.

***

В конце августа поступил приказ: часть наших кораблей передать во вновь формирующуюся Днепровскую военную флотилию. Грузим катера на платформы. Руководит этим делом В. В. Григорьев: наш начальник штаба назначен командующим новой флотилией, а его место занял капитан 1 ранга Н. Д. Сергеев — бывший командир 3-й бригады. Будучи хорошим строевым офицером, Николай Дмитриевич оказался и отличным штабным специалистом. Правда, у него была большая школа — работал в Главном морском штабе. И здесь, на Волге, во всей широте проявился его талант. Работать с ним было легко. (После войны Н. Д. Сергеев стал адмиралом флота, начальником Главного морского штаба.)

***

Наступила осень. Понижение уровня воды затрудняло действия тральщиков. Нередко на мелководье они повреждали гребные винты. Доков у нас не было. Все приходилось делать на плаву. Исключительную изобретательность проявил флагманский механик флотилии инженер-капитан 2 ранга С. Г. Ионов. Он затапливал нос корабля, тем самым поднимал корму и оголял винт. Теперь его можно было снять и выправить…

***

Под ударами наших войск враг откатывался на запад. Ему было уже не до Волги. А ведь еще совсем недавно фашистский дипломат Риббентроп заявлял: «Как только будет установлено наше господство над главной коммуникационной артерией страны — над Волгой, нашему опаснейшему противнику будет нанесен такой удар, от которого он больше не оправится».

[256]

Фашисты понимали значение Волги для нашей страны. Но не суждено было сбыться их разбойничьим планам. Они потерпели разгром в Сталинграде, провалилась и их ставка на минную войну. До наступления зимы мы уничтожили 751 немецкую мину. Навигация продолжалась полным ходом. По реке прошло 8 тысяч судов. Они перевезли 7 миллионов тонн нефтепродуктов.

Это был финал битвы за Волгу.

Советский народ высоко оценил действия Волжской военной флотилии, подвиг всех, кто сражался и трудился в ту пору на великой русской реке, выполняя свой долг воина и гражданина.

[257]

АРКТИКА

Жизнь моряка кочевая, беспокойная. А военного моряка — тем более. Как в песне поется: «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там». Прожив на флоте и с флотом большую жизнь, могу сказать, что есть в этом своя прелесть, своя романтика. Видишь новые места, новых людей, познаешь многое и вместе с тем мужаешь, накапливая знания и опыт.

Ездил я немало. Вот и на этот раз, едва на Волге закончилась боевая страда, я после вторичной недолгой службы в Главном морском штабе был назначен командующим Беломорской флотилией и, получив приказ наркома, поспешил в Архангельск.

Беломорская флотилия была одной из крупнейших по числу кораблей и по масштабам боевой деятельности. Она играла особую роль в обороне наших арктических коммуникаций, но организационно входила в состав Северного флота, и потому дела ее «растворились» в общем потоке боевых свершений североморцев.

…В Архангельске на вокзале меня встретил начальник штаба флотилии контр-адмирал В. П. Боголепов — весьма колоритная и широко известная на флоте личность. Мы когда-то служили на Черноморье, воевали на Балтике и вот теперь вновь встретились. Я был этому рад, зная, что Виктор Платонович высокообразованный человек с гибким умом и широким кругозором. Работать с такими людьми — всегда удовольствие.

— Война, кажется, на исходе, — сказал он, — впору думать о плане боевой подготовки применительно к условиям мирного времени.

— Не торопитесь! — заметил я. — Думаю, что нам еще боевых дел хватит…

[258]

Мы направились в город. Мост через Северную Двину тогда еще не построили. Путь был один — по воде. Мы взошли на штабной катер. Во внешнем виде и поведении команды, как в зеркале, всегда отражается воинская организация. Я сразу обратил внимание на чистоту катера, на опрятную одежду матросов, любовался их безукоризненно четкими движениями. Похоже, тут повсюду прочно утвердился морской порядок. Вскоре я убедился, что флотилия, несмотря на молодость (ее сформировали в августе 1941 года), следовала лучшим традициям советского флота.

Мой предшественник вице-адмирал С. Г. Кучеров и член Военного совета контр-адмирал В. Е. Ананьич — оба опытные, боевые руководители — много сделали для поддержания образцового воинского порядка. Командовать такой флотилией я считал для себя большой честью.

Штаб флотилии помещался в центре города, в красивом двухэтажном особняке на набережной Северной Двины. Недалеко от штаба, тоже на самом берегу реки, в небольшой уютной гавани находился надежно укрытый командный пункт с современными средствами связи, рабочими и жилыми помещениями, кухней и столовой. В ту пору такому командному пункту мог позавидовать любой флот.

Корабельный состав флотилии прежде всего составляли легкие силы, способные вести борьбу с фашистскими подводными лодками и с минной опасностью, оборонять морские коммуникации и базы. В большинстве своем это были промысловые и транспортные суда, во время войны наспех переоборудованные и вооруженные. Кораблей специальной военной постройки было меньше. Правда, их число резко возросло после решения ГКО в марте 1944 года об усилении боевой мощи флотилии кораблями и авиацией. В состав флотилии вошел также морской флот Главного управления Севморпути с ледоколами, авиацией и портовым хозяйством на острове Диксон.

Постепенно осваиваюсь с новой службой. Первое знакомство с личным составом оставляло самое лучшее впечатление. Повсюду видел бодрых, энергичных людей, любящих свой корабль и свою службу и готовых выполнить любое задание. Помню, в полуэкипаже у капитана 2 ранга Белозерова я беседовал с молодыми матросами, только что призванными на флот. Спрашиваю: «Как живете,

[259]

ребята? Чего не хватает?» Хором отвечают: «Хорошо живем!"- и тут же встречные вопросы: «Товарищ командующий! Как дела на фронте? Скоро ли разобьем фашистов? Когда нас распишут на боевые корабли?"

***

Недалеко от мыса Святой Нос, в обширной бухте находилась наша база, охранявшая вход в Белое море. Ее организатор капитан 1 ранга А. И. Дианов был до войны командиром отряда пограничных кораблей, базировавшихся на Кольском полуострове. Затем они перешли сюда, в горло Белого моря. Это были отличные мореходные и быстроходные кораблики. На них служили люди, привычные к суровому северному морю. Прекрасные, выносливые моряки, они сменили зеленый пограничный флаг на бело-синий военно-морской. Бывший пограничный сторожевой корабль «Бриллиант» под командой капитан-лейтенанта А. А. Косменюка первым на флотилии открыл счет потопленным вражеским лодкам. Вторым такую большую победу одержал сторожевой корабль «Бриз» под командой лейтенанта В. А. Киреева.

Капитан 1 ранга А. И. Дианов мог гордиться своими воспитанниками. Флотилия приняла в свои ряды храбрых и умелых воинов.

На второй год войны оперативная зона флотилии значительно расширилась, и капитану 1 ранга А. И. Дианову поручили сформировать военно-морскую базу на Новой Земле. Под его руководством моряки в короткий срок на голых скалах, где еще вчера обитали белые медведи и дикие гуси, построили служебные и жилые здания, склады, причалы, аэродром и необходимые для обороны базы морские батареи.

Во всех базах и бухтах Арктики, где укрывались от штормов и фашистских подлодок наши транспорты и где мог высадиться десант противника, устанавливались береговые батареи флотилии, а также армейские батареи Архангельского военного округа, с которым флотилия тесло взаимодействовала. Всей нашей береговой обороной руководил генерал-майор П. И. Лаковников.

Виктор Платонович Боголепов докладывал мне о составе флотилии. Я попросил его показать границы нашей оперативной зоны. Начштаба хитровато улыбнулся, посмотрел на члена Военного совета В. Е. Ананича, подо-

[260]

шел к большой карте, висевшей на стене, и повел указкой. Да, вот это масштабы! Указка скользила от горла Белого моря к Новой Земле, очертила Карское море и море Лаптевых — до самой бухты Тикси.

— Только по берегу арктическая зона тянется на четыре тысячи километров, — сказал начштаба.

На первом же этапе войны флотилия оказалась в особом положении: фашисты перерезали Кировскую железную дорогу и Беломорско-Балтийский канал. Союзные конвои с военными грузами из Англии и США могли выгружаться только в Архангельске. Пришлось здесь спешно строить новые причалы и склады, создавать команды для быстрейшей разгрузки транспортов.

Первый конвой в составе семи транспортов прибыл в Архангельск без потерь 31 августа 1941 года, а до конца года в обе стороны благополучно прошло еще 10 конвоев. Фашистский флот на Севере тогда не проявлял особой активности. Фашисты все силы бросали на сухопутное направление, стремясь захватить Мурманск и Архангельск — главные порты, через которые осуществлялись наши морские связи с союзниками. Но планы врага рухнули. Всю войну порты на Севере оставались в наших руках. Убедившись в неудаче, фашисты стали сосредоточивать в фиордах Северной Норвегии свои военно-морские силы с задачей срыва наших коммуникаций. Нам пришлось совершенствовать систему конвойной службы. В этом направлении много сделало управление военно-транспортной службы флотилии, возглавляемое капитаном 1 ранга Богаевым. Это был образованный и инициативный офицер.

Масштаб конвойной службы возрастал. Если в первый год транспорты из Архангельска в конвоях ходили лишь до новоземельских проливов, а далее, в Карское море, шли самостоятельно, то в 1944 году для противодействия фашистским подлодкам мы вынуждены были распространить конвойную службу не только по всему Карскому морю, но и за его пределы — в море Лаптевых и до островов «Комсомольской правды». На каждый наш транспорт назначался морской офицер в качестве помощника капитана по военной части и специальная военная команда, состоявшая из комендоров, пулеметчиков, сигнальщиков и радистов. Формирование этих команд, связанное с непрестанным перемещением людей, как и со-

[261]

здание разгрузочных команд на берегу, требовало большой организационной работы, с которой отлично справлялся капитан 2 ранга Бабинский. Внешне медлительный, а на деле быстрый, расторопный, Бабинский везде успевал побывать, увидеть и устранить неполадки.

Командиром небольшого конвоя обычно назначался старший из командиров эскортных боевых кораблей. Командовать особо ответственными конвоями поручалось кому-либо из командиров соединений или начальников штабов военно-морских баз. Часто в этой роли выступали начальник штаба Карской базы капитан 2 ранга Васильев, командиры соединений капитаны 2 ранга Котенко, Дударев и Агафонов. Когда я принял флотилию, командовать большими конвоями, направлявшимися в Арктику, чаще всего поручал командиру архангельского ОВРа капитану 1 ранга Н. А. Пьявченко — прекрасному моряку, волевому и решительному. Несмотря на частые и упорные атаки фашистских подлодок, Пьявченко проводил конвои без потерь. Он с готовностью шел в любой поход, продолжавшийся иногда по многу недель. Не баловала нас погода: осенние холодные штормы застигали корабли на переходе и трепали их неделями. Все выдерживали наши люди. Помню, рассказывал мне Пьявченко: День идешь, два идешь. Никто тебя не беспокоит. И вдруг акустик с надрывом кричит по трубе: «Справа сорок пять слышу подлодку!» Все на мостике разом приходит в движение, командую: «Право руля». Даю курс, минеры кидаются к бомбометам. Но лодки не видно и не слышно, контакт утерян… А сзади идущий тральщик поднял сигнал «Подлодка противника» и отворачивает в сторону. Слышим глухие взрывы глубинных бомб. Корабль чуть вздрагивает. Все взоры сигнальщиков и офицеров устремлены на воду. Ищем след торпеды или перископ подлодки… Очень неприятно не видеть врага, но чувствовать, что он где-то совсем близко, того и жди, ударит тебя в борт торпедой… Даже в мороз жарко делается, расстегиваю ворот реглана. Проходит десяток минут. Понемногу успокаиваемся, а через час-два все начинается снова. И так каждый день.

Не всегда поход завершался благополучно. В августе 1944 года в Карском море погиб командир конвоя капитан 1 ранга А. 3. Шмелев. Он шел на «ТЩ-114». Фашисты в эту навигацию стали применять гидроакустические элек-

[262]

трические торпеды, которые бесследно мчались на звук работающих винтов, преследовали и настигали корабль. Уклоняться от таких торпед было очень сложно. Теоретически следовало бы застопорить ход, но это по обстановке не всегда возможно, ведь не знаешь, какой торпедой атакует противник. Гибель тральщика удручила нас. Но решимости нашей не поколебала. Моряки еще тщательнее стали изучать тактику врага. Было установлено, что в конце арктической навигации с появлением в Карском море льдов фашистские подлодки переходят в юго-восточный район Баренцева моря с тем, чтобы перехватывать конвои на подходах к горлу Белого моря. Мы это учли и усилили охрану конвоев.

24 октября 1944 года наш конвой шел из Карского моря в Архангельск. В районе Канина Носа его атаковали несколько фашистских подводных лодок. В числе прочих кораблей в охранении транспортов шел тральщик «ТЩ-116» под командованием капитан-лейтенанта Б. А. Бабанова. Моряки этого корабля в августе были свидетелями гибели своих товарищей на «ТЩ-114». Они горели жаждой отомстить врагу. Обнаружив подлодку, Бабанов решительно пошел в атаку и сбросил серию бомб. Видимо, лодка получила повреждение и легла на грунт. Сопровождавший конвой противолодочный самолет обнаружил на воде масляное пятно, снизился и сбросил еще несколько глубинных бомб, за ним этот район пробомбили сторожевой корабль, малый охотник «МО-251» и, наконец, эсминец «Доблестный». Соляровое пятно расплылось, из глубины вырвались воздушные пузыри, а затем всплыли какие-то деревянные обломки.

Обрадованные удачей, мы немедленно донесли в штаб флота и, пользуясь прямым телефоном с Москвой, — также Наркому ВМФ. Но из Полярного и Москвы услышали один и тот же вопрос: «Где доказательства, что лодка уничтожена?»

Несколько дней на поверхности держались масляные круги и лопались воздушные пузыри, но все это еще не считалось неопровержимым свидетельством гибели лодки, и обижаться на начальство не приходилось. Что скрывать, ведь часто боевые донесения о потерях противника грешили, мягко говоря, неточностями. Этим мы сами вынуждали высшее командование требовать веских подтверждений результатов атаки.

[263]

И надо же такому случиться: через неделю при следовании очередного конвоя в том же самом районе «ТЩ-111» и «ТЩ-113» снова атаковали фашистскую лодку.

На мой новый доклад опять в телефонной трубке прозвучало: «Где доказательства?» Но на этот раз все было в порядке. Мы в район атаки послали эсминец «Дерзкий», имевший надежную гидролокацию. Обследовав детально место боя, наши моряки обнаружили лежащие на грунте обе подводные лодки, еще раз сбросили на них глубинные бомбы. На поверхность всплыли деревянные предметы и труп гитлеровца. Теперь уже мы с полным правом докладывали: «Потоплены две вражеские подлодки. Имеются вещественные доказательства!» Я с удовлетворением подписал наградные листы на ордена и медали нашим скромным героям — офицерам и матросам тральщиков.

Кстати, у Бабанова это была не первая победа. 26 августа 1941 года исчез гидрографический корабль «Норд». Командир Карской базы капитан 1 ранга С. В. Киселев выслал на поиск самолеты и один из лучших в базе тральщиков — «ТЩ-116» Бабанова. Несколько дней продолжались безрезультатные поиски пропавшего корабля. А 5 сентября, утром, моряки обнаружили у острова Мон подводную лодку. Бабанов открыл огонь из многоствольных бомбометов. После четвертого залпа лодка пошла ко дну. Всплыли различные предметы. Вскоре прибыли водолазы и обнаружили на грунте немецкую лодку «U-362» с пятью большими пробоинами в корпусе.

В числе моряков, удостоившихся высокой правительственной награды, был юнга с тральщика «ТЩ-116» Володя Коткин. Я вручил ему только что учрежденную медаль Ушакова — в память выдающегося русского адмирала, прославившего еще в 18 веке наш флот в морских сражениях на Черном и Средиземном морях. Эта медаль пользовалась особой популярностью среди наших моряков, заслужить ее хотелось многим. И вот она оказалась на груди пятнадцатилетнего Володи — всеобщего любимца корабля. Несмотря на юный возраст, он выполнял обязанности под стать многоопытному моряку. Сигнальщик по специальности, он всегда исправно нес службу. Глаза у него были зоркие, и не раз он первым обнаруживал перископ вражеской подводной лодки. А кроме того, он

[264]

был превосходный горнист, считался в этой роли просто незаменимым.

СЛЕВА: ЮНГА ВЛАДИМИР КОТКИН, СПРАВА: А. И. ДИАНОВ

Военный совет флотилии всегда с особым вниманием следил за юнгами — их службой и воспитанием. Оно понятно, если учесть, что многие из этих ребят в войну лишились родителей. Мы считали своим долгом поставить их на ноги. Командиры кораблей и политработники с отцовской заботой относились к юным морякам. И благодаря этому большинство наших воспитанников, как говорится, вышли в люди.

Володя Коткин окончил войну с тремя медалями на груди, затем его след потерялся. И вот не так давно, уже в 1971 году, я прочел в газете заметку о нем. Оказывается, Владимир Андреевич Коткин после войны окончил Харьковское училище связи, затем Ленинградский электромеханический техникум и уже много лет работает старшим мастером участка на заводе «Волна» в Новгороде. Его имя занесено в Книгу почета предприятия, он награжден медалью ВДНХ. Работа у него интересная, часто ездит в командировки. И не только по нашей стране, но побывал и во Франции, и в Швеции, и в Югославии. Хочется сказать ему: молодец, юнга, так держать!

***

Гитлеровское командование понимало значение Северного морского пути, особенно во время войны. Из арктических портов мы морем транспортировали печорский уголь, из Амдермы — руду, с Енисея и Оби — тоже различные народнохозяйственные грузы, столь необходимые стране. Велико было и стратегическое значение этого пути: он связывал нас с Дальним Востоком, с Тихоокеанским флотом, от которого мы получали корабли.

Как-то на очередном оперативном совещании начальник разведки флотилии капитан 2 ранга А. Н. Сидоров предупредил, что нам следует ожидать усиления деятельности фашистских подлодок в Арктике.

— Посудите сами. На всех фронтах фашистов бьют, они отступают. А в Северной Норвегии собралось более тридцати лодок. С какой целью? Ясно, для действий у нас на Севере…

Да, в нашей зоне активность противника возрастает. В 1942 году фашистские лодки в зоне флотилии появились 99 раз, на следующий год — 198, в текущем году бы-

[265]

ло отмечено уже 300 случаев обнаружения подводного противника. Было над чем подумать.

Начальник оперативного отдела штаба флотилии капитан 1 ранга Н. Ф. Богуславский сказал:

— Я согласен с начальником разведки. В нашей зоне пройдет в этом году триста пятьдесят конвоев, большая часть из них — арктическим путем. Несомненно, враг не пожалеет усилий, чтобы нанести нам здесь удары, причем не только атаками подводных лодок, но и минными постановками. По нашим данным, он выставил в нашей зоне уже более трехсот мин.

Богуславский подошел к карте и показал мне районы, засоренные фашистскими минами. Все они были перед входом в Белое море, на подходах к нашим базам и проливам.

Тральщики флотилии беспрерывно проводили траление фарватеров. Их команды вели себя героически. Я хочу особо отметить «ТЩ-109» старшего лейтенанта Я. С. Величко и «ТЩ-110» старшего лейтенанта В. В. Михайлина (ныне адмирал и командующий дважды Краснознаменным Балтийским флотом). Мы посылали их на самые ответственные задания для проверки фарватеров и для сопровождения конвоев. В. В. Михайлин в 1943 году прошел с тралом более 4000 миль, уничтожив многие десятки мин, и провел около 60 транспортов. Эти цифры говорят сами за себя. Так же доблестно действовал экипаж Михайлина в 1944 году. «ТЩ-110» удостоился ордена Красного Знамени.

Что касается числа конвоев, то мы в своих расчетах ошиблись. В 1944 году в Белое море пришли не 350, а 487 конвоев (из них 142 союзных), что в общей сложности составляло около 1000 транспортов.

Учитывая, что в светлое время года, в полярный день, союзники воздерживались посылать конвои, фашисты летом 1944 года основные силы бросили на наши арктические коммуникации. Только в Карском море постоянно действовали 7 немецких подводных лодок. Но мы к тому времени получили новые корабли и могли теперь значительно увеличить эскорт — до трех-четырех боевых кораблей на каждый охраняемый объект, а в особых случаях и больше. Гидросамолеты «Каталина», полученные от союзников, производили дальнюю разведку по всему театру. Перед проходом конвоев они осуществляли поиск

[266]

подлодок, а также плавающих мин, сорванных штормами со своих якорей (эти мины были весьма опасны, ибо осенней ночью да и днем в плохую видимость разглядеть их в море было очень трудно). Перед выходом конвоев мы теперь все чаще производили решительное очищение нужных нам районов от фашистских подлодок, направляя сюда крупные силы авиации и сторожевых кораблей. Кроме того, в конвои включались так называемые ударные группы кораблей, у которых была одна цель: искать и уничтожать врага. Такой тактический прием полностью себя оправдал. Теперь эскортные корабли ни на минуту не отвлекались от своих подопечных транспортов. Результаты не замедлили сказаться. Потери транспортов прекратились. Фашистам пришлось менять тактику. Убедившись, что непосредственные атаки конвоев становятся все более трудными и рискованными, гитлеровцы переключают свои лодки на постановку мин, приказывают нападать на наши радиостанции и посты наблюдения, обслуживающие судоходство в Арктике. В зоне флотилии таких постов, расположенных подчас на необитаемых островах, было более двухсот, и, естественно, мы не располагали силами, чтобы обеспечить надежную оборону каждого из них.

Однажды в конце сентября утром пришли ко мне начальник связи флотилии капитан 1 ранга Красносельский и капитан 2 ранга Голосин, ведавший в штабе вопросами противолодочной обороны. Вид у обоих озабоченный.

— Товарищ командующий, — сказал Красносельский, — пост наблюдения и связи на мысе Стерлегова, передавая сводку погоды, настойчиво просит срочно сообщить места конвоев. Что-то тут неладное.

Приглашаю Боголепова. Смотрим на карту. Мыс Стерлегова находится в Карском море, восточнее полуострова Михайлова. Задачи у поста определенные, зачем ему потребовались сведения о конвоях? На полуострове Михайлова стоит наша батарея. От нее до поста более сотни километров. Посылать с нее матросов, пожалуй, нецелесообразно: когда-то они доберутся. Начальник штаба предлагает ничего посту не отвечать, а командиру Карской военно-морской базы дать указание направить к мысу Стерлегова корабль. Так мы и сделали.

В эти дни в Карском море должен был идти конвой

[267]

с четырьмя транспортами. На протяжении суток рация мыса Стерлегова настойчиво запрашивала о его движении. Мы молчали. Вечером 26 сентября уполномоченный Главсевморпути на Диксоне сообщил, что рация Стерлегова больше на запросы с Диксона не отвечает. Командир Карской военно-морской базы приказал всем батареям и постам наблюдения в Карском море повысить бдительность. Не вызывало сомнений: на радиостанции что-то произошло.

Тайна раскрылась прежде, чем к мысу подошел посланный туда корабль. Доложил о случившемся сам начальник радиостанции Бухтияров. Дело было так. 24 сентября он с матросом-сигнальщиком Нагаевым на собачьей упряжке отправился осмотреть побережье: нет ли выброшенных волнами мин и каких-либо предметов с погибших кораблей. Вечером он вернулся на станцию и внезапно был схвачен фашистами. Оказалось, гитлеровцы с двух подлодок высадили десант из 25 автоматчиков и захватили станцию. Зимовщики, кроме двух вахтенных, спали. Силой оружия фашисты заставили радиста Главсевморпути передавать все радиограммы, положенные по нашему расписанию, и, кроме того, запрашивать данные о движении конвоев. Подводные лодки для скрытности легли на грунт в соседней бухточке.

Связанного Бухтиярова гитлеровцы привели на станцию и начали допрашивать. Моряк предпочитал погибнуть, чем выдать военную тайну. Он долго препирался с переводчиком — русским белогвардейцем, часто повторялся, тянул время, внимательно присматривался к обстановке. Наконец, улучив удобный момент, Бухтияров бежал. Хорошо зная местность, он трое суток пробирался по тундре, пока, совсем обессиленный, не достиг соседнего поста, пройдя около ста километров.

Фашисты в дикой злобе разгромили станцию, захватили с собой пленных и вернулись на подлодки. О движении конвоев в Карском море они так ничего и не узнали, лишь вынудили нас сменить все кодовые таблицы связи. Отремонтированная станция вскоре снова вступила в строй.

***

Как известно, во время войны мы получали от наших союзников по ленд-лизу продовольствие, во-

[268]

оружение, военные материалы. Большой грузопоток из Америки и Англии шел, как я уже говорил, через Архангельск и Мурманск. Для организации этого дела и решения многих вопросов, связанных с пребыванием у нас иностранных моряков, были созданы иностранные военно-морские миссии. Поскольку конвойной службой ведало британское адмиралтейство, английскую миссию в Архангельске возглавлял офицер в чине коммодора (капитан 1 ранга). В Полярном при штабе Северного флота размещалась такая же военно-морская миссия, но во главе ее всегда был адмирал. Он подчинялся главе английской военно-морской миссии в Москве. Такой была система руководства конвойной службой союзников на Севере.

Штаб флотилии поддерживал повседневную связь с офицерами миссии, вместе с ними решал вопросы разгрузки судов, снабжения их топливом и продовольствием. Перед выходом конвоя в море обязательно проводилась конференция капитанов кораблей, на которой в присутствии представителей миссии штаб флотилии информировал всех об обстановке на море, сообщал курсы движения конвоя в нашей зоне, а также знакомил с составом эскортных сил, выделенных флотилией, порядком взаимной связи. Капитаны кораблей задавали множество различных вопросов, на которые тут же получали ответ.

Работали мы дружно, при полном взаимопонимании. Английские и американские офицеры из миссии много плавали, хорошо знали морское дело. Видя, какие жертвы несет в войне наша страна, как героически сражается советский народ, английские и американские моряки относились к нам с должным уважением, они искренне желали скорейшего разгрома общего врага. По случаю наших успехов на сухопутном фронте или на море глава миссии коммодор обычно приходил ко мне с бурными поздравлениями. Мы отвечали тем же.

Как-то на одном из приемов в миссии я обратился к коммодору с вопросом о злополучном конвое «РQ-17». Коммодор вздрогнул и промолчал. Я понял, что бывалому моряку, который сам не раз командовал большими конвоями, трудно говорить на затронутую тему. А меня давно интересовала эта печальная история. В 1942 году я служил в Москве помощником начальника Главного морского штаба и принимал участие в решении вопросов конвойной службы на Севере. И вот мы узнали, что

[269]

27 июня из Исландии вышел в Мурманск конвой, имевший литер «РQ-17», в составе 37 транспортов в непосредственном охранении 25 кораблей. Конвой, кроме того, имел мощное оперативное прикрытие из двух отрядов, куда входили два линкора, один авианосец, шесть крейсеров, семнадцать эсминцев, целая завеса из девяти подводных лодок. Прикрытие более чем достаточное, если учесть, что в северных фиордах Норвегии находился всего лишь один фашистский линкор, три тяжелых крейсера и двенадцать эсминцев.

Мы внимательно следили за движением конвоя. Северный флот и Беломорская флотилия с целью его прикрытия развернули свои подводные лодки и легкие силы, а также подготовили авиацию для поиска и уничтожения подлодок противника. Из перехваченных телеграмм мы знали, что фашисты провели несколько воздушных атак по конвою, но все они были отбиты, потерь в судах не было. Это, конечно, нас обнадеживало. И вдруг мы узнали, что 4 июля, не предупредив советское командование, адмиралтейство приказало английским кораблям эскорта покинуть конвой и срочно следовать на соединение с главными силами прикрытия, а транспортам рассредоточиться и добираться до наших портов самостоятельно, без всякой охраны. В чем дело? В Москве были поражены таким решением. Транспорты везли военные грузы, так нужные нам в те трудные дни. И вдруг они брошены на произвол судьбы… Чудес на войне не бывает. Противник не упустил возможности, и 24 транспорта пошли ко дну от ударов его авиации и подводных лодок. После этою англичане долго не решались посылать к нам конвои.

Я вновь повторил свой вопрос:

— Господин коммодор, чем же это объяснить? Мне хотелось бы знать ваше мнение…

Коммодор еще более нахмурился. Наконец проговорил:

— Адмиралтейство узнало о выходе в море фашистской эскадры во главе с линкором «Тирпиц». Мы не могли рисковать своим флотом. Такое решение приняли наши адмиралы…

Я понял, что имею дело со строевым офицером, который не силен в дипломатии, и нет смысла мучить его своими вопросами.

[270]

Многим английским морякам было стыдно за поведение адмиралов из «гранд-флита». В 1956 году в Лондоне вышла книга Алистера Маклина «Корабль его величества «Улисс». Автор пишет: «Получив приказание, отряд прикрытия каравана тотчас отделился к весту, бросил караван на произвол судьбы… Переживания команд торговых судов при этом предательстве военных кораблей ради спасения собственной шкуры легко себе представить». Адмиралтейство, разумеется, знало о значительном превосходстве своих сил над фашистской эскадрой, но не хотело рисковать крупными кораблями.

Адмирал Н. М. Харламов — мой давний друг и сослуживец — был в то время главой советской военно-морской миссии в Лондоне. Он рассказывал о своих неоднократных беседах на эту тему с первым морским лордом адмиралом Паундом. Однако и от него не удалось получить вразумительного ответа.

Не могли мы примириться тогда и с требованием инструкции, разработанной английским адмиралтейством: при малейшем повреждении транспорта команда обязана немедленно покинуть судно. Брошенный командой транспорт поспешно топили, не пытаясь спасти ценнейший груз. Так, при разгроме конвоя «РQ-17» пять судов получили небольшие легко устранимые повреждения. Их расстреляли и потопили свои же эскортные корабли. На дно моря ушли самолеты, пушки, сотни тонн боеприпасов. И это в период самых жарких боев на советско-германском фронте!

Двадцать дней корабли Беломорской флотилии и Северного флота собирали уцелевшие суда. Нашли и привели в Архангельск одиннадцать транспортов. Это все, что осталось от огромного конвоя.

По-иному вели себя команды советских транспортов. Об их героизме, о том, как они спасали свои суда, можно написать целые книги. Помню, один английский капитан, старший в группе транспортов, явился ко мне с визитом и, вспоминая судьбу конвоя «РQ-17», восторженно рассказывал о мужестве моряков советского теплохода «Азербайджан":

— После атаки фашистской авиации теплоход загорелся, накренился. К вашему судну подошел мой друг — командир английского тральщика, чтобы снять команду. Но моряки отказались покинуть свой корабль. Советский

[271]

капитан Изотов ответил на тральщик: «Благодарю за помощь, но, пока судно на плаву, мы его не оставим». Дружными усилиями экипажа пожар был потушен, крен выровнен, и «Азербайджан» малым ходом добрался до Новой Земли, а затем прибыл в Архангельск, отразив на переходе еще несколько воздушных атак противника. Все считали «Азербайджан» погибшим. И вдруг он появился в порту. Стоявшие здесь английские и американские корабли приветствовали его сигналами «Поздравляю» и «Чисто сделано».

Да, так оно и было. Наших союзников изумил подвиг капитана В. Н. Изотова и его подчиненных, которые с риском для жизни тушили пожары, заделывали пробоины, отстаивая свое израненное судно.

***

Собираюсь на Новую Землю. Я давно хотел там побывать, да все не получалось, а тут назрела неотложная необходимость. Капитан 1 ранга А. И. Дианов получил назначение на Тихий океан, в Новоземельскую базу прибыл новый командир. Хотелось посмотреть, как он осваивается с делом, помочь. Командовать соединением после офицера, пользовавшегося доброй славой, всегда нелегко. Тут нужен большой такт, особо чуткий подход к людям, умение сохранить стиль своего предшественника, поддержать и продолжить все ценное в его работе.

В ту пору регулярного сообщения с Новой Землей не было. Людей и грузы везли на транспортах под эскортом боевых кораблей и только почту доставляли на самолетах. Мастерами полетов в сложных арктических условиях считались у нас летчики капитан Таран и старший лейтенант Купчин. Но нас набралась солидная группа, на их небольших самолетах мы не разместились бы. Решили лететь на «Каталине». Этот морской двухмоторный противолодочный гидросамолет американского производства имел неплохие тактико-технические данные: скорость 314 километров в час, дальность полета 3600 километров. На вооружении — пушки, пулеметы, восемь стокилограммовых бомб. Самолет был оснащен радиолокацией. Сейчас эти данные покажутся скромными. Но тогда мы радовались, получив возможность сменить наши устаревшие одномоторные МБР-2 на большую морскую машину.

[272]

Ранним сентябрьским утром мы прибыли на аэродром. Машина была боевая, не рассчитанная на пассажиров, поэтому удобств для нас было мало. Начальник тыла флотилии генерал-майор Павел Селиверстович Гавриков, довольно тучный по комплекции, с трудом протискивался в узкие люки. Я пристроился на мешке с почтой неподалеку от столика штурмана. Рядом со мной уселся командующий авиацией флотилии генерал-майор Г. Г. Дзюба. Сопровождавшие нас офицеры приткнулись кто где.

Загруженная «Каталина», гудя моторами, отплыла от берега. Аквадромом служило большое озеро. Машина начала разбег, вся содрогаясь от ударов воды. Они были настолько сильными, что казалось, вот-вот корпус разлетится на куски. Удары все оглушительнее, в иллюминаторе промелькнул флажок — граница аквадрома, а машина все не отрывалась. Генерал Дзюба недовольно хмурился, но вот удары прекратились. Дзюба облегченно вздохнул:

— Наконец-то!

Он объяснил, что самолет перегружен, да и ветра нет. Вот и разбегались дольше, чем надо.

Управлял машиной заместитель командира полка опытный морской летчик капитан С. М. Рубан. Поначалу все шло хорошо, но чем дальше, тем видимость становилась хуже. Облака постепенно слились в сплошную молочную массу. Машину начало трясти, словно телегу на плохой дороге. А Дзюба, поглядывая на иллюминатор, затянутый белой пеленой, довольно говорит:

— Хорошо! В этой мути фашисты нас не найдут. А то ведь летим мы без истребительного прикрытия.

В самолете холодина. Ежимся. Штурман докладывает, что подходим к Новой Земле. Однако по-прежнему ничего не видно. Спрашиваю Дзюбу:

— Как же мы будем садиться? Дзюба невозмутим.

— Не беспокойтесь, садиться будет капитан Рубан.

Шум моторов стих. Самолет опустил нос. Смотрю на высотомер. Стрелка отклоняется влево, прошла отметку «200», а за иллюминатором все та же вата. Вижу, командир самолета повернулся и что-то тихо сказал генералу Дзюбе. Тот кивнул в знак согласия. Лица обоих серьезны и строги. Оказывается, командир базы сообщил, что бухту накрыло туманом. Капитан Рубан принял смелое

[273]

решение: сесть в открытом море, а затем под моторами вырулить в бухту.

Стрелка высотомера уже у самого нуля. Немножко жутковато… Но вот резкий удар, как о что-то очень твердое, самолет, показалось, даже затрещал. Еще удар — и резкое торможение. Послышались всплески воды. Все-таки сели! Моторы опять загудели. В тумане показались еле заметные очертания берега. Рывками, припрыгивая, самолет проскочил в бухту. Да, не зря все хвалят летчика Рубана!

К самолету подошел маленький катерок. Жму руку новому командиру военно-морской базы капитану 1 ранга Д.Г. Жмакину. Я его знаю давно. Он из подводников. Смелый, рассудительный, неутомимый, к тому же неистощимо жизнерадостный. Именно такие нужны здесь, на Крайнем Севере.

Д. Г. ЖМАКИН

Штаб и политотдел базы помещались в одноэтажном деревянном доме, очень ладно и крепко посаженном на высоком берегу бухты. В кабинете командира базы уютно, тепло. На стене большая карта Новой Земли.

Начальник штаба базы капитан 1 ранга П. М. Раздобудько докладывает обстановку. Район большой. Новая Земля состоит из двух островов, разделенных проливом Маточкин Шар. Острова протянулись почти на тысячу километров. Ширина их до ста километров. На суше — полное бездорожье. Сообщение между гарнизонами только морем.

На Новой Земле много глубоких, хорошо укрытых бухт, но в то время не все они были освоены. И хотя уже во многих местах, включая даже самую северную точку Новой Земли — мыс Желания, были размещены наши посты наблюдения и связи, некоторые из этих бухт до недавнего времени служили пристанищем для фашистских подводных лодок. Когда наша новоземельская база окрепла, незваным гостям стало крепко доставаться. Разъяренные фашисты участили нападения на наши посты наблюдения и радиостанции, выставляют мины в проливах Маточкин Шар, Карские ворота, Югорский Шар, на подходах к губе Белушьей. Теперь мы разбогатели и можем выдвигать дозоры на наиболее угрожаемые участки, да и батарей на побережье прибавилось.

Подробно о боевых делах моряков базы рассказал Жмакин. Это не только хороший командир, он еще и

[274]

пытливый историк. За короткое время собрал и обобщил множество данных об освоении Новой Земли, ее коренном населении ненцах, о героизме защитников далекого района нашей страны. Кое-что из этого я уже знал по рассказам первого командира новоземельской базы А. И. Дианова. Например, о том, как на второй или на третий день после прибытия наших моряков в бухту Белушья сюда пожаловали две фашистские подводные лодки. Они чувствовали себя тут вольготно, всплыли без всяких предосторожностей и попали под огонь наших кораблей. Поспешно нырнули фашисты под воду и еле ноги унесли. Другие «визиты» вражеских кораблей оканчивались для них более печально. Об этом свидетельствуют пометки на карте командира базы — черные кружочки с крестиками. Вот один из таких кружков — к северу от мыса Желания.

В 1942 году в Карское море пробрался фашистский тяжелый крейсер ("карманный» линкор) «Адмирал Шеер». Он пытался уничтожить порт Диксон, но помешали ледокольный пароход «Сибиряков» и наша батарея на берегу. Слабовооруженный «Сибиряков», конечно, не мог нанести серьезного урона бронированному великану, но все же сражался до последнего. Так же стойко дралась береговая батарея. Несколько ее снарядов достигли цели. Фашистский рейдер не выдержал и отступил.

Наши моряки задумались: как мог такой крупный корабль незамеченным проникнуть в Карское море? Проливы контролируются нашими постами. Оставался один путь — севернее мыса Желания. Сюда стали посылать наши подводные лодки. Подводники невзлюбили эту позицию: условия плавания трудные, все время среди льдов, а за весь поход ни одного вражеского суденышка не встретишь. В начале августа 1943 года сюда пришла подводная лодка «С-101». Командовал ею капитан-лейтенант Е. И. Трофимов. Это был первый поход молодого командира и поэтому его сопровождал опытный наставник — командир дивизиона капитан 3 ранга П. И. Егоров, ранее командовавший этим самым кораблем. Неделю, другую, третью бороздили подводники море — ничего и никого. А экипаж лодки — боевой, на счету уже не один потопленный вражеский корабль. Бесплодность поиска кое-кого начала выводить из себя. Но Егоров оставался спокойным и призывал всех к терпению и выдержке. На-

[275]

стойчивость принесла успех. На восемнадцатые сутки акустик комсомолец Ларин услышал шум винтов. Командир поднял перископ. Налетел снежный заряд, видимость ухудшилась, но все же Трофимов разглядел силуэт немецкой подводной лодки. Она в надводном положении шла из Карского моря на север.

Учитывая серьезность момента, командование кораблем принял Егоров. Ему удалось незаметно сблизиться с противником и выпустить торпеды. Произошло то, что случается нечасто: в лодку попали все три выпущенные торпеды. Фашистский корабль разнесло вдребезги.

На месте гибели фашистской лодки наши подводники увидели огромное пятно соляра, в котором плавали разные обломки, обрывки одежды. Моряки подобрали сигнальную книгу, дневник командира лодки и другие, очень ценные документы. Из них стало известно, что это была большая подводная лодка «U-639». Она возвращалась от устья реки Обь, где поставила мины заграждения. У восточного берега Новой Земли фашистская лодка потопила совершенно беззащитный гидрографический корабль «Академик Шокальский». Людей, плававших на воде, гитлеровцы варварски расстреляли из пулеметов. Предположения о том, что фашистские корабли проникают в Карское море, огибая Новую Землю с севера, полностью подтвердились. Оставалось лишь сожалеть, что в двухсотмильную полосу чистой воды между островом и кромкой льдов мы посылали лишь одну подводную лодку, не учитывая при этом каверз природы — частых туманов и снежных зарядов. Наших подводников насторожило то, что фашистская подлодка уходила не на запад — к норвежским шхерам, а на север. Секрет этот раскрылся, к сожалению, уже после войны. Оказывается, фашисты еще в 1942 году тайно основали базу для своих лодок в проливе Кембридж, на Земле Франца-Иосифа. Здесь лодки, действовавшие в Карском море, заряжали аккумуляторы, ремонтировались, экипажи их отдыхали и перед выходом в море получали последние разведывательные данные об обстановке. Увы, эту базу мы так и не смогли вовремя обнаружить, хотя район островов Земли Франца-Иосифа неоднократно посещали наши корабли и самолеты. На войне бывало и такое…

На маленьком «газике» выезжаем осмотреть хозяйство базы. Побывали на батарее, прикрывавшей бухту, и на

[276]

недавно построенном сухопутном аэродроме. Поражало отсутствие дорог в общепринятом понимании. Острова Новой Земли состоят в основном из сланцев и известняка. Ледники, проутюжившие в свое время острова, а затем беспрерывные ветры так отполировали поверхность, что порой казалось — под нами чисто подметенный и вымытый асфальт. Правда, асфальт не отличался ровностью: машина то бежала, как по мостовой, то вдруг ныряла в рытвину или круто задирала нос, взбираясь на каменистый выступ. Вокруг все голо — ни деревца, ни травинки, только лишайники кое-где облепили камень. Ко всему привыкает наш человек, везде умеет пустить корни. И в этом суровом краю он тоже чувствует себя хозяином.

Приятно было разговаривать с матросами — здоровыми, бодрыми ребятами. Жалоб не было. Все говорили, что живут хорошо, ни на жилье, ни на питание не обижаются. Вот бы почту и кинокартины чаще присылали — тогда был бы и вовсе полный порядок. И как всегда, неизменный вопрос: «Скоро ли разобьем фашистов?» Золотой народ служит у нас за семидесятой параллелью!

На батарее майора Седова мы поужинали. Матросский ужин был вкусный, сытный, чем очень порадовал начальника тыла флотилии Гаврикова. Это его стараниями сюда доставлялись лучшие продукты. Он же заботился, чтобы здесь не иссякал запас витаминных препаратов, изготовлявшихся нашими медиками под руководством начальника санслужбы флотилии полковника медицинской службы Любарского. Флотилъские медики многое сделали, чтобы и в этих суровых условиях люди наши не знали цинги — злейшего бича Севера.

Вечером нас повели в матросский клуб и Дом офицеров. Построены добротно, красиво — и на материке такие не часто встретишь. Мы не смогли сюда завезти мебель — ее сделали сами матросы. Стены украшены картинами местных художников. Мы побывали на концерте художественной самодеятельности — ничуть не хуже, чем у нас в Архангельске. Смотришь, слушаешь, и трудно поверить, что все это происходит у черта на рогах, на самом северном краю нашей земли.

Я от души пожал руку начальнику политотдела капитану 2 ранга Спиридонову — вдохновителю и руководителю всей культурно-массовой работы на островах.

[277]

Ненастная погода не дала мне побывать на северной оконечности Новой Земли — на мысе Желания. Но зато Жмакин познакомил меня с интереснейшим человеком, безусловно, исторической личностью — бессменным председателем островного Совета Тыко Вылкой. Его дед еще в прошлом веке со своей семьей перебрался на лодке с материка и стал первым постоянным жителем Новой Земли. Затем еще несколько ненецких семей осели на островах. Здесь они оказывали неоценимую помощь русским исследовательским экспедициям. Тыко Вылка вырос на Новой Земле, здесь выросли его дети и внуки. Многие из них учились на материке, а потом снова возвращались к родному очагу. В 1909-1910 годах известный исследователь Новой Земли геолог В. А. Русанов часто обращался за помощью к Вылке. Вот как отзывался Русанов о своем помощнике: «Читает книгу природы так же, как мы с вами читаем книги и газеты… Он — живая карта Новой Земли… Обладает большим запасом душевной деликатности».

И вот мы сидим с Вылкой. Коренастый, широколицый. Высокий лоб, опущенные вниз усы, такие же маслянисто-черные, как густые волосы на голове. После разгрома белогвардейщины на Севере в губе Белушьей образовался островной Совет. Председателем его избрали Тыко Вылку. С тех пор он возглавляет Советскую власть на Новой Земле. В 1944 году ему было под шестьдесят. Но выглядел он моложе. Разговаривал Вылка медленно, негромко.

— Не обижают вас наши моряки? — спрашиваю.

— Меня никто никогда не обижает, — улыбается Вылка, — а твои люди хорошие, я с ними дружу…

Вылка курил трубку, аппетитно затягиваясь, и вспоминал многие научные экспедиции, которые побывали в этих краях. Особенно тепло отзывался о Русанове: «Большой был человек, любил Новую Землю, хороший был». Вылка рассказывает, как уже в советское время водил он неизведанными тропами многих исследователей Новой Земли. С гордостью показывал свои подарки, в том числе флотский китель и фуражку с «крабом». Потом извлек из сундука толстую книгу громадного формата, переплетенную в плотную шкуру какого-то зверя. Книга была вложена в парусиновую сумку с наплечным ремнем.

— Тут все люди Новой Земли, — с гордостью говорит

[278]

председатель. — До революции их было всего сто человек, сейчас больше трехсот.

Как только выдастся хорошая погода, Вылка запрягает собак и объезжает все становища. В первую часть своей большой книги записывает родившихся. В середине — пометки о браках, а в конце книги — запись умерших. В отдельном чехле хранится печать островного Совета. Так без всякого канцелярского аппарата регистрировал Вылка жизнь ненцев на Новой Земле. Он же был главным советчиком и судьей во всех их делах.

За активную помощь флотилии я с особым удовольствием подписал приказ о награждении Тыко Вылки медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Заполярья».

***

Легли мы поздно и никак не могли заснуть, прислушиваясь к дикому вою ветра за стенами дома. А потом ожил репродуктор:

— Внимание, внимание, говорит радиоузел базы. Хождение по территории прекратить. По служебным делам разрешаются только групповые переходы по установленным маршрутам с предварительного разрешения дежурного офицера…

Значит, задула новоземельская бора. Мокрый снег облепил окна. Утром мы не могли открыть дверь, пока подоспевшие на выручку матросы не разгребли сугроб с крыльца.

Выглянули на воздух и глазам не поверили. Сияет солнце, будто и не было ночной бури. С обрывистого берега доносится оглушительный птичий гомон. Птичий базар! Неисчислимое скопище диких гусей, уток, гагар, кайр, чаек облаком вьется над водой, кипенью облепило скалы. На завтрак нам подали яичницу из яиц кайры. По вкусу эти яйца трудно отличить от куриных, но они в два раза больше. Желток на сковородке чуть ярче, а белок бледнее, с синеватым оттенком. Яичница превосходная.

Яйца и мясо диких птиц, рыба, водящаяся здесь в изобилии, были существенной и очень полезной добавкой к пайку матросов.

В Архангельск снова летели на «Каталине» без особых происшествий, если не считать сильной болтанки.

[279]

Жизнь на флотилии шла своим чередом. Авиация облетывала море в поисках подводных лодок и плавучих мин, тральщики беспрерывно тралили фарватеры. Конвои шли в обе стороны по Карскому морю.

Однажды во время утреннего доклада оперативной обстановки — это было вскоре после нашего возвращения с Новой Земли — Боголепов сообщил:

— В районе Диксона пропал тральщик. Ни самолет, ни специально посланный корабль его не нашли.

Что случилось с тральщиком? Приказываю передать на Диксон: штабу Карской военно-морской базы продолжать поиски. Но в течение нескольких дней мы ничего нового не узнали. Только в конце сентября пришла телеграмма, что за командой «ТЩ-120» высланы корабли. Почему за командой? А где же сам тральщик?

Карская военно-морская база на Диксоне сформирована была всего лишь несколько месяцев назад. Возможно, не все еще притерлось в управлении, а фашисты упорно чинят всякие каверзы в этом районе.

С группой офицеров штаба вылетаю на Диксон, чтобы на месте разобраться в происшествии. Путь далекий, более двух тысяч километров. На счастье, в Арктике установилась ясная погода, и «Каталина» летела хорошо.

Создать военно-морскую базу на Диксоне было значительно проще, чем на пустынной Новой Земле: здесь издавна существовали порт, обслуживавший торговые суда и ледоколы, крупный поселок работников западного сектора Главсевморпути. Полярники радушно встретили военных моряков и помогли им разместиться. Командир базы капитан 1 ранга С. В. Киселев, по натуре человек спокойный, неторопливый, хороший организатор и прекрасный моряк, быстро сработался со старожилами. Для начальника штаба базы капитана 2 ранга П. Н. Васильева море и корабли тоже были родной стихией, он уже не раз бывал в этих краях, недаром ему часто поручали командовать конвоями.

От руководителей базы я услышал драматическую историю. Хотя на войне гибель людей и кораблей почти роковая неизбежность, но по-разному гибнут корабли, по-разному ведут себя люди в трагической обстановке. Поведение экипажа «ТЩ-120» останется примером в назидание потомству.

Тральщик шел на Диксон в составе эскорта крупного

[280]

конвоя, в который входили четыре транспорта с ценными грузами. В Карском море несколько раз на конвой нападали фашистские подводные лодки, но все атаки благополучно отражались.

На траверзе острова Кравкова снова появилась подводная лодка, и командир конвоя капитан 2 ранга П. Н. Васильев приказал «ТЩ-120» атаковать ее. Тральщик направился в сторону противника и скоро скрылся в тумане. Конвой продолжал путь и на следующий день пришел в порт Диксон. А командир «ТЩ-120» капитан-лейтенант Д.А. Лысов все докладывал, что продолжает поиск вражеской лодки.

Лысов только в 1940 году окончил военно-морское училище, но быстро продвигался по службе и уже в 1943 году стал командиром большого тральщика. Тогда же его приняли в члены партии. Это был храбрый и умелый командир, уже дважды награжденный боевыми орденами. Матросы его любили.

Когда конвой достиг Диксона, Лысову отдали приказ возвращаться в базу, но в 10 часов утра он вновь напал на след лодки и ринулся в атаку. Погода к этому времени засвежела, над морем проносились снежные заряды. В этих условиях не разглядеть ни перископа, ни следа торпеды. К тому же, как после выяснилось, враг на этот раз применил бесследные акустические электроторпеды. Прогремел взрыв. Винты и руль сорвало, корабль получил деформацию всего корпуса, вышла из строя радиостанция, погас свет. Потеряв ход, корабль беспомощно закачался с креном на левый борт. Дисциплинированная, отлично обученная команда, несмотря на огромные волны, беспрерывно захлестывавшие палубу, под руководством командира электромеханической части корабля инженер-капитан-лейтенанта Н. А. Сосницкого сумела выровнять крен и прекратить доступ воды. По переносной рации радист комсомолец Порохин настойчиво передавал донесение в базу. Капитан-лейтенант Лысов распоряжался четко, деловито. Но он, конечно, понимал, что неподвижный, беспомощный корабль в случае нового нападения противника будет обречен. Поэтому командир принял решение переправить на берег раненых и большую часть экипажа, оставив на борту только артиллеристов и команду, обслуживающую бомбометы. Без всякой суеты офицеры разместили 26 человек на моторно-парусном катере

[281]

и 20 человек на спасательном понтоне. На катер и понтон были погружены рации, анкерки с водой, продовольствие. Отправлявшихся на берег по приказу командира возглавил штурман старший лейтенант В. А. Дементьев. Прощаясь, Лысов передал ему свой партийный билет и ордена. Старшим на понтоне шел старшина 1-й статьи А. К. Дороненко, человек деловой и энергичный. Лысов отдал ему свою шинель:

— Возьмите, пригодится укрыть раненых.

Командир назвал курс, которым следует идти к берегу, и приказал немедленно отваливать от борта.

Вместе с командиром на тральщике остались его помощник старший лейтенант Ф. А. Демченко, артиллерист лейтенант К. К. Наконечный, механик Н. А. Сосницкий и еще 34 моряка.

Едва катер и понтон отошли от тральщика, как все увидели перископ. А вскоре в снежной пелене показалась и рубка подводной лодки. Тральщик открыл огонь. Снаряд попал в надстройку лодки, и она поспешно погрузилась. Это видели моряки на катере и понтоне и очень обрадовались удаче. Но через несколько минут они услышали сильнейший взрыв. На их глазах тральщик переломился и пошел ко дну. Заливаемые поминутно волнами, катер и понтон повернули к месту его гибели, но никого не нашли. И вдруг снова увидели всплывшую фашистскую лодку, к счастью, она вскоре исчезла в снежном заряде и не заметила их…

Так погибли 38 моряков «ТЩ-120» во главе со своим командиром, до последней минуты доблестно выполняя свой воинский долг. Выдержка, с которой действовали молодой командир корабля Дмитрий Алексеевич Лысов и его подчиненные, останется примером для потомков.

Донесения о гибели «ТЩ-120» ни на Диксоне, ни в штабе флотилии не получили: не хватало дальности действия небольших переносных раций, которыми пользовались моряки. Посланный на помощь корабль вернулся ни с чем.

Тем временем моряки на катере и понтоне сквозь шторм пробивались к берегу. Вскоре их оторвало друг от друга. В тумане Дементьев не смог разыскать понтон, а тут еще на катере отказал мотор. Штурман Дементьев приказал поднять парус. Матросы беспрерывно откачивали

[282]

воду чем попало, вплоть до бескозырок. В ночь на 25 сентября после 12 часов плавания катер приблизился к скалистому острову. Дементьев убрал парус. На веслах подошел к берегу, в темноте высадился с матросами. Это был небольшой остров Подкова, затерявшийся в шхерах Минина, в трех десятках километров от материка. Матросов встретили промышлявшие здесь зверобои. Они отогрели моряков в своей избушке и тех, кто был покрепче, доставили на материк, на мыс Входной — в контору промысла. Оттуда и донесли на Диксон о прибытии одиннадцати матросов, остальные пока еще находились на острове.

А где же те, кто был на понтоне? Плот мотало на волне, его заливало. На двух веслах беспрерывно сменялись матросы. Но двигались еле-еле. Старшина 1-й статьи А. К. Дороненко подбадривал обессилевших товарищей, уверял их, что берег совсем близко. Видя, что гребцы совсем вымотались, он приказал из двух весел соорудить мачту. Подняли парус из связанных шинелей. Понтон пошел быстрее, но он мог двигаться только по ветру, шел не на юг, а на юго-запад, удлиняя себе путь. Почти трое суток продолжалось тяжелое плавание. 27 сентября моряков прибило к необитаемым островкам Скотт-Гансена. Было ясно, что в такую плохую погоду ни самолет, ни корабль их не найдут. Дороненко принял правильное решение: высадил на берег восемь наиболее ослабевших матросов, укрыв их от ветра в скалах и оставив запас продовольствия и воды, а с остальными отправился в дальнейший путь. Опять выручил парус из шинелей. 1 октября двенадцать смельчаков достигли материка. Неподалеку оказалась наша батарея. С нее и сообщили о новой группе спасенных.

Немедленно высылаем туда корабли. 6 октября моряков доставили в базу. Двоих, получивших тяжелые ранения при взрыве корабля, спасти не удалось. Остальные, крайне истощенные и измученные, оказались на попечении медиков и вскоре встали на ноги. Я долго беседовал со штурманом Дементьевым и со старшиной Дороненко, подробно записал их рассказ. Очень жалко, что по условиям военного времени нам не разрешалось обнародовать сведения, связанные с гибелью кораблей. Так и оставалось в неизвестности имя доблестного командира капитан-лейтенанта Дмитрия Алексеевича Лысова и его

[283]

подчиненных. Рад, что хотя бы сейчас я могу воздать должное их мужеству.

***

Ознакомившись с делами военно-морской базы, я пришел к выводу, что она справляется со своими задачами неплохо. Деловые отношения и полное взаимопонимание, установившиеся у наших моряков с работниками Северного морского пути, и прежде всего с А. И. Минаевым, способствовали успеху. И хотя фашистские лодки еще рыскали в Арктике, они не в силах были хоть сколько-нибудь повлиять на наши морские перевозки.

А радио приносило все более радостные вести. Советские войска продвигаются на всех фронтах. Боевые действия идут уже за пределами нашей Родины.

В августе из войны вышла Румыния, в начале сентября сложила оружие Финляндия. 7 октября началось победоносное наступление и на нашем, северном фланге. Войска Карельского фронта во взаимодействии с Северным флотом освободили весь Печенгский район. Флотский десант захватил порты Лиинахамари, Печенгу и Киркенес.

Действия эти свершались далеко от нас, готовились в секретности, но кое о чем мы догадывались.

Как-то я получил секретную депешу: немедленно отправить в Полярное столько-то открытых катеров. Об этом распоряжении знали только я, член Военного совета и начальник штаба. Мы позаботились, чтобы даже непосредственные исполнители ничего не ведали. Вдруг на другой день приходит запрос уже открытым текстом: сообщите время отправки катеров. Еще через день или два начальник тыла флотилии получает из Полярного распоряжение проверить исправность моторов на посылаемых катерах, хотя до этого он вообще ничего не знал о злополучных катерах. Вечером генерал Гавриков доложил мне:

— Товарищ командующий, все необходимое для десанта будет обеспечено.

— О каком десанте вы говорите? — возмутился я. Гавриков обиделся:

— А я не знал, что это секрет, в том числе и для меня… Между прочим, сегодня я по телефону разговаривал с тылом флота. Мне приказано вместе с катерами по-

[284]

слать рыбачьи шлюпки и проверить, чтобы уключины и весла были в порядке. Все распоряжения я сделал инженер-капитану 1 ранга Дорофееву и начальнику инженерного отдела инженер-полковнику Никанорову. Я не выдержал и рассмеялся. Вот тебе и военная тайна! А перед добряком-генералом извинился, объяснил, что иначе поступить не мог, и вовсе не из недоверия к нему…

Через несколько дней утром начальник Главного морского штаба адмирал Алафузов сообщил мне:

— Слушайте сегодня по радио приказ по случаю разгрома фашистской группировки в Норвегии.

Только я, обрадованный, положил трубку, в кабинет вошли В. Е. Ананич, В. П. Боголепов и наш разведчик капитан 2 ранга А. Н. Сидоров. По выражению лиц я понял, что пришли с чем-то важным.

Начальник штаба молча положил на стол карту и указал карандашом на Мезенскую губу.

— Вот здесь сидит фашистский самолет и по радио взывает о помощи.

— Откуда он взялся?

— Это нам и предстоит выяснить, — сказал В. Е. Ананич. — Надо быстрее послать туда корабль.

Дежурный эсминец отправился в море. Но в это время к сидевшему на воде самолету-амфибии подоспел наш гидрографический корабль, высланный из Иоканги. Самолет он взял на буксир, а экипаж в составе пяти человек пересадил к себе на борт. Летчики — совсем юнцы, перепуганные насмерть. «Не тот пошел фашист!» — рассказывал потом наш разведчик А. Н. Сидоров. Эсминец встретился с гидрографическим кораблем, принял пленных, Сидоров допросил их. Те охотно рассказали, что они летели из Норвегии в Баренцево море для связи с подлодками и для разведки льда, но в темноте и снежных зарядах заблудились, горючее кончилось и им пришлось сесть на воду и взывать о помощи.

***

Арктическая навигация заканчивалась. Оставалось перевести в Архангельск наши ледоколы из моря Лаптевых. В декабре они понадобятся здесь, чтобы расчищать дорогу конвоям, следующим с Запада. В том году Советское правительство получило от США в порядке ленд-лиза новый мощный ледокол «Северный ветер», который

[285]

следовал к нам с Тихого океана Северным морским путем. Сопровождал его флагман нашего ледокольного флота «Сталин» ("Сибирь"). Мы уже не раз убеждались, что фашисты следят за каждым нашим ледоколом, понимая значение этих мощных кораблей для судоходства на Севере. Можно было ожидать, что и сейчас враг попытается нанести удар по ним. Начальник оперативного отдела капитан 1 ранга Н. Ф. Богусловский и его заместитель капитан 2 ранга Б. С. Окунев, казалось, рассчитали каждую мелочь.

Все тревожились за судьбу конвоя. Меня вызвал в Москву Нарком ВМФ. Докладываю ему план похода. Дело мыслилось так: когда ледоколы в Карском море выйдут из сплошного льда, их встретят одиннадцать боевых кораблей эскорта под командованием начальника штаба флотилии контр-адмирала Боголепова, который уже вылетел на Диксон. На переходе через Карское море конвой будет выбирать большие глубины, где малоэффективны донные мины, и районы с битым льдом, препятствующим действиям подлодок. У пролива Карские Ворота отряд встретят еще семь эсминцев, таким образом, эскорт станет насчитывать 18 боевых кораблей охранения. Сила внушительная!

— Хорошо, — согласился нарком. — Учтите, руководство всей операцией возлагается на вас лично. Что еще предпринимается для безопасности конвоя?

Я ответил, что запрещу пользоваться радиостанциями. Корабли ночью пойдут без огней и не будут пользоваться никакими световыми сигналами. Выход в эфир разрешается лишь в крайних случаях, когда кораблю потребуется экстренная помощь.

Такой порядок не мы придумали. Он рекомендован во всех наших учебниках тактики. Но, к сожалению, выполнялся далеко не всегда. Причем, как это ни странно, первыми его нарушали некоторые старшие начальники. Командир корабля в море вряд ли скоро заскучает и захочет связаться со своим начальством по радио. Наоборот, начальник, не получая долго сведений о подчиненном, начинает беспокоиться о его судьбе и нередко властно требует по радио «показать свое место», забывая, что тем самым место корабля будет открыто не только нашему штабу, но и противнику, который беспрерывно следит за эфиром.

[286]

Свернув карты, я еще раз спросил наркома:

— Так вы разрешите соблюдать полное радиомолчание?

— Конечно, конечно! — ответил адмирал.

За несколько дней до подхода ледоколов к Карским Воротам отправляюсь в Иокангу, где готовится к походу отряд эсминцев. Вместе со мной сюда прибыли Ананьич и мой походный штаб. Флаг командующего флотилией поднят на лидере эсминцев «Баку». В назначенный час снялись с якорей. Прогноз погоды был неважный, ожидался северо-западный штормовой ветер и снежные заряды. Дозорные корабли в горле Белого моря доносили о неоднократных контактах с подводными лодками. Значит, наши опасения верны, враг только и ждет случая напасть на ледоколы.

Мы должны были встретить конвой на выходе из Карских Ворот. Радиосвязи мы с ним не имели, известно было только время его отправления с Диксона. В остальном приходилось полагаться на приближенные расчеты.

Ветер дул попутный, эсминцы плавно покачивались, но в целом вели себя сносно. Небо, как всегда на севере в ноябре, затянуто мрачной серовато-синей пеленой. Скорость у нас все время менялась, ибо иногда набегали длительные шквалы. Флагманский штурман флотилии капитан 2 ранга Цесаревич не отходил от карты, проверяя свои расчеты. Это был серьезный и спокойный офицер. Он понимал, что прибыть в точку встречи нельзя ни раньше, ни позже назначенного времени: конвой ни на минуту нельзя оставлять без движения, иначе он станет легкой целью для вражеских подводных лодок.

Ночью не спалось. Я уговаривал контр-адмирала В. Е. Ананьича спуститься в штурманскую рубку и вздремнуть, а он так же настойчиво то же самое рекомендовал мне… В итоге мы оба всю ночь провели на мостике. К слову сказать, умение флагмана и в походе находить время для отдыха — великое дело, но, увы, мы часто об атом забываем. Чувство ответственности убивает и сон, и все остальные желания…

Медленно светает. Бинокли устремлены вперед на восток. Хорошо видны высокие берега Карских Ворот, но не долго — через мгновение их скрыл снежный заряд. Флагманский штурман Цесаревич предупреждает меня:

— Сейчас должны показаться ледоколы.

[287]

Он еще что-то хотел добавить, но его перебил звонкий голос сигнальщика:

— Вижу мачты и трубы кораблей!

Цесаревич расплылся в широкой довольной улыбке. Его расчеты точны, встреча состоялась в назначенное время, на выходе из пролива. Теперь вся сложность заключалась в том, чтобы, не сбавляя скорости и уж, конечно, не останавливаясь, восемнадцать боевых кораблей как можно быстрее заняли свои места в противолодочном и противовоздушном ордере. Старожилы-североморцы уверяли, что за всю войну это был первый случай совместного плавания такого количества боевых кораблей.

На мачте «Баку» поднят сигнал «Построиться в ордер № 1». Корабли начинают двигаться в разных направлениях. Прибывшим с нами эсминцам предстояло лечь на обратный курс и кольцом окружить ледоколы. Тральщики и большие охотники удалялись в стороны и создавали внешнее кольцо охранения. Перестроение прошло быстро и хорошо. Во главе ордера встал лидер «Баку».

Командир корабля капитан 2 ранга Б. П. Беляев приказал вахтенному офицеру передать акустикам, чтобы внимательно прослушивали море, а сигнальщикам — чтобы зорко следили за поверхностью воды.

Контр-адмирал Боголепов с борта ледокола доложил по семафору, что весь переход прошел благополучно, но в Карском море на конвой десять раз нападали фашистские подводные лодки. Благодаря сильному охранению все атаки были отражены, и весьма вероятно, что некоторые лодки получили значительные повреждения от наших глубинных бомб.

Я уже давно заметил такую странность: стоит, например, приказать усилить наблюдение за подлодками, как уже через минуту кто-нибудь доложит: «Вижу перископ». На проверку это почти всегда оказывается ошибкой, но всех взбудоражит как следует. Так и сейчас. Едва семафор с «Баку» обошел все корабли, как один из тральщиков поднял флажной сигнал «Вижу подлодку», а затем семафором — «Имел ненадежный контакт с подлодкой». И спустил сигнал. Так было неоднократно. Кое-кто не выдерживал и предлагал отругать виновников напрасных тревог. Но я возражал: это хорошо, что люди настороже и бдительно несут вахту.

[288]

Погода будто терпеливо ожидала, пока мы встретимся, перестроимся и начнем последний этап перехода — через Баренцево море. Чуть скрылись из виду берега пролива, ветер начал свежеть. Чаще проносились снежные заряды. Видимость временами вовсе пропадала. Когда заряд уносило, приятно было убедиться, что все корабли на своих местах. Это чувство переживает всякий, кому доводится водить крупные соединения.

Сигнальщики через каждые полчаса замеряют анемометром силу ветра. Уже в который раз они докладывают:

— Ветер западный семь баллов!

— Отлично! — бодро отзывается всегда жизнерадостный Беляев. Это человек, любящий трудную морскую службу. В любую погоду он чувствует себя на ходовом мостике, как у себя дома. Честно говоря, без Беляева я просто не мог представить себе ходовой мостик красавца лидера.

"А что, собственно, отличного в том, что начинает штормить?» подумалось мне. Беляев, словно угадав мой невысказанный вопрос, добавил:

— Чем свежее ветер, тем больше волна, а чем больше волна, тем труднее будет вражеской лодке атаковать нас: ее может вынести волной на поверхность…

Беляев, конечно, прав. Но каково матросам на больших охотниках! Это ведь лишь название — «большие», а для сурового Баренцева моря это такие крохотные суденышки. Уже сейчас они купаются в сплошной пене.

Перед ужином сигнальщик доложил: «Ветер десять баллов». И, словно в подтверждение, в нос лидера ударила волна с такой силищей, что даже мостик вздрогнул и ливень ледяных горько-соленых брызг окатил нас с головы до ног. Начинался обычный зимний шторм. Быстро темнеет, но мы еще хорошо видим, как бросает, словно щепки, охотники и тральщики, как с борта на борт валятся тяжелые ледоколы, казалось, и они уже бортами черпают воду. Эти корабли строятся в расчете на плавание во льдах, а там сильной качки не бывает. В открытом море ледоколам тоже достается. Скорость отряда пришлось убавить до пяти узлов: быстрее против такой крупной волны и штормового ветра катера-охотники и тральщики не потянут.

Вскоре совсем стемнело. Ничего не видно, в глаза бьет липкий снег. Ветер злобно воет в снастях и поми-

[289]

нутно обдает нас холодными брызгами. На сердце неспокойно: двадцать кораблей идут без огней; если кто-нибудь из «малышей» почему-либо отстанет, оказать ему помощь в темноте будет очень трудно. Даже посветить прожектором нельзя. Остается надеяться на выдержку наших людей.

Моментами дух захватывает, когда узкий и длинный корпус лидера задирает нос, по палубе с шумом течет поток, а потом волны расступаются и мы летим в образовавшуюся пропасть, с треском ударяемся о воду. В этот миг форштевень скрывается в гудящей серо-белой горе. С ревом и воем эта гора мчится на орудия, на боевую рубку, гребень ее долетает до мостика. Брызги, тяжелые, как дробины, больно бьют по лицу… В такие моменты лучше на море не смотреть, впрочем, мы его и так еле различаем в темноте.

С помощью затемненного сигнального фонаря связываюсь с командирами кораблей. Ответы радуют: «Все в порядке».

Знаю, что всем сейчас тяжело. Но твердо верю: люди выдержат, сделают все, что от них потребуется. Продолжают поступать донесения о контактах с подлодками. Об этом чаще других сообщают «охотники». Кто-то из них даже сбросил глубинную бомбу. Но в такой шторм и в такой темноте вряд ли лодки смогут атаковать.

Трудная была ночь… Мы с командиром иногда спускались с ходового мостика в рубку, где стоял радиолокатор. На мерцающем экране два кольца из светящихся точек. Пересчитываем их. Все двадцать налицо. Но как-то я в очередной раз пересчитывал корабли: семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

— А где же двадцатый? — спохватываюсь я. Беляев озорно косится на меня.

— Товарищ командующий, а вы нас вовсе не берете во внимание?

Сразу отлегло. Все на месте. Молодцы!..

Перед рассветом мы были севернее острова Колгуев. Здесь чаще всего появлялись фашистские лодки. Я приказал изменить наш генеральный курс на 20 градусов к северу. Это, конечно, удлинит наш путь, но зато мы попробуем обмануть противника. Он ждет нас у Колгуева, а мы пройдем стороной. Отворот к северу расстроит планы фашистских подводников, они останутся далеко к югу

[290]

от нашего курса. Так и получилось — ни один корабль контактов с подозрительными целями больше не имел. После отворота нам стало немного легче: волна стала бить не прямо в нос, а больше в левую скулу.

Старшина-связист приносит радиограмму: «Командующему флотилией. Покажите свое место. Комфлот». Я молча протягиваю бланк члену Военного совета. Ананьич читает и покачивает головой. Настрого приказываю всем ни с какими сигналами в эфир не выходить, квитанции на поступающие радиограммы не давать.

В течение часа еще не раз береговая рация вызывала нас, но мы упорно молчали. Именно в этом месте особенно опасно выдать свое присутствие.

А между тем всякие мысли лезут в голову. Вдруг действительно начальству надо знать наше точное место? Но зачем? Что случилось? А если это вражеская провокация? Голова разламывается от мыслей, даже шторм перестаю замечать. Но вспоминаю приказание наркома о соблюдении радиомолчания и понемногу успокаиваюсь.

Перед входом в горло Белого моря акустики снова стали докладывать о шумах винтов подлодок. На всякий случай сбрасываем несколько глубинных бомб — немецкие подводники их побаиваются. Из-за малой скорости движения и отклонения от заданного курса к северу конвой прибыл к месту назначения с опозданием почти на сутки, но вполне благополучно. Я немедленно позвонил по ВЧ наркому в Москву. И первый его вопрос был:

— Почему вы не ответили на радиограмму комфлота? Я напомнил:

— Вы приказали сохранять радиомолчание. Небольшая пауза, треск в трубке и снова голос наркома:

— Правильно сделали. У меня отлегло от сердца.

***

В декабре конвои по Белому морю шли за ледоколами. Плавание осенью и зимой на Севере и в мирное время сопряжено с большими трудностями из-за частых туманов, снежных зарядов, льдов. А если учесть, что с началом войны снимается ограждение опасностей, выключаются маяки и навигационные огни, то трудностей еще прибавляется. И хотя наши операторы и гидрографы

[291]

снабдили корабли специальной лоцией военного времени, а створы оборудовали не видимыми простым глазом огнями, от командиров и штурманов требовался максимум внимания и умения. У нас на флотилии гидрографию возглавлял капитан 1 ранга Б. Н. Побат, заместителем у него был капитан 2 ранга И. В. Васильев — старейший флотский гидрограф. Они со своим коллективом много потрудились над тем, чтобы обеспечить безопасность плавания кораблей в любых условиях погоды.

Мало кто знает о службе гидрографов во время войны, работа их порой незаметная, но чрезвычайно важная. Благодаря усилиям специалистов северной гидрографической экспедиции под руководством капитана 1 ранга И. Ф. Гаркуши мы имели все необходимые карты с промеренными фарватерами, подробным описанием даже малоизвестных бухт и островов. Гидрографические корабли флотилии, которыми командовал капитан 2 ранга Н. Н. Белакшин, во время своей работы не раз попадали под вражеский огонь и несли потери.

Навигация 1944 года завершилась успешно. За год в оперативной зоне флотилии прошло более 300 конвоев — в общей сложности 615 транспортов, в том числе 142 союзных. Потери не превышали 0,4 процента. За это время в нашей зоне уничтожено 10 вражеских подводных лодок.

Замерзло Белое море. Появились новые заботы: отремонтировать корабли. Начальник технического отдела флотилии инженер-капитан 1 ранга Дорофеев и флагманский механик инженер-капитан 1 ранга Лобач-Жученко сбивались с ног. Заводы были перегружены, не хватало рабочих, производственных мощностей, материалов. Вспоминаю с благодарностью помощь, оказанную нам Архангельской областной партийной организацией. Первый секретарь обкома КПСС Б. Ф. Николаев лично вникал в ход судоремонта, всячески «нажимал» на директоров предприятий. Из директоров заводов самые добрые отношения у нас сложились с Сергеем Александровичем Боголюбовым, с которым, как помнит читатель, мы встречались на Ладоге. Он всегда был тесно связан с флотом. Боголюбов отлично понимал наши нужды, все вопросы решал быстро. Бывало, подорвется тральщик на мине, и хотя остается на плаву, но требует серьезного ремонта. Звоню по телефону директору завода:

[292]

— Сергей Александрович, тралец наш пострадал, надо срочно починить.

Объясняю, что именно случилось. Пауза на раздумье. А затем следует неизменный ответ:

— Пусть приходит. Только дайте мне матросов-специалистов, чтобы побыстрее управиться.

А вопрос о документации, деньгах, материалах решался уже потом, когда ремонт корабля шел полным ходом. Жаль, что этот хороший обычай не всегда соблюдается сейчас. По своему горькому опыту знаю, как иногда трудно бывает в наши дни исправить самую чепуховую поломку. Телефонные разговоры теперь редко помогают. Требуются указания сверху, целые кипы бумаг…

***

Как-то в зимний день, когда мы были всецело поглощены ремонтом кораблей, адъютант доложил, что прибыл глава английской миссии и просит срочно его принять. Обычно такие неплановые, а тем более срочные встречи были связаны с какой-нибудь неприятностью. Я насторожился. Но распахнулась дверь, и в кабинете появился сияющий английский коммодор, а за ним — совсем юный лейтенант-переводчик. Коммодор торжественно возвестил:

— О, адмирал! Мне поручено приветствовать и поздравить вас. Я только что получил телеграмму из Лондона: наш король удостоил вас высшей награды Великобритании — ордена Бани.

— За что? — непроизвольно вырвалось у меня.

— За заслуги вашей флотилии в потоплении «Тирпица».

Глава миссии крепко сжимал мою ладонь.

Я был несколько смущен неожиданным известием. Москва об этой новости мне еще ничего не сообщала.

А коммодор радостно добавил, что командующий воздушными силами флотилии генерал Г. Г. Дзюба и начальник штаба авиации полковник Н. К. Логинов тоже награждены английскими орденами.

Ничего не оставалось, как поблагодарить за высокие награды.

Чем же было вызвано это награждение нас, беломорцев?

Фашисты к началу второй мировой войны имели четыре мощных линейных корабля, вступивших в строй

[293]

в 1936-1939 годах. К 1944 году трое из этих гигантов уже покоились на дне морском. Оставался один «Тирпиц». Это был огромный корабль: водоизмещением 53 тысячи тонн, восемь 361-миллиметровых и двенадцать 150-миллиметровых орудий. Линкор с 1943 года базировался в Норвегии, в Альтен-фиорде. Пребывание его здесь создавало серьезную угрозу конвоям, направлявшимся из Англии в наши северные порты. Советская авиация и подводные лодки постоянно следили за ним. 5 июля 1942 года, когда линкор попытался выйти в море и напасть на конвой «РQ-17», его атаковала североморская подводная лодка «К-21» под командованием капитана 2 ранга Н. А. Лунина. Опасаясь новых атак, генерал-адмирал Каре, командовавший с берега всей операцией, не стал рисковать линкором и приказал вернуться в базу. Наша флотская авиация продолжала изучать систему охранения линкора с моря и с воздуха. Все разведданные сообщались англичанам, которые усиленно охотились за «Тирпицем». В 1943 году они атаковали «Тирпиц» малыми подводными лодками типа «Миджей» с подводным водоизмещением всего 30 тонн. Экипаж мини-лодок состоял из 4 человек. Вооружение — два контейнерных заряда весом около двух тонн каждый. Эти заряды надо было подвести под днище линкора. Шесть мини-лодок на буксире больших подводных лодок направились к Альтен-фиорду. Две из них погибли по пути от шторма, оставшиеся в ночь на 20 сентября, отдав буксиры, начали самостоятельно форсировать фиорд. Вскоре одна из «Миджей» из-за неисправности механизмов вернулась к своему буксировщику (она погибла на переходе в Англию), еще одна была обнаружена немцами и потоплена артиллерийским огнем с линкора. Атаку продолжали две сверхмалые лодки. Дождавшись, когда немцы открыли боновое заграждение, чтобы пропустить свои катера, они проникли в фиорд. Лодка «Х-6» под командой лейтенанта Камерона после ряда неудач (садилась на мель, запутывалась в сетях) все же дошла до линкора и подвела под его днище заряд с часовым механизмом. После этого команда затопила лодку и сдалась в плен. Подлодка «Х-7» под командой лейтенанта Плейса тоже выполнила задачу, подвела заряд, но на отходе была уничтожена кораблем противолодочной обороны. Команду немцы подобрали из воды.

[294]

22 сентября в 8 часов 12 минут заряды сработали. Произошел сильнейший взрыв. Линкор принял 500 тонн воды, все три главные турбины были повреждены, погас свет, рули вышли из строя. Гитлеровцам пришлось начать основательный ремонт корабля.

Авиация Северного флота пыталась сорвать ремонт. В феврале 1944 года самолеты Ил-4 36-й авиадивизии бомбили «Тирпиц». Возможно, эта атака не была особо эффективной, но она положила обнадеживающее начало. В апреле, когда ремонт линкора почти закончился, англичане, пользуясь данными нашей разведки, нанесли новый удар. Бомбардировщики поднимались с авианосцев «Викториес» и «Фьюриес», а с других трех авианосцев взлетели истребители прикрытия. Атака оказалась для немцев внезапной. Бомбардировщики подходили к цели из-за гор и поэтому не попадали в зону действия вражеской радиолокации. Шли они двумя волнами, пикировали над самым кораблем. В цель попали 15 бомб по 500 килограммов каждая. Повреждения корабль получил основательные, было убито, более двухсот фашистских моряков, еще больше получили ранения. Но даже полутонные бомбы не смогли пробить 200-миллиметровую палубную броню, и линкор еще мог двигаться, хотя и требовал нового большого ремонта.

Англичане несколько раз повторяли налеты, но особых результатов не добились, так как фашисты усилили свою противовоздушную оборону. Использование авианосцев требовало слишком большого числа кораблей охранения. Возникла мысль применить тяжелые четырехмоторные бомбардировщики «Ланкастер», взлетающие с береговых аэродромов. Но дальности полета им не хватило бы, чтобы вернуться в Англию. Правительство Великобритании договорилось с советским командованием о базировании «Ланкастеров» на наших аэродромах. В начале сентября у нас в районе Архангельска приземлился 41 «Ланкастер». Мы дружески встретили английских летчиков, позаботились о их питании, медицинском обслуживании, отдыхе, организовали материально-техническое обеспечение самолетов. Это дело было поручено начальнику штаба ВВС флотилии полковнику Н. К. Логинову и начальнику политотдела полковнику Р. И. Эренпрайсу, пользовавшемуся большим авторитетом среди летчиков. Надо признать, что с задачей они справились прекрасно.

[295]

Каждый раз перед вылетом на боевое задание англичане консультировались с Логиновым по специальным вопросам и всякий раз просили командование флотилии передать ему горячую благодарность.

15 сентября шесть «Ланкастеров» вылетели для очередного удара по «Тирпицу». Самолеты несли на борту шеститонные бомбы. Хотя фашисты успели произвести задымление линкора, все же пять бомб разорвались вблизи корабля, а одна попала в носовую часть и причинила большие повреждения. Но линкор по-прежнему оставался на плаву. Глава английской миссии, сообщая нам подробности воздушной атаки, воскликнул:

— Это какое-то чудовище, а не корабль. Его даже шеститонная бомба не потопила. Но мы обязательно добьем!

22 октября англичане повторили налет на «Тирпиц» со своих аэродромов (после атаки самолеты приземлялись у нас). Увы, безуспешно.

К этому времени Финляндия уже вышла из войны, мы заняли Петсамо и Лиинахамари. Советская армия продвигалась на запад — в сторону Альтен-фиорда. Боясь, что «Тирпиц» может быть захвачен нашими войсками, фашисты срочно перевели его подальше на запад. Наша воздушная разведка обнаружила его в порту Тромсэ. Гитлеровцы собирались использовать линкор как плавучую батарею. Корабль был поставлен на мелкое место, вокруг возвели насыпи, чтобы он не опрокинулся. Летчики установили, что противовоздушная оборона здесь намного слабее, чем была в Альтен-фиорде. Все эти данные мы сообщили англичанам. 12 ноября линкор атаковали 25 «Ланкастеров». Четыре шеститонные бомбы упали у борта, а две попали в корпус корабля. Произошел взрыв боезапаса, артиллерийская башня линкора взлетела на воздух, весь левый борт разворотило, через пробоины хлынула вода. «Тирпиц» перевернулся, разломился и затонул, похоронив в своих недрах 1200 человек экипажа.

Так закончил свое существование линейный флот фашистов. Англичане были очень рады этой победе.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль в тот же день прислал главе нашего правительства телеграмму, в которой сообщал: «Бомбардировщики Королевских Воздушных Сил потопили «Тирпиц». Давайте порадуемся этому вместе». В ответ последовало искреннее поздравление из Москвы.

[296]

В те времена англичане очень высоко оценили нашу помощь. К сожалению, сейчас английские историки настойчиво умалчивают подобные факты совместной борьбы наших народов против общего врага.

***

1944 год ознаменовался полным разгромом фашистских войск в Заполярье. Гитлеровцы потеряли базы своего флота в Северной Норвегии. Однако у них осталось несколько десятков подводных лодок, которые еще пытались нападать на наши конвои. Поэтому нам приходилось по-прежнему много сил затрачивать на охрану морских перевозок.

9 мая 1945 года я находился в бригаде кораблей у ветерана подводного флота контр-адмирала П. Н. Васюнина. Мы рассмотрели текущие вопросы.

На рассвете меня разбудил Васюнин:

— Скорее вставайте, читайте телеграмму!

Я выхватил из его рук листок. Это было сообщение о капитуляции гитлеровской Германии. Мы крепко расцеловались, поздравляя друг друга. В это время с реки донеслись громкие прерывистые гудки транспортов последнего союзного конвоя. «Победа, победа!» — казалось, пели сирены.

Начались митинги и собрания. Моряки горячо выражали свою радость, гордость за нашу Родину, благодарность Коммунистической партии, сумевшей поднять и вдохновить весь народ на разгром фашизма — лютого врага человечества.

Но война на море не кончилась. Фашистские лодки все еще шныряли на наших коммуникациях. Каждый конвой приходилось зорко охранять.

Вскоре меня снова перевели в Москву на должность заместителя начальника Главного морского штаба.

[297]

ВЕЛИКИЙ, ИЛИ ТИХИЙ…

В августе 1951 года мне сообщили, что я назначен командующим Тихоокеанским флотом. Я счел это, конечно, за большую честь. Уже тогда это был наш самый крупный и самый перспективный флот.

На рассвете специальным самолетом я отправился во Владивосток. Как-то зябко и одиноко казалось в большой машине, не заполненной пассажирами. Почти всю дорогу, особенно за Уралом, здорово болтало.

После Главного морского штаба я несколько лет руководил Военно-морской академией имени К. Е. Ворошилова. Жаль было расставаться с прекрасным коллективом ученых, преподавателей. Академия осваивала опыт флотов в войне. Особое внимание уделялось методике практических занятий. Яркое воспоминание осталось у меня о начальнике кафедры общей тактики профессоре контр адмирале Н. Б. Павловиче, человеке во всех отношениях замечательном. Из катеров и тральщиков он создал специальную учебную флотилию, и на ней практически решались многие тактические задачи непосредственно в море. Командовали кораблями слушатели академии. Эти практические занятия пользовались всеобщей популярностью и принесли большую пользу.

Тепло вспоминаю сослуживцев, друзей, а из головы уже не выходит мысль: что ожидает завтра?

Молодой лейтенант по окончании училища никогда не скажет своей подруге, что едет на Дальний Восток. Он обязательно гордо произнесет: «Еду на Тихий океан!»

Океан поражает своим величием, могучим раскатом волны. Скажем прямо: на первых порах службы лейтенант хлебнет там горького кваса, но через пару лет он станет настоящим моряком, волевым, физически закален-

[298]

ным, и еще больше полюбит свою беспокойную профессию.

Помню, в мои гимназические времена в учебниках и на всех географических картах писалось: «Великий, или Тихий, океан». В наши дни его почему-то называют только Тихим, хотя он в полном смысле слова велик: занимает почти половину всей площади Мирового океана, а глубины его достигают 11 тысяч метров. А вот насчет Тихого — можно поспорить. Это знаменитый мореплаватель Магеллан в 1520 году впервые пересек его при ясной, тихой погоде и дал ему такое название. А ведь Магеллану просто повезло. Мое первое свидание с океаном было совсем иным. Мы шли на Камчатку, и наш эсминец мяло и кувыркало так, словно он попал в пасть разъяренному гигантскому зверю. Стальной корпус трещал и стонал — вот-вот рассыплется. Даже бывалые моряки чувствовали себя неважно и, как дети, обрадовались, когда показался камчатский берег.

Именно здесь, на Тихом океане, — родина тайфунов; отсюда они с бешеной силой несутся за тысячи миль, нередко поглощая на своем пути не только транспорты, рыболовные сейнеры, но и современные боевые корабли.

Однако, несмотря на его буйный нрав, русские люди всегда тянулись к океану, и у нас есть все основания считать его, что называется, нашенским. Еще в 1639 году Иван Москвитин положил начало русскому тихоокеанскому мореходству. Позднее, в 1648 году, Семен Дежнев открыл пролив между Азией и Америкой, но его челобитная бесследно исчезла. Этот район вновь обследовал и описал капитан-командор русского военного флота В. И. Беринг в 1741 году. Его именем и назван всем известный теперь пролив. А разве можно забыть капитан-лейтенанта Невельского, который доказал в 1848 году, что Сахалин остров, а не полуостров, как утверждали иностранцы. Вряд ли на каком-либо другом океане или на море, омывающем наши берега, совершено столько географических открытий. Тихий океан издавна считался лучшей школой русских моряков. Здесь начинали свой славный путь будущие прославленные флотоводцы Д. Н. Сенявин, П. С. Нахимов, С. О. Макаров.

Школа Тихого океана дала и советскому флоту талантливейших адмиралов, таких, как С. Г. Горшков, Н. Г. Кузнецов, И. С. Юмашев, В. А. Касатонов, Н. Н. Амелько.

[299]

СЛЕВА: И. Д. СУХОРУКОВ, СПРАВА: Н. Н. АМЕЛЬКО

Сама природа воспитывает здесь постоянную готовность и волю к борьбе. Океан покоряется отважным и сильным. Бесчисленные дороги открывает он перед мужественными людьми. Океан отделяет нас от Америки тысячами миль, но ведь эти мили и соединяют нас с ней, как и с многими другими странами.

Совсем близко отсюда Япония… Не раз оттуда, с японских островов, грозила нам опасность. Много усилий потребовалось от нашего народа, чтобы отстоять исконно русские дальневосточные земли от захватчиков-самураев. У нас хорошая память, и мы ничего не забыли. Но мы не затаили зла. Мы искренне желаем одного: жить в мире и дружбе со всеми нашими соседями, в том числе и с трудолюбивым японским народом, и надеемся, что никаким темным силам не удастся нарушить эту крепнущую дружбу.

***

…Наш Ли-2 несколько раз пересекал фронты дождей и бурь, часто совершал посадки для заправки топливом. И лишь на четвертый день мы благополучно приземлились во Владивостоке. И сразу я оказался в кругу давних друзей, адмиралов и генералов, знакомых по войне, а то и по довоенной службе. С начальником штаба флота В. А. Касатоновым мы служили на Балтике, а потом в Главном морском штабе. Это высокообразованный, опытный оператор и превосходный организатор. В его приемной никогда не толпятся офицеры в ожидании своей очереди на доклад. Эта деталь всегда свидетельствует об организованности и четкости работы начальника любого ранга. В результате своей многолетней и плодотворной деятельности В. А. Касатонов впоследствии стал адмиралом флота. Он успешно руководил первыми дальними походами на атомных подводных кораблях, за что удостоен звания Героя Советского Союза.

С начальником политического управления Яковом Гурьевичем Почупайло мы тоже встретились как давние друзья. Мы знали друг друга еще по Черному морю: он был комиссаром крейсера «Червона Украина», а я в ту пору командовал бригадой подводных лодок. Почупайло пользовался на флоте всеобщим уважением, хотя был достаточно строг и требователен. Славился он умением действенно и целеустремленно строить партийно-политиче-

[300]

скую работу. Сегодня Я. Г. Почупайло заслуженно носит погоны полного адмирала.

Члена Военного совета Гавриила Федоровича Зайцева я, как и Касатонова, хорошо знал по Балтике, в самый тяжелый, начальный период войны. Стойкий, самоотверженный, он являл собой пример настоящего коммуниста.

Протяженность Тихоокеанского театра — более 5000 километров. Естественно и закономерно, что здесь нужен большой и сильный флот. Мы располагали соединениями надводных кораблей и подводных лодок, военно-воздушными силами, мощной береговой обороной. Ежегодно флот получал новейшие корабли, подводные лодки и самолеты. Для них требовались новые базы и аэродромы, а для людей — жилье. Мой заместитель по строительству и расквартированию войск генерал-майор технической службы А. К. Дубинин руководил широким фронтом работ. Ему помогали инженер-полковники Ташаев, Афанасенко и Медведев. Делами строительства постоянно занимался командующий береговой обороной генерал-майор Г. Г. Кудрявцев, когда-то героически воевавший на Балтике.

Планы строительства были огромные. Некоторые строительные площадки находились на островах, в горах, в далеких, почти необитаемых местах. Пришлось и мне сразу же включиться в это дело, решать вопросы доставки к месту работ людей, материалов, техники. Армию строителей надо было беспрерывно снабжать всем необходимым.

Несмотря на все трудности, мы справлялись с планами строительства. Многое зависело от работников тыла флота. Возглавлял их контр-адмирал Н. И. Никитин прекрасный хозяйственник и опытный моряк. Военный совет флота постоянно интересовался работой тыла.

Ни шоссейных, ни железных дорог вдоль береговой черты тогда еще не было, и все снабжение шло только морем. К сожалению, наш вспомогательный флот (танкеры, сухогрузные транспорты и пр.) в своем росте отставал от быстро развивающегося боевого ядра флота. Это было наше слабое место, или, как часто, но не всегда справедливо говорят, «болезнь роста». Кое-кто ставил вопрос так: «Что важнее построить: танкер или подводную лодку?» Это схоластическая болтовня, на самом деле мощь флота состоит из совокупности всех взаимодействующих

[301]

элементов, а значит, одинаково нужны и подводные лодки, и танкеры, иначе в нашем боевом организме образуется флюс в одну сторону. Мы в этом не раз убеждались в годы войны.

Сегодня наш вспомогательный флот неизмеримо вырос, он в силах обеспечить наши корабли в любой точке Мирового океана. Посещая корабли, я не упускал случая побывать на вспомогательных судах, стремясь и этим подчеркнуть уважение к скромным труженикам флотского тыла. Как-то в бухту, где мы стояли с соединением кораблей капитана 1 ранга М. Н. Осипова, вошел танкер «Полярник», возвращавшийся с Камчатки. Я пошел знакомиться с кораблем и его людьми. Вступив на палубу, приказал поднять флаг командующего флотом. К общему конфузу, такого флага на танкере не оказалось. Считалось, что он может понадобиться только на боевых кораблях. Мой адъютант, расторопный мичман А. Каратушин, во время войны много плававший на вспомогательных судах, предусмотрительно захватил с собой флаг комфлота и вручил его командиру корабля. Флаг подняли, начался смотр. Корабль оказался в образцовом состоянии. А сам факт, что на танкере был поднят флаг командующего флотом, быстро стал известен на всех кораблях и был воспринят как заслуженная дань труду скромных тружеников моря. С того дня, на каком бы военном транспорте или танкере я не побывал, всюду положенный флаг оказывался на месте и немедленно взвивался на мачте.

Боевая подготовка на флоте была хорошо поставлена моим предшественником адмиралом Н. Г. Кузнецовым. Как говорится, я прибыл уже на готовенькое, оставалось впрячься в работу и двигать дело дальше.

Я старался почаще выходить в море, чтобы проверять корабли и людей в действии. Как-то вышел на крейсере «Калинин» посмотреть стрельбу главного калибра. Командовал крейсером капитан 1 ранга А. Г. Аистов, высокий, представительный офицер средних лет. Он мастерски управлял кораблем. Я обратил внимание на то, что он знает в лицо почти каждого матроса. Моряки с большим уважением говорили о своем командире. Под стать ему был и старпом Б. В. Казенный. На стрельбах крейсер получил отличную оценку…

[302]

В те дни, по еще горячим следам войны, моряки всех рангов занимались изучением боевого опыта. На важность этой задачи мне указали еще в Москве. И сразу по приезде на флот я занялся ею. Главное было — всячески развивать инициативу командиров всех степеней, воспитывать решительность и настойчивость в достижении цели. Планы боевой подготовки составлялись тщательно, в соответствии с нашими техническими возможностями, хотя их было не сравнить с нынешними. В то время атомных подводных лодок у нас еще не было, плавали на дизельных торпедных, которые не могли находиться в подводном положении столько времени, как это стало возможным сейчас. Не все надводные корабли имели хорошую зенитную артиллерию, а наша истребительная авиация не могла прикрывать их далее сотни миль от берега.

Мы понимали неизбежность перемен. Пока теоретически, на играх, моряки начинали осваивать новую тактику. Революция в технике и оружии уже настойчиво пробивала себе дорогу. Но как бы ни совершенна была техника, решающая роль остается за человеком. Надо было вырабатывать наиважнейшие качества завтрашнего моряка, и прежде всего командира — организатора боя. Флот тех дней сыграл свою роль в подготовке многих тысяч матросов и офицеров для будущего ракетного и атомного флота.

Плавали мы тогда много и подолгу. На протяжении года не раз проводили сборы всего флота для решения тактических задач. При этом отрывались от баз на месяц, а то и больше. Вряд ли есть смысл подробно рассказывать об учениях, которые давно ушли в область истории. Позволю себе вспомнить кое-что, возможно второстепенное, однако поучительное и в наши дни.

Каждый район морского театра имеет свои особенности. Никакие лоции не помогут в изучении этих особенностей, а знать их очень важно. Я взял за правило настойчиво расспрашивать рыбаков, местных старожилов, ветеранов флота о всех приметах изменения погоды в том или ином районе. И это не раз пригодилось. Как-то мы собрали флот на большие учения. Начальник походного штаба контр-адмирал Е. П. Збрицкий вечером доложил мне план на следующий день. Намечались, в частности, практические торпедные стрельбы подводных лодок. Учебные торпеды, пройдя под килем корабля-цели, обычно ав-

[303]

томатически всплывают, и их поднимают из воды катера-торпедоловы. Но в ветер среди волн разыскать всплывшую торпеду не так-то просто, а поднять ее на борт в сильную качку и не повредить — еще труднее. Естественно, я спросил Е. П. Збрицкого, какую погоду обещают синоптики. Збрицкий — опытный моряк, в прошлом командовал миноносцем, крейсером, умело воевал на Балтике, потопил не одно вражеское судно. Мы давно с ним знакомы, и я полностью доверял его компетенции, не случайно он часто назначался начальником нашего походного штаба. На этот раз Збрицкий воздержался от ответа.

— Разрешите, я позову синоптика, выслушаем его доклад.

Явился молодой майор и очень подробно, с картой в руках осветил метеорологическую обстановку на театре. Я спросил:

— Ну, а какая погода будет завтра в районе торпедных стрельб?

Синоптик отрезал без запинки:

— Погода будет хорошая, товарищ командующий!

Разговор происходил на мостике крейсера. Я посмотрел на прибрежную гору. Местные рыбаки много мне рассказывали о ней. По их наблюдениям, если с вечера куполообразная вершина скрывается в серых облаках, плывущих в долину, — это верный признак ухудшения погоды. Сейчас гора как раз в густых серых тучах.

— А мне кажется, товарищ майор, что погода будет плохая, — сказал я. Синоптик с обидой пожал плечами, собрал карты и, попросив разрешения, удалился. Потом он изливал душу Збрицкому: «Какие основания у нового командующего не верить строго обоснованным научным выводам синоптической службы?». Збрицкий улыбнулся и ответил: «Давайте подождем, товарищ майор, утро вечера мудренее».

А утром задул свирепый зюйд-ост, поднялась большая волна, все заволокло туманом. Торпедные стрельбы пришлось отложить.

Стоит пожалеть, что такие вот вполне надежные местные признаки погоды почему-то не приводятся в лоциях морей.

[304]

Боевой учебе подводников мы уделяли особенно много внимания. Я бывал на всех их крупных учениях, не раз выходил с ними в море.

Одна из наших малых лодок отрабатывала плавание в подводном положении. Командир и инженер-механик молодые, мне хотелось с ними поближе познакомиться. Я не имел привычки предупреждать о своем приходе, и за мной не шла свита сопровождающих штабных специалистов. И на этот раз взял с собой только флагманского штурмана капитана 1 ранга Яросевича — опытного и знающего наш театр.

Лодка стояла на рейде. Я сошел с катера. Не успел поздороваться с командой и обойти корабль, как донесся шум мотора. Заметив на «малютке» флаг командующего флотом, тут же на лодку поспешили командир соединения контр-адмирал Е. Г. Шулаков и флагманский механик.

Снялись с якоря, бодро бежим под дизелями по тихой глади залива. Стоящие на якоре корабли играют «захождение» — приветственный сигнал командующему флотом, по которому команды кораблей принимают положение «смирно». На лицах подводников радость: в кои веки «малютку» первыми приветствуют все, даже самые большие корабли флота…

В район учения пришли очень быстро, застопорили дизеля, переключились на электромоторы. В лодке сразу водворилась тишина. Матросы работают быстро, четко, старательно. На лицах сияют улыбки. Мне понятно — флаг командующего флотом развевается на «малютке» не каждый день и ребятам не хочется ударить в грязь лицом. Честь корабля!..

В центральном посту гостям тесно, фигуры у начальства грузные, явно не по размерам «малютки». Стараемся втиснуться между клапанами и приборами, чтобы не мешать экипажу. Шулаков, высокий, плотный, не раз обо что-то стукнувшись головой, со вздохом изрекает:

— Да, это вам не «Ленинец».

(Лодка типа «Ленинец» — большая, раз в пять больше «малютки». Там, конечно, было куда просторнее в центральном посту.)

В балластных цистернах зашумела вода. Начинаем погружаться. Командир корабля, рыжеватый капитан-лейтенант, заметно волнуется. Механик, наоборот спокоен, он уверен в своих расчетах.

[305]

— Боцман, держать глубину двадцать метров!

— Есть, держать двадцать метров!

Смотрю на стрелку глубиномера, за моей спиной стоит Шулаков, я слышу его дыхание, он, видимо, также не сводит глаз с прибора. Боцман докладывает:

— Глубина двадцать метров… — и тут же дрогнувшим голосом добавляет:-Лодка тяжела, глубина тридцать метров!

Командир прибавляет ход, электромоторы загудели сильнее, но лодка продолжает погружаться. Угрожающе увеличивается дифферент на нос. Командир стопорит электромоторы. А лодка продолжает падать. Наконец ударяется носом о грунт. От толчка мы наваливаемся друг на друга. Погасло несколько электрических лампочек. Боцман, волнуясь, доложил:

— Глубина шестьдесят метров!

По щекам командира струится пот. Он командует:

— Осмотреться в отсеках!

Судя по докладам, все в порядке: рули и винты целы, течи нет.

Шулаков позвал механика и потребовал показать расчеты дифферентовки корабля. Я отошел к штурманскому столику и взглянул на карту. Недалеко от нас значились большие глубины. Если бы мы там упали на грунт, лодку могло и раздавить давлением воды.

Шулаков, спокойный, мягкий человек, на этот раз вышел из себя. Его бас заполнил весь тесный отсек.

Завершил он свой разнос короткой фразой:

— Стыдно мне за вас!

Время было обеденное, я разрешил обедать на грунте, благо и это входило в план учения.

Что же у нас произошло?

Я тоже попросил инженер-механика показать расчеты. Смотрю, вроде все правильно. Спрашиваю:

— Дифферентовку где производили?

— На рейде.

— Еще до нашего прибытия?

— Да.

Так вот в чем дело! Механик не учел веса гостей. А мы вчетвером потянем килограммов триста пятьдесят. Для такого маленького корабля и это тяжесть. Вот, приняв балласт, он и стал погружаться быстрее обычного.

[306]

Конечно, все это можно было быстро исправить, но сказалось волнение, молодой командир замешкался.

Задержав командира, его помощника и инженер-механика, мы с Шулаковым детально разобрали их действия и указали на ошибки. Молодые офицеры были удручены случившимся. Я как мог ободрил их. После обеда всплыли, начали все сначала, и учение прошло хорошо. Однако «баковый вестник» быстро разнес по всему соединению историю «о том, как два адмирала своей комплекцией чуть было не утопили лодку».

В пятидесятых годах обстановка на флоте была довольно беспокойная. Иностранные самолеты не раз вторгались в наше воздушное пространство. Об этом советские люди узнавали из кратких сообщений, умещавшихся в пяти-шести газетных строчках. Их быстро прочитывали и забывали. А нам эти события попортили немало крови. Когда неизвестные самолеты вторгаются в воздушные пределы Родины, всегда тревожно: зачем и с чем летят?

В любом случае мы должны заставить нарушителя границы совершить посадку на наш аэродром. Дело это трудное и деликатное. Мы это очень хорошо понимали и сочувствовали нашим летчикам.

***

Чтобы развивать у командиров инициативу, умение быстро ориентироваться в обстановке, принимать смелые решения, полезно чаще ставить перед ними неожиданные задачи. Каждый раз, когда мы с членом Военного совета, направляясь на корабле на Камчатку, приближались по пути к той или иной базе, ее командир без всякого предупреждения получал короткую радиограмму: «Найти и атаковать «противника». Под «противником», понятно, подразумевался наш корабль. Получив такую задачу, командир базы должен был немедленно принять меры, чтобы обнаружить и атаковать «противника» всеми наличными силами. Времени на составление бумажных планов, на проведение совещаний, разных уточнений не оставалось. Ведь настоящий противник не будет ждать, когда база подготовится к отпору. Командиры вынуждены были действовать быстро и решительно, как на войне.

[307]

Поначалу не все было гладко. Но в конце концов мы добились своего: нас успевали найти и «атаковать» раньше, чем мы открывали «огонь». Такие учения полюбились командирам соединений. Офицеры получали возможность проявить себя. Они все решали сами, без всякой опеки сверху. По-моему, это была хорошая школа.

Опыт войны учит, что флоту не добиться успеха без теснейшего взаимодействия с сухопутными войсками.

Войсками Приморского военного округа командовал замечательный военачальник генерал-полковник Сергей Семенович Бирюзов (впоследствии Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба), человек большой воли и неиссякаемой энергии. Мне нравилась его манера отдавать приказания: коротко, четко, не повышая голоса, но тоном, не допускавшим возражений. Генерал Бирюзов создал в своем штабе и в штабах своих армий атмосферу уважения к флоту, и потому деловое взаимодействие сухопутных войск с моряками было прочным и постоянным.

Войсками Хабаровского военного округа, нашего соседа на севере, командовал генерал-полковник Николай Иванович Крылов (впоследствии тоже Маршал Советского Союза). И с ним у нас установились отличные отношения. Крылов хорошо знал флот, вместе с моряками воевал в Одессе, а затем в Крыму. Спокойный, уравновешенный, строгий и справедливый, он пользовался всеобщим уважением в армии и на флоте.

А над всеми нами — командующими округами и флотом в полном смысле слова главенствовал главком Войск Дальнего Востока Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский (будущий Министр обороны). В прошлом рядовой царской армии, побывавший в первую мировую войну в составе русского экспедиционного корпуса во Франции, Родион Яковлевич хорошо знал солдатскую службу, все ее тяготы испытал на себе, а потому был близок солдатам и матросам. Слушали его всегда с глубочайшим вниманием. В последние годы жизни он любил создавать видимость, что суров и очень строг, а в действительности был на редкость добрый и отзывчивый. Родион Яковлевич верил в людей и по-отечески относился к молодежи. Если он однажды заметил достойного человека, составил о нем положительное мнение, то защищал его невзирая ни на какие конъюнктурные соображения. Правда, он редко расточал похвалы в адрес генералов и адмиралов, но с особым удовольствием на учениях награждал солдат, матросов и молодых офицеров.

[308]

Мы проводили много совместных учений армии и флота, почти всегда в присутствии маршала Малиновского. Помню, однажды десантные корабли флота ровно в 6 часов утра должны были высадить тактический десант в составе стрелкового полка. Минут за тридцать к месту высадки прибыли Малиновский и Бирюзов.

— Где десант? — спросил главком.

Я доложил, что посадка на корабли произведена в точно назначенное время и сейчас десантные корабли находятся на переходе морем.

Маршал прищурил глаза и подмигнул Бирюзову:

— А откуда вы все это знаете, товарищ адмирал? Я указал на палатку под скалой, где стояла походная радиостанция:

— Поддерживаю постоянную радиосвязь с командиром десантного отряда.

— Когда будет десант?

— Ровно в шесть ноль-ноль, как вы приказали.

И тут же я дал указание оператору походного штаба капитану 2 ранга Г. И. Гинкулу еще раз передать командиру десантного отряда капитану 2 ранга Щекотову, что высадка должна начаться точно в срок.

…Утро было холодное, накрапывал дождь, мы все закоченели, стоя на низком берегу у студеной воды. Кораблей не видать… В таких случаях время тянется очень медленно. Маршал смотрит на часы, потом на меня, будто на моем лице что-то написано, и говорит своим спутникам:

— Уже без семи минут шесть, а десанта не видно. Флот, видимо, не может точно по времени провести высадку. Пойдемте, товарищи, погреемся в палатке…

Малиновский, а за ним и все остальные зашуршали сапогами по крупной гальке, поднимаясь на пригорок, к большой штабной палатке.

— ТАК ГДЕ ЖЕ ДЕСАНТ? — ДОПЫТЫВАЕТСЯ С. С. БИРЮЗОВ. НА СОВМЕСТНЫХ УЧЕНИЯХ ВОЙСК ПРИМОРСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА И ТИХООКЕАНСКОГО ФЛОТА. 1954 г.

Я остался на месте, настроение — хуже некуда. Гинкул, заметив это, нарочито громко, чтобы все услышали, доложил:

— Товарищ адмирал! Высадка будет ровно в шесть часов, как приказано…

Малиновский повернулся, сердито нахмурился, что-то хотел сказать, но в это время до нас донесся гул дизелей. Корабли скрывала от нас огромная скала, ограждающая бухту с севера. Наконец из-за нее стали выскакивать десантные корабли — один, другой, третий… Они шли

[309]

кильватерной колонной, затем развернулись строем фронта и понеслись к берегу. «Молодец Щекотов!» хотелось крикнуть. Первая аппарель откинулась почти у ног маршала Малиновского, и по ней осторожно выкатился танк.

— Товарищ маршал, — обратился я к главкому, — разрешите сверить часы. У меня ровно шесть…

Малиновский сделал вид, что не расслышал.

Из одних кораблей с шумом и лязгом выползали танки, из других выбегали бойцы. Ко мне подошел генерал-полковник Бирюзов и тихо на ухо шепнул:

— Адмирал, один — ноль в пользу флота!..

Учение прошло хорошо, и главком после разбора наградил ценными подарками командира отряда и всех командиров десантных кораблей, поощрил также многих солдат и матросов.

Масштабы учений расширялись… Позже на большом совместном учении мы высаживали уже стрелковую дивизию с плавающими танками. Десантом командовал генерал-лейтенант Преображенский, а высадкой контр-адмирал Збрицкий. На учении присутствовали Министр ВМФ Н. Г. Кузнецов, представители частей округа, гости из Китая, Кореи и Монголии.

Главком Малиновский и в этот раз придирчиво следил, чтобы точно выдерживались сроки нанесения ударов. Ведь в бою фактор времени всегда имеет решающее значение.

И это учение прошло успешно. Особенно хорошо действовали морские летчики. Новый командующий авиацией флота генерал-лейтенант Н. С. Житинский за отличную организацию воздушных ударов заслужил похвалу главкома. И возможно, этот случай явился одной из причин того, что года через два генерал Н. С. Житинский стал начальником кафедры тактики авиации Военно-морской академии.

Как-то Р. Я. Малиновский решил посмотреть стрельбу крейсера главным калибром. На крейсер «Калинин» с маршалом прибыли генерал-полковник С. С. Бирюзов и начальник артиллерии округа генерал-лейтенант В. И. Казаков. Погода выдалась тихая, светило солнышко, видимость была отличная. Вышли в море, развили полный ход…

Присутствие на борту высокого начальства всегда волнует моряков. Командир крейсера капитан 1 ранга Аистов стоял в боевой рубке сосредоточенный, молчаливый.

[310]

Начальник политотдела соединения капитан 1 ранга А. И. Носков и политработник корабля капитан 2 ранга Н. Н. Журавко переходили из башни в башню, беседовали с артиллеристами, ободряли их перед предстоящим экзаменом. Это были сильные политработники, умеющие найти путь к матросскому сердцу.

На горизонте появился «противник» — морской буксир с большим корабельным щитом. Сыграли боевую тревогу.

— А вы в буксир не запалите? — спрашивает маршал.

Генерал Казаков поясняет, что буксирный конец достаточно длинный и такого выноса по целику быть не может. Я думаю, что маршал сам прекрасно понимал это, но не мог отказать себе в удовольствии дружески подтрунить над моряками.

Легли на боевой галс, дана команда открыть огонь. Корабль вздрогнул. В лицо ударяет волна горячего воздуха, хотя мы и стоим на самом верхнем мостике, далеко от орудий. Генералы следят в бинокли за стрельбой. Недолет! Еще недолет! Перелет! Старший артиллерист корабля капитан 3 ранга Г. А. Павлов прекращает стрельбу, чтобы ввести необходимые поправки. Воспользовавшись этой паузой, Р. Я. Малиновский тихо, но так, чтобы все слышали на мостике, говорит:

— От буксира снаряды, правда, упали далеко, но и от щита не близко…

Последние слова заглушил громовой залп всех орудий главного калибра. На этот раз всплески от падения снарядов совсем закрыли щит. Генерал Бирюзов восторженно восклицает:

— Здорово!

Стрельба была короткая. Сыграли отбой боевой тревоги, сбавили ход. Поступило сообщение с буксира: «Шесть прямых попаданий». Докладываю маршалу. Он с хитрецой улыбается и спрашивает:

— А нам посмотреть щит разрешается?

— Конечно, — отвечаю, — мы всегда осматриваем щит после стрельбы.

Приказываю командиру увеличить ход. Недалеко от щита крейсер замедлил бег, и все увидели в огромных полотнищах четыре зияющие пробоины. Еще две чернеют в основании щита.

Стрельба получила отличную оценку. По приходе во

[311]

Владивосток Малиновский поблагодарил командира и артиллеристов и, довольный, покинул корабль.

Отличные стрельбы крейсеров были результатом кропотливой и настойчивой учебы, которой руководил флагманский артиллерист капитан 2 ранга В. Д. Смирнов, очень вдумчивый и образованный офицер.

Так же хорошо, как «Калинин», стрелял крейсер «Петропавловск», которым командовал отличный моряк, прекрасный организатор корабельной службы, собранный, подтянутый капитан 1 ранга Ф. И. Измайлов. Я любил плавать на этом корабле, всегда блиставшим чистотой и порядком. В этом была немалая заслуга старшего помощника командира капитана 2 ранга М. Л. Кандакова. Если командир крейсера был строг и выглядел солидно, то маленький, кругленький М. Л. Кандаков — живой, веселый, подвижный — напоминал мне классический тип «старшего офицера», мастерски выписанный Станюковичем. В его рассказах старший офицер с утра до ночи носится по кораблю, наводит чистоту и порядок. Такими были и наши старпомы капитаны 2 ранга М. Л. Кандаков на «Петропавловске» и Б. В. Казенный на «Калинине». Они были душой дисциплины и порядка на корабле, неустанными поборниками высокой морской культуры. Не случайно оба вскоре стали командирами этих самых крейсеров, капитанами 1 ранга.

***

М. Л. КАНДАКОВ и А. И. НОСКОВ

Командующих флотами вызвал Министр обороны Г. К. Жуков. Он хотел узнать наше мнение по вопросам дальнейшего строительства флота, а также укрепления воинской дисциплины.

На этом совещании я решил поделиться своими мыслями о дисциплине в связи с только что закончившимся походом нескольких наших кораблей в иностранный порт.

Мы всегда уделяем много внимания укреплению воинской дисциплины. Оно и понятно: какие могут быть армия и флот без строгого воинского порядка. Но часто о дисциплине судят по чисто формальным признакам. У разных начальников в этом вопросе существуют свои критерии. И нередко эти оценки носят предвзятый характер: кто-то «сверху» сказал, что дисциплина в этом соединении плохая, и инспектирующий, не дав себе труда глубоко проанализировать положение, жонглируя одни-

[312]

ми лишь цифрами, выносит суровый приговор. Причем ярлык недисциплинированности прилипает на долгие времена.

Вряд ли тот или иной корабль, отправлявшийся тогда за рубеж, по формальным признакам мог получить безукоризненную оценку состояния дисциплины. На кораблях были матросы, в прошлом совершавшие проступки. А правительственное задание они выполнили образцово. Это ли не лучшее подтверждение тому, что нельзя судить о дисциплине только по формальным признакам, опираясь на цифры? Матросы и офицеры наши воспитаны партией, это пламенные патриоты Родины. Мы верили им и не ошиблись…

Вообще мы с членом Военного совета Яковом Гурьевичем Почупайло стремились глубже вникать в дисциплинарную практику. Сам бывший матрос, хорошо знающий флотскую жизнь, Почупайло считал, что прежде всего надо понимать душу человека. Мы имеем дело с молодежью, а молодости свойственно ошибаться. Матрос подчас совершает проступок просто по незнанию, из-за недоразумения. Но коль проступок совершен, устав требует наложить на виновного взыскание. Устав для нас — железный закон, но во всех случаях жизни он должен быть подкреплен серьезной воспитательной работой. А у нас выработался своеобразный табель взысканий: за такой-то проступок положено то-то, а за другой — то-то. От такой стандартизации, мы убедились, проку мало. Быстрое взыскание, как бы по таксе, далеко не всегда затрагивает психику моряка, не отражается на его сознании. Дескать, провинился, сам и наказание стерплю, и никого это не касается. Человек так и не понимает, что подводит своих командиров, товарищей, снижает боеспособность корабля. В результате бывает, что матрос даже привыкает к проступкам: натворил что-нибудь, получил столько-то суток без берега, и вопрос исчерпан.

Мы пришли к выводу, что, до того как наложить взыскание, нужно обязательно изучить причины, породившие тот или иной проступок, суметь затронуть совесть человека, заставить его выслушать мнение товарищей. Тогда и наказание, пусть и не столь строгое, подействует сильнее и получит большее воспитательное значение. Мы требовали от старшин и офицеров постоянного анализа

[313]

дисциплинарной практики и непрерывного улучшения всей воспитательной работы.

Министр внимательно выслушал наши соображения и согласился с ними.

***

На флоте продолжалась напряженная и всегда беспокойная жизнь: боевая подготовка, походы кораблей, строительство. И главное — постоянная бдительность, охрана неба и наших морских рубежей.

Мы работали в полном контакте с краевым комитетом партии и местными партийными организациями, на каждом шагу ощущая их помощь, особенно в строительстве, в бытовом обслуживании моряков.

Наш флот рос день ото дня. Сегодня Краснознаменный Тихоокеанский флот — надежный форпост Советской страны на Тихом океане.

[314]

МОРСКАЯ АКАДЕМИЯ

В 1956 году я получил новое назначение: стал начальником Военно-морской академии кораблестроения и вооружения имени А. Н. Крылова.

Проезжая через Москву, явился к Министру обороны Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову. Без всяких предисловий он сразу перешел к делу:

— Сейчас мы строим флот совсем иной, на базе достижений советской науки и экономики. Я думаю, вам ясно, что качественно новое оружие нуждается в передовой военной теории. Без нее все наши усилия сведутся к нулю. Академия, которой вам предстоит командовать, должна задавать тон в области теории, в выработке новых форм военно-морского искусства. Надеюсь, понимаете — командовать такой академией большая честь.

С напутствием министра я поехал в Ленинград.

Академия отражала многообразную жизнь флота. Факультеты и кафедры всех специальностей, сотни слушателей, квалифицированные, авторитетные преподаватели, большей частью заслуженные ветераны флота, прославившиеся в боях.

Наша военная наука переживала тогда крутой перелом, вызванный военно-технической революцией. Возникали новые проблемы использования атомной энергии, ракет, вычислительной техники. Права гражданства упорно завоевывала молодая наука — кибернетика. На этом фоне вырисовывались контуры стратегических задач, решаемых флотом, который выходил на широкие океанские просторы, о чем мы раньше и не мечтали, будучи привязаны к прибрежным районам морских театров. Настойчиво пробивало себе дорогу новое в тактике и оперативном искусстве.

[315]

Флот выдвигал перед учеными все новые и новые задачи. Так, десятки лет противолодочная оборона сводилась к непосредственной защите кораблей от атак подводных лодок. Теперь наш флот получал возможность не только обороняться, а наносить подводному противнику уничтожающие удары раньше, чем тот попытается применить свое оружие. То же относится и к борьбе с надводными кораблями агрессора. Мы теперь могли нанести решающий удар, не ожидая приближения врага к нашим берегам.

Создать стройную и жизненно правильную теорию, помогающую в решении боевых задач, — вот что требовалось от коллектива ученых, разрабатывавших проблемы военно-морского искусства. Причем первое слово принадлежало молодым талантливым ученым, способным быстрее воспринять новейшие научные идеи и вооружить ими командный состав флота. Но не убавлялась и роль старых, испытанных кадров.

Многие офицеры, с которыми я когда-то плавал и воевал в годы Великой Отечественной войны, стали к этому времени адмиралами и генералами, профессорами, докторами военно-морских наук. Я встретил в академии на посту начальника кафедры дважды Героя Советского Союза генерала авиации В. И. Ракова, в войну наносившего бомбовые удары по фашистским кораблям на Балтике и на Черном море. Не один фашистский корабль покоится на дне морском от точных ударов его бомб. Во главе другой кафедры стоял вице-адмирал Б. Ф. Петров, прекрасный организатор и пытливый исследователь, всегда тяготевший к разработке вопросов теории военно-морского искусства.

С профессором, доктором военно-морских наук Е. П. Чуровым мы когда-то прокладывали первую ниточку ледовой Дороги жизни на Ладоге. Энергично разрабатывали новые теоретические вопросы Л. П. Веретенников, В. И. Соловьев, В. С. Лисютин, К. В. Пензин, Г. Д. Дьяченко.

ВОЕННО-МОРСКАЯ ОРДЕНОВ ЛЕНИНА И УШАКОВА АКАДЕМИЯ. ВМЕСТЕ С НАЧАЛЬНИКОМ КАФЕДРЫ ОПЕРАТИВНОГО ИСКУССТВА В. С. ЛИСЮТИНЫМ РАЗРАБАТЫВАЕМ ПЛАН ОЧЕРЕДНОГО ТАКТИЧЕСКОГО УЧЕНИЯ.

Всех растущих, талантливых научных работников, как бы этого ни хотелось, невозможно даже назвать. Их очень много. Они и по сей день работают в академии; им принадлежит честь продолжать разработку теории советского военно-морского искусства на базе достижений нашей военной науки и техники.

[316]

Главный морской штаб Военно-Морского Флота СССР под руководством адмирала Ф. В. Зозули правильно понял тогда роль и возможности академии. По указанию Главкома ВМС Адмирала Флота Советского Союза С. Г. Горшкова учебный процесс и научная работа были приближены к решению задач, стоящих перед моряками. Главнокомандующий часто бывал у нас, подробно вникал в нашу работу. В результате академия стала центром военно-морской мысли, своеобразной лабораторией исследования сложнейших оперативно-тактических и технических проблем.

Теперь уже немыслимо отделять вопросы военной техники от военного искусства. Жизнь потребовала от строевых офицеров глубоких технических знаний, а от инженеров — знания тактики и оперативного искусства. Не удивительно, что в 1960 году вместо двух военно-морских академий организовалась одна, которая стала готовить и офицеров-операторов и военно-морских инженеров всех специальностей. Большое, сложное дело по перестройке учебного процесса и научно-исследовательской работы мы не смогли бы успешно решить без активной помощи большой и деятельной партийной организации академии. Она постоянно занималась воспитанием молодых научных кадров. Это была сила, цементировавшая и вдохновлявшая коллектив. Работе нашей партийной организации уделяло постоянное внимание Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота. Член Военного совета ВМФ адмирал В. М. Гришанов часто бывал в академии, проверял работу политического отдела, советовал, как лучше поставить дело.

Долгое время партийной организацией академии руководили опытные политработники — генерал-лейтенант Н. В. Малышев и контр-адмирал И. И. Мордвинов. Большая роль в воспитании слушателей и ученых принадлежала кафедре марксизма-ленинизма, которую возглавлял профессор полковник Л. С. Павлов. Он умел распространить влияние своей кафедры на весь стиль учебного процесса и научно-исследовательской работы в академии.

Каждый год мне приходилось с группой офицеров академии принимать участие в больших учениях флотов, в специальных сборах руководящего состава, проводившихся под руководством главкома ВМС, а то и Министра обороны. Связь ученых академии с флотом становилась

[317]

самой тесной, и она скоро стала абсолютно необходимой как для академии, так и для флота. Благо, в академию вливалось все больше и больше офицеров и адмиралов непосредственно с кораблей и соединений. Они несли с собой практику жизни, без которой не может развиваться теория.

Ежегодно расширялись лаборатории, они оснащались новой техникой. Демонтировалось старое оборудование, десятки лет служившее не одному поколению флотских офицеров, и на смену ему приходила новейшая техника.

ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ АКАДЕМИИ

Академию посещали Маршалы Советского Союза Г. К. Жуков, Р. Я. Малиновский, А. А. Гречко. Нашими гостями бывали адмиралы и генералы дружественных государств. Их всегда приводило в восторг не только великолепное помещение, но особенно лаборатории и аудитории, оснащенные по последнему слову техники. В научно-исследовательской работе академии принимали участие виднейшие ученые страны. Академия росла, рос ее авторитет в научном мире.

Конечно, я не мог бы руководить всеми направлениями деятельности академического коллектива без помощи моих опытных заместителей: в первые годы это были контр-адмирал Г. В. Штейнберг, вице-адмирал А. Н. Петров, а позднее генерал-майор В. П. Беймарт, вице-адмиралы Л. А. Курников, В. Ф. Котов и контр-адмирал М. П. Степанов. Я им очень многим обязан. Поставив ту или иную задачу, я старался не мешать товарищам излишней опекой, предоставляя широкую свободу действий. Мне казалось: лучше пусть человек ошибется, чем двадцать раз я буду отвлекать его своими вопросами и указаниями. Доверие, в свою очередь, рождало инициативу и повышало чувство ответственности, старание сделать лучше. Жили мы дружно, работа спорилась.

Но время неумолимо летело вперед, и в 1968 году, прослужив на флоте полвека, я спустил свой флаг действительной службы и покинул стены полюбившейся мне академии. Но не покинул моря. Оно до последнего дня останется со мной…

[318]

Примечания

1

Из истории «Ленфильма», 1968, стр. 76.

2

Ю.А. Пантелеев. Морской фронт. М. , Воениздат, 1965

3

См. Оборона Ленинграда 1941-1944 гг. Л., «Наука», 1968, стр. 170.

4

См. Оборона Ленинграда 1941-1944 гг., стр. 294.

Content

Пантелеев Юрий Александрович Полвека на флоте

ОТ АВТОРА

КРАСНЫЕ ВОЕНМОРЫ

ПОД ПАРУСАМИ

ФЛОТ ВОЗРОЖДАЕТСЯ

ПО ТРЕМ ОКЕАНАМ

ПОДВОДНИКИ

«ЧЕРВОНА УКРАИНА»

ГРАНИТ НАУК

БОЕВОЙ ЭКЗАМЕН

И ГРЯНУЛ ГРОМ…

НАРАЩИВАЕМ УДАРЫ

БАЛТИЙСКИЙ ФЛОТ ЖИВЁТ И СРАЖАЕТСЯ!

ЛАДОГА

У СТЕН РОДНОГО ГОРОДА

ФИНАЛ БИТВЫ ЗА ВОЛГУ

АРКТИКА

ВЕЛИКИЙ, ИЛИ ТИХИЙ…

МОРСКАЯ АКАДЕМИЯ

Примечания