Бердочкина Оксана

Книга движений (сборник)

Оксана Бердочкина

Книга движений. Рассказы

Апельсиновый рыцарь

Горячим опустошённым от плутовства вечером слезливый глаз заглянул в древесную прорезь, что развилась еще более от стараний длительных времен. Он печально растворял зрачком действительность лавандового поля, смотрящего ему в ответ, сквозь случайную щель впечатляясь довольно неважно. Бредливо теребя мочки ушных раковин, раздавленный человек горько зачитывал в мыслях шесть правил успеха и медленно плакал, усиливая этим давление в висках. Ведь шли годы, и все повторялось, час от часа. Все по стрелке, все на весах по чайной ложечке. Даже бодрость, надежда, веселье. Казалось ему, что уйдет сезон и все сменится начисто, ибо все его правильные усилия, наконец, зачтутся и в его старательной душе поселится маленькое счастье, самое совершенное и утонченное, служившее в качестве легкого послевкусия от желаемых сделанных дел. Протирая лоб серой дурно пахнущей тряпкой, он грезил о традиционном тосканском ужине, а уж позже вообще упоминал о сладком мешочке из тонкого теста, проговаривая: «Вот бы над этим всем прочесть молитву, не забыть». Шумные пляжи тянулись вдоль морской кромки, белый хлопок смотрелся на движущимся человечке издали, варился томатный суп из рыжих помидоров и медленно стекал грязный присоленный пот по изгибам его работающих мышц. Ветер сегодня с гранями, будто камень в кольце, можно вытянуться к северу и ощутить его холодные тоненькие язычки. Он со смыслом разгибал вечно скрученную спину и, касаясь больной рукой до прогретого затылка, мягко причитал сам себе: «Нет сил моих, и когда же это все кончится». Вечерело в долине его трудов, а он все не сходил с полей, продолжая работать еще пару часов в темноте, ибо это редкая возможность поразмышлять о возможности побега, вообразить себя уходящим на одной из яхт. «Если я до конца поверю в то, что сюда придет моя старость и смерть, то лишу себя всякого сознания, ибо я накрыт душным стеклянным стаканом, у меня нет цены – я обесценен». В пятницу, когда он уйдет в сады собирать несчитанные корзины цитрусовых плодов, где-то к полудню заедет темный пятнистый ягуар и некто в карамелевом костюме вынесет горчичную коробку с самым необходимым и единственным для него. Первое время, все та горчичная коробка успокоительно уговаривала его, он верил, что, отработав свой материальный долг заемщика, люди кредитора по приказу освободят его. Но шло время, обретая форму десятилетия, и все срослось в привыкание, не оставляя гложущий его вопрос: «Неужели я до сих пор не отработал данные мне и впоследствии украденные у меня пять тысяч? Неужто каждая скотская воля, жаждущая экспериментов, имеет подлинное право обманом отбирать мои жизненные возможности, эксплуатировать мое бесценное время за несколько пачек риса и два куска белого мыла в неделю? Мне нужно хотя бы одно новое полотенце и немного белья – я весь износился. Одежду боюсь лишний раз полоскать. И еще очень хочется белого мяса, и крепких, очень крепких сигарет с кофеем».

Падая на матрац, ощущал несносность ног, позвонка, линий шеи, и в его сознании разворачивалась стена падук – кровавая древесина, он отожествлялся с ее колоритом. Он бежал вдоль нее почти всю ночь, ощущая удушливость, самоистребление, смешение запахов.

Внезапно на рассвете подъем уж кончился, сон, когда еще не прогрелся воздух, что-то съев, уходил в долину трудов, мечтая испить вина, в то время когда жадно делили куски земель у моря. «Наверное, в этой жизни я лакей. Тогда, где же хозяйская шуба, на которой отдохнуть впору?», – думалось коричневому от пекла страннику, инфантой попавшему в сжатое кольцо обстоятельств. Вечером снова ставит ящик напротив стены, и слабо глядит в случайную щель, отмечая, что все тело его пронизано цитрусом, в особенности ладони и ногти. Заедая слюной каждое из преследовавших его желаний, шептал: «О, мой великий Бог! Прогони этот час секундной стрелкой. Я знаю, что завтра нет завтра, а ты все даешь и даешь мне последние силы».

«Не плачьте, сеньор, примите подарок», – неожиданно постучался детский голос из-за спины, и человек с покорным лицом мягко обернулся, медля в обороте. Прямо перед ним стояло двое мальчишек, восьми и двенадцати лет, это были две попрошайки с городской площади.

«Подарок?», – изумился измученный изучая наученных .

«Ну, да! Ваш день рождения… сегодня сеньор. Вам тридцать три. Кредитор расщедрился, прислал вам ляльку, чтоб потрясли, успокоили», – заметил малыш, указывая на стоящую в стороне избитую проститутку.

«Ах, это… Нет, я не хочу ее», – спокойно отвелся измученный человек.

«Почему? Она гибкая, все может», – загорелся малыш, убеждая в качестве.

«Я подозреваю, но сегодня я плохо пахну, да и она синяя».

«А сеньор – рыцарь», – улыбнулся мальчишка грязной мордашкой, запахивая на себе дырявый пиджак, длина которого спускалась до его колен.

«Ну, и пошел ты! Мне же легче. Если этот не хочет, ведите к рыбаку. Тот хоть пожрать даст и пораньше отпустит», – заговорила затасканная девица, расчесывая пальцами взбитые волосы.

«Девочка сердится, нам пора, вот возьми», – и малыш протянул ему крепкую сигару, покровный лист которой был привезен из Эквадора. Сигара обладала сочной кофейной дымкой с переигрывающим оттенком миндаля. «Сеньору, наверное, сейчас бы туда, где яблоки и груши расцветают?».

«Нет разницы… Спасибо», – ласково ответил взаимный человек и, неспешно раскурив сигару, чисто рассмеялся уходящим вслед.

Найденный покой в точке сердца – сильная редкость. Хоть дай мне все, иль отбери данное мне – мне при всем поровну. Все подобно светлому началу .

Вечер сместил его день снова, апельсиновый рыцарь улыбнулся сполна, показав свое состаренное веко в когда-то случайную щель. Теперь – в широкое окно с расписными надежными ставнями, выходящее в парадокс лавандовых полей, в спокойную мысль его головы. Это было его особенным предназначеньем – «пережить своего палача». После смерти кредитора он добровольно остался возделывать земли апельсиновых садов еще три десятилетия со словами: «Такое страшное и одновременно счастливое время, что хочется всех простить».

15 июля 2007

Ветерэ

Идя сквозь выжженные поля – не принимаешь вдохновенья, только внимая, как распускается вечерний ослинник, совершенно осознаешь, что сдвинутое солнце позволяет быть многоцветным даже там, где закон цвета еще не привит. Когда представляешь едва заметную точку, через которую возможно провести три параллели – расходишься в безумии, идя со всего мира одновременно. «Лицемер!», – вскрикнула герцогиня Саванны, щелкнув палец о палец. И вековое, тисовое дерево, вывернувшись наизнанку простреленным ртом в области бедер, слово сказало – «Ветер». «День в ущерб всем, когда правда забыла одеться», – говорит черный голос, эксплуатируя Морриконне, да так, что слышно из всех приоткрытых окон. Я точу карандаши, предвкушая горловой эллипс, образуя каноническое уравнение и это мое задание второго порядка. Ведь я не буду останавливаться на данных преобразованиях, поверхность надежно не раскрыта в уже написанных статьях.

Расковывая речь без виноделия, быть настолько смиренным, что, однажды не надев трусы, прожить белый день, убедившись в том, что этого никто не заметил, этого никто не видел, есть исключительное правило смиренного. Очень хитрых лис, если крадет твои мысли, потому что чужая хорошая мысль есть кусок сладкого сыра от болтливой вороны. Отголосок традиций, если мысль где-то там отлежалась на берегу редкого моря без соли и волн, где-то между центральной нервной системой и четыре восьмых половины затылка. Он говорил «Достаточность – это мудрый выбор, и здесь нет соотношений, если вглядеться в эту поверхность» – подумав, что «Разве мед хоронят с солью?», – взлетал, образуя брызги на параллелях Атлантики. «Где ваш нос? У меня в кулаке!», – красовался сильными пальцами, сказав уличенным следующее: «Я написал эту книгу движений преднамеренно, дабы вы все в нее заглянули», – смеялся над головами, не подпирая мышцей живота своего. Я готовила бусы, чтобы встретиться с ним. Бисер любит свободу, если ты не слишком спокоен, он мигом выскакивает из пальцев, закатываясь в пленке твоего пота в протоптанные ворсы гостевого ковра, но это все же лучше, чем ветер в поле, ибо это уже целый remake на свободу, а я говорю не об этом, я спасаю то, что горит дотла.

Любителю первых и последних теорем с доказательством на полторы страницы мелкого печатного текста с подписью «теорема доказана», с сохранением избирательной части элементов множества, я посвящаю возможность простора. Чтобы было где разгоняться, переходя из жизни в жизнь, разбиваясь на мотоцикле в год своего вещественного возраста, в произвольный час своего тринадцатого вторника, между тем, как Юпитер забудет обо всех своих спутниках и самолет 1953 года, парящий над высотой прожитого времени, бросит правым крылом свою первую тень в море Скотия. На каждого такого, как ты, найдется теорема, найдется доказательство, ибо твоя величина переменна, твое время способно сокращаться. Ты родишь вопросы, потому что твой час – это термин, это мышцы, это все то, что полно значений, обладающее своей скоростью и температурой. Ты есть функция в действиях, тем и уточняешь свое понятие, чем и продолжаешь свой график, заданный свыше, сопровождая начислениями определений с указаниями на уровень своей непрерывности. Знай, что если в твоей точке проставить многоточие, весь мир разойдется в безумии, подобно сломанной молнии на сапоге. Усилься до свежего бриза, имя тебе Вечный Ветер. Каждая щель обернется в пьесу музыкальных нитей, если ты только свернешь нижнюю четверть лица, совращаясь на пять баллов, всем состояньем своим приподнимешь в груди свое крепкое легкое. Я вешаю бусы на вековое тисовое дерево, изображая поклон своему отражению, что воспроизводит неглубокий овраг после дождя, а герцогиня Саванны что-то твердит мне про деньги и их шелест, про звуки купюр и кому как удобней. «Но я» знаю истину, как знала бы «Ноя», в каждой точке я вижу множество многоточий и линий. Для денег не важен ни звук, ни запах тех, кто прикасается к ним, для них есть только движение, за которым борьба становится смыслом. Сделать все, чтобы не сгнить в сундуке. Движение – Бог, и я затащу тебя в это движение.

Я проверяю отметку уж семь. Я вижу, как ты сморкаешься в парус, подгоняя плывущие корабли, врезаясь в исчезающий пейзаж данного мира. Увядает шиповник, затихая в секундах своего сезона, я знаю, что ты не придешь с миром туда, где слишком легко устроить засаду, намного легче приноровиться. Я отпускаю нанизанную бисером нить, на ней остаются мои отпечатки, ты сотрешь их, когда прочтешь послание в кожном рисунке моих рук. В тот же миг бусы начинают раскачиваться подобно нитяному маятнику, и я вторю, встречая его «Ветерэ, Ветерэ». Едва выбиваю каждое слово сквозь волны сшибающего воздуха. Все способно меняться, так выживает одно из существ. И герцогиня Саванны лишается своих волос и умирает во зле все то долгое время, что дано ей как возможность удержаться в стихии ветра. Она кричит, еле выдавливая слова: «Лицемер! Лицемер!», – глядит, как ты не одобряешь вырубленные ею тисовые деревья, что были уложены для твоего лучшего хода, будто ловушка к ней. Ветер захватывает их, отвергая ее ложь приветствия, поражая своей силой, пытается править деревья на место, но бревна остаются неизбежно мертвыми, ибо они лишились корней своих. Тогда Ветерэ усиливает шкалу, заставляя говорить о себе со страхом, поражая все то, что в его окружении, и поднимается огонь, из самого сердца земли выходя за границы рельефов, прожигая все Саванны, гонит животный мир к месту, где печется озера пресный берег. «Ветерэ, избавь меня от волшебства, заставь задуматься, о том, о чем трудно думать, и о том, что сложно понимать. Бог коронует тебя! Твое царство дано тебе на день».

Январь 2007

Безумная математика

Я понимаю уровень абсолют, когда стою в окружении нескольких тысяч дверей, что расположены в коридорах бесконечности, каждая дверь имеет свой номер и каждый номер настолько неестественен, что мне ощущается в этом некая математическая болезнь. «Безумная математика», – думаю я и поправляю свою весеннюю юбку в яркую оранжевую шахматную клетку. Благодаря темным цветам каждая несущаяся на меня дверь, словно обрыв, не то что-то новое созвучное с жизнью. Я жду свет, и это бесформенное ожидание, оттого что я не чувствую себя хозяйкой этих бесконечных коридоров, и в то же время я уверена в том, что умнее этих дверей. Каждая дверь становится все абстрактней и абстрактней, когда я всматриваюсь в них. Мой глаз приживается к этому трансформированному виду, и я понимаю, что меня затянула лукавая шарада, и я не знаю, чем она обернется для меня. Проходит время, и я прислушиваюсь к чему-то живому, ни одна дверь не смеет пропускать через себя ни звука, ни запаха, ни любой сущей температуры, я знаю, что я пойму это, если войду в одну из них. Но все сильнее и отчетливей ко мне приближается чей-то стук. Я жду его. Всматриваясь в далекое темное «ничто», я, ощущаю неистребимую уверенность, но вдруг понимаю, что это не мое чувство, это ложный сигнал, и он доносится откуда-то из глубины бесконечных коридоров, просто кто-то несет его на меня. И я понимаю, что в этой заданной шараде я играю не одна. Минуты текут, сползая в гибель, и звук становится все более четким, он обретает форму, и я разгадываю его – это шаги. Я думаю: «Кто это?», – натыкаюсь на идею мужчины, он идет на меня в течение нескольких часов, и я с трепетом и неподвижностью жду его появления, будто он приходит ко мне и тем самым совершает сложный круиз – «от и до». Ловлю себя на том, что это встреча чей-то крепкий эксперимент, но мне не страшно, так как уверенность и сенсорность идущего полностью захватывает меня, я верю во что-то холодное, догадываясь, что мне еще предстоит пережить расчет наших двойственных интеллектов. И здесь бесконечность проламывается в куски, показывая мне чей-то неотчетливый облик. Я точно не могу предполагать – кто это, пока это только движение, точнее, идущая на меня точка. Я жду окончательного столкновения, еще один долгий тянущийся час, и, наконец, он почти приближается к моему постоянству. И я неловко удивляюсь, признавшись себе, что вижу маленького шестилетнего мальчика. Он останавливается, и я рефлекторно достаю из кармана своего плаща тяжелую медную связку с ключами. Держа за кольцо, что подобно браслету, приближаю связку к своему лицу и начинаю медленно перебирать ключи. Мальчик знает каждый ключ напамять, ведает каждой дверью и что за ней, но сам он не может владеть связкой, она для него слишком тяжела. Я же не знаю выбора дверей и не могу определить, к которым данные у меня тридцать три ключа, оттого понимаю, что подбор ключа наугад к десятку тысяч дверей есть абсолют тщетности. Я показываю ему первый, он отрицает движением головы, второй ему тоже не совсем нравится, так мы доходим до двенадцатого, и он зажигается изнутри – двенадцатый ключ будто старинный и на конце напоминает гусиное перо. Улыбается красочно, наивно, при этом что-то от меня скрывает, желая красиво обмануть. Он проходит сквозь меня, и я начинаю прочно следовать за ним. Пока мы идем вдоль бесконечности коридора, я рассматриваю непонятные числа на дверях, например, два нуля в начале, две семерки в середине, и одна единица в конце. «Что это за число в рамках данного нам на двоих абсолюта?», – думаю я, а он представляется мне известнейшем датским принцем. Я улыбаюсь, смиренно зная, что это ложь, воспринимаю это как детскую здоровую фантазию, прощая его за это. Он слегка косится в мою сторону, осторожно разглядывая мою одежду, что-то таит в глазах и желает понравиться мне. Держит руки в карманах и начинает заводить разговоры о страстях. Я говорю ему: «Страсть – это испытание, и страсть победима, ибо ум царь всему», – он думает над моими словами, при этом шагает как зрелый серьезный мужчина. Затем спрашивает меня об идеале, я отвечаю: «Идеал – это испытание, испытание госпожи реальности». Он снова думает над сказанным, затем грозно спрашивает меня, не то делится со старшей: «Видела глаз солнца?». Я не знаю ответа, я следую за ним и стыдно молчу. Вдруг чувствую, как его щека сократилась, заглядываю в него, а он улыбается, признавшись мне: «Глаз солнца – это и есть солнце, но только то, что видит смертный». Мальчик доволен своей поэтической формулой и снова спрашивает меня: «Слышала солнечную брань?», – немного подумав над его словами, я в сомнении спрашиваю: «Это жар?», он снова расплывается в улыбке и уже подтверждает мне: «Да, это жар. Когда жар в скорости, значит, солнце бранится». Следом я спрашиваю его, на что-то явно надеясь: «Берет не рукавом, коварством и с душой поэта?», – он спокоен всем своим состоянием, только оценил меня взглядом и мягко высказался: «Вор». Я спрашиваю его «Ты воришка?», – он возмущен, твердо настаивая на обратном. – «Нет, я только убежал из дома, я никогда не крал». «Покинув дом, ты украл себя у кого-то, значит ты воришка». Мальчик молчит. «Нет. Ты не права, я изведал, что значит возвращаться назад, при этом забегая далеко вперед, намного дальше своей плоти». Здесь мы видим очередную дверь, ничем не выделяющуюся из остальных, он точно указывает: «это она», – прекращая наш общий разговор, подходим к ней ближе. На ней нет числа и ей нет имени, он хватается за ручку двери, словно та ему до боли знакома, и смотрит на меня глазами сына. Я снимаю ключ с кольца, аккуратно вставляю его в замочную скважину, мальчик крутится вокруг меня, ожидая намеченное, играется своими крохотными ручками с моей оранжевой юбкой. «Оставь ключ», – серьезно бросает он мне, и я более ничего не трогаю – ключ в замке, и он сам начинает поворачиваться. Дверь открывается очень медленно, словно приглашает нас. Мы входим вовнутрь, и это нутро оказывается классом литературы для старшеклассников. Школьные парты, полки с книгами, портреты писателей, поэтов, темная доска, будто квадрат Малевича. Мальчик рад увиденному, неуклюже занимает свое место и, усевшись на стул, непоседой дергает ножками. Я присаживаюсь следом за ним в ожидании явного урока. Он разворачивается ко мне и достает из кармашка рубашки маленькую черно-белую фотокарточку, «смотри», – говорит он, заурядно хвастаясь, преподнося мне ее, – «это я». На фото, изображен зрелый мужчина с отращенной бородой. Я говорю ему: «ты очень красивый». Он доволен ответом и полон улыбок, убирает фотокарточку обратно в кармашек. «Не утомляйся», – так взросло вдруг говорит он мне. «Если пишешь, пиши до поры, пока не пройдут гонжи, мнимые строи под классифицированные звуки раскаленных труб. Не мучай себя. Вдохновенье – сеньора души, когда трепетно». Я слушаю и понимаю его, осознавая, что это не совет, а раскаянье, что в этом есть некая беда, о которой он мне никогда не скажет, есть поверхностное признание. Его попытка чему-то меня научить, осторожно предупреждая, что-то отломить от себя в виде важного. «Я всегда знала об этом. Спасибо за то, что не даешь забывать». Он нахмурился и достал из второго кармашка древнюю индийскую монету, она полностью закрывала его маленькую ладошку. «Я хочу купить тебя на время». «Это невозможно, я слишком дорого стою». «А что, этого не хватит?». «И миллиарда подобных ей», – мальчик убрал монету обратно в карман, немного понурившись, глубоко задумался над моей мыслью. «За мной ведь скоро придут…», – с сожалением он напомнил мне о времени, немного стесняясь. Мы оба ждали ее, вот-вот послышатся шаги, и ему будет очень тяжело в очередной раз увидеть ее страдания. «Джим, что для тебя мусор?», – спрашиваю я, выясняя последнее. «Мусор, есть небрежные мысли, есть пафос несовершенства, кровная ошибка, удушливые щепки, и ты полон их». «И какому из видов присуще?» «Тем, кто боятся слова свобода, тем, кто боятся быть побежденным ею, у тех мусор в крови, а свобода это не твой полный кувшин и даже не глина без формы». «Свобода это твой интерес духа?», – глядя в него, уточняю я. «Еще бы… Если ты в материале, то некогда больше». «В тебе много щепок?». «Только одна… мне будет очень плохо, знаешь об этом?», – устало затянул он последнее. Новые шаги, доносившиеся из коридора бесконечности, подражали нам, мы ждали их точные черты еще где-то час, молча, не охраняя слово мыслей, думали о своем. В нашу дверь вошла горькая женщина, одетая в темное, она что-то принесла для Джима. Джим узнал ее и, напряженно вскочив, подошел к ней поближе. Внезапно засуетился, глядя ей прямо в лицо, что-то пытался скрывать, но все же не смог удержаться и расстегнул рубашку. Его тело было усыпано шрамами от уколов. «Вот моя щепка», – произнес он, в яром признании развернувшись ко мне. «Мама, прости, но отец так и тянет меня в могилу », – в раскаянии произнес Джим, обращаясь к печальной женщине, и я понимаю, что все, что сейчас происходит, есть образы его неистребимой горечи и сожаления. Он представляет себе этот момент, и мы слышим десятки чьих-то шагов, уже на двоих проживая его сильное воображение, так все застывает на час. А после в нашу дверь влетают юнцы, только сбежавшие из дома, только вдохнувшие безрассудность ночей; запахи городов, души, блуждающие по вселенной, их хороводы, пляски, абсурдность, темные змеи, могущество убитых героев; полдень, что повторяется каждую минуту, вечные мифы, придуманные невечными людьми, и все это содержится в голове Джима. Без сожаления уносится с ними, понимая их, проживая их снова и снова оставляя образы неистребимой горечи и сожаления, терзается в страшном неведении.

«Джим, ты шаманишь на величество время, ты – уста стихий», – говорю ему я, отчетливо понимая, что его ждет. Он смотрит в меня, улыбаясь, едва выскажется детально, почти шепотом обо мне, а после превратится в подростка. Несущаяся частота его мыслей уносит его, и все сбегает в черный несовершенный квадрат Малевича.

Я остаюсь одна, и мне нечего делать, я читаю школьный журнал, рассматривая оценки многих из величайших мастеров и всматриваясь в висящие портреты, я нахожу портрет Джима. Он все так же смотрит в меня, как и прежде, и я понимаю, что эксперимент закончен, без дат и общей сути. Я выхожу в дверь, она захлопывается за мной, ключ совершает поворот, и я резко вынимаю его из двери. Уже поправляя оранжевую в шахматную клетку юбку, я чувствую легкий сквозняк, не то мое обоняние возбудилось, и я понимаю, что посредством закрытия получилось открытие. И этому меня научил Джим.

Вдоль коридора бесконечности рассыпаны миллиарды дверей, а я уже заведомо вижу ту, что откроется для меня, хотя она ничем не выделяется из остальных, я четко выбираю ключ из данных мне тридцати трех, все больше поглощаясь сквозняком, уверенно ощущаю себя и точно знаю, где Моя дверь.

Март 2004

Джокер

Едва подключив, он пытается что-то наиграть, но избегает струны, еще дремлет его касание в красоте сжатой руки. В том, как ему удается его шаманство, я мало что понимаю, оттого просто смотрю, поглощаясь его очарованием. И в этом есть терпение и все та же преследующая наше общее обстоятельство – банальность. Все продолжается, наше время течет, будто и вправду жизнь. Он опять совершает попытку, но в комнату кто-то любезно стучится. Мы одновременно смотрим в сторону дверной ручки, не задавая вопросов, и в этом есть все то же терпение и все те же изощрения банальности. Не дождавшись ответа, ручка двери совершает легкий поворот, и в гостиничный номер сам по себе вкатывается завтрак. Он хмурится, понимая, что ничего не заказывал, но отказаться не смеет, словно в его покорности есть сущность извечного долга.

В этот момент раздается звонок, он снимает гитару, ставя ее в централе кресла, и уверенно захватывает телефонную трубку. «Жизнь продолжается», – думаю я, а он убеждает некого в том, что для завтрака уже слишком поздно, на часах уж как вечер. Однако таинственный голос доказывает ему обратное: «Неправда, «вечера» еще в очередях простаивают за подушками, сейчас самое время попробовать вкус будущего дня».

«Я предупреждал вас, что вечер это вечер и не более того, все то же ожидание завтрашнего дня, все та же изощренная банальность. Может, скажете, что вряд ли вспомнится?», – терпеливо перебирает слова, изредка торопясь, убеждая язвительный голос из трубки. «Что-нибудь еще?», – уверенно спрашивает он, но голос приходит в недоуменье от заданного ему вопроса, тем самым раскрывая себя, оттого живо бросает трубку, и на этом их разговор прерывается.

«Составляется мысль в летней кухне фаянса, и крошки корицы сквозь окна плиты золотятся…», – шутливо произнес он, надавив указательным пальцем на теплую выпечку. После по-детски заглядывал вовнутрь кофейника и что-то бурчал про то, что все, что нам служит, есть трогательная мелочь, необходимая человечеству культура, и про то, что глубоко сожалеет, что не был здесь ранее. «Впусти их», – спокойно задался он просьбой, и я сделала шаг в сторону двери, отчетливо понимая, что не слышала стука в дверь. «Нет! Стой, еще подождем. Пускай подойдут и остальные». Начинает зудеть затылок, я отчего-то слишком медленно поднимаю руку, одновременно присаживаясь в кресло, я слегка покачнулась, потеряв себя, но, удержавшись, внезапно расслабилась, до конца не понимая пережитое мной сопротивление скорости. «Завтра – это сплошная спорность», – говорит он, дергая ручку гостиничного холодильника, с чувством долга оправдывая себя. «Ты долго думаешь о спорах? Сколько времени они держатся в твоей голове, уже после… Когда остынешь?».

Он вскрывает банку с холодным напитком, молча, ожидая свою собственную мысль, и в этом есть все то же терпение и все те же изощрения банальности. «Годы», – сердито заключил он, вслед выпивая залпом шипящее, уже чешет впалую щеку, медленно бредя к окну. «Слышала про селезня, у коего в теле разорвался патрон?». Я молчу. «Так вот ценность ценностью только когда признают, пока земной мир пирует. Традиции всегда оправдаются, уже после, покрывшись обычаем, оттого патрон благороден, когда на охоте, а что же делать чему-то новому, светлому?». «Терпеливо ждать, медленно превращаясь в традицию», – сухо замечаю я. «Ожиданье вне жизни бессмысленно, нет ощущенья, что не успеешь, ведь селезень уж как в траве». «Тогда это просто трагедия», – говорю ему я. «Нет», – с экспрессией отрицает он, с треском бросая банку в корзину для мусора. «Это целое дело! Все непросто. Это преступление, совершенное теми, кто еще пока ничего не знает про жизнь за гранью». Он замер.

«Бывают ли алые ночи? Бывают, ведь ты навещаешь меня, когда ночное небо становится невыносимо багровым. Так я увидела три Парижа. Ты захочешь спросить меня о написанном, указывая на мягкость перьевой подушки», – бежало в моих висках, а он мне: «Вот если бы у меня был старый изношенный лоб, мутные от жизни глаза да голос шамана, я бы надумал, предвидел и всем приказал бы не трогать селезня!». Он глядит в большое окно, опираясь на спинку белого дивана, и в стеклах этой неестественной красоты сменяются панорамы всех городов нашего общего мира, посредством трех идущих на нас секунд. Мы видим Лондон, Берлин, Монте-Карло, Париж. Самые первые уголки мира в его окне. И здесь уже нет все той же изощренной банальности земного ожидания, он тих и спокоен, будто провожает надоевший ему успех.

«Однажды наступает время, и ты переживаешь все, что хотелось», – воодушевленно завещает он, складывая на себе руки. «В четыре утра бездарно все, кроме восходящего солнца, не читай моих дневников, пока меня нет, и ты узнаешь больше», – шутливо пропел он, и я ощутила его джокер, он что-то задумал, он не просто пригласил меня сюда. «Впусти их», – с чувством толка приказывает он мне. «Уроки безошибочного письма – вот это вряд ли», – думаю я. «Давление порождает иерархию», – шепчет он, впадая в удовольствие, и в комнате обнаруживается несколько сотен душ, и несколько сотен тел. Я только взглянула в сторону двери, и не более как все расплодилось, приобретая несносное движение. «Я ждал эту зиму, я верил, что снег именно этой зимы унесет все, что призывала глубокая боль», – говорит он, и все, что вокруг нас, превращается в лед на такой скорости, что, опережая секунду, разбиваясь в живые формы, становится неестественной схематичной последовательностью, приобретая свой сумасшедший шаг и тут же трансформируясь в россыпь, выворачивается наизнанку, чтобы образовать новое сплочение. Так мы оказались на улице – эта бескрайняя энергия вытолкала нас, но я не ощущала вреда, мне было комфортно. Я говорю ему «Майк?!», – ожидая его объяснений, а он лишь выдавил пугливое «Бу», поясняя, что это был джокер над моим письмом.

Сентябрь 2005

Св. Джонка

«Тогда я еще не знал, с чего начинать». Вечер выкинул на одинокую береговую дорогу, освещаемую нитью стреляющих фонарей, этот крепкий мужской силуэт. У подножья сплотилась ночь, готовая вырваться через секунды и облить его своей свежей густой краской. Навстречу вылетело желтое несущееся такси, будто появилось ниоткуда, почти задев идущего, что-то выкрикнуло и умчалось дальше, скрывшись за поворотом. В городе догорали свое последнее слово древесные пабы, полные игр отчаянной музыки. Бредя параллельно бунтующему берегу, человек в узком пальто ругался на обостренную осень и на то, что это город явный лимитчик, закрывающий свои веселые двери в довольно детское время, что наглядно не соответствует его стойкому духу. Изо рта волочился запах не первого коньяка, он разводил руками, забывая, что за ним катится его же коричневый полупустой чемодан, украшенный железными кнопками и еще двумя лиловыми потертыми наклейками в виде маленьких ноток. Позже оборачивался, слыша знакомый грохот, умело подбирал чемодан, ставя его на треснувшие колесики, и снова, полон задачи, шел только вперед. В карманах сохли космополитичные марки, насаженные на свежие открытки с видом черно-белого городка двадцатых годов прошлого столетия. Еще четыре часа назад выводя аккуратно почерк, он вспоминал нужные ему адреса. Он тронул щетину своего грубого подбородка, закурив одну из десятка сигарет, что таились в его миниатюрной коробочке для зеленого чая. Заложив сигареты за пазуху, раздраженный человек направился в сторону городского почтового ящика и попытался неряшливо запихать все карточки в тоненький вырезанный проем для почтовых отправлений. Увы, большая часть открыток разлетелась, в то время как их автор неспешно нюхал табак.

Ветер уносил заветные открытки, а он чмокал себя в ладонь, напевая следующее: «Прочти послание мое, забытая крошечка. Найди мой последний привет, старый друг». И вдруг забылся, задумавшись о своем потерянном гении, одиноко живущем у него глубоко внутри, затем слегка протрезвел и озадачено потащился в сторону пустынного пирса. Пролетев лестницу, ведущую к берегу, он устало упал на влажный песок. «Эй, ты! Да ты!», – кричал он набегающей на него темной искрящейся волне. «Забери мое истерзанное «я», ты не станешь со мной скучать, поверь. Глупая. Подбирайся ближе, не будь сестрой милосердия! Задуши меня! Сегодня я не умею плавать!». Волны сменяли друг друга, едва касаясь его ног, им не хватало своей собственной стихии, чтобы добраться до него, они печально летели ему навстречу, теряя на пути свою силу и мощь, откатывались прочь спокойным пульсом океана. Он прижался щекой к холодному застывшему песку, что принял форму волны, когда-то победившей его, зажмурившись, он ожидал, воображая, как разгулявшиеся волны уже съедают его уязвимое тело. Знакомо тикала стрелка его механических часов, но так и ничего не происходило, он перевернулся на спину, подтянув явно маловатое ему пальто, и слабо заплакал – мальчишкой в себе утирая слезы. «Звезды, я, увы, не среди вас», – в то мгновение все небесные тела светили ему, отдавая свою вселенскую славу, но по-прежнему были недостижимы. «Блеф», – думает он и резко вскакивает, несясь ближе к волнам; его чемодан плывет уже где-то на середине мнимых буйков, он сотрясает руки и желает чьей-нибудь смерти. «Наверное, это я, должен умереть сегодня!», – снимая пальто, он хрипит простуженным басом. Тьма оглушает его глаза, он не видит и не чувствует возможной глубины, он может только предполагать, где его шаг станет смертельным. Первая встреча с волной омыла его сильную фигуру, он уверенно шагает все ближе к глубине, без страха и сомнений, и за его спиной внезапно загорается разбитый вдалеке фонарь, стоящий у подножья лестницы. Его взгляд устремляется назад, он ищет того, кто породил это включение, но не видно и тени в этом глухом отрезке мира. Волна добралась до уровня легких, не решаясь, он переждал и, развернувшись, побрел сквозь буйное сопротивление навстречу фонарю, все более, ожидая кого-то. Схватившись за начало перил, истошно дыша, поднимался, глядя на фонарь, отпуская в неизвестность свое категоричное мнение: «Что за, черт! Что за случай! Какого черта ты загорелся! Слушай ты, умник, знаешь, кто я? Знаешь? Я, тот, чьи идеалы распяты! Запомни! Те, на кого я равнялся, распрощались с жизнью! Те, кто со мной – предали меня! Те, кто против меня – возрадовались! Те, кто был за меня – промолчали! Те, кто не смог стать таким, как я, – запретили подобных мне! ». Добравшись до фонаря, он нервно присел на одну из ступенек, переживая нелегкое чувство пронизывающего холода. «В этом уголке света – осень не самое лучшее время для плаванья. Наступила пора особенно диких волн», – голос раздался где-то над ним, он вытянул шею, откинув усталую голову вверх. Листья блуждали, ведя свои хороводы, и он не слышал более, чем их шелест вместе с пульсом волнующего его океана. «Кто здесь?», – кротко промолвил, вглядываясь в силуэт фонаря, озадачился поиском баночки с сигаретами, внезапно вспомнив, что та осталась в пальто, которое он снял с себя в разгар прощания с жизнью.

– Ты не умеешь курить, Джонка. Когда ты куришь – ты лжешь. И ты забыл происхождение справедливости. Ты не справедлив к тому, от кого ты ушел. Убийство себя – не вещь, а твой Бог живет в духовном мире, а значит, прощает вещи, но не прощает поступков.

– Что это значит? – в недоумении метнулся, пытаясь определить происхождение магического голоса.

– Что это значит, Джонка? Что за низкие попытки? Ты что, пытаешься с кем-то играть?

– Нет… Просто те, кого я любил и уважал… и все то, ради чего я рисковал, вдруг умерло для меня. И я не вижу причин оставаться в этом мире. Прости меня, если ты Бог, но твой мир не годится для порядочной жизни, все, что ты создал, это сущее предательство по отношению к тем, кто хочет мира и кто борется за него, отдавая последнее, отдавая все то, что у него есть. Я и вправду устал. Я уже не вижу смысла своего пути. Все, что я сделал, и все то, к чему я стремился, оказалось тщетным.

– Ты не прав, Джонка. Правда, не может быть хорошей, и не может быть плохой. Правда – это правда. Ее нужно принимать такую, какая она есть. У нее нет форм, у нее нет полезности и нет вредности. Скажи, почему ты боишься быть убитым, но так легко отрекаешься от своей жизни наедине с собой?

– Оттого, что более не верю в справедливость. И готов извечно терпеть и трижды умирать ради того, чтобы однажды мне сказали, что она восторжествовала. Я желаю большего, чем этот свет! Я готов заплатить гневом богов за всю ложь и зыбкость происходящего.

– Если бы ты только знал, Джонка, как страшен твой Бог, когда злится, когда ненавидит, и как он злопамятен, когда одалживает тебе последние шансы, силы и время. Пусть будет не дано тебе познать его мрака, и не дано тебе стать частью этого страшного чувства, схожего с необузданной стихией, что уравнивает сильных мира сего и его безоружных.

– Хотелось бы, чтобы все происходило по расчету. Неужели он не способен выражать по отношению ко мне свое дружелюбие и любовь? Попроси его быть лучше. И скажи, что я готов убиваться в муках за обещание того, что мой земной путь, полный пытливости и терпения, послужит крахом для тех, кто смотрел на меня с высоты своей грешной ступени. Ибо каждый, кому есть за что ответить, найдет свою постоянную расправу в одной из предназначенных ему жизней.

– Я не знаю, Джонка. Ты уже принадлежишь Богу, что означает, что ты не можешь ставить ему условия.

– Отчего же? Разве я прошу его о чем-то неверном?! Разве моему Богу неугодна всякая неправда?

– Ты прав, Джонка, неугодная неправда, Бог твой – судья, правящий только честным законом.

– Тогда почему я здесь, в его мире, и мне нечего терять? Почему все те, кто был для меня дорог, получили свою пулю через свое послушание миру, за свои таланты, через незаконно отобранную жизнь, через ущемленные права, через несправедливые гонения?

– И кто же для тебя так дорог? – с особым секретом спросил магический голос. – Ты что же, действительно страдаешь за тех, кого любишь?

– За тех, чьи беды не были покрыты торжеством победы, – уверенно заключил Джонка, испытывая нелегкую для себя двойственность любви и ненависти.

– Ты что же, Джонка, не веришь своему Богу, не веришь, что он со всем хорошо справляется, не веришь, что он помнит о каждом?

– Не верю, но верю в его молчание, ибо молчанье страшнее гнева, оно двулико и неизведанно до поры.

– Тогда ответь мне, Джонка. Ты хотел бы стать Богом, чтобы творить справедливость?

– Хотел бы быть им… Увы, но мне не хватит и миллиарда прожитых жизней, чтобы познать смысл Бога хотя бы на йоту.

– Тогда с чего ты решил, что знаешь, что такое подлинность справедливости? И что такое вообще справедливость и кому она служит, раз особо не желает о себе заявлять?

Магический голос, полный загадки, исчез, не раскрыв себя, ни своего происхождения, в то время как прибрежный ветер уносил все стремления Джонки, ветер приказывал ему измениться. От слабости и сильнейшего впечатления полученного от магического голоса, Джонка пал на колени и, крепко сцепив руки, разбился в извинениях. «Простите, простите меня», – шептал он. «Простите, я верил в то, что однажды я доберусь до своего Бога и во всем ему признаюсь. Я расскажу ему, как терпел, как страдал, как ненавидел, как пытался бежать от себя, как слабел, как терял, как безумно любил, доверялся. Как молчал, и как не боялся говорить, как болел от пустяков и как выздоравливал от потрясений. Как стоял на своем, и как отступал, как радовался дню, и как ненавидел его за бесплодность, как рожал в себе идейность и находил новые смыслы и как приходил новый день, и все сбрасывалось в бездну ночи. Как желал и стремился, но вдруг отвергал все задуманное. Как, недоучившись, я начинал дни новых знаний. Как поднимался на две ступени и падал на все десять назад. Как заступался и забывал о проявленном мужестве. Простите меня, все вы простите, если смели подумать, что я был здесь за вас».

Ветры стремились к его падшему силуэту, он согнулся, зажавшись, и, не решался двигаться дальше, не решался что-либо говорить. Волны шумели, попрекая его своим набегающим звуком. Он не слышал более кроме как ропота стихии. Фонарь медленно гас над головой Джонка, и он сливался с густотой темной нечеловеческой ночи, обрекая себя на мерзлоту.

Спустя часы на горизонтах по правую сторону тянулись огни нежным значением сквозь пелену дремлющего тумана, показывали себя прибрежные домики. Ночь превращалась в юный рассвет. И берега были безмолвны, спокойны, состязаясь с припадком разбивающих волн, заполняя собой, оглушали крики летящих разрывающих утреннюю синеву чаек. И ничто не нарушало неподвижности местных фигур. Город был пуст на одно лишь значенье – в канун рассвета и его наступления. Были сны и были мысли. Живой и сожалеющий обо всем человек молча стоял на коленях, непрерывно зачитывая придуманную им молитву, не смея двинуться внутри себя, словно уже не знал ни сна, ни времени.

– Отчего ты не ушел, Джонка? Отчего до сих пор здесь? – вдруг вернулся магический голос. Джонка открыл глаза, не разрывая сцепившихся рук, снова ища происхождение вселенской магии.

– Если мой Бог не хочет слышать меня, если считает меня недостойным слуха и взора своего, тогда я не стану жалким и гневным, убогим и ненавистным. Я верну его внимание, своей безустальной молитвой, и он вознаградит меня победой над теми, кто творит свою несправедливость, так и познать мне хотя бы на йоту его существо и единство.

– И ты, конечно же, не станешь возражать, если через прошение твое к Богу будут посылаться тысячи мечей на защиту тех, кем он любим. Ведь Бог твой затворяет бездны как внутри тех, кого он любит, так и вокруг тех, кто служит ему. Бог просекает огнями своими, жертвуя свою особенную силу.

– Да. И даже если мне придется умереть за эту радость в жестоких муках, я не стану бояться, кроме как самого Бога.

– Тогда расскажи как можно громче, Джонка, что ты говорил в своей молитве?

– Я сказал, что даже если не быть справедливости ни здесь, ни где-либо; если утратится всякое данное на всех слово закона и здесь и где-либо; если отступит всякая мораль и здесь и где-либо; если забудется всякий правдивый жест и здесь и где-либо, я все равно остаюсь здесь и где-либо с Богом своим, борясь, страдая, падая, поднимаясь, сострадая, веря, а главное, служу Богу своему и здесь и где-либо, радуюсь, прославляя его, и я не подсекаем в смыслах своих.

– Тогда скажи мне, Джонка, что ты думаешь о выборах Бога? О его людях, что приходят в этот мир для служения ему для прозрения слепцов?

– Я не знаю, в чем его тайна, оттого, что не могу познать его своим земным разумом. И не знаю, почему мы или не мы и никто другие, и кто-то, кто кроме нас.

– Знаешь, Джонка, очень важно, когда тебе нечего терять, ровно счетом, как и есть за что еще побороться, но ты безумен и совершенен, ты падал и поднимался, а когда шел, не наступал на живое, оттого ничего не достиг, но возвел храм свой. Ты наивен, будто дитя, но мудр и стоек, словно старик, ты о многом думал, не жалея скоротечного времени. Я прощаю тебя за все, а главное, Джонка: «Ты тот, чьи идеалы распяты! Запомни! Ты тот, на кого равнялись, но распрощались с жизнью! Те, кто с тобой, – предали тебя! Те, кто против тебя, – возрадовались! Те, кто за тебя, – промолчали! Те, кто не смог стать таким, как ты, – запретили подобных тебе! Взгляни на дорогу, Джонка, дабы попрощаться с собою, ты совершил самое великое путешествие, и теперь ты возвращаешься домой.

Джонка поднялся с коленей, с усердием всматриваясь в реальность еще происходящего с ним, вдумывался в услышанное, в то время как в его глаза врезался прожитый им вечер. «Тогда он еще не знал, с чего начинать», он бредет на одинокую береговую дорогу, освещаемую нитью стреляющих фонарей. И навстречу вылетает желтое несущееся такси, будто появилось ниоткуда, чтобы встретиться с крепким мужским силуэтом. Отлетев, Джонка, падает на обочину, такси пролетает дальше, что-то выкрикивая ему, затем скрывается за поворотом. В городе догорают свое последнее слово древесные пабы, полные игр отчаянной музыки, но средь многообразия мелодий и ритмов уже нет всего того, что когда-то играл святой музыкант Джонка.

Январь 2004

Боль

1

Больно? С утраченной резкостью шепчут мне в ухо о том, что будут сужать расстоянья, что ветра не видно до поры, как впрочем, и его источника, ибо прозрачностью свалят, а я все равно выползаю ее же отдачей без ничего и ни в чем и не во имя. Окостенение тел – опиум долгу. Удивляющая своим качеством, широтой и многообразием, обладающая двуликостью, к ней невозможно привыкнуть. Как же сильно ты забиваешь, ведь ты не похожа ни на что другое, ты единственная средь миллионов способов, ведущих к твоему же извлечению. И все это началось с «Бог знает кого», с тех пор начало всегда прекрасно, даже если вдребезг – это начало.

2

Деревянные муки накрыты персидским ковром, шепот мнимых персон, топот мнимых прохожих. Куб застывает на середине, вылетает слюною патрон, констатируя следом: «Да, смертельность похожа!». Испорченным ртом, неуверенно. Через двенадцать секунд, шаги унесут «Бог знает кого», а дверная щелочка продолжит бороться с охлаждающим ее дрожанием сквозняка.

3

Морозная крепость старых московских улиц, забитый трамвай тронулся, я вижу в своих собственных глазах обещание, глядя в отражение заледенелого стекла. Кончается просьба «разрешите?», но признаться, это вовсе не вопрос, просто некто еще протиснулся, в то время как на руках у матери растет – «Выручай», играя с прочитанной сказкой. Бледная девочка со вкусом сливы во рту подвергается смыслу взросления. Огни в мутные окна трамвая смотрятся в ту минуту, когда «Бог знает кто» уже смешался с толпой, залив в биографию нелегкого преломления.

Ошибайся в значениях своих, ибо в них нет места для меня и еще паре сотен таких же. Боль – это когда перерезано горло, но не в присутствии ножа, а так, сволочным словом, поступком, это четкая пульсация, сдавленный затылок, напряжение мышц, пресная нить, что сшивает горечь внутри тебя. Боль – рукодельница. Есть люди, которые к ней чрезмерно взаимны, на смену ей приходит все та же, но только слабее, безвкусней, а боль лишь в углах стервенеет. Сегодня мне уж достаточно слов. Так что, «паралич окружения», заполнит мои представления, уже заготовлено нечто, взаимное следующее, топчется неустрашимо, мерзнет, снаружи ожидая своего входа. Слишком противно оттого, что еще несколько стадий, и статистика скажет, что боль превращается в ноль лишь у «процентов – могильщиков».

4

Не помня точного времени и покоящийся на полках пыли, я встретила «вещь» с тяжелым укладом жизни, однажды о ней все забыли. Она нарекла меня украшеньем, а «миниатюрность не сносимого» тоже рассыпала несколько слов в мой неизвестный адрес. И задуманное колебанье температур во мне девочкой в красном стояло, сухо молчало, редко вздыхало, скорее, терпело, не признавало явления сего, и вот – я не поверила им. Ушла глотать скользкие тротуары, пытать глаза на улицах безразличных мне витрин, чтобы сменить пустоту – раскольницу нужд. Прошло полчаса, я стою на бульваре, все более темнеет вокруг, усталость упреком меня поджимает, рыщет среду. Домой? Или кинуться дальше в чужой переулок? Боль умеет заполнить собой. Боль травит своим притязанием.

5

В моем трамвае, мутные окна, а в них «Бог знает кто» вдумчиво смотрит в меня. Странно, что все повторилось – я узнала его образ. Лица стоящих подле, огни заплывшего города все так далеко. Я знаю, мне скоро на выход. Готовлюсь пройти через двери. Кончается просьба успокоительного – «разрешите?». «Бог знает кто» изучает каждый изгиб моего живого портрета, красной нитью уставших глаз напрягаясь, и еще в центре между бровями чувствуется особенная напряженность. Зажегся вопрос. Бросаюсь, чтобы подняться, и к выходу тороплюсь. Зря он прячет от меня фас, опуская лицо, нежно гладя по головке «Выручай», что у сводной сестры на руках. Я утону в промежутке времени, и он утонет, возможно, больше, чем дважды. Я хорошо запомню его – невзначай. Выйду поспешно, чтобы вздохнуть облегченно. Отчего меня заберет сомнение того, что я могу простудиться, и преднамеренно отвернувшись, словно с обидой в сердце с дерзостью проникнусь своим сиюминутным влиянием на изучавшего меня человека. «Не постоянная планка», – подумаю я, и за мной останется зимняя пробка.

6

На следующие сутки бежевый цвет обмотает свежее утро, я буду стоять в уютном сквере, наслаждаясь поставленной визой. Мне станет вдруг скучно возвращаться к делам, и я пройдусь в переулки Арбата. В одном из дворов я присяду на черную скамью, в морозы здесь всегда пустует игра. Мне станет интересно, о чем спорит дворник? И тут от излишнего ветра вспомнив домашний молотый, совращусь на кафе, но все же брошу все и уеду домой. И уже греясь в шерстяном пледе, отрою на полках отроческую записную, и в предвкушенье «так бывает», я наберу ностальгический номер в ожидании чего-то нового, скорее того, что перевернет мое представление на сегодня. Неплохо перевернет. Однако, не перевернет. Это все лишь игра, я вначале удивлюсь, затем заною, объяснюсь, что вспоминала, а мне ответят мнимыми делами, мы обменяемся преуспеваниями для общего контроля и забудемся еще на три года. Но в ожидание растянутых гудков никто не будет хвататься за трубку, и я не услышу того самого пророчества, в ответ пробьется чужая телефонная линия, с тяжелым хрипом комментатора. На фоне гудков я стану прислушиваться к звуку, и для меня он успеет, верно, сказать: «Веришь, «Юрист» убит, жестоким патроном. И тот, кто стрелял в него, довольно непрост». Меня будет ждать оцепенение и разочарование, когда голос моего отрочества поднимет трубку, чтобы отметиться, и внезапная линия тайны исчезнет. Здесь во мне что-то пошатнется, я плюну на все и не стану отвечать.

7

«Ваша мечта станет реальностью, ведь «Сиреневые округа» – это не только великолепный вид сверху, безопасный вход снизу, передовой фасад, серьезные, престижные соседи, но и полный комплекс персональных услуг в ваших домах. И ничего что в проектах жилищного строительства, как правило, констатируется один материал, а используется недалекий и ломаный. Экспертиза сдохла от насмешливого пособия еще в вербное воскресенье. И теперь кирпич кладется без особого понимания, так что попрошу без брани», – слушатель едва положил трубку, а тот все продолжал басовым хриплым голосом, что звучал случайно и в моем телефоне, о том, что это чья-то неугодность, что перекошенная подсевшая стена кому-то явно не понравилась. Но встречному уху подобная версия не станет интересной в силу того, что заказчиком выступил он самый, хотя и не отступал, внушая себе на случай всякий, что и в правду так все и было. Вся брезговитая документация уже прогорела в корзине прошедшей ночью, он выдвинул ящик стола, и в последний раз всмотрелся в подпись заказанного им «Юриста».

8

Боль – это когда сердитая крайность, извлекает смертоносный фактор.

Верное утро снова выгоняет меня к трамвайным путям, трамвайные окна полны инея. Усталый взгляд насыщается осколками памяти. Мой белый город, что в осколках неконцептуальной архитектуры празднует очередную зиму, чтобы еще пуще состариться.

Завтра мать узнает про «Выручай», она больна менингитом, и уж нечего ждать. Девочка сляжет в постель, ей принесут ядовитое молоко, утонут страдания в оголенность штыков, и снова по горлу – ничего не дано, здесь нам ничего не дано. Идет месяц, она лепит из пластилина принцесс. Откинется, спросит: «Как успокоить боль, что рассказать ей?». Ну же ответь ей, ребенок усиленно ждет. Ей ждать нельзя! Я буду петь, и боль забудет себя, закружит в гармонии вальса, и тебе станет легче. Качели, великое солнце! Качели, по счету пятое лето, во рту «мирабель» – невозможная слива. Качели и запахи взрослых. Маняще пахнет костром, именно так я ощущаю диво.

Так кто есть прощенный для тебя: «раскаявшийся убийца» или «слепой мелкий грешник»? – Мать спросит боль. «Не обвиняй. Меня саму наказали», – ответит ей та.

9

После обеда того же дня в офисе зазвонил телефон.

– Какая добавка?

– «Зеленая» к новому году. Обидно. Нашу тоже срубили. Вот так вкалываешь весь год, потом в самый канун звонит некто «Речист» и навязывает свое непостоянное мнение. Рассказывает про смерть «Юриста», портит день рождения твоей «Голове» своими лукавыми расспросами. Догадки у него, видите ли!

– И о чем «Шмонь» спрашивала? Простите ваш непостоянный «Речист».

– Дааа… Видимо кто-то работал здесь, на месте «Поросенка», потом видно не сложилось. Знаешь, я, во всяком случае, ничего опасного не видел, мне спокойней, чем остальным. А те, что из договорного отдела, те, что наверху – все знают, но молчат. Господин «Макушка» еще с открытия здесь работал, а после ушел в никуда – лепить пельмени, не зря подлец пропал. Сам виноват, бывало, все присматривался к нам сюда, и были у него с «Головой» еще дела какие-то темненькие, частенько под ключом шушукались. А теперь? Болезнь швейцарского сыра, на уровне лба… На парашюте полетим?

10

В гостиной курят. Он говорит, что, Ортолан – это птица, известная нежным вкусом своего мяса. Что Новая Голландия – прежнее название Австралии. Затем спрашивает: «Как вам Эдгар По? Резонно господа?». Белиал – в Библии название злого духа. Бели-Берда – в английском значении FUM-FUDGE. Бартолин Томас – датский анатом. Иль детский? А впрочем, к черту всех! Ну, как вам Эдгар По? Все на «Б», и столько трюков.

– Он заткнется или нет? Нет, он заткнется или нет! Я сейчас убью его!

– Спокойно… Тише… нет, я верю, ты философ-моралист, но все же, давай заканчивай, с ним не шутят… вот с ним… Он все сказал… Да? Мы ведь за делом пришли, правда. Уже два часа здесь торчим, когда придет «Черный»? Или он не придет?

– Гони батарейку! Мне плохо, ты все врешь, «Черный» сказал в пять, значит в пять!

– Спокойно… Не шуми, сейчас разберемся! Так ты нам наплел, что он вышел, что у него встреча, и что вернется через двадцать минут так! Это было два часа назад! Так! И что же мы здесь делаем?

– Он все врет… Он все врет… здесь что-то не так… Черный обещал, что даст нам просто так, нужно только зайти. Где он?

– Спокойно… Спокойно, мне кажется, что у этого есть и без Черного…

– Ортолан – птица, известная нежным вкусом своего мяса. Вельзевул – библейское название божества филистимлян, защищавшего от укусов ядовитых мух. Позднее одно из имен властителя ада… Сожалею, но он на самом деле не придет. Можете убираться отсюда. У философа Бон-Бона побывал я как-то дома. Ну как вам Эдгар По, господа?

– Ты… ты что гонишь? – запутавшись, человек с сальным лицом зажался, упираясь в столешницу.

– Чем мог, я помог! Забудьте сюда дорогу.

– Я задушу тебя, где Черный?

– Навязчивый вопрос, вы слишком больны? Вам больно? Больно предательски или чертовски? Ладно-ладно, не суетитесь, вот здесь, кажется, есть что-то, мне просто интересно, знаете ли, интересно, смотреть на того, кто близок моему кровному. Черный мне много рассказывал о вас, и меня заинтересовали ваши судьбы, я вообще люблю все трагичное, так коллекционирую факты. У меня были серьезные проблемы, но я их уже разрешил. Черный посодействовал, вытащил без всяких, так что, я все прекрасно понимаю, особенно боль. Да как же я вам не сказал, Черный, знаете ли, в круизе, вот помог мне и сразу же на отдых отбыл! И как это я вам еще не сказал, что хороший слушатель может остаться. Вы же можете остаться? Смешно, но вы и вправду можете остаться.

– Ты кто? Ты кто? Брат? Брат… Кто ты? Спасибо, брат, но я ненавижу тебя и его, и это все, это все… Ты… Ты брат Черного? Или ты друг Черного? Ты мой брат? Честно, что мой брат?

– Кого ты спрашиваешь, он уже ушел, – шепнул ближайший, провалившись в помутнение.

11

Завтра под звуки забитого людьми трамвая отыщут в одной из московских квартир задушенное тело, с лицом – застывшее сопротивление. Все вскрыто. Недосчитанные вещи войдут в списки, полиглотом затронуто все не унесенное. Искажение быта просмотрится вдоль коридора, вскрытый паркет – относительный опыт, ведущий к закрашенной в «белое» двери, за которой еще кто-то есть. Через полчаса обнаружат еще двоих, не поверив, что «Черный» задушен не ими, и так далее, далее, про берега Австралии и нежное мясо особенной птицы.

12

«Бог знает Кто» зачаруется льдом, его окно покрыто всплеском инея, он слюнявит пастилу, рассматривая московские крыши, стоя в шерстяных носках. Вспоминает меня. Чувствует отдачу в руке, странно, когда-то он был птицей, попадал только так в яблоко-глаз, с расстояния, не верю. Он достает из кармана свою повседневную записную, пальцем поглаживает вертикаль, набирает выбранный номер и больно ждет. «Встретимся завтра вечером напротив Склифосовского, с собой возьмешь дело, погуляем немного. Купишь мне карту Москвы – это бонус знакомства. Объяснимся недолго, и где-нибудь в десять не спеша разойдемся. И не звони мне, если мой телефон у тебя высветился». «Так мне сегодня нужно! Объект надо устранить уже на этой неделе!», – растерянно упрашивал голос. «Сегодня я не могу, отдых…». «Бог знает кто» бросит трубку, оденется в новую одежду, соберет свою темную спортивную сумку и покинет неизвестную ему квартиру.

13

«Кипарис стащил пояс с Венеры», – вот так возмущается забывчивый глаз, потирая полку, где грелась от зимней стужи розовая пастила. Домовой? Никакого ущерба по существу.

14

Но прежде «Бог знает кто» войдет бегло в трамвай и в самый конец забьется, еще пока не расслаблена его память – он меня помнит. День отразится в стеклах его глаз, и он опять задумается обо мне. Его внутреннее желание заставит обернуться всем телом, к сидящей пассажирке примерно такой же, как я, но твердый затылок, что расселся за его спиной, так и не докажет наше сходство. Его будут терзать сомнения того, что я что-то знала о нем. Он снова вспомнит обо мне, как о яркой прохожей, ему вдруг станет интересна моя жизнь. Он то и дело будет воображать меня сидящей в кресле, то вдруг за ужином – я аккуратно отложила столовые приборы и мне уже скучно, и теперь я смотрю в окно, полное всплеска инея, так же как он, а после я снова куда-то иду. Он захочет вписаться в мой график жизни, но все, что он предположил, всего лишь вымысел его интеллекта и памяти. В данный момент мой образ явился целью, и я превратилась в прием, подавляющий его внутреннюю агрессию, прием природного страха перед будущим действием.

– Менингит? Хочешь, я куплю ей сливы? Прости, я все забыл… Тогда пластилин… Ну, а мне все равно. Ты слышишь меня? Мне все равно». – «Бог знает Кто» вытащил карту памяти и задумчиво спустил свой номер в унитаз одного московского бара, он как-то вышел из трамвая и прямо, напротив, с разбегу кинулся внутрь. Теперь уже выходя из сортира, в его стеклянных мыслях стоял образ угловатой сводной сестры и тучность тяжелого ощущения. Он подойдет к барной стойке и, заказав сигареты с леденистой минералкой, заранее отметит, что его черная сумка уже ожидает его на точке. Посмотрев на часы, дрессированной дисциплиной запомнит, что ровно в шесть обязан покинуть сие заведение, есть еще тридцать семь минут, чтобы добраться до соседнего района, и темных четыре для общей настройки. А дальше можно вальсировать и терпеливо ждать объект.

«Глянь, «Черный» бы сказал диетчик», – указал на «Бог знает кого» рядом расположившийся человек. Затем резко отвернулся отпить свое темное пиво. Закурил, разметая дым в стороны, покачивал головой, глядя на своего встревоженного собеседника. «Бог знает кто» заметил, что в этом нет общности, и чтобы лучше раствориться с панорамой, продолжил заказ: «Водку со льдом, пожалуйста».

– Верно, сказал бы… Не пей больше. Ладно, «Фунт», мне пора.

– «Стерлинг», ты в себе? Мы единая монета, нам нельзя разбегаться!

– Ничего, перетерпишь.

– Мне глаза «Черного» сегодня за шторкой привиделись, я вылетел только так из квартиры!

– Я должен идти, меня на работе ждут.

– Какая работа Стерлинг, ты же жоплессс…

– Перестань Фунт, тебя там не было и ты ничего толком не знаешь.

– Что я должен знать? Что за… Слушай, что это у меня на рукаве?

– Фунт, «Черный» задушен… Мокро, понимаешь? – утрируя, заметил Стерлинг.

– А мне не больно, нет… Не больно. И потом, что за удар? На работу утром ходят, а сейчас почти вечер. Я Стерлинг, плевал на нашу валюту, это не общение, а мы не люди, понятно! И пошел бы ты… если я тебя раздражаю! – Стерлинг вылетел прочь, оставляя странную жестокость друга, что с росту рисовой крупицы, но где-то в глубине еще проваривается на медленном огне. – Да пошел ты! Друг называется. Ты еще те слюни! А я тут в баре расслабляюсь и никого не прикармливаю! – Выкрикнул вслед уходящей фигуре раздосадованный Фунт. Откинувшись, современно «ахнул» и, допив свое пиво до дна, бросил оценивающий взгляд в сторону «Бог знает кого».

«Молодец, профессионал», – скажет Фунт, похлопав по спине сидящего подле неизвестного ему человека со стаканом водки. Через мгновенье он наткнется на стеклянный ответ его зрачка, тот напряженно пробежится в уме: «Откуда он знает? Неужели мне его подставили? Может, это все было разыграно?», – но зачарованный Фунт всмотрится в стакан с водкой, и собеседник слегка отступит от него.

– Ваше имя, сэр? – деловито начнет Фунт, представляя себя в настоящем ирландском баре, где-нибудь в Корке.

– «Бог знает Кто», – холодно ответит волшебный стрелок, в эти часы он может только слушать, настраивая себя на достигнутое убиение в будущем.

– Бог знает кто? Корешок, а ты оригинал, прости я не общаюсь с Богом, мне будет трудно у него поспрашивать, но все же как-нибудь, на Страшном суде, поинтересуюсь. Так и спрошу: Бог, ты знаешь того, кого знаешь? Ладно, я не придурок, не смотри на меня так, мое имя Фунт.

– И что тебе надо, Фунт, от того, кого знает Бог?

– Давай вместе бояться… Или нет, может ты скажешь мне, почему меня не прет в одном месте. Понимаешь, мне не больно, несмотря на то, что есть причина ощущать боль. Нет, я не мазохист, я – традиционал.

Выпив новое пиво, Фунт окончательно обоснуется в крутящемся кресле, развернется к «Бог знает кому» и, пошатываясь, прильнет ближе – «вроде от всех», захотев многое наговорить незнакомцу.

– Понимаешь, дело вот в чем, сегодня утром нашли убитого, и этот убитый мой сосед. Понимаешь? Я помню все, но призвать в себе ощущение скорби не могу, мне действительно все равно. Знаешь, Черный помнится мне еще… Да, мне уже за тридцать и ты меня понимаешь, но есть кое-что еще, конечно.

Он неспешно закурил, следом отмахивая дым в стороны, заказал крепкое для обоих, вальяжно указав бармену, что стакан с водкой для «Бог знает кого», затем рассмеялся, оттого, что все же счел себя далеко не крутым.

– Только не думай, что я как тот самый эмигрант, что в одиночестве покоряет Америку. Ты-с без суффиксов, здесь нет нежных явлений. Спустя шесть месяцев покоритель выловил бедствующего китайца, убирающего мусор на улице, засунул ему в рот двести долларов, привязал к стулу и заставил его слушать свою боль, на русском языке! Приколись, китаец сказал, что ему не нужны деньги, попросил его развязать, а тот встал на колени, дал еще двести долларов и заплакал, снова умоляя, чтобы тот внимательно слушал его и говорил, что все понимает. Нет, я не такой.

Уже не в первый раз, выпивая до дна принесенное темное пиво, Фунт одновременно затушил сигарету, а после, взяв рядом стоящий стакан, предназначавшийся для «Бог знает кого», в трагедии нетрезво завис, замедляя собственным жестом руки довольно резкую дегустацию водки. На миг, серьезно подумав с опущенным лицом, неспешно покачал головой, едва не расстроившийся от собственных мыслей. Затем внезапно окрылился и твердо продолжил, положа левый палец на правую ладонь, тем самым подчеркивая, как он считал, свои сногсшибательные перечисления.

– Знаешь, что делал Черный, когда заставил экспериментировать с наркотиками почти весь наш район, то есть всех своих? Знаешь? Нет, ты не знаешь. Спустя время он стал, покупать шоколад и раздавать его детям, во время прогулки со своей пятилетней дочкой. То есть, он кормил детей сладостями. Он вот так, смотри на меня, вот так клал на ладонь горку мелочи и говорил малышу: вот это мое последнее, видишь, сколько у меня осталось? Купи, малыш, на всех мороженое. Черный стал другом для всех, его каждая песочница уважала, каждый семилетний мальчишка считал его братом. И он проделывал это каждый вечер. Он брал за руку свою пятилетнюю дочь и выходил делиться сладким. И ты спросишь меня, зачем это все? Мой друг, зачем он это делал? Да, белый день уже давно наступил на горло темной ночи! Черный готовил клиентов, для своих будущих продаж, такая знаешь профессиональная подготовка аудитории. Землю полол, о будущем заботился, чтоб его… И я тоже часть этого плана… Я…

Фунт пошатнулся, обтираясь руками обо все, что его окружало, словно находился не в себе, и жадно продолжил.

– Я… Нет, все началось с того, что моя девушка родила куклу от героина, очень больную и бесполезную. Мне, признаться, не захотелось с ней спать после такого невежественного результата. Тогда я обозлился, выпил и дал бесценный совет Черному, честно дал. Черный во все горло стонал, что все уж передохли, квартиры отобраны и уж некому продавать наркотики, что реклама минералки свое сделала. Вроде как на двадцать процентов спрос упал. Что будет дальше? К концу месяца многим отвалить надо, а как самому жить, он очень боялся, что точку могут передать другому. Ты понимаешь меня? Что вышло? Понимаешь? Его просто задушили те, с кем он игрался в этот день у себя на квартире, взяли и задушили. Ставлю, что это Серый от злости, у него не было денег, и Серый его убил. Конечно, накатили они прилично, Серый тоже труп, и тоже… Видно, парень забылся или как? Может, они это все разыграли? Может, тех двоих завалили, потому что просто не вовремя зашли к Черному? А может, это была чья-то месть?

– Кого? – в спокойствии поинтересовался «Бог знает кто», дегустируя минералку, а Фунт вдруг зашептал все обостренней.

– Они… Это месть тех детей… Или же нет, просто от Черного решили избавиться? Так сказать, кто-то перетянул одеяло и захотел занять его место? Или же нет, это те, кто тянут снизу?

– Не понял. Кто тянет?

– Те, что снизу… они всех тянут. Или же это всего лишь наркотик, и они все «всего лишь», а мы часть системы. Крупицы такого некого тайного плана?

– Нет, это всего лишь наркотик, только наркотик, Фунт.

– Поэтому мне не больно? Мне только странно и неестественно волнительно, когда заканчиваются мои деньги, потому что мне все безразлично. То есть я не виноват ни в чем, мне просто все равно, оттого что я таким уже стал, вернее таким родился. Да? Ведь именно поэтому я не чувствую искренне боль тех людей, что «всего лишь»? Я не причастен к их страданиям, и мне плевать на Черного. Даже если эта была месть или же… Просто не моя неделя, а дети еще родятся, будет у всех добра такого. Верно? А я не знаю общей боли потому, что я не виноват и мне не нужно отвечать за содеянное, мне не нужно платить по счету, ведь именно поэтому я не знаю боли? Правда? Или почему? Они сами все там виноваты? Или почему?

– Потому что ты – гнида, Фунт. Надумаешь себя заказать, звони по этому телефону, будут рады и возьмут недорого, – ответит спокойствием «Бог знает кто», заложив в свой счет стоимость выпитого Фунтом. Он захочет надбавить, но в его кошельке не окажется лишних денег. «Откуда знаешь!» – на что-то надеясь, выкрикнет Фунт, Бог знает кому, держа в руках тоненькую бумажную полоску, но бесследно уходящий лишь прошепчет «сам такой» и скроется в зимнем отрезке вечера.

15

«Бог знает кто» запахнет пальто, подумав, что в этом что-то есть, раз Фунт так отчаянно задает себе вопросы. «Будь ты проклят, Фунт», – скажет он, добавив, что «с таким укладом ты уже не валюта». Он минует трамвайный путь, легко сняв сигнализацию с принадлежащего ему автомобиля. Разогревая авто, вспомнит обо мне… Сейчас ему вдруг стало грустно, что я там, где он, увы, быть не может. Что в его жизнь я больше не просочусь так случайно, и не заставлю его еще раз поразмышлять. Он закурит, как «Бог знает кто», и в воланах крепкого дыма ощутит нервозность, сопровождающуюся точечной болью в груди, поймав себя на том, что уже почти забыл мое лицо, и медленно сдавливая пейзажи памяти, так и не отыщет меня в свойстве воображаемой им мечты. Разочаруется в себе. Откроет дверцу и, плюнув в снег, отравится запахом выхлопа, затем, тронувшись с места, вспомнит лицо оголтелого, убитого им Юриста, и его еще пока предполагаемую боль.

То самое мгновение, когда он удивился, когда увидел чужого в своей квартире, испугавшись, дернулся, осознавая, что гостя прислали для расправы над ним. Отбежав от письменного стола, Юрист бросился к сейфу в надежде достать пистолет. От трепетной суетливости на нем развязался теплый домашний халат. «Бог знает кто» подумал о мерзости, увидев его некрасивым и голым. Он достает газету, что была сложена под руку, вскорости разворачивает ее, и буквально через секунды точно вылетает патрон в самое яблоко, а далее застывает куб на середине.

Неожиданно поменялся цвет, его память остановилась, на фоне непрерывных гудков. По обочине бежали очевидцы того, как смертоносный гололед унес вдребезг железо и еще «Бог знает кого». Он мог бы предположить боль окружения уже позже, он мог бы представить ту изначальную внезапность, столкновение пули, как она жадно засасывается в тело, пробивая человеческие ткани. Сожрет и навылет, предварительно разорвавшись – так тоже возможно. Он мог призвать в себе боль заманить в свое неживое тело. Порой та глупа, беспричинна, пришла бы, поверив ему. Он мог бы умножить боль, причиненную Юристу на боль, причиненную самим Юристом по отношению к другим людям, и поделить это все на страдания близких Юриста и близких тех людей, кому причинил боль сам Юрист.

Затем сопоставить конечный результат с равнодушием тех, кого это вовсе не тронуло, и даже где-то привело в чувство легкой радости. Или же все взять и сложить в мешок некого организма, добавив, конечно, и боль тех, кого помимо Юриста успел затронуть – Бог знает кто, включая страдания его окружения и окружения тех, кого он затронул.

Но результат общей суммы останется под вопросом, оттого что «Бог знает кому» причинили неисправимое действие, и боль для него превратилась в нечто несущественное и далекое. Остается самый быстрый вариант, просто назвать ее с большой буквы .

В этом жанре он передаст имя другому – «Бог знает кому», только спросив самого себя: «как мог ты проклинать, если не сделал ничего настоящего? Твое проклятье ничто, оно бессильно».

В тот же вечер я вспомню «Бог знает кого», он явится ко мне общей толпой того промерзшего забитого людьми трамвая, и мне станет неизвестно и пусто, и навязчиво больно от ощущения того, что я потеряла что-то важное для себя в неподвижной толпе.

16

Фунт закажет еще один стакан водки и, теребя в руках полоску пергамента, решится на гиблый звонок, для насмешливой проверки предложенного факта. Он вдруг почувствовал некую обязанность того, что «Бог знает кто» ему что-то должен. И вообще, раз Фунт раскрылся, следовательно, пора бы проститься с жизнью. Выпьет еще водки, и ему вдруг представится, что нужно кончать со всем, что уже давно наболело, и красиво себя заказать. «Да, а за счет пускай Стерлинг оправдывается. Мать его, кидалово». Но оставленный абонент совпадет со смертью и взорвется, сообщая, что номер, который вы набираете – не существует. «Диетчик наврал, никакой он не киллер, так, Бог знает кто. Подарил ложный номер, чтобы посмеяться надо мной». Фунт сложит голову на усталые руки и в тишине бара пустит слезу оттого, что почувствует себя далеко не крутым, не соответствующим тому, чем он хотел показаться.

17

Вечер. Упрека не ставишь, я возвращаюсь вовремя. Я твоя дочь, а ты моя мать, делим минуты поровну. Только вошедший в систему «Бог знает кто» уже проникает несносно, без трепета и морали изучая чью-то смертельность.

18

Боль – это когда «сейчас» награждает процентом загубленного кем-то. И даже ей самой от боли становится по-разному неизгладимо.

Боль постепенно сливается в мензурку, крутится, там ей явно неудобно, а я что могу поделать, мы говорим на разных языках, я пытаюсь ей перевести свои мысли. Доказать, что она с большой буквы, что она частица защитной функции и если бы не она «медицинская», все прослыли бы как невежды, постепенно умирая, не познав, где начинаются болезни. Слабость вещь противная. Боль знает только кричащую букву и еще ту, что периодично стонет и сопит.

Как и всегда, я вернулась домой вовремя, она где-то рядом навязчиво кружит в мензурке. Возможно, что завтра иссохнет, чтобы пропасть на время. Ей нравится моя жизнь, она обожает за мною следить, ей вообще нравятся те, кто поживей, почувствительней. Я для нее интересный объект, боль использует меня как украшение, хватается за живое, срастается с моей плотью. Я перебираю пластинки с музыкой, отслеживая сигналы своего желания, знаю, что боль сторожит меня, что однажды ей надоест со мной спорить, и та снова навестит мое существо и мне придется ее пережить.

Боль вообще поражает точностью причинения, опаздывает только пуля, теряется только слово, откладывается поступок, дремлет исключительно случай. Слуга своего эффекта. Немая, оттого, что за нее говорят. Глухая, оттого, что боится услышать саму себя. Одним словом – «боль», и по-другому не назовешь.

Февраль 2003

Пророк

Мышь съела одно маленькое пшеничное зернышко, предварительно наделав в сметану. Правда, сметану она тоже съела, но не всю, так и не сумела дотянуться до дна – извозилась, да хрюкнула в клочья за печку. Вдруг входит барин. Барин всем баринам барин, настоящий, разбитной, глазастый, чернявый, садится небрежно за стол, скидывая с плеч золотистых песцов. Подумать только, какая странность, всем странностям странность, на дворе жара, лето аж катится к осени… Барин рукой к молоку, а в ответ как ошпарило, вздрогнул и замер в неведении. Всматривается в свою собственную руку, вроде все как полагается – классически, но есть что-то еще. Опускает, испытывая тишину.

В этот воинствующий жаркий месяц он прибыл к рудникам вершить дела, народ гонять, но чем-то отравившись «неправильным», бросил все и по совету доброму кинулся в одно здоровое место, что всем местам место – печенки там так и срастаются в счастье, так ведь климат редкостный. По прибытии, разместившись в простоте, правда, прежде казенного завез, спал ночами да днями и сон его все не кончался. Когда ж, наконец, пробудился, дернулся в поле с душой спорить, только кудри его ветер взбивал. А к утру уж сегодня ото сна пробудившись, ощутил всем телом своим, как его вчерашнее дело, что всем делам дело, хорошенько его обдало. Это вам не критика. Нет, это вам не лирика, и не физика простейшая, да и мимика все также не к месту. Что? Ладно, пропустим. В общем, покрывался барин на ночь золотыми песцами, утром же, только поднявшись, накидывал их на плечи. Умывался подолгу – не торопясь, глядел вдаль, выйдя в раннее утро. Звук этот первый звук, щебет птиц… звук, что всем звукам звук, мелодичной нитью полз в его ухо, ибо он останется в дне, что скользит все мирские часы в ущелье вечности. И опять он задумался, ведь было в этом дне нечто особое. Было что-то, что явно отличалось от предыдущих дней, как некая форма неповторимости, которую он никак не мог поймать, приобретая ранимое впечатление – вообразить, прояснить ее силу и смысл. Вернувшись в избу, вздохнул с утратой. Ну что опять? Опять это опять из всех опять? Да оно. Он снова замер, смотрит в свои руки и думает о том, что нет в его голове никаких мыслей. Да что же это такое? Ранее была мышка, теперь рука уж на молоке, и вот снова, словно видение его одолело. Барину очень понравилось необъяснимое – с недавних пор пережитое им, весь этот прожитый отрез неизвестного ему чувства, и все те предыдущие, что дымкой счастья теплились в его памяти, претендуя на воспроизведение. Вздохнул, и глубоко осознал, что вздох его кажется ему весьма заманчивым, словно не вздох это вовсе, а материал, не пойманный им. Вдруг книга пророка Иоиля, II, 28 предстала в его глазах, и он захотел обозвать себя странным словом, но не было таких слов в его языке. Губы дергались, потешая надежду, а нет, ничего не приходит. Тогда в отчаянии барин положил руку на лицо и сквозь красивые пальцы почувствовал невероятную оптику. Интересно, что пальцы, приложенные к глазу, виднее и ближе, нежели печь. Нахмурился, и вот первый рубъ ему в копилку. Он нашел в себе желание, и признался, осознав, что хотел бы посредством сомнений, что из всех сомнений сомнения, использовать свои знания, что были случайным образом найдены им этим божественным утром. Кто я? Вдруг спросил он себя, не то дух, какой услышит и, наконец, подскажет ему. Все молчало, вот только мышь отсыпалась за печкой, пища в свой маленький космос. Диво рук и эта зоркость казалась ему чем-то неизведанным, эта тайна заставляла биться его сердце с особенным усилением, набирая взлет, и тут же пропадая между ударами. Некое явление, что зажигает его кровь подобно керосину при мгновенном его появлении, неуверенно высказалось в его голове: «Это видение? Так ли это? Вполне, но главное не это. Ведь я хочу это видение, я хочу это видение, я хочу взять это видение!», – ударялся барин, твердя самому себе, разыскивая объяснение, что всем объяснениям объяснение. И тут барин поднял руки, пальцы стали параллельны лицу, да и каждая из рук параллельна. Пытливо всматривался в создавшийся мнимый прямоугольник. Геометрически руки словно наклонились в воздухе и, застыв, глядят в стол. Барин поедает линии древесины, запивая всеми неодушевленными предметами, что лежали, стояли, красовались, старели, забылись на барском столе, да и кошка в кадр влезла. Он снова глядит в печь, работая зрачками, до чертей волнуется и получает от этого волнения, что всем волнениям волнение – непобедимую волну удовольствий. Барин даже сорвал засушенные травы с веревок и раскидал их небрежно повсюду, вернув руки обратно в прямоугольник. Здесь начинает разбирать линии, паутину границ каждого из предмета, как же все же интересно сплетается предметность, старое с новым, новое со старинным, старинное с памятью… И все это черты душ, тех, кто сделал, и тех, кто выбрал сделанное кем-то. Невероятно, ибо все это единение нельзя подменить, необъяснимо все как-то. Где же это слово? Такты… решительность такта… О чем ты? Дальше желает большего, оттого затягивает рукав в ладонь и, зажимая его, сметает враз все то, что находилось на поверхности стола, да так, что даже кошка провалилась. Горит объятый удивлением. Падение безумно! – кричат его мысли. Оно безумно! Барин бросается в комнаты и заставляет по возвращении только что опустошенный им же стол новой предметностью. Снова затягивает рукав в ладонь, пальцы едва сжались, а он уже со сноровкой смел все со стола. Сердца будто и не стало, все замерло в нем. Неожиданно для себя обнаруживает, что в этот момент, в этот самый момент, что из всех моментов момент, он хотел бы слышать музыку. Мягкую, плывучую, обязательно подчеркивающую дальнейшее действие, либо что было уже пережито. Что пережито? И задается условно, кем пережито? Что? Кто-то еще есть? Нет, ладно, опустим. Разговор? Но он не хочет ни с кем говорить. Он оглядывается, сомневаясь в себе, и снова заискивает прямоугольником, держит руки параллельно друг другу. Мнит, что между ними есть еще две невидимые линии, соединяющие его визуальное окно, и, нацелившись на вздернутую предметность, что слетела, повторяясь, согнул неуверенно пальцы. И было в его руках ощущение, что чего-то в них не хватает. Чего-то слишком важного для него неотъемлемого. Он глядит в разбитые куски, он слышал их гибель, и мнится ему, что не разрушил он, а сотворил по необыкновению своему. Словно вся вселенная прошлась через него, так он был измотан и горд, будто начисто распластались его идеи. О чем это ты? Что значит идеи? Разве это идеи? Помпеи да! Ты думал трофеи? Нет, это аллеи, верно? Недели! Больше! Ты что? Это качели. Вот это да, метели обдают. Что ты сказал? Постели? Теплые постели, когда в рассветах солнце пригревает лучом, прямо в постель, кажется, что спишь с солнцем. Барин руки держит, вроде все, как и было, только нажать хочет. Замер от своего незнания. Дело-то в чем? Детство лентой прошлось, захотелось и оттуда чего взять. Чего взять-то? Чего-нибудь. Чего-нибудь от деда – бойкое, резвое, вот он на коне. Держит руки барин, пытливо раздражаясь, не то, не ведает, что дальше. А ведь далее, могло бы быть лучшее далее. Барин нажать хочет. На что нажать-то? Да так, чтоб резко и особо не задумываясь. И чтобы вся эта сущность грез, где-нибудь да осталась, да и зажила, или же переместилась и повторялась по желанию. Чтобы всем видно было! Интересно, как это? Чтобы из твоих глаз? Глаз, что в тебе было видно всем. Молчали мысли. И был барин уверен в том, что всем это непременно бы понравилось. Знал он это как имя свое. Как же так? Так боялся шевельнуться, дабы не потерять это видение, дабы не выйти из этой игры. Ибо выйдя из нее, он не получит того, что хотел, а его сменяющее себя окружение и быстрый ход часов, простятся с ним, и останутся его мгновения лишь в памяти и будут служить ему до его смерти, а дальше уж как придется. Смирение просилось в его душу. Но с чем ему нужно смириться? Разве есть то, с чем нужно смириться самому барину?

Может, с тем, чего и в помине нет. Вихрь развился в области сердца, он зажал вдох, подавляя непонятное ему желание. «Будут еще грезы всем грезам грезы – Феллини. Соревнования. Нет. Да. Нет – не тот век», – шепнул наблюдавший мудреющий дух, но барин не слышал его. Уйдя от видения, он присел с мыслью: «бес, что ль путает?», – махнул рукой вслед уходящему чувству, решительно обо всем забыв, и ушел в поле к мужикам с душою спорить.

2005

Content

Бердочкина Оксана Книга движений (сборник)

Оксана Бердочкина Книга движений. Рассказы

Апельсиновый рыцарь

Ветерэ

Безумная математика

Джокер

Св. Джонка

Боль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Пророк