Фатрелл Жак

Загадка тринадцатой камеры

ЖАК ФАТРЕЛЛ

Жак Фатрелл

ЗАГАДКА ТРИНАДЦАТОЙ КАМЕРЫ

По-моему, все буквы алфавита, оставшиеся после того, как профессор Аугустус С.-Ф.-К. Ван Дузен получил свое имя, перешли в его владение за годы блестящей ученой карьеры и, будучи приобретены столь достойным образом, гордо выстроились в ряд. Он был и Ph.D., и LL.D., и F.R.S., и M.D., и M.D.S.[1]. Был он и еще кем-то там — этого уж он и сам не мог сказать наверняка — благодаря признанию его заслуг многочисленными научными и образовательными учреждениями за рубежом.

Внешность его была не менее поразительна, чем имя. Он был худ, узкоплеч и сутул, с чисто выбритым, бледным от долгих лет затворнической жизни лицом. Глаза его все время недружелюбно щурились, — сказывалась привычка человека, изучающего мелкие предметы, — словно две прозрачно-голубые льдинки сверкали из-за толстых стекол очков. Но не глаза поражали больше всего в его лице, а крупный, высокий, почти неестественной высоты и ширины лоб, увенчанный тяжелой копной густых желтых волос. Все это вместе придавало ученому странный, почти фантастический вид.

Кажется, дальние предки Ван Дузена были выходцами из Германии. Веками они славились как ученые, так что профессор с его необычайным умом был закономерным продуктом многих поколений интеллектуалов. Прежде всего он был, конечно, логиком. По крайней мере тридцать пять из пятидесяти лет своего существования он посвятил доказательству того, что два и два дают четыре, за исключением редких случаев, когда они дают пять или три. Он явно держался убеждения, что каждая вещь имеет свою причину, и способен был сосредоточить всю мыслительную силу, доставшуюся ему от предков, для разрешения стоящей перед ним задачи. Кстати замечу, что он носил шляпу восьмого размера.

Профессор Ван Дузен был известен миру как Мыслящая Машина. Этим громким именем его наградили газеты во время знаменитого шахматного турнира; тогда он доказал, что даже незнакомый с игрой человек может, с помощью неумолимой логики, выиграть у чемпиона, целую жизнь посвятившего шахматной премудрости. Мыслящая Машина! Возможно, эта фраза давала о нем понятие более полное, чем все его ученые степени и звания, ибо неделю за неделей, месяц за месяцем проводил он, уединившись, в своей тесной лаборатории, где рождались идеи, которые ошеломляли ученых и будоражили умы всего мира. Вскоре внушительная коллекция почетных аббревиатур Аугустуса С.-Ф.-К. Ван Дузена пополнилась еще одной: Мыслящая Машина, или ММ, — так называли профессора во всем мире, так будем именовать его и мы.

Гости посещали Мыслящую Машину лишь изредка; чаще всего это тоже были ученые, которые заходили к нему поспорить и, может быть, убедиться в его правоте. Двое из них, доктор Чарльз Рэнсом и Альфред Филдинг, заглянули к профессору как-то вечером, чтобы обсудить некую теорию, которую мы не будем здесь излагать.

— Это невозможно! — решительно заявил доктор Рэнсом в разгар беседы.

— Нет ничего невозможного! — не менее решительно возразил ММ. Он вообще легко раздражался. — Разум может все. Когда наука наконец-то поймет это, мы шагнем далеко вперед.

— А летательный аппарат? — спросил доктор Рэнсом.

— И это вполне возможно, — настаивал ММ. — Однажды он будет изобретен. Я бы и сам этим занялся, но у меня нет времени.

Доктор Рэнсом снисходительно рассмеялся.

— Я уже слыхал от вас нечто подобное, — сказал он, — но это чепуха. Вы говорите, что дух, или разум — господин материи? Но даже если это так, разум пока что не научился управлять материей. Есть на свете вещи, которые существуют и будут существовать и не поддаются никакому разуму, сколько ты о них ни раздумывай.

— Что, например? — спросил профессор.

Доктор Рэнсом задумался и некоторое время молча курил.

— Ну, скажем, тюремные стены, — наконец ответил он. — Никто не может освободиться из тюрьмы силой мысли. Будь это возможно, на свете не было бы заключенных.

— Но человек с помощью ума и изобретательности может сбежать из тюрьмы, а это одно и то же, — парировал ММ.

Доктор Рэнсом был слегка удивлен.

— Представим себе, — сказал он, помолчав минуту, — камеру, где содержат приговоренных к смертной казни, — людей отчаянных и обезумевших от страха, готовых воспользоваться даже самой ничтожной возможностью для побега. Представьте, что вы заперты в такой камере. Удалось бы вам бежать?

— Бесспорно! — отвечал ММ.

— Ну хорошо, — сказал мистер Филдинг, присоединяясь к беседе. —

Положим, вы могли бы разрушить стены с помощью взрывчатки. Но если вы заперты там, внутри, откуда вам ее достать?

— Ничего этого и не нужно. Если бы меня содержали совершенно так же, как и прочих приговоренных к смерти, я смог бы бежать.

— Нет, разве что войдете в камеру со всем, что нужно для побега, — возразил доктор Рэнсом.

ММ был явно раздражен, и взгляд его прозрачно-голубых глаз сделался колючим.

— Заприте меня в любую камеру, в любую тюрьму, где угодно и когда угодно, оставив только самое необходимое, — и я выйду оттуда через неделю, — решительно заявил он.

Доктор Рэнсом, заинтересованный, выпрямился в кресле. Мистер Филдинг закурил очередную сигару.

— Вы хотите сказать, что действительно смогли бы освободиться силой мысли? — с любопытством спросил доктор Рэнсом.

— Я смог бы бежать, — последовал ответ.

— Вы серьезно?

— Абсолютно серьезно.

Доктор Рэнсом и мистер Филдинг надолго замолчали.

— А согласитесь ли вы доказать это? — спросил наконец мистер Филдинг.

— Непременно! — ответил профессор Ван Дузен не без иронии в голосе. — Мне приходилось совершать куда более абсурдные поступки, чтобы доказать куда менее важные истины.

Это было сказано язвительным тоном, скрытое раздражение нарастало с обеих сторон. Конечно, затевалось безумство, но профессор Ван Дузен подтвердил, что готов подвергнуться испытанию, и решение было принято.

— Мы начнем прямо сейчас, — заявил доктор Рэнсом.

— Я бы предпочел, чтобы мы начали завтра, — возразил ММ, — потому что…

— Нет, сейчас, — решительно прервал его мистер Филдинг. — Вас арестовывают — фигурально, разумеется, — без предупреждения заключают в камеру, лишив всякой возможности общаться с внешним миром, и обращаются с вами как с любым другим преступником, приговоренным к смертной казни. Вы готовы?

— Ну что ж, значит, сейчас, — произнес ММ и встал.

— Скажем, камера смертников в Чизхолмской тюрьме.

— Камера смертников в Чизхолме.

— И что на вас будет надето?

— Только самое необходимое, — сказал ММ, — ботинки, носки, брюки и рубашка.

— Вы, конечно, позволите себя обыскать?

— Со мной должны обращаться в точности так же, как с другими заключенными, — ответил профессор.

Оставалось еще решить предварительно несколько вопросов, чтобы получить разрешение на опыт, но трое ученых были людьми влиятельными, так что все было вскоре улажено по телефону. Однако тюремное начальство пребывало в печальной растерянности: профессор Ван Дузен был самым почетным гостем, которого им когда-либо приходилось принимать под своей крышей.

Облачившись в ту одежду, которую ему предстояло носить во время своего заключения, ММ вызвал маленькую старушку, служившую ему экономкой, кухаркой и горничной в одном лице.

— Марта, — сказал он, — сейчас девять часов двадцать семь минут, и я ухожу. Ровно через неделю, в полдесятого, вот эти джентльмены и еще один или, может быть, двое будут ужинать здесь со мной. Не забудьте, что доктор Рэнсом — большой поклонник артишоков.

Три джентльмена подъехали к Чизхолму, где их уже ожидал тюремный начальник, предупрежденный обо всем по телефону. Он понял лишь, что прославленный профессор Ван Дузен должен находиться под его надзором как заключенный в течение недели (если удастся), что он не совершал преступления, но что с ним должно обращаться так же, как с остальными арестантами.

— Обыщите его, — приказал доктор Рэнсом.

Профессора обыскали. При нем не нашли ничего; карманы брюк были пусты, белая накрахмаленная рубашка была вообще без карманов. Ботинки и носки были сняты, осмотрены и вновь возвращены владельцу. Наблюдая всю эту процедуру строгого обыска и видя слабое, по-детски тщедушное тело знаменитого ученого, доктор Рэнсом почти пожалел о том, что участвует в этой затее.

— Вы уверены, что хотите этого? — спросил он ММ.

— А если я откажусь, поверите ли вы, что разум может все? — задал встречный вопрос профессор.

— Нет.

— Прекрасно. Я докажу вам это.

Тон, каким были сказаны эти слова, уничтожил всякое сочувствие в душе доктора Рэнсома. Уязвленный, он решил до конца досмотреть эксперимент, который мог обернуться чувствительным ударом по самолюбию профессора.

— Вы уверены, что возможность общения с внешним миром будет для него исключена? — спросил доктор Рэнсом начальника тюрьмы.

— Совершенно уверен, — ответил тот. — Ему не будет позволено иметь при себе письменных принадлежностей.

— А ваши надзиратели?..

— Через них он не сможет передать ни слова, — заявил начальник. — Можете не сомневаться. Они обо всем донесут мне. Все, что заключенный даст им в руки, тоже попадет ко мне.

— Этого вполне достаточно, — сказал мистер Филдинг, проявлявший живой интерес к происходящему.

— Вы, конечно, понимаете, — обратился доктор Рэнсом к начальнику тюрьмы, — что если он попросит выпустить его, вы обязаны это сделать?

— Я понимаю, — ответил тот.

ММ стоял и слушал, пока все приготовления не были закончены. Тогда он сказал:

— Я хотел бы высказать три небольшие просьбы. Вы можете удовлетворить или не удовлетворить их, как вам будет угодно.

— Теперь никаких поблажек, — предупредил мистер Филдинг.

— Поблажек я и не прошу, — последовал строгий ответ. — Я хотел бы взять с собой немного зубного порошка — купите его сами, чтобы знать наверняка, что это зубной порошок, — и еще мне нужны одна пятидолларовая и две десятидолларовые купюры.

Доктор Рэнсом, мистер Филдинг и начальник тюрьмы изумленно переглянулись. Просьба о зубном порошке их не удивила, но просьба о деньгах показалась странной.

— Может ли наш друг подкупить кого-нибудь, имея двадцать пять долларов? — спросил доктор Рэнсом у начальника.

— Ему не помогли бы и двадцать пять тысяч, — последовал обнадеживающий ответ.

— Хорошо, разрешите ему взять с собой деньги, — сказал мистер Филдинг. — Я думаю, они окажутся абсолютно безобидными.

— Какова же ваша третья просьба? — спросил доктор Рэнсом.

— Я бы хотел, чтобы мне начистили ботинки.

И снова — обмен изумленными взглядами. Последняя просьба всем показалась полной бессмыслицей, поэтому ее решили удовлетворить. Когда все три пожелания профессора были исполнены, его препроводили в ту самую камеру, откуда ему предстояло совершить побег.

— Вот камера номер тринадцать, — остановился начальник тюрьмы, пройдя три двери по обшитому сталью коридору. — Здесь мы держим убийц, приговоренных к смертной казни. Никто не может покинуть камеру без моего ведома; к тому же, находясь здесь, человек лишен всякой возможности общаться с внешним миром. Я ручаюсь за это своей репутацией. Мой кабинет всего через три двери отсюда, любой посторонний шум я тотчас же услышу.

— Господа, эта камера подходит? — спросил ММ. Нотка иронии звучала в его голосе.

— Идеально, — был ответ.

Тяжелая стальная дверь отворилась, и профессор шагнул в полумрак камеры. Послышалось шуршание и топот крошечных лапок.

— Что там за шум? — спросил доктор Рэнсом через прутья решетки.

— Крысы. Их тут полно, — коротко ответил ММ.

Три джентльмена, пожелав ему спокойной ночи, уже собрались уходить, когда ММ окликнул их.

— Скажите, пожалуйста, точное время, — обратился он к начальнику тюрьмы.

— Одиннадцать семнадцать, — ответил тот.

— Спасибо. Я присоединюсь к вам, господа, в половине девятого, ровно через неделю, — сказал ММ.

— Ну, а если нет?

— Никаких «если»!

Чизхолмская тюрьма — обширное четырехэтажное каменное строение, стоящее посреди широкого открытого пространства. Здание окружает сплошная каменная стена высотой в восемнадцать футов, такая гладкая, что даже опытному скалолазу не под силу вскарабкаться по ней. Верх этой стены утыкан рядом стальных пятифутовых прутьев, заостренных на конце. Все вместе это представляет непреодолимую преграду между заточением и свободой, ибо даже если бы кому-то посчастливилось выбраться из камеры, он все равно не смог бы перебраться через стену.

Квадратный двор, каждая сторона которого равна двадцати пяти футам, занимает все пространство от здания до стены и служит местом прогулок для заключенных, которые имеют право время от времени пользоваться этим даром полусвободы. Но — не для обитателей тринадцатой камеры. Круглые сутки во дворе несут службу четверо вооруженных часовых — по одному с каждой стороны здания.

Ночью двор освещен так же ярко, как днем. С каждой из четырех сторон огромная дуговая лампа поднимается над тюремной стеной, обеспечивая охране превосходную видимость. Провод, по которому к лампам поступает ток, протянут на изоляторах вверх по стене здания; достигнув уровня верхнего этажа, он тянется дальше к столбам, на которых крепятся лампы.

Все это профессор, который теперь мог смотреть на мир лишь через плотно зарешеченное оконце, заметил и принял к сведению в первое же утро своего заключения. Он также предположил, что где-то неподалеку за стенами протекает река, так как отчетливо слышал стук лодочного мотора и высоко в небе заметил речную птицу. Со стороны реки доносились крики играющих детей и, время от времени, звук удара битой по мячу. Значит, между рекой и тюремной стеной лежит открытое пространство — площадка для игры в мяч.

Чизхолмская тюрьма считалась настоящей крепостью. Еще никому не удавалось бежать оттуда. И, видя то, что можно было видеть, стоя на кровати, ММ отлично понимал почему. Тюремные стены, хотя и выстроенные, по его предположению, около двадцати лет назад, оставались по-прежнему прочными, и на новых железных прутьях оконной решетки не было заметно ни пятнышка ржавчины. Да и окошко, даже если не принимать в расчет решетку, было слишком узким, чтобы выбраться через него наружу.

Видя все это, ММ, однако, не стал предаваться унынию. Вместо этого он остановил задумчивый взгляд на электрической лампе — сейчас светило яркое солнце — и проследил глазами провод, который тянулся от нее к зданию. Судя по всему, этот провод проходил где-то недалеко от его камеры. Это следовало запомнить.

Тринадцатая камера расположена на одном этаже со служебными помещениями, то есть не на самом нижнем, но и не на верхнем. До кабинета начальника нужно пройти всего четыре ступеньки вверх, следовательно, пол камеры находится на уровне каких-нибудь трех-четырех футов над землей. ММ не мог видеть землю прямо под окном, но она видна была дальше, у стены. Значит, здесь невысоко. Ну что ж, отлично.

После этого ММ попытался припомнить, каким путем его вели в камеру. Сначала сторожевая будка снаружи, у стены. Затем — тяжелые стальные решетчатые ворота, потом еще одни такие же. У ворот всегда стоит часовой. Долго гремя ключами и запорами, он впускает людей в тюрьму и выпускает их, когда прикажут. Помещение охраны находится в здании, и чтобы попасть туда со двора, нужно пройти через прочные стальные ворота с единственным «глазком». Затем, чтобы попасть в тринадцатую камеру, где он сейчас заперт, нужно пройти по коридорам тюрьмы через одну тяжелую деревянную и две стальные двери; и наконец, нужно отпереть два засова на двери самой тринадцатой камеры.

Всего, как подсчитал ММ, тому, кому удалось выбраться из тринадцатой камеры, нужно каким-то образом преодолеть еще семь дверей, прежде чем он шагнет во внешний мир свободным человеком. С другой стороны, обнадеживало то, что узника, находящегося в буквальном смысле за семью замками, редко тревожат. Надзиратель появлялся у двери камеры в шесть утра, принося завтрак с тюремной кухни; второй раз он приходил в полдень и еще раз — в шесть вечера. В девять был обход. Вот и все.

«Она прелестно организована, эта тюремная система! — мысленно заметил профессор. — Неплохо бы мне заняться ее изучением, когда я выйду отсюда. Никогда бы не подумал, что в тюрьме тебя окружают такой заботой!»

В его камере не было ничего, положительно ничего, кроме железной кровати, такой прочной, что разобрать ее на части можно было только с помощью молотка или напильника. Ни того, ни другого у профессора не было. А также — ни стула, ни стола, ни черепка или жестянки. Ничего! Пока заключенный ел, надзиратель стоял за дверью, затем забирал у него деревянную миску и ложку.

Эти подробности мозг профессора впитывал одну за другой, как губка. Когда все варианты были рассмотрены, ММ принялся за осмотр камеры. Начиная с потолка, он исследовал стены сверху донизу, пробуя на прочность камни и цемент между ними. Время от времени он осторожно топал ногой по полу, но везде был абсолютно прочный цемент. Закончив осмотр, ММ присел на краешек железной кровати и погрузился в долгое раздумье. Ведь профессору Аугустусу С.-Ф.-К. Ван Дузену было над чем подумать.

Его отвлекла крыса — она пробежала прямо по ноге и юркнула в темный угол камеры, напуганная собственной смелостью. Некоторое время спустя ММ, пристально вглядываясь в темноту угла, где скрылась крыса, уже мог различить во мраке множество крошечных, как бусинки, глаз, уставившихся на него. Он насчитал шесть пар, может быть, там были и еще — разглядеть не удавалось.

Все еще сидя на кровати, ММ впервые обратил внимание на нижнюю часть двери. Между полом и прутом стальной решетки была щель шириной в два дюйма. Не отрывая взгляда от этой щели, ММ резко шагнул в угол, где виднелись глазки-бусинки. Снова частый топот крошечных лапок, писк испуганных грызунов и — тишина.

Ни одна крыса не выбежала в щель под дверью, но и в камере их больше не было. Значит, должен быть другой лаз, но очень узкий. ММ, ползая на четвереньках, принялся искать этот лаз, шаря в темноте своими длинными, тонкими пальцами.

Наконец его старания были вознаграждены… Он наткнулся на маленькое отверстие в цементном полу.

Оно было совершенно круглое, размером чуть больше серебряной монетки. Профессор запустил пальцы в отверстие; кажется, это была заброшенная канализационная труба, сухая и забитая мусором.

Удовлетворившись этим, он еще час просидел на кровати, после чего вновь исследовал окрестности, глядя в узкое оконце камеры. Один из часо вых стоял прямо напротив, у стены, и случайно взглянул на окно тринадца той камеры, как раз когда в нем показалась голова ММ. Но профессор не заметил этого.

Настал полдень, и появился надзиратель с тюремным обедом — отвратительно грубой пищей. Дома ММ ел просто для поддержания жизни, по этому и здесь он безропотно принимал то, что ему давали. Вдруг он заговорил с надзирателем, который стоял за дверью и наблюдал за ним.

— Изменилось здесь что-нибудь за последние годы? — спросил он.

— Почти ничего, — отвечал тот. — Новую стену выстроили четыре года назад.

— А в самом здании?

— Покрасили двери и рамы снаружи и вроде бы лет семь назад провели новую канализацию.

— Вот как, — сказал заключенный. — А далеко ли отсюда до реки?

— Около трехсот футов. У мальчишек бейсбольная площадка между стеной и рекой.

ММ ничего не сказал, но когда надзиратель уже собрался уходить, он попросил воды.

— Здесь все время хочется пить, — пояснил он. — Нельзя ли оставлять мне немного воды в чашке?

— Я спрошу начальника, — сказал надзиратель и ушел.

Полчаса спустя он вернулся и принес воды в маленькой глиняной чашке.

— Начальник сказал, что чашку вы можете оставить у себя, — сообщил он заключенному. — Но вы должны будете предъявить ее мне по первому требованию. Если разобьете, другой уже не получите.

Надзиратель ушел по своим делам. На мгновение могло показаться, что ММ хотел еще задать вопрос, но передумал.

Через два часа тот же надзиратель, проходя мимо двери тринадцатой камеры, услышал какой-то шум и остановился. ММ стоял на четвереньках в углу камеры. Из этого же угла время от времени доносились шорох и писк. Надзиратель с интересом наблюдал эту картину.

— Ага, поймал! — послышался голос заключенного.

— Кого поймал? — строго спросил надзиратель.

— Крысу! — ответил тот. — Вот!

И надзиратель увидел, как в длинных пальцах ученого извивается маленький серый зверек. Тот поднес крысу поближе к свету и стал пристально ее рассматривать.

— Это черная крыса, — сказал ученый.

— Вам что, заняться больше нечем? — проворчал надзиратель.

— Возмутительно, что здесь крысы! — раздраженно ответил профессор. — Возьмите-ка эту и убейте. Их тут полно!

Надзиратель взял отчаянно извивающееся животное и с силой швырнул его об пол. Крыса пискнула и затихла. Позже он рассказал этот случай начальнику, который лишь насмешливо улыбнулся в ответ.

Чуть позже полудня часовой во дворе со стороны тринадцатой камеры снова глянул вверх и увидел, что заключенный выглядывает из окошка. Он видел, как тот просунул руку сквозь прутья решетки и что-то белое упало на землю прямо под окном. Это оказался маленький комочек ткани, судя по всему — белого рубашечного полотна, завернутый в пятидолларовую купюру. Часовой снова посмотрел на окно, но профессора уже не увидел.

Недобро улыбаясь, он показал этот комочек начальнику тюрьмы. Вдвоем они разобрали то, что было написано на нем какими-то странными расплывавшимися чернилами. На одной стороне было вот что:

«У гебу ямыр-от окбос оп-стотен от. Э.».

На другой:

«Нашедшего просьба вручить доктору Чарльзу Рэнсому».

— Ага, — усмехнулся начальник, — план номер один провалился. — Он задумался: — Но почему заключенный адресовал это доктору Рэнсому?

— И где он взял перо и чернила? — удивился часовой.

Начальник и часовой переглянулись. Никакой очевидной разгадки на ум не приходило. Начальник еще раз тщательно изучил послание и тряхнул головой:

— Что же заключенный хотел передать доктору Рэнсому? — медленно произнес он.

Часовой снова прочел:

«У гебу ямыр-от окбос оп-стотен от. Э.».

Начальник тюрьмы потратил час, пытаясь установить, что это за шифр, и еще полчаса — пытаясь понять, почему заключенный решил связаться с доктором Рэнсомом, с которым и затеял этот спор. Еще некоторое время начальник размышлял над тем, где профессор достал перо и чернила или что он использовал вместо них. Чтобы прояснить этот вопрос, он опять осмотрел клочок полотна с неровными краями — явно обрывок белой рубашки.

Итак, происхождение клочка ткани понятно, но чем заключенный пользовался, чтобы писать? Начальник знал: ни пера, ни чернил у него быть не могло, да и не похоже было, что надпись сделана пером и чернилами. Тогда чем же? Начальник решил сам заняться расследованием. ММ был его заключенным, а он, как начальник тюрьмы, обязан охранять своих заключенных, и если кто-то из них пытается сбежать, посылая шифрованные записки на волю, он должен пресечь это, кем бы ни был его арестант.

Начальник подошел к тринадцатой камере и застал ММ стоящим на четвереньках на полу. Он был занят ловлей крыс и ничем более предосудительным. Услышав шаги начальника, ММ быстро обернулся к нему.

— Это отвратительно! — возмущенно сказал он. — Эти крысы… Их тут тьма!

— Все остальные почему-то не возмущались, — заметил начальник. — Вот вам новая рубашка, дайте мне вашу.

— Зачем? — быстро спросил ММ. Его голос звучал неестественно, и вы глядел он явно смущенным.

— Вы пытались связаться с док тором Рэнсомом, — сурово сказал начальник, — но вы у меня под надзором, и мой долг — положить всему этому конец.

ММ помолчал немного.

— Ну что ж, — произнес он наконец, — выполняйте ваш долг.

Начальник усмехнулся. Заключенный встал с пола, снял белую рубашку и вместо нее надел полосатую тюремную робу, принесенную начальником. Тот со строгим видом взял рубашку и приложил кусочек ткани с зашифрованной надписью к оборванному месту на ней. ММ с любопытством наблюдал за ним.

— Это вам принес часовой? — спросил он.

— Конечно, — торжествуя, ответил начальник. — И это означает, что ваша первая попытка бежать не удалась.

ММ видел, как доволен начальник, убедившись, что пресловутый лоскуток в самом деле оторван от белой рубашки.

— Чем вы это писали? — строго спросил начальник.

— Мне кажется, установить это — ваша обязанность! — раздраженно ответил ММ.

Начальник рассердился было, но взял себя в руки. Тщательно обыскав камеру и самого заключенного, он не нашел абсолютно ничего такого — даже спички или зубочистки, — что могло бы служить пером. Такой же тайной окутано было вещество, которое использовалось вместо чернил. Начальник покинул тринадцатую камеру в сильном раздражении, забрав, однако, с собой трофей — изорванную рубашку.

«Ну что ж, записки на ткани не помогут ему выбраться на волю, это ясно», — сказал он себе, несколько успокоившись. Начальник спрятал в стол обрывок рубашки и решил ждать развития событий. «Если этот человек выберется из тринадцатой камеры, то я — черт побери! — я уйду в отставку».

На третий день своего заключения ММ открыто попытался подкупить охрану. Надзиратель принес ему обед и стоял, наклонясь, в ожидании у решетчатой двери, когда ММ заговорил с ним.

— Канализационные трубы ведут отсюда к реке, не так ли? — спросил он.

— Да, — отвечал надзиратель.

— Наверное, они очень узкие?

— Слишком узкие, чтобы вылезти через них наружу, если вы об этом, — усмехнулся надзиратель.

Молчание продолжалось, пока ММ не закончил есть. Потом он спросил:

— Вы ведь знаете, что я не преступник?

— Знаю.

— И что я имею полное право выйти на свободу, если попрошу об этом?

— Да.

— Что ж, я оказался здесь, считая, что сумею совершить побег, — сказал заключенный. Его сощуренные глазки испытующе глянули в лицо надзирателю. — Согласитесь ли вы принять финансовое вознаграждение, если поможете мне бежать?

Надзиратель, который оказался честным малым, поглядел на слабое, тщедушное тело профессора, на его огромную голову с шапкой желтых волос и почувствовал что-то вроде жалости.

— Я так думаю, тюрьмы вроде этой строились не для того, чтобы такие, как вы, могли из них бежать, — ответил он наконец.

— Но хотя бы узнайте, что я вам предлагаю в обмен на вашу помощь! — настаивал заключенный, почти умоляя.

— Нет, — коротко ответил надзиратель.

— Пятьсот долларов! — не отставал заключенный. — Я же не преступник.

— Нет, — повторил надзиратель.

— Тысяча!

— Нет, — снова ответил надзиратель и поспешил уйти, чтобы избежать дальнейшего искушения. Уходя, он обернулся: — Даже если бы вы дали мне десять тысяч долларов, я не смог бы вас освободить. Для этого вам нужно пройти через семь дверей, а у меня ключи всего от двух.

Все это он пересказал начальнику тюрьмы.

— План номер два провалился, — усмехнулся тот. — Сначала шифр, потом подкуп.

В шесть вечера, когда надзиратель снова подходил к тринадцатой камере, неся пищу для ММ, он вдруг остановился, привлеченный резким звуком. Несомненно, это был скрежет железа о железо. Как только он приблизился к двери, звук прекратился; тогда надзиратель, находившийся вне поля зрения заключенного, искусно воспроизвел звук шагов, словно бы удаляющихся от тринадцатой камеры. При этом он оставался на том же месте.

Через минуту размеренный звук возобновился, и надзиратель, бесшумно подкравшись на цыпочках к двери, заглянул сквозь решетку. ММ, стоя на кровати, трудился над прутьями узкого окошка. Судя по движениям его руки — вперед-назад — в ней был напильник.

Так же бесшумно надзиратель прокрался обратно, вызвал начальника, и вместе они на цыпочках вернулись к тринадцатой камере. Резкий звук все еще доносился оттуда. Начальник, прислушавшись для верности, внезапно возник в дверях.

— Ну? — произнес он, улыбаясь. ММ оглянулся, все так же стоя на кровати, и быстро соскочил на пол, отчаянно пытаясь что-то спрятать. Начальник вошел в камеру, протягивая руку:

— Отдайте!

— Нет! — резко ответил ММ.

— Ну же, отдавайте, — настаивал тот. — Я не хотел бы снова вас обыскивать.

— Нет! — не сдавался заключенный.

— Что у вас там? Напильник?

ММ не ответил и, прищурившись посмотрел на начальника; выражение его лица было почти разочарованное. Почти, но не совсем.

— План номер три провалился так? — добродушно спросил начальник. В голосе его прозвучало что-то вроде сочувствия. — Плоховато, а?

Профессор не ответил.

— Обыщите его, — приказал начальник тюрьмы.

Надзиратель тщательно обыскал заключенного. В конце концов он обнаружил искусно спрятанную в поясе брюк стальную пластинку в виде полумесяца.

— Ага, — произнес начальник с довольной улыбкой, когда надзиратель подал ему найденный предмет. — Это от каблука.

Надзиратель продолжил поиски и в другом конце пояса нащупал такую же стальную пластинку. На краях ее остались следы — очевидно, следы трения о железные прутья. Начальник взглянул на профессора:

— Вы бы не смогли перепилить этим решетку!

— Смог бы, — твердо ответил ММ.

— За полгода — может быть, — добродушно усмехнулся начальник. Он медленно покачал головой, глядя в порозовевшее лицо заключенного. — Не пора ли прекращать?

— Я еще не начинал, — быстро ответил тот.

Камера была снова тщательно обыскана. Начальник и надзиратель внимательно обследовали ее, даже постель разворошили — ничего! Начальник тюрьмы вскарабкался на кровать и осмотрел прутья оконной решетки там, где арестант орудовал «напильником».

— Только придали им немного блеску! — рассмеявшись, сказал он заключенному, который стоял и уныло наблюдал за происходящим. Начальник схватил железные прутья своими сильными руками и попробовал потрясти их. Прутья неподвижно держались в твердом граните. Он проверил каждый прут в отдельности — все были в порядке. Наконец начальник слез с кровати.

— Сдавайтесь, профессор, — посоветовал он.

ММ отрицательно покачал головой, и начальник с надзирателем ушли.

Когда они скрылись в глубине коридора, профессор присел на краешек кровати и обхватил голову руками.

— Это безумие — пытаться сбежать отсюда! — заметил надзиратель.

— Конечно, никуда он не сбежит, — ответил начальник. — Но, однако же, он хитер! Хотел бы я знать, чем и как он писал свое послание!

На следующее утро, в четыре часа, жуткий, душераздирающий вопль огласил тюрьму. Он доносился со стороны центральных камер, и в нем звучали ужас, страдание и мучительный страх. Начальник тюрьмы, услыхав этот вопль, вызвал трех надзирателей и помчался с ними в длинный коридор, ведущий к тринадцатой камере.

Пока они бежали, снова раздался жуткий крик, переходящий в вой, и затих. Побелевшие лица заключенных тут и там приникали к дверным решеткам, люди в страхе и недоумении выглядывали наружу.

— Опять этот сумасшедший из тринадцатой, — проворчал начальник.

Он остановился, вглядываясь в полумрак камеры, в то время как один из надзирателей светил ему фонарем. «Сумасшедший из тринадцатой» мирно лежал на своей койке, на спине, с раскрытым ртом, и храпел. Не успели они отвести взгляд от спящего, как тот же леденящий душу вопль донесся снова, откуда-то сверху. Начальник, слегка побледнев, направился вверх по лестнице. На последнем этаже он обнаружил заключенного из сорок третьей камеры (она находилась прямо над тринадцатой, двумя этажами выше) забившимся в угол от страха.

— В чем дело? — строго спросил начальник.

— Слава богу, вы пришли! — воскликнул заключенный, приникая к прутьям решетки.

— Что случилось? — повторил вопрос начальник.

Как только он распахнул дверь и вошел в камеру, заключенный упал на колени. Лицо его было белым от ужаса, глаза неестественно расширены, он дрожал. Похолодевшими руками он стал цепляться за руки начальника.

— Заберите меня из этой камеры, пожалуйста, заберите! — умолял он.

— Что такое с тобой, в конце концов? — перебил его начальник.

— Я слышал… слышал… — проговорил заключенный, и взгляд его беспокойно заметался по камере.

— Что ты слышал?

— Не… не скажу. Не могу, — запинаясь, выговорил тот. Внезапно, объятый страхом, он снова начал умолять: — Заберите меня из этой камеры! Куда угодно… прошу вас, заберите!

Начальник и трое надзирателей переглянулись.

— Кто этот малый? В чем обвиняется? — спросил начальник.

— Джозеф Баллард. Обвиняется в том, что плеснул женщине в лицо кислотой и женщина умерла.

— Но они не докажут этого! Не докажут! — всхлипывал заключенный. — Пожалуйста, переведите меня в другую камеру!

Он все еще цеплялся за начальника, и тот резко сбросил с себя его руки. Еще некоторое время он стоял и смотрел на жалкое, сжавшееся в углу существо, охваченное диким, необъяснимым, каким-то детским ужасом.

— Вот что, Баллард, — сказал наконец начальник. — Если ты что-то слышал, я должен знать что. Ну же, рассказывай.

— Я не могу, не могу, — всхлипывая, отвечал тот.

— Откуда шел звук, который ты слышал?

— Не знаю… Отовсюду… и ниоткуда. Я просто слышал.

— Что слышал — голос?

— Пожалуйста, не спрашивайте меня! — взмолился заключенный.

— Отвечай! — рассердился начальник.

— Это был голос, но не… не человеческий, — почти плача, отвечал Баллард.

— Голос, но не человеческий? — озадаченно повторил начальник.

— Глухой голос… далекий… какой то призрачный.

— Он исходил изнутри здания или снаружи?

— Он просто был здесь, здесь, всюду… Я слышал… Я слышал…

Целый час потратил начальник на то, чтобы вытянуть из Балларда связный рассказ, но так ничего и не добился — тот лишь умолял перевести его в другую камеру или оставить с ним одного из надзирателей до рассвета. Эти просьбы были безжалостно отвергнуты.

— И смотри, — пригрозил начальник, — станешь вопить — посажу тебя в карцер.

Начальник тюрьмы удалился, озадаченный. Баллард до рассвета просидел у двери своей камеры, прижав к прутьям решетки бледное, искаженное страхом лицо, уставившись неподвижным взглядом в темноту коридора.

На четвертый день своего добровольного заключения профессор, большую часть времени проводивший у крохотного оконца, снова постарался внести разнообразие в тюремные будни. Происшествия начались с нового клочка ткани, брошенного вниз часовому. Тот его поднял, как полагается, и отнес начальнику. На лоскутке было написано: «Всего три дня».

Начальник довольно быстро понял, что ММ имеет в виду три дня, оставшиеся до его освобождения, и счел это послание простым бахвальством. Но чем оно было написано? Где ММ взял этот новый клочок полотна? Где? Как? Начальник внимательно осмотрел ткань. Это было тонкое белое рубашечное полотно. Он взял рубашку, которую забрал у заключенного, и аккуратно приложил первый лоскут к ее оборванным краям. Второй клочок был явно лишний; он никуда не подходил, однако материал был, несомненно, тот же.

— Но где, где он достает то, чем можно писать? — недоумевал начальник.

Вечером того же четвертого дня ММ разговаривал с часовым через окошко своей камеры.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Пятнадцатое, — ответил тот.

ММ произвел в уме астрономические расчеты и, к удовольствию своему, убедился, что луна взойдет этим вечером не раньше девяти часов. Тогда он задал следующий вопрос:

— Кто у вас отвечает за освещение?

— Электрическая компания.

— У вас нет своих электриков в здании?

— Нет.

— Я думаю, вам было бы дешевле иметь своих.

— Это меня не касается, — ответил часовой.

В этот день он несколько раз замечал ММ у окна. Лицо ученого было бесстрастным, и прищуренные глаза смотрели как-то задумчиво. Вскоре часовой перестал обращать внимание на величественную голову профессора в оконце. Он видел, что и другие заключенные ведут себя так же; то была тоска по свободе.

После полудня, как раз перед сменой дневного караула, голова ММ снова показалась в окошке, и рука его, в которой был зажат какой-то предмет, просунулась сквозь решетку. Предмет упал на землю, и его сразу же подобрал часовой. Оказалось — пятидолларовая купюра.

— Это вам, — крикнул ему заключенный.

Как повелось, часовой показал купюру начальнику. Тот посмотрел на нее подозрительно: начальник вообще смотрел подозрительно на все, что исходило из тринадцатой камеры.

— Он сказал, это для меня, — объяснил часовой.

— Что-то вроде чаевых, наверное, — предположил начальник, — и я не вижу особенной причины не принять…

Он осекся, вспомнив, что профессор вошел в камеру, имея при себе двадцать пять долларов — одну пятерку и две десятки. В пятерку была завернута первая записка на клочке рубашки. Та пятерка все еще хранилась у него, он даже вынул ее и рассмотрел, чтобы убедиться. В самом деле — пять долларов; однако теперь перед ним лежали другие пять долларов, тогда как у профессора были только две десятки.

«Должно быть, кто-нибудь разменял ему одну десятку», — решил он наконец, вздохнув с облегчением.

И тогда начальник принял решение. Он обыщет тринадцатую камеру так, как не обыскивали до сих пор ни одну камеру в мире. Если этот человек может свободно писать записки, разменивать деньги и совершать прочие необъяснимые поступки, думал он, значит, с тюрьмой определенно происходит что-то не то. Он появится в камере глубокой ночью: три часа — самое подходящее время для обыска. Ведь, скорее всего, именно по ночам профессор занимается всеми этими странными вещами!

Так он и поступил. Той ночью, в три часа, начальник бесшумно прокрался к тринадцатой камере. У самой двери он остановился и прислушался. Ни звука — только мирное, ровное дыхание спящего заключенного. Почти беззвучно ключ повернулся в замке, и начальник вошел в камеру. Прикрыв за собой дверь, он резко поднес фонарь к лицу лежащего.

Если начальник рассчитывал ошеломить ММ, он ошибся, ибо этот оригинал просто открыл глаза, спокойно нашарил очки и спросил самым обыденным тоном:

— Кто здесь?

К чему тратить слова и описывать обыск, устроенный начальником тюрьмы? Он обшарил буквально все. Он исследовал каждый дюйм камеры, каждый дюйм кровати. Он обнаружил круглое отверстие в полу и в порыве вдохновения залез в него своими толстыми пальцами. Пошарив там с минуту, он вытянул что-то наружу и осветил свою находку фонарем.

— Ф-фу! — вырвалось у него. Оказалось, он вытащил крысу — дохлую крысу. Вдохновение улетучилось, как туман под жаркими лучами солнца. Но обыск продолжился. ММ ни слова не говоря, встал и ногой вышвырнул крысу из камеры в коридор. Начальник тюрьмы залез на кровать и попробовал на прочность прутья решетки на крохотном оконце Они были вполне надежными. Решетчатая дверь подверглась той же проверке — и тут все оказалось в по рядке.

Затем он обыскал одежду заключенного, начиная с ботинок. Ничего! Пощупал в поясе — опять ничего! Тогда он вывернул карманы брюк.

В одном кармане оказалось несколько банкнот; начальник вытащил деньги и стал их рассматривать.

— Пять долларовых купюр! — ахнул он.

— Правильно, — подтвердил заключенный.

— Но как… У вас были две десятки и пятерка! Как получилось, что…

— Это вас не касается, — ответил ММ.

— Скажите честно: кто-то из охраны разменял вам деньги?

После секундной паузы профессор ответил:

— Нет.

— Вы что, их печатаете?! — спросил начальник. Он уже был готов поверить чему угодно.

— Это вас не касается, — снова ответил заключенный.

Начальник злобно поглядел на профессора. Он чувствовал, он знал, что этот человек его дурачит, но как — не мог понять. Будь перед ним обычный преступник, уж он узнал бы правду, — впрочем, обычные преступники не доставляют столько хлопот. Никто из них больше не сказал ни слова; так продолжалось некоторое время, потом начальник резко повернулся и вышел из камеры, яростно хлопнув дверью. Так и не решившись заговорить.

Не успел начальник тюрьмы лечь в постель, как раздался тот же пронзительный вопль. Пробормотав несколько слов, не очень изысканных, зато очень выразительных, он снова зажег фонарь и поспешил через всю тюрьму к сорок третьей камере.

Снова Баллард бросался на решетчатую дверь и кричал, кричал что было голосу. Он перестал кричать, только когда в камеру проник луч фонаря.

— Заберите меня, заберите меня! — умолял он. — Это я, я убил ее! Уберите это!

— Что убрать? — спросил начальник.

— Я плеснул ей в лицо кислотой… Это я… я… признаюсь! Заберите меня!

Баллард был в плачевном состоянии. Из одного лишь милосердия следовало вывести его в коридор. Там он забился в угол, скорчившись, как загнанное животное, и зажал уши руками. Прошло полчаса, прежде чем он достаточно успокоился, чтобы говорить. И сбивчиво стал рассказывать, что произошло. Прошлой ночью, в четыре часа, он слышал голос — замогильный голос, глухой, завывающий.

— Что же он произносил? — спросил начальник, охваченный любопытством.

— Кислота… кислота! — выговорил заключенный. — Голос обвинял меня! Кислота! Я плеснул ей в лицо кислотой, и она умерла. О-о! — Несчастный испустил долгий вопль ужаса и отчаяния.

— Кислота? — переспросил озадаченный начальник. Он уже вообще ничего не понимал.

— Кислота. Это все, что я слышал. Было еще что-то, но я не разобрал.

— Говоришь, прошлой ночью, да? — произнес начальник. — А сегодня что тебя так перепугало?

— Все то же, — запинаясь, ответил заключенный. — Кислота, кислота, кислота…

Он сидел, закрыв лицо руками, весь дрожа.

— Я плеснул ей в лицо кислотой, но я не хотел ее убивать. Я просто слышал голос. Он обвинял меня… обвинял…

Баллард еще что-то пробормотал и замолк.

— А больше ничего не слышал?

— Да… но я не понял… совсем немного… несколько слов…

— Ну, и что же ты слышал?

— Три раза «кислота», потом какой-то стон, потом… потом… я слышал… «шляпа восьмого размера». Я слышал это дважды.

— Шляпа восьмого размера… — повторил начальник. — Что за черт! Шляпа восьмого размера. До сих пор не слыхал, чтобы голос совести, обвиняя, толковал о шляпах восьмого размера.

— Да он не в себе, — подытожил кто-то из заключенных.

— Не иначе, — сказал начальник. — Наверное, так оно и есть. Он и вправду что-то слышал и сильно испугался. Вон как дрожит. Шляпа восьмого размера! Что за…

Когда пятый день заключения ММ подошел к концу, у начальника тюрьмы был совсем загнанный вид. Тревога за исход предприятия переполняла его. К тому же он не мог отделаться от мысли, что его необыкновенный узник потешается над ним. По всей видимости, ММ нисколько не утратил чувства юмора. Ибо на пятый день он бросил во двор часовому очередную полотняную записку со словами: «Еще два дня!» Вместе с ней он бросил вниз монетку в пятьдесят центов.

Между тем начальник знал — он был уверен, — что у заключенного из тринадцатой камеры не могло быть пятидесяти центов. У него не могло быть никаких монет, так же как не могло быть пера и чернил, — и однако же, они у него были! Факты противоречили теории и потому-то у начальника тюрьмы был совсем загнанный вид.

К тому же жуткая и необъяснимая история с кислотой и шляпой восьмого размера упорно не давала ему покоя. Конечно, во всем этом нет ни капли смысла, конечно, это бред помешавшегося убийцы, которого страх вынудил признаться в содеянном, говорил себе начальник. Но почему столько вещей, в которых не было «ни капли смысла», случилось в тюрьме с тех пор, как тут появился этот человек?!

На шестой день начальник получил почтовое уведомление о том, что доктор Рэнсом и мистер Филдинг будут в Чизхолме завтра вечером, и в случае, если профессору Ван Дузену не удастся бежать — а ему, видимо, не удастся, так как они до сих пор не получали от него вестей, — они встретят его здесь.

«Если ему не удастся бежать!» Начальник тюрьмы зловеще улыбнулся, Бежать!

В этот день ММ доставил начальнику развлечение в виде трех записок. Они были на знакомом полотне и касались в основном встречи, которую профессор назначил на полдевятого вечера в четверг, отправляясь в свое добровольное заключение. На седьмой день к вечеру начальник проходил мимо тринадцатой камеры и заглянул внутрь. ММ лежал на железной кровати и, судя по всему, дремал. На первый взгляд камера выглядела совершенно так же, как всегда. Начальник мог бы поклясться, что заключенный не покинет камеру между четырьмя пополудни и половиной девятого вечера.

На обратном пути, проходя мимо камеры, начальник снова услышал ровное дыхание и сквозь решетчатую дверь заглянул внутрь. Если бы ММ мог видеть его, он не сделал бы этого, но сейчас — что ж, сейчас можно было и заглянуть.

Луч света из узкого оконца упал на лицо спящего. Начальник впервые заметил, каким измученным и усталым выглядит заключенней. Вдруг ММ слегка пошевелился, и начальник с виноватым видом поспешил прочь по коридору. В тот же вечер, после шести, он спросил надзирателя, все ли в порядке в тринадцатой камере.

— Да, сэр, — ответил тот, — разве что ел он не очень хорошо.

Чуть позже семи начальник встретил доктора Рэнсома и мистера Филдинга — встретил с чувством выполненного долга. Он собирался показать им записки на клочках полотна и поведать им полную — и продолжительную — историю своих злоключений. Но ему помешал часовой, стоявший на посту с той стороны тюрьмы, которая выходила к реке.

— Электричество на моем участке не работает, — доложил он начальнику.

— Черт побери, этот человек — колдун! — взревел тот. — Все идет кувырком с тех пор, как он здесь.

Часовой вернулся на свой пост в темноте, а начальник набрал номер электрической компании.

— Это из Чизхолмской тюрьмы, — сказал он в трубку. — Пришлите сюда двух-трех человек как можно быстрее — наладить освещение.

Очевидно, ответ был обнадеживающим, потому что начальник положил трубку и вышел во двор. Пока доктор Рэнсом и мистер Филдинг ждали начальника, часовой от наружных ворот вошел со срочным письмом. Доктор Рэнсом случайно заметил адрес, и когда часовой вышел, взял конверт, чтобы взглянуть на него поближе.

— Боже правый! — воскликнул он.

— Что такое? — поинтересовался мистер Филдинг.

Вместо ответа доктор протянул ему письмо. Мистер Филдинг внимательно рассмотрел его.

— Совпадение, — сказал он. — Я уверен.

Было почти восемь, когда начальник возвратился к себе в кабинет. Электрики приехали в фургоне и теперь были заняты работой. Начальник нажал кнопку звонка, чтобы связаться с часовым у наружных ворот.

— Сколько электриков вошло? — спросил он по внутренней связи. — Четверо? Трое рабочих в комбинезонах и управляющий? В сюртуке и шляпе? Хорошо. Следите, чтобы столько же вышло наружу. Это все.

Он повернулся к доктору Рэнсому и мистеру Филдингу.

— Приходится соблюдать осторожность, — нескрываемый сарказм звучал в его голосе, — особенно с тех пор, как у нас тут сидят ученые.

Начальник не глядя взял в руки срочное письмо и принялся распечатывать его.

— Сейчас… только прочту… я хотел бы рассказать вам, господа, кое-что о том, как… О господи! — воскликнул начальник, едва взглянув на письмо. Он опустился на стул, раскрыв рот и остолбенев от изумления.

— Что это? — спросил мистер Филдинг.

— Срочное из тринадцатой камеры, — проговорил начальник. — Приглашение на ужин!

— Что?! — Двое одновременно вскочили с мест.

Все еще изумленно глядя на письмо, начальник крикнул надзирателю в коридор:

— Беги в тринадцатую камеру и посмотри, там ли заключенный.

Надзиратель бросился выполнять приказ, в то время как доктор Рэнсом и мистер Филдинг изучали письмо.

— Несомненно, это писал Ван Дузен, — сказал доктор Рэнсом. — Я хорошо знаю его почерк.

В этот миг раздался телефонный звонок. Вызывал часовой от наружных ворот. Начальник, в полуобмороке, поднял трубку.

— Алло! Два репортера? Пропустите!

Он резко повернулся к доктору Рэнсому и мистеру Филдингу:

— Но этот человек не мог уйти! Он должен быть в камере.

Тем временем возвратился надзиратель.

— Он по-прежнему в камере, сэр, — доложил он. — Я его видел. Лежит на койке.

— Здесь, я же говорил, — с облегчением вздохнул начальник. — Но как он отправил это письмо?

Послышался стук в стальную дверь, что вела с тюремного двора в кабинет начальника.

— Это репортеры. Впустите их, — приказал начальник надзирателю и обратился к двум джентльменам: — Не заговаривайте об этом в их присутствии, иначе я хлопот не оберусь.

Дверь открылась, и вошли два человека.

— Добрый вечер, господа, — произнес один из них. Начальник тюрьмы хорошо знал его: это был Хатчинсон Хэтч, репортер.

— Ну? — раздраженно перебил его другой. — Я здесь!

Это был профессор Ван Дузен.

Он вызывающе сощурился, глядя на начальника тюрьмы, который сидел с открытым ртом. Ибо на этот раз ему нечего было сказать. Доктор Рэнсом и мистер Филдинг тоже были изумлены, но они не знали всего того, что знал начальник тюрьмы. Они были только изумлены, а он — парализован Хатчинсон Хэтч, репортер, с жадным любопытством наблюдал эту сцену.

— Как… как… как вам это удалось? — выговорил наконец начальник.

— Вернемся в камеру, — произнес ММ тем раздраженным тоном, который был так хорошо знаком его ученым коллегам.

Начальник тюрьмы, все еще на грани обморока, пошел впереди, указывая путь.

— Посветите здесь, — приказал ММ, когда они пришли.

Начальник поднес фонарь к решетке. Камера выглядела как всегда, а на кровати лежал не кто иной, как профессор! Желтые волосы… Окончательно сбитый с толку начальник посмотрел на того, кто стоял рядом с ним. Неужели?..

Дрожащими руками он отворил дверь, и ММ вошел внутрь.

— Взгляните сюда, — сказал он и толкнул ногой нижние прутья дверной решетки. Три из них сдвинулись с места, четвертый выпал в коридор. — А теперь сюда, — показал недавний узник, залезая на кровать, чтобы достать до оконца. Он просто провел рукой по решетке, и все прутья выпали.

— Что же тогда на кровати? — спросил начальник, потихоньку приходя в себя.

— Парик, — ответил ММ. — Поднимите одеяло.

Начальник поднял одеяло. Под ним лежали большой, футов тридцать, моток прочной веревки, нож, три напильника, десять футов электрического провода, тонкие, но мощные стальные плоскогубцы, молоток и пистолет «дерринджер».

— Как вам это удалось? — спросил начальник.

— Вы, господа, приглашены ко мне на ужин в полдевятого, — сказал ММ. — Поспешим, или мы опоздаем.

— Но как вам это удалось? — не отставал начальник.

— Даже не надейтесь удержать взаперти человека, который умеет пользоваться мозгами, — ответил ММ. — Идемте, мы опаздываем!

Ужин в квартире профессора Ван Дузена проходил в атмосфере молчаливого нетерпения. Приглашены были доктор Рэнсом, Альфред Филдинг, начальник тюрьмы и Хатчинсон Хэтч, репортер. Стол был накрыт с самым тщательным соблюдением инструкций, данных профессором неделю назад. Доктор Рэнсом нашел артишоки восхитительными. Наконец, ужин был окончен, и ММ, повернувшись к доктору Рэнсому, впился в него взглядом прищуренных глаз.

— Теперь вы верите? — спросил он.

— Верю, — ответил доктор Рэнсом.

— Вы признаете, что это был честный эксперимент?

— Признаю.

Все жаждали объяснений, особенно начальник тюрьмы.

— Я надеюсь, теперь вы объясните нам… — начал мистер Филдинг.

— Да, объясните нам, — подхватил начальник.

ММ поправил очки, сощурившись, оглядел собравшихся и стал рассказывать. Он излагал события последовательно, с самого начала, и слушали его так внимательно, как никто никогда и никого не слушал.

— Вы помните условия, — начал он, — не брать с собой ничего, кроме самого необходимого, и выбраться из тюрьмы в течение недели. До этого я никогда не видел Чизхолмской тюрьмы. Прежде чем войти в камеру, я попросил зубной порошок и три банкноты — одну достоинством в пять долларов и две по десять. Еще я попросил, чтобы мне начистили ботинки. Откажись вы исполнить эти просьбы, ничего, в сущности, не изменилось бы. Но вы не отказались.

Я знал, что в камере не было ничего такого, чем бы я, по-вашему, мог воспользоваться в своих целях. Поэтому, когда господин начальник закрыл за мной дверь, я, казалось, был абсолютно беспомощен, пока не нашел применения трем на первый взгляд безобидным вещам. Эти вещи позволено иметь каждому приговоренному к смертной казни, не так ли? — обратился он к начальнику.

— Зубной порошок и ботинки — да, но не деньги, — ответил тот.

— Любая вещь представляет опасность в руках того, кто знает, как ее использовать, — продолжал ММ. — Я ничего не делал в первую ночь, только спал и гонял крыс. — Он поглядел на начальника. — Еще когда мы заключали пари, я знал, что ничего не смогу предпринять этой ночью, поэтому дожидался следующего дня. Вы, господа, полагали, что мне нужно время, чтобы заранее связаться с кем-то, кто помог бы мне устроить побег, но вы ошибались. Я знал, что могу связаться с кем пожелаю и когда пожелаю.

Начальник некоторое время смотрел на него, потом с глубокомысленным видом продолжил курить.

— На следующее утро, в шесть, меня разбудил надзиратель, который принес мне завтрак, — продолжал ученый. — Он сказал мне, что обед приносят в двенадцать, а ужин — в шесть. Таким образом, в промежутки между завтраком, обедом и ужином я был предоставлен самому себе. Поэтому сразу после завтрака я из окошка осмотрел окрестности тюрьмы. И с первого же взгляда понял, что, сумей я даже вылезти в окно, перелезть через стену не стоит и пытаться, — а ведь моя цель была выбраться не только из камеры, но и из тюрьмы. Конечно, я мог бы преодолеть и стену, но на это потребовалось бы больше времени. Поэтому я пока что оставил эту мысль.

Мои первые наблюдения подсказали мне, что с моей стороны за стеной находится река, а у реки — детская площадка. Впоследствии эту догадку подтвердил надзиратель. Так я узнал одну важную вещь — что при необходимости кто угодно может подойти к стене тюрьмы со стороны реки, не вызывая особенных подозрений. Это стоило запомнить. И я запомнил.

Но что более всего привлекло мое внимание, так это провод, по которому шел ток к электрической лампе: он проходил на расстоянии всего трех-четырех футов под окном моей камеры. Я знал, что это могло пригодиться, если бы мне понадобилось отключить электрический свет.

— Так это вы отключили его сегодня вечером? — спросил начальник.

— Выяснив из окошка все, что можно было выяснить, — продолжал ММ, не обращая внимания на вопрос, — я стал обдумывать, как выбраться из здания. И вспомнил в деталях, каким путем меня вели в камеру, — я знал, что другого пути нет. Семь дверей отделяли меня от внешнего мира. Поэтому, а также из-за нехватки времени, я отказался от мысли выбраться этим путем. Кроме того, пройти через толстые каменные стены камеры я, разумеется, не мог.

ММ замолчал, и доктор Рэнсом закурил очередную сигару. Молчание продлилось несколько минут, после чего профессор Ван Дузен, мастер по части побегов и освобождения из неволи, продолжил свой рассказ:

— Пока я раздумывал, по ноге у меня пробежала крыса. Это дало моим мыслям новое направление. В камере было не меньше полудюжины крыс — я видел их крошечные, как бусинки, глазки. При этом я заметил, что ни одна из них в щель под дверью не лезла. Я нарочно спугнул их, чтобы посмотреть, побегут ли они под дверь. Туда они не побежали, но из камеры исчезли. Следовательно, ушли другим путем. Другой путь означал другое отверстие.

Я стал искать это отверстие и нашел его. Это была старая канализационная труба, давно заброшенная и частично забитая пылью и мусором. Через нее-то крысы и попадали в камеру. Но откуда они брались? Канализационные трубы, скорее всего, ведут за пределы тюремного двора. Эта труба, возможно, заканчивалась в реке или неподалеку от нее. Следовательно, оттуда и приходят крысы. Раздумывая, проходят ли они весь путь по трубе или только часть его, я решил, что весь, потому что вряд ли в прочной стальной трубе было еще какое-то отверстие, кроме выхода из нее.

Когда надзиратель принес мне завтрак, он, незаметно для себя, сообщил мне две важные вещи. Во-первых, семь лет назад в тюрьме заменили всю систему канализации; во-вторых, река находится всего в трехстах футах отсюда. Теперь я точно знал, что труба — часть старой канализационной системы; знал я и то, что ведет она прямо к реке. Но куда она выходит: в воду или на сушу?

Этот вопрос тоже следовало решить. Я нашел ответ на него, изловив несколько крыс. Мой тюремщик был удивлен, когда застал меня за этим занятием. Я осмотрел не меньше дюжины крыс. Они были абсолютно сухими и попадали в камеру по трубе, но главное — это были не домовые крысы, а черные, то есть полевые. Значит, другой конец трубы выходит в поле, по ту сторону тюремной стены. Что ж, неплохо.

Далее, я понимал: если я не хочу, чтобы мне помешали, необходимо отвлечь внимание охраны. Видите, вы усложнили мне задачу, сказав начальнику, что побег — моя цель, так что мне пришлось наводить его на ложный след.

Начальник посмотрел на него грустными глазами.

— Прежде всего, нужно было, чтобы он решил, будто я собираюсь связаться с вами, доктор Рэнсом. Итак, я написал записку на клочке полотна, который оторвал от своей рубашки, адресовал ее доктору Рэнсому, завернул в пятидолларовую купюру и бросил в окно. Я знал, что часовой покажет ее начальнику, но рассчитывал, что он отправит ее по адресу. Она у вас, эта первая записка?

Начальник достал шифровку.

— Но что, в конце концов, это значит? — спросил он.

— Прочитайте с конца, начиная с буквы Э, и не обращая внимания на границы слов, — сказал ММ. Начальник последовал его указаниям.

— «Э-т-о… это», — начал он, какое-то время изучал записку, потом с ухмылкой прочитал ее всю: — «Это не тот способ, которым я убегу». И зачем вам понадобилось писать такое? — спросил он, все еще ухмыляясь.

— Я рассчитывал, что записка отвлечет ваше внимание, как оно и вышло, — объяснил ММ, — а если бы вы догадались, что там на самом деле написано, это было бы вроде дружеской шутки.

— Чем вы это писали? — спросил доктор Рэнсом, осмотрев клочок полотна и передав его Филдингу.

— Вот, — сказал недавний узник, вытягивая ноги. На них были те же ботинки, в которых профессор отправился в тюрьму, но глянец сошел с них, ваксы совсем не осталось. — Черная вакса, разведенная в воде, служила мне чернилами, а из металлического наконечника шнурка вышло отличное перо.

Начальник взглянул на него и вдруг рассмеялся с облегчением, оттого что загадка разрешилась таким забавным образом.

— Вы неподражаемы, — сказал он в восхищении. — Продолжайте же!

— Это заставило начальника произвести обыск у меня в камере, чего я и добивался, — возобновил рассказ ММ. — Мне нужно было, чтобы начальник взял за правило обыскивать мою камеру и, прискучив безрезультатными поисками, бросил это занятие.

Начальник покраснел.

— Затем он забрал мою белую рубашку и дал мне тюремную робу. Он был уверен, что от рубашки оторван один клочок, не больше. Но пока он обыскивал камеру, еще один лоскут той же самой рубашки размером три на три дюйма, скатанный в маленький шарик, был у меня во рту.

— Еще один лоскут от той же рубашки? — удивился начальник.

— Грудь у всех крахмальных белых рубашек шьется на двойной подкладке. Я вырвал один слой — я знал, что вы этого не заметите. Вот и все.

Последовала недолгая пауза; начальник смотрел на собравшихся, смущенно улыбаясь.

— Избавившись на время от начальника, которому теперь было над чем подумать, я сделал первый серьезный шаг на пути к свободе, — продолжал профессор Ван Дузен. — Вы помните, какими сведениями я уже располагал. С большой долей вероятности можно было предположить, что труба выходит на детскую площадку где-то за стеной; я знал, что там целый день играют мальчишки и что крысы попадают в мою камеру именно оттуда. Зная все это, как связаться с внешним миром? Во-первых, решил я, мне нужна длинная и достаточно прочная нитка, поэтому… да вот смотрите. — Он закатал брюки, и все увидели, что оба носка из хорошей, крепкой пряжи были частично распущены сверху. — Я распустил их — это оказалось совсем не сложно — и стал счастливым обладателем крепкой нити длиной в четверть мили. Затем, — и это стоило мне немало труда, уверяю вас, — я описал свое положение вот этому джентльмену, — он указал на Хатчинсона Хэтча. — Я надеялся, что он поможет мне, рассчитывая на сенсационный репортаж. К клочку ткани я крепко привязал десятку — нет лучшего способа привлечь чей-нибудь взгляд — и написал на нем: «Нашедшего просьба передать эту записку Хатчинсону Хэтчу, “Дейли американ”, который даст предъявителю еще десять долларов».

Далее нужно было сделать так, чтобы записка оказалась за стеной, на площадке, где какой-нибудь мальчишка мог бы подобрать ее. Из двух возможных способов я выбрал лучший. Поймав крысу — я уже сделался специалистом по их ловле — и привязав записку и деньги к одной ее лапке, а нитку к другой, я выпустил крысу в трубу. Рассудив при этом, что естественный страх заставит животное бежать до тех пор, пока оно не окажется снаружи. Очутившись на земле, крыса остановится и попытается перегрызть нитку, которой я привязал клочок полотна и деньги.

Как только крыса исчезла в пыльной трубе, я заволновался. Я так рисковал! Крыса — моя или другая — могла перегрызть нитку, другой конец которой я держал в руке; выбежав из трубы, крыса могла утащить записку и деньги туда, где их никто не найдет; тысячи разных случайностей могли помешать мне. Так прошло несколько беспокойных часов. Крыса продолжала бежать до тех пор, пока в камере не осталось лишь несколько футов нитки, из чего я сделал вывод, что она уже выбралась из трубы. Я дал мистеру Хэтчу подробные указания, что он должен делать, получив записку. Вопрос был в том, получит ли он ее?

Мне оставалось только ждать и обдумывать другие планы на случай неудачи. Я в открытую попытался подкупить сторожа и выяснил, что у него хранятся ключи лишь от двух из семи дверей, отделяющих меня от свободы. Тогда я сделал кое-что еще, чтобы заставить понервничать начальника. Я оторвал стальные набойки от каблуков и притворился, что хочу перепилить ими оконную решетку. Начальник поднял изрядный шум из-за этого, он взял за правило даже трясти эту самую решетку, чтобы проверить, прочно ли она держится. Она держалась прочно — пока!

Начальник снова ухмыльнулся. Он уже оправился от изумления.

— Итак, я сделал все возможное и теперь мог только ждать, что будет, — продолжал ученый. — Я не мог узнать, была ли моя записка доставлена или хотя бы найдена, перегрызла ли крыса нитку, которой была привязана записка. И я боялся потянуть назад в трубу эту тоненькую ниточку, соединявшую меня с внешним миром.

В ту ночь я лег на кровать, но не спал, боясь пропустить условный знак — легкое подергивание нити, которое должно было дать мне знать, что мистер Хэтч получил записку. Примерно в половине четвертого я почувствовал это подергивание — и будь на моем месте настоящий приговоренный, даже он вряд ли радовался бы сильнее!

ММ остановился и обратился к репортеру.

— Расскажите лучше сами, что вы сделали, — предложил он.

— Записку на клочке полотна мне принес мальчишка, игравший в бейсбол на площадке, — сказал мистер Хэтч. — Я тотчас же угадал в ней сенсацию, поэтому дал мальчишке десять долларов и приготовил несколько катушек шелковой нити, бечевку и моток легкой, гибкой проволоки. В записке профессора было сказано, что нашедший укажет мне место, где он подобрал ее, и что я должен оттуда начать свои поиски в два часа ночи. Найдя другой конец нити, я должен слегка дернуть ее три раза, а потом — четвертый.

Я начал поиски, вооружившись электрическим фонариком. Прошел час и двадцать минут, прежде чем я отыскал отверстие трубы, наполовину скрытое в бурьяне. Здесь оно было очень широкое — дюймов двенадцать. Затем я нащупал конец нити, подергал, как было условлено, и сразу же почувствовал ответный рывок.

Тогда я привязал к ней шелковую нить, и профессор Ван Дузен начал втягивать ее в камеру. У меня чуть сердце не разорвалось от страха, что нитка оборвется. К концу шелковой нити я привязал бечевку, а когда и она была втянута внутрь, я обвязал ею проволоку. Когда все это было протянуто в трубу, у нас установилась прочная связь между камерой и отверстием трубы, которой крысы не могли причинить вреда.

ММ поднял руку, и Хэтч остановился.

— Все это было проделано в полном молчании, — сказал ученый, — но когда проволока оказалась у меня в руках, я чуть не закричал. Затем мы провели еще один эксперимент, о котором я упомянул в записке. Я проверил, можно ли пользоваться трубой как переговорным устройством. Слышали мы друг друга не очень отчетливо, но я не решался говорить громче, чтобы не привлекать ничьего внимания в тюрьме. Наконец я объяснил Хэтчу, что именно мне нужно в первую очередь. Он, видимо, не сразу расслышал, что я просил азотной кислоты, и мне пришлось повторить слово «кислота» несколько раз.

Вдруг из камеры наверху донесся крик. Я сразу понял, что кто-то услышал нас, и при звуке ваших шагов, господин начальник, притворился спящим. Если бы вы в тот момент вошли в камеру, план побега был бы сорван. Но вы прошли мимо. Никогда я не был так близок к краху.

Теперь, с помощью нашей импровизированной линии связи, вещи с легкостью могли появляться в камере и исчезать по моему желанию. Я просто сбрасывал их обратно в трубу. Вы не смогли бы нащупать проволоку, — сказал ММ начальнику, — у вас слишком толстые пальцы. У меня, как видите, пальцы длиннее и тоньше. Вдобавок я защитил отверстие трубы от посягательств, опять же с помощью крысы — вы помните, как именно.

— Помню, — с гримасой отвращения подтвердил начальник.

— Я рассчитывал на то, что если кто-то попытается исследовать эту трубу, крыса охладит его рвение. Мистер Хэтч не мог прислать мне ничего полезного через трубу до следующей ночи, хотя он все-таки отправил несколько мелких купюр для проверки, и я приступил к осуществлению следующих своих шагов. Только к этой минуте у меня окончательно сложился в голове план побега, которым я в итоге и воспользовался.

Для успеха моего предприятия необходимо было, чтобы часовой во дворе привык видеть меня в окошке. Я добился этого, кидая ему весьма самоуверенные по тону записки на клочках полотна, чтобы к тому же по возможности убедить начальника в том, что я поддерживаю связь с внешним миром через одного из его подчиненных. Я подолгу простаивал у оконца, так чтобы часовой мог видеть меня, и время от времени заговаривал с ним. Так я узнал, что у них в тюрьме нет собственных электриков и что, если что-нибудь случится с освещением, им придется обратиться в электрическую компанию.

Это обстоятельство окончательно открыло мне путь к свободе. Я решил перерезать электрический провод, который проходил всего в нескольких футах под моим окном. Я собирался сделать это в последний вечер моего заключения, как только стемнеет, прикоснувшись к нему концом проволоки, смоченным в кислоте. В результате одна сторона тюрьмы полностью погрузится во тьму до тех пор, пока электрики не исправят поломку. К тому же это должно было помочь мистеру Хэтчу проникнуть во двор.

Мне оставалось сделать еще кое-что, прежде чем приступить непосредственно к осуществлению побега. Нужно было обсудить последние подробности с мистером Хэтчем через нашу переговорную трубу. Я занялся этим полчаса спустя после ухода надзирателя, на четвертую ночь моего заключения. Мистеру Хэтчу опять было очень плохо слышно, поэтому я несколько раз повторил слово «кислота», а потом — слова «шляпа восьмого размера», — именно этот размер я ношу, — что заставило человека из камеры наверху признаться в убийстве. Об этом мне рассказал один из надзирателей на следующий день. Тот человек услышал наши голоса, конечно искаженные трубою, которая вела и в его камеру тоже. Камера подо мной пустовала, поэтому больше никого мы не потревожили.

Конечно, с помощью азотной кислоты, которую мне передали через трубу в пузырьках, справиться с оконной и дверной решетками было сравнительно просто, но это требовало времени. Весь пятый, шестой и седьмой день, на глазах у часового, я трудился над оконными прутьями, окуная в кислоту кусочек проволоки. Чтобы кислота не растекалась, я использовал зубной порошок. Мой взгляд блуждал вдали, в то время как кислота с каждой минутой все глубже въедалась в железо. Надзиратели, проверяя дверь, всегда трясут только верхние прутья и никогда — нижние, поэтому я перепилил нижние прутья, так что они держались лишь на тоненьких полосках металла. Но это была чистой воды бравада. Мне не удалось бы так легко выбраться этим путем.

ММ некоторое время просидел молча.

— Я полагаю, остальное очевидно, — продолжал он, — а все, что я не объяснил до сих пор, делалось лишь для того, чтобы запутать начальника и надзирателей. Те вещи, что я прятал в кровати, нужны были мистеру Хэтчу, чтобы придать истории больше остроты. Конечно, кроме парика — он действительно был необходим для моего плана. Срочное письмо я написал и подписал в камере чернильной ручкой мистера Хэтча, передал ему, а тот переслал его вам. По-моему, это все.

— Но как же, собственно, вы смогли покинуть тюрьму, потом вернулись через наружные ворота и прошли в мой кабинет? — спросил начальник.

— Очень просто! — ответил ученый. — Я перерезал провод с помощью кислоты, как и собирался, когда ток был выключен. Соответственно, когда ток включили, оказалось, что освещение не работает. Мне было ясно, что, пока будут выяснять, в чем дело, и устранять неисправность, пройдет какое-то время. Когда часовой ушел доложить вам, что лампа с его стороны не работает, я с трудом вылез через окно, вставил прутья на место, стоя на узком карнизе, и оставался в темноте до приезда электриков. Среди них был и мистер Хэтч.

Увидев Хэтча, я окликнул его, и он дал мне шляпу и комбинезон, в которые я переоделся на расстоянии десяти футов от вас, господин начальник, когда вы были во дворе. Потом мистер Хэтч позвал меня, якобы как рабочего, и мы вместе вышли за ворота — взять что-то из фургона. Часовой у ворот спокойно выпустил нас, приняв за двух рабочих, которые только что входили. Мы переоделись и вернулись. Нас провели к вам уже в качестве посетителей. Вы нас приняли. Вот и все.

Молчание длилось несколько минут. Первым его нарушил доктор Рэнсом.

— Восхитительно! — воскликнул он. — Просто потрясающе. Как получилось, что мистер Хэтч прошел вместе с электриками?

— Его отец — управляющий компанией, — ответил ММ.

— А если бы не мистер Хэтч, кто бы вам помог?

— У каждого узника есть хоть один друг на воле, который готов помочь ему бежать.

— Допустим — ну, допустим, — там не было бы старой канализационной трубы? — с любопытством спросил начальник.

— Было еще два пути на волю, — загадочно сообщил ММ.

Минут через десять зазвонил телефон. Спросили начальника тюрьмы.

— Освещение в порядке? — осведомился он. — Хорошо. Провод возле тринадцатой камеры? Да, знаю. Лишний электрик? Что это значит? Вышли двое?

Начальник озадаченно повернулся к остальным:

— Он впустил четверых электриков, выпустил двоих и говорит, что там осталось трое.

— Лишний — это я, — сказал ММ.

— А, — вздохнул с облегчением начальник. — Понимаю. — Затем в трубку: — Выпустите пятого. Все в порядке.

Примечания

1

Ph.D. — доктор философии; LL.D. — доктор права; F.R.S. — член Лондонского королевского общества; M.D. — доктор медицины; M.D.S. — магистр стоматологической хирургии.

Content

Фатрелл Жак Загадка тринадцатой камеры

ЖАК ФАТРЕЛЛ

Жак Фатрелл ЗАГАДКА ТРИНАДЦАТОЙ КАМЕРЫ

Примечания