Андрей Шляхов

ДОКТОР ДАНИЛОВ НА КАФЕДРЕ

Памяти Зои Ивановны Пономаревой, хорошего человека и врача

Зная медные трубы, мы в них не трубим.

Мы не любим подобных себе, не любим

тех, кто сделан был из другого теста.

Нам не нравится время, но чаще — место.

Потому что север далёк от юга,

наши мысли цепляются друг за друга…

Иосиф Бродский

«Песня невинности, она же — опыта».

От своего имени и от имени доктора Данилова автор искренне благодарит всех читателей, у которых хватило терпения прочитать одиннадцать предыдущих книг и начать читать двенадцатую — последнюю.

Глава первая

Превратности учебного процесса

— Владимир Александрович, я бы хотел обсудить с вами ваше занятие в двенадцатой группе…

Доцент Кулешов, заведующий учебной частью кафедры и ответственный за клинических ординаторов, являл собой классический пример того, что человек с мягкими чертами лица может иметь резкий и колючий характер. Андрей Евгеньевич при невысоком росте отличался любовью к длинным халатам, отчего со стороны смотрелся немного комично. Во время разговора он никогда не смотрел в глаза собеседнику, а уводил взгляд куда-то в сторону. Данилова это слегка раздражало, но не так, чтобы выбивать из колеи.

— …У меня есть сведения, что вместо того чтобы провести занятие по теме «Кислотно-основное состояние[1] и водно-электролитный обмен», вы занимались тем, что критиковали учебный процесс в академии…

Слово «академия» Кулешов произносил величественно, с придыханием, разве что палец вверх не поднимал. А как иначе?! Первая московская медицинская академия имени С. П. Боткина — это вам не хухры-мухры, а старейшее, авторитетнейшее… и так далее, причем все слова желательно употреблять в превосходной степени.

— …и давали глобальные оценки знаниям студентов. Это так?

— «Вместо» не совсем верно сказано, Андрей Евгеньевич, — поправил Данилов. — Данное слово подразумевает, что занятие не было проведено, но это не соответствует действительности. Занятие я провел, но в самом начале его был удивлен, нет, не удивлен, а поражен низким уровнем знаний студентов. Разумеется, я высказал свое недоумение. Справедливое, поскольку студентам пятого курса лечебного факультета не годится путать алкалоз[2] с ацидозом…[3]

— Это — студенты, — делая упор на слово «студенты», напомнил Кулешов.

— Пятого курса, — в тон ему ответил Данилов, выделив слово «пятого». — Пора бы уже выучить и понимать, чем грозит нарушение кислотно-щелочного баланса. А то ведь даже представления нет о том, насколько он важен…

Двенадцатая группа была «блатной» или, как выражалась ассистент Короткевич, «мажоритарной», — состояла из детей высокопоставленных или просто богатых родителей. Привыкнув уповать на то, что папы с мамами решают все проблемы, детишки не особо обременяли себя учебой. Некоторые даже совсем. Но в то же время считали себя семи пядей во лбу и не гнушались уличить преподавателя в невежестве. Так, например, когда Данилов сказал, что типичным симптомом гипергликемической[4] комы является метаболический ацидоз, студентка Шаурцева, дочь проректора академии по учебной работе, снисходительно улыбнулась и поправила с места:

— Вы, наверное, хотели сказать, что типичным симптомом гипергликемической комы является гипергликемия.

Вся группа сразу же заулыбалась. Шаурцева явно была заводилой, неформальным лидером. А может, просто шутом… Но шуты не держатся с таким, поистине царственным, высокомерием.

— Я хотел сказать именно то, что вы слышали, — ответил Данилов и поинтересовался: — Кто-нибудь может рассказать механизм возникновения ацидоза при гипергликемии?

Группа молчала.

— Ну, хотя бы приблизительно, — снизил планку Данилов. — В общих чертах.

В ответ — ни слова.

— Давайте подумаем вместе, — сдался Данилов. — В норме продукты окисления органических кислот довольно быстро удаляются из организма…

Данилову хватило двух минут для того, чтобы осознать, что студенты не понимают, о чем идет речь. Ладно, реплик с места не подают и вопросов не задают (черт с ними), но откуда в глазах такая незамутненная пустота? Пришлось оборвать себя на полуслове и задать парочку элементарных вопросов по биохимии, которую студенты лечебного факультета изучают на втором курсе.

Сам задал и ответил. Нормально. Для полноты впечатления Данилов покопался в эндокринологии, которую пятикурсники изучали недавно, в прошлом году. Снова безрезультатно. Данилов не сдержался и высказал свое мнение. Но не по поводу учебного процесса в академии вообще, а про знания конкретных, сидящих перед ним, студентов. Можно ли назвать сказанное им глобальной оценкой? Нельзя, это Кулешов перегнул, точнее, лоханулся. Данным словом определяют нечто, имеющее мировое значение, а тут, понимаешь ли, оценка знаний, констатация полной профессиональной безграмотности.

— Я многое могу понять, — сказал студентам Данилов, — но на что вы рассчитываете в будущем, не могу. Или вы все собираетесь стать медицинскими представителями фармацевтических фирм?

— Всему, что нам надо, мы научимся в ординатуре, — на полном серьезе ответила Шаурцева. — Там нас научат, натаскают…

— Настропалят! — сказал кто-то.

Плоскую шутку студенты встретили дружным ржанием. Данилов подождал, пока уляжется смех, и вкратце изложил свое видение учебного процесса, особо подчеркнув то, что, придя в ординатуру с пустой головой, также ее и закончишь. Семена знаний дают всходы только в подготовленной почве.

Занятие пришлось провести по упрощенной схеме, объясняя элементарное буквально с азов. Студенты не слушали, а только изображали внимание. Спасибо и на этом. Вообще-то двенадцатую группу вела ассистент Короткевич. Данилову как старшему лаборанту и новому сотруднику вести занятия со старшими курсами было не по чину. Разве что в порядке замены. Пока что Данилов вел две группы третьекурсников. Виды обезболивания, обследование больного, предоперационная подготовка, аппаратура для наркоза, правильное заполнение наркозной карты и все прочее. Азы специальности, иначе говоря…

— Те, кто захотят стать анестезиологами-реаниматологами, будут проходить ординатуру…

— Именно так мне студенты и ответили, Андрей Евгеньевич. Ординатура научит.

— Разве не так? — Кулешов удивленно вскинул белесые брови.

— Не совсем так, — поправил Данилов. — Иначе зачем учиться шесть лет? Лучше уж сразу поступать в ординатуру. Это же какая экономия времени и денег!

— Не надо ерничать! — попросил Кулешов. — И передергивать тоже не надо.

— Я? — искренне удивился Данилов. — Я не передергиваю. Вы говорите, что в ординатуре всему научат, а я интересуюсь — зачем тогда нужно просиживать шесть лет в институте?

— Институт дает фундаментальные знания, — надул и без того круглые щеки Кулешов. — Закладывает основы…

— Как, если студенты пятого курса не отличают алкалоза от ацидоза? — Данилов улыбнулся понимающе и в то же время иронично. — И соответственно, не представляют, чем грозят организму такие состояния…

— Вы перегибаете палку, — поморщился Кулешов. — Двенадцатая группа на хорошем счету…

Данилов улыбнулся еще раз, саркастически.

— …во всяком случае, не хуже других! — веско сказал Кулешов. — Яна Зиновьевна ими довольна, а она работает на кафедре не первый год.

Данилов понял, что ему указали на его место, последнее с конца. Если ты на кафедре без году неделя, то нехрена лезть в учебный процесс и оценивать знания пятикурсников. Лучше, мол, свои собственные оцени.

— Если двенадцатая группа не хуже других, то это ужасно, Андрей Евгеньевич.

— Почему, Владимир Александрович?

— Потому что абсолютная незамутненность сознания, я хотел сказать — полное отсутствие знаний у будущих врачей. Это ужасно. Без преувеличения. И если так обстоят дела в нашей академии, что же можно сказать о…

— Давайте не будем обобщать! — взвизгнул Кулешов. — Вы для этого недостаточно компетентны!

— Я исхожу из сказанного вами, — парировал Данилов. — Вы сказали, что двенадцатая группа не хуже других, я и…

— Знаете, что я вам скажу, Владимир Александрович! — вспылил Кулешов. — С вами тяжело разговаривать!..

«Я же не прошу, — изобразил на лице удивление Данилов. — Вы же меня сами вызвали».

— Вызвал! И не только по поводу двенадцатой группы!

«Мать честная! — удивился Данилов. — Где же еще я прокололся?»

— На вас жалуются местные анестезиологи…

Это означало — больничные, врачи из отделения.

— …вы со студентами дезорганизуете их работу. Скажите, пожалуйста, зачем вам понадобилось водить третий курс в операционные?

— Что-что? — переспросил Данилов, думая, что ослышался.

— Вы водите табуны студентов третьего курса в операционные, — повторил Кулешов, — мешаете работать докторам, они уже жаловались.

— «Табуны» применительно к студентам — это звучит! — оценил Данилов, с удовольствием замечая, как наливается красным цветом лицо Кулешова. — Только я, с вашего позволения, Андрей Евгеньевич, вожу группы. И по предварительному согласованию с заведующим отделением, а не просто так.

— Но зачем? На кафедре же есть учебные аппараты…

— В рабочем состоянии всего два, — напомнил Данилов. — И у всех наших аппаратов есть один существенный недостаток.

— Какой?

— К ним никто не подключен, — объяснил Данилов. — А в операционной совсем другое дело, там — настоящая анестезиология, а не…

— Я вас понял! — перебил Кулешов. — Только учтите, что настоящая, как вы выражаетесь, анестезиология третьему курсу не нужна. Еще не факт, что кто-то из ваших студентов решит стать анестезиологом, а работу своих коллег вы этими посещениями дезорганизуете. Привыкайте обходиться учебным материалом, что есть на кафедре, а в операционные пусть ходят ординаторы, им это реально надо.

— Но в перечне практических знаний и навыков, которыми должен овладеть студент третьего курса, значится определение стадии и глубины наркоза по клиническим признакам, — Данилов для наглядности начал загибать пальцы на правой руке, — профилактика и купирование регургитации[5] и рвоты в период вводного наркоза, выбор метода премедикации[6] в зависимости от состояния больного и срочности оперативного вмешательства… На манекенах мы только интубацию трахеи отрабатываем.

— Что третий курс может понимать в выборе метода премедикации! — Кулешов всплеснул руками. — Расскажите и попросите пересказать — этого вполне достаточно. Не осложняйте жизнь себе и людям!

— Я не осложняю никому жизнь, Андрей Евгеньевич, — возразил Данилов, — я стараюсь сделать свою работу так, чтобы мне не было потом стыдно. А то ведь всякие случаи бывают…

— Какие именно? — вскинулся Кулешов.

— Разные.

Вдаваться в подробности Данилову не хотелось, потому что они могли навредить другим людям.

А можно было бы рассказать, как ординатор второго года Бушмин стеснительно и конфиденциально попросил Данилова показать, как работает наркозный аппарат японской фирмы «Миракл». Ничего особенного, аппаратов много, все и не изучишь, но миракловский аппарат относился к одним из самых распространенных, и в семьдесят седьмой больнице, где базировалась кафедра, использовался уже лет пять. Так что же мешало в первый же год ознакомиться с аппаратом? Одно из двух — или дурака валял молодой человек, или сразу же так «запрягли» на кафедре (это тут делать умели), что ни на что другое времени уже не оставалось. Кого статьи с монографиями писать посадят (их только подписывают корифеи, но пишут ординаторы, аспиранты или ассистенты), кого, по просьбе больничной администрации, в реанимацию дежурить отправят, дырки в графике затыкать. Дежурить, конечно, хорошо для опыта, но опыт получается односторонним, сугубо реанимационным, без анестезиологического.

— Куда-то не туда пошел у нас разговор, — Кулешов в раздражении хлопнул ладонями по подлокотникам своего кресла и покачал головой. — Создается такое впечатление, что вам, Владимир Александрович, доставляет удовольствие делать все наперекор.

— Нет, — Данилов покачал головой. — Отнюдь. Просто я стараюсь проводить занятия не по принципу «и так сойдет», а так, чтобы от них студентам была польза. Это же практические занятия, не так ли, Андрей Евгеньевич?

— Да, — подтвердил Кулешов.

— Ну, хоть по какому-то вопросу у нас с вами есть единое мнение, — пошутил Данилов, желая разрядить обстановку.

Зря пошутил, только подлил масла в огонь, пылавший в душе Кулешова. Андрей Евгеньевич поджал губы, поиграл желваками и уже откровенно недружелюбно выдал:

— Не пытайтесь выставлять себя лучше других! А то, по-вашему, выходит, что вся кафедра ведет учебный процесс спустя рукава, и только старший лаборант Данилов приносит студентам реальную пользу!..

«Ну, насчет всей кафедры я бы не подписался, — подумал Данилов, — но процентов на пятьдесят так и есть. Студенты воспринимаются, как обуза, не более того. Доцент Ряжская называет учебную нагрузку „учебной повинностью“, а Сааков — „каторгой“. Он, впрочем, шутит, утрируя, а Ряжская говорит, как есть. И занятия она ведет так, словно отбывает повинность».

Перед тем как начать самостоятельно вести занятия, Данилов прошел двухнедельный курс молодого бойца: отсидел две недели на занятиях у Ряжской, перенимая ее ценные умения. Опыт давался с великим трудом, потому что приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не заснуть.

Доцент Ряжская монотонно бубнит, студенты записывают, потом два-три человека отвечают на вопросы Ряжской, зачитывая ответы из тетрадок… Лепота благолепная, а не занятие. Можно купить книжку вроде «Анестезиология и реанимация в вопросах и ответах» или «Шпаргалки по анестезиологии и реанимации» и почитывать ее дома, и толку будет ровно столько же.

А если Ряжская ведет студентов в реанимацию или оперблок, то возле больных надолго не задерживается. Заведет в какой-нибудь коридорный закуток и тоже примется бубнить. Ну, не любит человек ни свою специальность, ни медицину вообще, ни преподавание. Любит только себя и свой статус, карьеру. Скоро профессором станет: на декабрь защита докторской назначена, глядишь, и кафедрой заведовать будет. Зубастая дамочка, акула Каракула, у такой на пути лучше не стоять, загрызет. Одни глаза чего стоят: словно колючие ледышки. К Данилову Ряжская относилась нормально, разве же он ей конкурент? А доцента Паршина или Кулешова старалась выставить дураками или просто полить дерьмом при каждом удобном случае.

— …Вы, можно сказать, человек на кафедре случайный, — нагнетал Кулешов, — опыт у вас есть, я не спорю, но он несколько иного характера. Преподавательской работой вы ранее не занимались, так ведь?

— Нет, — кивнул Данилов. — Но как практик, бывший студент и интерн, прекрасно представляю, каким должен быть учебный процесс, чтобы приносить студентам максимальную пользу. Самому, знаете ли, пришлось многому доучиваться в процессе работы, когда надо совершенствовать знания, а не приобретать их.

Кулешов откинулся на спинку кресла и впервые за весь разговор посмотрел Данилову в глаза.

— Если вы так хорошо все понимаете, то, может, возьметесь заведовать учебной частью? — издевательски усмехаясь, спросил он. — Я с удовольствием уступлю вам эту обязанность. Что скажете, Владимир Александрович?

— Могу, — с такой же усмешкой ответил Данилов. — Без проблем. Не боги горшки обжигают, Андрей Евгеньевич. Не подведу, короче.

В разговоре возникла пауза, в ходе которой собеседники обменялись серией взаимоуничижительных взглядов. «Так вот ты какой!» — говорили взгляды, добавляя к этой фразе ряд не самых лицеприятных эпитетов. Хоть и без слов, все было ясно, обмен информацией шел на ментальном уровне.

— Я буду ставить перед Олегом Тарасовичем вопрос о целесообразности вашего преподавания, — первым нарушил молчание Кулешов. — И вообще…

Олегом Тарасовичем звали профессора Погребенько, заведующего кафедрой.

— Вы удивительно непоследовательны, Андрей Евгеньевич, — ответил Данилов, — то вы собираетесь уступить мне заведование учебной частью, то хотите отстранить меня от преподавания. Где логика? А после вашего многозначительного и потому очень зловещего «и вообще» я вряд ли сегодня засну.

Издеваться над Кулешовым было приятно. И совесть не мучила. Он начал первым, сначала попытался докопаться, потом стал ерничать. Напросился, в общем. Ну, раз напросился, то получай!

— Вы, Владимир Александрович, еще не знаете меня с плохой стороны, — прищурился Кулешов. — А когда узнаете — будет поздно.

— Так это пока было с хорошей? — делано удивился Данилов. — А я, признаться, подумал…

— Всего хорошего! — было сказано таким тоном, что прозвучало наподобие: «Чтоб ты сдох».

— И вам! — ответил Данилов.

Кабинет у Кулешова был крошечным, под стать его авторитету. Размер кабинета всегда напрямую зависит от этого, почти аксиома. Выполняя разворот на сто восемьдесят градусов (с негнущимся коленом это не совсем просто), Данилов едва не сбил плечом висевший на стене горшок с каким-то чахлым растеньицем. «Рядом с тобой даже трава вянет», — позлорадствовал Данилов и вышел из кабинета.

Последствий он не опасался. Кого опасаться? Кулешова? Да кто он такой? Чижик-пыжик, пыжится, чирикает, да все без толку. Ишь ты — заведующим пугать вздумал! Как бы самому боком не вышло, ведь Данилов кругом прав, а Кулешов, соответственно, не прав.

Глава вторая

Кафедра абсурдологии и реинкарнации

— Самого учета, как такового, в психдиспансерах давно уже нет, теперь это называется наблюдение. Оно может быть диспансерным и консультативным, чисто формальным, не накладывающим никаких ограничений. На консультативный учет ставятся все, кто хоть раз обращался к психиатру со своими проблемами. Если пациент, состоящий на консультативном наблюдении, не обращается к врачу в течение года, то его карта сдается в архив и лежит там.

— Сколько?

— По-разному, зависит от учреждения. Положено хранить карты в архиве двадцать пять лет, но у нас везде бардак… Кстати, сняться с диспансерного наблюдения можно не только после выздоровления или, как чаще выражаются, «при устойчивой ремиссии», но и за невозможностью наблюдения. Если годами не являться, то через три года карту могут отправить в архив. Но оттуда ее можно затребовать.

— А можно и не запрашивать.

— Это как психиатрам захочется.

— А «устойчивая ремиссия» длится сколько времени?

— Не менее пяти лет. В таком случае есть возможность снять диагноз.

— Небось устанешь бегать по врачам?

— Совсем нет. Пишется заявление на имя главврача диспансера с просьбой назначить комиссию для пересмотра диагноза — и все. Ну, и на комиссию надо прийти. Часика два помучают вопросами и снимут диагноз.

— А может, и не снимут?

— Ну, что ты заладил — «а может», «а может»! Тебе до снятия диагноза еще далеко…

— Двадцать восемь лет уже, пора, из призывного возраста вышел. У меня же не шизофрения какая-нибудь, а биполярное аффективное расстройство.

— Хрен редьки не слаще!..

Старшая медсестра реанимационного отделения Любовь Сергеевна начинала трудовую деятельность в психиатрии и благодаря этому обстоятельству считалась в семьдесят седьмой больнице главным консультантом по психиатрическим вопросам. Консультировала она без особой охоты: у старшей медсестры, да еще в таком отделении, как реанимационное, каждая минута на счету, и так ежедневно на час-полтора приходится задерживаться на работе, но никому не отказывала. Раз спрашивают люди, значит, надо.

Сейчас надо бежать в аптеку, а рентгенлаборант Кочин все никак не уходит — задает вопрос за вопросом. Раньше думать надо было, когда от армии косил. Психиатрический диагноз «сделать», конечно, проще, но и проблем с ним больше, чем, скажем, с какой-нибудь заковыристо-мудреной аритмией.

Появление Данилова Любовь Сергеевна встретила с энтузиазмом. Во-первых, Данилову она симпатизировала. Свой человек, практик. Все умеет, все понимает, но не задается, как другие ученые мужи. Некоторые считают, что статус сотрудника кафедры, служителя науки, возвышает их над окружающими. Наивные и самонадеянные люди… Может, где-нибудь в Мышкине или Торжке кафедральные сотрудники редкость, а в Москве их пруд пруди. Куда, как говорится, ни плюнь, непременно в научного работника попадешь.

Во-вторых, вопрос у Кочина был деликатный, не предназначавшийся для посторонних ушей. Поэтому он сразу же ушел. «Наконец-то!» — обрадовалась Любовь Сергеевна и жестом пригласила Данилова садиться на освободившийся стул.

Стул для посетителей был единственным, для второго просто не хватало места, поставь еще один стул, просто повернуться негде будет. У старших медсестер традиционно тесные кабинеты. Даже если кабинет довольно велик, что случается крайне редко, то он непременно будет заставлен коробками с медикаментами, запасным оборудованием и т. п. Старшая медсестра — лицо материально ответственное.

Данилов сел. Трость, чтобы не мешалась, прислонил к столу Любови Сергеевны.

— Владимир Александрович, а можно нескромный вопрос?

— Смотря какой, — улыбнулся Данилов. — Если не слишком интимный, то можно.

— Почему вы то с палочкой ходите, то без нее?

— Это ваш нескромный вопрос? А я-то подумал… Колено периодически ноет, и тогда приходится снижать нагрузку. Но без третьей ноги мне морально комфортнее, никак к ней не привыкну.

— Я понимаю, — кивнула Любовь Сергеевна. — Вы — молодой энергичный мужчина, вам этот стариковский атрибут нравиться не может.

— За комплимент спасибо, но дело не в том — неудобно, когда одна рука постоянно занята…

И еще Данилову было очень непривычно, что в метро все или почти все норовили уступить ему место. Как же: раз с палочкой, значит, инвалид. Вчера вечером это попытался сделать мужчина лет шестидесяти пяти. Данилов смущенно поблагодарил, но сесть отказался. Мужчина оказался настойчивым, и они, на потеху всему вагону, вежливо препирались от «Пролетарской» до «Текстильщиков» прямо как Чичиков с Маниловым. Препирались бы и до самих «Кузьминок», если бы мужчина не вышел в «Текстильщиках». А тут еще какая-то полная пергидрольная дама начала громко сочувственно охать и полезла с вопросами:

— Вы военный, правда? Я же по выправке вижу, что вы — офицер! — Данилов, которого мать вечно ругала за то, что он сутулится, еле удержался от смеха. — Это у вас ранение? Да? Вы в горячих точках служили? А где именно? Племянник моего покойного мужа служил в Карабахе. А вы были там? У вас пулевое или осколочное?

— Это у меня врожденное, — соврал Данилов, надеясь, что дама отстанет.

Фигушки!

— Врожденное?! — пуще прежнего оживилась дама. — А что же ваши родители не лечили вам ножку? Ну, папа еще ладно, мужчины никогда не занимаются детьми, а мама? Что думала ваша мать?

Поняв, что в ответ на каждое слово получит не менее сотни, Данилов больше на вопросы не отвечал. Дама довольно скоро обиделась и сменила тему: начала жаловаться кому-то на своего зятя.

— Вы представляете, он работает семь дней в месяц, а все остальное время отдыхает! Я как только ему не намекала: и газеты с вакансиями на стол клала, и объявления приносила…

«Не иначе, зять — врач или фельдшер, — подумал Данилов. — Знакомая ситуация. Только не надо путать сутки с днями. День — когда с девяти до пяти, а потом домой».

Некоторые из коллег по «Скорой помощи», бывало, жаловались на родственников-не медиков (преимущественно тещ и свекровей), которые упорно не хотели понимать разницу между рабочим днем и сутками. «Двадцать выходных дней в месяц! Это ж с ума сойти от безделья можно!» — осуждающе завидовали они. А десять рабочих суток и двадцать выходных в месяц это, между прочим, работа на полторы ставки, сутки через двое. Сутки отпахал, отоспался, переделал кое-какие дела и снова на работу. Не так-то все и просто…

— Чем могу помочь, Владимир Александрович? — перешла к делу Любовь Сергеевна. — Какие-то проблемы с нашим отделением?

— Это я хотел узнать, зачем вы меня пригласили, — ответил Данилов.

— Я?! — удивилась старшая медсестра. — Я вас всегда рада видеть, но не приглашала. Да и не по чину мне, как говорится… Было бы что надо — сама бы пришла. Или кто-то вас разыграл? Любопытно, кто же? Наверное, Сааков, такие шуточки как раз в его стиле…

— Ситуация действительно любопытная, — согласился Данилов, — но это не Сааков. Вчера вечером, часов около восьми, я получил эсэмэску. Сейчас покажу…

Он достал из кармана навороченный коммуникатор, подаренный Еленой на день рождения, и продемонстрировал Любови Сергеевне сообщение: «Жду завтра, есть срочная тема. Люба». Время получения 20:04.

— …а поскольку, кроме вас, ни одной знакомой с таким именем у меня нет, я и решил, что это вы написали.

— Я?! — повторила Любовь Сергеевна. — Вечером вам сообщения отправлять? Да я и номера вашего не знаю. Это кто-то ошибся, не иначе…

— Наверное, — согласился Данилов, убирая коммуникатор обратно. — И номер отправителя незнакомый. Но я просто подумал, зная, что вы нередко задерживаетесь на работе…

— Ну не до восьми, во всяком случае! Максимум до шести, до половины седьмого!

Рабочий день у старших сестер в стационарах обычно начинается в восемь часов.

— Тогда извините за беспокойство…

Данилов взял в правую руку трость и упер ее в пол. Что ни говори, как ни хорохорься, а вставать так удобнее.

— Подождите минуточку, Владимир Александрович, — попросила Любовь Сергеевна. — Раз уж вы пришли, то не уходите. У меня есть вопрос… Даже консультация.

Данилов снова пристроил трость к столу.

— Я слышала, — Любовь Сергеевна немного смутилась, — что вы работали в тюремной больнице. Это правда?

— Да, — кивнул Данилов и уточнил: — Точнее, медсанчасти исправительной колонии строгого режима.[7] И не очень долго.

— Но с порядками тамошними успели познакомиться?

— Да.

— А что в колонии, так это еще лучше.

Любовь Сергеевна сделала небольшую паузу. Данилову показалось, что она колеблется.

— Только пусть это останется между нами, хорошо? — попросила она и после кивка Данилова продолжила: — У меня посадили племянника, сына старшего брата. Брат старше меня на четырнадцать лет, он, собственно, был мне вместо отца, но особенно близки мы не были. Разница в возрасте, и вообще… Но это я так — к слову, брат умер полтора года назад, рак поджелудочной, сгорел в полгода… А месяц назад арестовали племянника, сейчас он сидит в Матросской Тишине под следствием. Статья серьезная — присвоение денежных средств в крупном размере с использованием своего служебного положения. От пяти до десяти лет. Эх…

Подробностями Данилов интересоваться не собирался, но их ему и так рассказали.

— После института мать устроила его бухгалтером в районный досуговый центр. По знакомству. Ездить недалеко, работа не очень пыльная, были определенные карьерные возможности. По большому счету, какая разница, где именно опыта набираться? Рома и работал. Через год из простого бухгалтера стал главным, когда его начальница стала председателем муниципального собрания. А потом она сделала его руководителем досугового центра, а в главные бухгалтеры пристроила какую-то свою протеже, молодую девчонку. Рома ходил гоголем: как же, такой карьерный взлет за каких-то два с небольшим года. Мы все за него радовались, думаем, на ноги парень встал. И вдруг — арест! Оказывается, что эта самая председатель втянула Рому в махинации. По ее указке и вроде как под ее прикрытием Рома налево и направо списывал деньги, большие суммы, и прикарманивал часть средств, львиную долю, конечно, отдавал, но и себе кое-что оставалось. Я, например, по наивности своей, верила, что у него хорошая зарплата, а оказалось, что это он сам себе платил…

Сейчас он — главный обвиняемый. Председатель муниципалитета совершенно ни при чем, ничего не знала и не ведала, главбух оформляла документы так, как говорила директор, а Рома, дурачок, еще и в письменном виде приказывал! Нет, вы представляете — нравилось ему в бюрократию играть!

А вопрос у меня такой. Что Рому условно не осудят, это нам всем уже ясно. Даже адвокат сказал, что исключает такую возможность, и посоветовал подобрать Роме хорошую колонию и договариваться, чтобы после суда его туда отправили… Хорошего там все равно нет ничего, а такую, где не так тяжело отбывать срок. Вот я и решила спросить вас: не посоветуете ли подходящее место, желательно не очень далеко от Москвы?

Красивые карие глаза смотрели на Данилова с надеждой. У Любови Сергеевны были красивыми не только глаза. Живое лицо с высокими скулами отличалось правильностью черт. Густые коротко стриженные каштановые волосы красиво завивались на концах (у себя в кабинете Любовь Сергеевна всегда снимала колпак и ставила его, накрахмаленный, на стол). Руки, даже с коротко подстриженными, по рабочей необходимости, ногтями смотрелись изящными. Ладную фигуру Любови Сергеевны кто-то мог бы счесть немного полноватой, но что это такое для женщины, перешагнувшей судьбоносный сорокалетний рубеж? Ничего, ровным счетом, ничего особенного!

— Увы, Любовь Сергеевна, рад бы помочь, да не могу, — Данилов, насколько позволяло пространство, развел руками. — Я работал всего в одной колонии, недолго, со всей системой ознакомиться не успел…

— А ваше учреждение? Про него вы что скажете?

— Колония как колония, — Данилов пожал плечами. — Не санаторий, но вроде бы и не филиал гестапо. И находится относительно близко — на юге Тверской области. Только она вашему племяннику не подойдет, потому что на строгий режим с первой судимостью обычно не попадают. А если и отсылают туда, то за тяжкие преступления вроде убийства.

— Жаль, — вздохнула старшая медсестра. — Мы с невесткой облазили в Интернете все форумы, но мнения совершенно противоположные, решила вас спросить. Только вы уж, пожалуйста, не распространяйтесь…

— Ну что вы, Любовь Сергеевна! — укоризненно нахмурился Данилов. — Можете не волноваться. Я вообще не любитель сплетничать, тем более на подобные темы. Кстати, не буду обнадеживать, но могу попробовать навести справки. Если, конечно, у человека не сменился телефонный номер…

— Буду очень признательна, — Любовь Сергеевна улыбнулась, но вышло совсем грустно. — Вот уж никогда бы не подумала, что придется столкнуться. Верно говорят: не зарекайся![8]

«Позвоню Константину, — Данилов вспомнил о фельдшере Конончуке, своем сослуживце по лагерной медсанчасти, — заодно и пообщаемся, новости друг другу расскажем».

Любовь Сергеевна оказалась настолько любезной, что даже предложила чай, от которого Данилов отказался. И так за время их недолгой беседы дверь за его спиной несколько раз открывалась и закрывалась. К старшим медсестрам постоянно есть какие-то вопросы, они все время и всем нужны.

Придя на кафедру, Данилов застал свою «наставницу», старшего лаборанта Колосову, в состоянии, близком к помешательству. Причина была весьма прозаической: Колосова пришивала металлическую цепочку-вешалку к воротнику своей кожаной куртки. Иголка с трудом пробивала кожу, Колосова колола пальцы, ярилась, пыхтела и выплескивала эмоции глобально.

— Вот же … жизнь! … ее во все форамены![9] Не рукоделие, а … мученье!

— Наперсток нужен, — сказал Данилов. — И шильце. Проколоть дырочку и совать туда иголку.

— Наперсток какая-то … скоммуниздила, а шильца у меня нет, — ответила Колосова. — Разве что у нейрохирургов попросить, да ведь не дадут. А пришить надо срочно: в поликлинике без вешалки вещи в гардероб не берут, а в верхней одежде врачи не принимают даже коллег. Порядки у них такие … мать!

Колосова ждала ребенка. В январе собиралась в декрет, а пока передавала Данилову знания и полномочия, готовила себе смену. Должность старшего лаборанта кафедры по важности работы сродни должности старшей медсестры отделения. Старший лаборант кафедры организует работу учебно-вспомогательного персонала кафедры, распределяет работу между лаборантами, обеспечивает условия для нормальной работы преподавательского состава, поддерживая порядок на кафедре, обеспечивает учебный процесс техническими средствами, составляет заявки на необходимый инвентарь, оборудование, реактивы и обеспечивает их своевременное получение… И это еще далеко не все. Работу старшего лаборанта нельзя сводить только к технической стороне — организует, обеспечивает, составляет. Старший лаборант еще и участвует в научных исследованиях кафедры с перспективой написания кандидатской диссертации. А еще он является материально ответственным лицом. Правда, материальную ответственность Колосова Данилову пока не передавала, оставила это на потом.

— А можно я попробую? — Данилов забрал у не слишком сопротивлявшейся Колосовой куртку и иголку. — Не обещаю, что будет стежок к стежку, но крепко будет точно.

— Стежок к стежку! — хмыкнула Колосова. — Скажете тоже…

Ее собственное шитье было далеко от идеала, но прихватить цепочку с обоих концов получилось. Осталось закрепить начатое дело.

— Шьющий мужчина — это нонсенс! — освободившись от докуки, Колосова захотела поболтать. Она вообще была разговорчивой и компанейской. — Сейчас и шьющая женщина редкость, все покупают готовое и выбрасывают, не чиня и не перешивая. А вот бабка моя шила все, что угодно, — от наволочек до мужских пиджаков! У меня машинка ее, «Зингер», на память осталась. Выбрасывать жалко, а что с ней делать — ума не приложу…

— Можно взять черной краски и краски под бронзу, покрасить ее и выставить где-нибудь дома в качестве ретро-артефакта, — предложил Данилов. — А можно отдать тем, кто интересуется стариной…

— Вот еще! — фыркнула Колосова. — Чтобы потом моя машинка на каком-нибудь аукционе с молотка ушла?! Нет, я лучше, действительно, выкрашу ее и поставлю в гостиной. Вот рожу и выкрашу, а то сейчас меня от одного запаха краски воротит. Вчера зашла по делу в кардиореанимацию, а у них там трубы отопления только что покрасили… Неудобно вышло, конечно, до туалета добежать не успела, прямо в коридоре — того… Знаете, как я поняла, что беременна? Какой-то придурок написал маркером на двери: «Кафедра абсурдологии и реинкарнации»…

«Остроумно, — оценил Данилов. — Надо запомнить».

— …Здоровенными такими буквами написал! Я взяла салфетку, ацетон и пошла ликвидировать последствия. Открыла бутылку, а меня ка-а-ак скрутит…

— После родов вам долго будет не до машинки, — тоном бывалого человека сказал Данилов, завязывая узел на одной стороне. — Года два — как минимум. Уж поверьте.

— Охотно верю, — улыбнулась Колосова. — Как, кстати, ваша малышка?

— Растет, — кратко ответил Данилов, не очень-то любивший рассказывать о доме и семье на работе.

— Скорей бы и мне… — вздохнула Колосова. — Жду не дождусь.

За неимением под рукой ножниц нитку пришлось перекусить.

— Быстро вы! — похвалила Колосова. — Вот что значит — руки растут оттуда, откуда надо! Не то что мой муж. Он в прошлом году сподобился полку в коридоре повесить, так потом двое суток в нашей реанимации лежал.

— Почему?

— Дрелью в проводку влез, током шандарахнуло, боялись, что сердце остановится. Вот так у нас бывает!

— Это может случиться с каждым, — заметил Данилов. — Делают проводку одни люди, а полки вешают другие.

— Может, с каждым, а всегда случается с моим, — Колосова вздохнула и погладила себя по животу. — Одна надежда, что ребенок пойдет везучестью в меня. Два неудачника в семье из трех человек — это перебор.

— Принимайте работу! — Данилов снова перекусил нитку, положил иголку на стол Колосовой, а куртку развернул перед ней. — Устраивает?

Колосова подергала за цепочку, проверяя, крепко ли та пришита (пришито было не только крепко, но и аккуратно), осталась довольна и пожелала немедленно отблагодарить Данилова за услугу.

— Кулешов сегодня кляузничал на вас шефу, — сказала она. — Я мельком услышала вашу фамилию и фразу: «Слишком высокого о себе мнения». Начальник его слушал внимательно, но без особой благосклонности. Что вы уже успели не поделить с Андрюшей?

— Да так, немного подискутировали, — ответил Данилов. — Ничего особенного.

— Вам-то, может, и ничего, а Андрюша возбудился. Будет теперь мстить.

— Переживу как-нибудь, — улыбнулся Данилов. — Чай, не граф Монте-Кристо мне мстить будет… Ну, наябедничает он Олегу Тарасовичу, а что дальше?

— Смотря как наябедничать. От такого дисфоричного социопата, как Кулешов, всего можно ожидать. Если он, к примеру, расскажет шефу, что вы постоянно оказываете знаки внимания Марине Байде, ну, вроде как глаз на нее положили, то неприятности вам гарантированы.

Марина Байда, симпатичная блондинка с претензией на элегантность, была аспиранткой второго года.

— А какая связь между шефом и Мариной? — поинтересовался Данилов.

— Половая! — усмехнулась Колосова. — А то вы не знали!

— Нет.

— Странно, кажется, все в курсе. Я не удивлюсь, если, в конце концов, Марина женит его на себе. Она очень хваткая и расчетливая, хоть и кажется на первый взгляд безобидной ромашкой. Шеф от нее без ума…

— Он вам сам об этом сказал? — поддел Данилов.

— Что я, слепая?! Я же вижу, как он на нее смотрит. Тарасыч на всех смотрит так, — Колосова слегка нахмурила брови, придавая взгляду строгости, — а на Маринку — вот так, — складка между бровей разгладилась, рот расплылся в улыбке, а лицо приняло простодушно-блаженное выражение. — Присмотритесь и сами все поймете.

— Да мне как-то без разницы, — признался Данилов. — Хоть Марина, хоть Паша Машуровский, какое мне дело до чужих отношений?

— В любом случае держитесь от Марины подальше, — посоветовала Колосова. — Не будите в Тарасыче зверя. Мужики на излете — самые злобные.

— Не буду, — пообещал Данилов, и на том разговор закончился.

Кафедральные сотрудники переодевались не в больничной раздевалке, а у себя в кабинетах, такая была у них привилегия. Кафедра не отделение, больные здесь не лежат, сюда можно и в верхней одежде зайти.

Когда Данилов, заканчивая переодеваться, достал из шкафа свою куртку, то почувствовал не слишком резкий, но довольно ощутимый запах женских духов. Приторный такой запах, густой. Сначала Данилов подумал, что у Колосовой протек или разбился флакон с парфюмом, но, принюхавшись, понял, что пахнет его куртка. Да и Колосова вроде не душилась ничем, во всяком случае, Данилов с его развитым обонянием подобных запахов от нее ни разу не чувствовал. Колосова вообще не пользовалась духами или туалетной водой, видимо, ее плющило не только от запаха краски. Откуда же тогда пахнет духами? Странно, очень странно…

Загадка заинтриговала. Данилов положил куртку на стол и обследовал шкаф на предмет обнаружения источника запаха, но ничего не нашел. Сев за стол, Данилов обшарил карманы куртки, но там было только то, что он сам туда положил: бумажник, единый проездной, расческа, начатая упаковка бумажных носовых платков, два мятных леденца, около пятидесяти рублей мелочью в правом наружном кармане. Мелочь Данилов привык держать под рукой, чтобы не доставать бумажник в маршрутке. Сейчас на маршрутках не ездил — до метро ходил пешком, но старая привычка осталась. Да и вообще удобно, когда мелочь под рукой. От нечего делать ею можно побренчать в кармане, это успокаивает. А некоторые еще утверждают, что звон монет приманивает деньги. Тогда бы кассиры были бы самыми богатыми людьми, ведь они целыми днями звенят монетами. Или водители маршруток.

Данилов снова обнюхал куртку снаружи и с изнанки, думая при этом, что дверь все-таки стоило бы закрыть, ведь застанет кто за таким занятием, вообразит незнамо что, — шизофреником сочтут. Или скажут, что новый старший лаборант с понтами: сыплет кокаиновые дорожки не на стол, а на куртку, так ему вкуснее, наверное. Подумал, а встать и закрыть дверь поленился.

Пахло где-то в области левого плеча, спереди. Недолгие размышления привели к единственному правдоподобному объяснению: вероятнее всего, сегодня утром в метро Данилов соприкоснулся с какой-то дамой (как вариант — юной девой или пожилой леди), как следует надушившейся перед выходом из дома. Вот и подцепил запах, а в утренней спешке его не учуял.

Как только явлению найдено подходящее объяснение, интерес к нему тотчас же пропадает. По дороге домой Данилов читал новый детектив Александры Карениной. Каренина сменила главную героиню-сыщицу на врача-патологоанатома. Верное решение, грамотное. Наверное, никто из врачей не способен расследовать преступление лучше патологоанатомов, которым постоянно приходится реконструировать и оценивать ход событий, имея в своем распоряжении труп и историю болезни. Реконструировать, потому что хороший патологоанатом не слепо верит тому, что написано в истории болезни, а на основании исследования трупа, опираясь на свой опыт, знания и интуицию, в конце концов, воссоздает картину произошедшего — чем болел покойник, правильно ли его лечили, и так далее…

Глава третья

Племя младое. Бестолковое

— Ужас! В Серпухове главный врач поликлиники убил начальника управления здравоохранения — своего друга и однокурсника, между прочим!

Главные врачи поликлиник не часто убивают начальников управлений здравоохранения, поэтому новость вызвала всеобщий интерес. Короткевич выдержала небольшую паузу, давая возможность любопытству разжечься посильнее, и начала рассказ:

— Убийца и его жертва частенько «общались», то есть пили вместе. То у одного в кабинете, то у другого. В день убийства пили у главного врача. По ходу поругались, да так крепко, что начальник управления пообещал другу снять его с должности и ушел. Но далеко уйти ему не дали. Главный врач позвонил охраннику, сидевшему у входа, и велел не выпускать начальника управления из здания поликлиники. Тот так и сделал. Затем главврач с помощью водителя поликлинической машины затащил в эту машину не вяжущего лыка начальника управления. Они отвезли его в личный гараж главврача и там повесили на железной балке под крышей… Затем сняли мертвого, завернули в брезент, обвязали веревками, привязали груз — старую батарею отопления, отвезли за город и утопили в Оке…

— Гангстеры! — выдохнула впечатлительная Колосова.

— Не то слово, Лен, — ответила Короткевич, — но водитель через неделю раскаялся и сам тоже повесился, а перед смертью написал письмо в полицию, где рассказал, как все было, и довольно точно указал место, в котором они утопили тело. Тело нашли, главного врача арестовали, теперь он ждет суда.

— Дома или в камере? — спросил Алымов.

— В камере, конечно, кто же дома убийц оставляет?

— Главный врач убил начальника управления! — Скибкарь покачал головой. — Поверить не могу. Это ж как надо напиться!

— Если очень сильно наклюкаться, то ничего не получится, — возразил Данилов. — Не задержать, не в машину втолкнуть и тем более не повесить. Для такого дела нужны не только руки, но и голова.

— А вы не расцениваете это как одну из форм борьбы с чиновничьим произволом? — пошутил Сааков.

Никто не засмеялся, а Короткевич выразительно повертела у виска указательным пальцем, думай, мол, что говоришь.

— Это я так… — смутился незадачливый шутник. — Извините…

— А у нас в Марьино главный врач стоматологической поликлиники жену убил, — сказала Байда. — Причем не во время ссоры, под аффектом, а умышленно. Инсценировал ее отъезд в Сочи, якобы она решила отпуск на море провести, а на самом деле задушил и где-то в Ступинском районе в лесу зарыть пытался, но его за этим делом застукали. Двенадцать лет дали…

— А я читала, как где-то в Тверской области главный врач больницы банду вымогателей возглавлял, — вспомнила Пискунова.

— Вас послушаешь, так начнешь думать, что главный врач — самая, что ни на есть, криминальная профессия, — сказал Данилов. — Главные врачи тоже люди, и никакие людские пороки с недостатками им не чужды. Я, кстати, слышал другую версию о серпуховском убийстве…

Версию рассказала Елена, которую регулярно развлекали свежими новостями коллеги. На «Скорой помощи», если кто не в курсе, знают все обо всем. Такая уж там специфика.

— …Причиной ссоры стали казенные деньги, которые начальник управления украл при помощи дружка-главврача. Начальник прибрал всю сумму к рукам и не спешил делиться, а деньги, по слухам, были нехилые. Якобы около двадцати миллионов.

— Долларов? — уточнил Сааков.

— Рублей, — Данилов улыбнулся и взглянул на часы, — тоже ведь деньги. Извините, мне пора на занятие…

— Как тебе нынешние студенты? — поинтересовалась вечером того же дня Елена.

— Странные они какие-то, — признался Данилов. — Или просто я уже постарел и смотрю на жизнь иначе.

— Данилов, не хами! — Елена нахмурилась и погрозила Данилову пальцем. — Что значит постарел? Я что — старуха?

— Так я ж говорю о себе! — удивился Данилов.

— Но мы же с тобой сверстники!

— Тогда прошу прощения… — Данилов на секунду призадумался и выдал новый, отредактированный вариант. — Возможно, что накопленный жизненный опыт вынуждает меня по-иному смотреть на жизнь.

— Вот так звучит гораздо лучше, — одобрила Елена. — Так что там со студентами? У них другой жаргон? Они слушают иную музыку? Что тебе кажется странным?

— Да все! — Данилов уже пожалел, что не ответил на первый вопрос словом-выручалочкой нормально. — Племя младое… Бестолковое.

— Так, значит… Учиться не хотят?

— Нет. Причем странно как-то выходит. Насколько я помню, мы не всегда уделяли должное внимание фундаментальным дисциплинам, поскольку не понимали их пользы и необходимости, но клиническими предметами не пренебрегали. Ясно же было, что все пригодится, вне зависимости от выбранной в итоге специальности, начиная с офтальмологии и заканчивая детскими инфекциями. Я верно говорю?

— Да.

— Я сам на четвертом курсе гистологию с биохимией подтягивал, ликвидировал пробелы… Ну, не обо мне речь. А нынешние третьекурсники сознательнее пятикурсников, во всяком случае, у меня сложилось такое мнение. Третьему курсу все интересно, пятому — все параллельно и фиолетово. Можно, конечно, сказать, что это мне группы такие попались, но я же еще и на обходах бываю и вижу, кто как себя ведет. Кто интересуется, задает вопросы, а кто-то — в потолок глядит, на часы — сколько до конца осталось? У старшекурсников интерес проявляется только в виде фотографирования на мобильники чего ни попадя. Для блогов. Без блога сейчас как-то несовременно, немодно. Короче говоря, и на обходах тот же самый расклад. Третьекурсники интересуются, активно участвуют, а пятые и шестые курсы — нет. На вопрос: «Вам что, неинтересно?» — без стеснения могут ответить утвердительно и добавить: «Это нам не надо, мы все равно лечить никого не собираемся»…

— А что они собираются делать? — Елена построила брови домиком, что выражало крайнюю степень удивления. — Сразу же руководить?

— Торговать. Подавляющее большинство намерено стать медицинскими представителями и консультантами — продавать лекарства и оборудование. Практики, — Данилов произнес это слово с сарказмом, — собираются стать косметологами. Пара-тройка студенток намерены поступать в ординатуру по акушерству и гинекологии. Они, кстати, толковые, учатся, интересуются.

— Закономерно! — хмыкнула Елена. — Им же всю жизнь с анестезиологами бок о бок работать. А что ты имеешь против косметологии?

— Против нее я ничего не имею, — искренне ответил Данилов. — Я просто не понимаю, как без пяти минут врач может рассуждать примерно по такой схеме: «Если я хочу стать косметологом, то кроме сертификата и умения работать на нескольких аппаратах мне больше ничего не надо». Когда я сказал, что косметологам надо разбираться и в кожных болезнях, и в аллергологии с иммунологией, и в терапии, и в эндокринологии, не говоря уж о физиотерапии, на меня посмотрели, как на идиота. Честное слово, если бы я снял штаны и прошелся бы на руках по кабинету, удивления было бы меньше! Согласно этой логике всякий, кто умеет включать наркозно-дыхательный аппарат, может считать себя анестезиологом! «Ёклмн» и еще «прцт» в придачу!

Данилову, несмотря на то, что тяги к сквернословию он никогда не испытывал, хотелось выразиться более экспрессивно. Абсурдность ситуации вкупе с сознанием собственного бессилия не может не нервировать. Даже если кажется, что ты уже все повидал и ко всему привык.

Третий курс тоже озадачивал, правда далеко не в такой степени, как пятый. Во время занятия по теме «Регионарная анестезия»[10] одна из студенток, Шильдикова, для третьекурсницы довольно немолодая (на вид ей было около тридцати), задала с места обескураживающий вопрос:

— Скажите, Владимир Александрович, когда же наконец запретят эпидуральную анестезию?[11]

Требовать, чтобы спрашивающие или отвечающие студенты непременно вставали, Данилову и в голову не приходило. Не кадетский корпус, чай.

— Запретят?! — Данилову показалось, что он ослышался.

— Да! — подтвердила Шильдикова.

— А почему ее должны запретить? — удивился Данилов. — Что в ней такого?

— А то вы не знаете? — Шильдикова растянула тонкие губы в улыбке, которая явно должна была стать саркастической, но вышла просто кривой, и красоты плосколицей Шильдиковой не добавила. — Сотрудник кафедры, и не знаете?

— Сотрудник кафедры всего знать не обязан, — сухо ответил Данилов, еще не до конца свыкшийся со своим новым амплуа. — Если вам есть что сказать — говорите, если нечего, я продолжу…

По лицам студентов пробежали улыбки. Скромные такие и почти незаметные. Кто-то с кем-то переглянулся, кто-то кому-то подмигнул.

— Сказать мне есть чего, очень даже есть, — Шильдикова закатила глаза и взяла разгон. — Всем известно, что вторжение в эпидуральное пространство прерывает цепочку энергетического обмена, и человек больше не в состоянии подпитываться из мирового океана…

Улыбки на лицах студентов стали заметными — от уха и до до уха. Мелькнул оттопыренный кверху большой палец — здорово, мол, излагает Шильдикова.

— Спасибо, — перебил Данилов. — Было очень смешно. А теперь я, с вашего позволения…

— Вот видите! — Шильдикова картинно всплеснула руками и, словно в поисках поддержки и понимания, оглянулась на своих одногруппников (сидела она в первом ряду). — Я еще толком ничего сказать не успела, а вы не хотите слушать! Зачем же тогда спрашивали?

— Простите, — спокойно, без ерничанья, сказал Данилов. — Больше не буду спрашивать. Давайте про…

— У невежества есть два пути — отрицание и отторжение! — возвестила Шильдикова и умолкла, оскорбленная, но не униженная.

Молчание ее было многозначительным, побуждающим сказать что-то в ответ. Да и вообще, как-то надо было отреагировать, дать свою оценку, расставить точки над «i». Во всяком случае, так считал Данилов.

— Мне как преподавателю медицинского вуза, — начал он, — немного странно слышать от студентки третьего курса о том, что, вводя иглу в эпидуральное пространство, мы прерываем какую-то цепочку энергетического обмена…

— Может, вам и про чакры слышать странно? — перебила Шильдикова.

— Во время занятия — да.

— А после? — не сдавалась Шильдикова.

— А потом мне неинтересно, — честно признался Данилов. — Скажите, Александра, а как вы совмещаете подобное… мировоззрение с учебой в медицинском вузе? И почему? Если, конечно, это не секрет.

— Не тайна — мне надо получить диплом врача, чтобы иметь возможность лечить людей, чтобы я могла практиковать. Я же не виновата, что у нас такие дурацкие законы, которые не разрешают человеку без врачебного диплома заниматься лечением! Вот я и вынуждена учиться здесь, потому что другого выбора у меня просто нет…

Одна из студенток за спиной Шильдиковой покрутила пальцем у виска.

— А эпидуральная пункция наносит организму непоправимый вред, и ни один по-настоящему грамотный врач ее делать не станет, — вернулась к истокам Шильдикова. — Так же, как и плевральную пункцию!

— Плевральная-то чем вам не угодила, Александра?

— Легкие — это насос, который качает энергию из внешнего космоса. Вторгаться в плевральную полость недопустимо, еще и металлическим предметом!

— Предлагаете костяные иглы? — усмехнулся Данилов.

— Предлагаю медитацию. Это единственно верный путь к решению проблем со здоровьем. Один-два сеанса, и жидкость в плевральной полости рассосется сама собой. И не только она, опухоли с метастазами рассасываются…

Данилов напряг память, пытаясь вспомнить, проходил ли он психиатра для получения формы ноль-восемьдесят шесть, необходимой для поступления в вузы. Кажется, не проходил. Впрочем, что даст общение на бегу? Садитесь… Жалобы есть?.. Нет?.. Следующий!..

В ходе десятиминутной полемики Данилов узнал, что в официально признанной медицине есть только одна область, которая имеет право на существование, поскольку приносит пациентам пользу — десмургия.[12] Все остальное — только врачам (материальную пользу). Попутно Данилов узнал, что Шильдикова — круглая отличница.

— Я учусь как следует не потому, что мне это надо, — гордо сказала она, вскинув вверх бесформенный подбородок, — а для того, чтобы не дать возможность кому-то меня отчислить. Я не скрываю своих взглядов, и поэтому у меня много недоброжелателей. Но ничего, еще четыре года я как-нибудь вытерплю…

— Пять, — машинально поправил Данилов. — Вы про интернатуру забыли. Только, боюсь, что в ваши расчеты вкралась одна роковая ошибка…

— Какая же? — ехидно поинтересовалась Шильдикова. — То, что про интернатуру забыла? Так вы напомнили.

— Я не об этом, а о том, что даже с дипломом врача на руках нельзя лечить людей так, как вздумается. Врач обязан следовать официальным канонам, он не может лечить так, как ему заблагорассудится. Анестезиолог, который вместо наркоза начнет танцевать вокруг пациента с бубном в руках или предложит ему помедитировать, потеряет и работу, и сертификат, и диплом. Учтите, что, отступая от правил, можно быстро лишиться диплома, получение которого так дорого вам обходится.

— Не волнуйтесь, я диплома не лишусь! — с некоторым пафосом заявила Шильдикова. — Мне пациенты будут строчить благодарность за благодарностью…

«Так будут, что мозоли кровавые натрут», — съехидничал про себя Данилов.

— …Пусть кто-то попробует меня лишить! Ха-ха!

Шильдикова рассмеялась делано, а остальные студенты заржали искренне, от души. Только через несколько минут Данилову удалось снова овладеть их вниманием. Александра не обиделась, видимо привыкла уже. Пропаганду больше не вела: сидела, слушала, делала какие-то пометки в тетради. Примерная студентка, ожидающая потока благодарностей. Прикол и немножко страшно — вдруг залечит кого до полного закрытия чакр и прекращения жизнедеятельности.

Мажоритарная двенадцатая группа, не имеющая понятия об ацидозе, алкалозе и много еще о чем, оказалась не самой проблемной группой пятого курса. После разговора с Кулешовым Данилов решил слегка изменить тактику и поведение на занятиях. Поэтому, когда ему снова добровольно-принудительно подкинули пятикурсников, хотел просто провести занятие, не более того. Но снова вышел облом — нисколько не стесняясь Данилова, пятикурсники начали оживленно спорить о том, где выгоднее работать — в государственной медицине или в коммерческой. Какая, казалось бы, связь между темой спора и темой занятия — «Интенсивная терапия сердечно-сосудистой недостаточности»?

— Государственное здравоохранение — полный бесперспективняк! Че там ловить? Денег нормальных, оборудования нормального и лекарств нет…

— Мой двоюродный брат приехал в Москву восемь лет назад, устроился в частную клинику, недавно квартиру трехкомнатную на Тверской купил…

— Василий, не завирайся! Однушку в Мытищах, еще куда бы ни шло, а ты — трешку на Тверской придумал! В частных клиниках, если хочешь знать, тоже не сахар… И дерут там с сотрудников по семь шкур. Наш сосед делает УЗИ в Скандинавском медицинском центре. Живет скромно, ездит на «Нексии»…

— Это не показатель! Может, он в карты все деньги проигрывает или три семьи содержит!

— А может, просто умен и не желает светиться. Это только дураки живут напоказ. Ты же судишь чисто по внешним признакам.

— Ладно, оставим соседа в покое. Но все равно, в коммерческой медицине лучше.

— Не скажи. Там большие нагрузки, зверский гнет и не такие уж большие доходы. В государственной медицине можно жить гораздо спокойнее, а зарабатывать гораздо больше. И не платить налогов.

— И каждый раз трястись, когда тебе суют деньги.

— От вожделения?

— От страха! А ну, как войдут сейчас и оформят. А потом суд.

— Прямо-таки всех и оформляют!

— Давайте цифры сравним, и все станет ясно. В семьдесят седьмой сколько стоит наркоз?

Вопрос был задан как бы всем, но предназначался Данилову. Во всяком случае, группа умолкла и выжидательно уставилась на него.

— Я не в курсе, — ответил Данилов.

В глазах студентов мелькнуло понимание — кто ж тебе так, на людях, пусть даже и при своих будущих коллегах, выложит всю правду?

— Ну, вы хотя бы намекните, — попросила одна из студенток, голубоглазая куколка с пухлыми губами. — Примерно… В среднем.

— Я действительно не в курсе и даже не уверен, что существует установленная такса, — ответил Данилов. — Также я не думаю, что все пациенты платят за наркоз.

— А если опереться на личный опыт? — спросил-посоветовал остролицый блондин с нагловатым взглядом.

— Я никогда не брал денег с пациентов, — ответил Данилов, — поэтому это вряд ли сможет помочь.

— Так уж и никогда? — усомнился блондин. — Ни разу?

— А что в этом удивительного? — поинтересовался Данилов. — Вы что, господа, действительно считаете, что все берут и всем дают?

— Не совсем, — качнул головой остролицый, — те, кому не дают, брать не могут. Поэтому берут только те, кому дают…

— Не все, кому дают, берут, — возразил Данилов. — Есть такие, кто отказывается.

— По двум причинам, — снисходительно пояснил остролицый. — Или подставы боятся, или цену себе набивают, чтобы больше дали.

Народ вместе с Даниловым учился разный, и любителей левых денег и всяких заработков, скромно именуемых побочными, среди них хватало. Но чтобы так открыто заявлять об этом, обсуждать во время занятия, поинтересоваться у преподавателя неофициальными ставками… «Хреновый из меня препод», — самокритично подумал Данилов. У его покойной матери на уроках была идеальная дисциплина — тишина и прочая благодать. На вопросы сына и коллег о том, как ей это удается, мать скромно отвечала: «Само собой получается. Наверное, врожденное качество». Но оно Данилову не передалось по наследству. Иначе бы не отклонялись то и дело студенты от темы на его занятиях.

— А ты думаешь, что в обычных больницах все полученное остается в карманах? Черта с два! Надо делиться, иначе на твои шалости никто не станет закрывать глаза! Врачи ежемесячно платят заведующему, тот носит главному врачу…

— А сколько полагается отдавать наверх? Какой процент?

Все снова уставились на Данилова.

— Судя по тому, как оживленно вы беседуете на посторонние темы, интенсивная терапия сердечно-сосудистой недостаточности знакома вам хорошо, — сказал Данилов. — Поэтому я хотел бы сразу перейти к основным ошибкам, которые допускаются при этом. Начнем с отека легких…

Худо-бедно, но занятие удалось довести до конца без срывов и отклонений. Остролицый блондин задержался после окончания. Оставшись с глазу на глаз с преподавателем, он немного помялся (Данилову даже показалось, что студент решил извиниться за свое не совсем уместное поведение) и спросил:

— А скажите, пожалуйста, чисто между нами, как коллега коллеге…

«Как коллега коллеге — это мощно!» — восхитился Данилов, но вслух ничего не сказал.

— Есть сейчас конкретный смысл идти в анестезиологи? Или все же выгоднее в хирурги? Я слегка затрудняюсь с выбором, поэтому пытаюсь собрать максимум информации из первых рук.

Все это было сказано таким тоном, словно студент делал Данилову одолжение.

— Если затрудняетесь с выбором, то рекомендую пойти в патологоанатомы, — серьезно, без тени улыбки, ответил Данилов и, не увидев понимания в бесцветных глазах собеседника, пояснил: — Спокойная работа, хороший опыт, есть время для размышлений, будете иметь дело со всеми отделениями — существенно расширите кругозор…

Черты лица блондина заострились еще сильнее.

— Спасибо за совет, — буркнул он и вышел, позабыв закрыть за собой дверь.

Или не забыл, а выразил таким образом свое: «Фу!» Хлопнуть дверью на кафедре — это уже чересчур, особенно для студента, которому в этом году предстоит сдавать зачет, а в будущем — государственный экзамен. Экзамен не самостоятельный, потому что вопросы по анестезиологии и реанимации включены в курс экзамена по хирургии, но тем хуже для студентов, ведь предвзятое отношение кафедры анестезиологии и реанимации грозит обернуться несдачей такого ответственного экзамена. А оставить дверь открытой — в какой-то мере выказать свое негативное отношение, но не в столь грубой форме. В случае чего незакрытую дверь можно представить как следствие забывчивости, а с громким хлопаньем подобные фокусы не пройдут.

Накопившиеся впечатления рвались наружу, хотелось с кем-нибудь поделиться. Точнее, не с кем-нибудь, случайные попутчики в метро для такого дела не годились, а с кем-то из коллег. Данилов поделился с ассистентом Скибкарем, человеком, сотканным из противоречий, что бросалось в глаза сразу же: чисто чеховская бородка сочеталась у Скибкаря с очками в массивной квадратной роговой оправе, хотя по идее полагалось если не пенсне, то нечто тонкое, круглое и невесомое; еще более резкий диссонанс вносил массивный серебряный перстень черепом (перстень был грубой работы, из тех, которые принято полушутя-полупренебрежительно называть «гайками»). Скибкарь утверждал, что перстень, от которого за версту несло новоделом, является фамильным талисманом и, под настроение, мог рассказать довольно складную выдумку о том, как кто-то из его предков спасся от неминуемой беды или вышел целым и невредимым из какой-нибудь опасной передряги благодаря данной реликвии. Самого Скибкаря перстень еще ни разу не спас, возможно, потому, что он еще ни разу не попадал в переплеты с передрягами.

— Открыл велосипед! — усмехнулся Скибкарь. — Мы уже не первый год готовим медицинских представителей! Прикинь, сколько врачей ежегодно выпускают четыре московских заведения и сравни их число с количеством молодых врачей хотя бы в нашей больнице!

— Это будет не совсем корректно, — ответил Данилов, — и ведь наша больница — скоропомощная городская. Сюда никогда очереди из врачей не стояли, вряд ли молодежь захочет…

— Вот сразу ясно, что родители у тебя не врачи, — перебил Скибкарь. — Верно?

— Да, — подтвердил Данилов. — Основателем династии надеюсь стать я. А какая связь?

— Такая, что в восьмидесятые годы, да и в самом начале девяностых тоже, в московские больницы действительно стояли очереди из врачей. Люди ждали, пока освободится место. Моя матушка два года кантовалась эндокринологом в районной поликлинике, пока ее не взяли ординатором[13] в шестьдесят третью больницу. А некоторые, особенно урологи, куда дольше мыкались — пристроиться не могли. И это при наличии связей, как тогда говорили, блата и клинической ординатуры по специальности. Без блата и ординатуры можно было устроиться на «Скорую» и в окраинные поликлиники… А сейчас все больницы выезжают за счет понаехавших сотрудников, потому что притока молодых врачей давно уже нет. Лет десять уже. Ты на аспирантов с клинординаторами не смотри. Аспирант далеко не всегда работает по специальности. На многих фирмах ценится наличие ученой степени у сотрудника, это как-то внушает доверие… Возьми, к примеру, Машуровского — он и не скрывает, что кандидатская степень нужна ему для резюме.

— Зачем тогда идти в АИР? — удивился Данилов. — У нас же сложная специальность. В терапии работать проще…

— Но защититься гораздо труднее. Даже в «четвертом меде», где под видом диссертации можно протащить студенческую работу, написанную для кружка…

В прошлом году Скибкарь надеялся получить место доцента на кафедре анестезиологии и реаниматологии медицинского факультета Университета дружбы народов. Династические связи давали ему определенную надежду, но в итоге доцентом стал кто-то другой. Скибкарь обиделся не только на не принявшую его кафедру, но и на весь университет. Иронично называл его «четвертым медом» и всячески критиковал. Критика далеко не всегда была объективной. Разве же можно требовать объективности от отвергнутого? Вряд ли.

— …А у нас с этим делом все в порядке, тем хватает с избытком, отношение довольно либеральное. Разумеется, в той же фтизиатрии защититься еще проще, там не только кадровый голод, но и аспирантский, с каждым цацкаются, как с родным племянником. Но там — туберкулез, контингент специфический… Слушай, я давно хотел спросить, ты реально врачом на зоне работал или врут?

«Далась им всем эта зона! — раздосадованно подумал Данилов. — На то, что я в роддоме анестезиологом работал, никто внимания не обратил…»

— Да.

— Ух ты! — восхитился Скибкарь. — Прямо на настоящей зоне?

— А что, разве бывают поддельные? — удивился Данилов. — Вот уж не знал… Или это так санатории принято называть?

— Давай не будем цепляться к словам! Лучше расскажи как-нибудь про зону! У меня ни одного лагерного врача никогда в знакомых не было, ты первый…

— Я тронут… — съехидничал Данилов. — Только рассказчик из меня хреновый, но ты не отчаивайся, по выходе на пенсию я планирую написать мемуары. Один экземпляр непременно подарю тебе. С надписью, как положено.

— Не хочешь — не надо, — обиделся Скибкарь. — Я же не для сплетен спрашиваю, а просто интересуюсь. Это же такой своеобразный опыт…

— Тогда ладно, — уступил Данилов. — Там все, как здесь, только обыскивают каждый день на входе и на выходе, атмосфера тоскливая и избыток заборов с решетками. Вот и все отличия. И вообще, этим опытом лучше не интересоваться, не будить лихо. Высшие силы могут решить, что тебе очень нужен такой опыт…

— Типун тебе на язык, добрый человек! — Скибкарь совершил ритуал, отвращающий сглаз — поплевал через плечо и постучал по дереву. — Ничего мне не нужно, кроме чашки крепкого кофе! А потом — домой и смотреть «Анатомию Грэй». Не смотри на меня так, пожалуйста! Весьма качественный и очень душевный сериал.

Глава четвертая

Романтический сюрприз

Во второй половине рабочего дня к Колосовой заходили на чаек сотрудники, чаще всего доцент Короткевич и ассистент Скибкарь. Чуть реже заглядывал аспирант Липанов, который старался как можно быстрее сделать дела и свалить домой или еще куда. Липанов был очень занятым человеком, чем он занимался, кроме учебы в аспирантуре и подготовке к защите диссертации, не ведал никто, но о том, что ему катастрофически не хватает времени, знали все.

Во время чаепития обсуждали новости столичной медицины: кого повысили, кого сняли, кто чем отличился. Сегодня Колосова вспомнила одного из приятелей своего отца, недавно ушедшего на пенсию с должности главного врача четвертой городской больницы.

— До недавних пор Агабабян заведовал отделением переливания крови в НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии, — рассказывала она, — он там проработал около двадцати лет, пятнадцать из которых заведовал отделением. Заведовал себе, заведовал, и вдруг его снимают! Да как! Со скандалом, как не справившегося с руководством. Развалил, короче, отделение. Что же это такое получается — столько лет справлялся и вдруг не справился? Много лет работал, благодарности получал и вдруг развалил? Все сотрудники были в шоке и недоумении до тех пор, пока не узнали истинную причину от директорской секретарши, которая крутила роман с одним из врачей-трансфузиологов.[14] Причина оказалась сугубо экономической…

— Заносить перестал? — понимающе ухмыльнулся Липанов.

— Хуже — бизнес обломал. Институт по жизни закупал кровь и препараты крови на стороне, соответственно, директор получал за это откаты. Против традиций не попрешь. А Агабабяну года два назад вдруг захотелось развивать свое отделение. Возможно, что мужик, достигнув пенсионного возраста, просто хотел доказать, что он еще о-го-го какой руководитель, много пользы родному институту может принести. Положение работающего пенсионера ведь такое, надо постоянно подтверждать и доказывать свою состоятельность. Даже при том, что большинство руководителей в институте — пенсионеры.

Короче говоря, начал Агабабян неплохо, даже, можно сказать, хорошо — уже через полтора года (а для любого уважающего себя научного института полтора года не срок, там все вопросы очень долго решаются) институт перестал закупать кровь. Мало того — начали продавать свою. А продажа не покупка, с нее положено платить откаты, а не получать. Дальше продолжать или и так всем ясно?

Колосова обвела взглядом слушателей.

— Одно не ясно, — сказал Скибкарь. — Если собственное производство крови било директора по карману, то зачем он его разрешил? Вряд ли там что-то делалось без высочайшей санкции.

— Ну, не все же можно делать так, как хочется, — ответила Колосова. — Идея правильная, полезная, отвергнешь ее или начнешь тормозить, сам подставишься. У любого начальника куча недоброжелателей, а уж у директора НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии вообще легион! Только и ждут небось, чтобы он где-то как-то прокололся. Вот и пришлось согласиться. А в глубине души зло затаил и в нужный момент ударил.

— Два года ждал! — вставил Липанов.

— Гнать с работы, Эдик, тоже надо с умом. Так, чтобы наверняка и самому не подставиться. Помнишь, как в прошлом году наш ректор пытался избавиться от завкафедрой гистологии? Не смог же, до сих пор, наверное, локти кусает.

— Константин Антонович от своего не отступится, — уверенно сказал Липанов, — раз решил — обязательно съест! С ним шутки плохи. А что они с Андриевским не поделили, Катерина Михална?

— Говорят, что женщину, — Колосова загадочно улыбнулась и томно повела ресницами. — А кого именно, не спрашивайте, все равно не скажу.

— Даже под пытками? — Липанов хищно, во все зубы, оскалился, что означало улыбку.

— Даже за деньги, — ответила Колосова. — Ты, Эдик, смотри, если хочешь жить спокойно, никогда не наставляй рогов начальству. Это сильно осложняет жизнь…

Липанов, не сразу поступивший в институт и пришедший в аспирантуру после трехгодичной работы, был одних лет с Колосовой. Держался он с Екатериной Михайловной запанибрата, но при всем том обращался к ней по имени-отчеству и на «вы», а она звала его по имени и тыкала. Иерархические издержки.

Данилов не столько слушал сплетни, сколько думал о своем.

Вслед за загадочной Любой, которая ждала его завтра и имела срочную тему для разговора, Данилову прислали эсэмэски Ирина, Наташа, Ксана и еще три женщины, пожелавшие остаться анонимными.

Ирина называла Данилова «Вовочкой» и скучала по его поцелуям.

Наташа сообщала, что завтра встретиться не сможет, потому что вернулся муж.

Ксана просила встретить ее на вокзале.

Первая из анонимных корреспонденток написала какую-то сиропно-мармеладную похотливую ересь про нежные губки, розовые местечки, сладкие дырочки и тому подобное.

Вторая прислала послание гневное, изобилующее вопросительными и восклицательными знаками: «Как ты мог??????? Ненавижу!!!!!!! Знать тебя больше не хочу!!!!!!! Тварь!!!!!!!!!!!»

Третья поделилась радостью: «Ура! Я беременна!»

Все сообщения приходили по вечерам, между восемью и девятью часами.

Номер мобильного телефона Данилов не менял довольно давно, поэтому версия насчет того, что сообщения предназначались прежнему владельцу, какому-нибудь современному Казанове, сразу отпала.

Чья-то шутка? Да вроде бы некому так шутить. И все номера телефонов разные. Масштабная такая шуточка…

На всякий случай Данилов позвонил другу Полянскому и после обмена приветствиями взял быка за рога:

— Я тебя вычислил, — сказал он, — можешь больше не слать дурацких сообщений.

Полянский удивился настолько искренне, что его удивление чувствовалось и по телефону.

— Я?! Сообщений? Каких?

Данилов рассказал.

— Да это просто кто-то из мужиков, твой тезка, с похожим на твой номером телефона, недавно зарегистрировался на каком-нибудь сайте знакомств и начал активно общаться, — предположил Полянский. — Некоторые ошибаются и шлют сообщения тебе. Повторно же никто не пишет, так ведь?

— Да.

— Вот видишь!

— Ты говоришь — недавно, а одна написала, что она беременна…

— Не занудствуй! Она же не написала, что беременна от него, а просто сообщила. Типа — я теперь беременна, можно в меня или без резинки.

— Какой ты пошляк, Игорь, — подивился Данилов. — Может, женщина просто радостью поделилась.

— Да, — согласился Полянский, — поделилась. Некоторые женщины, да будет тебе известно, тоже не любят, когда с резинкой.

— Как твоя работа? — с нажимом спросил Данилов, давая понять, что пора сменить тему. — Все нормально?

— Да, только работать хочется все меньше и меньше, а денег — больше и больше…

Спустя два дня, в половине девятого вечера, когда Данилов приводил в порядок ванную после купания дочери, а именно вытирал пролившуюся на пол воду, на мобильный позвонили с неизвестного номера. Стоило Данилову ответить «да», как из трубки полилось визгливо-громкое:

— Вова! Зачем ты от меня прячешься?! Ты нашел себе другую любовницу, да?! А со мной все кончено, да?! Ты же столько раз говорил, что любишь меня, а сам… Вова, неужели ты меня больше не любишь?! А я тебя все равно люблю, люблю, люблю!

Судя по голосу, женщина была молодой.

— Вы не ошиблись номером? — вежливо поинтересовался Данилов.

— Как ты можешь! — собеседница укоризненно всхлипнула. — Я люблю тебя, не забывай! И я беременна! У нас будет ребенок! Ты слышишь?!

— В таком случае, вам лучше избегать лишних волнений и правильно набирать номер, — посоветовал Данилов. — Всего хорошего.

Он отключился, но это не помогло — спустя полминуты телефон зазвонил снова.

— Вова! Не смей бросать трубку! Вова! Я сейчас приеду! Я должна посмотреть тебе в глаза! — буйствовала незнакомка. — Я знаю, где ты живешь, и твоя жена мне не помеха! Я люблю…

«Приезжай!» — хотел сказать Данилов, но вовремя сдержался, представив себе, как где-то в Москве сидит на кухне Вова (такой крупный мужчина с волевым лицом), спокойно пьет чай или пиво и не ведает, какие тучи сгустились над ним. Нет, не мог Данилов подложить такую свинью (простите, таинственная и истеричная незнакомка) своему неведомому тезке, никак не мог. Поэтому он просто выключил телефон и вернулся в ванную.

Утром, незадолго до выхода из дома, Данилов включил телефон и получил сообщение о том, что вчера трижды с интервалом в две минуты и один раз часом позже до него пытался дозвониться неизвестный абонент, явно та самая истеричная незнакомка.

«Сменить, что ли, номер?» — подумал Данилов. Номер менять не хотелось — хлопотно. Во-первых, придется многих обзванивать, во-вторых, кто-то из старых знакомых может «потеряться». Хотелось надеяться на то, что поклонницы незнакомого тезки вскоре уймутся. Или хотя бы перестанут ошибаться при наборе номера. «Ошибаться?» — вдруг осенило Данилова. Ошибаться можно, когда отправляешь сообщение в первый раз и вводишь номер вручную. Если же у тебя роман с человеком, то его телефонные номера будут сохранены в памяти твоего телефона. Непременно, сто пудов! Возможно, в целях конспирации Вову переделают в Веру, чтобы не вызывать подозрений у ревнивого мужа, если тому вздумается просмотреть контакты жены, но номер сохранится. Тогда как же, интересно, ошибалась вчерашняя истеричка? Да еще несколько раз подряд? Как-то нелогично выходит: бездушные аппараты не ошибаются или так редко, что это можно не принимать во внимание…

Кто-то развлекается? Данилов убрал в сумку книгу и начал предаваться дедукции.

С шутниками было негусто — отсутствовали подходящие кандидатуры.

Не Полянский — это уже ясно. Он сразу бы раскололся.

Никита? Шуточки такие — в подростковом стиле, но тот никогда не был замечен ни в чем подобном. Внутренний кризис? Наложение появления еще одного ребенка в семье на кризис нежного возраста? Как вариант допустить подобное можно. Однако Никита не выдал себя ни сном, как говорится, ни духом — не поинтересовался, не намекнул, вчера вечером, например, был дома, но не вылез из своей комнаты, когда Данилов разговаривал по телефону. Хотя, возможно, у парня хорошие конспиративные способности. Данилов пожалел о том, что у него нет знакомого детского психолога и решил проработать вопрос самостоятельно при помощи всезнающего Интернета. Явно же там описаны варианты реакций подростков на появление в семье еще одного ребенка. Главное — порыться, как следует, и найти хороший первоисточник, какое-нибудь толковое руководство по подростковой психологии.

Можно и к Полянскому обратиться, ведь его нынешняя пассия, кажется, психолог. Нет, увы, искусствовед или что-то в этом роде. Психологом была другая, давно уже получившая отставку. Полянский еще, помнится, жаловался, что он для нее не мужчина и не любовник, а подопытный кролик, объект для исследований. Бр-р-р! Жуткое дело! Данилов бы и дня не вытерпел при подобных раскладах, а Полянский, по своему обыкновению, месяца три продержался.

А если не Никита, то кто же? Данилов вспомнил о своем недолгом романе в Склифе. Ольга? Вряд ли это возможно. Чувства через столько времени уже не вспыхнут заново, да и были ли они? А о жажде мести с Ольгиной стороны никакой речи быть не может: ни сам роман, ни обстоятельства его прекращения к отмщению не располагали. «Но это ты так думаешь, Вольдемар, — возразил самому себе Данилов. — У Ольги может быть иное мнение». Да, конечно, она могла создать в душе идеал, испытывать к нему определенные чувства, а когда оказалось, что между идеалом и реальным человеком, Владимиром Даниловым, нет ничего общего, затаить обиду на Данилова, на себя самих люди обижаются крайне редко. Обида могла зреть, расти, а созрев, потребовала от Ольги каких-то действий. По канонам индийского кино, честное слово! Или по Шекспиру. Как там у него: «Проснувшаяся месть влечет к делам»?[15]

«Нет, вряд ли это Ольга, — не столько решил, сколько постарался убедить себя Данилов. — Да и номер мобильного с тех пор, кажется, менялся… А трудно ли купить диск с базами операторов сотовой связи? Проще простого, было бы желание и триста рублей». Разумеется, Владимиров Александровичей Даниловых в Москве может оказаться несколько десятков, распространенная фамилия, да и имя-отчество не из редких, это вам не какой-нибудь Аристарх Модестович Лебединский-Поплевако, но, зная хотя бы примерно возраст, найти несложно. Потом все просто: обзванивай кандидатов и узнавай нужного по голосу. Дел на один вечер, а удовольствие потом можно растягивать надолго… Месть, как известно, относится к блюдам, которые подают холодными и едят медленно, не спеша, смакуя каждый кусочек.

Данилов так увлекся дедукцией, что проехал «Таганскую» и спохватился только на «Китай-городе». Пришлось возвращаться на остановку назад. Расстраиваться не стал, наоборот, порадовался, что не уехал куда-нибудь на «Баррикадную». А что? Вполне бы мог. Тогда бы точно опоздал бы на работу. Не страшно, но неприятно. Данилов вообще не любил опаздывать, хотя и пунктуальностью никогда не кичился.

Кандидатуру кафедрального шутника ассистента Саакова Данилов отверг сразу. Не тот стиль, не те отношения, да и схлопотать за такие шуточки можно по полной программе.

Кто же тогда? Следствие, как это принято говорить, зашло в тупик ввиду отсутствия подходящих кандидатур. Данилов начал фантазировать.

Возможно, этот самый тезка совсем недавно сменил номер телефона и раздал тем подругам, с которыми собирался расставаться, неправильный номер, волею случая оказавшийся Даниловским. Изрядно у него, однако, подруг, ничего не скажешь. Впрочем, у некоторых бывает и больше. На одной подстанции с Даниловым какое-то время работал доктор Шестаков, так у того в гареме было несколько десятков женщин, в том числе и двое фельдшеров с подстанции. Одни звонили ему в диспетчерскую, другим звонил он с мобильного, подстанционные дамы устраивали ему и друг дружке сцены, некоторые приезжали на своих машинах встречать его после суток… Короче говоря, мужик пользовался нешуточным успехом у представительниц прекрасного пола. А внешне был неказист: лысоват, сутуловат, тощеват, нос перебитый. И говорил мало, то есть уболтать никого не мог. Загадка, феномен.

А что? Очень даже логично! Сменил номер, раздал, кому хотел, номер липовый и, можно сказать, обрубил концы. Правда, та, что звонила по телефону, угрожала приехать, но вполне могло оказаться, что адрес у нее тоже был ложным. Явится такая в какое-нибудь благопристойное семейство и начнет с порога, не разобравшись, скандалить, вот уж будет комедия так комедия. А если бы ложный номер оказался не Даниловским, а принадлежал бы обладателю ревнивой жены, следящей за каждым шагом своего благоверного? Тогда бы после третьей эсэмэски мог случиться катарсис, плавно переходящий в Армагеддон. Ревнивцам и повода не требуется, им намека достаточно.

Данилов искренне порадовался тому, что его жена здоровая на голову и избыточной ревностью не страдает. «Да вообще Ленка замечательная, — подумал он. — И дочку такую же родила».

От мыслей о семье на душе сразу же стало тепло и приятно. Заниматься дедукцией больше не тянуло — вариант со сменой номера и раздачей ложного смотрелся вполне жизнеспособным. Пора было настраиваться на работу — поезд тормозил на станции «Новогиреево».

День выдался суетным, и виной тому был заказ новой мебели в учебные комнаты. Казалось бы, чего там сложного? Рассчитай сколько столов, сколько стульев и сколько шкафов, запиши и отправь. Но гладко все выходило на словах, на деле же постоянно возникали трудности. Главная была в том, что средства, отпущенные кафедре на обновление мебели, были довольно ограниченными, без возможности выхода за рамки. Данилов и Колосова два часа пытались скрестить ежа и ужа, заказать все, что нужно, и не превысить при этом лимита. Изгалялись и так, и эдак, но в итоге все же пришлось пожертвовать одним шкафом.

— Придурки мы, — сказала Колосова, подбив на калькуляторе итоговую сумму, — мыслим замшелыми стереотипами. Нахрена в учебной комнате шкаф? Все нужное для занятий можно принести с собой и потом унести! Резон?

— Да! — согласился Данилов. — Можно вообще оставить старые шкафы.

— Старые шкафы уже забронированы, — Колосова подмигнула Данилову, намекая на то, что это носит неофициальный характер. — Два забирает Олег Тарасович, один — Владислав Петрович, один — Игорь Борисович.

Профессор Владислав Петрович Замятин, ученый секретарь кафедры, отвечавший за аспирантов, и доцент Игорь Борисович Паршин работали в части кафедры, базировавшейся на Нахимовском проспекте, в шестнадцатой городской клинической больнице. Данилов знал их в лицо, но не более того.

— А столы?

— Столы никому не нужны, — махнула рукой Колосова. — Их же на дачу не поставишь. Спишут их, наверное, или пристроят куда-нибудь…

Едва успели разобраться с мебелью, как пришла доцент Ряжская и начала выговаривать Колосовой насчет графика занятий.

— Зачем вы ставите мне группы, да еще сдвоенные, в дни лекций? — возмущалась она. — Вы же знаете, насколько меня утомляют занятия! Я же не провожу их формально, для галочки, я работаю с отдачей! Выкладываюсь вся и прихожу на лекцию выжатая как лимон. Сколько можно объяснять?

Колосова начала оправдываться, утверждать, что иначе никак не получалось, что она не придумывает расписание, а только перекраивает, стараясь всем угодить… Ряжская повздыхала-покручинилась, попросила на будущее быть повнимательнее к ее просьбам и ушла.

— Всем не угодишь, — прокомментировала Колосова. — Выкладывается она, как бы не так! Ах-ах, Раиса Ефимовна, кажется, перетрудилась! Небось по четвергам встречается с любовником, вот и не прочь прийти попозже.

— По средам, а не по четвергам, — поправил Данилов.

— Откуда такие сведения? — игриво поинтересовалась Колосова.

— Ниоткуда. Просто если по четвергам хочется прийти на работу попозже, то любовник явно был накануне, в среду…

После обеда Данилова дернули в отделение. В реанимации готовился помирать наркоман, обладатель скандально-высокопоставленных родственников. Заведующий отделением, страхуясь, срочно возжелал посмотреть его совместно с кем-то из кафедральных сотрудников. Олег Тарасович читал лекцию пятому курсу. Доценты, главная надежда и опора отделений, на сей раз не выручили — Кулешов отъехал в академию по каким-то делам, а Ряжская отказалась, сославшись на срочную занятость. Может, и не соврала. Скибкарь давал наркоз на какой-то чрезмерно затянувшейся операции, Короткевич ушла с работы вскоре после полудня, что-то там у нее стряслось, а у Саакова с заведующим отделением анестезиологии и реанимации были, мягко говоря, взаимные противоречия на фоне стойкой личной неприязни. Поэтому пришлось идти Данилову, хотя старшие лаборанты обычно совместных обходов с заведующими отделениями не делают. Но как шутил доктор Федулаев, с которым Данилов работал на «Скорой помощи»: «Ответственность — не водка, ею делиться приятно».

Наркоман был «хорош» (кавычки обязательны), даже слишком. Скелет, обтянутый изъязвленной желто-пергаментной кожей и подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. Однозначно не жилец.

— Как же я устал от …удаков, — первым делом пожаловался заведующий отделением Журавлев. — Непонятно, куда глядела родня, пока он доходил до такого состояния. А сейчас, видите ли, я, обратите внимание, «должен», и никак иначе, стабилизировать его и сделать транспортабельным, потому что папа с мамой хотят перевести сынулю в клинику Чуковского, где его берутся вылечить.

— Такого? — скептически уточнил Данилов, пальпируя живот пациента.

Врачу, конечно, положено всегда надеяться на лучшее, никогда не опускать рук, не отступать и не сдаваться. Это так. Но, увы, бывают ситуации, когда надежда на лучшее отсутствует напрочь, и верить в благоприятный исход может только идиот. Сейчас как раз был именно такой случай.

— Деньги-то им дадут независимо от результата, — заведующий посмотрел на монитор. — Сердечко-то частит.

— Да, — согласился Данилов. — Что он получает?

— Мне обещали срочно достать любой препарат, лишь бы он не «ушел», — сказал Журавлев.

— Так уж и любой, Анатолий Михайлович?

— Сказали, что да. Его дядька какой-то большой чин в мэрии, а мать — профессор Плехановки.

— Как же это его угораздило попасть к вам с таким семейным анамнезом?

— «Скорая» привезла. Валялся на Мартеновской в подъезде. Обычное дело.

Данилов кивнул. Действительно, если наркоману станет плохо в притоне, то «коллеги-наркомы» вынесут его в подъезд или на улицу и вызовут «Скорую». Так поступают для того, чтобы не палить притон, о котором и так знают все — от участкового уполномоченного, по старинке называемого инспектором, до участкового терапевта. Секрет Полишинеля…

Обычный, в сущности, день закончился оригинально. Идя по территории к воротам, Данилов сунул руку в правый, главный, карман куртки, проверяя, на месте ли список покупок, который утром, перед выходом, вручила ему Елена. Его на месте не оказалось, поэтому Данилов проверил другие карманы и, вместо того что искал, наткнулся в левом нагрудном кармане на что-то матерчатое и вроде бы кружевное на ощупь. При рассмотрении это оказалось женскими кружевными трусиками-стрингами сногсшибательного кислотно-розового цвета. Маленький треугольничек кружев с миниатюрным бантиком в стиле «кис-кис» и две тонюсенькие полоски ткани.

Рассматривать находку на ходу было не совсем правильно в больнице (как, впрочем, и в любом другом коллективе, только дай повод для сплетен). Данилов быстро сунул трусики обратно и застегнул карман на молнию, но запах духов ощутить успел. Тот же самый, что и недавно. Попутно вспомнил, что список покупок положил не в карман, а в сумку. Утром, уже одевшись, Данилов полез в сумку, проверяя, на месте ли его дорожная книжка, и как раз в этот момент Елена протянула ему сложенный вчетверо лист бумаги. Вместо кармана куртки список оказался в сумке.

Данилов свернул в первую попавшуюся арку, встал спиной к тротуару, внутренне смеясь над комичностью ситуации и немного удивляясь происходящему, достал стринги и внимательно их рассмотрел. Потом поднес поближе к носу — да, действительно, пахнут теми же самыми приторными духами и больше, кажется, ничем.

Разрозненные части головоломки встали на место. В таких случаях принято говорить или писать нечто вроде: «в голове щелкнуло» или «мозг озарила яркой вспышкой мысль», но на самом деле ничего такого не произошло. Данилов просто понял, что кто-то из сотрудников кафедры пытается осложнить его семейную жизнь. Усердно, надо сказать, пытается, респект за целеустремленность и изобретательность. Человек ограниченный, без полета фантазии, такого не натворит.

Шерлок Холмс или майор Знаменский из «Знатоков» никогда бы не поступили с уликой так, как Данилов, не выкинули бы стринги в ближайшую урну. Но эти известные сыщики, в отличие от Данилова, были неженатыми, и никто не стал бы задавать им неприятных вопросов типа: «Откуда у тебя это?»

Елена не принадлежала к числу ревнивиц, но всему есть свой предел. Если в кармане у мужа лежат чьи-то посторонние трусики, то к мужу непременно появятся вопросы. Если он ответит неубедительно (ответ вроде: «Не знаю, кто-то на работе подложил без моего ведома», — никак нельзя считать убедительным), то скандала или бурных объяснений не избежать. А куда они могут завести, никто предсказать не возьмется. Данилов, во всяком случае, не взялся бы. Он вспомнил, как однажды случайно нашел у Елены в сумке дорогую мужскую перьевую ручку, новенькую, в респектабельном футляре,[16] и чего напридумывал по этому поводу. А ведь тоже не считал себя ревнивым и до сих пор, если уж говорить начистоту, не считает. Но то — ручка, а тут — трусы.

«А ведь классная подстава! — подумал Данилов, отдавая должное неизвестному интригану или интриганке. — Лучше бы, конечно, подложить трусы в карман пиджака, только их я не ношу. Но и так хорошо, сразу выстраивается логическая цепочка: пришел муж на работу и сразу же, еще не раздевшись, завалил на стол, кушетку, диван или подоконник кого-то там. Снял трусы, сунул в карман (ну, не на пол же их бросать, в конце концов!), а надеть забыл, и она, гадина, не напомнила. Так увлеклись процессом… Здорово!»

Половина дела была сделана — круг подозреваемых ограничился кафедрой. Никиту и кого-то еще постороннего можно было не подозревать. Свои поработали, как говорится, и к гадалке не ходи. Долго ли? Зашел в кабинет (на кафедре было принято запирать двери только перед уходом домой, в течение рабочего дня они не запирались, разве что на время тайных перекуров), открыл шкаф, положил трусы в карман, закрыл и ушел. Тем более что путь уже знаком — недавно духами на куртку брызгали. Просто, как две копейки. И карман был выбран с умом — тот, в котором ничего не лежало, так больше шансов, что посылка дойдет до адресата, — что Данилов явится домой с таким романтическим сувениром в кармане.

«Что мы имеем? — подумал Данилов и тут же ответил на свой вопрос: — Пока что ничего, но можно с уверенностью сказать, что Некто (так он обозначил неизвестную личность) — человек мелкий, подлый и неприятный».

Подобное умозаключение было сделано не столько из-за самих действий, предпринятых Некто, сколько потому, что он (или она) были уверены в том, что жена Данилова шарит по его карманам. А это, знаете ли, показатель.

Перед тем как спуститься в метро, Данилов остановился возле урны и проверил содержимое сумки, которая в течение всего рабочего дня оставалась в кабинете без присмотра. Вдруг и туда подложили что-то этакое — бюстгальтер с оторванной, якобы в порыве роковой страсти, застежкой, любовную записку («Хочу — не могу, жду — не дождусь, люблю, люблю, люблю!!!») или даже что-то из ассортимента магазина интимных товаров.

К счастью, ничего лишнего в сумке не было. Но не факт, что не появится. И очень даже вероятно, что следующим номером программы станет звонок на домашний номер телефона и разговор с Еленой в стиле: «Не мешай нашему счастью, потому что он любит не тебя, а меня». Однозначно. Некто действует по нарастающей — от сообщений к звонкам на мобильный и к романтическим сюрпризам. От простого — к сложному, от менее — к более действенному.

Решение проблемы напрашивалось само собой — рассказать все Елене и, обезопасив свои тылы, начать вычислять Некто. Сделать это надо было обязательно, и чем раньше, тем лучше. «До купания у нас — „тихий час“, тогда и расскажу», — решил Данилов.

Список подозреваемых оказался длинным. В него вошли все сотрудники кафедры, работавшие в семьдесят седьмой больнице, кое-кто из аспирантов и клинических ординаторов — те, кто сегодня были, на кафедре. Не попали в список только двое — заведующий кафедрой и старший лаборант Колосова, даниловская наставница, потому что ей явно было не до интриг, да и отношения между ней и Даниловым сложились самые добрые.

Представить шефа, профессора Погребенько, сующим надушенные стринги в карман чужой куртки, Данилов просто не мог. Главное что — незачем, начальство к столь изощренной мести никогда не прибегает. Если что-то не так, то мечет громы и молнии, а потом гонит взашей. И потом, начальник вызывает сотрудников к себе, по телефону или через секретаря, сам никогда не ходит по кабинетам, он для этого слишком величествен. Если его увидят входящим в лаборантскую или выходящим из нее, то непременно заинтересуются, что случилось. И удивятся. И всем расскажут.

Возраст у шефа еще не маразматический. Данилов вспомнил старенького профессора Пелясина с кафедры факультетской терапии. Тот частенько заговаривался во время лекций, а однажды, рассердившись, плюнул в сторону студентов, мешавших ему своими разговорами. Спустя месяц его проводили на пенсию. Но Пелясину было за восемьдесят, он и выглядел соответствующе. Наш шеф бодр, абсолютно адекватен, полон сил, как умственных, так и физических. Если верить Колосовой, и на молодую любовницу сил хватает, иначе говоря, есть чем развлечься на досуге. Нет, в причастность шефа Данилов не верил.

Секретарю Ирине Георгиевне тоже можно было давать отвод. Отношения с ней начинались и заканчивались на уровне — «здравствуйте» и «до свидания». Ничего более, никаких точек соприкосновения и острых углов. Данилов мысленно вычеркнул ее из списка подозреваемых, но тут же вернул обратно. А кто знает? Маловероятно, но вдруг она воспылала к нему тайной страстью и решила развести с женой, вбить, так сказать, клин между ними? Хромые доктора со скверным характером нынче в моде, спасибо доктору Хаусу. Или же она может кому-то содействовать, хотя бы тому же Кулешову… «Темна вода во облацех воздушных».[17]

«Тихого часа» вечером не получилось — Мария Владимировна хныкала, отказывалась спать даже на руках у матери, требовательно кричала. Ничего страшного вроде температуры, вздувшегося животика или, к примеру, расстройства стула не было — ребенок просто требовал внимания. Четыре месяца скоро, можно сказать, сознательный возраст, не только есть, спать и облегчаться хочется, но и общаться. Так и не выбрав подходящего момента, Данилов рассказал Елене новости во время купания дочери. Жена слушала доброжелательно, не хмурилась и не ярилась, а, дослушав до конца, упрекнула:

— Что ж ты выбросил вещдок, Данилов?![18] Надо было принести.

— Тебе бы размерчик не подошел, и Машке тоже, — попытался отшутиться Данилов. — Да и стиль не твой…

— Я бы тебе выдала психологический портрет этой стервы!

Елена не сомневалась, что случившееся — дело рук женщины.

— По трусам? — не поверил Данилов. — Вот уж не знал, что ты экстрасенс!

— Белье говорит о человеке больше, чем паспорт, — уверенно заявила Елена. — Имей в виду на будущее!

— Буду, — пообещал Данилов.

Накормив дочь и уложив ее спать, Елена пришла на кухню к Данилову, сидевшему на кухне с ноутбуком, уселась напротив и поинтересовалась:

— Я не помешаю?

— Нет, конечно.

Данилов оторвался от новостей дня и выжидательно посмотрел на жену. Эти слова означали, что есть разговор, тема для обсуждения.

— Скажи мне, Данилов, только честно, все обстоит именно так, как ты мне рассказал, или же в некоторые нюансы я не посвящена?

— Я рассказал все, что знаю, — ответил Данилов, ожидавший подобного вопроса еще полтора часа назад.

— И ты действительно не давал никому повода? Или — надежды? Если давал, то лучше скажи сейчас. Обещаю снисхождение за чистосердечное признание. Сцен устраивать тоже не стану.

«Сразу придушу и все», — можно было прочитать в ее глазах.

Слова — одно, а глаза, как известно, — зеркало души.

— Ну, как ты можешь, Лен! — упрекнул Данилов. — Чтобы я…

— Ты — здоровый молодой мужчина, находящийся на голодном пайке, — сказала Елена. — Наличие младенца не благоприятствует сексу…

— Нет, — согласился Данилов.

Наличие младенца крайне не благоприятствовало сексу. Мало улучить удобный момент, так, чтобы обоим хотелось и была бы возможность, надо еще и сохранить эту возможность до конца. То ли по воле случая, то ли по каким-то собственным тайным соображениям Мария Владимировна просто обожала подавать голос, скажем так, на середине процесса. Да не каким-нибудь вялым сонным хныканьем, негромким и недолгим, а бодрым призывным воплем. Все, разумеется, приходилось срочно прекращать. Если делалась попытка к возобновлению, то в восьмидесяти процентах случаев следовало ждать очередного вопля, после которого никому ничего уже не хотелось. Если попытки не было, Мария Владимировна начинала вопить только ко времени следующего кормления.

Елена утверждала, что у ребенка очень острый слух. Данилов возражал: «Она просто вредина» — и грозился впоследствии, лет этак через двадцать, отплатить дочери той же монетой.

— Буду стучаться ночами к ней в спальню и спрашивать: «Машенька, не видела ли ты мою вшавную шелюсть?» — говорил он. — Долг платежом красен!

— Через двадцать?! — вскидывалась Елена. — Через двадцать лет Маша ночами если чем и будет заниматься, то подготовкой к экзаменам, а не разными глупостями! Я уж постараюсь воспитать ее в правильном духе!

— Синим чулком? — поддевал Данилов.

— Серьезным человеком. Пусть сначала получит образование, немного поработает, закрепится в какой-нибудь сфере и тогда уже думает о мужиках!..

Мария Владимировна сопела в кроватке, и выражение лица у нее даже у спящей было какое-то непростое, с хитринкой. Болтайте-болтайте, мол, дорогие родители, стройте планы, а я уж буду жить так, как мне захочется.

— Тебе может захотеться… то есть, показаться… Ну, ты можешь завести любовницу, — продолжила Елена. — В этом нет ничего сверхъестественного и необычного…

Данилов не стал возражать — пусть Елена сначала договорит.

— А потом все закончилось, очень быстро, во всяком случае, гораздо быстрее, чем ожидала она. Зрелые умы в таких случаях лелеют в душе тихую и светлую печаль, а незрелые начинают действовать, — мстить. Чему ты улыбаешься?

— Поражаюсь буйству твоей фантазии, — ответил Данилов, — излагаешь ты складно. Только ничего подобного не было. Никаких интрижек я не заводил. Хочешь, на лекарственном справочнике поклянусь или на руководстве по анестезиологии и реанимации?

— Я тебе и на слово поверю, — улыбнулась Елена. — Раз ты говоришь, что не заводил, значит, так оно и было. Извини, просто захотелось внести ясность.

Она встала, чтобы уйти, но тут же снова села.

— Вот еще что хочу тебе сказать, Вова. Имей в виду, что даже если бы я ничего не знала, а мне позвонила бы какая-то женщина и представилась бы твоей любовницей, то я бы в два счета разобралась, что к чему. Это же так просто.

— Как именно? — заинтересовался Данилов.

— Выразила бы недоверие, в качестве доказательства попросила бы рассказать, каков ты в постели. Что ты любишь? Что не любишь? Что делаешь хорошо, а что, наоборот, плохо?

— А я что-то делаю плохо? — Данилов притворился очень сильно удивленным.

— Людей без недостатков не существует, — Елена показала ему кончик языка, — но ты можешь не волноваться, твои недостатки малы и только лучше оттеняют твои достоинства.

— А все-таки? — проявил настойчивость Данилов.

— Не заморачивайся… — махнула рукой Елена, — это я так, для профилактики, чтобы ты не зазнавался.

Глава пятая

Рыбак рыбака поймет без коньяка

«In my time of dying, want nobody to mourn

All I want for you to do is take my body home

Well, well, well, so I can die easy…»[19]

— Что-то репертуар поскучнел! — озаботился Полянский. — Где пульт? Вова, ты видел пульт?

Его под рукой не оказалось, пришлось вставать и переключать музыкальный центр с одного диска на другой вручную.

— Поэтому я и не люблю сборники, — сказал Данилов. — Песни меняются гораздо чаще, чем настроение.

— А мне нравится, — ответил Полянский. — В них есть своеобразный ритм и драйв…

— В последней песне драйва было особенно много, — улыбнулся Данилов. — Я просто еле на месте усидел, так в пляс тянуло.

— Ты просто не любишь рок-классику, — констатировал Полянский, — Высоцкого? Или Билли Холидэй?

— Может, выключишь? А то прямо музыкальная гостиная.

— Желание гостя — закон, — Полянский вернулся в кресло и поднял бокал, на дне которого плескался коньяк. — Звон бокалов — лучшая музыка для дружеских посиделок!

— Плесните колдовства, — попросил Данилов, протягивая ему свой пустой бокал.

— Извини, Вова.

Переложив бокал в левую руку (пока не выпил — на стол не ставь, есть такая примета), Полянский правой налил Данилову на два пальца коньяка, вернул бокал обратно и провозгласил тост:

— За все хорошее, что еще должно случиться с нами!

Коньяк был хорошим, мягким, пился легко. Полянский поленился и к приходу Данилова кулинарить не стал. Правда, какое-то гостеприимство проявил: наготовил кучу разномастных бутербродиков-канапе, а между блюдами с ними расставил вазочки с сухофруктами — ароматным инжиром, янтарно-медовой курагой, крупным черносливом и продолговатыми ломтиками груши. Увидев это великолепие, Данилов поинтересовался, уж не ограбил ли друг-приятель какого-нибудь рыночного торговца сухофруктами. Оказалось, что нет.

— Ты помнишь Юру Варакина? — ни с того ни с сего вспомнил Полянский. — Ну, ты должен помнить, такой упитанный живчик, сын доцентши Петраковой, которая нам акушерство читала…

— Да, — ответил Данилов без особого энтузиазма.

Варакина он не любил. Тот был слишком болтлив, хвастлив и отличался склонностью к тупым плоским шуткам, над которыми чаще всего смеялся в одиночку, зато оглушительно, так, что у окружающих уши закладывало. Тупоумное самодовольное существо с большими претензиями — Юра Варакин.

— Юрка, оказывается, уже лет семь, как уехал в Израиль. Живет где-то возле Тель-Авива, работает в клинике…

Данилов ничего не ответил, вместо этого съел бутербродик с ветчиной и закусил его ломтиком груши. Ну, уехал, ну, живет возле Тель-Авива, ну, работает в клинике. Где же ему еще работать? Не в такси же…

— И угадай кем? — Полянский выжидательно уставился на Данилова.

— Главным врачом, — не задумываясь, ответил Данилов.

Варакин охотно делился с окружающими своими карьерными планами. К тридцати — кандидатская, к тридцати пяти-тридцати семи — докторская, разумеется, с немедленным профессорством, к сорока пяти — заведование кафедрой.

— Я человек скромный, — вещал он, снисходительно взирая на слушателей, — мне не обязательно отхватить кафедру в Первом меде, я и на Дружбу народов согласен…

Под Дружбой народов подразумевался Российский университет дружбы народов, некогда носивший имя Патриса Лумумбы (интересно, сейчас хоть кто-то помнит, кем был носитель этой звучной фамилии?).

— На худой конец можно и главным врачом в перинатальный центр, — продолжал Варакин с таким видом, будто его уже давно и настойчиво зовут в главные врачи, а он раздумывает и колеблется — стоит ли связываться.

Большинство студентов откровенно смеялось над Варакиным, но кое-кто верил. Парочка записных тупиц пыталась с Варакиным приятельствовать, надеясь, что им что-то с этого обломится. Доставалось все обычно только Варакину.

— Нет! — покачал головой Полянский. — Есть еще варианты?

— Санитаром? — предположил Данилов, и по выражению лица друга понял, что попал в точку. — Ничего себе…

— Не смог сдать экзамен на врачебную лицензию. После четвертой попытки махнул рукой и пошел в санитары. Представляешь?! Юрка — санитар! Кто бы мог подумать?

— Да уж, — согласился Данилов, — жизнь иногда выкидывает такие коленца, что хоть стой, хоть падай. А откуда у тебя такие сведения?

— Да завел я себе недавно аккаунт на фейсбуке и просто ужасаюсь тому, сколько народа меня, оказывается, помнит. Каждый день объявляется по два-три человека…

— Ужасаешься — закрой, — посоветовал Данилов, не имевший никакого желания к возобновлению общения с теми, с кем развела его жизнь. — Да не закроешь, ведь тебе же интересно, по глазам вижу…

— Не всегда, — слегка погрустнел Полянский. — Одноклассники с однокурсниками — это нормально, а вот некоторые мои бывшие подруги… как бы сказать…

— Атакуют? — подсказал Данилов.

— Досаждают, — уточнил Полянский. — Одна особа, с которой у меня, можно сказать, почти ничего и не было, сбрендила настолько, что стала писать гадости всем женщинам, которые у меня в друзьях.

— Какого рода?

— Оскорбляла их по-всякому и по мне прохаживалась. Что я — негодяй, обманщик, латентный гомосексуалист, садист, криминальный тип…

— Ух ты! — восхитился Данилов. — А я и представить не мог, насколько многогранна твоя личность!

— …что у меня куча внебрачных детей, что я болен ВИЧ, всеми гепатитами сразу, гарднереллезом, хламидиозом и сифилисом…

— Хороший набор! — одобрил Данилов. — Имея такой букет, остальных болезней, не вошедших в перечень, можно не опасаться. А что она написала Сашеньке? И как та отреагировала?

— Слава богу, что ничего! — Полянский передернулся, представив, что могло случиться. — Дело в том, что Сашеньки не было у меня в друзьях, и сия скорбная чаша благополучно ее миновала…

— У вас что, уже всё? — удивился Данилов, беря очередное канапе, на этот раз с брынзой и половинкой помидора черри.

Блюда с бутербродиками заметно опустели, а в отдельной тарелке на краю журнального стола, который обычно накрывался к приходу Данилова, выросла пестрая горка из разноцветных пластиковых шпажек.

— Скорее, наоборот, все только начинается! Подумай сам, ну какой смысл мне общаться с Сашенькой в Сети, если с ней можно запросто поговорить в реале? Я еще не настолько впал в маразм, чтобы общаться с ней при помощи компьютера. Ведь можно взять за руку, посмотреть в глаза…

— Резонно, — согласился Данилов. — Что ж, повезло тебе. Всякие там гепатиты и хламидиоз любящую женщину не испугают, если она любит, а не притворяется, но вариации на тему внебрачных детей настораживают всех. Сеют сомнения вперемешку с недоверием… Это очень больная тема — подпольные внебрачные дети.

— Согласен, — кивнул Полянский. — Я вообще везучий…

— Баловень судьбы, — вставил Данилов.

— Ну не до такой, конечно, степени, — Полянский на секунду скромно потупил взор. — Дошло до смешного. Эта дура сбрендила настолько, что написала гадости даже моей школьной учительнице, которая сейчас живет в Германии.

— Разве она не заслуживает того, чтобы узнать о тебе всю правду? — пошутил Данилов. — По-моему, очень даже заслуживает.

— Дело просто в том, что Раисе Семеновне уже за семьдесят, — объяснил Полянский, — но это не помешало включить ее в число потенциальных соперниц… Жуть, короче. Вроде бы на вид — человек человеком, остроумная, интеллигентная, симпатичная молодая женщина. Было приятно общаться, имелись какие-то мимолетные отношения, даже в Суздаль успели вместе съездить…

— Почему именно туда? — заинтересовался Данилов.

— Хотелось зимней сказки, а на Финляндию не было денег, и виз тоже не было, поэтому отправились в Суздаль, — объяснил Полянский и удивился: — Разве это важно?

Данилов молча пожал плечами: неважно так неважно.

— И вдруг — такое! — Полянский схватился за голову. — Сколько грязи и злобы! Откуда? Зачем? Она же сама прекратила наши отношения! Сама!

— Так уж и сама? — усомнился Данилов, хорошо знавший своего лучшего друга и прекрасно представлявший, насколько искусен тот как в деле завязывания отношений, так и их прекращения. — Без твоей помощи?

— Ну… не совсем… — замялся Полянский. — Были у нас кое-какие разногласия, несостыковочки… ей очень хотелось замуж, а я еще не был готов к столь ответственному шагу… короче, мы оба внесли свою лепту… но последний разговор, приведший к разрыву, начала все же она. По своей инициативе. Я ее не провоцировал, я тогда еще не был готов прекратить отношения.

— Женщины часто начинают «за упокой», на самом деле желая, чтобы все получилось «за здравие».

— Возможно, — согласился Полянский. — Но что было, то быльем поросло. И зачем так злобствовать? Можно подумать, что я бросил ее с тремя детьми на руках без средств к существованию, такую всю несчастную. В конце концов, если два взрослых человека несколько раз переспят друг с другом, то это еще не означает, что они на веки вечные должны быть вместе!

— Ты забываешь о совместной поездке в Суздаль, — улыбнулся Данилов. — Посещение столь знаковых мест несет в себе некий сакральный смысл…

— Не пудри мне мозги! — вспылил Полянский. — Только твоих измышлений мне не хватало! Город как город…

— Не кипятись, умоляю, — Данилов поднял обе руки в успокаивающем жесте. — Я пошутил. Меня, знаешь ли, тоже кто-то преследует. Точнее, интригует…

Полянский внимательно выслушал рассказ Данилова и спросил:

— А трусы, стринги эти крокодильского цвета, были ношеные или новые? Ну, в смысле, надеванные?

— До такой степени я в них не всматривался…

— И не внюхивался?

— Нет. Но вроде как новые, только духами разило.

— Тогда это мужских рук дело! — уверенно заявил Полянский. — Женщина бы предварительно походила в них часок. Ты не представляешь, как тонко женщины чувствуют запахи других женщин, не духи, а именно запах… По собственному горькому опыту говорю.

— А вдруг побоялась? — возразил Данилов. — По ношеным вещам собаки легко находят их владельцев.

— Кто ж тебе разрешит в больницу псину провести! — хмыкнул Полянский.

— Можно встать у входа. Нюхастая собака и на расстоянии учует. Потом, звонила мне явно женщина…

— Пособница!

— Так ей можно было дать поносить эти стринги! Для правдоподобия…

— Ты ничего не понимаешь, Вова! Он мог дать поносить, но он не со-о-бра-зил сделать это! Следишь за моей мыслью? Мог, но не сообразил! Потому что мужик и в таких тонкостях не разбирается.

— Вообще-то, если кто и может хотеть сделать мне гадость, так это наш доцент Кулешов…

— Видишь, как все совпадает! — обрадовался Полянский. — Прав я! Ты не тяни, бери гада за жабры…

— И по морде ему, по морде, по морде! — рассмеялся Данилов.

— А потом — мордой об стол, об стол, об стол! — поддержал Полянский. — Он раскается и покается. И больше никогда-никогда не станет тебе досаждать!

— Работал я в тюремной больнице лепилой,[20] а после этого буду там лет пять санитарить.

— Почему? — не понял Полянский.

— Потому что осужденного, будь он хоть академик, ни врачом, ни фельдшером ставить нельзя. Только санитаром. Признаюсь честно — как-то не хочется. Там плохо, даже работать тоскливо, а уж отбывать… Ладно, давай сменим тему. Чем про всяких дураков, наших недоброжелателей, говорить, лучше расскажи, как обстоят дела у вас с Сашенькой…

— Пока рассказывать нечего, — пробурчал Полянский. — Я уже давно заметил, что сразу же после огласки планы начинают рушиться. Как только — так сразу. Можешь быть уверен, что ты узнаешь все новости первым. Кстати, Вова, у тебя приличный костюм есть? Не джинсовый.

— Да, — ответил Данилов. — Практически новый. Куплен давно, но надевался крайне редко. Не бойся, не испорчу вам свадебных фотографий.

— А при чем тут свадебные фотографии? — вскинулся Полянский. — Кто-то что-то сказал о них? Когда?

— Ну, это же элементарно, Ватсон. Сначала ты намекаешь, что я узнаю новости первым, а затем интересуешься, есть ли у меня костюм. Где мужчинам непременно положено быть в них? На похоронах и на свадьбах. Похороны отпадают, во всяком случае, я сильно на это надеюсь, остается свадьба. Озабоченность костюмом говорит о том, что я буду приглашен в качестве свидетеля и, стало быть, буду запечатлен на фотографиях. В качестве рядового гостя ты бы еще как-нибудь вытерпел меня в джинсах, но в качестве свидетеля — никогда. Представляю себе эту картину: ты в черном смокинге, невеста в чем-то невесомо-воздушном, к поцелуям зовущем, а сбоку я в простецкой одежонке! Будь спокоен, я тебя не подведу. Надену не только костюм, но и галстук! Ты только женись, а то все собираешься да собираешься…

— Женюсь, — пообещал Полянский, протягивая руку к бокалу. — Давай выпьем за любимых женщин!

— Можно — оптом? — попросил Данилов. — А то я столько не выпью…

— Ты не намекай! — огрызнулся Полянский. — Слушай, что говорю — «за любимых женщин»! А не за всех подруг, начиная с трехлетнего возраста. Лучше скажи прямо, что ты мне завидуешь! Далеко не каждый мужчина пользуется таким успехом у женщин.

— Холостые, да еще с отдельной московской квартирой, очень даже пользуются, — срезал хвастуна Данилов. — Ты думаешь, что интересен сам по себе…

— Вот! — Полянский поднял вверх указательный палец. — Золотые слова! Ты думаешь, то есть я думаю, что ей интересен я, а потом вдруг узнаю, что ей пора замуж, просто «пора», потому что все подруги уже замужем, или же, что ей надоело жить на съемной квартире, или же еще что-то в том же духе… Приходится рвать отношения и искать себе другую подругу.

— А с ней все повторяется по новой…

— Да, — грустно подтвердил Полянский, которого уже изрядно разобрало. — И с третьей, и с четвертой… А кто-то смеется и шутит, называет меня то Дон Жуаном, то Казановой…

Данилов предпочел проигнорировать намек.

— Но теперь, — меланхолия в голосе Полянского сменилась радостью, — я смотрю в будущее уверенно. Сашенька — совсем другая, она особенная, моя настоящая вторая половинка, любимая и единственная…

Данилов тактично помалкивал.

— Это как добыча золота, — Полянского потянуло на заезженные сравнения. — Надо переворошить тонны руды…

— Песка, — поправил Данилов.

— Пусть, — согласился Полянский, — тонны, тонны надо переворошить для того, чтобы найти один малюсенький самородок. А я ведь, Вова, не его нашел, а свое счастье…

— Если не секрет, сколько весит Сашенька? — спросил Данилов.

— Не знаю, — растерялся Полянский, — килограмм шестьдесят. А зачем тебе…

— Просто так, к слову. Чтобы знать — сколько весит счастье!

— Идиот! — простонал Полянский. — Какой же я идиот! Перед кем я распинаюсь? Перед человеком, у которого вместо крови по сосудам течет желчь!..

— Спорим, что кровь? — Данилов протянул Полянскому ладонь, но тот не торопился ее пожимать. — В данный момент — изрядно разбавленная коньяком.

Спорить Полянский не стал — сидел, молчал, только головой качал. Укорял и недоумевал, как это его угораздило подружиться с таким уникумом, как Данилов.

Тот использовал паузу с толком, подкрепился как следует. Сделал вид, что повисшая в воздухе рука не ждала рукопожатия, а выбирала, что именно схватить со стола. Умял с десяток бутербродиков, полакомился лепешечками кураги и спросил, чтобы возобновить разговор:

— А почему у тебя канапе круглые, а не квадратные?

— Я их делаю при помощи «двадцатки»,[21] — ответил Полянский. — Очень удобно. Раз-раз и готово.

— Рационализатор! — похвалил Данилов. — Хватило же терпения.

— Чего не сделаешь для лучшего друга, — сказал Полянский с упором на слове «лучшего». — Рад, что тебе понравилось.

— Отдельный респект тому, кто придумал вставлять в бутеры зубочистки, — Данилов указал глазами на тарелку со шпажками. — Великое удобство — руки не пачкаются. Впрочем, у всего есть оборотная сторона: облизывать пальцы после еды очень приятно. Такое сообразное каноническое завершение трапезы. Скажи мне как диетолог: почему люди так любят облизывать пальцы? Особая энергетика? Древние инстинкты?

— Банальное отсутствие воспитания.

— Не знаю, — Данилов отрицательно покачал головой. — Не уверен. Наука еще не высказалась окончательно по этому вопросу. Я лично уверен, что рано или поздно наша цивилизация вернется к первозданной естественной простоте. Разумеется, сохранив все достижения прогресса. Ненужное отомрет, останется только необходимое.

— Интересно, а что ты считаешь ненужным? — выражение лица Полянского сделалось строгим и внимательным, как у экзаменатора. — Просвети, пожалуйста.

— Это тема для отдельного разговора, — ушел от ответа Данилов. — Надо подготовиться, подумать, составить список. Такие вопросы с кондачка не решаются. Кстати, а как твоя работа?

— Нормально, — без особого энтузиазма ответил Полянский, — я всем доволен, и мной все тоже. Только продвигаться не получается…

— Почему? — удивился Данилов. — Ты же такой ценный кадр! Кандидат наук, работал в институте питания, знаешь все и всех… К тому же ты вменяем и покладист, умеешь ладить с людьми и начальством. Кого же еще повышать, если не тебя? Да, а на какую должность ты претендуешь? Заведующего диетологическим отделением, или как оно там у вас называется?

Полянский работал врачом-диетологом в Британском медицинском центре, одной из самых известных коммерческих клиник Москвы.

— Штатный диетолог-эксперт, руководитель всей диетологии центра.

— И что, начальство боится, что ты не потянешь?

— Есть объективные причины, — вздохнул Полянский. — Кто-то на самом верху решил, что главный диетолог непременно должен иметь специализацию по эндокринологии, без этого никак.

— Именно так? Исключения не предусмотрены?

— Я интересовался, исключений здесь быть не может. Полный абзац!

— Абзац, переходящий в песец, — согласился Данилов.

— Где те благословенные старые времена, когда врач мог получить новую специальность на трехмесячных курсах?! — спросил Полянский у потолка, протянув к нему обе руки. — Где?

— Там, — вместо потолка ответил Данилов.

— Кто придумал, что для этого непременно нужна ординатура?!

— Министерство.

Полянский сказал про него нехорошее.

— Врачи от этого умнее не станут, — заметил Данилов. — Умному и трех месяцев хватит, не с нуля же начинать, а дураку и двух лет мало. У нас на кафедре некоторые аспиранты отравление этиловым спиртом лечить не умеют, куда дальше. Могут, но лишь в общих чертах. Нюансы им недоступны. Я как-то раз удивился, так мне ответили: «Мы ж не токсикологи». Получается, что токсикология и реаниматология отдельно? Не понимаю… Да, в Москве есть неплохая токсикологическая служба, я сам в ней работал,[22] но это же не означает, что анестезиолог-реаниматолог, без пяти минут кандидат наук, не должен уметь лечить отравления?! Прости, отвлекся. И что же ты теперь думаешь делать?

— Ничего не думаю, — поморщился Полянский. — Обуздываю свои амбиции. Не в ординатуру же идти на старости лет.

— Да и бесполезно, — поддержал Данилов. — Тебе придется на два года бросать работу, а ждать тебя в твоем центре вряд ли будут. Куда ни кинь, всюду облом.

— Выхода нет…

— Есть, — возразил Данилов. — Сменить место работы…

— Было бы на что, может, и сменил. А может, так и сделаю, — Полянский слегка оживился. — И так, что все ахнут! Давай выпьем за удачу!

Данилов слегка пригубил коньяк.

— За удачу — до дна! — возмутился Полянский.

— Мне еще домой ехать, — напомнил Данилов. — И вообще, хватит.

— Как хочешь, — не стал настаивать Полянский. — Коньяк — это не главная составляющая общения. Рыбак рыбака поймет без коньяка!

Глава шестая

Рентген и Пушкин

— «Одна боль всегда уменьшает другую, — писал Чехов. — Наступите вы на хвост кошке, у которой болят зубы, и ей станет легче».[23]

— Что-то не припоминаю такого у Чехова.

— Где-то было.

— Было, в кабинете у Михалыча висел такой плакатик…

«Нисколько не уменьшает, — подумал Данилов, слушая треп анестезиологов, — ошибся классик. Или просто высказался красиво, с претензией на афористичность».

В унисон мерзкой снежно-слякотной погоды (снег идет, а на землю не ложится) болела нога. Отсутствие ночного сна обернулось приступами ломоты в висках. Качественной, сверляще-давящей.

Мария Владимировна не спала всю ночь, соответственно, не давая спать и родителям. Строила страдальческие гримасы, плакала, хныкала, дрыгала конечностями. Данилов с Еленой никак не могли понять, в чем дело. Ни температуры, ни расстройства стула, ни рвоты, а ребенок проявляет беспокойство, да еще какое. От груди отказывается, соску выплевывает. Даже на руках не успокаивается, точнее, ненадолго, на какие-то считаные минуты затихает, словно набираясь сил, а потом заводится снова. В комнате — комфортная температура, одежда соответствующая, в трикотажном комбинезоне не должно быть ни жарко, ни холодно. Убедившись в отсутствии менингеальных симптомов,[24] Данилов подумал вслух:

— Что за дела? Ничего не понимаю. Может, «неотложку» вызвать?

Так по старинке принято называть отделения круглосуточной медицинской помощи детям, организованные при детских поликлиниках. Располагаясь на базе одного из учреждений, отделение обслуживает территорию нескольких поликлиник, расположенных рядом.

— Давай! — ответила Елена. — Добавим к историям про идиотов, вызывающих врача к здоровому ребенку, еще одну. Да еще какую, если учесть, что мы оба — врачи, хоть и взрослые. На какой повод будем вызывать: «Ребенок не спит» или: «Не пойму, что с ребенком»?

— Подождем, — Данилов взял дочь на руки. — Баю-баюшки-баю, спать нам всем давно пора…

Повод: «Не пойму, что с ребенком», — был взят из жизни. Незадолго до ухода Елены в декретный отпуск на пульт «Скорой» поступил вызов. Женщина сбивчиво говорила, что не может понять, что происходит с ее семимесячным сыном: «Какой-то он не такой», повторяла она. Диспетчер переключила ее на врача, который попытался конкретнее выяснить, что же все-таки случилось с ребенком. Ничего толком так и не выяснил, но бригаду по адресу отправил. Мало ли что там, может, мамаша умственно отсталая. Интуитивно чувствует, что с ребенком что-то не то, а причину объяснить не может. Бывает же такое. К тому же есть негласное правило, страхующее от осложнений: «Зовут — иди!», в данном случае: «Вызывают — поезжай!»

Педиатрическая бригада с семнадцатой подстанции съездила на вызов, нашла там вполне здорового добродушного малыша и вдрабадан пьяную мамашу. Выслушала, осмотрела, успокоила и отбыла восвояси. А мать, протрезвев, написала жалобу в Департамент здравоохранения на то, что у нее не сразу приняли вызов, а «долго мучили вопросами». Со всех причастных затребовали объяснительные, прослушали запись разговоров. В результате врач, общавшийся с матерью по телефону, получил выговор за «необоснованную задержку в приеме вызова».

В пятом часу проснулся Никита, разбуженный не воплями младшей сестры, а зовом природы. Возвращаясь из туалета, заглянул в спальню, сказал: «Ну-ну» — и предположил, что все дело в полнолунии.

— А что, вполне возможно, — сказала на это Елена. — Фазы Луны действуют на людей.

— Нам ли, старым скоропомощникам, этого не знать, — усмехнулся Данилов, качая голосящую дочь. — Только у Маши раньше вроде такой реакции не было.

— Выросла девка, в понятие вошла, — басом сказал Никита, явно кому-то подражая, и ушел к себе досыпать, счастливчик.

Поспал Данилов только в метро, если дрему, пронизанную боязнью проехать свою станцию, можно назвать так. Теперь голова напоминала ему о недопустимости подобного поведения. «Хоть умри — а выспись», — иногда говорила мать. Маленькому Вовке Данилову это выражение казалось очень смешным, а теперь — нет…

Из отделения на кафедру по переходу между корпусами идти было недолго, но Данилов предпочел кружный путь — по территории, чтобы, как он выражался, проветрить голову на свежем воздухе. В три раза длиннее, но гораздо приятнее.

Спустившись на первый этаж, Данилов прошел через многолюдный коридор консультативно-диагностического отделения в приемный покой (на самом деле, отделение), тоже далеко не пустынный, дошел до вестибюля и, уже взявшись за ручку двери, обратил внимание на девушку, сидевшую на одной из банкеток и рыдавшую в голос. Лицо ее было закрыто ладонями и свисавшими прядями рыжих волос. О юном возрасте свидетельствовала одежда — розово-белая, явно молодежная, куртка, пестрая вязаная шапочка, чудом державшаяся на голове, и белые «луноходы» с розовыми шнурками. У ног стояла холщовая белая сумка, стильно-драная, с длинной бахромой, хоть в косички заплетай, и множеством брелоков.

Окружающие — персонал, охранники, бригада «Скорой помощи» в синих костюмах и несколько «штатских», не то больных, не то их родственников, не обращали на девушку никакого внимания. Плачет себе человек, и пусть. Закончатся слезы — перестанет. Москва, как известно, слезам не верит, и правильно делает.

Насчет того, что слезам верить не принято, Данилов был в курсе, но пройти мимо не мог. И с человеческой точки зрения, и по врачебной этике следовало поинтересоваться причиной и попытаться успокоить. Тем более что в приемных отделениях одной из самых вероятных причин рыданий является тяжелая болезнь или смерть близкого человека. Мало ли что может в таком состоянии в голову взбрести? Поплачет девушка, а потом выйдет за ворота и бросится под первую же машину. Или дойдет до метро (недалеко) и спрыгнет на рельсы перед поездом. Чтоб уж наверняка.

Причина расстройства явно была связана с медициной, потому что на банкетке рядом с девушкой лежал большой желтый конверт, в котором обычно хранят рентгенснимки, и документы с треугольными штампами — направление на госпитализацию из поликлиники и выписка.

Постояв с минуту около девушки, Данилов понял, что она не скоро перестанет плакать. Есть еще порох в пороховницах, и много его там.

— Простите, могу ли я чем-нибудь вам помочь? — спросил Данилов.

Ответа не последовало. Данилов повторил свой вопрос громче. Девушка отняла руки от раскрасневшегося заплаканного лица, посмотрела на Данилова, всхлипнула и отрицательно мотнула головой, как бы говоря, что ничем ей он помочь не сможет. По глазам ее Данилов понял (точнее, предположил), что причиной столь бурного проявления эмоций, скорее всего, была обида. Настоящее горе всегда отражается в глазах — взор становится тусклым, отрешенным и словно бы обращенным внутрь. Не окружающую действительность рассматривает человек, а горе, которое несет в себе. Обида же выглядит иначе. Глаза так и сверкают, что-то такое… громокипящее, что ли, ощущается во взоре, крылья носа раздуваются… Горе ввергает в оцепенение, обида же побуждает к действию.

Данилов присел рядом с девушкой, указал глазами на ее медицинскую документацию и спросил:

— Вы позволите?

Та кивнула. Всхлипнула еще пару раз, утерла глаза тыльной стороной руки и сразу же полезла в сумку за зеркальцем.

Данилов взял в руки выписку и бегло, по диагонали, просмотрел ее. Ничего из ряда вон выходящего. Терехова Ольга Константиновна направляется на плановое лечение в оториноларингологическое отделение больницы номер семьдесят семь с диагнозом: «Искривление перегородки носа…» Обратилась, обследовалась амбулаторно, направляется для решения вопроса об оперативном лечении… Все ясно: скорее всего, Ольге Константиновне предстоит подслизистая резекция носовой перегородки с удалением искривленной части хряща и участков костного скелета. Ничего страшного. Во всяком случае, поводов сильно расстраиваться быть не должно.

Может, поликлиника неправильно оформила направление? Да нет — все как положено. Фамилия, год рождения, диагноз, подписи, четырехугольный штамп, треугольная печать. Даже круглая печать врача имелась, хотя она здесь и не нужна. Круглая врачебная печать по правилам ставится только на рецепты, но некоторым врачам, особенно молодым, процесс нравится настолько, что они лепят печати куда попало.

Гражданка Терехова тем временем успокоилась. Гляделась в зеркальце, поджимала губы и недовольно качала головой, понимая, что ущерб макияжу нанесен серьезный, такой, что на ходу не поправишь.

— Вы боитесь операции? — предположил Данилов. — Зря. Она довольно простая…

— Не совсем так, — возразила Терехова, — мама после нее лечилась полтора года. Начались воспалительные осложнения — периостит,[25] боялись сепсиса… У нас это наследственное.

Говорила она немного в нос, слегка гнусавила. Как и положено при искривлении носовой перегородки.

— Сепсис?

— Искривление перегородки, — вздохнула девушка.

— Пациент не должен исходить из худшего, — убежденно сказал Данилов, радуясь, что все не так уж и плохо, как показалось на первый взгляд. — Пациент должен быть оптимистом, только в этом случае лечение будет успешным. Держать в уме все возможные осложнения — дело врачей. Вы согласны?

— Не знаю, — пожала плечами девушка.

— Вам в ту дверь, — для наглядности Данилов указал на дверь своей тростью. — Оформляйтесь, оперируйтесь, и через две недели вы будете смеяться над своими страхами.

— Я! Там! Уже! Была! — с прямо-таки звенящей ненавистью сказала Терехова. — Больше не пойду, еле успокоилась. Спасибо вам за добрые слова. Приятно, что не все медики — бездушные суки!

Она поправила шапку, кое-как сунула в сумку шуршащий конверт и направление с выпиской, изобразила губами некое подобие вежливой улыбки и встала, намереваясь уйти, но Данилов тростью преградил ей дорогу.

— Я не имею права вас задерживать, — мягко сказал он, — но хотелось бы знать, отчего у вас сложилось столь нелицеприятное мнение о медиках. Мы, конечно, не ангелы, а люди, недостатков у каждого хватает, но бездушные, как вы выразились, суки все же составляют меньшинство. Во всяком случае, мне так кажется. Что случилось, Ольга Константиновна? Медсестра не так посмотрела или доктор был резковат? Да вы присядьте, уйти всегда успеете, но вы, кажется, пришли сегодня сюда для того, чтобы госпитализироваться, не так ли?

— Да, — кивнула девушка.

Поколебалась несколько секунд, словно раздумывая, стоит ли поверять Данилову свое горе, но в итоге сочла его кандидатуру достойной, села, опустила сумку на пол и немного сбивчиво, но в целом коротко и ясно изложила суть.

Дело, на взгляд Данилова, не стоило и выеденного яйца. В районной поликлинике гражданки Тереховой уволился рентгенолог. Бывает, они не слишком-то стремятся работать в обычных районных поликлиниках. Там хлопотно, суетно, часто бестолково, выше полутора ставок не прыгнешь, больше не заработаешь. Другое дело — большие многопрофильные стационары, где при желании (и с благоволения администрации, разумеется) можно закрывать три — три с половиной ставки. Рабочий день у рентгенологов из-за великой радиационной вредности их профессии короткий, нагрузка небольшая, так что совмещать им, как говорится, сам бог велел. Но вернемся к районной поликлинике, оставшейся без рентгенолога. В подобных случаях до появления в поликлинике нового врача на помощь приходят специалисты из соседних поликлиник, которые начинают работать, образно говоря, на два фронта, принимая как своих, так и чужих пациентов.

Увы, рентгенолог из одной соседней поликлиники только что ушел повышать свою квалификацию на сертификационных курсах, а его коллега из другого учреждения серьезно и надолго заболел. Такая вышла проблема с рентгенологами…

— Меня отправили в поликлинику на Нижегородскую. Там был просто ад, на запись к рентгенологу занимали очередь с шести утра на полтора месяца вперед. Направление из моей поликлиники ничего не значило. Заместитель главного врача сказала, что ничем мне помочь не может, порядок с записью одинаков для всех, случай у меня не смертельный, чтобы, как она выразилась, «гнать такую волну». Я вернулась к нашему лору, обрисовала ситуацию, она попросила медсестру рентгена…

— Рентгентехника, — машинально поправил Данилов.

— Попросила рентгентехника, — послушно поправилась Терехова, — сделать мне рентген костей носа в двух проекциях. Сама посмотрела снимки и направила меня сюда. Алла Анатольевна — хороший врач, с понятием. Молодая еще, не успела скурвиться… Извините, меня снова занесло. А здесь у вас возникла проблема: для госпитализации требуют описание снимков, а у меня его нет. И где это делать? Ждать, пока рентгенолог в поликлинике появится? Я две недели за свой счет взяла… Я пыталась объяснить медсестре, доктору, еще какой-то женщине в белом, но они и слушать не хотят — давайте описание снимков и все тут! Ваша местная рентгенолог заявила, что чужие снимки она описывать не собирается, ей за это не платят, да еще добавила… ну, в общем… ладно, не хочу вспоминать, а то снова расплачусь…

Глаза у Тереховой повлажнели, голос начал срываться.

— Можно взглянуть на снимки? — попросил Данилов.

Ему без слов позволили.

Снимки были качественными, а искривление носовой перегородки значительным. Во всяком случае, Данилов, далекий от оториноларингологии и рентгенологии, увидел деформацию без труда. У матросов нет вопросов, называется. Снимки были подписаны, имели бумажную наклеечку с номером поликлиники, датой, фамилией и инициалами пациентки. Все, как положено, и патология налицо, никаких сомнений и быть не может. Да и не тот это диагноз, искривление носовой перегородки, который требует напряженной работы умов, консультаций и консилиумов. Просто, как теорема Пифагора, и ясно как божий день.

— А кто-то из наших лор-врачей видел снимки? — спросил Данилов.

— Лор меня за описанием и отправила, — Терехова прижала руки к груди. — Вы понимаете, я же все-все объяснила, что такая ситуация, что я пыталась пробиться к рентгенологу в другой поликлинике, что я скоро выхожу замуж…

«Грядущее замужество — веский повод для операции, — подумал Данилов. — Даже стимул. Кому охота отравлять храпом медовый месяц?»

— И что теперь? — Терехова раскрыла глаза пошире и посмотрела на Данилова. — Как-то можно исправить ситуацию? А то неохота бросать начатое на полдороге. Я ведь так боялась операции, а тут решилась, собралась, и вот…

Данилов посмотрел на часы. Впрочем, можно было бы на них и не смотреть: как тут откажешь, если сам набивался с вопросами? Да и не хотелось оставлять человека при столь нелестном мнении о медиках.

— С кем из лор-врачей вы разговаривали? — спросил он.

Лор-отделение оказывало плановую оториноларингологическую помощь пациентам по направлениям поликлиник. Их было не так уж и много, обращались они днем, по будням, с девяти до четырнадцати, поэтому дежурного лор-врача в приемном отделении не держали. Каждый раз на прием спускался кто-то из врачей отделения.

— Как зовут — не знаю, она не представилась. Полная такая блондинка, у нее еще родинка на подбородке…

«Ни хрена себе!» — вульгарно удивился Данилов. Полная блондинка с родинкой на подбородке была ни кем-то там, а заведующей лор-отделением Труфановой. При встрече Данилов здоровался с Труфановой и знал, что ее зовут Викторией Андреевной. По вечно брюзгливому выражению красивого холеного лица нетрудно было догадаться, что характер у нее далеко не сахарно-медовый. В больнице Труфанову считали хорошим и сильным руководителем, и у администрации она была на хорошем счету. Это чувствовалось хотя бы по тону, которым главный врач и его заместители по медицинской части и по хирургической помощи разговаривали с Викторией Андреевной.

Предчувствуя неминуемые сложности, Данилов взял у Тереховой снимки и нехитрую медицинскую документацию, а саму ее попросил подождать в приемной. На всякий случай оставил номер своего мобильного. Мало ли что, вдруг пока он будет разыскивать Труфанову, та передумает, спустится в приемное отделение и начнет оформлять Терехову. Вряд ли, но все же, все же…

Труфанову он нашел сразу же там, где и положено — в кабинете заведующей оториноларингологическим отделением. Он был невелик, а от обилия развешанных по стенам дипломов казался еще меньше. Они все, как один, были в красивых позолоченных рамочках и должны были производить впечатление на посетителей. На кого-то они, возможно, его и производили, но не на Данилова. Его подобная дипломофилия только развлекала. Ладно бы еще вешал народ по стенам что-то значимое, например свидетельство о стажировке в каком-нибудь известном отечественном или зарубежном медицинском учреждении, или еще что-то в этом роде. Нет же, в большинстве своем висят филькины грамоты от фармацевтических фирм (те любят выдавать дипломы «за выдающиеся успехи в клинических испытаниях» препаратов из своего ассортимента) и почетные грамоты местного больничного масштаба.

Виктория Андреевна разговаривала по телефону.

— Вы, пожалуйста, отметьте, Стеллочка, что в отделении проводится широкий спектр оперативных вмешательств — тонзилэктомия,[26] тон-зил-ло… да, операции в полости носа и околоносовых пазухах, в том числе и эндоскопические…

Данилов, чтобы не мешать разговору, поздоровался молча, кивком. Получил в ответ такой же кивок и приглашающий жест — проходите, садитесь.

— Никаких шрамов, совершенно верно… Но главное — это операции на гортани по удалению образований… Очень, да… Операции делаются как под местной анестезией, так и под наркозом… Нет, не под местным наркозом, Стеллочка, а под местной анестезией… А то над нами все будут смеяться. Наркоз бывает только общим… Да, да… Нет, увы, не занимаемся. Изменение формы носа — уже пластика… Пластическая хирургия. Для нее нужны другие возможности. Ах, да! Чуть не забыла, мы же еще делаем слухосохраняющие и слухулучшающие операции… Теперь все… Конечно, используем. У нас даже диссертации по ультразвуковой хирургии пишутся… У нас в больнице есть еще лор-кабинет в консультативно-диагностическом отделении… Да, это поликлиника при больнице, только больничных листов она не выдает… Там любой может получить амбулаторную консультацию и помощь… Да, полный спектр услуг… Где мы у окна фотографировались? Это не операционная, а эндоскопический кабинет… Вы потом скиньте статью мне на почту, я подправлю… Извините, Стеллочка, ко мне пришли… Всех благ!

Труфанова повесила трубку и похвасталась Данилову:

— Журнал «Московский врач» напечатает статью о нашем отделении. Вчера полдня нас фотографировали.

— Рад за вас, Виктория Андреевна, — Данилов, впервые услышавший о таком журнале, дипломатично улыбнулся.

— Спасибо, — взмахнула ресницами Труфанова. — Слушаю вас…

— Владимир Александрович, — подсказал Данилов. — У меня вопрос. Там в приемном покое гражданка Терехова сильно расстраивается. Ей из-за неописанных снимков в госпитализации отказали…

— И правильно! — перебила Труфанова. — Существует определенный порядок, и нечего его нарушать! Вы бы только знали, как к нам приходят на госпитализацию! Кто без выписки, кто без направления…

— У нее есть выписка и направление, — Данилов положил конверт и бумаги на стол Труфановой. — И даже я без проблем разглядел на снимках искривление перегородки…

— Я рада за вас! — Труфанова сверкнула глазами. — Но класть ее без описания снимков я не стану!

— Но почему, Виктория Андреевна? Ведь это чистая формальность!

— На них держится порядок! — отрезала Труфанова. — Придет с описанием, я ее положу.

— А какой смысл гонять ее взад-вперед? — настаивал Данилов. — Тем более что в поликлинике нет рентгенолога…

— Это не мои проблемы! Пусть главный врач поликлиники чешется…

— Но это всего две строчки…

— Пусть!

— Вы же видите, что там искривление…

— Снимки должны быть описаны!

— Но там же исключительный случай! Нет рентгенолога в поликлинике…

— Она вам наговорит, верьте больше!

— Давайте я опишу вам эти снимки!

— Вы не рентгенолог!

В разговоре возникла пауза. Данилов подбирал в уме слова поубедительнее и отгонял прочь слова нецензурные, которые, может быть, и прояснили бы его отношение к происходящему, но уж точно бы не помогли достичь консенсуса. Труфанова же, оставив за собой последнее слово, начала изображать великую занятость. Надела очки и зашелестела бумагами. Данилов подождал минуту-другую, потом взял со стола то, с чем пришел, и молча вышел из кабинета. Повернул не направо, к выходу, а налево, туда, где на посту дежурная медсестра просматривала листы назначений.

— Скажите, пожалуйста, сколько у вас свободных коек? — поинтересовался Данилов.

— Три, — не прерывая своего занятия, ответила медсестра, — и еще двое сегодня выписываются.

«Всего пять, — подумал Данилов. — Вот сволочь!»

Незанятые койки досаждают заведующим отделениями не меньше, чем менеджерам гостиниц или содержателям подпольных борделей. Рентабельность, всепроникающая и всеобъемлющая. За пустую койку больница не получает денег, поэтому пустые койки сильно раздражают верховную администрацию. Куда лучше «недогруза» перегруз, процентов этак на пятнадцать с закладкой коридоров. Платят за лечение по диагнозу вне зависимости от того, где стоит койка — в палате или в коридоре.

Вредничать и не госпитализировать пациентку при наличии свободных коек — можно сказать, действовать себе в убыток, но для Труфановой главное на своем настоять. А там хоть трава не расти. «Гвозди бы делать из этих людей,[27] — подумал Данилов. — Гвоздей стало бы больше, а уродов — меньше. Двойная выгода! Ладно, Виктория, победительница ты наша, не хочешь мытьем, дойму тебя катаньем».

Три линии сошлись в одной точке. Помочь человеку, доказать, что не все медики суки, вправить мозги заведующей лор-отделением. А то ведет себя как королева Виктория, никто ей не указ.

Данилов спустился в приемное отделение, обнадежил Терехову, сказав ей, что полдела уже сделано, надо только подождать еще немного, и отправился к рентгенологу, заранее зная, что ему откажут. Чужие снимки рентгенологи не описывают, потому что не обязаны этого делать. Рентгенологам страховые компании оплачивают исследования — снимки и скопии вместе с описанием.

Предчувствия не подвели. В ответ на просьбу рентгенолог так энергично затрясла головой и замахала руками, что по кабинету пролетело нечто вроде легкого ветерка. Данилов поспешил уйти. Нечего время терять, гражданка Терехова ждет, да и на кафедре есть дела.

За хлопотами Данилов совершенно забыл про головную боль. Она обиделась и исчезла. Или это такой бонус был ему выдан в качестве вознаграждения за бескорыстное участие в судьбе ближнего? Во всяком случае, в трехэтажный административный корпус Данилов пошел не по улице, а по межкорпусному переходу. Так скорее и удобней — сразу окажешься на втором этаже прямо у кабинета заместителя главного врача по медицинской части Гридиной. «Лишь бы была на месте», — подумал Данилов, глядя на часы. Половина второго — самое обеденное время для тех, кто приезжает на работу к восьми утра. Гридина обычно приезжала еще раньше — в половине восьмого, и непременно наведывалась в какое-нибудь отделение по своему выбору. Наведывалась коварно — могла два дня подряд радовать одних и тех же. Только народ расслабится, решит, что теперь пару-тройку недель можно жить спокойно, раз Тамара Петровна сегодня наведывалась, а завтра Гридина снова тут как тут. Что ни говори, а подобная руководящая причуда способствует поддержанию дисциплины. Не панацея, конечно, но определенная польза есть.

Данилов успел вовремя. Красивый черно-серебристый чайник уже шумел на подоконнике в окружении кактусов, но Гридина еще работала: заканчивала учить жизни заведующего пульмонологией Цветкова.

— …потому что надо отдавать себе отчет в том, что у каждого больного рано или поздно объявятся родственники. Не забывайтесь, Юрий Григорьевич!

Цветков, сидел на стуле, свесив между ног объемистое пузо, слушал и кивал головой. Помидорный цвет лица и капли пота на лысине свидетельствовали о том, что досталось ему изрядно.

Данилову, заглянувшему в дверь, Гридина махнула рукой — заходите, сейчас освобожусь. Так и вышло. Чайник еще не успел умолкнуть, а Цветков уже ушел.

— Что у вас, Владимир Александрович?

— Проблема в приемном отделении, Тамара Петровна…

Данилов знал по опыту, что лучше всего начальственная соображалка включается на два слова — «проблемы» и «жалобы». Поэтому начал он с проблем, а закончил небольшой фантазией:

— Она уже звонила в Департамент, когда я вмешался. Собралась жаловаться…

Иногда одной правдой дела не сделаешь, приходится сочинять и домысливать. С другой стороны, успокоившись, Терехова вполне могла пожаловаться в Департамент здравоохранения. Почему бы и нет?

— Это очень хорошо, что вы не прошли мимо, — взгляд Тамары Петровны слегка потеплел. — Спасибо. Я всегда говорю, что кафедры и больница — это два звена одной цепи…

В ушах Данилова зазвучал «Наутилус»:

«Здесь суставы вялы, а пространства огромны.

Здесь составы смяли, чтоб сделать колонны.

Одни слова для кухонь, другие — для улиц.

Здесь брошены орлы ради бройлерных куриц,

И я держу равнение, даже целуясь,

На скованных одной цепью, связанных одной целью…»

— …Дело-то у нас общее, одно на всех…

Чайник умолк, фыркнув напоследок погромче.

«Здесь можно играть про себя на трубе,

Но как ни играй, все играешь отбой.

И если есть те, кто приходят к тебе,

Найдутся и те, кто придут за тобой.

Так же

Скованные одной цепью, связанные одной целью,

Скованные одной цепью, связанные одной целью…»

— Только почему вы пришли сразу ко мне? — мягко укорила Гридина. — Решили бы вопрос с Викторией Александровной.

— Я был у нее, Тамара Петровна, но, увы, ничего не добился.

— Владимир Александрович, а вы сказали ей, что нам грозит жалоба? — нахмурилась Гридина.

— Может, и не сказал… — повинился Данилов и подпустил лести, — у нас разговор получился сумбурный, не то что с вами.

Мысленно удивился своим способностям интриговать и льстить. Ах да Данилов! Еще немного практики, и Макиавелли с Талейраном на том свете обзавидуются.

— Ясно-прекрасно, — вздохнула Гридина. — А где сама больная?

— Сидит в приемном, ждет. Я не счел нужным тащить ее сюда…

— И правильно, — одобрила Гридина. — Передайте ей, пожалуйста, что в течение получаса ее госпитализируют. Народ как с ума посходил, на ровном месте проблемы создают себе и людям!

Данилов подумал, что неприятности создаются с одной, вполне обоснованной целью — повысить личное благосостояние. Иначе кому они нужны, эти проблемы? Сунь Терехова пару-тройку тысяч заведующей лор-отделением, давно бы уже в палате лежала. На лучшем месте, возле окна. Своих, тех, кто отстегнул, положено класть на самые хорошие места.

— Еще раз спасибо, Владимир Александрович, я завтра про вас на конференции скажу…

— Может, не надо? — усомнился Данилов. — Пустяки же. Обычная рутина…

— Надо! Рутина, которая может обернуться жалобой, это что-то другое! — строго сказала Гридина и сняла трубку с одного из трех телефонов, стоящих на столе справа от нее.

Данилов шел по переходу и тихонечко напевал:

«Здесь женщины ищут, но находят лишь старость,

Здесь мерилом работы считают усталость,

Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи,

Здесь первые на последних похожи,

И не меньше последних устали, быть может…»[28]

Первоначальный вариант песни нравился Данилову куда больше новой версии из фильма про стиляг. Дело, скорее всего, было не столько в тексте, сколько в самом «Наутилусе», любимой группе детства и юности.

Гридина пообещала госпитализировать Терехову в течение получаса, но, видимо, гнев ее был настолько силен, что процесс ускорился в разы. В коридоре приемного отделения Данилов нашел не только «кандидатку в пациентки», но и саму Викторию Андреевну. Строгая заведующая лор-отделением переминалась с ноги на ногу возле Тереховой и что-то ей говорила. Увидев Данилова, ковыляющего на «своих троих», Виктория Андреевна устремилась навстречу ему так ретиво, что Данилову захотелось посторониться, чтобы его не сбили с ног (Виктория Андреевна весила раза в полтора больше). Ничего, обошлось, в двух шагах от Данилова заведующая остановилась и громко, на весь коридор, укорила:

— Ну, разве ж так можно, а?! Ушли и документы с собой забрали! Задерживаете госпитализацию.

Данилов настолько опешил, что на время потерял дар речи и не смог ничего возразить. Отдал Труфановой документы, показал Тереховой оттопыренный большой палец, давая понять, что все в порядке, развернулся и заспешил к выходу.

Голова давно уже перестала болеть, и выходить на улицу не было никакой необходимости, но надо было, как сейчас выражаются, «завершить гештальт», довести намеченное до конца. Хотя бы из принципа.

В тесном тамбуре между двумя дверями, наружной и внутренней, Данилова нагнала Терехова. Выскочила вперед и встала перед Даниловым, вынуждая его остановиться.

— Спасибо вам! — проникновенно сказала она. — И извините, ради бога. Столько времени вы со мной потеряли, а я еще вам нахамила…

— Когда? — удивился Данилов. — Не помню такого?

— Ну, когда сказала, что все медики… Я, на самом деле, так не думаю, это я сгоряча. А можно узнать ваше имя и должность?

Утром Данилов счел свой халат грязноватым и надел новый, а бейджик прицепить забыл, он так и остался на старом.

— Зовут меня Владимир Александрович, — ответил он. — А фамилия и должность у меня самые обычные, можно обойтись и без них.

— А все-таки? Я хочу благодарность вам написать. В Министерство!

— Не надо, — улыбнулся Данилов. — Я же ничего особенного не совершил. Да и вообще ничего не сделал.

— Ольга Константиновна, вы скоро?! — донеслось из коридора. — Мы госпитализируемся или нет?

Терехова поспешила на зов, оставив Данилова в покое.

«Все-таки и от Виктории Андреевны бывает польза», — подумал Данилов и наконец-то вышел на улицу — в больничный двор. Улица сразу же поприветствовала его порывом холодного ветра.

— Здесь мерилом работы считают усталость! — сказал ветру Данилов. — Один-один.

Это был сегодняшний счет. Сделал доброе дело — нажил одного врага. Все по-честному.

Навстречу шли две женщины, по виду — явно старшие медсестры. И по разговору.

— Ты представляешь, девки видели зреющий абсцесс и даже не почесались! Кололи вокруг, а врачу никто не сказал. «Мы, — говорят, — думали, что больная сообщила, ее же попа». А больная — умственно отсталая, натуральная дебилка, что она может сказать?

— Вообще-то на такие вещи должен первым обращать внимание врач.

— Соня, ты о чем? Когда пульмонологи попы рассматривали? Ну разве что если больная молодая и красивая, а доктор — мужчина. Или — наоборот.

— Если больной — мужчина, а врач молодая и красивая?

— У тебя, Соня, я смотрю, сегодня хорошее настроение. А у меня не очень.

— Не завидуй, Вера, сегодня у тебя проблемы, завтра — у меня…

— Кто сказал, что я завидую? Я, может, сочувствую…

«Что есть сочувствие, как не высшая форма зависти?» — вдруг подумал Данилов и усмехнулся — лезет в голову всякий бред. Хотя философы или психологи из этого, наверное, смогут выжать несколько диссертаций. Они любят парадоксы.

Глава седьмая

Витальное слово

— Согласно правилам клинические ординаторы несут лечебную нагрузку в объеме половинной нагрузки врача…

— Но не двойной!

— Где вы видели двойную нагрузку, Сергей Сергеевич?

— Давайте посчитаем…

— Не будем, зачем зря воду в ступе толочь?!

— Почему? Например, в прошлом месяце я отдежурил шесть суток, хотя по правилам, которые вы, Андрей Евгеньевич, поминаете через слово, ординаторы в течение месяца должны отдежурить одно суточное или два полусуточных дежурства. Одно, а не шесть!

— Интересно, как вы собираетесь научиться специальности без дежурств? Специфика работы анестезиолога-реаниматолога… — Кулешов оборвал фразу на половине, вздохнул, показывая, сколь горько ему общаться с такими несознательными людьми, как Грачевский. — С вами все ясно, Сергей Сергеевич, вы намерены просто отбыть на кафедре два года. Но учтите, что статус «целевика» еще не гарантия успешного завершения ординатуры. У нас были случаи, когда ординаторы заваливали итоговый экзамен…

Клинические ординаторы так же, как и студенты, сдают зачеты или экзамены по своей основной специальности и по некоторым смежным предметам. Кроме того, они дважды в год отчитываются на кафедре о своих достижениях, а на втором году обучения пишут две обзорные работы по специальности. В конце второго года обучения клинических ординаторов ждет главный и последний экзамен — итоговый квалификационный. При желании на нем можно завалить любого, не мытьем, так катаньем. Да и на промежуточных экзаменах тоже нетрудно. Заваленный экзамен можно пересдать в течение месяца, дается одна попытка. В противном случае отчисляешься из ординатуры.

Клиническая ординатура бывает трех видов: бюджетная или конкурсная, платная или коммерческая (ее еще называют контрактной) и целевая.

Бюджетные места, как и следует из их названия, финансируются государством, количество их весьма ограничено, набор идет по конкурсу. Порой на одно место претендуют десятки желающих, особенно в дефицитных специальностях, например, как урология.

Коммерческая клиническая ординатура стоит недешево (порядка ста с лишним тысяч рублей за один год обучения), но зато коммерческие места не ограничены. Чем больше — тем лучше, ясное дело. Кто ж станет отказываться от лишних денег?

Целевая клиническая ординатура стоит особняком и является как бы пограничной. В нее направляются люди территориальными органами управления здравоохранением или конкретными учреждениями. Ординатор не платит за обучение, но обязан отработать по окончании ординатуры некоторый установленный срок там, откуда его направили. Не станешь — придется возвращать деньги за обучение. Планированием и распределением мест в целевой ординатуре занимается Департамент здравоохранения.

К «целевикам» и «коммерсантам» отношение обычно более либеральное, нежели к «бюджетникам», с которых спрашивают строже всего.

— Кстати, прошу всех запомнить, что дежурство — не повод для пропуска еженедельных кафедральных семинаров! — продолжил Кулешов. — Даже если вы не спали всю ночь, то извольте уходить домой после семинара, а не до него. Большинство врачей, к вашему сведению, после дежурства отрабатывают рабочий день в обычном режиме, без поблажек…

— А некоторые по трое суток подряд дежурят, переходя с одного дежурства на другое! — вставил ординатор Дешевых.

Непонятно было, сказал он это в поддержку Кулешова или тонко поиздевался над ним. Дешевых если и шутил, то никогда не улыбался.

— Давайте не будем, Валерий Александрович, приводить в пример такую порочную практику, — поморщился Кулешов. — Беготня с одного суточного дежурства на другое есть не что иное, как злостное нарушение трудового законодательства. Я понимаю мотивы, которые руководят врачами, работающими на трех работах, но это не означает, — Кулешов возвысил голос, — что я их оправдываю. Подобный график быстро изматывает, снижается работоспособность, и так далее…

Данилов не принимал никакого участия в собрании, но считалось, что он занимается его организацией, которая заключалась в том, что он вешал на доску объявление о дате, времени и месте проведения собрания и присутствовал на нем. Зачем сидел там — непонятно, но так захотел Кулешов. То ли доцент намеревался на личном примере продемонстрировать Данилову, как надо работать с молодежью, то ли просто привык иметь под рукой помощника, то ли просто считал, что новый старший лаборант нихрена не делает, пусть хоть на собрании присутствует. Написано же в должностных обязанностях старшего лаборанта кафедры, что он организует работу учебно-вспомогательного персонала.

Первогодки-бюджетницы Лиля Франчук и Таня Хохлова хотели знать, какие сертификаты они смогут получить после окончания ординатуры. Обе они были из тех, кому подавай все и сразу, но в медицине разбирались неплохо, чувствовалось, что шесть предыдущих лет девчонки учились, а не просто сдавали экзамены, шаг за шагом приближаясь к заветному диплому.

— После окончания обучения, в случае успешной сдачи квалификационного экзамена, вы получите сертификат специалиста по основной специальности — АИРу, — ответил Кулешов. — Выдача других сертификатов не предусмотрена. Какой еще сертификат вы намерены получить? Терапевтический? Или по акушерству и гинекологии?

— Сертификат врача «Скорой помощи», например, — сказала Хохлова.

— Какая взаимосвязь между АИР и «Скорой помощью»? — начал раздражаться Кулешов. — То, что и здесь, и там приходится реанимировать? Так это же не повод… Реанимировать всем врачам приходится, даже рентгенологи иногда этим занимаются. А вы что, Татьяна Петровна, мечтаете работать на «Скорой»? Так и поступали бы в ординатуру по специальности «Скорая медицинская помощь»! В Склифе, если не ошибаюсь, есть такая.

— Бред какой-то, — высказался ординатор Котовский, тоже первогодок, но коммерческий, учившийся на деньги папы-стоматолога (уникальный, надо сказать, случай, когда сын стоматолога не продолжил династию, а выбрал совершенно иное направление медицины). — Окончить ординатуру для того, чтобы работать на «Скорой»! Туда и без ординатуры с радостью возьмут!

— С ординатурой совсем другие перспективы, — заметила Хохлова.

— «Скорая» и перспективы? — презрительно скривился Котовский. — Татьян, ты думай, что говоришь! Какие перспективы могут быть на «Скорой»? Ничего, кроме грыжи и геморроя, никаких.

— С этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросил Данилов, до сих пор не принимавший участия в дискуссии. — Можно узнать, почему именно грыжа и геморрой?

Кулешов, недовольный посторонним вмешательством в его общение с ординаторами, поджал губы и бросил на Данилова недовольный взгляд, но ничего не сказал.

— Грыжа от носилок, геморрой от сиденья в машине, — Котовский выразительно закатил глаза, словно досадуя на то, что его вынуждают объяснять очевидное. — Ах, забыл про цирроз! Там же все бухают, кто в промежутках между сменами, а кто прямо на линии. Скорики-бухарики!

Хохлова постучала себя по лбу указательным пальцем. Котовский сделал вид, что этот оценочный жест к нему не относится.

— Откуда такое подробное знание скоропомощной жизни? — Данилов старался говорить ровно, спокойно, ничем не выдавая нарастающего раздражения. — Работали или баек начитались?

— Подрабатывал! — гордо, с достоинством, ответил Котовский и, отметая могущие возникнуть подозрения, уточнил: — Студентам всегда не хватает денег, а там платят более-менее нормально.

— Долго? — так же спокойно продолжил расспросы Данилов. — Много ли подстанций сменили?

— А вам-то что? — Котовского повело на откровенное хамство.

— Я довольно долго проработал на «Скорой», но мне эта работа видится совсем в другом свете. А жена моя до сих пор там работает, — кем именно работает, Данилов уточнять не стал. — Я и хочу понять — то ли вы слишком смело… обобщаете, то ли я от жизни отстал? Да, кстати, я так и не нажил ни грыжи, ни геморроя, ни цирроза печени.

— Давайте прекратим! — не предложил, а потребовал Кулешов. — А то сейчас теряем время попусту, а после собрания начинаем терзать меня вопросами поодиночке. Как будто мне делать больше нечего, кроме того, чтобы сто раз одно и то же повторять! Первый год, я к вам обращаюсь! Вопросы есть? Неужели все понятно? Спрашивать лучше у меня, а не у второго года! Они могут такой лапши вам на уши навесить, что снимать рука устанет. Я в прошлом году одного такого шутника чуть из ординатуры не отчислил! Надеюсь, что второй год помнит эту историю.

«Второгодники» дружно заулыбались и закивали — помним, помним.

— А первому году я вкратце расскажу, чтобы вы имели представление о том, как вас могут разыграть ваши старшие товарищи. Есть у нас такой ординатор Закриев, он сейчас в шестнадцатой больнице проходит ординатуру. Очень хороший ординатор, грамотный, любознательный, можно сказать, уже готовый врач. В прошлом году, в самом начале ординатуры, Закриев спросил у одного ординатора второго года, позволяют ли здесь у нас, в семьдесят седьмой, ординаторам давать наркоз на операциях или только разрешают стоять рядом и смотреть? В ответ услышал, что разрешают все, только не всем. Если хочешь реально учиться профессии, заручись хорошим отношением заведующего отделением и других врачей, иначе никто на тебя внимания обращать не будет. Как? Да очень просто: купи для отделения хирургическую форму, по парочке комплектов на каждого сотрудника. Она всегда нужна, все обрадуются и станут относиться к тебе, как к родному…

«А что — логично, — оценил Данилов. — Вполне можно купиться. Что там по деньгам? Возьмем условно — тридцать человек в отделении, по два комплекта на каждого, это получается шестьдесят комплектов. Почем у нас форма? В розницу — около тысячи, ну, на мелкий опт, шестьдесят штук все-таки, что-то скинут. Ну, пусть по семьсот рубликов… Нехило — сорок две тысячи!»

— Горе-шутник, конечно, не думал, что Закриев действительно купит форму, но тот поверил, через неделю привез шестьдесят комплектов. Был скандал. В итоге форму удалось вернуть обратно, поэтому можно считать, что все закончилось благополучно.

— Это как сказать, — усмехнулась ординатор второго года Кныш. — Отделение до сих пор вспоминает про этот случай и переживает: из-под носа подарок ушел.

— Разве в больнице есть проблемы со спецодеждой? — удивился Кулешов. — Не думаю…

По окончании собрания Данилову прочитали нотацию. Совсем коротенькую и в общем-то справедливую, смысл которой сводился к тому, что не стоит устраивать прения с ординаторами, даже если они и ляпнули что-то такое… Данилов ответил, что он все понял, на том дело и закончилось.

В кабинете Колосова и Скибкарь сидели за одним столом и слушали интернет-радио. Почему-то на украинском, вроде как новостной выпуск. Данилов вошел на фразе дикторши «З витальным словом выступылы заступнык головы…».

— С каким-каким словом?! — не поняла Колосова.

— С витальным, — повторил Скибкарь.

— Витальное слово? — Колосова наморщила лоб. — Что-то я не понимаю. Разве бывают летальные слова?[29] Ладно — слушаем дальше!

— Никакого дальше! — Скибкарь щелкнул мышкой, и радио замолкло. Уговор был насчет десяти слов, а это уже двенадцатое! Извольте расплатиться, Екатерина Михайловна!

— Это неправильное слово! — возмутилась Колосова.

— Это для вас, клятых москалей, оно неправильное, а для нас, щирых хохлов, — правильное! Переводится как — «приветственное»! Приветственное слово! Так что — расплачивайся, раз проиграла!

— Щирый хохол! — картинно рассмеялась Колосова. — Я что-то не пойму тебя, Саша, то ты хохол, то — коренной москвич. Ты уж определись, как говорится, — или крестик сними, или трусы надень. Вот тебе, а не натура!

Под нос Скибкарю уткнулся маленький кукиш с задорно шевелящимся большим пальцем.

— Ребята, если что, я и выйти могу, — сказал Данилов. — Только намекните…

— Зачем? — хором удивились оба.

— Ну, если Екатерина Михайловна будет расплачиваться натурой…

— Да что ж это такое! — возмутилась Колосова, хлопая ладонью по столу. — Как можно! Такие намеки! Я этого афериста подстричь обещала, если проиграю!

— Михайловна — охренительный парикмахер, — подтвердил Скибкарь. — Что она на кафедре забыла, я не понимаю… У меня волосы никакущие, — он провел рукой по своим изрядно поредевшим на темени волосам, — вида нет, а Михайловна подстрижет, и я сам себе нравлюсь!

— Ты всегда сам себе нравишься! — Колосова шутливо толкнула Скибкаря в плечо. — Аферист!

— Насчет натуры мне ясно, — сказал Данилов. — А каков сам предмет спора?

— Украинский язык, — ответил Скибкарь. — Точнее, его знание. Михайловна заявила, что она хоть и никогда не учила украинский, но все-все понимает. Я, как человек, имеющий в Киеве родственников и не раз у них гостивший, выразил сомнение. В итоге мы поспорили. Я дал Михайловне фору в десять слов, но она…

— Мог бы дать и двадцать! — фыркнула Колосова. — А то насел на беременную женщину! Не буду я тебя стричь, и не мечтай…

— Но мы же спорили! — развел руками Скибкарь.

— Я пошутила! — Колосова показала ему язык.

«Спросить или нет? — подумал Данилов, глядя на Колосову. — Пожалуй, попытка не пытка».

Дождавшись, пока Скибкарь уйдет к себе (ушел он нестриженым и слегка обиженным), Данилов спросил у Колосовой:

— Екатерина Михайловна, свободная минутка для приватной беседы найдется?

— Найдется! — кивнула Колосова. — А Сашка все равно сволочь!

— Он хороший, — возразил Данилов, — только с виду суровый…

Вид у Скибкаря, если честно, был не столько суровым, сколько настороженным, словно он каждую секунду ожидал какой-то заподлянки.

Рассказав о сообщениях и звонках от незнакомок, Данилов спросил:

— Интересно, кто бы это мог быть? В истории кафедры, случайно, не было подобных прецедентов?

— Нет, — уверенно ответила Колосова. — А почему сразу кафедра? Почему не какая-нибудь прелестная одноклассница, не трахнутая в девяностом году, после дискотеки?

— Я веду довольно скучный, даже, можно сказать, унылый образ жизни. Дом — работа, работа — дом. В «Одноклассниках» и прочих соцсетях меня нет, любовниц не имеется…

— Боже мой, какой ужас! — посочувствовала Колосова. — Это же не жизнь, а тоска зеленая… Бедняжечка…

— Мне нравится такой образ жизни, — улыбнулся Данилов. — Тихие домашние радости, и все такое… Правда, сейчас у меня большей частью громкие домашние радости, но это неважно. Суть в том, что кроме как здесь, я никому и ничем насолить не мог. Да еще так серьезно, чтобы человек целенаправленно пытался осложнить мое семейное житье-бытье. Это хорошо еще, что у меня жена здоровая на голову, а была бы не очень…

— Так, так, так… — забормотала себе под нос Колосова, прикидывая в уме варианты. — Нет… никто из наших на такое не способен. Во всяком случае, ни за кем ничего такого не замечала, и заподозрить никого не могу… да и кому вы успели насолить?

— Кулешову хотя бы.

— Ой, не смешите! — Колосова махнула рукой. — Андрей Евгеньевич — вредный, злопамятный и мстительный, но на такие тонкие комбинации он не способен! И потом, это же чисто, женское. Разве вы не чувствуете? Ищите даму!

— Кандидатур всего две — Раиса Ефимовна и Яна Зиновьевна, — подумал вслух Данилов.

— Спасибо, что меня вы ни в чем таком не подозреваете, — улыбнулась Колосова. — И правильно — это точно не я. И не Раиса с Янкой. Во-первых, вы с ними не ссорились, во-вторых, они на такое не способны. И женщина будет стараться развести мужчину только в одном-единственном случае: если захочет, чтобы он женился на ней. Не стану вдаваться в подробности и выдавать чужие тайны, но скажу точно — не они. Ищите в другом месте. Может, в вас какая-нибудь прелестная соседка влюбилась? И начала усердно расчищать себе дорогу…

— С ними у меня большой дефицит, — усмехнулся Данилов. — И повода я никому не давал. И мне никто и никаких намеков не делал.

— Возможно, она стесняется, — предположила Колосова. — А может, хочет действовать наверняка — развести и потом уже намеки делать. Чтобы зернышки в подготовленную почву упали. Так больше шансов… Интересная история. Вы мне потом расскажите, чем дело кончится, ладно? И кто вас так любит?

— Непременно, — пообещал Данилов. — Раз уж сказал «а», то как без «бэ»? Только строго между нами, ладно?

— Ладно-прохладно-мармеладно! — пообещала Колосова. — А все-таки все вы, мужики, одним миром мазаны! Считаете нас сплетницами. Можно было и не предупреждать, разве я без понятия…

Данилов устыдился, попросил прощения и тут же его получил. Короче говоря, разговор закончился ничем.

Но интрига тем не менее продолжалась.

— Данилов! Это случилось! — объявила с порога Елена. — Только что! За десять минут до твоего прихода!

— Маша сказала первое слово или Никита объявил, что женится? — предположил Данилов. — А что мы так шумим? Маша не спит?

— Я ей поставила музыку, пусть развивается, заодно и отдохнем немного друг от друга. Данилов, мне только что звонила твоя любовь! Настоящая!

— Ух ты! — восхитился Данилов. — Настоящая, говоришь…

Из спальни, перекрывая тихие звуки фортепиано-скрипичной классики, донесся истошный вопль. Прослушивание музыки можно было считать законченным.

Умывшись и переодевшись в домашнюю одежду — джинсы и футболку (санитарный режим с рождением дочери стал очень строгим), Данилов явился в спальню. При виде отца Мария Владимировна заулыбалась, издала какие-то бодрые звуки (сам Данилов думал, что это и есть агуканье) и протянула к нему ручонки.

— Иди сюда, красавица, погуляем.

Данилов забрал Машу и начал расхаживать с ней по комнате.

— Что это у нас? Это у нас полка. А на ней — что? На полке книжки. А это у нас телевизор! Папа уже забыл, как он включается…

— Конечно, — ехидно поддела Елена. — Если у человека есть настоящая любовь, то ему уже не до него.

— Ты не иронизируй, — попросил Данилов, останавливаясь посреди комнаты. — Маша, давай вместе строго посмотрим на маму и скажем ей: «Так низзя!»

— Гым! — оживилась Мария Владимировна.

— Так нельзя! — поправила Елена. — Я прошу не сюсюкать с ребенком и не коверкать слова! А то она так и будет говорить, когда вырастет. Все же закладывается в раннем детстве!

— Маш, что в тебя уже заложилось? — спросил Данилов, легонько встряхивая дочь. — Надеюсь, что хорошее?

Дочь ничего не ответила. Зато наконец-то начала рассказывать Елена:

— Звонок на домашний. Я снимаю трубку и слышу: «Але, это квартира Владимира Данилова?» — Говорю: «Да», — тоже не здороваюсь. «А это его жена?» — «Жена, — говорю, — она самая». И тут она мне выдает, причем довольно вежливо: «Не хотелось бы вас огорчать, но ваш муж любит меня, а с вами живет исключительно из жалости. К сожалению, это так». «К чьему, — говорю, — сожалению? Моему или вашему?» — «К вашему. Он не может сказать вам, боится, что вы неадекватно воспримете эту новость, поэтому я решила сама позвонить…» Очень, кстати, натурально держалась девушка, не переигрывала. Я позволила себе рассмеяться (ну, сколько можно сдерживаться-то?) и говорю: «Все нормально, милая незнакомка. Если он вас любит, то забирайте его на здоровье… при желании можете жить у нас, комнатка молодоженам всегда найдется!»

— Ловко! — одобрил Данилов. — Маша, наша мама — молодец, да?

— Гым!

— Она, чувствуется, обалдела от такого радушия и замолчала. А потом спрашивает:

— Вы это серьезно?

— Серьезнее и не бывает! Раз у вас настоящая любовь, то разве можно ж вам палки в колеса ставить? Нельзя! Можно только смотреть на вас и радоваться.

Она интересуется:

— А это точно квартира Владимира Данилова?

— Точно, точно. Владимира Александровича Данилова, старшего лаборанта кафедры анестезиологии и реаниматологии…

А она отключилась, не успела я ее на чашку кофе или чая пригласить. И как-то, боюсь я, что больше она не позвонит. Не сладилось у нас…

— Да уж! — согласился Данилов.

Передав Марию Владимировну Елене (с рук на руки, в буквальном смысле этого слова), Данилов отправился ужинать. Куриный суп с лапшой как-то не вдохновил, захотелось простых и вредных бутербродов с сыром и маслом. Отдавая должное здоровому питанию, Данилов украсил каждый из четырех бутербродов листочком салата, заварил в чашке чай и сел за стол.

Недаром некоторые считают, что жирные кислоты стимулируют мозговые процессы. Данилов не успел дожевать первый бутерброд, как его осенило. Да так, что пришлось прерывать трапезу, что было совершенно не в его привычках, и отправляться в спальню к жене, только-только приложившей дочь к груди.

— Слушай, Лен, а почему мы думаем, что мстят именно мне? — спросил он с порога. — Может, кто-то из твоих подчиненных усердствует? И нарочно заходит с другого боку, конспирируется?

— Возможно, ты и прав, — после небольшой паузы согласилась Елена. — Тем более что моя работа этому способствует. Каждый день кому-нибудь на хвост наступать приходится, а иногда и на несколько сразу…

Глава восьмая

Эксперт Данилов

— Владимир Александрович, мне тут из департамента прислали, — заведующий кафедрой протянул через стол толстенный коричневый конверт большого формата. — Обработайте, пожалуйста…

Предстояло дать заключение по трем случаям летальных исходов, в которых обвинялись врачи анестезиологи-реаниматологи. В каждом случае в прокуратуру поступили заявления от родственников умерших и были заведены уголовные дела.

«Богато!» — почему-то на почти украинском подумал Данилов, не иначе как сказалось вчерашнее блуждание по украинским сайтам в поисках более-менее приемлемого варианта летнего морского отдыха. Нужно было так, чтобы не очень далеко, не слишком многолюдно и можно было бы доехать на поезде.

Первый случай произошел в восьмой клинической больнице ОАО «Российские железные дороги», в обиходе называвшейся «восьмой дорожной». Анестезиолог Карасеевский обвинялся в причинении смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей. Вторая по распространенности в медицинском мире статья — после получения взятки.

И случай-то был не очень сложный — удаляли липому[30] на шее, которая была крупной (десять с половиной сантиметров в диаметре). Операция шла под наркозом, а не под местным обезболиванием. Располагалась липома в месте прохождения крупных сосудов, что грозит хирургу кое-какими неприятными осложнениями. Лучше уж сразу иметь пациента подключенным к аппарату искусственной вентиляции легких и с катетером, обеспечивающим моментальный и удобный доступ в кровеносное русло, чем экстренно подключать и катетеризировать его в середине операции, когда из случайно раненого сосуда фонтаном брызжет кровь. Сосуды чаще травмируются не от того, что у хирурга с перепоя дрожат руки (хотя случается и такое), а от нестандартного расположения сосудов. У всех так, а у этого — по-другому, что не всегда возможно увидеть в операционной ране.

Карасеевский, анестезиолог с пятнадцатилетним стажем, допустил чисто студенческую ошибку: установил эндотрахеальную трубку, через которую проводится искусственная вентиляция легких, не в трахею, а в пищевод. Причем — со второй попытки, стало быть, имелись какие-то технические сложности. У некоторых людей анатомическое строение такое, что трубку приходится вставлять практически вслепую. Есть, конечно, и те, у которых видно все. Шикарный обзор некоторые врачи называют «как на вскрытом трупе».

Кстати, иногда случается и обратное: желудочный зонд при промывании желудка попадает не в желудок, а в трахею. Когда надо в трахею, при помощи ларингоскопа[31] не зайдешь, а когда не требуется — попадешь вслепую.

Если, не разобравшись, где стоит зонд, присоединить к нему воронку и начать бодро лить в нее воду, то можно преспокойно утопить пациента. Во избежание фатальной ошибки рекомендуется после установки зонда подвести его свободный конец к уху и прислушаться. Если слышно дыхание пациента, значит, зонд надо переустановить правильно. Также контролируется и правильность установки эндотрахеальной трубки.

Странно, что опытный врач не заметил, что атинтубировал пищевод.

Впрочем, любой из читателей, скорее всего, может с ходу, не задумываясь, вспомнить нескольких горе-специалистов, ничего толком не умеющих, но кичащихся своим великим стажем. Это дело хорошее, но все зависит от того, как накапливать опыт и его осмысливать. Кому-то стаж дает опыт и знания, другим — только амбиции. Можно проездить пятнадцать лет на «Скорой» или, например, простоять столько же у операционного стола, но остаться дураком. Бывает. Как говорится, можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником.

Карасеевский не встревожился даже тогда, когда в ходе операции у пациента резко упало артериальное давление и появились несомненные признаки гипоксии:[32] кожные покровы стали бледно-синюшными и влажными, а дыхание — неровным. Хирург, производивший операцию, написал, что когда он выразил беспокойство по поводу состояния пациента (хороший хирург не только режет и зашивает, но и за состоянием пациента следит по мере возможностей), анестезиолог Карасеевский заверил его, что все в порядке, и разрешил продолжать операцию. Оставалось в общем-то не так уж и много: опухоль освободили от связей с окружающими ее тканями, оставалось вырезать, осмотреть рану и послойно ее ушить.

«Еще немного, еще чуть-чуть…» — поется в известной песне. Пациент не стал ждать окончания операции — выдал остановку сердечной деятельности. Начались реанимационные мероприятия. На помощь прибежал заведующий отделением анестезиологии, который и обнаружил, что эндотрахеальная трубка находится в пищеводе. Пациента удалось завести, сердце начало биться, но самостоятельное дыхание не возобновилось. Из комы, вызванной развившимся на фоне гипоксии отеком мозга, он так и не вышел, умер на седьмой день в реанимации.

Прямая причинно-следственная связь между неправильной интубацией и смертью пациента сомнений не вызывала. Данилов отложил в сторонку бумаги и постарался представить себя на месте Карасеевского, но так и не смог. Ладно, установил трубку в пищевод, ясно, что не нарочно. Но не проконтролировать местонахождение трубки, не обращать внимания на состояние пациента… Впрочем, удивляться особо не стоило, ведь далеко не каждый врач-анестезиолог выстаивает возле пациента всю операцию с начала и до конца, как положено. Некоторые сразу же после отмашки: «Можно начинать!» — спихивают наблюдение на медсестер-анестезистов, а сами покидают операционную, уповая на то, что все пройдет нормально, а если что не так, то их позовут. Иные дают наркоз в состоянии подпития. Кое-где царят ошеломляюще либеральные правила, позволяющие добавлять или поддерживать градус прямо во время операции. Все свои, нечего стесняться.

Объяснения самого Карасеевского были не совсем убедительны. Детский лепет. Он считал, что все шло, как надо, и вдруг — остановка сердца. Затем Карасеевский перечислял различные причины, могущие вызвать остановку сердца, усердно напирая на то, что все происходящее есть не что иное, как случайное совпадение и злосчастное стечение обстоятельств.

«Или пьян был, или просто клинический идиот», — подумал Данилов. Первое представлялось более вероятным. Идиотизм идиотизмом, но чтобы так… Данилов оборвал попытки реконструировать произошедшее в деталях, потому что при желании надумать можно все, что угодно, и перешел к следующему случаю.

Случай оказался редким. При выполнении интубации трахеи анестезиолог-реаниматолог шестьдесят пятой городской больницы по неосторожности разорвал эндотрахеальной трубкой заднюю стенку трахеи в средней и нижней третях у семидесятилетней онкобольной, которой предстояла операция по поводу кишечной непроходимости. Данилов всего однажды слышал о подобном, когда работал в роддоме. Кто-то из коллег рассказывал, причем дело было не в Москве, а где-то в Саратове или в Самаре. Сейчас уже и не вспомнить, да и незачем.

Риск разрыва трахеи возрастает при использовании жестких проводников для трубки без страховочного ограничителя, но в данном случае проводник не использовался.

Главные предрасполагающие к разрыву факторы — чрезмерные усилия при проведении трубки и возраст. Трахея с возрастом истончается, теряя эластичность. Не рассчитал, приложил большее усилие, чем следовало, и получил разрыв. Шок, резкое снижение артериального давления, летальный исход. С одной стороны, врач виноват на все сто процентов. Должен был предусмотреть возможность разрыва, исходя из возраста пациентки, и действовать соответствующим образом. Но с другой стороны, это может случиться с каждым, особенно если начала сказываться усталость. Данилов перелистал ксерокопию истории болезни. Нет, усталость здесь ни при чем: время интубации — девять часов двадцать минут. Хотя, может, доктор с одной работы сразу на другую ездил, как это сейчас принято.

Далеко не каждый разрыв трахеи заканчивается шоком и смертью. Тут уж точно не повезло. В силу возраста и болезни организм пациентки ослаб, и дело закончилось так, хотя могло и лучше. Даже в таком возрасте, даже при тяжелом общем заболевании. Что наша жизнь? Игра случая. Этого врача Данилов обвинить бы не смог. Да, конечно, разрыв имел место, но тем не менее это скорее роковая случайность, нежели что-то иное, хотя и классифицируется так же, как предыдущий случай — причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности, совершенное вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей.

Случаи разные, а обоим врачам, и Карасеевскому, и Обугову, который трахею трубкой проткнул, суд может назначить одинаковое наказание, не слишком вникая в нюансы. Олег Тарасович, скорее всего, расставит факты по полочкам для наглядности. Иначе зачем вообще заключения писать? Какой смысл? Формальность соблюсти?

Еще один случай причинения смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей. В частной клинике «Гиппократ и компания» (кто их только придумывает — такие названия?) врач анестезиолог-реаниматолог Грунец угробил (слово из жалобы, копия которой прилагалась) тридцатилетнюю москвичку, которая проходила обследование по поводу бесплодия.

В ходе обследования была назначена диагностическая лапароскопия — очень удобный хирургический метод. Операции на внутренних органах и их осмотр проводят не через большие разрезы, а через маленькие отверстия, диаметром не больше полутора сантиметров. В отверстие вводится лапароскоп — телескопическая трубка с системой линз, оснащенная источником света и соединенная с видеокамерой. Для создания свободного оперативного пространства (органы внутри нас находятся довольно плотно) брюшная полость наполняется газом, чаще всего углекислым, недорогим и безвредным, или сжатым воздухом. Живот при этом раздувается подобно воздушному шару. Разумеется, газ, подающийся в брюшную полость, должен быть стерильным.

Лапароскопию проводили два врача-гинеколога. Анестезиолог-реаниматолог Грунец «обеспечивал» операцию. Присутствовали две медсестры — операционная и анестезист, как и полагается.

Проблемы начались с избыточной подачи газа в брюшную полость пациентки и созданием там опасно высокого давления. Как становилось ясным из объяснительных, написанных врачами-гинекологами, датчик на аппарате, регистрирующий внутрибрюшное давление, вышел из строя четыре месяца назад. Его по неясным причинам не чинили: то ли денег не было у клиники, то ли самого датчика в сервис-центре, но аппаратом пользоваться продолжали. Все, во что вложены деньги, простаивать не имеет права — одна из аксиом капитализма.

Странно, что врачи шли на риск, работая на заведомо неисправном аппарате. Им же отвечать в первую очередь, если что случится, как сейчас. Данилов считал, что страх потерять работу или какие-то другие соображения не могут служить оправданием подобного конформизма. Во-первых, врач не должен забывать, что уступки подобного рода могут сказаться на чьем-то здоровье, а то и на самой жизни. Во-вторых, любой профессионал немыслим без самоуважения, а тот, кто себя уважает, делать такие серьезные вещи не станет. В-третьих, разве сошелся свет клином на этой клинике с дурацким названием? Если заставляют работать на неисправной аппаратуре, плюнь и уйди в другое место. Разве мало в Москве частных клиник? Или во всех какие-то проблемы с оборудованием? Неужели? Вряд ли…

Высокое давление в брюшной полости поджало диафрагму, отделяющую брюшную полость от грудной клетки. Сердце отреагировало остановкой. Реанимация оказалась неэффективной.

В объяснительных, написанных гинекологами, факт создания чрезмерного давления в брюшной полости выглядел невинной ошибкой, но анестезиолога оба они «топили» знатно, явно сообща. Оставалось впечатление, что писал бумаги один человек, но двумя совершенно разными почерками.

Во-первых, в вину анестезиологу-реаниматологу Грунцу ставился неадекватный наркоз с занижением дозировок и с неправильным выбором средств. Недостаточно обезболенная пациентка испытала сильнейшую боль, наступил шок, остановилось сердце. И при недостаточном обезболивании шок наступил бы даже в том случае, если лапароскопия проводилась бы без нарушений, так что создание избыточного давления в брюшной полости можно вообще не принимать во внимание.

— Ловко! — сказал вслух Данилов. — Взяли и вывернули все наизнанку. Не виноватые мы, это все он, злобный буратино… Вот сволочи!

Увы, Данилов насмотрелся на то, как врачи наговаривают друг на друга, желая уйти от ответственности. Но не привык. Да и возможно ли привыкнуть к подобному? Еще, чего доброго, сам таким станешь.

Во-вторых, аппарат искусственной вентиляции легких тоже оказался не без дефекта: на всех режимах давал один и тот же поток газа. Гинекологи не забыли написать и об этом.

В-третьих, оба врача отметили, что во время операции врачом анестезиологом-реаниматологом Грунцом не производился контроль состояния сердечно-сосудистой системы пациентки. Пульса тот якобы не щупал, давления не измерял, к монитору пациентку не подключал. Только не написали, чем он тогда занимался. Анекдоты травил или медсестру-анестезиста по коленке гладил?

А еще Грунец недостаточно оперативно реагировал на изменение состояния пациентки, оказывал реанимационное пособие в неполном объеме и с дефектами… Операционная медсестра вызвала в клинику «Скорую медицинскую помощь». Это правильно, ведь в небольшой частной клинике не было своего реанимационного отделения. Так и надо было сделать. Однако гинекологи писали, что «Скорая» была вызвана исключительно «ввиду некомпетентности врача анестезиолога-реаниматолога Грунца Ю. Я.».

Частная клиника явно намеревалась отделаться малой кровью: выбрать крайнего, навесить на него всех собак и уволить. А дальше пусть сам отдувается по судам: «Гиппократ с компанией» тут ни при чем. Иначе начнутся вопросы к клинике, пойдут проверки, нароют компромат…

Да что там искать, когда большинство клиник не имеют всех полагающихся по закону лицензий? Первая же проверка обнаружит, что «Гиппократ с компанией» не имеют или лицензии на осуществление стационарной медицинской помощи, или лицензии на осуществление специализированной медицинской помощи по акушерству и гинекологии, или эндоскопической лицензии… Много их, лицензий, хороших и нужных, и пока последней по списку обзаведешься, пора первую обновлять. Обычно небольшие частные клиники ограничиваются получением лицензии на осуществление амбулаторно-поликлинической медицинской помощи населению. А если у клиники вдруг не окажется лицензии на хранение и использование наркотических и сильнодействующих средств, то тут уж полные кранты. Как клинике, так и руководству. Госнарконкотроль[33] гарантирует серьезные проблемы, которые далеко не всегда удается решить полюбовно.

История болезни в клинике «Гиппократ и компания» называлась медицинской картой пациента и велась далеко не столь обстоятельно, как это принято в государственных учреждениях. Ни одного обоснования назначения. Данилов пролистал копию карты заново, перечитал кое-какие места, но так и не понял, с какой целью пациентке делалась диагностическая лапароскопия.

Объяснительную, написанную анестезиологом, можно было свести к фразе: «Все делалось по правилам, как положено, но спасти пациентку не удалось».

Патовая ситуация. Можно, конечно, уцепиться за то, что против одного свидетельствуют двое, но интерес-то у них один и тот же. Почему-то не было объяснительных от операционной медсестры и медсестры-анестезиста, хотя по логике вещей они должны были быть.

Пришла Колосова и сразу же принялась внимательно рассматривать свое лицо в зеркале, висевшим над умывальником.

— Материал подбираете? — не прекращая процесса, поинтересовалась она.

— Какой? — не врубился Данилов.

— Для диссера, ясное дело! Какой у нас еще можно подбирать материал?

— Шеф поручил обработать истории, по которым он должен дать заключение, — объяснил Данилов. — Вот и сижу, изучаю. Сейчас буду резюме по каждому случаю писать.

— Что? — Колосова вздохнула, видимо, результат осмотра ее не удовлетворил, села за свой стол и включила компьютер. — Какое такое резюме?

— Ну, нечто вроде краткого изложения обстоятельств с выводами.

— Зачем?

— Мне дали документы, сказали: «Обработайте». Я так понимаю, что…

— А образец он вам не дал? Что-нибудь из старого?

— Нет.

— Забыл, значит. Сейчас комп загрузится, скину пару файлов с заключениями. Напишете по образу и подобию и дадите Тарасычу на подпись.

— Я должен писать заключения? — удивился Данилов. — Вы уверены?

— Уверена, уверена! — Колосова начала щелкать мышкой. — Кому поручили, тот и должен. Да вы не волнуйтесь, это не больно и не страшно.

— Я не переживаю, но мне казалось, что заключения дает тот, кто…

— Знаете, что надо делать, когда кажется? — перебила Колосова. — Пора бы уже освоить наш кафедральный сленг. Обработайте на языке шефа и профессора Замятина означает: «Сделайте, что надо, и дайте мне на подпись».

— Разве? — Данилов подумал, что Колосова решила его разыграть.

— Зачем мне обманывать? — в свою очередь удивилась Колосова. — Мы же не в детском саду.

— Такое ответственное дело…

— Вы же ответственный человек, вам и поручили, — Колосова ободряюще улыбнулась. — Если будут технические вопросы, обращайтесь ко мне, если возникнут какие-то сомнения, обсудите с Раисой Ефимовной, она у нас главный консультант по заключениям.

— Но я раньше никогда не занимался ничем подобным, — стоял на своем Данилов. — Может, лучше я подготовлю развернутые справки по каждому случаю и попрошу Раису Ефимовну написать заключения?

— Ни в коем случае! — затрясла головой Колосова. — И не пробуйте, боком выйдет! Это будет расценено, как попытка спихнуть поручение шефа Ефимовне. Одно дело — совет, другое дело — самой готовить заключения. Улавливаете разницу?

— Да, но все же…

— Спихивать порученное можно только сверху вниз. Мы как старшие лаборанты можем грузить аспирантов и ординаторов, но никак не доцентов. Это вопиющее нарушение субординации. Ефимовна пошлет вас куда подальше и будет совершенно права. Если бы шеф счел нужным, то поручил бы ей.

— Ладно, я попробую, — совершенно без энтузиазма сказал Данилов. — Если смогу…

— Ну что там может не получиться? Прочли да написали свое мнение.

— Я не совсем уверен, Екатерина Михайловна, что мое мнение совпадет с представлениями заведующего кафедрой.

— Тогда он вернет вам заключения на доработку, и всего-то. Или вы думаете, что шеф будет подписывать, не глядя и не читая? В первый раз — не будет, да и во второй тоже. Он сначала должен убедиться, что вы мыслите в правильном направлении.

— Так это что — экзамен?

— В некотором роде — да. И небольшая проверка на вшивость. Шеф не любит очень рьяных… Золотая середина — его эталон.

Данилов кивнул.

— Бывают, конечно, случаи, когда к делу примешиваются какие-то личные мотивы, — Колосова сделала неопределенный жест рукой, словно давая понять, что они загадочны и непредсказуемы, — но нас с вами это не касается. Если Тарасычу нужно втоптать кого-то в грязь, это поручается Кулешову. Его профиль. Должна сказать, что он умеет. Так по стенке размажет, что соскребать нечего будет! И очень аргументированно, комар носа не подточит. Фокусник, одним словом. Помяните мое слово — он когда-нибудь и самого Тарасыча уделает. Вот докторскую защитит, поддержкой чьей-нибудь заручится, если еще не успел, и уделает. Долго ли умеючи!

— Да, — согласился Данилов. — А если картина не совсем ясна, то что — так и писать?

— Запомните волшебную фразу, — улыбнулась Колосова. — «На основании представленных сведений сделать выводы представляется невозможным». И лепите ее, куда сочтете нужным. А насчет ответственности сильно не заморачивайтесь, не то ночами спать плохо станете. Если вдуматься, то ничего заключения не меняют. Просто департамент подстраховывается, играя в объективность.

— А если дело дойдет до суда?

— Тогда он назначит экспертизу, и делать ее будут совсем другие люди. Вряд ли они хотя бы прочтут то, что вы написали. Шеф не сказал, когда вы должны подготовить заключения?

— Нет.

— Тогда не торопитесь, раньше чем через два-три дня он про них не вспомнит, а тут реально дела на полтора часа…

Данилов решил, что напишет заключения завтра. Утро вечера мудренее, и все такое. Придя домой, он первым делом поинтересовался, не звонил ли кто-нибудь из «настоящих любимых», затем рассказал Елене о столь неожиданном расширении своих полномочий.

— Это хорошо! — неожиданно одобрила Елена. — Будешь привыкать работать с документами и принимать административные решения. А там, глядишь, и главным врачом в вашей семьдесят седьмой станешь.

— Да никогда в жизни! — Данилов притворился испуганным. — Ты только представь меня в данной роли. С моим-то скверным характером! Я же за два дня всех разгоню-поувольняю. Придется потом больницу закрывать…

— Данилов, — Елена взяла мужа за руку и пытливо посмотрела ему в глаза. — А если начистоту? Самую правдивую правду? Я никому не скажу, даже под пытками. Мне просто любопытно: ну неужели тебе никогда не хотелось руководить? Хотя бы отделением? Принимать решения, ставить задачи подчиненным, добиваться их выполнения? Это же так здорово — принимать решения самому!

— Я и так всю жизнь только и делаю, что принимаю их, — улыбнулся Данилов. — Как и чем лечить, надо ли это делать? Как жить, что съесть или выпить? Иногда я просто устаю принимать решения.

— Ты шутишь, — упрекнула Елена, — а я, между прочим, серьезно спросила. Все мы ежедневно по сто раз принимаем решения, но я имела в виду административную работу, руководство людьми. Да что тебе объяснять — ты же все прекрасно понял, только придуриваешься!

Разговаривали они на кухне, в помещении, наиболее удаленном от спальни, превратившейся в детскую. В сердцах Елена немного повысила голос, и Мария Владимировна не замедлила откликнуться пронзительным плачем!

— Разбудили! — всполошилась Елена и побежала на зов, оставив Данилова в покое.

Он мысленно поблагодарил дочь за избавление от неприятностей, к которым могло бы привести дальнейшее развитие темы. В какой-то момент не сдержишься и начнешь обобщать, а Елене как заместителю главного врача станции «Скорой помощи» и директору объединения из нескольких подстанций, это, разумеется, придется не по душе. Начнутся упреки, включится ненужная ирония, он ей слово, она ему два… плавали, знаем. Елене почему-то, несмотря на все объяснения и заверения Данилова, продолжало казаться, что в глубине души (в самой-самой потаенной) он тайно лелеет мечту о карьере. Якобы всем мужчинам, как прирожденным победителям и завоевателям, свойственна такая мечта, и если кто-то отрицает ее наличие, делает так из скромности или просто не верит в себя, в свою способность добиться заветного и желаемого.

Елена не упрекала, она просто хотела помочь Данилову реализоваться как можно полнее, только представления о ней были у нее своеобразными, списанными с себя. Данилова это немного коробило и сильно удивляло: как можно прожить с человеком несколько лет и до такой степени не понимать его? Причем когда-то Елена соглашалась с ним — да, мол, не всем дано руководить, надо иметь к этому процессу склонность, но в последнее время уже не раз выражала удивление по поводу отсутствия у Данилова карьерных амбиций.

«Может, она решила, что с больной ногой, кроме как руководить, больше делать нечего? — подумал Данилов, пытаясь докопаться до корней. — И таким образом подталкивает меня к этой мысли? Что-то очень грубо, на нее это не похоже. Или это такая специфическая реакция на оставление работы? Типа компенсаторной? Сама пока не могу руководить, так хоть других замотивирую?»

Размышлять можно было долго, но не очень-то хотелось. А то как-то глупо получается: реагировать на прекращение нежелательного разговора мыслями на ту же тему. Свернулась тема, и ладно, нечего продолжать.

Мысли переключились на заключения. С первым случаем все было ясно, со вторым тоже, а вот третий определенно ставил в тупик. Медицинская карта мало о чем говорила, объяснительные противоречили друг другу. Поразмышляв несколько минут, Данилов согласился с тем, что лучшим ответом в этом случае будет неопределенный. Как там сказала Колосова? «На основании представленных сведений сделать выводы представляется невозможным»? Подходит…

— Вот так и становятся бюрократами, Вольдемар! — сказал себе Данилов. — Преисполняются важности, заводят визитные карточки, на которых золотыми буквами пишут должности и фамилии… Например, «эксперт высшей категории Данилов».

Он не знал, есть ли у экспертов категории, но так звучало лучше.

Вдруг отчаянно, до ломоты в руках, захотелось поиграть на скрипке. Увы, желание пришлось перебороть, чтобы не заводить начавшую успокаиваться Марию Владимировну. Первый же опыт приобщения юной дочери к классической музыке закончился печально: услышав Брамса в отцовском исполнении, Мария Владимировна раскричалась так грозно, что музицирование пришлось срочно прекратить. А еще говорят, что классическая музыка успокаивает. Пока опытным путем удалось установить, что это лишь саксофон. Заунывное соло, без каких-либо выкрутасов.

Глава девятая

Оборотная сторона любви

«Кто не испытывал, как возбуждает любовь все силы человека, тот не знает настоящей любви», — утверждал философ-революционер Чернышевский.

Заведующий кафедрой Олег Тарасович Погребенько (чудесная фамилия для врача, а для реаниматолога — вдвойне) не знал настоящей любви до пятидесяти трех лет. Даже до пятидесяти четырех, потому что узнал он любовь буквально накануне своего дня рождения. Такой подарок преподнесла ему судьба. Расщедрилась и одарила.

Женился Олег Тарасович не по любви, а по расчету. Он приехал в Москву из родного Харькова с готовой программой-минимум, согласно которой к окончанию института следовало найти себе спутницу жизни, и не просто москвичку с жилплощадью, но и с перспективной родней, способной помочь Олегу Тарасовичу по-настоящему выйти в люди. Прозябать всю жизнь в рядовых врачах Олег Тарасович (тогда еще просто Олег) не собирался. Глупо учиться почти двадцать лет (если считать вместе со школой), чтобы потом жить от получки до получки, считать каждую копейку, работать на двух работах.

Что может быть лучше для врачебной карьеры, чем женитьба на профессорской дочке? «Женитьба на дочери академика или министра», — скажут некоторые. Может, и верно, но стоит ли мечтать о дочери академика или министра, когда профессорских и то на всех не хватает? Это только кажется, что профессоров кругом много, а как до дела дойдет, так выбирать не приходится. Бери, что есть, хватай за руку ту профессорскую дочь, которая подвернулась, и веди ее в загс.

Так Олег Тарасович и сделал — схватил и отвел. В момент подачи заявления невеста была уже на третьем месяце, поэтому ее родители против брака особо не возражали. Так, попилили немного дочь — лучше никого, что ли, найти не могла, и сделали вид, что все хорошо. Тесть заведовал кафедрой нервных болезней, теща была доцентом кафедры дерматовенерологии — о семействе с такими связями можно только мечтать!

С женой Олег Тарасович до недавнего времени жил хорошо и спокойно. Привыкли друг к другу за столько лет, притерлись. Так бы и прожили всю жизнь, если бы не подарок судьбы.

Подарок звали Мариной Владимировной, и появилась она на кафедре в качестве клинического ординатора. Приехала из Екатеринбурга продолжать профессиональное образование в Москве. Примерно с той же программой-минимум, которая когда-то была у Олега Тарасовича.

С первого взгляда он подарка не разглядел. Девица как девица. Привлекательная, да, глазки умненькие, косметикой пользуется умело, в меру… По поводу косметики был у Олега Тарасовича небольшой пунктик: не любил он сильно размалеванных девиц. Некоторых, обильно раскрасившихся, стыдил прямо на лекциях: «Вы же будущий врач! Представьте такую картину — пациент вышел из наркоза или открыл глаза после успешной реанимации и видит вас! Что он подумает? Вы же вылитый ангел смерти из фильма ужасов!»

Когда-то давно, когда Олег Тарасович был еще доцентом, студентки смущались и на следующую лекцию приходили в человеческом облике. Ныне чаще всего огрызались — поминали демократию и ссылались на отсутствие подходящей статьи в уголовном кодексе. После того как одна идиотка, расценив замечание как проявление харрасмента, написала жалобу в ректорат, Олег Тарасович прекратил выступать на скользкую тему. Пусть делают, что хотят! Мое дело — лекцию прочесть, а там хоть в масках пусть сидят. Но уж во время зачетов и экзаменов размалеванным спуску не давал, тешил душеньку. Задавал вопросы позаковыристее, а обладательниц особо выдающихся вперед когтей (боевая раскраска всегда сопровождается соответствующим маникюром) просил сделать что-нибудь руками, чаще всего — заинтубировать манекен. И наслаждался зрелищем. С длиннющими ногтями чашку нормально не вымыть, не то чтоб трубку в трахею вставлять.

Со второго раза тоже не разглядел. И с третьего. Разглядел только к концу первого года Марининой ординатуры, когда она принесла ему на подпись статью, написанную для журнала «Анестезиология и реаниматология». Статьи традиционно писались младшими по званию и подписывались старшими. Приход Марины был нарушением субординации, поскольку ей полагалось сдать статью своему руководителю, доценту Кулешову, а уж он после прочтения и исправления огрехов представлял готовый продукт заведующему кафедрой.

Но у Марины был срочный вопрос, а Кулешов, как назло, уехал в ректорат, пришлось ей идти прямо к Олегу Тарасовичу. Бедная Марина три недели ждала подобного стечения обстоятельств, чтобы Кулешов куда-нибудь умотал, а заведующий кафедрой был бы на месте. Ждала в полной боевой готовности, даже гименопластику[34] сделала. Известно же, что на первое настоящее чувство пожилые мужчины ловятся лучше всего.

Вопрос был не из простых, требовал долгого объяснения. Марина пылала такой чувственностью, выглядела соблазнительно и так прелестно закусывала нижнюю губу, слушая Олега Тарасовича, что к концу объяснения ученый муж думал не о науке, будь она трижды неладна, а о том, как сладко было бы раздеть Марину, уложить на диван и… От милых сердцу дум даже дыхание сперло, а брюки стали тесными спереди и оставались такими около часа после ухода Марины, небывалый, надо сказать, факт, привет из прошлого.

Олег Тарасович, как и положено верному мужу с четвертьвековым стажем, почти забыл, что такое томиться похотью, изнывать от нее в полном смысле слова. А тут — на тебе! Хоть бросай все дела и запирайся в туалете. Впрочем, нет, так делать хотелось не особо, желалось упругого девичьего тела, хотелось обладать и в какой-то мере принадлежать. Блудный бес, который, согласно поверьям, поселяется у каждого мужчины где-то в грудной клетке, при первых признаках седины проснулся и начал усердно пихать Олега Тарасовича под ребра и нашептывать нескромное: «Засади ей, засади!» Олег Тарасович, не знавший молитв, попытался изгнать беса работой. Ничего не получилось. Дыхательная гимнастика по методу йогов тоже не помогла. Борьба продолжалась до конца рабочего дня и закончилась полной капитуляцией Олега Тарасовича. В половине четвертого Марина принесла исправленный вариант. Олег Тарасович сослался на срочные дела, которых у него не было, и попросил ее зайти через час, лучше даже через полтора. В пять часов на кафедре можно заниматься, чем угодно, никто не помешает, все уже ушли домой.

Мечта сбылась с небольшой поправкой: Марина отдалась Олегу Тарасовичу не на диване, как виделось ему в мечтах, а прямо на рабочем столе, в лучших, так сказать, харрасментовских традициях. Не слезая со стола, Марина призналась Олегу Тарасовичу в любви, закончив свое признание традиционным: «Ни на что не надеюсь, ничего не требую, но всегда готова». Ответное признание не заставило себя ждать. Олег Тарасович был настолько ослеплен чувствами, что принял все за чистую монету и даже не удивился тому, насколько умела, если не сказать, изощренна в любовных делах оказалась Марина, только что с его помощью лишившаяся девственности…

На втором году аспирантства Марину как подменили. Если раньше она довольствовалась отношениями и теми благами, которые они приносили (от оплаты съемной однокомнатной квартиры на Тульской до гарантированно-беспрепятственной защиты кандидатской диссертации), то теперь ей захотелось отношения узаконить.

Отчасти виноват в этом был и сам Олег Тарасович — слишком распускал хвост. Рисуясь перед любовницей, похвалялся богатством и могуществом, связями, пронизывающими все высшие сферы, вплоть до президентской администрации. Вот и распалил у девчонки аппетит. На самом деле, не было ни особых связей, тем более в президентской администрации, ни богатства. Высшие сферы заканчивались на уровне одного из заместителей руководителя департамента здравоохранения, соседа по даче, с которым Олег Тарасович время от времени попивал коньячок. Что же касается богатства, то Олег Тарасович, разумеется, не бедствовал, но и налево-направо деньгами швыряться не мог. Съем однушки на Тульской, подарки, развлечения, регулярное: «Лежик, подкинь десяточку на жизнь»… Дорого обходилась Олегу Тарасовичу любовь Марины, пробивала ежемесячно довольно ощутимую брешь в бюджете. Если кто-то думает, что заведующие кафедрами в медицинских вузах гребут деньги лопатой, то сильно ошибаются. Кафедра в вузе — не нефтяная скважина, не никелевый холдинг, не газовое месторождение и не золотая жила.

Марина жаждала статуса официальной жены, в противном случае угрожала разрывом. Олег Тарасович, который уже не мог представить свою жизнь без Марины, прибегал к дипломатии. Уговаривал подождать с официальной регистрацией, изобретая все новые поводы, якобы мешающие ему уйти от жены, обещал, умолял, шел на уступки. Дипломатия вообще невозможна без уступок, кто считает иначе, тот не имеет никакого понятия о дипломатии.

Когда Марина сказала, что хочет отправиться вместе с ним в Австрию на Всемирный конгресс по региональной анестезии, Олег Тарасович счел эти слова шуткой. По регламенту в мероприятиях подобного рода принимали участие первые лица кафедры: заведующий, профессор Замятин и доцент Ряжская, как primus inter pares[35] из доцентов. Отправиться туда в компании аспирантки, пусть даже и второго года и соавтора двух тематических статей, означало скандал и различные осложнения. Разумеется, Замятин и Ряжская обидятся. Их поддержит почти весь коллектив кафедры. Каждому же хочется провести недельку в Вене за казенный счет, а тут поедет Марина. Сразу же всплывет правда об отношениях, связывающих Олега Тарасовича и Марину, сейчас циркулирует на уровне сплетен и особо не досаждает… Так, чего доброго, можно и должности лишиться.

Олег Тарасович просил, напирал на традиции и приличия, говорил, что поездка может выйти боком. Марина настаивала, капризно надувала губки, выдавливала из себя слезинку-другую, старалась, прямо-таки выкладывалась в постели. Тактика воздействия на Олега Тарасовича у нее была своеобразная и очень действенная. Обычно, в воспитательных целях, любовницы начинают с кнута, отлучая строптивых любовников от секса до тех пор, пока те не станут покладистыми. Эта практика в большинстве случаев дает хорошие плоды, но не так уж и редко случаются срывы и обломы. Лишившись чего-то, пусть даже и незаменимого, единственного в своем роде, люди интуитивно пытаются компенсировать утрату, найдя более или менее подходящую замену. Защитная реакция, ничего удивительного. Поэтому, применяя кнут, можно остаться без любовника. Уйдет, противный, к другой, мало ли желающих. Да и вообще, не советуют умные психологи начинать с кнута, пряник он как-то лучше воспринимается.

С них Марина и начинала — устраивала Олегу Тарасовичу такие сексуальные пиршества (Тинто Брасс оценил бы), что у него ум буквально заходил за разум. А потом, пока дыхание, давление и частота сердечных сокращений приходила в норму, нежно царапала коготками по груди, поросшей седой шерстью, и намекала, что праздник не всегда бывает с нами. Будешь упорствовать — останешься без сладкого, при законных развлечениях с женой.

Такое грозное оружие, как беременность, Марина берегла на крайний случай, если Олег Тарасович не женится на ней до конца аспирантуры. Тогда, получив ученую степень и твердо обещанное Олегом Тарасовичем (причем не только в постели, но и вне ее) место ассистента кафедры, можно будет и забеременеть, считала она. Но никак не раньше. Успеется еще, какие наши годы — всего двадцать семь лет. Юный возраст.

Пряников хотелось еще и еще, но при всей своей любвеобильности Олег Тарасович был прежде всего карьеристом, а потом уже любовником. Потерю Марины он с большим трудом, но пережил бы, а потерю должности и всех связанных с нею благ вряд ли. К тому же, в глубине души, Олег Тарасович прекрасно сознавал, что неудачники никому не нужны и, в первую очередь, молодым и красивым женщинам. Поэтому он не поддавался ни на уговоры, ни на шантаж.

Марине бы отступиться — эка невидаль, Австрия! — в конце концов, туда и за свой счет съездить можно, но ее, что называется, замкнуло. Очень хотелось настоять на своем, а заодно и испытать свое влияние на любовника. Интересно же, до каких пределов оно простирается.

Скормив Олегу Тарасовичу несколько пряников, но так и не добившись желаемого, Марина взялась за кнут — устроила истерику, объявила о том, что все кончено, причем кончено навсегда-навсегда, и в качестве ultima ratio regum[36] тотчас же сблизилась с главным больничным сердцеедом заведующим офтальмологическим отделением Гавриковым. На глазах у всей кафедры и всей больницы. Да еще как сблизилась: приезжала в больницу утром в гавриковской «Тойоте», на ней же чаще всего и уезжала, обедали они тоже вместе — у него в кабинете. И только ли обедали?

Короче говоря, Марина сдуру перегнула палку, сожгла за собой все мосты. Возобновление отношений с Олегом Тарасовичем сделалось невозможным. Во-первых, он оскорбился. Во-вторых, наконец-то включил ум, которого у него было достаточно, и сопоставил Маринину девственность, утраченную на пороге двадцатипятилетия, с ее искушенностью в любовных делах и неуемным сексуальным аппетитом. В-третьих, все папики боятся стать посмешищем, им это «нестатусно», а Марина в некотором роде так и сделала. Не на такое посмешище, чтобы пальцем показывали и ржали в голос, культурные люди вокруг, как-никак, но слушки-шепотки пошли-покатились. К тому же народная молва, любящая извратить да приукрасить, приписала Марине (может, и нет?) презрительно-уничижительную оценку сексуальных качеств (слово «достоинство» в данном контексте неуместно) Олега Тарасовича. Дескать, и размерчик, и пыл, и удаль не те, да вдобавок изо рта плохо пахнет. Чего только в сердцах не ляпнешь или ради красного словца не присочинишь?

Между недавними любовниками возникла стена размером с Великую Китайскую, только невидимая. Будь на то воля Олега Тарасовича, он бы оставил Марину не только без перспектив на ассистентство, но и без диссертации. Однако уже утвержденную и наполовину (под его же собственным руководством) разработанную тему просто так не возьмешь и не выбросишь, подготовка научных кадров и написание диссертаций — дело плановое. Утвердил — доводи до защиты, иначе к тебе будут вопросы. Поэтому Олег Тарасович удовольствовался тем, что отказался от научного руководства Марининой диссертацией и передал его профессору Замятину, в филиал кафедры, базировавшийся в шестнадцатой клинической больнице на Нахимовском проспекте. С глаз, как говорится, долой, из сердца — вон, и нечего тут перед глазами с Гавриковым романы крутить.

Марина попробовала было врубить задний ход, но поезд уже ушел. Олег Тарасович общался с ней холодно, а когда она начала перед ним раздеваться, обозвал нехорошим словом и выставил из кабинета в халате нараспашку и полурасстегнутой блузке.

Жизнь Марины дала трещину. На Гаврикова надежды было мало. Во-первых, тот еще кобель, рассчитывать на долгие отношения и тем более на замужество здесь не приходилось. Во-вторых, Гавриков был хорош в постели, но выступать в роли спонсора, оплачивать квартиру, регулярно подкидывать деньжат на жизнь и делать недешевые подарки не собирался. Не его стиль. И получалось все, как у старухи из сказки о рыбаке и рыбке: сиди у разбитого корыта и волосы на себе рви.

Захотелось отомстить. Марина напрягла память, вспоминая все интересное, что рассказывал ей при встречах Олег Тарасович (много чего интересного), отобрала самое вкусное, самое компрометирующее и написала письмо в Министерство. Подписывать не стала, ибо незачем светиться. Это только на словах все презирают и игнорируют анонимки, на самом деле — читают, мотают на ус или переписывают в блокнотик. Известно же, что больше всего правды содержится в них.

Письмо (четыре стандартных листа двенадцатым «таймсом») получилось весьма содержательным. Оно подводило Олега Тарасовича под статью уголовного кодекса, устанавливающую ответственность за злоупотребление должностными полномочиями, и попутно сводило на нет всю научную работу, проведенную кафедрой в последние годы. В Министерстве, разумеется, прекрасно знают, что могут дать человеку должностные полномочия, а также — из какого пальца положено высасывать данные для научных трудов и диссертаций, но одно дело — общее знание и совсем другое — конкретное. Разница налицо.

На сигналы положено реагировать — создавать комиссии или просто слать проверяющих, которым предстоит разобраться, внести ясность и вскрыть злоупотребления. Велик, могуч, красочен и точен русский язык. Согласно принятым правилам злоупотребления положено вскрывать, подобно абсцессам.

Ровно за три недели до Нового года на кафедру анестезиологии и реаниматологии свалилась нечаянная радость.

— К нам едет ревизор, — сообщила Данилову Колосова, первой узнававшая все новости. — Комиссия из министерства. Странное у них там чувство юмора, лучше бы подарки какие прислали. Так что — не поминайте лихом, Владимир Александрович, с завтрашнего дня сажусь на больничный! Беременным министерские проверки противопоказаны. Будут вопросы — звоните, не стесняйтесь, они будут, я уверена. Вы уже полностью вошли в курс дела, так что справитесь.

— Не боги горшки обжигают, — улыбнулся Данилов.

— Что-то улыбочка у вас невеселая, — заметила Колосова. — Не переживайте, вы человек новый, вам эти проверки до одного, как говорится, места.

— Они меня не пугают, — признался Данилов. — Я по настоящей работе соскучился. Хочется наркоз кому-то дать, и все такое…

— Неужели не надоело? — не поверила Колосова. — Вы же чистой воды практик, вас от этих наркозов с реанимациями тошнить должно!

— Если бы тошнило, ушел. В охранники. Хотя в охранники с моей ногой не возьмут… В менеджеры я бы ушел, влился бы в ряды офисного планктона.

— Вы на него не похожи, — усмехнулась Колосова. — Планктон, он аморфный и податливый, а вы — мужчина с характером.

— За то по жизни и страдаю, — усмехнулся в ответ Данилов. — Хотя лучше по поводу характера, чем из-за его отсутствия.

— Ох, чувствую я — что-то будет! — вздохнула Колосова. — У шефа не слишком гладкие отношения с нынешним ректором. В заведующие кафедрой его протащил предыдущий…

— А куда делся предыдущий?

— Предыдущего сняли с шумом и треском. Долго подкапывались, года полтора. Крепко сидел человек на своем месте. Пережил две генеральных проверки — налоговой инспекции и Министерства, а третья, из Генпрокуратуры, доконала. Да и то предъявили немного — халатность да самоуправство…

— Смогли или захотели?

— Это уж понимайте как хотите. Конечно же при желании много чего еще бы предъявили. А так прицепились к двум компьютерным томографам, которые третий год лежали несмонтированными, в заводской упаковке, а стоили более двадцати миллионов. Ректор ссылался на проблемы с ремонтом, которые помешали своевременно установить томографы, но его оправдания сочли неубедительными, и пришлось ему уйти.

— Скорее всего, предложили выбирать между тихой отставкой и громким уголовным делом.

— Не иначе. Уголовное дело, кстати, заводилось. По факту нецелевого использования федерального имущества, но до суда не дошло. Не получилось доказать, что томографы были куплены не по дури, а ради откатов.

— Средний откат — тридцать процентов, значит, он там не меньше семи миллионов поимел, если томографы тянут на двадцать с гаком!

— Ясное дело — внакладе не остался. Он и сейчас не бедствует, ушел в НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии, руководит там чем-то. Тихо, чинно, благородно.

— Ну, там, — это не здесь! Потеря в статусе, и доходы не те.

— Главное — уйти так, чтобы сохранить нажитое или хотя бы большую часть.

— Это так. Нажитого там явно много. Только на поступающих озолотиться можно…

В кабинет заглянул Скибкарь. На лету уловил тему разговора и активно включился в обсуждение. С его подачи разговор свернул на конкретику — начали озвучиваться суммы, проценты, ставки. Данилову, не любившему считать чужие деньги, стало скучно. Он вышел из кабинета в коридор и позвонил домой. Звонок тут же отбился, а минутой позже пришло сообщение: «37,3 был, спит». Если про педиатра написано только «был», значит, — ничего страшного. Настроение сразу улучшилось. «Какой, однако, из меня получился мнительный папаша, — иронично подумал Данилов. — Всю жизнь успокаиваю родственников пациентов, призываю их быть сдержанными и не накручивать себя, а сам-то чего только не напридумывал… Правильно говорят — все надо испытать на своей шкуре. Пока сам не столкнешься, не поймешь».

— Ночь явно была нескучной, — Сааков не мог просто, без комментариев, пройти по коридору. — Под глазами круги, а на лице — блаженная улыбка.

— Угадал, — ответил Данилов. — И спасибо за деликатность.

— Это почему?

— Другой бы сказал — идиотская улыбка, а ты слово подобрал хорошее.

— Я очень вежливый и деликатный человек, — сказал Сааков.

— Главное, что скромный, — заметил Данилов.

— Скромность придумали посредственности, чтобы хоть чем-то уедать нас, гениев, — менторским тоном сказал Сааков и ушел, не дожидаясь ответа.

Глава десятая

Вербовка

Проверяющих всех мастей и рангов Данилов не то чтобы недолюбливал, а как-то не понимал, что ли. Действительно, трудно уразуметь человека, главной целью деятельности (а то и всей жизни) которого является выявление чужих недостатков. Тут бы со своими разобраться, иногда целой жизни на это мало…

И ладно бы эти проверяющие просто выявляли ошибки (в конце концов, критика часто бывает полезной), но они же еще и унизить норовят, чтобы самим при этом возвыситься. Как будто статус проверяющего автоматически делает своих обладателей какими-то сверхлюдьми, элитой.

Главным недостатком всех проверяющих, которые попадались Данилову на его тернистом жизненном пути, было равнодушие к делу в целом. Взять хотя бы линейный контроль на «Скорой помощи». Разве заинтересованы контролеры в том, чтобы «Скорая» работала хорошо, без промахов и проколов? Вряд ли. Это больше нужно главному врачу, некоторым из его заместителей и заведующим подстанциями вместе со старшими врачами. Все косяки в первую очередь отражаются на них, сказываются на их премиях, репутации и карьере. А линейному контролю надо, чтобы «Скорая» работала как можно хуже (открыто в этом, конечно, никто не признается). Чем больше будет выявлено и зафиксировано нарушений, тем выше показатели работы контролеров. Вроде бы и общее дело делаем, а всякий по-своему.

На «Скорой», кстати говоря, были самые противные контролеры. Самые въедливые и самые несговорчивые. Отслеживали время, внешний вид, чистоту в салоне, укомплектованность бригад. Цеплялись ко всему, очень часто совершенно не по делу.

Был у Данилова на третьем году его работы на линии такой случай. Отвезли в больницу пьяного с сотрясением мозга, подобранного на улице. Пациент заблевал всю машину. Дело житейское, бывает. В больнице после сдачи пациента в приемное отделение кое-как вытерли салон тряпками, бывшими в запасе у водителя, и поехали на подстанцию мыть по полной программе — водой из шланга и щетками. На выезде из больницы машину остановил линейный контроль. Пожилой, угрюмого вида мужик сунул нос в салон, поморщился и записал в свои молескины, что такая-то бригада такого-то числа была на линии с грязным салоном. Объяснений Данилова контролер не слушал, они не нужны ему были. Хорошо хоть, что заведующий подстанцией выслушал и ограничился замечанием (как-нибудь отреагировать же надо), а не выговором, которое, в отличие от выговора с занесением, не влекло за собой лишения премий на год.

В другой раз линейный контроль в лице величественной дамы, в которой было не менее восьми пудов веса, приехал на подстанцию во время обеда даниловской бригады. Он был официальным: с ведома диспетчера бригада получила свои законные полчаса на прием пищи и активно ее принимала.

Контролер вошла в столовую и потребовала, чтобы Данилов прошелся вместе с ней до машины и показал, работает ли оборудование, заправлены ли баллоны кислородом, не просрочены ли даты годности лекарств и все такое. Данилов ответил, что до окончания официального обеда осталось двенадцать минут, и предложил даме попить чайку. Дама в ответ заорала, что снимает бригаду с обеда. Досрочное прекращение обеда по инициативе администрации практикуется в особых случаях, например, когда больше некому передать какой-нибудь серьезный вызов. Но чтобы устроить проверку? Данилов не подчинился, дама гневно потопала толстыми слоновьими ногами, имитируя пятибалльное землетрясение, и отправилась в диспетчерскую составлять акт о неподчинении распоряжениям линейного контроля.

Закончив обедать, Данилов тоже явился в диспетчерскую, попросил у диспетчера Сиротиной пару чистых листов бумаги, сел напротив усердно строчившей дамы и попросил ее предъявить удостоверение линейного контролера. Нельзя ведь писать жалобу на действия сотрудника, не зная его имени и фамилии. Поняв, что Данилов всерьез намерен отстаивать свою правоту, дама как-то сразу сдулась, даже в объеме немного уменьшилась, порвала недописанный акт и отбыла восвояси. Данилов был уверен в том, что до машины ему с контролером наверняка придется прогуляться и выдержать придирчивый осмотр, но ошибся.

Не ладилось у Данилова с проверяющими. Не находилось общего языка, сразу же возникало некое взаимное отторжение. Сам он по этому поводу не комплексовал и не рефлексировал, а просто не любил проверяющих и ничего хорошего от них никогда не ждал.

Министерство прислало на кафедру двух сотрудников отдела среднего и высшего профессионального образования — мужчину и женщину, внешне очень сильно напоминающих лису Алису и кота Базилио из сказки про Буратино. Женщина, заместитель начальника отдела, была главнее и старше. Немного за сорок, рыжая, ухоженная, анорексично-тощая, большая круглая оправа постоянно сползала на самый конец вытянутой лисьей мордочки. Резкость в движениях и разговоре свидетельствовала о непростом (то есть истеричном) характере.

Статус располагал к осознанию собственного достоинства и превосходства над окружающими, поэтому Алиса, которую на самом деле звали Аделиной Павловной, удостаивала своим вниманием далеко не всех. На кафедре, к примеру, в число избранных вошло всего двое — заведующий и доцент Ряжская. Кулешова выперли из его кабинета (на время проверки там поселилась Аделина Павловна), в упор не замечали, отчего тот ужасно страдал. И еще секретаря Ирину удостаивала Аделина Павловна внимания, потому что она без конца заваривала для нее свежий зеленый чай с жасмином и лимонником. Создавалось впечатление, что только им Аделина Павловна и питалась.

Со всеми остальными сотрудниками общался Кот, Сергей Иванович, лощеный и лоснящийся мужчина лет тридцати-тридцати пяти, изрядно лысый, усатый, как и положено коту, весь обтекаемый, мягкий и вкрадчивый. Тоже, конечно, не без сознания своего превосходства над населением (ведь именно так, кажется, в высших сферах именуют тех, кто располагается ниже?), но оно большей частью скрывалось под маской показного дружелюбия.

К Данилову Сергей Иванович подкатился на второй день пребывания комиссии на кафедре. Заглянул в начале рабочего дня как будто невзначай, рассказал несмешной анекдот про психиатра и гаишника, упомянул, между прочим, о том, что сам когда-то хотел стать анестезиологом, но не сложилось, так как увлекся организацией здравоохранения.

— Организация здравоохранения — это навсегда, — сказал на это Данилов.

Понимай, как хочешь.

Сергей Иванович понял в благоприятном ключе, как сочувствие. Уселся за пустовавший стол Колосовой (та, как и обещала, села на больничный с перспективой сидения до оформления отпуска) и минут пять жаловался на то, как изматывает работа в министерстве — давил на сочувствие. «Тебя бы на пару месяцев в Монаковскую ЦРБ засунуть! — неприязненно подумал Данилов. — Хотя бы в терапию. Интересно, что бы ты тогда запел?»

— Работаешь, работаешь, тянешь воз в гору, а иногда так все достает, что прямо руки опускаются… — Сергей Иванович взмахнул руками, показывая, как именно. — А потом говоришь себе: «Надо, Федя, надо» — и тянешь дальше. Китайцы утверждают, что плохо жить в эпоху перемен. И они правы! Эта реформа всех нас доконает…

— Реформа чего? — уточнил Данилов.

Сергей Иванович удивленно посмотрел на него.

— Здравоохранения, конечно. Вы разве не в курсе?

— А-а-а… — протянул Данилов. — А что, разве она не закончилась?

— Она еще толком не начиналась! — Сергей Иванович сверкнул глазами, на секунду проявив свою начальственную сущность, но тут же вернулся в роль своего парня. — Шутка ли, такая махина! От Москвы до самых до окраин… И везде — свои проблемы и сложности. Да что мне вам объяснять, сами знаете. Вы же, кажется, не только в Москве работали?

Данилов слегка удивился тому, что сверхзанятый сотрудник министерства нашел время ознакомиться с его трудовой биографией, но виду не подал, молча кивнул и стал ждать продолжения.

— Богатый жизненный опыт — всегда хорошо. Это капитал, который должен приносить дивиденды. Он не должен пропадать впустую, вы со мной согласны?

— Да, — подтвердил Данилов. — Как выйду на пенсию, сразу же сяду за мемуары. Обобщу опыт, зафиксирую и оставлю в назидание потомкам.

— Ну, до пенсии вам еще далеко, — улыбнулся Сергей Иванович. — И потом, для того чтобы, удаляясь на покой, иметь возможность писать мемуары, надо постараться обеспечить свою старость, разве не так?

— Кажется, у нас существует пенсионный фонд? — вопросом на вопрос ответил Данилов.

— В том-то и дело, что только кажется, — улыбка Сергея Ивановича стала еще шире. — Обеспечивать себя каждый должен сам. Карьера — главный легальный способ повысить свое благосостояние.

— Я слышал, что бывают еще выгодные браки, — заметил Данилов. — По расчету. А еще люди получают наследство. От бабушки из Австралии или дедушки, бывшего начальника Чукотки.

— Люблю людей с чувством юмора! — восхитился Сергей Иванович. — Ничто так не говорит о наличии ума, как способность шутить и понимать шутки.

«Что тебе от меня надо, что ты так распинаешься?» — подумал Данилов.

Вопрос был сугубо риторическим: и так все понятно. Компромат тебе нужен, информация определенного рода, могущая оказаться полезной в твоем деле. Вполне разумное решение: обратиться за помощью к недавно пришедшему на кафедру сотруднику, который уже должен кое-что знать, но, с другой стороны, вряд ли успел врасти в коллектив настолько, чтобы повязаться круговой порукой. А может, расчет и не столь сложен? Может, сладкоречивый котяра пытается подобрать ключик к каждому из сотрудников, просто Данилов оказался в его списке одним из первых?

Раз уж речь зашла о чувстве юмора, как тут обойтись без анекдота?

— Из кабинета стоматолога доносятся громкие вопли. Вскоре из кабинета выходит пациент. Перепугавшаяся очередь интересуется: «Неужели так больно?!» Мужик выплевывает на пол откушенный палец и отвечает: «А как же!»

Первый раз этот анекдот Данилов услышал от Полянского. На первом курсе. Поэтому смеяться не стал. Сергея Ивановича отсутствие реакции на анекдот не смутило: он от души, за двоих, посмеялся, а потом как-то сразу посерьезнел и приступил к делу.

— Есть мнение, что Погребенько надо сменить, — сказал он, и взгляд его тяжелел с каждым словом. — И наша задача — обеспечить данное мнение необходимыми фактами.

— Ваша задача, — уточнил Данилов, напирая на слово «ваша».

Сергей Иванович пропустил уточнение мимо ушей.

— Ваш завкафедрой долго на своем месте не усидит, — убежденно сказал он. — Если мнение есть, оно в любом случае будет реализовано…

«Если мнение есть, оно в любом случае будет реализовано». Данилов подумал, что его мать, преподаватель русского языка и литературы, за такую нескладную фразу снизила бы оценку сразу на два балла. Или это такая особая чиновничья стилистика? Арго посвященных? Пренебрежение правилами повсюду и везде, вплоть до языка? Елена, несмотря на свою должность, почему-то выражается гораздо складнее. Но она всего-навсего заместитель главного врача станции «Скорой и неотложной медицинской помощи», а не министерский чиновник, к счастью.

— …А новая метла, как известно, метет по-новому. Каждый руководитель стремится окружить себя не только полезными, но и преданными людьми…

«Уж не ты ли собрался на место Тарасыча?» — удивился про себя Данилов, но сразу понял, что ошибся.

— …Сами понимаете, что новый заведующий будет испытывать определенную благодарность по отношению к тем, кто расчистил ему это место…

В детстве, классе в пятом, юный Вова Данилов нередко грустил о том, что времена мушкетеров, рыцарей, пиратов и прочих искателей приключений давно канули в Лету. Скучная жизнь наступила какая-то — ни интриг, ни приключений. Он ошибался: приключений и интриг хватает во все времена. Какая, собственно, разница — под всемогущего кардинала Ришелье подкапываться — заведующего кафедрой или старшего врача подстанции? Страсти-то в любом случае нешуточные, «бурление говен», как иногда, в сердцах, выражалась мать, делясь впечатлениями о подковерной борьбе в педагогическом коллективе. Педагогам тоже ведь есть за что побороться: нагрузка, премии, директорское кресло…

— И мы с Аделиной Павловной конечно же не забудем…

Данилов демонстративно раскрыл папку с графиками повышения квалификации сотрудниками кафедры и сделал вид, что углубился в чтение. Однако такого стреляного воробья, как Сергей Иванович, на подобной мякине провести не удалось: нисколько не смутившись, он продолжил вербовку:

— Речь идет о небольшой услуге, которая ничего вам не будет стоить. Нам нужна информация, хочется посмотреть на кафедру изнутри, чтобы составить объективное мнение…

— Вы же, кажется, только что сказали, что где-то там, — Данилов ткнул пальцем в потолок, — есть мнение, что заведующего кафедрой надо заменить. Зачем же тогда составлять объективное мнение?

— Не все так просто и однозначно, — заюлил Сергей Иванович. — И вообще то, что я сказал, еще не означает, что… Во всяком случае… Владимир Александрович, вы же меня понимаете, зачем нам усложнять процесс взаимодействия? Я хочу знать, что на самом деле происходит на вашей кафедре. И прошу вас поделиться со мной информацией. Вам же нетрудно. А мне будет приятно. Расскажите мне о кафедре, как другу. Без протокола и диктофона.

Сергей Иванович улыбнулся широчайшей улыбкой из своего арсенала и замолчал в ожидании ответа.

— Что происходит на кафедре? — переспросил Данилов, поднимая взгляд на собеседника. — Так бы сразу и сказали. Много чего. Помимо преподавания студентам и разработкой контрольных тестов наша кафедра ведет научную работу по нескольким направлениям, а именно: исследования критических состояний обусловленных хирургической патологией, лечение операционной и послеоперационной кровопотери, лечение острой сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности…

Надо отдать должное Сергею Ивановичу. Не моргнув глазом и никак не высказав своего недовольства, выслушал он всю ту официальную ахинею, которую нес Данилов, еще время от времени согласно кивал головой.

Дойдя до конца, Данилов вернулся к началу.

— Не хотите ли вопросик из наших тестов? — хитро прищурился он. — Можете перечислить навскидку основные показания для проведения парентерального питания?[37]

— Могу, — ответил Сергей Иванович и тут же начал перечислять: — Коматозное состояние, аномалии развития желудочно-кишечного тракта, пред- и послеоперационный периоды, перитонит, паралитическая непроходимость кишечника, ожоги и травмы ротовой полости и глотки, кишечные свищи, неукротимая рвота. Кажется, все?

— А также обширные ожоги тела и нервно-психическая анорексия,[38] — добавил Данилов. — Ответили на четверку, чуть-чуть не дотянули до отличной оценки.

— Да я, собственно, никогда отличником и не был, — признался Сергей Иванович, выбираясь из-за, стола. — Вынужден вас покинуть, Владимир Александрович. Дела, знаете ли… Приятно было пообщаться.

Последняя фраза была сказана таким тоном, что и дураку было бы ясно, что чисто из вежливости.

— Взаимно, — ответил Данилов.

— У меня еще будут к вам вопросы.

— Всегда — пожалуйста. Чем смогу — помогу.

— Вы бы и сейчас могли мне помочь, но почему-то не захотели, — вздохнул Сергей Иванович и ушел, оставив после себя неприятное ощущение и хороший запах одеколона, легкий и свежий. Никто не запрещает нехорошим людям пользоваться отличной парфюмерией, это только в некоторых, не самых интересных, романах отрицательные герои непременно плохо пахнут и одеваются.

Желая развеять тягостное впечатление, Данилов нашел себе дело в отделении анестезиологии и реанимации, надеясь, что смена обстановки положительно скажется на настроении. Придумывать пришлось не так уж много. Должностные обязанности предписывают старшему лаборанту участвовать в научных исследованиях кафедры с перспективой планирования и выполнения кандидатской диссертации, поэтому Данилов и собрался провентилировать почву — обсудить с заведующим отделением Журавлевым возможности.

Темы диссертационных работ даются на кафедрах научными руководителями, но, прежде чем брать тему, Данилов хотел узнать, по каким направлениям оптимально вести научную работу на базе больницы. Анестезиологи же не сами по себе работают, а в тесной связке с хирургами, поэтому большинство научных работ по анестезиологии определяются развитием и направленностью хирургии в данной клинике. С реаниматологией то же самое положение. Профиль отделений больницы влияет на соотношение пациентов с теми или иными болезнями в реанимационных отделениях. Тему можно брать, но лучше и удобнее не разбрасываться по разным стационарам, бегая туда-сюда, собирая материал, а ограничиться одной больницей, в которой сам и работаешь.

— Вчера нашего доктора Шумякина осудили, — сказал заведующий отделением Журавлев, как только Данилов вошел к нему в кабинет. — Я до сих пор под впечатлением. Сам не был на суде, старшая наша ездила, рассказала все в подробностях…

Эту историю Данилов знал. Шумякин брал понемногу, но со всех. «Курочка по зернышку клюет», — любил повторять он, забывая окончание: «…а весь двор в дерьме». Если несознательные люди не давали денег, Шумякин их выбивал. Метод у него был всего один, простой, как три копейки, и, надо признать, весьма действенный, без сбоев и осечек.

— Наркоз я вам дам в любом случае, потому как обязан дать, — говорил Шумякин, глядя в глаза недогадливым или просто жадным пациентам. — И чувствовать вы во время операции ничего не будете, как и положено. Но как вы будете от этого наркоза отходить, зависит от вас. Можно за пятнадцать минут в норму прийти, а можно восемь часов в муках корчиться. Первый вариант стоит тысячу рублей, второй — бесплатный.

Платили все. Ну, кто откажется купить блаженство по столь невысокой цене? Если тысячу рублей разделить на восемь, то стоимость часа получается равной ста двадцати пяти рублям. Смешные деньги. Про то, что анестезиологу надо сильно постараться для того, чтобы пациент после наркоза корчился в муках восемь часов подряд, несведущие в медицине не догадывались. Опять же всякие слухи, раздувающие, преувеличивающие и ужасающие, тоже играли свою роль. В итоге Шумякин давал обычный наркоз и имел за это небольшой, но стабильный приварок.

— Я не зарываюсь, — говорил в узком доверенном кругу Шумякин. — Беру помалу, чтобы у них и мысли не было жаловаться администрации или стучать в ОБЭП. Смешно же из-за тысячи рублей!

Преступники обычно не меняют свою криминальную специальность, а развиваются в избранном когда-то направлении. Грабителю, как говорится, грабителево, а карманнику — карманниково. И про коней, которых не рекомендуется менять на переправе, забывать не следует.

Но Шумякин, ни в коей мере себя преступником не считавший («Тысяча с носа — преступление? Ха-ха-ха, другие миллионы воруют или миллионные взятки берут, вот где преступления-то!»), в один прекрасный день решил поднять ставки и слегка изменить легенду.

— Вы не представляете, какие дерьмовые препараты мы сейчас получаем. После обычного наркоза люди по восемь часов в муках корчатся…

Мужчинам Шумякин добавлял про импотенцию — побочное действие при применении «дерьмовых препаратов».

— Необратимые изменения, — скорбно и веско говорил он и пояснял для недалеких умов: — Навсегда. Неизлечимо.

Большинство больных порывалось бежать и отказываться от операции. Меньшинство, которое в силу тех или иных причин отказаться никак не могло, сильно кручинилось.

Шумякин останавливал порывистых, выжидал пару-тройку минут, чтобы, как следует, пробрало, и говорил:

— Слава богу, кроме медицинских препаратов, предоставляемых бесплатно в рамках системы обязательного медицинского страхования, существуют прекрасные и мягкие по действию импортные аналоги.

— Цена вопроса, доктор? — сбивчиво лепетали люди, увидевшие вдали проблеск надежды.

— Пять. Тысяч. Рублей, — с чувством, толком и расстановкой озвучивал цену хорошего наркоза Шумякин, глядя прямо в глаза собеседникам.

Все платили. Не так уж и дорого, если разобраться… чай, не каждый день оперироваться приходится. Лучше заплатить, но уж чтобы по высшему разряду. Шумякин брал деньги, но во время операции пользовался теми препаратами, которые имелись в больничной аптеке. И ничего, все оставались довольны. Особенно мужчины, для которых слово импотенция — как нож острый.

Шумякин радовался своей смекалке до тех пор, пока на цикле повышения квалификации, который все врачи проходят раз в пять лет, не встретил своего однокурсника, анестезиолога из госпиталя для ветеранов войн номер четыре. Как и положено, после первого дня занятий отправились в кафе отмечать встречу и общаться в теплой дружеской обстановке. После третьей рюмки Шумякин рассказал о том, как выколачивает из пациентов деньги.

— Да ты просто олух! — оценил однокурсник. — Все остальные врачи небось со смеху помирают, на тебя глядя…

— У нас не принято обсуждать подобные темы, — ответил Шумякин. — Каждый сам по себе, так спокойнее.

— А у нас — да! — сверкнул глазами однокурсник. — Потому что общее дело делаем. И так, что друг перед другом не стыдно. Не та у нас работа, чтобы мелочиться. Что такое твои пять тысяч? Если уж вешать лапшу на уши, то не за копейки…

— Хороши копейки! — набычился Шумякин. — Нормальные деньги.

— Нормальные, когда скажешь, что наши тромболитики[39] никуда не годятся, и раскрутишь родственников или самого пациента на «Атибезе».[40] Пятьдесят тысяч — это тебе не пять, верно? Я как делаю? Первым делом объясняю необходимость, мотивирую, так сказать. Затем называю цену. По верхней планке называю. И сразу говорю, что есть вариант достать подешевле процентов на тридцать. Тут очень важно правильно обосновать низкую цену, а то все сразу делают стойку — не просроченное ли лекарство, если оно такое дешевое? Нет, говорю. Просто идет со скидкой, потому что из ведомственной аптеки. Дальше ничего не уточняю, меньше подробностей — больше спокойствия.

— И платят? — не поверил Шумякин.

— В этом году была только одна осечка, — честно признался однокурсник, — да и то не по моей вине. Просто пока жена больного ездила за деньгами, он взял да и помер. Стечение обстоятельств…

У каждого из нас — своя денежная карма. Кому что, как говорится, суждено и предначертано. Одному — вершки, другому — корешки, третьему — хрен с маком, а четвертому — дуля с маслом. Каждому — свое. Карма Шумякина была стабильной, но скудноватой, или нет, лучше поменять слова местами и сказать — скудноватой, но стабильной, так лучше звучит.

Пока Шумякин действовал в рамках своей кармы, дела у него шли хорошо. Но стоило ему перешагнуть через эти самые рамки, как провидение тут же нанесло ответный удар (кому не нравится подобное объяснение, может придумать что-то другое или совсем ничего не придумывать).

Закончив учебу и продлив еще на пять лет свой врачебный сертификат, Шумякин, окрыленный возвышенными ожиданиями, вернулся к работе и буквально на следующий день погорел. Он был взят с поличным при получении от сына одного из пациентов сорока пяти тысяч за препарат «трансколинид»,[41] мощный стимулятор иммунитета, в котором пациент, естественно, нисколько не нуждался. Но ведь просто так деньги просить не станешь, нужен какой-то предлог.

Сын оказался поганкой-редиской, пришел не только с деньгами, но и с двумя оперативниками, которые до поры до времени свое присутствие никак не обнаруживали, а потом влетели в кабинет, синхронно махнули в воздухе красными книжечками удостоверений, выкрикнули традиционное и устрашающее: «Всем оставаться на местах!» — и оформили все, как положено. Так закатилась звезда доктора Шумякина. В назидание другим, чтобы не борзели. «До нашей эры соблюдалось чувство меры», — пел Владимир Высоцкий. Теперь же практически повсеместно не соблюдается. Tempora mutantur, et nos mutamur in illis.[42]

Уголовное дело против Шумякина было возбуждено по части третьей статьи 159 Уголовного кодекса — «Мошенничество, совершенное с использованием служебного положения в крупном размере». Не хиханьки-хаханьки, до шести лет лишения свободы.

Получил он в итоге по низшему разряду — два года с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

— Жаль мужика, конечно, — вздохнул заведующий. — Вчера, кстати, у нас еще одно потрясение было. Тоже уголовное, связанное с нашим бывшим врачом. Работал у нас в начале нулевых доктор Кузьмин из Волгограда. Года два проработал, потом слинял в какой-то госпиталь, не то военный, не то эмвэдэшный. А вчера, под конец дня, вдруг заявился к нам. С тортиком. Вроде как проведать решил. Посидел в ординаторской, пообщался с народом, рассказал, что работает в «пятнашке» и жизнью в целом доволен. По ходу общения попросил у меня телефон, мол, позвонить срочно надо, а у него на счету ноль. Я дал ему свою «галю», он вышел в коридор, якобы разговор интимный, не для посторонних ушей, и больше не вернулся…

— Ничего себе! — ахнул Данилов.

— Тортик недоеденный оставил! — Журавлев невесело улыбнулся. — Хотя вафельный, недорогой, а этот мерзавец, пока в ординаторской один оставался, успел еще в сумочке доктора Ворониной пошарить и в пиджаке доктора Беляева. Общий улов — три мобильных телефона и семнадцать с половиной тысяч рублей. Телефоны у всех нас были хорошие — две «гали», одна «Нокия». Хорошо поживился, мерзавец … … …! Я даже в «пятнашку» звонил, чем, думаю, черт не шутит, вдруг он на самом деле там работает. Разумеется, никто его там не знает. Вот как доктора на своих коллегах наживаются!

— Жуткая история! — посочувствовал Данилов. — Неприятно быть обокраденным, да еще своими же… Как-то очень цинично. А что за марка телефона у вас — «галя»? Никогда о такой не слышал.

— «Самсунг гэлакси», — пояснил Журавлев. Новый, навороченный, стоит, как хороший телевизор! Жена на день рождения подарила, месяца не проносил, еще и освоить-то толком не успел! Деньги у него на счету закончились! … … …!

— Заявление написали?

— Подумали и не стали… С одной стороны, всем жаль украденного, но ведь это надо доказать, что деньги и два телефона украл именно он. Это мы понимаем, что больше некому, но наше знание только для нас и ценно. А мой телефон… Отдал я его без свидетелей, да и возиться неохота… Небось уже продали кому-то мою «галю» на Савеловском рынке. Да и потом, самое страшное уже позади: от жены мне вчера влетело по полной программе и даже немного сверх того. Супруга у меня женщина правильная, по одному и тому же поводу дважды не выступает. Просто за коллег обидно: доктор доктора обокрал! Куда катится этот мир?

— Он и сам не знает, — пошутил Данилов, думая о том, стоит ли сегодня грузить заведующего отделением своими научными проблемами, но тот сам поинтересовался причиной визита и, благо имел немного свободного времени, подробно обрисовал перспективы.

— Самое-самое — вопросы эпидуральной анестезии с седацией[43] и с последующим постоперационным введением анестетика в эпидуральное пространство, — сказал он в завершение. — Всегда есть на чем заострить внимание, и материала выше крыши. Впрочем, и по регионарной анестезии хоть сразу докторскую пиши. Я в свое время на ней, родимой, и защитился, только не здесь, а в «мониках», рядом с домом.[44] Я в Банном переулке живу, там родился и вырос. Представляете, Владимир Александрович, я ни разу за всю свою жизнь никуда не переезжал. Это, наверное, скучно — никакой новизны впечатлений?

— А может, наоборот, хорошо? — ответил Данилов, время от времени скучавший по своему родному дому в Карачарове. — По-моему, связь с городом чувствуешь только тогда, когда долго живешь на одном и том же месте, по-настоящему пускаешь корни. Если часто переезжать с места на место, то ни к чему привыкнуть не успеваешь и чувствуешь себя не жильцом, а гостем…

«И в частых сменах работы нет ничего хорошего, — подумал Данилов, но озвучивать эту мысль не стал. — Границы опыта и рамки познания жизни, конечно, расширяются, но и минусов тоже хватает…»

Главный — в том, что приходится постоянно осваиваться на новом месте, привыкать к новым условиям, людям и правилам. В какой-то момент это начинает надоедать. Шило на мыло, мыло на точило, точило на мочало… а не начать ли нам сказку сначала?

Порой Данилову даже начинало казаться, что сломанная нога была не чем иным, как знаком судьбы. Хватит, мол, прыгать с места на место… Кто способен разобраться в запутанных и переплетенных нитях мироздания, может, и вправду знак?

Но знак знаком, а хотелось уже осесть где-то основательно. И почему бы не на кафедре, раз уж так сложилось? Практической работы здесь не так уж и много, но, с другой стороны, кто мешает немного позже попросить в отделении нагрузочку? Не откажут же. Пусть только дурацкая проверка закончится, а то ведь проверяющие обожают цепляться к разного рода совместительствам. Уж не получается ли так, что в одно и то же время человек занят на обеих работах сразу? Ах-ах-ах! Какой ужас! С другой стороны, сотрудники кафедры могут и должны принимать участие в работе клиники, можно и без совместительства… Но с ним все же лучше, молодому папаше лишние средства не помешают. Да и не бывают деньги лишними. Это расходы такими бывают.

Проверка закончилась через неделю. Никто не объявлял о ее окончании и не знакомил сотрудников кафедры с выводами. Просто в следующий понедельник проверяющие еще тусовались на кафедре, задавая вопросы и знакомясь с документами, а во вторник их уже не было. Нельзя сказать, чтобы кто-то по ним скучал, скорее, наоборот. «Была без радости любовь, разлука будет без печали», — сказал ассистент Сааков после окончания проверки. Он же шепнул Данилову по секрету, что шефу удалось «решить проблему на самом высшем уровне». Подробностями Данилов интересоваться не стал, но рассказал Саакову о том, как его пытались завербовать.

— Этот хорек и ко мне подкатывался, — хмыкнул Сааков. — Обещал скорое доцентство и пожизненную поддержку и опеку.

— А чего хотел?

— Компромата. А когда я ответил, что таким не располагаю, сказал: «Так можно же сделать, только с умом». Пришлось вежливо сказать, что он обратился не по адресу. На том разговор и закончился. Такое впечатление, что он ко всем пытался найти подход, во всяком случае, я видел его разговаривающим в коридоре то с Липановым, то с Пискуновой. Шустрый молодой человек…

Глава одиннадцатая

Легких наркозов не бывает, бывают короткие операции

Если забыл взять книгу для дорожного чтения из дома, это еще не означает, что придется скучать в метро. У входа на станцию «Кузьминки» Данилову попалась на глаза книга под названием «Драконий лекарь». По красной обложке ползли цепочки иероглифов, похожие на длинноногих букашек. В кармане как раз нашлись четыре пятирублевые монеты. Купив книгу, Данилов не стал убирать ее в сумку, спустя минуту придется доставать обратно. Не столько заинтриговало само название, сколько строгая обложка, намекающая на то, что под ней скрыто нечто познавательно-содержательное, а не очередная разухабистая пародия на «Всадников Перна».[45]

«Дождь шел с вечера, но человек, с головы до ног укутанный в черные тряпки, не обращал на него никакого внимания — распластавшись на скользкой покатой крыше, он замер, чутко прислушиваясь к тому, что происходит в доме, нисколько не считаясь с неудобствами своего положения. Хозяин и два гостя долго просидели, обсуждая свои дела, он не стал запоминать детали, потому что в этот раз Хромой Тигр обещал заплатить только за шкатулку. Запомнилось одно — на рассвете они отправятся в путь, и тогда хозяин останется один, до прихода учеников. Конечно же наиболее благоприятно для дела то время, когда дом окажется пуст, но старый хозяин крайне редко покидает его, жаль. Не хочется встречать много восходов солнца под открытым небом в позе раздавленной жабы, проще избавиться от помехи, как только уйдут гости…»

«Поза раздавленной жабы — это здорово, — оценил Данилов. — Не забыть бы…»

«Не успели стихнуть шаги ушедших, как у дома появился маленький юркий человечек, одетый в ветхий халат, поражавший разнообразным многоцветьем заплаток в сопровождении мальчика, слуги или сына, державшего над ним потрепанный зонтик. „Надо грешить не одну жизнь, чтобы родиться сыном или слугой такого скупердяя“, — подумал без тени сострадания человек на крыше, понимая, что его ожидание затягивается на неопределенный срок…»

Дальше можно было не читать. Конечно же человек на крыше дождется своей жертвы, убьет ее каким-нибудь изысканным оружием вроде отравленной железной звезды или просто ткнет пальцем в точку пересечения жизненных меридианов где-то на три пальца повыше пупка. Конечно же будут происки тайного общества, каких-нибудь невидимых убийц или летающих мстителей. Много чего будет колоритного, но добро, в конце концов, победит. Запад есть запад, Восток есть Восток, а хеппи-энд — вынь да положь. Сам виноват, нечего покупать книгу на ходу, то есть на бегу, заинтересовавшись одним лишь названием. Пусть даже и с лотка все книги по двадцать рублей! Вот тебе и познавательное чтение…

Сосед справа привалился к плечу Данилова и громко захрапел. Данилов убрал книгу в сумку и слегка подергал плечом. Тот тут же проснулся, сел ровно и совсем по-детски потер глаза руками, прогоняя сон. Сосед был молодым, между двадцатью и тридцатью годами.

— Хорошо погулял! — неодобрительно высказался сосед соседа, пожилой мужчина в очках с очень толстыми стеклами.

— Хорошо! — согласился парень, отнимая руки от глаз. — Не столько погулял, сколько поездил. «Скорая помощь» — вы вызываете, мы приезжаем. Днем и ночью, в любую погоду.

— Приедет такой! — очкастый явно был не в духе. — Вот раньше была «Скорая помощь» как «Скорая помощь»…

— Раньше и вода была мокрее, и небо синее, и трава зеленее, — беззлобно огрызнулся парень. — И вы, папаша, были помоложе.

— Нашелся сынок! — фыркнул очкастый и демонстративно отвернулся от парня.

— Какая подстанция? — спросил Данилов.

— Шестнадцатая краснознаменная, — ответил парень и, безошибочно угадав в Данилове своего (кто ж еще, кроме скоропомощников, станет интересоваться номером подстанции), спросил: — А вы?

— Когда-то на шестьдесят второй работал.

— Гоняли сегодня к вам на Ташкентский, на больной живот. Оказалось — наркуши. Он действительно болел, только снаружи. Весь в язвах, как ему не беспокоить?..

Если на подстанции нет свободных бригад, то на вызов едут соседи, близкие и не очень.

— Двадцать шесть вызовов за смену, — с оттенком гордости сказал парень. — Четырнадцать госпитализаций.

— На подстанцию хоть раз заезжали?

— А как же! — улыбнулся парень. — Один раз — непременно. Ящик же надо пополнить…[46] А так машина — дом родной. Я уже до того доработался, что лежа плохо сплю, привык сидя. А что, пока с вызова на вызов едем, можно недурственно выспаться…

Данилов хорошо знал это «недурственно». Спишь урывками — пятнадцать минут там, десять здесь, да и не столько спишь, сколько дремлешь, в итоге — никакой пользы, утром все равно не человек, а размазня. Пока дома как следует подушку не придавишь, ходишь как дурной. Сутки — разные. В стационаре — одно дело, на «Скорой» — совсем другое. Самые изматывающие сутки в стационаре не идут ни в какое сравнение с сутками на колесах с их постоянной беготней по этажам, тасканием носилок и амуниции, тряской в машине, общением не только с пациентами и их родней, но и с прохожими, соседями, сослуживцами… Народ непременно выскажет: «Что вы так долго едете?», даст умный совет типа: «В больницу его надо» или: «Укол делайте поскорее»… Эх, лучше не вспоминать.

— Понимаю и сочувствую, — сказал Данилов.

— Все путем, — парень тряхнул головой, отгоняя вновь подступившую сонливость. — Работы мы не боимся, нам бы еще старшего врача поумнее да заведующую поспокойнее, и можно было бы жить не тужить.

— Старший фельдшер хоть ничего? — поинтересовался Данилов.

— Николаевна — человек! — ответил парень. — Строгая, но все понимает. Заведующая тоже, но быстро заводится. А старший врач ничего не разумеет, но вызубрил наизусть стандарты[47] и думает, что больше ничего не надо. А на каждый случай свой стандарт не придумаешь.

— Как выходите из положения?

— Как все, — хмыкнул парень. — Лечим по уму, а пишем по стандартам…

Проболтали до Таганки, на прощанье обменялись рукопожатием, а познакомиться забыли. Бывает…

Вчера вечером Елене снова звонила «настоящая любовь» Данилова. На первый звонок домашнего телефона ответил Данилов. Послушал тишину и повесил трубку, решив, что это звонит Никите какая-нибудь юная особа, романтическая и стеснительная. Спустя пять минут телефон зазвонил снова. Данилов крикнул Никите, чтобы тот взял трубку, но и с Никитой никто разговаривать не захотел.

Методом исключения нетрудно было догадаться, что звонят Елене, поэтому на третий звонок, который не заставил себя ждать, ответила она, сразу же показав указательным пальцем левой руки на свое ухо Данилову — послушай разговор. Данилов стал слушать. Мария Владимировна была в хорошем настроении и разговору не мешала: лежала спокойно в своей кроватке и смотрела на вращающийся над ее головой мобиль.

— …в прошлый раз вам звонила моя подруга, сама я стеснялась, никак не могла себя заставить, она и вызвалась мне помочь, — женщина налегала на «о» немного сильнее, чем принято в Москве. — Я понимаю, вы ее сразу раскололи, выставили дурой…

— Вы ошибаетесь! — горячо возразила Елена. — Я поверила вашей подруге и нисколько не пыталась…

— Значит, вы готовы уступить? — недоверчиво уточнила собеседница. — Вы не станете мешать нашему счастью?

— Разве ж можно? — довольно естественно удивилась Елена. — Простите, нельзя ли узнать, как вас зовут? Мы же с вами, в некотором роде, родственницы. У итальянцев это называется молочные сестры.

Данилов закусил губу, чтобы не заржать в голос.

— Ирина, — после небольшой паузы представилась собеседница.

Елена взглядом спросила у Данилова, знает ли он такую? Данилов отрицательно помотал головой.

— Итак, Ирина, я не стану мешать вашему счастью и висеть камнем на шее у Владимира, — твердо и в то же время с оттенком грусти сказала Елена. — Каждый сам решает, с кем ему быть…

Восхищенный Данилов показал жене оттопыренный средний палец и подумал о том, что в Елене пропала если не великая, то, во всяком случае, хорошая актриса.

— …Только у меня к вам будет одна просьба, — продолжала Елена. — Чисто женская. Можно?

— Да, — без колебаний разрешила Ирина или как там ее еще. — Какая?

— Мне любопытно, где и как вы познакомились и встречались? Владимир вечерами бывает дома, не дежурит… А вы тоже медик?

— Да, я врач, — с достоинством ответила Ирина. — А с Вовой мы познакомились случайно. Он давал наркоз на моей операции…

— О, вы оперируете? — восхитилась Елена. — Здорово. А я вот так и не смогла стать хирургом, хоть и мечтала…

— Я не хирург! — Данилову показалось, что собеседница презрительно фыркнула. — Я — гинеколог!

Данилову стало ясно, что от медицины Ирина далека. Любой врач, да что там, любая медсестра знает, что слово хирург обобщает множество врачебных специальностей, от офтальмологии до проктологии, и акушеры-гинекологи входят в число хирургов. Можно уточнить, что ты гинеколог, но зачем говорить: «Я не хирург»? Нескладно получается.

Елена явно подумала то же самое, поэтому забросила крючок, который сразу же был проглочен собеседницей.

— А на каких операциях вы специализируетесь? — полюбопытствовала она. — На краниальных или на лимбических?

Вопрос был из числа абсурдных. «Краниальный» означает «черепной», а «лимбической» может быть система, совокупность структур головного мозга, но не гинекологическая операция.

— На всем понемногу, — ответила Ирина.

— Замечательно! — продолжила восхищаться Елена. — Гинеколог широкого профиля!..

«Сантехник-многостаночник», — подумал про себя Данилов.

— …И после первой же операции вы, наверное, и сблизились?

— Да, — ответила Ирина. — То есть нет. Сблизились мы потом, у меня в кабинете.

— Так вы заведуете отделением? — уточнила Елена.

Рядовым врачам стационаров кабинеты не положены. Хватит с них и ординаторских.

— Я заместитель заведующего.

Елена подмигнула Данилову — вот лепит девушка. Заместители есть у главных врачей, а не у заведующих отделениями.

— Вова был так настойчив, что я не смогла ему отказать… Нет, если бы он мне не нравился, то между нами конечно же ничего не было, но он мне нравился, и поэтому…

— Ясно, Ирина. И вы так и встречались все время с Владимиром у вас в кабинете? Мне вас жаль…

— Почему? — удивилась Ирина.

— Ну, как-то так… — Елена изобразила нечто вроде смущения. — Рабочая обстановка добавляет пикантности, но в целом не способствует полноценному…

— Иногда мы отпрашивались и ехали ко мне! — перебила Ирина. — И там уж отрывались на всю катушку. Вова — чудесный любовник, страстный, нежный, неутомимый. Скажите, а он сейчас дома?

— Дома, — усмехнулась Елена, — слушает наш разговор и, представьте себе, даже не краснеет от скромности. Мне кажется, что вы его перехва…

Щелчок, короткие гудки.

— Ну, ты и шустер, Данилов! — Елена покачала головой. — Прямо в кабинете… Да еще кого! Заместителя заведующего гинекологией!

— Простые варианты и решения меня не привлекают, — отшутился Данилов. — Мне подавай что посложнее, позаковыристей…

— Как говорит наш главный: «с выподзавывертом».

— Да-да! Только ты, Лен, рано раскрыла карты. Надо было пригласить девушку в гости, узнать, на каком она месяце, кто там должен у меня родиться — сын или дочь…

— Что затягивать — и так все ясно.

— Что именно? — не понял Данилов.

— Что никто нам больше не позвонит и что это развлекается кто-то с вашей кафедры, причем развлекается неумело, даже проинструктировать помощницу не удосужился. Ты смотри, Данилов, будь начеку, не вышло дома напакостить — на работе продолжат…

По дороге от метро к больнице Данилов уже привычно пытался вычислить своего недоброжелателя. Остановиться на одной кандидатуре все никак не удавалось. Уже на больничной территории Данилов прекратил бесполезную дедукцию и заставил себя переключиться на рабочие дела.

Первым значилось занятие с группой третьекурсников — знакомой и приличной, с которой приятно проводить семинар.

Студенты — семь девушек и пятеро парней — уже толпились у входа на кафедру. Они не заходили — шуметь в кафедральном коридоре не разрешалось, это сразу же пресекалось, а стоять и ждать тихо очень скучно, особенно когда тебе двадцать лет или около того.

Поздоровались, зашли гуськом в учебную комнату, расселись, достали тетрадки и ручки.

— Сегодня откровений не будет, — сказал Данилов, — поэтому записывать ничего не придется. Тема занятия: «Предмет и задачи реаниматологии». То, что предметом реаниматологии являются патологические состояния, представляющие опасность для жизни, а также терминальные состояния, вы и без меня знаете. Задача у реаниматологии одна — не дать человеку помереть. В более пространном изложении об этом можно прочесть в учебнике, да и лекция соответствующая у вас будет, если еще не проводилась.

— Была, — ответили студенты.

— Что-то помните?

— Ну, так, в общих чертах…

— Хотя бы так. Сейчас мы немного поговорим о том, что представляет собой реанимация в крупном стационаре…

На разговоры хватило пяти минут, затем Данилов повел студентов в реанимационный зал.

— А почему где-то анестезиология отделена от реанимации, а где-то это одно отделение, как здесь? — спросили его по дороге.

— Спросите, что полегче, — ответил Данилов. — Лично я считаю, что объединять анестезиологию и реаниматологию в одну специальность и, соответственно, в одно отделение было не совсем правильно. В большинстве стран анестезиолог и реаниматолог — совершенно разные специальности. При современном развитии медицины одному и тому же врачу невозможно одинаково хорошо разбираться и в анестезиологии, и в реаниматологии. Более того, в самой реаниматологии уже выделяются узкие специальности, такие, как, например, токсикореаниматология или нейрореаниматология.

— Или кардиореаниматология, — подсказали студенты.

— Кардиореаниматология ближе к кардиологии, — ответил Данилов. — Это же все-таки инфаркты и аритмии. Туда и приходят из кардиологии, а не из АИР…

— А вам, Владимир Александрович, что ближе — анестезиология или реаниматология? — спросила староста группы, красивая высокая зеленоглазая блондинка по фамилии Топорщицына.

— Реаниматология, — ответил Данилов. — Люблю, знаете ли, показывать смерти кукиш. Прекрасное занятие, никогда не надоедает.

— Получаете моральное удовлетворение? — Топорщицына улыбнулась краешками губ.

— Огромное, — ничуть не преувеличивая, ответил Данилов. — Мало что может с ним сравниться.

— Даже оргазм? — хихикнул кто-то.

— Купите килограмм селедки, съешьте ее с луком, — студенты замолчали, не понимая, к чему клонит Данилов, — а потом как можно дольше воздерживайтесь от питья. Лучше бы часа три, не меньше. А потом пейте, вволю пейте холодную воду или горячий чай — это уж кто как привык. И когда вы напьетесь, то сразу поймете, что слово даже не обязательно должно стоять в связке со словом «оргазм». В жизни много разнообразных удовольствий. Удовлетворение, получаемое человеком от своей работы, стоит далеко не на самом последнем месте. А часто — и на первом…

Данилов не просто провел студентов по реанимационному залу, но и познакомил их с тем, как здесь организована работа. Начал с сестринского поста, а закончил показаниями для госпитализации. Постарался охватить все, даже то, как часто положено проводить влажную уборку в палатах и реанимационном зале, как часто положено делать генеральную уборку и каким образом по ее завершении проводят бактериологический контроль стен, оборудования и воздуха.

Никто из студентов не выразил удивления и не поинтересовался, на кой черт им это надо. Молодцы, уже успели усвоить, что врач должен знать все, ведь ему положено отвечать за все и всех — за себя, и за средний, и за младший персонал.

Поскольку темой следующего занятия была сердечно-легочная и церебральная реанимация, ненадолго задержались у коек трех подобных пациентов. Ненадолго, потому что с третьим курсом всерьез обсуждать больных нет смысла, более-менее серьезное обсуждение начинается никак не раньше второй половины четвертого курса.

В вестибюле, у входа в реанимационный зал, дорогу Данилову, шедшему во главе группы, преградил высокий мужчина в сером с серебристым отливом костюме, хрустящей при движениях белой рубашке и в галстуке цвета свежей артериальной крови. Движения у мужчины были энергичными, глаза из-под слегка затемненных стекол очков сверкали воинственно.

— Скажите, пожалуйста, вы сейчас были в реанимации?! — вежливая фраза была произнесена далеко не соответствующим тоном. — Вы все?

Возле входа в реанимационные отделения всегда торчат родственники, желающие передать передачу или узнать о состоянии пациентов. Некоторые подавлены, другие, напротив, возбуждены. Нервы.

— Да, в реанимации, — мягко сказал Данилов, — но все вопросы о состоянии пациентов…

— Это меня не интересует! — перебил мужчина.

Он отступил на шаг, но не для того, чтобы пропустить Данилова и студентов, а чтобы удобнее было снимать их на телефонную камеру.

Телефон, кстати говоря, появился у него в руках сам собой, словно из воздуха.

— Предупреждаю вас, что наш разговор снимается на видео и записывается…

— На аудио, — в свою очередь перебил Данилов. — Может, вы сначала скажете, в чем дело?

Студенты оживились (нестандартная ситуация — это всегда интересно) и полукольцом окружили Данилова и его странного собеседника. Данилову уже было ясно, что его визави, мягко выражаясь, немного не в себе. Он первый раз за все время хождения с тростью ощутил уверенность, которую она придавала. Не как опора, а как холодное оружие.

Эти самые, которые немного не в себе, подчас бывают очень опасными. Могут ножом ударить, из пистолета выстрелить, а то и кислотой в лицо плеснуть. Колосова не так давно вспоминала знакомого доцента-иммунолога, которому супруга умершего пациента плеснула в лицо соляной кислотой. Несчастный доцент умер на месте, сердце не выдержало. Убийце дали пять лет. Мертвого, конечно, не воскресить, но пять лет с перспективой выхода на волю через два с половиной года за столь зверское убийство… это как-то чересчур мягко, даже при условии снисхождения к женщине, недавно потерявшей любимого мужа.

Данилов с Колосовой даже немного поспорили по этому случаю. Не из-за назначенного судом наказания (в отношении наказания их мнения полностью совпадали), а на тему любви. Колосова мечтательно закатила глаза и сказала, что ей бы очень хотелось, чтобы кто-то так любил ее, как убийца любила своего мужа. Данилов возразил, что любовь здесь может быть совсем ни при чем, может, вообще никакой любви не было, а была обида на врачей или на судьбу, вынудившую возиться с больным или лишившую жизненной опоры. Ну, и так далее, причин может быть сколь угодно много, и они могут быть самыми разными, но любовь тут, как говорится, и близко не стояла. От великой любви человек скорее на себя руки наложит… Колосова не согласилась, начала ссылаться на исторические примеры, припутала сюда же и Отелло, не подходящего ни по одному параметру, запуталась и заявила, что она все равно права. Данилов, утомленный бессмысленной дискуссией (одно дело — выразить свое мнение в ходе разговора и совсем другое — долго его отстаивать), согласился с данным утверждением.

— Я — сын больного Самошкина! — представился мужчина, держа Данилова в прицеле камеры. — Самошкин Виктор Аристархович, адвокат, член президиума свободной коллегии адвокатов России, кандидат юридических наук! Не двигайтесь, я должен заснять ваш бейдж!

Рука с телефоном плавно приблизилась к груди Данилова, зависла секунд на пять и также отдалилась на прежнее расстояние. За спиной послышались смешки студентов.

— У нас вообще-то занятие, — сообщил Данилов. — Если наше знакомство завершено, то я бы хотел…

— Оно только начинается! — заявил Самошкин с видом, не предвещавшим никаких радостей от знакомства. — Вы только что сказали, что у вас занятие, так?

— Да, — подтвердил Данилов.

— Вы преподаватель, а за вашей спиной я вижу студентов?

Телефон повернулся вправо, затем влево, запечатлевая студентов. Данилов тем временем оглядел вестибюль — не притаился ли где оператор с камерой в руках или не спрятана ли где камера без оператора. Первой мыслью, объясняющей странную ситуацию, была версия о том, что какому-то идиоту вздумалось снять в больнице сюжет для какой-нибудь юмористической передачи из серии «вас снимает скрытая камера». А что? Дай охраннику на входе двести рублей вместо пятидесяти, и он закроет глаза на съемочную аппаратуру.

Рублей за пятьсот эта публика и на ящики с динамитом закроет глаза, зато стоит один раз забыть дома удостоверение, как сразу же разыгрывается пятнадцатиминутный спектакль «Великая бдительность». Ты стоишь и ждешь, а охранник, то и дело отвлекаясь на общение с посетителями, сначала вызывает по рации старшего смены, затем звонит на кафедру, выясняя, работает ли там такой-то. Получив утвердительный ответ, не пропускает, а просит спуститься и «засвидетельствовать».

Зачем, если у человека на руках есть паспорт, непонятно. Во всяком случае, Данилову так и не удалось получить ответа на данный вопрос. Впрочем, нет, ответ был. «Много в России Даниловых», — буркнул охранник, и спорить с данным утверждением Данилов не мог. Действительно, распространенная фамилия. Когда кто-то за тобой спускается, это еще не конец, потому что надо дождаться старшего охранника (бригадир, что ли?), чтобы тот записал нарушителя в свой блокнот. Почему это не может сделать охранник, тоже неизвестно. Скорее всего, потому, что «старшому» тоже надо что-то делать, чтобы оправдывать свое наличие и получать зарплату.

Пройдя один раз через подобное мытарство, Данилов не собирался его повторять. Старался не забывать пропуск, а если уж случится такое, то просто пройти мимо охранника, и все. Жизненный опыт свидетельствовал, что подобная манера поведения в общении с охранниками самая верная. Срабатывало, и не раз.

Камер в вестибюле не было, ни с оператором, ни без оператора, если не считать камеру телефона Самошкина. Никакие это не съемки, просто очередной идиот или, как нынче принято выражаться, альтернативно одаренная личность. Чем — Бог его знает.

— Студентов, — ответил Данилов, понимая, что отделаться от настырного Самошкина без скандала вряд ли удастся.

Его не хотелось вообще, и, кроме того, здесь были студенты, которым преподаватель (пусть и свежеиспеченный, не слишком-то опытный) просто обязан демонстрировать умение бесконфликтного решения любых спорных ситуаций.

— Вы со студентами посещали реанимационный зал?

— Да.

— Осматривали больных?

— Отчасти. — Данилов почувствовал, что долго сдерживать раздражение не удастся, и пару раз глубоко вдохнул — вроде как должно сработать успокаивающим образом.

— Все же осматривали? — настаивал Самошкин.

— Знаете, что я вам скажу, уважаемый? — Данилов намеренно не добавил фамилии, чтобы хоть как-то выразить свое отношение к происходящему. — То, что вы адвокат, еще не дает вам права интересоваться тонкостями учебного процесса и мешать ему, задерживая нас здесь своими вопросами.

— Вы уже третья студенческая группа, которую я вижу выходящей из реанимации.

— И что с того? — полюбопытствовал Данилов. — Все студенты, приходящие на кафедру анестезиологии и реаниматологии, проводят определенное время в реанимационном зале. Это часть учебного процесса. Вас что-то не устраивает? Обратитесь в Министерство.

— Куда и к кому мне обратиться, я решу сам, — с достоинством ответил Самошкин, продолжая съемку. — Если я правильно понимаю, то студенты не просто проводят время в реанимационном зале, а изучают истории болезни и осматривают больных… Я правильно понимаю?

— Правильно, правильно, — подтвердил Данилов. — Учебный процесс в клинике, главным образом, из этого и состоит.

— Прекрасно! — обрадовался Самошкин. — Итак, вы только что признали, что студенты получают доступ к конфиденциальной информации, составляющей врачебную тайну. Так ведь?

Данилов наконец-то начал догадываться о том, куда клонит адвокат.

— Ее можно использовать в учебном процессе, — сказал он.

— Можете назвать разрешающий закон или статью гражданского кодекса?

— Разумеется, не могу, это по вашей части.

— А почему же тогда утверждаете? На каком основании?

Данилов выругался про себя. Вот ведь, гад, так и норовит в угол загнать.

— На основании того, что так везде принято, — ответил он. — Явно есть соответствующие законы, как же без них?

— Снова посоветуете мне обратиться в Министерство за разъяснениями?

— Почему обязательно туда? — пожал плечами Данилов. — Можно и в ректорат. Там, я думаю, тоже смогут ответить на ваши вопросы. На этом наш разговор окончен?

— Еще минуточку! — не попросил, а приказал адвокат.

— По-моему, уже больше чем достаточно, — ответил Данилов и пошел вперед.

Ему ничего не осталось, как шагнуть в сторону освобождая проход.

— Я привлеку вас к ответственности за разглашение врачебной тайны! — кричал он в спину Данилову. — По части первой статьи 137 уголовного кодекса! Незаконное распространение сведений о частной жизни лица, составляющих его личную или семейную тайну, без его согласия…

— Плавали — знаем! — не оборачиваясь, ответил Данилов. — До двух лет!

— Он больной, — тихо констатировал кто-то из студентов.

— Здоровых в наше время почти не осталось, — ответил Данилов. — Вымерли, как динозавры…

Отпустив группу, он позвонил Журавлеву и рассказал ему про адвоката.

— Этот Самошкин у меня уже в печенках сидит, — пожаловался заведующий отделением. — Сначала донимал, просил дать папаше «легкий наркоз». Я ему сказал, что их не бывает, бывают короткие операции, а он в ответ пообещал мне много разнообразных неприятностей…

Легкий наркоз — как? Половинными дозами, чтобы все чувствовать, но не в полную силу? А какой тогда тяжелый? Это выходить из наркоза можно легко или тяжело, но сам наркоз не может быть таким.

— Урологов он тоже достал по полной программе, в итоге аденомэктомию[48] ему делал сам Бортников…

Бортников заведовал урологическим отделением. Считалось, что руки у него золотые, и вроде как считалось по праву.

— Дед Самошкин, что удивительно, весьма приятная личность — спокойный, дружелюбный, не скандальный. В кого сынок таким уродился — загадка! Вчера терроризировал дежурную бригаду — ломился в дверь и требовал, чтобы врачи с сестрами показали ему свои дипломы и сертификаты. Ну не …ак, а? Кто с дипломом на дежурство ходит? Вы видели хоть раз такое?

— Нет.

— И я не видел! И все снимает на свой телефон! И каждый раз предупреждает какого-то хрена! «Я веду запись!»

— Кажется, так полагается, — не очень уверенно сказал Данилов. — Если не предупредить, то съемка считается скрытой, а это не то противозаконно, не то не годится в качестве доказательства на суде. Вы там поосторожней с этим гавриком, Анатолий Михайлович. Такое впечатление, что он хочет сделать себе имя на наших костях.

— … ему в зад, а не наши кости! — огрызнулся Журавлев.

— Я образно, — улыбнулся Данилов.

— Я тоже, — ответил Журавлев. — Никогда, знаете ли, на мужиков не тянуло. Тем более на таких… Не волнуйтесь, мы подстраховались со всех сторон. Главный в курсе, деду особое внимание. Вчера Раиса Ефимовна приходила на совместный осмотр, сегодня Яна забегала. История болезни там просто шедевральная, комар носа не подточит. И вообще, после того как пять лет назад у меня в отделении умерла мать депутата Коцюбинского, меня уже ничем испугать нельзя. Во всяком случае, так мне кажется.

— Мать депутата? — удивился Данилов. — В нашей больнице? А почему?

— А вы его самого спросите, — посоветовал Журавлев. — Бабку привезли по «Скорой» в кетоацидотической коме,[49] из которой она так и не вышла. Запущенный случай, и возраст за восемьдесят. А о том, чья она мать, мы узнали уже постфактум. Что тут было… Громы, молнии, бочки гнева и реки ярости. Главный чуть не обкакался со страху, мне тоже досталось. Не уберегли, понимаешь ли, мать такого сына! А почему она при жизни толком не лечилась и наблюдалась в обычной районной поликлинике, этого никто не знает. Хочешь заботу о мамаше проявить — делай это, пока она жива, что толку после смерти ножками топать да слюной брызгать…

— Надо же себя показать, — сказал Данилов, вспомнив одного знакомого генерала.[50] — Хотя бы для самоуважения.

— Вот-вот… — согласился Журавлев и отключился. Домой Данилов ехал в лирическом настроении, в таком, когда кажется, что вокруг одни придурки с недоумками. Сегодняшнее общение с адвокатом наложило какой-то особенно сильный отпечаток на весь день. В голову лезли мысли глобального характера, причем исключительно печальные. О том, как часто достается врачам на пустом месте, и о том, как обидно, когда ты стараешься, делаешь все, как надо, на совесть, а в ответ получаешь какой-то негатив. Данилов почти никогда не зацикливался на причудах пациентов, искренне веря в то, что нормальных людей больше, чем идиотов, но иногда уверенность покидала его.

Сегодня и разговоры случайных попутчиков были под стать настроению. Такой вот день, истинно лирический.

— Мы не можем просто похвалить себя, нам непременно надо обос…ть кого-то! — возмущался мужик в потертой ондатровой шапке. — Стоматологи непременно интересуются, какой слесарь ставил эту пломбу? Автослесарь не успеет заглянуть под капот, а уже начинает материть тех «косоруких уродов», которые чинили машину до него, если даже машина чинится в первый раз. Сантехник не может заменить смеситель молча, он непременно выскажет все о своем предшественнике в нецензурных словах и предлогах!

— Вы не представляете, сколько нового я узнала о своем первом муже от второго! — ответила ему полная блондинка в короткой шубке из серебристого меха неясного происхождения. — Полтора года только и делал, что хаял! Ладно, я, положим, знаю, что за фрукт-ананас мой первый, как-никак шесть лет с ним, уродом, прожила, надеялась человеком сделать. Но второй-то с ним не знаком, только по фотографиям… И туда же! А если приглядеться, то не такая уж большая между ними разница, только я не приглядываюсь, а то придется в третий раз замуж выходить, а это такая канитель! От одного отвыкать, к другому привыкать, а потом понимать, что хрен на хрен менять — только время терять…

— Я вам о народе, а вы мне о мужьях! — рассердился мужчина. — При чем тут ваши мужья?

— А разве они не народ? — обиделась блондинка. — Вы говорите про народ, я вам пример привела из личной жизни! Сантехник со стоматологом — народ, а мои мужья — инопланетяне? Нет, вы скажите, почему вы позволяете себе выпады в адрес моих мужей? Вы такой крутой, что вам женщину обидеть как два пальца об асфальт?!

Мужик в ондатровой шапке покосился на блондинку, понял, что она успокоится не скоро, и поспешил покинуть вагон, благо поезд как раз остановился на «Авиамоторной». Возможно, ему здесь и надо было выходить.

Лишившись собеседника, блондинка, явно не умевшая быстро сбрасывать обороты, начала громко проезжаться по адресу современных мужчин, ни к кому конкретно не обращаясь. Проезжалась она по мужчинам вообще, но в пример приводила своих мужей, так что на подъезде к «Марксистской» весь вагон был в курсе ее семейных проблем.

От «Таганки» до «Кузьминок» пришлось ехать под монотонный бубнеж двух кумушек по поводу несовершенства нынешнего мира и воспоминаний о мире былом. Как понял Данилов, не слишком-то вслушиваясь и вдумываясь, обе тетки в молодости работали в каком-то научно-исследовательском институте, сильно не перетруждались, но получали неплохо и к тому же имели еженедельные продуктовые «заказы» — пайки эпохи позднего социализма.

Под разговор вспомнился рассказ матери о том, как однажды она делила с коллегой-педагогом праздничный новогодний заказ, состоявший из коробки шоколадных конфет, бутылки шампанского, баночки красной икры, двух баночек шпрот и замороженного румынского или венгерского цыпленка. Делили долго, в итоге обе остались недовольны дележкой и не разговаривали друг с другом до конца учебного года. Действительно, как без обид разделить подобный набор? Тебе цыпленка — мне шампанское? Тебе шпроты — мне икру? А конфеты куда? Разделить поштучно? Или икра перевешивает шпроты с конфетами? А адекватно ли шампанское цыпленку? Нет, от такой дележки только одни проблемы. Лучше кинуть монетку, и пусть тот, кто выиграл, заберет весь набор… А другому? Ему — в следующий раз. Не бывает, чтобы никогда не везло.

Глава двенадцатая

Безумный санаторий

Идея встречи Нового года в санатории, еще расположенном и в городской черте, Данилову не понравилась. Сначала он решил, что Елена шутит. Какой санаторий? Зачем? Ладно еще укатить куда-нибудь далеко, например в Великий Устюг, на историческую родину Деда Мороза, но кому нужен санаторий в парке Сокольники? Неужели там будет лучше и комфортнее, чем дома?

— Ты пойми, — горячилась Елена, забрасывая Данилова аргументами, — это же парк, по сути дела, настоящий лес! Елки, снег, чистый воздух…

— Чистый воздух в Сокольниках? — Данилов саркастически улыбнулся. — Был когда-то…

— Ну, во всяком случае, лучше, чем здесь! — Елена ткнула пальцем в сторону Волгоградского проспекта. — Я так люблю новогоднюю сказку… Помнишь, как мы с Никитой приезжали к тебе в Монаково?[51]

— Там совсем другое дело, — ответил Данилов, внутренне слегка передернувшись от нахлынувших воспоминаний про сельскую больницу, вот уж занесла нелегкая, точнее, сложное стечение обстоятельств. — Монаково — благословенная первозданная глушь. Там и воздух чистый, и воду из реки некоторые пьют, и снегом поутру можно умываться, пока на него кто-нибудь не пописал. Ты не сравнивай Монаково с центром Москвы.

— Я и не думаю сравнивать! Так далеко мы с маленьким ребенком не уедем.

— С ним лучше сидеть дома, в привычной обстановке.

— А там лес, Данилов, елки… Можно гулять все три дня… В лесу…

Поняв, что с наскока убедить мужа не удалось, Елена изменила тактику.

— Помнишь, как ты бесился, когда сидел дома с ногой? — спросила она. — Потому что засиделся в четырех стенах. Вот и я тоже, мне хочется немного развеяться, сменить обстановку, а другого варианта у меня нет. Может, я хотела бы встретить Новый год в каком-нибудь клубе, но о нем не может сейчас идти речь. Поэтому для меня и Маши санаторий — это единственная нормальная возможность встречи Нового года. Комфортабельные номера, ресторан, буфет. Я узнавала: они не возражают против грудных детей, даже обещали кроватку в номер, но я сказала, что у нас есть складная…

Складную кроватку на легкой алюминиевой раме подарил Марии Владимировне Полянский. «Летом будете ездить на дачу — пригодится», — сказал он. Данилов ответил, что уместнее было бы для начала подарить дачу. Полянский посоветовал дачу арендовать. Заплатил за два месяца, прожил, и голова ни о чем не болит.

— Возьмем двухкомнатный люкс с ванной и туалетом на первом этаже, чтобы не таскаться с коляской по лестницам… — продолжала соблазнять Елена.

— Разве в санатории нет лифта? — удивился Данилов.

— Есть, конечно, но на первом этаже все равно удобнее. Представляешь, открываешь ты утром окно, а там зайчик…

— Лен, очнись! — попросил Данилов. — На улице зима, а у нас — маленькая девочка. Какое окно? В лучшем случае — форточку…

— Данилов, не придирайся к словам! — возмутилась Елена. — Я хотела сказать: «Отодвигаешь занавеску, а там…»

— Крыса! — рассмеялся Данилов.

Рассмеялся громко и разбудил дочь, даром что сидели на кухне. Елена посмотрела на Данилова со всей признательностью, на которую только была способна (чуть не испепелила взглядом), и умчалась в спальню.

Минутой позже она вернулась с дочерью на руках и объявила:

— А Маша не имеет ничего против санатория!

— Она сама тебе об этом сказала? — поинтересовался Данилов, улыбаясь дочери.

— А как же! — ответила Елена. — Так что у нас два голоса против одного.

— Подожди-ка, — осадил Данилов. — А Никита? Его ты спросила?

— Он уже взрослый, — вздохнула Елена, — и у него свои планы. Он будет встречать Новый год у одноклассника, там собирается большая компания…

— А потом?

— Приедет домой отсыпаться. А второго уже мы вернемся. Ну что, добрый папочка? Ты подаришь своим девочкам новогодний праздник?

Против такой постановки вопроса возразить было нечего.

— Как хоть называется этот твой санаторий? — спросил Данилов.

— Не мой, а наш, — поправила вредная жена. — «Сокольническая пуща».

— Пуща? — удивился Данилов. — Пуща — это непроходимый лес… Буераки, косогоры, буреломы… Сокольническая пуща — смешно!

— А наш папочка — зануда, — пожаловалась дочери Елена. — То ему не так, это не этак. А сам даже не почесался по поводу Нового года, не спросил, где мы хотим его встречать…

— Во-первых, не стоит привлекать детей к взрослым разборкам, — сказал Данилов. — Во-вторых, шантажировать нехорошо. А в-третьих, сайт у «Пущи» есть?

— Да, конечно. Соколпус точка ру. Обрати внимание на обстановку в номерах…

Данилов изучил сайт, если можно так выразиться, от корки до корки.

Один из старейших санаториев страны…

Экологически чистая, необыкновенно красивая лесопарковая зона…

В прошлом году вошел в десятку лучших здравниц Москвы…

Приз мэрии за самую благоустроенную территорию среди медицинских учреждений…

Бывшая усадьба купцов Лукьянчиковых, реконструированная по фотографиям начала прошлого века…

Уютные одноместные и двухместные номера с кондиционером, телевизором, холодильником, ванной и туалетом в каждом…

Двухкомнатные номера «Люкс» с гидромассажными ваннами…

Три бассейна — открытый, закрытый и детский…

Русская и турецкая баня, сауна…

Комплекс детских игровых комнат и большая детская площадка…

Комфортный современный кинозал…

Интересная камерная новогодняя программа.

И стоила эта неземная роскошь не так уж и дорого — двенадцать с половиной тысяч за последние сутки старого года и первые сутки нового года. За номер-люкс. По московским меркам — очень даже терпимо. Разумеется, без участия в камерной новогодней программе. Программа стоила шесть тысяч с человека и оплачивалась отдельно, по желанию. В шесть тысяч входило «бесконечное число подходов к салатно-закусочному столу», две бутылки «шампанского с настоящей пробкой», два коктейля на выбор и «большой сладкий подарок с игрушкой из детства». Неплохо.

«Камерная программа — это интересно, — подумал Данилов. — Все обычно привлекают народ шумными феериями, а тут — камерная. Надо бы взглянуть одним глазком».

Немного удивляло то, что на сайте санатория нельзя было узнать о наличии свободных мест и забронировать номер. Имелся только телефонный номер, по которому предлагалось звонить с десяти до шестнадцати тридцати по будням.

Заочное знакомство не вызвало отторжения, поэтому Данилов согласился и даже пошутил насчет того, что достигли возраста, с которого начинают ездить по санаториям. Елена на шутку отреагировала с напускной суровостью, напомнив, что каждому человеку столько лет, на сколько он себя ощущает, и что паспортный возраст имеет сугубо юридическое значение.

— Меня только одно удивляет, — поделился сомнениями Данилов. — До Нового года осталось совсем ничего, а у них при таких ценах еще есть места.

— Не очень раскрученное место для празднования Нового года, потому и есть.

— Да, пожалуй, — согласился Данилов. — И камерная программа не всех привлекает.

— Нам это только на руку, меньше шума.

Слабая попытка соблазнить Никиту на совместную встречу Нового года («Ты не представляешь, как там будет здорово») успехом не увенчалась.

— Вы бы лучше дома встречали, — посоветовал подросток. — Встреча Нового года — дело ответственное, как встретишь — так и проведешь. Вы что, весь год в санаториях провести собираетесь?

Елена попросила сына не каркать, но дальше уговаривать не стала — поступай, как знаешь.

Заселяться разрешалось с двух часов дня, что было очень удобно — дорога как раз приходилась на дневной сон Марии Владимировны. Выезжать предстояло около полудня, так что сборы начались рано — в восемь часов. Упаковал пару сумок — отнес в багажник, упаковал еще — снова отнес в багажник…

— Багажник уже битком, — доложил Данилов после третьей ходки.

— Так уж и битком? — не поверила Елена. — А у нас еще кроватка и сумка с едой.

Новогодний стол решили накрыть привезенной с собой снедью, чтобы не бегать по буфетам. Взяли всего понемногу, но сумка получилась большой, и в багажник уже никак не влезала. Поупражнявшись в раскладке сумок и так и сяк, Данилов пристроил провизию в салоне на переднем пассажирском сиденье. Кроватка, благо в сложенном виде она была совсем плоской, поместилась в багажник.

У входа в подъезд Данилов столкнулся с Никитой, тащившем в каждой руке по упаковке полуторалитровых бутылок с водой.

— Богатырь вырос! — восхитился Данилов, пытаясь забрать груз.

— Терминатор, — буркнул Никита, но воду не отдал.

— Что, не в настроении? — удивился Данилов, открывая переднюю правую дверцу. — Неужели разлука так тебя напрягает?

— Мамины наставления, — пожаловался подросток. — То не моги, это не забудь… Интересно, она когда-нибудь поймет, что я уже вырос?

— Поймет, но не до конца, — утешил Данилов, принимая воду и ставя ее на пол перед сиденьем. — Потерпи, мы скоро уедем, и ты на двое суток станешь полностью самостоятельным.

Складная коляска имела все шансы уместиться на переднем сиденье. «Три человека едут недалеко от дома на два дня и везут с собой столько барахла! — подумал Данилов. — Жуть!»

— Станешь тут, — скривился Никита. — Мама каждые полчаса звонить будет, если не чаще. Уже предупредила, чтобы я не вздумал выключать мобильный и взял бы с собой в гости зарядку. А то грозилась приехать, если не стану отвечать на звонки.

— Нам было легче, — улыбнулся Данилов, захлопывая дверцу, — мы росли без мобильников. Позвонишь разок, доложишься, и ладно…

— От прогресса вообще одни проблемы, — вздохнул Никита. — Люди утрачивают связь с природой, забывают о своем предназначении, становятся придатком к компьютеру…

— От кого я это слышу! — Данилов нажал кнопку на брелке и подергал за ручку, проверяя, заперлась ли дверца. — Кто у нас целыми днями торчит за компом? Может, я?

— А как мне развиваться? — парировал Никита. — Где набираться знаний? Где искать ответы на вопросы?

— Да, ты прав, — согласился Данилов. — Компьютерные игры типа «Постал-три» прекрасно развивают, дают фундаментальные знания и ответы на все вопросы…

Никита открыл рот, явно намереваясь возразить, но подумал и ничего не сказал.

В десять минут первого выехали. От Кузьминок до Сокольников ехать не так уж далеко, но в последний день года машин на дорогах битком, а тут еще и снег повалил. Ехали медленно, как выражался один из водителей на подстанции, с церемониальной скоростью.

На подступах к Таганской площади увидели аварию на противоположной стороне дороги. «Шестерка» цвета баклажан с тонированными стеклами врезалась в зад «Газели» с рекламой магазина стройматериалов на борту. Полиция и «Скорая» уже были на месте. Пузатый капитан, около которого стоял один из водителей (явно — водитель «Газели»), что-то писал, привалившись спиной к патрульной машине, а в салоне «Скорой» горел свет, не иначе как возились с водителем «шестерки» или с пассажирами. Перед «шестерки» был смят, что называется, в гармошку. Ясное дело: старое ржавое железо прочностью подобно фольге, удара не держит.

— Какая подстанция? — спросила Елена, не отрывая взора от дороги.

— Не разобрать, — ответил Данилов. — Что, соскучилась по работе?

— Есть немного, — призналась Елена.

Разговаривали тихо, практически шепотом, чтобы не разбудить дочь, спавшую в автокресле рядом с Даниловым. Впрочем, ей, кажется, нравилось ехать в машине.

На Золоторожской набережной недолго постояли в пробке, а дальше уже ехали с «приличной» скоростью около сорока километров в час. Приехать раньше времени не боялись. Какие проблемы? Можно будет оставить машину на стоянке и погулять по «Сокольнической пуще».

Раньше приехать не получилось, потому что Елена запуталась в просеках и проездах. В результате едва не укатили в Лосиный остров.

— Что они тут указателей не ставят! — возмутилась Елена. — Денег на табличку не хватает?

— Не хотят превращать заповедные леса в городские парки, — ответил Данилов. — А навигатор разве сломался?

— Да я думала, что так найду, — Елена остановила машину и достала из бардачка навигатор. — До Сокольников дорога знакомая, а там по схеме было прямо-прямо, а потом направо. Выходит, что где-то ошиблась…

Навигатор, которому ошибаться не положено, за десять минут вывел к гостеприимно распахнутым воротам санатория.

Ворота были так себе: давно не крашенная металлическая решетка советского образца со звездами и колосьями. У ворот будка, на двери будки — навесной замок.

— Первозданная простота, — высказался Данилов. — Заходите все желающие…

— Очень умно! — одобрила Елена. — Чужие сюда все равно не приедут, а общение с охранниками может напрочь убить праздничное настроение.

— Тут ты права, — согласился Данилов.

Видимо, для того, чтобы ненароком не испортить впечатление зимней сказки, территория санатория расчищалась от снега кое-как, чисто символически. В одном месте машина чуть не увязла, но в итоге передумала.

— Красота-то какая, — выдохнула Елена, подъехав к центральному корпусу, где им предстояло оформление.

Данилов промолчал. Старый барский дом и впрямь выглядел неплохо, но две пятиэтажные пристройки с боков определенно портили впечатление. Подобное смешение стилей выглядело несуразно и неэстетично, к тому же пятиэтажки были серыми простыми коробками без каких-либо изысков и украшений. Былая роскошь в обрамлении суровой простоты современности. Борьба нового со старым во всей ее первозданной наготе. Бр-р-р!

— Я же говорила — сказка! — Елена вышла из машины, быстро оглядела окрестности и сунулась в салон за дочерью, которую уже отстегивал от кресла отец. — Смотри, Маша, как тут красиво! Мы приехали в царство Деда Мороза.

— Окна запотевшие, — прокомментировал прагматичный Данилов.

— Зима! — снисходительно пояснила Елена.

— Рамы хреновые. У нас дома окна не запотевают.

— Следи за речью! — одернула Елена. — Тут ребенок! Сколько можно повторять!

— Давай пока не будем выгружаться, — предложил Данилов, пропуская замечание мимо ушей, — а сходим сначала и посмотрим номер.

Порядки здесь были доверчивые: номера бронировали по звонку, без предоплаты. Не исключено, что дело было не в этом, а в количестве свободных номеров.

— Давай, — согласилась Елена. — Только учти, что я отсюда раньше второго числа уезжать не собираюсь! Ка-те-го-ри-чес-ки!

— Учел, — ответил Данилов, поочередно захлопывая три распахнутые дверцы.

Запирать машину Елена не стала. Какие могут быть кражи в сказке?

Внутри все оказалось почти таким же, как и на сайте санатория, только с маленькой разницей: реальность смотрелась пообшарпанней и потусклее. И за стойкой администратора сидела не юная дева «улыбка до ушей и от ушей ноги», а простецкого вида толстуха в синем халате. Короткая стрижка, пергидрольная блондинистость, крупные химические завитки и выражение привычной усталости на лице.

При виде Марии Владимировны толстуха слегка оживилась.

— Кто это к нам приехал? — поинтересовалась она писклявым голосом.

— Приехала девочка Маша с родителями, — сообщила Елена. — Дед Мороз у вас живет?

— У нас, — закивала администратор. — Ждет вас не дождется, с утра в окошко глядит — где там девочка Маша с родителями?

Завитки, щедро спрыснутые лаком, сидели, как литые, не шевелясь при движениях. Не прическа, а шлем из самоварного золота.

Люкс оказался просторным, светлым, немного обшарпанным (то ли фотографии на сайте были сделаны давно, то ли прошли обработку в фотошопе) и прохладным, если не сказать — холодным. Виной тому были оконные рамы, из которых ощутимо тянуло холодом.

— Поддувает, однако, — сказал Данилов, проведя рукой по краям окна в большой комнате.

Администратор не стала спорить.

— Рамы старые, из них и сифонит, — сказала она. — Пластик, а хуже дерева. Но это проблема поправимая…

— Есть другие «люксы»? — спросила Елена.

— Есть, — кивнула администратор, — но в них то же самое. Но можно проклеить окна скотчем и дать вам два дополнительных обогревателя. Вы погуляйте минут пятнадцать. Можете в буфет пока сходить…

Есть не хотелось, поэтому это решили отложить на потом. Данилов принял у жены Марию Владимировну, и они отправились на прогулку по окрестностям.

Они порадовали тишиной, вкусным воздухом и встречей с белкой. Встреча была крайне недолгой. «Смотрите, белочка!» — воскликнула Елена, и белочка тотчас же ускакала вверх по сосне. Данилов успел увидеть только кончик пушистого хвоста, который был не столько рыжим, как положено белке, сколько серым.

Вернувшись в номер, восторженно ахнули: на смену неуместной по зиме прохладе пришло тепло.

— Еще полчасика, — и прогреется, — пообещала добрая фея, многозначительно глядя на Данилова.

— Спасибо, — сказал Данилов и, правильно истолковав феин взгляд, дал ей триста рублей.

Судя по удовлетворенной улыбке, с суммой он угадал.

— Располагайтесь и подходите на оформление, — фея положила на стол початый рулончик скотча и направилась к двери.

— А скотч? — спросила Елена.

— Это вам, — улыбнулась толстуха. — Если захотите проветрить номер, придется заклеивать по новой.

«Мы лучше дверь откроем», — подумал Данилов.

В коридоре тоже хорошо сифонило.

Спустя час, перетаскав в номер сумки, разложив детскую кроватку и выпив один за другим три стакана чая, Данилов признал, что в «Сокольнической пуще» вполне можно провести пару дней. Главное, что тепло и ниоткуда не дует. Ну, пыльновато по углам, так дочь Маша пока еще не ползает по полу, ну, раковина и ванная в ржавых потеках, но видно, что чистые. Ванна, кстати говоря, оказалась не гидромассажной, а самой обычной. Обещанного кондиционера нет в номере? А кому, спрашивается, он нужен зимой?

Словно насмехаясь над Даниловым, в половине пятого, прямо перед выходом на большую прогулку, из кранов перестала течь вода. Как холодная, так и горячая. Хорошо еще, что все дела были уже сделаны — домывалась последняя чашка.

— С шестнадцати тридцати до девятнадцати у нас плановое отключение водоснабжения, — сообщила толстуха-администратор. — По приказу главного врача.

— Зачем? — хором удивились Данилов и Елена.

— В целях экономии. Вы разве не знаете, что воду нужно экономить?

— Знаем, — кивнул Данилов, — но…

— Никаких «но», — строго сказала администратор. — Экономить так экономить. Тем более что в это время все или спят, или гуляют.

— А если срочная необходимость? — не сдавался Данилов. — Бывают же у людей потребности в воде…

— В туалете возле ресторана воду не отключают. Со срочными потребностями можно туда…

— Мы как раз идем гулять! — бодро сказала Елена. — И как раз до семи часов!

— Вот и хорошо, — одобрила администратор. — А билеты на праздник вы брать не будете? Ах, да, у вас же маленькая…

И принялась увлеченно строить Маше глазки. Дочь, сидевшая на руках у матери, благодарно улыбалась: она любила, когда на нее обращали внимание.

— А можно узнать, что подразумевается под камерной программой? — спросил Данилов.

— Ну, это типа «Голубого огонька», если вы в курсе, о чем идет речь, — туманно ответила администратор. — Ведущая — заслуженная актриса России Алена Малинина.

Не увидев восхищения на лицах собеседников, администратор пояснила:

— Та самая, которая в «Черном петухе» Настю играла, а в «Мосводоканале» — маму убитого мальчика.

Данилов переглянулся с Еленой. Та еле заметно покачала головой — не в курсе, мол.

— А вы случайно не эти… Ну, которым религия не позволяет телевизор смотреть? — по-свойски поинтересовалась администратор. — У нас в прошлом году была одна семья. Сразу же попросили телевизор из номера унести, спать с ним в одном помещении не могли.

— Нет, — внутренне содрогаясь от смеха, ответил Данилов. — Мы из тех, кто сериалов не смотрит.

Во взгляде администратора промелькнуло сочувствие — бедные обделенные люди, ну какая, спрашивается, может быть жизнь без сериалов?

— Прикольно тут! — сказала Елена, когда они вышли на улицу.

— Совок! — более категорично высказался Данилов. — В буфет можно и не ходить.

— Почему? — спросила Елена, укладывая Машу в коляску.

— Там будут сосиски, салат из давно увядших свежих овощей, половинки яйца с майонезной «розочкой» и кофе с чаем, сильно напоминающие бурду…

Данилов немного ошибся. Кроме перечисленного в буфете были бутерброды с семгой по восемьдесят рублей и бутерброды с красной икрой, приготовленные по принципу от икринки до икринки, как от Москвы до Пекина, по сто сорок рублей. Из напитков присутствовали не только чай и кофе, но и коньяк с шампанским. Праздник, как-никак. Но в целом впечатление от буфета было совковым. Данилов вспомнил дворец культуры какого-то научно-исследовательского института с труднопроизносимым названием, в который он в детстве бегал смотреть кино и играть на пятнадцатикопеечных автоматах в морской бой. Там был точно такой же буфет, только перевернутых конусов с соком не хватало. И буфетчица один в один как из прошлого: краснощекая, не слишком приветливая и не очень опрятная. Берет деньги и этими же руками отпускает еду.

На Елену, видать, тоже повеяло стариной, потому что, пока шли из буфета в номер, она вдруг спросила:

— Данилов, а ты помнишь, как раньше продавали хлеб? Вилки на веревочках помнишь? Которыми полагалось проверять — свежий батон или нет?

— Помню. Наша соседка, тетя Поля, никогда этими вилками не пользовалась, считала, что грех — в хлеб железкой тыкать, и проверяла батоны рукой. Чаще всего — со скандалом.

— Раньше хлеб черствел быстро, не то что сейчас…

— Приехали встречать Новый год в санатории и начали предаваться воспоминаниям, — поддел Данилов. — Ой, смотри, Лен!

— Но он же реально черствел на следующий день! Нарежешь, оставишь на столе, и готовы сухарики. Потом их можно макать в теплое молоко… Что ты рожу кривишь, Данилов?

— Представил себе эту картину. Берешь сухарик, макаешь его в теплое молоко, затем отправляешь все в помойное ведро и лезешь в холодильник за колбасой…

— Это вы, москвичи, лазали в холодильник за колбасой, когда вам хотелось, — уточнила или упрекнула Елена, — а вся страна видела колбасу только по праздникам! У нас дома в качестве закуски на перехват были сваренные вкрутую яйца, которые всегда можно было купить. А колбаса, особенно сервелат…

С семи часов начали активно съезжаться постояльцы. Захлопали на улице дверями автомобилей, затопали по коридорам, некоторые, судя по голосам, приехали с детьми. Не с грудничками, а постарше — от трех лет и выше. Дважды, ошибаясь номером, стучались в дверь, а потом долго поздравляли и не менее долго извинялись. Короче говоря, спокойствию и тишине пришел конец.

— Если хочешь, то можешь сходить на камерную вечеринку, — сказал Елене Данилов, — а я посижу с Машей. Заодно и расскажешь, что это такое.

— Как я могу без вас? — ответила Елена. — Нет уж, приехали сюда втроем, и праздновать будем втроем. В половине двенадцатого выдвинемся в лес с провизией, найдем симпатичную елочку, проводим под ней старый год, встретим Новый и вернемся обратно. А если Маша будет не против, то еще и погуляем немного. Ты объявление насчет фейерверков в холле видел?

— Нет.

— Фейерверки с салютами на территории санатория строго запрещены. За нарушение — штраф и досрочное выселение. Так что можно рассчитывать на тихую новогоднюю ночь…

— Ой ли? — усомнился Данилов. — Ты думаешь, что кто-то примет к сведению это объявление?

— Ну, может, раз-другой. Но многочасовой канонады точно не будет. Данилов, я прихватила из дома фужеры, чтобы не пить вино из пластиковых стаканчиков…

— А сервировочный столик забыла? — Данилов неодобрительно покачал головой. — Как же мы без него?

— Я взяла бокалы, — повторила Елена. — Для встречи Нового года. Главное — не забыть их в номере. И штопор, кстати, тоже.

Для встречи Нового года привезли две бутылки красного вина — безалкогольное для Елены, кормящей матери, и обычное сухое для Данилова. Пить на морозе, пусть даже и несильном, шампанское не хотелось.

— А нужны ли бокалы? — вслух подумал Данилов. — Можно прямо из бутылки, по-походному.

— Ты не романтик, Данилов, — в который уже раз упрекнула Елена. — А как же «двух бокалов влюбленный звон»?[52] И зря я, что ли, завертывала их в салфетки?

— Еще и они? — притворно ужаснулся Данилов.

— Салфетки можешь оставить в сумке, — разрешила жена. — Они нужны только для того, чтобы бокалы не разбились… А мандарины и конфеты я положу прямо в карманы! Это детская мечта!

В Данилове проснулся доктор, который, впрочем, никогда не засыпал, разве что вместе с ним.

— А Маше от мандаринов и конфет плохо не станет?

— Есть не обязательно, главное — чтобы были полные карманы! — ответила Елена. — Буду тебя угощать. Если, конечно, заслужишь…

Разумеется, она не удержалась и под бой курантов (администрация санатория любезно транслировала традиционное президентское поздравление по висевшим где-то и невидимым в темноте громкоговорителям) съела парочку долек. Данилов не особо любил мандарины, поэтому большая часть праздничного запаса осталась нетронутой.

Сразу же после наступления Нового года Мария Владимировна проснулась и не замедлила выразить недовольство стоянием на месте. В результате походный лагерь был быстро свернут. Как только коляска пришла в движение, дочь сразу же уснула.

— Удивляюсь тому, как мгновенно она засыпает, — Елена взяла Данилова, катившего коляску, под руку. — Как будто выключили…

— Врачебный ребенок, — ответил Данилов. — Есть возможность — надо спать.

— Интересно, кем она станет, когда вырастет?

— Хорошим человеком! — убежденно ответил Данилов. — При таких-то родителях иной расклад невозможен.

— Это мы-то с тобой — хорошие люди? — удивилась Елена.

— Разве нет?

— Ну, не знаю… У тебя характер не сахар, и у меня тоже не подарок. Меня вот некоторые подчиненные «пилой» зовут.

— Это они намекают на твое изящество и прекрасные зубы, а не на что другое.

— Спасибо, Вова, — Елена на секунду прижалась к Данилову. — И как я раньше-то не догадалась…

— Скромная потому что.

— О нет! — Елена тихо хихикнула. — Скромность здесь ни при чем. Скромность выдумали дураки и неудачники, чтобы хоть чем-то уесть умных и удачливых! Если я чего-то достигла, то почему я должна это скрывать или, как говорят, «не выпячивать»? Захочу и выпячу, имею полное право! Или я не права?

— Любимая, ты всегда права, и нет никого правее тебя, — елейным тоном потомственного подкаблучника ответил Данилов. — Даже если ты не права, то ты все равно права, потому что права ты всегда.

— Ты запомни, что сейчас сказал, и время от времени повторяй мне, — попросила Елена. — Ну, прямо бальзам для души!

— Ладно, — согласился Данилов. — Только не часто, чтобы не зазналась. Или его тоже придумали дураки с неудачниками?

— Нет, это не выдумки…

Снег и отсутствие освещения на удалении от корпусов существенно ограничивали территорию прогулки. Можно было ходить туда-сюда от конца правого корпуса до конца левого или закладывать плавные повороты, чтобы гулять по кругу. Данилов выбрал второй вариант.

Постояльцы оказались законопослушными — никаких фейерверков. И вообще на территории было тихо и пустынно.

— Странно, что не слышно, как празднуют… — сказала Елена.

— Ресторан на той стороне, — ответил Данилов, — через холл и коридор. А камерные праздники по определению нешумные. Ничего, сейчас народ скажет все положенные тосты и начнет выходить на улицу освежиться.

Точно услышав его слова, из главного входа вышла компания. Семь человек, из которых двое были в колпаках Деда Мороза. Почему-то все с сумками. Вышли, расселись по двум автомобилям и уехали в ночь.

— Куда это они? — удивилась Елена.

— В магазин за добавкой исключается, — начал рассуждать вслух Данилов. — Ночью спиртное не продают, да и в магазин такой толпой не ездят. Одно из двух: или отправились с поздравлениями по друзьям, или срочно вызвали на работу. Может, это врачи, какая-нибудь бригада микрохирургов, или группа следователей по самым важным делам… Хотя не исключено, что ребята дружно отравились салатом оливье…

— И поехали сдаваться на Соколиную гору![53]

— Не иначе.

— Хорошо бы сейчас кружку горячего глинтвейна! — вслух помечтала Елена. — Как я не сообразила взять плитку?

— Мне кажется, что за нее в номере здесь расстреливают без суда и следствия, — Данилов не так чтобы и шутил. — Выводят туда, под елки, и расстреливают! И потом, ведь тебе нельзя пряности, а что такое глинтвейн без них? Так, подогретое вино…

— Ой, а что же Никита нас не поздравляет?! — всполошилась Елена, доставая из кармана мобильный.

— Дай парню спокойно встретить Новый год, — попросил Данилов. — Ты ему уже три раза звонила!

— Когда это было? Еще в прошлом году?

Елена отпустила руку Данилова, нажала «двойку», на которую был забит для быстрого вызова номер Никиты, и поднесла трубку к уху.

Тот долго не отвечал. Они успели пройти не меньше пятидесяти метров.

— Празднует и не слышит, — сказал Данилов, чувствуя, что Елена начинает волноваться.

— Я ему дам — не слышит, — пообещала Елена. — Ну, наконец-то! Ты где?.. Все нормально?.. Ты сыт?..

«Что за дурацкий вопрос? — удивился Данилов. — Как можно остаться голодным в новогоднюю ночь?»

Сам он, кстати говоря, не прочь бы был подкрепиться. С собой на улицу они взяли вино, бокалы и мандарины с конфетами, прочая снедь осталась лежать в стареньком холодильнике «Саратов», хоть и небольшом, но очень громко работающем.

— А что вы пьете?.. Никита, я тебя очень прошу… Ничего, послушай еще раз… Как придешь домой — сразу же отзвонись мне!.. И не вздумай шляться по улицам — там сегодня одни пьяные!.. А ты точно не… Что сразу «мама»? Мама беспокоится… Вот будут у тебя свои дети… Хорошо… Хорошо… Пока.

— Вы так и не поздравили друг дружку с Новым годом, — заметил Данилов.

— Ой, правда! Спасибо, что напомнил! Сейчас…

На этот раз разговор вышел коротким — поздравились, и все. Тем временем из санатория вышла на улицу еще одна компания, точнее — семья. Папа, мама и дочь лет пятнадцати. Вышли, огляделись вокруг, сели в машину и уехали. Дверцами хлопали как-то резко, сердито. «Что за исход?» — удивился Данилов.

Ответ на вопрос он получил через полчаса, когда они возвращались в номер.

— Это же надо так лохануться! — возмущалась вышедшая навстречу компания, тоже с сумками. — Весь праздник насмарку… Недешево, но очень сердито…

— Кажется, камерная программа не вставила народ, — негромко сказал Елене Данилов.

Громкие голоса разбудили Марию Владимировну. Елена взяла ее на руки и ушла вперед, а Данилов остался у входа и начал стряхивать снег с колес коляски. Снег был не только на колесах, но и в решетчатом багажнике — зачерпнул по дороге.

Из разговоров людей, косяком поваливших с праздника, Данилов понял, что камерная программа провалилась с треском.

— Где они нашли такую дуру в ведущие?..

— Шведский стол не имеет права заканчиваться…

— Я не ожидала много от коктейлей, входящих в стоимость праздника, но подавать паленый джин-тоник…

— Лучше бы Деда Мороза со Снегуркой пригласили вместо этой выдры…

— На уровне?! Уровень?! Какой тут может быть уровень?! Лучше бы я остался дома!..

— Боже мой! Какое убожество! Какой гребаный стыд! А мы еще Сашу с Пашей приглашали…

— Б…! Как так можно?!

В холле администратор орала на двух весьма респектабельных мужчин постарше и помоложе:

— Что значит: «Обслуживающий персонал мог быть и повежливее»? Мы не обслуживающий, а медицинский персонал! У нас не публичный дом какой-нибудь, а приличный санаторий! А если кому не нравится, то скатертью дорога!..

— Мы все сделали правильно, — объявил Данилов, вернувшись в номер. — Кажется, здесь одни только мы довольны встречей Нового года. Правда, если уж говорить начистоту, то следующий Новый год мне хотелось бы встретить в каком-нибудь другом месте…

Глава тринадцатая

Свадьба лучшего друга

— Ну, Игорь дает! — сказала Елена. — Тянул годами, а тут вдруг раз — и в субботу свадьба! Стремительный он наш!..

«И непостоянный», — усмехнулся про себя Данилов.

— Даже когда звонил поздравлять с Новым годом, ничего не сказал. Слушай, а ты спросил, что они хотят в подарок?

— Да.

— И что?

— Игорь сказал, что лучше всего — новую квартиру где-нибудь на Малой Бронной или в Столешниковом переулке, но на худой конец он согласен и на новый чайник или же радиотелефон с двумя трубками.

— Это несерьезно! — возразила Елена. — Свадьба лучшего друга как-никак, и ты свидетель. Надо подарить что-то запоминающееся, весомое. Такое, чтобы на всю жизнь… Знаешь, кажется, у меня есть подходящий подарок…

Он оказался аляповатым чайным сервизом в древнекитайском стиле: пузатый, вроде бы как фарфоровый, чайник и двенадцать пиал. Фарфор постарались стилизовать под старину, нанеся на него узор, симулирующий тончайшие паутинообразные трещинки. Упакован сервиз был в красную картонную коробку с большими золотыми иероглифами.

— Пахлома! — оценил сервиз Данилов и пояснил Елене: — Одна из маминых подруг, тетя Эмма, искусствовед в пятом поколении, всю жизнь проработавшая в Третьяковке, называла так «русскую старину», продающуюся на Арбате и в Измайлово. Пахлома — гибрид Палеха и Хохломы.

— Это привезли из Шанхая, — обиделась Елена. — И подарили мне на день рождения.

— Можно подумать, что и там нет своего Арбата! — хмыкнул Данилов. — Нет, Лен, Полянский такому подарку не обрадуется, а его невеста и подавно. Она ведь тоже имеет отношение к искусству, так что какой-никакой, а вкус быть должен.

— А у меня, значит, его нет?

— Ты-то тут при чем? А вот у того, кто преподнес тебе, со вкусом есть определенные проблемы. Чей подарок, кстати?

— Одна заведующая подстанцией подарила. И мне, кстати, нравится сервиз. Я, можно сказать, от сердца его отрываю…

— Такие жертвы никому не нужны, — перебил Данилов. — Лучше подарить деньги в конверте, не только лучший подарок, но и универсальный. И очень удобный…

Женился Полянский конспиративно. Другого определения Данилов подобрать не мог. Внешне все выглядело как обычное, относительно скромное свадебное празднество (двадцать семь человек вместе с самими новобрачными) в небольшом ресторане, но был один нюанс — дату и место Полянский огласил всего за неделю. Как-то странновато для свадеб, о которых обычно предупреждают месяца за два, а то и раньше.

Сначала Данилов решил, что Полянский просто замотался с подготовкой и забыл предупредить загодя, тем более что последний раз они виделись давно и после того не перезванивались — как-то не было ни времени, ни повода. Но уже по ходу банкета, после того, как третий из гостей во время поздравительного тоста посетовал на недостаток времени для того, чтобы определиться с подарком, и мягко попенял виновникам торжества на запоздалое приглашение, Данилов понял, что все были приглашены таким же образом. Его разобрало закономерное любопытство.

На свадьбу Данилов явился один, без Елены. Все никак не получалось найти няню для Марии Владимировны, жена и осталась с ней дома. Елена искала няню среди знакомых, по рекомендациям, неизвестно кому с улицы своего родного ребенка не доверишь, но, несмотря на это, мало кто из нянь допускался к испытаниям, а уж выдержать их пока ни у кого не получалось. Сколько раз, вернувшись с работы домой, Данилов находил на столе придавленные радиотрубкой, чтобы не разлетались, листочки с номерами телефонов, и слышал очередное резюме Елены — краткие выводы по кандидатуре няни.

— Светлана Леонтьевна чересчур стара для того, чтобы иметь дело с маленьким ребенком. Наклонилась поднять соску, выпрямилась и замерла, потому что голова закружилась. И с памятью у нее не очень…

— Раиса поначалу произвела хорошее впечатление, но оно быстро испортилось. Во время работы нельзя то и дело разговаривать по телефону…

— Майя Георгиевна была бы идеальной няней, если бы имела понятие о гигиене. Я заметила, что она не моет рук при выходе из туалета. Ну, как так можно?..

— Ксения постоянно тормозит. Все бы хорошо, но эта медлительность меня просто убивает. Няня должна быть пошустрее, особенно если нянчит таких крохотулечек…

— Ирина Николаевна умеет себя преподнести, но на этом все ее достоинства заканчиваются…

— Вика умудрилась обвариться, когда доставала бутылочку из стерилизатора. Я помазала ожог упланом и выпроводила ее. Слишком уж она неловкая…

— Марьяна на собеседовании разговаривала прилично и вдруг расслабилась и начала вставлять «блин» и «ну ваще» через каждые два слова… Не знаю, как это увязать с ее рекомендациями? Неужели их все сами себе пишут?..

— Да, Данилов, представь себе, мы снова ищем няню. Ольга Петровна не оправдала моих надежд…

Данилов уже перестал верить в то, что на свете существует няня, способная понравиться Елене, и к поискам относился скептически, с оттенком иронии. Правда, ее приходилось держать при себе, чтобы не злить лишний раз жену. Волноваться по поводу затянувшихся поисков Данилов не собирался. Рано или поздно Елена сократит список требований, и няня тут же найдется. Сам он считал, что не стоит придавать слишком большое значение наличию у няни постоянной московской регистрации. Разве мало приличных людей с временной регистрацией? Отнюдь.

Улучив момент, когда новобрачная на минутку отлучилась, Данилов подсел к Полянскому и тихо поинтересовался:

— Вы так долго раздумывали, или есть еще какая причина?

— Ты о чем?

Полянский довольно достоверно изобразил непонимание, но провести Данилова ему не удалось.

— Не притворяйся, ты прекрасно понял, о чем я, — ответил Данилов. — О вашем бракосочетании. Мне чисто по-человечески любопытно, почему все случилось так скоропалительно? Никак не могли решиться на этот важный шаг или…

— Или, — ответил Полянский, улыбаясь кому-то из гостей. — Решились мы давно и готовиться начали тоже. Сашенька платье шила полтора месяца…

— Что так долго? — удивился Данилов.

— Это же свадебное платье! Сначала никак не могла определиться с фасоном, потом переделывала. Портниха попалась не самая лучшая, хоть и знакомая близких знакомых…

— А сколько ты шил свой смокинг?

Шутки шутками, но Полянский действительно был в смокинге и смотрелся в нем очень даже неплохо. Настоящим буржуем смотрелся Полянский, правда черная бабочка придавала ему слегка легкомысленный вид. На взгляд Данилова, жениху больше бы подошел традиционный галстук в сочетании с жилетом.

— Смокинг я не шил, а купил, — ответил Полянский. — С подгонкой по фигуре. Это вещь нужная, пригодится еще не раз…

Подгонка была качественной, смокинг совершенно скрадывал изрядных размеров пузцо, и Полянский смотрелся не толстым. Конечно, не как кипарис, но тем не менее стройность определенно наличествовала.

— Да, конечно. Мало ли какие бывают случаи, например… — Данилов осекся, подумав, что намеки на повторную женитьбу не очень-то уместны на свадьбе, да еще из уст свидетеля, пусть и символического, но все же гаранта крепости молодой семьи. — Например, вручение Нобелевской премии или каких-то наград…

— Нобелевская премия по диетологии? — Полянский посмотрел на Данилова, как на неразумного младенца. — Был бы я иммунологом…

— Да, — согласился Данилов. — Это модно, стильно, современно… Что же ты не пошел в иммунологи?

— Мне и на своем месте хорошо, — важно ответил Полянский. — Я чувствую, что помогаю людям…

— Игорь, нас никто не снимает, — перебил Данилов. — Никто даже не конспектирует твои речи для почитателей и потомков. Поэтому не старайся понапрасну, а ответь на мой вопрос — почему ты так долго тянул с приглашением? Не могли определиться с количеством? Ну, уж мне-то можно было сказать хотя бы сразу после Нового года? Что за конспиративная скоропалительность?

— Конспиративная — ты верно сказал, Вова. Дело в том, что я старался избежать вероятных осложнений, поэтому и не спешил озвучивать дату, — признался Полянский. — Будь моя воля, я бы за два дня всех созвал, но это уже получилось бы совсем неприлично. Чем больше времени, тем шире расползаются слухи, кто-то может захотеть испортить нам праздник… Если честно, то я и сейчас немного нервничаю. А вдруг…

— Уже поздно что-то портить, — успокоил Данилов, оглядывая помпезный зальчик с тяжелой бронзово-хрустальной люстрой, лепниной на потолке и обоями под драпировку. — Все уже позади. Отзвучал свадебный марш, съедено горячее, на очереди свадебный торт, вкус которого испортить невозможно. Вредить надо до регистрации…

— Это в зависимости от того, что хочется испортить, — возразил Полянский. — Если сам процесс, то да — перед регистрацией, если же настроение, то можно в любое время, даже тогда, когда гости станут расходиться. Скандалы плохи тем, что в любом случае запоминаются они, а не праздник.

— Вам надо было устроить свадьбу на корабле, — посоветовал Данилов. — Обошлось бы, конечно, дороже — это удовольствие не из дешевых, но зато романтично и безопасно. Погрузились и уплыли себе праздновать. Вряд ли кто-то на лодке рванется в погоню.

— Хорошая мысль! — одобрил Полянский. — Как-то я об этом не подумал. Действительно, романтично. Вода, звезды, корабль плывет…

— А на корме сижу я, — подхватил Данилов, — с аккордеоном в руках и пою: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

— Да ну тебя, Вова! — отмахнулся Полянский. — Не можешь без своих подколов! И на аккордеоне ты играть не умеешь, и песни у тебя дурацкие!

— Долго ли научиться! — рассмеялся Данилов. — По такому-то случаю. А песня хорошая, душевная. Особенно когда: «И за борт ее бросает в набежавшую волну». Самое то для свадьбы на корабле.

— А потом песню Селин Дион из «Титаника»?

— Да, — одобрил Данилов. — Скажи-ка, Игорь, а как ты объяснил невесте, теперь уже жене, столь нестандартное поведение?

— Так, как есть, — пожал плечами Полянский. — Мы давно договорились ничего не утаивать друг от друга. Предельная откровенность — тот фундамент, на котором строится крепкая семья…

У Данилова было несколько иное мнение по этому вопросу, но он не стал его оглашать. Откровенность — хорошо, но иногда она выходит боком, а то и разрывом.

— …Поэтому Сашенька рассказала мне о своих бывших «кадрах», а я ей о моих…

— Сколько ночей понадобилось тебе, чтобы рассказать обо всех твоих подругах, Шахерезад ты наш несравненный? — поддел Данилов. — Тысяча и одна? Или больше?

— Я пока еще не настолько дряхл, чтобы по ночам развлекаться рассказами, — слегка обиженно ответил Полянский. — И зачем, скажи, пожалуйста, рассказывать обо всех подругах? Так можно и с детского садика начать. Мало ли с кем я дружил!

— То есть спал? — дразнясь, уточнил Данилов.

— Понимай как хочешь! Если для тебя это синонимы…

— Я пошутил, — поспешно вставил Данилов. — Не отвлекайся, пожалуйста.

— Сам перебиваешь, а потом — «не отвлекайся»! — огрызнулся Полянский. — Разумеется, я рассказал только о тех, с кем у меня были серьезные отношения…

Возвращение Сашеньки помешало Данилову узнать число женщин, с которыми Полянский находился в подобных отношениях. Не станешь же при жене интересоваться у мужа такими подробностями. Да и зачем? Все равно соврет Полянский, назовет наугад двух или трех, а на самом деле у него со всеми пассиями были серьезные отношения с намеком на что-то большее. Может и недолго, но были. Показная серьезность в сочетании с перманентной легкостью бытия и потаенной жаждой перемен — фирменный, если можно так выразиться, стиль Полянского. Противоречиво? Все люди сотканы из противоречий, и Игорь не исключение.

В целом свадьба удалась. Собравшиеся довольно оживленно общались между собой, но Данилову, не знавшему никого из гостей, было скучно. Со стороны Полянского было двое его коллег и четверо родственников, пожилых и чопорных до невозможности. Самоотверженно проскучав до подачи свадебного торта (ничего особенного — традиционная трехэтажная башня с женихом и невестой на вершине), Данилов решил, что пора бы и откланяться. Пожелал на прощанье молодоженам счастья, намекнул на то, что с его легкой свидетельской руки (Полянский при этом иронично поднял левую бровь) все у них будет хорошо, сослался на усталость и был таков. Уже на выходе подумал, что надо было бы сначала вызвать такси, но возвращаться было неуместно, и пришлось ловить машину на обочине. Повезло — буквально сразу остановилась белая «Нива», водитель которой оказался не только сговорчивым и некурящим, но и молчаливым, так что доехал Данилов очень комфортно.

Дома ему пришлось дать подробный отчет о мероприятии. Елену, засидевшуюся в четырех стенах, интересовало буквально все, до мельчайших подробностей, начиная с фасона платья невесты и заканчивая списком приглашенных. Увы, большую часть вопросов Данилов оставил без ответа.

— Меня терзают смутные сомненья, Данилов, — вроде бы как в шутку сказала Елена, — уж не посещал ли ты любовницу, прикрываясь свадьбой Игоря?! Если бы ты там был, то…

— Как ты могла такое подумать! — ужаснулся Данилов. — Любовница — это куда бы ни шло, особенно если ты рекомендуешь! Но пренебречь событием, в возможность которого я никогда не верил, даже еще сегодня утром… Это никак не возможно!

— Я?! Рекомендую?! — Елена шмыгнула носом, принюхиваясь к запаху, исходящему от Данилова. — Что ты там пил?

— Пил я шампанское, насчет «рекомендуешь» пошутил, — обстоятельно отвечал Данилов, — в фасонах платьев я не разбираюсь, могу только повторить, что здесь, — он указал руками на грудь, — почти ничего не было, а внизу было много, колоколом. И про гостей меня спрашивать нет смысла, потому что я никого не знаю. Я перекинулся парой слов со свидетельницей невесты, и все. У невесты, кстати, свидетельницей была не подруга, а троюродная сестра.

Ах, вот еще нюанс — на свадьбе не было ни тамады, ни фотографа. За фотографа был кто-то из Сашенькиных знакомых. Он еще весьма деликатно фотографировал меня вполоборота, чтобы не было видно третьей ноги. И очень при этом смущался, по глазам было видно, как ему хочется спросить, где я ее повредил. Бывают же такие любознательные люди, у которых вся жизнь проходит под девизом: «Хочу все знать».

— Ты ему рассказал?

— Нет. Пусть лучше Игорь об этом расскажет, соврать так красочно, как он, я все равно не смогу, а героем в чужих глазах выглядеть приятно…

Проснувшаяся дочь положила конец расспросам. Елена поспешила к ней, а Данилов заварил чаю покрепче и, пока тот настаивался, отправился в душ. Протокольные мероприятия, а свадьбы как раз к таким и относились, крайне утомительны, а что может снять усталость лучше, чем контрастный душ и чашка-другая крепкого чая? Разве что сон, но Данилов собирался подежурить, чтобы дать жене возможность хоть немного спокойно поспать.

Свадебное путешествие Полянский и Сашенька отложили. «Сейчас мне отпуск не дадут, — объяснил Полянский, — а потом у нас грандиозные планы, мы хотим объехать пол-Европы, это лучше делать летом».

Прихлебывая из кружки чай, Данилов подумал о том, что у них с Еленой не было никакого свадебного путешествия и уже никогда не будет. А тоже ведь собирались, и также не сразу. Раз отложили, другой отложили, так никуда и не съездили… Разве что в санаторий на Новый год.

— Но это же не значит, Вольдемар, что жизнь твоя скучна и однообразна, — сказал вслух Данилов.

Возразить было нечего. Жизнь не просто баловала Данилова разнообразием, а прямо-таки утомляла им. Данилов предпочел бы реже менять места работы, и вообще… «Но в итоге все не так уж и плохо, — подумал он. — Расширил кругозор, набрался жизненного опыта (куда только его девать?), узнал, почем фунт лиха… Или уже целый пуд? Ладно, какая разница? Все мое…»

Отчего-то вспомнилась Монаковская ЦРБ[54] с ее бешеным графиком работы, при котором без преувеличения, в самом деле, приходилось жить в отделении. «Интересно, как там дела? — подумал Данилов. — Работает еще больница или ее закрыли ввиду отсутствия персонала? Нет, наверное, все же работает, хоть кто-нибудь да остался… А ничего ведь было в Монаково… Своеобразно. Совсем не так, как в Москве, можно сказать, на медицину посмотрел с другой стороны. Как-нибудь летом неплохо было бы съездить туда, купить путевку в какой-нибудь пансионат… Впрочем, нет — две недели отдыха в Монаково встанут, как месяц в Греции или Турции, ведь цены там совершенно запредельные. Лучше просто в выходной день съездить. Летом. Погулять, поплавать в Волге, а вечером вернуться обратно».[55]

В дверь коротко позвонил запоздавший Никита. Данилов с чашкой в руке пошел открывать.

— О! — удивился Никита, увидев Данилова. — Что — свадьбу отменили?

— Я по сокращенной программе, — ответил Данилов, — а вот где вы изволите гулять, молодой человек?

— Молодой человек, — в тон ему ответил Никита, — изволил быть в гостях у одноклассника, где наслаждался продвинутой игровой приставкой…

— В твои годы пора интересоваться чем-то более серьезным, — поддел Данилов.

— Например? — прищурился Никита. — Девчонками?

— Хотя бы. Романтика и все такое…

— Романтика скучна и сильно напрягает. А игровые девайсы только радуют…

— Куда катится этот мир? Романтика их напрягает?

Данилов вздохнул (вышло совсем по-стариковски) и вернулся на кухню допивать чай. Вскоре туда же пришел Никита. Открыл холодную воду, изогнулся, прильнул к крану и начал жадно пить.

— Может, чаю? — предложил Данилов.

Он, не прекращая своего занятия, передернул плечами, что можно было понять как отказ. Данилов дождался, пока он напьется, и сказал:

— Врать, конечно, надо с умом, так, чтобы верили. Ни в каких гостях ты явно не был.

— Почему вдруг? — Никита попытался притвориться удивленным, но это ему не удалось, да и глаза сразу забегали. — Был…

— И, вернувшись домой, сразу же побежал на водопой! — усмехнулся Данилов. — Выпил одним махом литра два, если не три? Что, в гостях воды не давали? Или дома вкуснее? Родная как-никак…

— Почему не давали? Просто жажда вдруг появилась…

— Такая жажда просто так не появляется, — заметил Данилов. — Долго терпеть надо. А какой смысл так делать в гостях? Никакого. А если гуляешь где-нибудь и денег на бутылку «колы» не осталось… Ладно, иди. Не буду вторгаться в твою частную жизнь. Только в другой раз ври поскладнее или не ври совсем…

Покрасневший Никита, ничего не ответив, ушел к себе. Данилов допил уже успевший остыть чай и пошел в спальню на дежурство. Секунду-другую полюбовался мирно посапывающей дочерью. Любовался бы и дольше, но побоялся разбудить ее ненароком, ведь от пристального взгляда люди просыпаются. Осторожно поправил занавески, чтобы между ними не было щелей, а потом так же аккуратно прилег рядом со спящей Еленой и незаметно для себя заснул. Чужой пример заразителен, если рядом спят, то и сам заснешь. Именно поэтому водители «Скорой» гонят клюющих носом сотрудников с переднего сиденья в салон, чтобы не соблазняли.

Глава четырнадцатая

Конфуций и Карлсон

— Сестра с мужем сваляли дурака, причем по-крупному, — рассказывала секретарь Ирина Георгиевна. — Купили дом в Смоленской области, в какой-то забытой богом глуши. Сейчас это модно — бежать из города в деревню, вести натуральное хозяйство, есть собственноручно выращенную картошку…

— И собственнопопно высиженные яйца! — не преминул вставить Сааков.

Узкий круг сотрудников собрался поболтать с Колосовой. Она приехала на консультацию к заведующей эндокринологическим отделением и, разумеется, никак не могла не зайти на родную кафедру. Несмотря на сильно увеличившийся живот и некоторую одутловатость, выглядела она свежее и бодрее, чем раньше, когда ходила на работу. Пребывание дома явно пошло ей на пользу.

— Вроде того. Бэк ту нейча.[56] Короче говоря, это какое-то помешательство! Массовое, если судить по тому, что народ пишет в блогах и на форумах. Правда, подавляющее большинство только скулит о том, как хорошо было бы жить в собственной избушке на лесной опушке, а рисковое меньшинство кидается во все тяжкие.

— У Шукшина был такой рассказ «Выбираю деревню на жительство», — вспомнил Данилов. — Там дядечка, живущий в городе, развлекался тем, что по выходным ездил на вокзал и общался с приезжими из деревень на предмет выбора деревни. Высказывал кучу пожеланий, обсуждал, примеривался, а потом возвращался домой и никуда не уезжал. Да и вообще не собирался.

— Умный он был, — сказала Полякова. — Не то что моя Верка. Я ей пыталась мозги вправить, но все без толку. Закатит глаза и начинает: «Ах, экология! Ах, мегаполис!» Ну, и дальше тем же стилем. Муж — программист, сама Верка в корректорах подвизается, оба могут работать удаленно, вот и поехали туда, куда и легендарный Макар со своими телятами не доходил.

Полякова глотнула чая и продолжила:

— На первый взгляд складывалось все хорошо. Сдали свою двушку, взяли деньги за полгода, добавили к имевшимся накоплениям и купили дом в деревне, хоть и одноэтажный, но просторный. Электричество, скважина с насосом, колодец с питьевой водой, русская печь, и в осязаемой перспективе — газ. Газовая труба мимо ворот проходит, врезаться в нее можно без проблем.

Переехали с огромным энтузиазмом, новоселье устроили, я тоже там была и все удивлялась, куда же занесло мою шебутную сестрицу. Деревня на тридцать домов, в которую асфальтовой дороги не проложено! Заповедные, можно сказать, места. Они так и выбирали — чтобы подальше от городов да от заводов с комбинатами.

Первый месяц прошел в эйфории, а потом начались проблемы, и эйфория сменилась стойким депрессняком. Во-первых, экологическое приготовление пищи в печи, так, чтоб с дымком, — Полякова скорчила гримасу, выражая свое отношение к этому процессу, — оказалось донельзя геморройным. Дровами топить хлопотно и долго. Готовить на электрической плите показалось дорого, да и перебои с ним часто, причем совершенно спокойно могут на сутки вырубить. В Москве народ привык чуть что, сразу в мэрию названивать, а из деревни кому хочешь звони, хоть самому губернатору, никто не почешется. Решили проводить газ — запросили двести тысяч! Почти семь тысяч баксов за то, чтобы десять метров труб проложить и к магистрали подключиться.

— Официально? — удивилась Короткевич.

— Полуофициально, — Полякова улыбнулась. — В самой службе газа очередь на подключение чуть ли не на двадцать лет вперед, но существует некая фирма, единственная уполномоченная, и оттого цены у нее заоблачные. Стандартная в общем-то практика. Пока готовят на электрической плитке, газ прокладывать воздержались.

Во-вторых, там полная жопа в смысле инфраструктуры, торговли и быта. К педиатру надо возить ребенка за шестьдесят километров по рытвинам да колдобинам, в аптеку надо ехать, как минимум в райцентр, потому что та, что в соседнем поселке, имеет крайне скудный ассортимент. Продукты тоже надо возить из райцентра, в самой деревне никто ничего экологически чистого не продает.

Они, дурачки, надеялись быстро перенять от деревенских опыт, завести огород, кур, козу, корову (планы были просто наполеоновские), а на месте оказалось, что деревенские могут научить двум вещам — гнать самогон и тырить все, что под руку попадется. Всякий раз, стоило только им отлучиться куда-то втроем, их обворовывали. По мелочам, как говорит Верка, по-соседски. То зимнюю резину из сарая унесли, то запас круп и макарон, то палатку и резиновые сапоги… Горожане — они ведь богатые и дурные, еще себе купят.

В-третьих, оказалось, что дом, купленный удачно и недорого, требует еженедельных вложений. Там потекло, здесь сломалось или расшаталось… Зятю практически некогда было работать: он постоянно что-то чинил, мастерил или, если сам не мог, организовывал починку. А там организовать что-то совсем не так легко, как в Москве. Надо смотаться за материалом, найти мастера, а, как я уже сказала, деревенские только пить могут… Теперь они ищут покупателя на дом и ждут, пока истекут шесть месяцев, за которые им заплачено. Как только жильцы съедут, они тут же вернутся в Москву. Да, если кто-то желает купить дом в Смоленской области по хорошей цене…

Общий смех стал ответом на подобное предложение.

— Ну, мало ли какие бывают обстоятельства, — заулыбалась Полякова. — Может, кому свекровь или тещу подальше отселить надо. Сестра торопится, хочет продать дом как можно быстрее, под серьезный интерес готова хорошо скинуть.

— Какой смысл торопиться? Недвижимость постоянно растет в цене, — тоном знатока сказала Короткевич. — Самое выгодное вложение.

— Это квартира в Москве — выгодное вложение, Яна. Растет в цене, особого пригляда не требует, и сдавать ее можно. А дом в деревне без постоянного ухода ветшает со страшной силой. В итоге он не столько растет в цене, сколько требует денег… приличных, между прочим, тысяч десять-пятнадцать ежемесячно. Очень дорого стоит привоз, за морем телушка полушка… — как раз тот случай. И работа дорогая, цены выше московских.

— Да ну! — не поверила Колосова. — Это же провинция…

— Мало мастеров, нет конкуренции. В Москве люди друг у друга работу рвут, оттого и не заламывают цены. Я в мае меняла двери в ванную и туалет, так за установку платила по две с половиной тысячи, с врезкой замков, как говорится, под ключ. А с сестры за то же самое запросили пять тысяч! Потом скинули до четырех, и ниже ни в какую. Не хочешь — ставь сама!

— Две с половиной тысячи за установку двери! — Короткевич покачала головой. — А нам за наркоз тысячу сунут и чувствуют себя благодетелями! Зачем я пошла в мединститут?

— Надо было в столярное ПТУ, — поддела Колосова. — Не надо расстраиваться, жизнь вспять не повернешь. К тому же не так все и плохо, Яна Зиновьевна…

— Не так, не так, — согласилась Короткевич. — Но все-таки…

— То — дверь! — с пафосом сказала Колосова. — Поставишь и любуйся, открывай — закрывай. А то — наркоз, — тон изменился, последовал пренебрежительный взмах руки, — фьють — и нету, было и прошло. За такое и триста рублей много.

— Триста рублей — циничное надругательство над медициной! — Короткевич повысила голос. — Я и пятьсот возвращаю, говорю, что если нет возможности, то и напрягаться не стоит. В сентябре сказала это владельцу ресторана «Сирано»…

— Это который на Зубовском бульваре? — уточнила Полякова.

— Он самый!

Полякова выпятила нижнюю губу и покивала головой, выражая таким образом свое восхищение, что ли.

— Не самый последний кабак в Москве, да? А владелец пытался отдариться двухсотрублевой бутылкой молдавского вина! Да еще так торжественно ее преподнес, словно дар бесценный.

— Ничего себе! — хором удивились Полякова и Колосова.

Сааков сделал страшные глаза — какой ужас!

Данилов, которого подобные темы не интересовали, подумал, что неплохо бы было как-нибудь купить вина и сварить глинтвейн. Если подержать на плите подольше, то весь спирт улетучится, так что Елене как кормящей матери будет можно выпить стаканчик. Нет, все равно нельзя — там же пряности, без них глинтвейн не тот. Одному же пить глинтвейн не хотелось, это коллективный напиток, располагающий к неторопливому общению долгими зимними вечерами. Пить глинтвейн в одиночку все равно, что одному есть фондю или, скажем, шашлык.

— И что бы вы думали? — Короткевич выдержала небольшую паузу. — Он ответил мне народной мудростью: «Дареному коню в зубы не смотрят» — забрал бутылку и был таков!

— А ты думала, что он смутится, покраснеет, полезет дрожащими ручонками в бумажник и добавит в придачу к бутылке штуку евро? — иронично поинтересовалась Полякова. — Все бизнесмены — те еще жлобы! За копейку удавятся. Щедрость у них своеобразная, весьма и весьма… Иначе и нельзя: если будешь швыряться деньгами направо и налево, то очень скоро разоришься.

— Я не говорю о том, чтобы швыряться деньгами, — красивые ухоженные брови Яны Зиновьевны (не широкие и не тонкие, а в самый раз) сошлись на переносице. — Я говорю об элементарной человеческой порядочности. Врачи из отделения его, видите ли, не устроили, он захотел, чтобы наркоз ему давала я. Попросил, намекнул, можно сказать, пообещал. Ну, раз человек просит, как ему отказать… А он мне бутылку красного за две сотни! Нет, вру — за сто восемьдесят пять рублей, именно столько это пойло стоит в супермаркете возле моего дома! Я не знаю… Это как рубль в руку сунуть — на, мол, на бедность!

— Когда я был маленьким мальчиком и подрабатывал медбратом в приемном отделении тринадцатой больницы, — начал вспоминать Сааков, — то отблагодарить меня обещали очень часто, но делали очень редко…

— Артур Бениаминович! — перебила Короткевич, вопреки обыкновению, обращаясь к Саакову на «вы» и по имени-отчеству. — Не сыпьте соль на мои душевные раны, лучше составьте компанию для медитации!

— Всегда готов! — Сааков вскочил на ноги и похлопал себя по левому карману рабочих «пижамных» штанов, проверяя, на месте ли сигареты.

Официально ни на кафедре, ни в больнице курение категорически не приветствовалось, поэтому сигареты прятались подальше. Если сунуть пачку в карман халата, то непременно прицепится заведующий кафедрой или кто-то из больничной администрации. Сотрудники кафедры курили конспиративно: запирались в каком-нибудь кабинете и пускали дым в окно. «Каждый раз чувствую себя школьником, — говорил Сааков, — так и жду, что вот-вот директор школы в дверь, вломится».

Некурящие — Полякова, Скибкарь, Колосова и Данилов — продолжили общаться.

— Хотела еще урологу показаться, но Вера Исаевна после дежурства ушла рано, а ни к кому другому я не пойду, — сказала Колосова. — Угадайте, кого я видела в урологии?

— Урологов? — предположил Скибкарь.

— Девяткина. Помните такого?

— Как не помнить! — Скибкарь посмотрел на Данилова. — Это наш бывший зам по хирургии, редкостный болван! Иногда он был вынужден брать дежурства, когда в графике возникала дыра. Урологов у нас не очень много, приходилось ему проявлять сознательность. Как-то раз во время дежурства кто-то из хирургов пришел к нему с вопросом по поводу переведенного из реанимации больного и услышал в ответ, что сейчас господин Девяткин — дежурный уролог, и глобальные вопросы решать не уполномочен. Типа разбирайтесь сами, а завтра, после дежурства, я спрошу с вас как заместитель главного врача по хирургии. Здорово, да?

— Анекдот, — сказал Данилов. — Скверный.

— В этом он весь — всячески отбиваться от ответственности, чтобы ненароком не ошибиться. Лучшая страховка от ошибок — ничего не делать. Но ведь работает: в департаменте до заместителя начальника управления дорос, и это еще не предел!

— А какого именно управления? — полюбопытствовал Данилов.

— Самого-самого — организации медицинской помощи. А что он в урологии забыл, Елена Михайловна?

— Так он же докторскую написал, — ответила Колосова. — Скоро апробация. Он приехал на кафедру и по старой памяти заглянул в отделение.

— Девяткин будет дважды доктором![57] — Скибкарь схватился за голову. — Ой, не верю! Он же дуб стоеросовый!

— Как будто он один такой! — усмехнулась Полякова. — У нас каждый второй защитившийся — дуб.

Вернулись курильщики.

— Мы сейчас вспоминали историю с взятками, — сказала Короткевич.

— С какими именно, Яна Зиновьевна? — уточнил Скибкарь. — Они у нас кругом.

— Иняз.

— А-а!

— Владимир Александрович, наверное, не в курсе, — Короткевич посмотрела на Данилова. — О, это была такая пертурбация! — Она закатила глаза и покачала головой. — В начале прошлого учебного года полиция задержала одного из посредников в тот момент, когда он выходил от доцента кафедры иностранных языков с пачкой зачеток в сумке. Потянули за ниточку, клубочек начал распутываться. Доцент Гаругалина, проставившая заочно зачеты, заявила, что сделала это, потому что ей угрожали расправой. Посредник сказал, что за каждый зачет заплатил Гаругалиной по пятнадцать тысяч рублей…

— Нехило! — удивился Данилов. — Сколько же тогда стоит экзамен?

— Это были заочные зачеты злостным прогульщикам с кучей пропусков. Некоторые вообще ни на лекциях, ни на занятиях не появлялись, так что это еще очень дешево. На кафедре нормальной анатомии подобный либерализм стоит вдвое дороже. В итоге Гаругалину уволили, получение ею денег доказать не смогли, можно сказать, что она довольно легко отделалась. Сейчас она вроде бы работает в гуманитарном университете имени Шолохова, я краем уха слышала.

Примечательно, что следом за Гаругалиной уволилась и заведующая кафедрой Малинина, правда по собственному желанию. Видимо, сильно припекать стало. Ходили слухи, что ректор всерьез собирался расформировать кафедру, но потом все же передумал. И правильно: без кафедры иностранных языков не обойтись, расформируешь одну, так придется создавать другую. Какой смысл? Только лишние хлопоты.

Но активная борьба с коррупцией началась… Очень активная, вплоть до провокаций. Ловят на живца. С поличным — это же верное уголовное дело. Хотя я бы не сказала, что вся эта возня кого-то сильно испугала. Просто люди стали осторожнее, разборчивее, абы с кем не связываются и, конечно же, сами деньги не берут.

Взять хотя бы нашего шефа. У него все расчеты идут через Ирку. Что можно взять с секретарши? Она лицо не должностное, у нее ответственность другая. И потом, случись что — шефу ее отмазать труда не составит, это не самому под статью подставляться. Но, — Короткевич многозначительно подняла вверх указательный палец, — мы с надеждой смотрим в будущее. Рано или поздно любая волна уляжется. Коррупцию не побороть, она сама кого хочешь поборет. Да и смысла нет вредничать…

— Это как? — не понял Данилов.

— Ну, к примеру, встану я в позу и не поставлю зачет кому-нибудь из студентов. Не войду в положение, не изберу компромисс, а пойду на принцип. И что? Зачет поставит кто-то другой, вплоть до Тарасыча. А я останусь при своих принципах несолоно хлебавши. Есть ли смысл упускать заработок? Что от этого изменится? Ровным счетом ничего. Скажете, что я не права?

— Каждый прав по-своему, — ушел от прямого ответа Данилов.

— А все-таки? — настаивала Короткевич. — Могу я узнать ваше личное мнение?

— Мое? — Данилов на секунду-другую призадумался. — Студенты должны учиться, а не покупать зачеты и экзамены. А то ведь представить страшно, какие из таких студентов получаются врачи…

— Верно! — одобрила Полякова.

— А вы сами, в бытность свою студентом, никогда и ничего не покупали? — прищурилась Яна Зиновьевна. — Никогда-никогда?

— Было один раз, — улыбнулся Данилов. — Зачет по физкультуре мне поставили за бутылку французского коньяка.

— Вот видите! — оживилась Яна Зиновьевна. — Сами, как говорится, не без греха, а осуждаете…

— Я никого не осуждаю. Вы поинтересовались моим мнением — я его озвучил. Ну, и одно дело — зачет по физкультуре, а другое — по анестезиологии. Есть ведь разница с точки зрения профессионализма?

— Нет! — рассмеялась Короткевич. — Никакой разницы! Там предмет — и здесь. Там зачет — и здесь. Кто пренебрегает физкультурой, тот быстро устает, следовательно, хуже работает и допускает больше ошибок!

— Убедили! — Данилов поднял вверх обе руки, показывая, что он сдается. — Но я, собственно, и не лез в обличители… Мне за профессию обидно. Многовато в ней дураков, не находите?

— Не знаю, — Яна Зиновьевна пожала плечами. — Не видела такой статистики. Если взять нашу кафедру, то дурак всего один, да и то не совсем уж беспросветный, кандидатскую все же защитил.

Уточнять, о ком идет речь, Данилов не стал. И так сразу догадался, что Короткевич имеет в виду доцента Кулешова. А что касается диссертации, так ее по-разному защитить можно, только что об этом говорили. Та же ситуация, что и с зачетами.

С подачи Саакова разговор перешел на то, где интереснее работать. Сам он считал, что на кафедре. Короткевич с ним согласилась.

— А мне интереснее всего было работать в поликлинике, — Скибкарь снял очки, оценил на свет чистоту стекол, подышал на них и начал протирать полой халата. — Участковым врачом. Чего так смотрите?

Была у меня попытка получить квартиру сразу же после окончания интернатуры по терапии. Жил я в Выхино, на Ферганском проезде, у самого кольца, а в Жулебине открылась новая поликлиника, в которую заманивали народ обещанием жилья. Рисовали самые радужные перспективы. Проработайте три года, и будет у вас квартирка в новом доме. Правда, не всем такое счастье светило, а только московским очередникам. Мои родители в очереди на расширение жилплощади стояли с восемьдесят второго года, так что я подходил по всем статьям. Папа с мамой, кстати говоря, были в шоке от такой самостоятельности. Отговаривали меня, дурака. Мама историями про поликлинику пугала, она недолго проработала в молодости в поликлинике.

— Обманули? — спросил Данилов.

— Да, — Скибкарь надел очки, — и трех лет работать не пришлось, чтобы понять. Я, конечно, расстроился, завязал с поликлиниками и терапией и поступил в ординатуру по АИРу. Но поликлинику до сих пор вспоминаю. Столько интересных людей, столько впечатлений… Такой богатый жизненный опыт редко где получишь. Но суетно, и работа выматывала. В эпидемию были дни, когда по тридцать вызовов приходилось делать. Домой приходил, раздевался и падал: даже на то, чтобы поесть, сил не оставалось. Правда, молодой организм восстанавливается быстро, утром вставал свежий как огурчик…

— А расскажи нам какой-нибудь случай из практики, — попросила Короткевич. — Посмешнее…

Скибкарь призадумался:

— Самый смешной случай был, когда при мне покойница ожила. Я от испуга очень долго смеялся, такая форма истерики случилась.

— Удачная реанимация или что-то другое? — спросил Данилов.

— Дурь-матушка. Жили две сестры, классические интеллигентные старые девы, одна — учительница, другая — бухгалтер, постоянные мои пациентки. Чем еще старушкам развлекаться, как не лечением?

И однажды утром одной из сестер, той, которая бухгалтер, показалось, что ее сестра умерла. Лежит и не дышит, ни на что не реагирует. Вместо того чтобы вызвать «Скорую», бабулька оделась, взяла паспорт сестры и пошла в поликлинику выписывать справку о смерти.

Резонно, в общем-то: какой смысл дергать «Скорую», если человек уже конкретно мертв? В поликлинике, разумеется, справку без констатации смерти выписывать не стали. А дело было как раз к концу приема (я в первой смене работал), поэтому я отправил бабульку домой и сказал, что вскоре зайду к ним и законстатирую смерть. Прихожу, бабулька сидит на кухне, в комнату заходить боится. Зашли вместе. Покойница лежит на спине, ручки поверх одеяла, вся как есть — неживая. Подхожу, беру ее за руку, и вдруг она открывает глаза, смотрит на меня, опешившего от неожиданности, и начинает орать: «Кто это? Спасите! Убивают!» Разоспалась, видите ли. Забыла, скорее всего, что уже выпила на ночь снотворное, и приняла еще одну таблетку. А может, и не одну. Но шок у меня был приличный.

— Не описался? — пошутила Короткевич.

— Бог миловал.

— Это совсем не смешная история, — сказала Короткевич. — И вообще, оживший покойник — заезженная байка. Во всех ипостасях.

— А хочешь, я расскажу, как узнал о коварстве женщин? — предложил Скибкарь.

— Конечно!

— Публика у меня на участке была разная — интеллигентная и не очень. Пятьдесят на пятьдесят, примерно. Больше, как ни странно, поражали интеллигентные. Например, одна дамочка поинтересовалась у меня, точно ли мужчины не ощущают внутриматочные спирали при половом акте. Настойчиво узнавала: вдруг кто-то ощущает, зависит ли от размера…

— Спирали или члена? — сразу уточнила Короткевич.

— И того, и того… Всю душу вымотала. Я от санпросветработы никогда не увиливал, отвечал, если спрашивали, но тут не выдержал и посоветовал ей проконсультироваться у гинекологов. Их профиль. А она мне в ответ: «У нас в консультации одни женщины, а меня интересует конкретно мужское мнение. Мало ли, что где написано, а по своему личному опыту вы, доктор, чувствуете, стоит у вашей партнерши спираль или нет?» Я ответил, что ничего такого никогда не чувствовал, хотя знал, что у некоторых моих дев были спирали, и поинтересовался, почему бы ей не расспросить своих партнеров. Как-то логичнее, верно? Она помялась немного, но все же рассказала, что собирается сообщить своему другу, что она беременна. Посмотреть на его реакцию и, если он поведет себя согласно ее надеждам, то есть потащит в ЗАГС, то тогда можно будет извлекать спираль и беременеть по-настоящему…

— Бедный наивный Шурик, — улыбнулась Короткевич. — Это стандартная бабская уловка, а ты запомнил ее и рассказываешь как какое-то откровение. И еще берешь на себя смелость утверждать, что чего-то там знаешь о коварстве женщин… Тебе сколько лет?

— Сорок три.

— А послушаешь тебя, и кажется, что четырнадцать…

— Так это же здорово, Яна, — выглядеть моложе своих лет… — подхватил Скибкарь, но Короткевич его тут же обломала:

— Выглядеть — одно, а производить впечатление — другое. Выглядишь ты на голимый полтинник, а вот житейского ума…

— Какая муха тебя укусила? — укорил Скибкарь. — Зачем ты мне гадости говоришь? Разве я тебя чем-то обидел? Или у тебя со спиралями какие-то печальные впечатления связаны?

— Конечно! — хмыкнула Короткевич. — Я с этими спиралями дважды беременела! Такой, скажу вам, облом… Думаешь, что ты защищена от последствий, а на самом деле… Ну вам, мужикам, этого не понять. Как говорится, ваше дело — не рожать, сунул, вынул и бежать.

— Тогда зачем ты нам это рассказала?

— К слову пришлось. Да и потом, вы же не мужики, а врачи, можете посочувствовать…

— «Не мужики, а врачи», — повторил Скибкарь, переглядываясь с Даниловым. — Это надо запомнить.

— Запиши! — посоветовала Короткевич и вышла из кабинета.

— Янка — хорошая, — сказал Скибкарь, глядя на Данилова. — Колючесть у нее — вместо брони. Защитная реакция.

Данилов кивнул — понимаю, мол, каждый защищается, как может.

В кабинет неожиданно заглянул заведующий кафедрой. Кивнул Колосовой, остановился глазами на Скибкаре и сказал почему-то на немецком:

— Герр обер-арцт, коммен зи шнелль цу мир![58]

Скибкарь сорвался с места и скрылся за дверью.

— Мне пора! — поднялась Полякова. — Будь здорова, Ленчик, донашивай без фокусов! Всем чмоки-чмоки!

— Чмоки-чмоки! — повторил Сааков, прикрывая глаза и поводя бровями.

Минутой позже ушли все, кроме Колосовой и Данилова.

— Ну, как она, жизнь? — спросила Колосова. — Втянулись в работу?

— Да, — ответил Данилов. — Вроде все в порядке. Потихоньку из врача превращаюсь в бюрократа.

— Учитывая, сколько в медицине писанины, каждый врач по определению такой, — рассмеялась Колосова. — Я и думаю, не звонит Данилов, значит, все в порядке. Давайте и дальше в том же духе. Будет нечего делать — звоните, поболтаем. Сидеть дома так скучно, особенно когда ничего нельзя делать, только лежать и смотреть телевизор. Читать и то не могу, сразу голова болеть начинает.

— Хорошо, — вежливо пообещал Данилов, зная наперед, что не станет звонить Колосовой, не та у них степень близости.

Где-то через полчаса зазвонил внутренний телефон.

— Владимир Александрович? — теперь голос Поляковой звучал официально-холодно. — Зайдите, пожалуйста, к Олегу Тарасовичу. Прямо сейчас, он ждет.

«Сначала Скибкарь ему понадобился, потом я, — подумал Данилов, вылезая из-за стола. — Что за дела?»

Аудиенция оказалась короткой.

— Я смотрю, Владимир Александрович, у вас там собирается нечто вроде клуба, — сухо сказал заведующий кафедрой, даже не пригласив Данилова сесть. — Не поваживайте, гоните в шею. Рабочее время — для работы. Спасибо.

Заведующие кафедрами, вне зависимости от полученного воспитания, разговаривают вежливо (если, конечно, не вывести их из себя). Никаких «вы свободны» или «убирайтесь с глаз моих долой!», или тем более «пошел к такой-то матери!». Вместо всего этого можно сказать: «Спасибо», а тон, которым оно произнесено, скажет все за себя.

Данилов кивнул шефу на прощанье и вышел в приемную. Ирина Георгиевна, встретившись с ним взглядами, нахмурилась и стянула губы в куриную гузку — не в духе шеф отчего-то. Данилов в ответ улыбнулся и подмигнул, давая понять, что все хорошо.

А все и было так. Сегодня шеф не в духе, завтра будет все нормально. Какое ему дело до смены настроения у начальства? В последнее время Данилов заметил, что стал гораздо реже раздражаться и, как принято говорить, стал меньше брать в голову. И это ему нравилось. Давно бы так. К тому же чем меньше берешь в голову, тем реже она болит.

Задумавшись как-то в метро (не все же читать там, иногда, разнообразия ради, и поразмышлять можно) о причинах, вызвавших подобную перемену, Данилов нашел сразу несколько. Во-первых, рождение дочери. С маленькими детьми много хлопот, но радости от них еще больше. Улыбнется тебе такая кроха, и ходишь потом несколько дней счастливый-пресчастливый, а потом она снова улыбнется… Даже интересно, как у таких маленьких получается так здорово улыбаться? Их же никто никогда этому не учил. Неужели инстинкт, хотя, наверное, не инстинкт, а врожденное качество. И куда с возрастом исчезает подобное качество? Взять хотя бы Никиту. Еще не очень взрослый, а улыбаться не умеет, только зубы скалит. А ведь определенно умел в детстве.

Во-вторых, не могла не сказаться спокойная и размеренная жизнь. Работа, дом, работа, дом… Ни командировок, ни общежитий, знакомый и удобный уклад. Обывательщина, короче говоря, но в ней есть свои преимущества и плюсы. И ведь много их.

В-третьих, совершенно неожиданно оказалось, что больная нога располагает не только к неспешному перемещению в пространстве, но и к таким же суждениям и сдерживанию эмоций. Именно так. Начинаешь придавать меньше значения тому, чему много значения придавать не стоит, перестаешь раздражаться по пустякам, даже дураки уже не достают, а только веселят. Сплошной позитив. Раньше бы, может, и надерзил бы шефу в ответ на «гоните в шею», а сейчас усмехнулся про себя и ушел. В результате завтра или послезавтра шеф забудет о своем ценном указании. А дерзость он бы на всю жизнь запомнил бы, до самой встречи с Альцгеймером. Старина Конфуций был прав, когда советовал совершенствовать себя, чтобы принести спокойствие другим.

— А Карлсон определенно был конфуцианцем, — вслух подумал Данилов.

Недаром же он то и дело призывал к спокойствию и не придавал значения неприятностям. Пустяки, мол, дело житейское.

Сидевшая справа пожилая женщина опасливо покосилась на Данилова. Он как можно приветливее улыбнулся ей. Женщина встала и ушла в другой конец вагона. По пути дважды оглядывалась — не идет ли за ней странный человек.

Глава пятнадцатая

Как просто открываются ларчики

Звонков и сообщений от «любимых женщин» не было с прошлого года. Данилов уже почти и думать забыл об этом. Иногда, бывало, шевельнется в голове мысль: «Кто же это все-таки развлекался?», но ее быстро заглушат другие, более важные и нужные мысли.

И вдруг — снова-здорово. Сообщение: «Ты еще помнишь меня, любимый?» — и звонок на мобильный. В половине десятого вечера. От абонента, пожелавшего остаться неизвестным.

— Я — подруга матери вашего будущего ребенка… — затараторил писклявый женский голос.

Данилову вдруг захотелось взять шутников на понт. Вдруг сработает?

— Я не хотел звонить сам, — сказал он, — думал, что пошутили и будет. Но раз вы начали снова, то пеняйте на себя. Я знаю, кто это организовал. Даю один день на то, чтобы извиниться. В противном случае обещаю, что будет громкая огласка. Это не смертельно, но крайне неприятно. Всего хорошего. Спокойной ночи, приятных снов.

Вышло как надо — сухо, веско и убедительно. «Подруга матери будущего ребенка» ничего не ответила и отключилась. Данилов попытался представить, кто именно может явиться к нему завтра с извинениями. Если, конечно, кто-то явится. Согласно канонам детективного жанра должен был прийти кто-то из тех, кого при любом раскладе нельзя было бы заподозрить. Кулешова Данилов уже не подозревал. Во-первых, потому, что тот вроде как успокоился и больше к Данилову не придирался. Во-вторых, потому, что вся история уже стала похожа не на месть, а на какой-то фарс с непонятными мотивами.

На следующий день Данилов пришел на работу не в самом лучшем расположении духа. Мария Владимировна колобродила до пяти часов утра. Стоило ей замолчать, как соседи за стенкой начали орать друг на друга. Нашли, называется, время. Слов было не разобрать толком, но в такую рань наиболее вероятной причиной для выяснения отношений является чье-то запоздалое возвращение домой. К тому времени, как соседи успокоились, засыпать уже было бессмысленно. Результат ночного бдения не заставил себя ждать: голова стала тяжелой, какой-то дурной, а в затылке поселилась ноющая боль.

От метро до больницы Данилов шел медленно, вдыхая полной грудью морозный воздух и прислушиваясь к организму. На десять часов была назначена операция по удалению забитого камнями желчного пузыря у пятидесятипятилетней женщины.

Данилову предстояло давать наркоз, а для этого следовало определиться с самочувствием. С одной стороны, не очень-то хорошо просить о замене, если пришел на работу, ибо раз уж пришел, так делай дело, но, с другой стороны, и рисковать нельзя. Тормознутый, плохо соображающий врач не столько поможет, сколько навредит. А с бумажками на кафедре поработать да со студентами занятие провести можно вполне. Здесь ошибки исправляются легко. Написал не то — исправил, оговорился — сказал, как надо.

Потоптавшись с минуту у входа в корпус, Данилов понял, что замена ему не потребуется. Все нормально, а то, что голова слегка побаливает, так не страшно. Стоит заняться делом, как она забудется.

Никто не ждал Данилова возле кабинета, чтобы покаяться и извиниться. Данилов не возражал бы, если неизвестная личность захотела сначала извиниться, а потом покаяться, какая разница, лишь бы удовлетворить любопытство, снова овладевшее им со вчерашнего вечера.

Операция прошла успешно, без осложнений. Настроение выправилось — спать уже не хотелось, разошелся, разогнал сонливость.

На занятии с четвертым курсом стоматологического факультета (подмена заболевшей ангиной Короткевич) учились диагностировать виды остановки кровообращения с помощью клинических и кардиографических признаков и отрабатывали принципы и последовательность реанимационных мероприятий. Данилов уже немного освоился с преподаванием, хотя бы настолько, чтобы начать чувствовать группу, быстро понимать уровень ее подготовки и в соответствии с ним вести занятие.

А еще он научился ставить на место недоучек с манерами всезнаек, которые, нахватавшись по верхам отрывочных знаний, считали возможным и приемлемым спорить с преподавателем.

Данилов не возражал против дискуссий, считая, с полным на то основанием, что таким образом и занятие становится интереснее и материал усваивается лучше, но дискуссия должна быть умной, иначе какой от нее толк? Хочешь блеснуть умом и уесть преподавателя? Флаг тебе в руки, то есть знания в голову. Углубись в тему как следует и получай заслуженные дивиденды. А попусту и лезть нечего. Возражения и доводы на уровне я где-то читал или слышал Данилов отметал сразу же.

— Я где-то читал, что Земля плоская, а Луна и Солнце имеют одинаковые размеры, — говорил он, закрывая тему.

Помимо всезнающих недоучек попадались среди студентов и неверующие Фомы, вставлявшие свои: «Почему так?» — к месту и ни к месту. Некоторые просто издевались подобным образом над преподавателем. Данилов взял за правило отвечать на два-три почему, а в дальнейшем просто рекомендовал литературу по теме и вел занятие дальше. Помогало.

Репрессивных мер Данилов не любил и никогда к ним не прибегал. Взрослые же люди, без пяти минут коллеги. В самом крайнем случае он заявлял, что никого насильно на занятии не держит и те, кому неинтересно, могут выйти и заняться чем-то более привлекательным. Традиционная преподавательская уловка не срабатывала (студенты не верили в то, что покинувшим занятие не поставят пропуск), но поддержать шатающуюся дисциплину помогала.

Короткевич однажды в рамках обмена опытом сказала, что несобранную группу лучше сразу вести в отделение и проводить все занятие там, якобы это помогает, но Данилов придерживался противоположного мнения. В отделение стоит вести собранные, если можно так выразиться, группы, а не тех, которые «шалтай-болтай». В больнице нечего дурака валять, особенно в реанимации. Это можно с успехом делать и в комнате для практических занятий.

Сегодня насмешил один из стоматологов, ляпнувший на середине занятия:

— Анестезиолог-реаниматолог — ужасная специальность. Хуже нет.

— Тяжелая, — согласился Данилов. — Но особого ужаса я никогда не замечал. Может, расскажете, в чем он?

— В том, что клиент не видит, как вы работаете, — студент снисходительно улыбнулся. — Ни во время наркоза, ни во время реанимационных мероприятий. И родственники тоже не видят, а раз не видят, то не понимают, за что надо деньги платить. То ли дело у нас — пломба, удаление зуба, протезирование… Товар, то есть услуга — налицо.

Заводиться на тему, кто за что и кому должен платить, Данилов не стал, ибо бесполезно. Сказал сухо: «Рад за вас» — и продолжил занятие. Стоматология — самая коммерциализированная специальность, была и будет такой во все времена.

Про то, как зарабатывают некоторые анестезиологи-реаниматологи, Данилов тоже не стал рассказывать. Даже в плане ознакомления и сравнения. Чтобы не говорили потом, что он на занятиях студентов плохому учит. Преподавать надо только хорошее.

В час дня Данилов отправился обедать в больничную столовую для сотрудников. Он обедал не каждый день — иногда не было времени или просто не хотелось, но сегодня утром не хотелось завтракать, а без плотного утреннего завтрака до вечера не дотянешь или изведешься от голода.

«Только бы не рыба», — думал он, идя по переходу в соседний корпус. Традиционные рыбные четверги поварами не соблюдались, такие дни были плавающими, без привязки к определенным дням недели, но если уж выпадала рыба, то без вариантов. На первое — неизменный рыбный супчик с пшеном (по мнению Данилова — дикая гадость, которую и баландой-то назвать язык не повернется), на второе — филе или котлеты с гарниром. Что филе, что котлеты, и без того не слишком аппетитные, при касании их вилкой начинали расползаться. Посмотришь — и сыт.

Повезло, день был мясным. Мясо почему-то удавалось местным поварам намного лучше рыбного. То ли сами они рыбу не жаловали, то ли просто карма у них была такая.

Салат из овощей с ветчиной, рисовый суп с фрикадельками, две порции азу с картофелем и пудинг из творога с изюмом… Что еще нужно голодному человеку, чтобы наесться и почувствовать себя счастливым? Данилов таким себе и почувствовал — счастливым и слегка сонным. Бессонная ночь есть бессонная ночь, это только до двадцати пяти лет можно, как выражался один из фельдшеров на «Скорой помощи», «не поспать ночь и остаться человеком». Потом отсутствие сна начинает сказываться, и чем дальше, тем сильнее. То ли еще будет…

— А вас студентка искала, — сообщил вернувшемуся на кафедру Данилову аспирант Кадиев.

— Какая?

— Такая симпатичная куколка, кажется, с пятого курса, она не назвалась.

— А что хотела?

— Данилова хотела, Владимира Александровича. Интересовалась, до скольких часов вы на работе бываете. Я сказал до трех точно, а там, как получится…

Данилов осмотрел комнату для практических занятий на предмет обнаружения забытых сумочек, пудрениц, кошельков и всего прочего, но кроме рекламного лореалевского проспекта ничего не нашел. На всякий случай перелистал проспект, но ни денег, ни каких-либо записок в нем не обнаружил. Не иначе, как какая-то активная и сознательная приходила за темой для студенческой научной работы или собиралась просить разрешения подежурить.

Когда-то в семьдесят седьмой больнице со студенческими дежурствами было просто. Есть охота — приходи да дежурь, рук повсюду не хватает, особенно по ночам, когда персонала минимум, а пациенты норовят оторваться на нем по максимуму. Даже самому бестолковому и неопытному помощнику найдется дело, хотя бы посидеть на посту и в случае чего разбудить медсестру.

Потом, одно за другим, посыпались неприятности. Две парочки, оставшиеся якобы на дежурство, на самом деле, не имевшие места для уединенных встреч и желавшие сэкономить на номерах (для большинства студенчество — не самая богатая пора), были застигнуты персоналом. Одну накрыли в пустой палате эндокринологического отделения. Любовников выдал характерный ритм скрипа кровати. Дежурные медсестры, обнаружив непрошеных гостей, никак не могли понять, откуда те взялись и как смогли пройти в самую дальнюю от входа палату незамеченными.

Другую парочку, проникшую в закрытое по ночам консультативно-диагностическое отделение (долго ли, при наличии элементарных слесарных навыков, открыть простейший замок при помощи швейцарского армейского ножа?), обнаружил бдительный охранник. Заметил приоткрытую дверь, которой по всем правилам было положено быть запертой на замок, заинтересовался, вошел, пошел на шум и застиг нарушителей режима в самый ответственный момент.

Это были ЧП романтического характера, следом за которыми случилось нечто крайне неприятное. Двое студентов, один из которых был приятелем или просто знакомым дежурного санитара патологоанатомического отделения, устроили пьянку в морге. Если бы они погудели тихо, то никто бы из живых мероприятия не заметил. Но так не получилось, спьяну захотелось петь, и к середине второй по счету песни («Ой, мороз, мороз» — дуэтом) прибежала обеспокоенная больничная охрана. А как не тревожиться, если у тебя в морге покойники запели?

Все студенты оправдывались тем, что они пришли на дежурство, но случайно расслабились больше положенного. Главный врач потребовал от кафедр усилить контроль за студентами. Отныне они допускались к дежурству только с ведома кафедр. Считалось (предполагалось, подразумевалось, хотелось верить), что кафедры несут за них ответственность. На самом деле никакой ответственности никто не нес, но соблюдался некий ритуал. Студенты, желавшие поднабраться опыта, приходили на кафедру и извещали кого-нибудь из сотрудников (разумеется, не заведующего, а рангом ниже) о своем желании. Сотрудник разрешал, писал записку дежурному врачу или звонил ему (иногда просто отправлял студентов в отделение со словами: «Скажите там, что я в курсе»). На этом весь контроль, собственно, и заканчивался.

Маразматический бюрократ Кулешов придумал было «Журнал регистрации дежурств», даже пронумеровал и прошнуровал листы. Сразу видно — делать человеку нечего, лучше бы в реанимационный зал на обход лишний раз сходил. Но их Кулешов не любил, делал, как положено доценту, но без воодушевления. А разную бюрократию разводил с удовольствием. Демонстрировал, так сказать, свою истинную сущность канцелярской крысы. Журнал покочевал по кафедре с неделю (кто-то кого-то даже записал туда), но потом благополучно исчез. Туда ему и дорога.

В половине третьего в дверь тихо и очень вежливо постучали.

— Входите! — отозвался Данилов.

Девушку он вспомнил сразу.

Еще бы не вспомнить! Шаурцева Кристина, пятый курс лечебного факультета, двенадцатая группа. Звезда потока, дочь проректора по учебной работе. Как его там? Роман Михайлович, кажется.

— Здравствуйте, Владимир Александрович.

— Здравствуйте, Кристина Романовна. Чем обязан?

Шаурцева села на стул и потупила взор. Она явно играла в пай-девочку, из чего можно было заключить, что ей что-то надо от Данилова.

— Я вас слушаю, — подбодрил Данилов.

— Я пришла извиниться, — выдохнула Шаурцева.

«За что?» — чуть не вырвалось у Данилова, но он вовремя сдержался и вместо удивления изобразил на лице понимание напополам с одобрением.

— Это вы правильно сделали, Кристина Романовна. Я был уверен, что вы придете. Не хотелось бы, знаете, заканчивать вашу веселую, но слишком уж затянувшуюся шутку, звонком вашему отцу. Мне кажется, что у него и так дел хватает.

— Да, — с плохо скрываемой неприязнью, согласилась Кристина.

Помолчала и добавила:

— Глупо все получилось, Владимир Александрович, совсем не так, как я это себе представляла. Извините.

— Хорошо, — свеликодушничал Данилов, хотя про себя думал сейчас о Кристине не очень хорошо.

«Ну и развлечения у нынешней молодежи! Ну и шуточки! Так ведь и до развода можно было дошутиться, смотря на кого нападешь! И за что? За то, что объяснил очевидное? Или это такие правила — кто на новенького? Появился на кафедре сотрудник, давай попробуем с женой его развести. Прикольно же».

— А как вы узнали? — Кристина по-прежнему глядела в пол.

— Вычислил, — улыбнулся Данилов, не собиравшийся раскрывать карты и признаваться в том, что действовал просто наудачу. — Звонки легко отслеживаются, выводы сделать уже нетрудно.

— Но мы же звонили вам с левых телефонов…

— Поверьте, Кристина Романовна, и не такие задачи приходилось решать, — улыбнулся Данилов.

— Я понимаю, — Кристина затрясла головой, что должно было означать кивки. — Вы же бывший сотрудник чего-то там, я знаю.

— В нашем деле бывших не бывает, — Данилов уже откровенно забавлялся, подражая герою какого-то, давно читанного, шпионского детектива. — Так же, как и неразрешимых уравнений.

Как же просто открылся ларчик! Не пришлось подбирать ключ или шерудить в замке отмычкой. Пнул походя, крышка и открылась. Все гениальное просто, а все простое можно считать гениальным. Или почти все.

— Я понимаю, Владимир Александрович.

«Какая понятливая девушка! — восхитился Данилов. — Любо-дорого смотреть! А на занятиях производила не такое впечатление».

— Могу ли я узнать, Кристина Романовна…

— Сидим? Бездельничаем?

В открывшуюся дверь заглянул Сааков. Увидел, что Данилов не один, и тихо закрыл дверь.

— Могу ли я узнать, Кристина Романовна, — повторил Данилов, — почему вы решили так пошутить? Я вас чем-то обидел? Или у вас просто такой веселый характер?

— Нам показалось, что это будет весело, — после короткой паузы ответила Кристина, по-прежнему избегая встречаться с Даниловым глазами. — Прикольная шутка. Ну, и вы…

— Что — я?

— Вы не понравились… — пролепетала Кристина. — Нам… То есть мне.

— Выходит, это была месть? — уточнил Данилов.

— Вообще-то это была шутка…

— Ладно, пусть так, — не стал настаивать Данилов. — А как вы узнали номера моих телефонов?

Кристина удивленно посмотрела на него, затем перевела взгляд на стол Колосовой. Точнее, не на сам стол, а на пухлый, изрядно потрепанный дежурный блокнот, в который были записаны телефоны всех сотрудников кафедры, а также аспирантов и клинических ординаторов.

— Вы рискнули зайти в кабинет…

— Я просто дождалась, когда вы уйдете домой, и спросила у сотрудницы, которая здесь сидела, как можно связаться с вами. Сказала, что вы срочно мне нужны. На домашний даже и не надеялась, но женщина оказалась доброй, открыла свой молескин и продиктовала мне оба ваших номера.

«И не только не поинтересовалась, зачем вдруг студентке понадобилось со мной связаться, но и мне ничего не сказала, — подумал Данилов. — Молодец, Колосова, спасибо».

— А вы не думали о том, что ваши шутки могут иметь далеко идущие последствия? — поинтересовался Данилов. — Ладно бы мне, но ведь вы еще и жене моей звонили…

— Это была не я.

— Какая разница? Вы же организовали звонки. А если бы моя жена оказалась ревнивой фурией, что тогда? Я бы сейчас уже ходил холостым-разведенным! Надо же задумываться о последствиях! Или для вас главное — посмеяться, а о последующем можно не думать, потому что не вам это расхлебывать?!

Сказать, что ответ Кристины поразил Данилова, означало бы ничего не сказать.

— Если ваша жена вас любит и доверяет, то ничего страшного не произошло бы, — убежденно сказала Кристина, глядя в глаза Данилову. — А если нет, то чем раньше бы вы развелись, тем для обоих лучше!

— Скажите пожалуйста! — сыронизировал Данилов. — Так вы мне, оказывается, услугу оказали! Протестировали семью на прочность, а жену мою — на любовь и доверие! А я-то не понял!

Кристина ничего не ответила, только плечами пожала.

— Ладно, чего уж там… — Данилову захотелось поскорее избавиться от Кристины. — Извинения принесены и приняты, звонков, я надеюсь, больше не будет…

— Нет, — подтвердила Кристина.

— …Инцидент можно считать исчерпанным. Моя любовная лодка не разбилась о быт, то есть, о ваши, так называемые, шуточки, и вообще все хорошо. Спасибо вам за откровенность.

— Пожалуйста.

Кристина встала и посмотрела на Данилова, уже не виновато и не робко, а как-то иначе. Данилову показалось, что с превосходством смотрела Кристина, но эти нюансы его уже не интересовали.

— До свидания.

— Всего хорошего.

Сразу же после того, как за Кристиной захлопнулась дверь, Данилов позвонил Елене. Удержаться и дотерпеть до возвращения домой не было никаких сил.

— Я только что раскрыл главную тайну двадцать первого века! — сообщил он, даже не поинтересовавшись, как обычно, есть у Елены время для разговора. — «Моей любовью» оказалась студентка пятого курса, между прочим, дочь нашего проректора по науке. Как-то раз я по замене провел занятие с их группой и очень ей не понравился…

— Не понравился или понравился? — переспросила Елена.

— Не! Понравился! — отчеканил Данилов. — Девушка купилась на мою вчерашнюю подначку и призналась во всем.

— И что ты с ней сделал?

— Ничего. Сказал ай-яй-яй, и все.

— Надо было выпороть!

— Этим пусть занимается ее папаша, если захочет и найдет время. Но вряд ли она ему расскажет, а я — тем более. Так что придется обойтись без порки.

— Жаль, конечно, — вздохнула Елена. — Меня так развлекали звонки… Даже не столько звонки, сколько тайна. С ней жизнь становится интереснее.

— Ничего, вот выйдешь на работу…

— Не напоминай мне про работу! Только что, прямо перед твоим звонком, разговаривала с моей и. о…

«Моей и. о.» Елена называла заведующую подстанцией Губину, исполнявшую ее обязанности. «Губина все мне погубит!» — порой причитала Елена. Шутила, конечно, но Данилову казалось, что Елена относится к той с ревностью, беспокоясь, как бы та не оказалась более успешным руководителем, нежели она сама. Закономерно в общем-то. Любой человек на месте Елены испытывал бы сходные чувства. Когда тебя замещают дураки, плохо — приходится руководить из дома, постоянно советовать, решать и подсказывать. Но и с умными людьми надо держать ухо востро, а то мало ли что…

— …У нас очередное ЧП, все на ушах, всех трясет! Детская смерть в машине. Годовалая девочка, представляешь?..

К смертям Данилов никогда не относился равнодушно, особенно к детским. Некоторые из коллег, мня себя профессионалами высшей пробы, утверждали, что настоящий врач эмоции на работе проявлять не должен, дескать, они только мешают работе, поэтому ко всему, что происходило с пациентами, относились равнодушно-отстраненно. Таких Данилов и за врачей не считал. Да, конечно, некоторые эмоции работе помеха, но человек без них уже и не человек, а чурбан какой-то. И потом, не проявлять — одно, а не иметь — совершенно другое. Сейчас, будучи отцом маленького ребенка, Данилов отреагировал на слова Елены особенно остро. Представил Машу в подобной ситуации, и дыхание сперло.

— Родители вызвали на высокую температуру в двадцать один сорок. Она реально была высокой — сорок и пять. Бригада поставила пневмонию и отвезла ребенка в семнадцатую детскую. Там дежурила заведующая приемным отделением, которая сняла пневмонию и поставила вместо нее ларингофарингит, отказав в госпитализации. Мать с ребенком вернулась домой, девочка «ухудшалась», в три сорок восемь поступил «повтор» с поводом — «посинела, умирает». Выехали БИТы,[59] поставили менингит, повезли в первую инфекционную, но не довезли — умерла по дороге. Вот такая жуть…

— Жуть, — вздохнул Данилов. — А почему у вас ЧП? Виновата же врач из семнадцатой, которая сняла диагноз.

— Первая бригада не диагностировала менингит. Департамент уцепился за это…

— Кто-то хочет вывести из-под удара заведующую приемным отделением и делает виноватыми «Скорую помощь»? — перебил Данилов. — Знакомая ситуация. Мало ли что не диагностировали менингит. Но ведь госпитализировали. Пусть не в инфекцию, но…

— Уж мне-то не объясняй, пожалуйста, — попросила Елена. — Наказывают не по вине, а по высшим соображениям. Как будто сам не получал по ушам ни за что?

— Я уже и не помню, — признался Данилов. — Плохое помнить — только душу травить.

Глава шестнадцатая

Английская пациентка

Можно прилагать огромные усилия для того, чтобы прослыть знающим врачом (в первую очередь, крутым диагностом, ведь кто хорошо диагностирует, тот обычно и лечит также), но так ничего и не добиться. А можно не прилагать никаких усилий, но тем не менее заработать определенную репутацию.

Данилов никогда не задумывался о своем имидже, не старался блеснуть напоказ эрудицией или уесть кого-то из коллег. Если имел суждение — высказывал, если нет — помалкивал. Высказывать старался тактично, не навязывая своего мнения.

С больным Желудевым в реанимации намучились изрядно. Не в смысле спасения и вытягивания, а при установлении правильного диагноза. Дожил человек до тридцати пяти лет, ни разу не обратившись к врачам с чем-то серьезнее гриппа, активно занимался велоспортом, не курил, алкоголь употреблял редко и мало и вдруг попал по «Скорой» в больницу с кровотечением из вен пищевода.

УЗИ выявило изменения структуры печени, спленомегалию,[60] расширение портальной и селезеночной вены… Типичная картина синдрома портальной гипертензии,[61] с одним но — без полагающихся изменений в общем и биохимическом анализах крови.

Последовательно исключив такие заболевания, как вирусный гепатит, аутоиммунный гепатит, цитомегаловирусную и герпетическую инфекции, первичный билиарный цирроз печени, гемохроматоз и паразитарные заболевания, врачи зашли в тупик.

Доцент Ряжская, верная правилу, согласно которому в случае любых непоняток надо назначать больному дополнительные обследования, рекомендовала провести допплерографию[62] сосудов печени и компьютерную томографию органов брюшной полости.

Сделали. Подтвердили наличие выраженной портальной гипертензии и не нашли никаких более-менее достоверных данных, говорящих за первичное поражение печени. Получается, что следствие налицо, но первопричины нет.

Данилов, можно сказать, проходил мимо и краем уха услышал, как Ряжская и Журавлев обсуждали пациента. Остановился, пролистал историю болезни и спросил:

— Спленопортографию[63] еще не назначали? Явный тромбоз селезеночной вены.

— А ведь точно! — оживился Журавлев. — Больше нечему.

Спленопортография подтвердила предположение Данилова. И с тех пор Журавлев время от времени приглашал его поконсилиумничать или поумничать, то есть принять участие в решении какой-нибудь диагностической загадки.

Если разобраться, то их в природе не существует, потому что угадывать ничего не приходится, да и лечить наугад как-то не принято. Любое решение или диагноз, пусть даже и выставленный интуитивно, прежде всего надо обосновать. Нельзя просто взять и написать в истории болезни: «Скорее всего, у больного трансмуральный инфаркт миокарда, потому что так кажется лечащему врачу». Изволь привести доказательства, в случае инфаркта — данные электрокардиографии, эхокардиографии, анализов на специфические ферменты. Даже если диагноз выставлен предположительно, то обосновать предположение надо обязательно. Медицина — наука, что бы там ни говорили некоторые скептики. Просто иногда симптомы бывают не очень явными, иногда не желают складываться в стройную картину. Бывают довольно своеобразные и нестандартные симптомы. Иной раз диагностический поиск как пойдет в одном направлении, так никуда и не сворачивает. Ничего загадочного, просто сложная диагностика.

— Володя, загляни к нам через полчасика, — в непубличном общении Журавлев с Даниловым уже перешли на «ты» и обходились без отчеств. — Хочу показать тебе одну тетку.

— Кто такая?

— В двух словах и не скажешь, видеть надо, — вздохнул Журавлев. — И ее, и историю.

— Заинтриговал. Буду.

Ею оказалась сорокапятилетняя преподавательница экономической академии имени Плеханова. Выглядела она, правда, не на свои сорок пять, а на все шестьдесят, но пациенты реанимационных отделений часто выглядят старше своих лет. Болезни не красят.

Журавлев сидел у себя в кабинете и грыз трубку. Курить он бросил давно, но порой, нервничая или решая сложную задачу, испытывал потребность повертеть в руках или подержать в зубах свою старую заслуженную трубку вишневого дерева. Утверждал, что трубка, пусть даже и без табака, успокаивает и помогает сосредоточиться.

— Со слов мужа до недавнего времени в целом на здоровье не жаловалась, — начал рассказывать Журавлев. — Пару раз лежала в клинике неврозов, как он говорит, от переутомления. Преподавание, репетиторство, переводы. Она преподаватель английского. С месяц назад начала жаловаться на боли в конечностях, к врачам не обращалась, а купила абонемент в бассейн, чтобы регулярно давать мышцам нагрузку.

Неделю назад ни с того ни с сего сильно заболел живот, вызывали «Скорую», но от предложенной госпитализации отказалась, обследоваться не стала. Позавчера почувствовала себя плохо утром, когда собиралась на работу. Нагнулась, чтобы обуть сапоги, и не просто упала, а закатила судорожный припадок. Муж вызвал «Скорую». При поступлении…

На столе Журавлева зазвонил телефон. Обменявшись приветствиями с звонившим человеком, Журавлев протянул Данилову историю болезни — смотри пока сам. Тот начал с записи реаниматолога, принимавшего больную. Прочел анамнез, записанный со слов мужа пациентки, и углубился в описание объективного статуса.

На момент осмотра судорог не было… Сознание спутанное, на вопросы отвечает не сразу и не всегда… Головокружение… Так, так… Кожные покровы влажные, холодные на ощупь… Тахикардия — сто пятьдесят ударов в минуту… Что там на ЭКГ? Ясно — синусовая тахикардия… Давление — сто восемьдесят на сто, и это на фоне того лечения, которое провела «Скорая». При «Скорой» давление было выше, но ненамного — двести на сто пять… Терапия оказалась неэффективной? Странно, вроде бы хорошо пролечили…

Или только написали, а на самом деле ничего не делали? Такое на «Скорой» не очень часто, но случается. Есть любители лечить словом, и не всегда добрым. В легких случаях, считают они, уколы не нужны, потому что достаточно и таблеток. В тяжелых ситуациях тоже не нужны, все равно в больницу везти. Там и полечат.

На одной подстанции с Даниловым работал доктор Бондарь, никудышный врач и такой же человек. Так тот, совершенно не стесняясь, мог хвастать после смены тем, что за сутки они с фельдшером ни разу не открывали ящика. Фельдшеры у Бондаря подбирались такие же придурки, как и он сам. Приличные с ним не срабатывались — после одного-двух дежурств шли к заведующему и просили больше не ставить их в одну бригаду с ним.

К подобным просьбам на «Скорой» принято прислушиваться. Во-первых, конфликт в бригаде чреват большими неприятностями. Был даже случай, сразу же ставший легендой, когда во время ссоры в салоне автомобиля фельдшер убил врача. Ехали с вызова и выясняли отношения. Когда перестало хватать слов, перешли к кулакам. В пылу драки фельдшер схватил кислородный баллон и с размаху опустил его на голову врача. Потом объяснял, что убивать не хотел, хотел только вырубить, что это была вынужденная самозащита, но сидеть ему все-таки пришлось. Во-вторых, если заведующий подстанцией не пойдет навстречу, сотрудник переведется на другую подстанцию. Лучше уж уважить.

Живот мягкий, безболезненный… Отеков на ногах нет… Осмотр невропатолога… Острая гипертоническая энцефалопатия, обусловленная отеком мозга на фоне повышения артериального давления…

— Вроде бы все складно, — сказал Данилов, закончив знакомство с историей на анализах. — Или тебе просто нужна страховка?

— Нет, — ответил Журавлев и суеверно поправился: — Пока не нужна. Муж производит впечатление адекватного…

Данилов хмыкнул, давая понять, что знает он этих родственников. Сегодня они адекватные, завтра — не очень. Кто-то, действительно, беспокоится за близкого человека, и волнение это порой приобретает самые, мягко говоря, причудливые формы, а кто-то поначалу сдерживает свой буйный характер, а как начнет его проявлять, так хоть стой, хоть падай.

В отношении родственников надо всегда быть начеку. Благополучная выписка больного домой еще не означает удачного окончания процесса. Решат, что плохо лечили, и начнут писать жалобы, а некоторые так прямиком в суд идут. Подчас поводы для судебного разбирательства бывают весьма оригинальными. Так, например, один мужчина весьма почтенного возраста судился с больницей, требуя возмещения за способность испытывать оргазм, утраченную в результате урологической операции удаления аденомы предстательной железы. А до суда успел написать с десяток жалоб во все инстанции.

— Просто какая-то она мутная, — продолжил Журавлев, — не укладывается диагностическая концепция в стандартные рамки. Что-то не так, а что — понять не могу. Давай ее вместе посмотрим.

Посмотрели, даже удалось продуктивно пообщаться. Пациентка подтвердила анамнез, рассказанный ее мужем, ответила на вопросы Данилова, заявила о своем желании поскорее выписаться.

— Из реанимации мы не выписываем, — обломал ее Журавлев. — Переведем в отделение, там решат.

— Вы не понимаете, доктор! У меня дела, студенты, ученики! У меня ипотека! У меня муж!

— Прямо так и нельзя оставить мужа без присмотра? — удивился Данилов.

— Нельзя, — вздохнула пациентка. — Уведут. Подруга моя разок съездила без супруга в санаторий…

Данилов не стал интересоваться, зачем нужен муж, которого на несколько дней нельзя оставить без присмотра с риском потерять. В каждой семье свои сложности.

— Он у меня — гений, — пациентка, кажется, не шутила, а говорила серьезно. — Работал в МГУ, защитился, но ему начали завидовать. Зависть, знаете ли, ужасная сила — на что только не подвигнет недостойных людей. Хорошо хоть, что все закончилось более-менее благополучно, правда муж теперь работает учителем в школе…

Закончив с больной, вернулись в кабинет Журавлева.

— Танцевать надо от печки, — сказал Данилов, — отталкиваться от того, что мы реально имеем. То, что анамнез у нее не отягощен, ни о чем не говорит. Ты же видишь, кто перед тобой — активная трудоголичка. Такие ни на что не обращают внимания, пока не свалятся. К тому же меня очень сильно настораживают все эти неврозы… Очень часто за ними скрывается какая-то нераспознанная соматика.[64] Короче говоря, мое мнение таково — пригласить невропатологов на повторную консультацию, показать эндокринологу, дообследовать и собраться еще раз.

— Ты прямо читаешь мои мысли, — улыбнулся Журавлев.

— Умные люди в одной и той же ситуации думают одинаково, — ответил Данилов. — Этим-то они и отличаются от дураков.

На следующий день Журавлев позвонил вскоре после утренней конференции, на которую Данилов опоздал из-за того, что поезд, на котором он ехал, около пятнадцати минут простоял между «Волгоградским проспектом» и «Пролетарской». Можно было бы и успеть, если поторопиться как следует, но бежать по улице не хотелось, да и плохо гнущаяся нога не располагала к этому.

Грустно было: в глубине души Данилов так и не привык к ограничениям, появившимся после перелома в его жизни. Вроде бы как привык, ничего страшного, хорохорился даже, но на самом деле свыкнуться, наверное, было невозможно. Была возможность надеяться на лучшее или не замечать. Если стараться долго и усердно, то получится так, будто на самом деле не замечаешь. Да и как не принимать во внимание данные обстоятельства, если ходить или вставать удобнее с тростью, и садиться приходится не так, как раньше… Да что там говорить!

«Пусть возможности у меня ограниченные, зато способности — нет», — шутил Данилов. После этого должно стать весело (для того и шутят), но часто становилось совсем наоборот.

Звонок отвлек Данилова от слушания интересной дискуссии на медицинскую тему, развернувшейся между Скибкарем и Сааковым, также пропустившими конференцию.

Сааков где-то вычитал, что, согласно новой версии, польский композитор Шопен, оказывается, болел не туберкулезом, а муковисцидозом.[65] Саакову версия казалась вполне вероятной, особенно с учетом тщедушной комплекции Шопена и отсутствия у него детей, а Скибкарь стоял за традиционный туберкулез и откровенно смеялся над доводами коллеги. Дискуссия была бессодержательной, ибо какой смысл докапываться до правильного диагноза, если больной умер два века назад, но в то же время интересной как с профессиональной точки зрения, так и в целом. Время от времени оппоненты оставляли медицину в покое и беззлобно, но едко переходили на личности.

— Упорство — хорошее качество для бульдозера! — горячился Сааков. — Уперся и попер! Минуты не прошло — территория расчищена. А у врача должен быть гибкий ум!

— Ключевые слова — должен быть! — усмехался Скибкарь. — Ум или есть, или нет. Нельзя быть наполовину умным подобно тому, как нельзя быть немного беременной.

— Я на такие намеки принципиально не обращаю внимания!

— И на доводы тоже, — уколол Скибкарь. — Я уже успел заметить…

Работа немыслима без маленьких развлечений, уж слишком пресной и скучной была бы она тогда.

— Наша «англичанка», — у Журавлева была похвальная привычка даже в разговорах по внутренней линии не называть фамилий пациентов, — закатила ночью новый судорожный приступ. Сейчас ее придет смотреть Слинкевич…

Заведующая неврологией, давно перешагнувшая пенсионный рубеж, не любила бегать на консультации, предоставляя это право врачам помоложе. Но в исключительных случаях все же приходила, особенно если ее хорошо просили. Потом неизменно ворчала, что вот, снова сдернули с места по пустякам. Иногда могла и молоточком в воздухе потрясти — трепещите, злыдни, издевающиеся над старухой, — ужо я вам задам! Молоточек у Слинкевич был раритетный, едва ли не довоенного производства. Она получила его в дар от какого-то светила отечественной неврологии, еще будучи студенткой, и ухитрилась сберечь. Злые языки утверждали, что в тот день, когда молоточек наконец сломается, Слинкевич уйдет на заслуженный отдых. Невролог Меркулова, метившая на заведование, говорила, что с удовольствием бы надругалась над этим молоточком (не раскрывая темы надругательств), если бы Слинкевич хоть раз оставила бы его без присмотра. Увы, он берегся как зеница ока, потому-то и дожил до наших дней.

— Корежило ее нешуточно, задала жару дежурной смене.

— А сейчас? — спросил Данилов.

— Спит, медикаментозный сон — самый сладкий.

— Может, лучше посмотреть ее, когда проснется?

— А если не проснется, что тогда?

— Настолько все плохо? — не поверил Данилов.

— Все странно, — ответил Журавлев. — Неврологическая она, чувствую я, что неврологическая. И не надо мне давлением в морду тыкать…

Кто тычет, Данилов уточнять не стал. И так ясно, что невропатологи.

Перед входом в реанимационное отделение шла уборка.

— Лаборантка новая приперлась на работу во-о-от на таких каблучищах! — доложила санитарка, радуясь возможности пообщаться.

Длину каблуков она показывала на рукоятке швабры. Если не преувеличивала, то это уже были не каблуки, а ходули.

— Споткнулась и перебила все пробирки! Сначала ящик свой уронила, а потом упала на него своей попой! А попа у нее — во! Как говорил мой дед — дай бог каждому! — Санитарка прислонила швабру к стене и, насколько смогла, развела руки в стороны. — А я теперь замывай, уже подмела. Михалыч велел с хлоркой мыть, а ее-то — тю-тю…

Куда подевалась хлорка, Данилов уточнять не стал. Так и до вечера проболтать можно.

Слинкевич уже пришла. Стояла около пациентки, подключенной к монитору, и тихо переговаривалась с Журавлевым и дежурным реаниматологом Тюменцевым. Женщина спала.

— …И повторите-ка электролиты, Анатолий Михайлович, а мужа, когда он придет, попросите зайти ко мне. Я сама его хочу расспросить. Такое впечатление, что они оба что-то недоговаривают. В клинику неврозов с переутомлением не ложатся, а на море едут. Вы «Доктора Хауса» любите? Я просто обожаю! Лучший сериал всех времен и народов. И главная идея в том, что все врут…

Когда Слинкевич ушла, Журавлев кивком отпустил дежурного доктора и сказал Данилову:

— Давай пойдем методом исключения. Я буду перечислять, а ты поправляй, если не согласен. Легочную гипертензию, аортальный стеноз, кардиомиопатии можно отбросить. Обследовали и не нашли. Посттравматическая энцефалопатия? В анамнезе данных нет…

— Муж может ничего не знать, а сама она может скрывать. Например, если ее любовник головой об угол приложил во время ссоры или нокаутировал.

— Да, конечно. Знаешь, каких больных я люблю больше всего? — оживился Журавлев. — Занудливых старушек из числа постоянных поликлинических клиентов. У таких всегда на руках амбулаторная карта, и анамнез они тебе излагают в мельчайших подробностях. Никакой мороки с диагнозом, все как на ладони…

Метод исключения себя не оправдал, потому что вариантов было много, все так сразу не убрать.

— Эндокринолог заподозрила феохромоцитому,[66] — сообщил Журавлев, — я назначил анализы крови на катехоламины и хромогранин. Жаль, не сообразили сразу после приступа мочу на катехоламины взять, заработались. Сейчас суточную мочу собираем.

— Феохромоцитома? — на секунду задумался Данилов. — Вполне может быть. Все укладывается — возраст, пол, гипертония, кризы. А потела она во время приступа сильно?

Он пощупал простыню, на которой лежала пациентка. Простыня оказалась сухой.

— Перестелили утром. Надо бы уточнить, — Журавлев нахмурился. — В истории ничего про обильное потоотделение не сказано. Будем думать…

— Анатолий Михайлович, — позвали с сестринского поста, — вам главный звонит.

Разговор с главным врачом был коротким. Журавлев больше слушал, чем говорил. Трижды ответил «да» и один раз — «нет». Проходившего мимо Данилова, который собрался уходить, придержал за руку.

Общение продолжили в кабинете Журавлева.

— Муж нашей «англичанки» поднял шум, — сообщил Журавлев, в сердцах шлепая по столу историей болезни. — Вышел на кого-то в департаменте, оттуда звонили главному и интересовались, когда же наконец мы с ней разберемся…

— Когда? — удивился Данилов. — Можно подумать, что она третью неделю лежит.

— Народ думает, что в реанимации все делается быстро.

— Департамент тоже так считает?

— Откуда я знаю! Я же с главным разговаривал, а не с ними! Главный в приподнятом настроении, чувствуется, что вставили ему хорошо. Дал мне сутки на установку диагноза.

— Умереть — не встать, — улыбнулся Данилов. — Как в «В августе сорок четвертого».

— А что было?

— То же самое. Приказали найти шпионов за сутки, иначе — расстрел. А тебе главный врач что обещал?

— Крупные неприятности, в подробности я не вдавался. Я сейчас позвоню мужу и…

— Давай лучше я, — предложил Данилов. — Так будет лучше, тем более что я главному врачу не подчиняюсь и на департамент мне по большому счету… Ну, ты понимаешь. Объясню, в чем дело, успокою, уточню анамнез. Запиши мне его телефон и как его зовут.

— Имя у него нестандартное — Пятрас, отчество Альбертович, а фамилия самая обыкновенная — Иванов, — сказал Журавлев, списывая данные с титульного листа истории болезни.

— Какое удивительное сочетание! — восхитился Данилов. — Он латыш или литовец?

— Русский! — Журавлев протянул ему листок. — Сказано же — Иванов. А какое значение имеет национальность?

— Готовясь к сложному и ответственному разговору, нужно собрать как можно больше информации о собеседнике. — Данилов взглянул на листок, сложил его пополам и убрал в карман. — Ты что, не читаешь умных книжек, которые учат правильно общаться?

— А ты изучаешь?

— Иногда. Кто он по профессии, не знаешь?

— Нет. Мы не о нем беседовали, а о его жене. Интеллигентный мужик, и язык хорошо подвешен…

Язык у Пятраса Альбертовича был подвешен не просто хорошо, а превосходно. Сразу чувствовалось, что человек любит поговорить и не испытывает недостатка времени. Данилов представился, сказал, что хотел бы поговорить о супруге, и сразу же утонул в словах.

— Если это поможет Танечкиному здоровью, я готов общаться с вами сколько угодно, хоть по телефону, хоть тет-а-тет, лишь бы только с ней все было хорошо. Вы не представляете, как много она для меня значит. Принято считать, что бездетные супруги не испытывают особой любви и сильной привязанности друг к другу, но это далеко не так. Мы вместе уже без малого пятнадцать лет, и я ни капельки не преувеличу, сказав, что наши чувства…

Можно было бы и перебить словоохотливого собеседника, но это рискованно — говоруны не любят, когда их перебивают. Еще обидится и, чего доброго, снова настучит в департамент. Пришлось слушать и радоваться тому, как сильно подешевела с годами мобильная связь.

Минут через пять Пятрас Альбертович спохватился, оборвал себя на полуслове и спросил:

— Могу ли я узнать, почему вы мне звоните? С Танечкой что-то не так?

— С ней все в порядке, — не подумав, ответил Данилов и сразу же поправился: — Я хочу сказать, что состояние у вашей супруги стабильное, поводов для волнения нет. Но есть кое-какие вопросы. Вам удобно общаться по телефону, или вы…

— Удобно, удобно! — раздраженно перебил собеседник. — Давайте не будем терять время, ведь в нашем случае время не деньги, а жизнь! Цена каждой минуты слишком дорога, поэтому спрашивайте, я весь в вашем распоряжении, готов ответить на любые, пусть даже и самые откровенные…

— Спасибо, Пятрас Альбертович, — Данилов понял, что или он возьмет инициативу в свои руки, или единственным результатом разговора станет списание пары-тройки сотен с его мобильного счета. — Первым делом я бы хотел узнать, не забыли ли вы о каких-то проблемах со здоровьем вашей супруги?

— Уж не думаете ли вы, что я ввел вас в заблуждение? — завелся на ровном месте Пятрас Альбертович. — Или это врачебная традиция — валить с больной головы на здоровую?

«Это просто такой тест, Вольдемар, — сказал себе Данилов, — на терпение и выносливость. Пройдешь — станешь мастером предпоследнего дана, второго по счету с начала».

Согласно известному анекдоту, первый дан за терпение дается тому, кто, набрав в рот воды, может сесть голым задом на включенную плиту (тип плиты не имеет значения) и досидеть до того, пока вода во рту закипит.

— Нет, что вы! — проникновенно ответил Данилов, дивясь своей дипломатичности. — Никто так не думает, уверяю вас! Просто от волнения вы могли забыть что-то важное или, может, есть что-то такое, что вам кажется несущественным, но что нам бы очень помогло. Поэтому я и спрашиваю. Меня интересуют любые проблемы со здоровьем или жалобы…

— Ах! — Пятрас Альбертович шумно вздохнул. — Ну, какие там проблемы! Простуды были один-два раза за зиму! К стоматологу иногда обращалась по мелочам — пломбу поставить или камень удалить! Иногда месячные наступали не в срок! Это, кстати, было самой большой проблемой.

— Почему?

— Ну, как почему? — удивился Пятрас Альбертович. — Когда что-то не в срок — это же ужасно! Ходишь весь вечер в приподнятом настроении, рассчитываешь на секс, и вдруг — на тебе!

Данилов подумал о том, что определение «приподнятое настроение» оказалось весьма уместным в данном контексте. Действительно, приподнятое в ожидании секса. А Пятрас Альбертович — молодец, общается с докторами откровенно. Так и надо.

Не мытьем, так катаньем, но Данилову удалось вытащить из собеседника кое-что, могущее оказаться полезным. Во-первых, пациентка долго и безуспешно лечилась от бесплодия. Пятрас Альбертович даже пообещал порыться в секретере у жены («Только ради спасения Танечкиного здоровья я осмелюсь вторгнуться в ее приватность!») в поисках какой-либо медицинской документации, Во-вторых, в клинике неврозов пациентка все же лечилась не от усталости (такого диагноза не существует, во всяком случае, в международной классификации болезней десятого, самого последнего варианта), а от депрессии, которая, по мнению мужа, была вызвана бездетностью.

— Я предлагал другие выходы! Можно же усыновить ребенка, если он так нужен! — судя по тону, самого Пятраса Альбертовича радости отцовства особо не прельщали. — Но Танечке был нужен именно свой ребенок! Свой или никакой! Она воспитывалась без отца, был отчим, с которым у нее не слишком-то складывались отношения…

Покончив с уточнением анамнеза, Данилов отер тыльной стороной левой ладони вспотевший лоб (правильно говорят, что болтать — не мешки ворочать, это гораздо тяжелее) и осторожно поинтересовался, какие мотивы побудили собеседника подключать к процессу лечения супруги Департамент здравоохранения города Москвы. Оказалось, что их не было, просто у Пятраса Альбертовича есть двоюродный брат, который (так уж сложились обстоятельства) работает в департаменте здравоохранения «главным бюрократом».

— Руководителем? — осторожно уточнил Данилов, представляя, как Журавлева, узнавшего новость, хватит кондратий.

— Я же сказал — «главным бюрократом»! — раздраженно повторил Пятрас Альбертович. — Руководитель руководит, а через руки Виктора проходят все документы. Хотя, в некотором смысле, Виктор значит больше, чем руководитель. Без него все встает.

«Хрен редьки не слаще, — без всякого почтения к высокому руководству подумал Данилов. — Бедный Толик, влип так влип».

Было немного странно, что родственница большого человека лежит в совершенно обычной, ничем не примечательной и, если уж начистоту, далеко не самой крутой городской больнице. Обычно департаментские протеже лечились в Боткинской, Первой градской или где-то там еще, но не в семьдесят седьмой. Хотя, возможно, и нет в этом ничего удивительного. Родственница не особо близкая, сильно напрягаться из-за нее, организовывать процесс не хочется, а позвонить главному врачу той больницы, в которой она уже лежит, недолго.

Журавлев, как нетрудно было догадаться, новостям не обрадовался. Но поблагодарил Данилова и поинтересовался, на месте ли заведующий кафедрой. Ясное дело — в ход пошла тяжелая артиллерия, консультации самых авторитетных специалистов.

Увы, шефа на месте не было, он укатил в Питер на чью-то защиту, так что пришлось Журавлеву удовлетвориться консультацией доцента Ряжской. Раиса Ефимовна провела в реанимации больше часа, но ничего конкретного так и не сказала, только добавила два пункта к списку вероятных диагнозов, который усилиями Журавлева, организовавшего экстренное и тотальное обследование пациентки, уже сократился наполовину.

В половине четвертого в реанимацию пришел главный врач вместе с заместителями по медицинской части, по терапии и по клинико-экспертной работе. Осмотрев пациентку, засели в кабинете Журавлева и устроили нечто вроде консилиума. Толковые вещи говорила только зам по терапии Медведева, которая реально пыталась докопаться до истины, все остальные активно стимулировали Журавлева в духе: «Давай, давай, крутись-поворачивайся, а то плохо будет». В результате Данилов, заглянувший в реанимацию перед уходом домой, застал заведующего отделением в состоянии, близком к бешенству.

— Давление измерь, — посоветовал он, впечатлившись свекольным цветом лица Журавлева, обычно слегка бледноватого.

— Мерил уже и таблетки ел, но что толку. Яду мне! Яду!

— Как наша английская пациентка?

— Еще один судорожный приступ. Мочу отправили, катехоламины близко к норме.

— Одним диагнозом меньше.

— У меня то одним меньше, то тремя больше, — Журавлев махнул рукой. — А на вскрытии потом найдут в мозгах кисту эхинококка…[67]

— Проверь и на это, — Данилов по собственному опыту знал, насколько вероятными оказываются порой самые невероятные идеи.

— Я сегодня здесь останусь, — сказал Журавлев. — Посижу, когда все разойдутся, подумаю спокойно, не торопясь… Это же как пазл — стоит только начать с правильного, и все сложится.

— Я тоже подумаю, — пообещал Данилов.

Он и не прекращал размышлять о диагнозе. Чем бы ни занимался, а в голове вертелись мысли об этом.

Перед тем как уйти, Данилов подошел к койке «английской» пациентки, постоял около нее несколько минут, переводя взгляд с осунувшегося, заострившегося лица на монитор и обратно, пощупал зачем-то пульс, сравнивая показания монитора с реальной картиной, как будто тот мог врать, и спросил у проходившей мимо медсестры, не сильно ли потеет больная. Мысль о феохромоцитоме почему-то навязчиво возвращалась. Катехоламины в моче, взятой после приступа, оказались близки к норме? Это еще ничего не значит, лаборанты тоже иногда ошибаются. К тому же в лаборатории часто и подолгу начала болеть заведующая, отчего в некогда стройных и дисциплинированных рядах сотрудников начались разброд и шатание.

— Да она вообще, по-моему, не потеет, — ответила медсестра. — Только лоб если…

Возле метро Данилов купил свежий номер газеты «Столичный пустословец». Мозгу, утомленному бесплодными раздумьями вкупе с рабочей суетой, срочно требовалась разрядка, а газета подходила для этой цели как нельзя лучше, поскольку ее можно (и нужно!) было читать с выключенными мозгами.

Хроника городских новостей, статья о директрисе детского садика, на досуге предававшейся развлечениям в садомазохистском духе, и интервью с почетным членом Вселенской академии счастья Долоховым-Кушнеревичем дали воспаленному разуму требуемую разрядку. Особенно помог Долохов-Кушнеревич, утверждавший, что давно пора переходить с такого дорогого топлива, как нефть, на обычную морскую воду, запасы которой поистине неиссякаемы. Оказывается, в морской воде растворена энергия Мирового океана, которая при правильном использовании не только машины — горы двигать может. Всем хороша энергия — и ценой, и безвредностью, и удобством добычи, только мировым нефтяным воротилам она не по душе, ибо грозит лишить их баснословных доходов. Поэтому-то они и замалчивают гениальное открытие Долохова-Кушнеревича, сделанное им еще во время срочной службы на подводной лодке. Данилов подумал о том, что таких типов, как почетный член Вселенской академии счастья (небось сам ее и учредил), призывать не стоило, а уж на подводную лодку, где зачастую и у здоровых крыша едет, подавно.

Отдельно порадовал подзаголовок интервью: «Все кончено! Урфин Джюс истратил волшебное вещество, дававшее ему власть над вещами и людьми, и отныне в его распоряжении лишь та сила, которую он успел создать…»[68] Только где-то на середине Данилов догадался о том, что цитата с Урфином Джюсом как бы намекала на то, что запасам нефти скоро придет конец. Мудрено, особенно для «Столичного пустословца».

Ставшая ненужной газета была предложена соседу, который несколько раз стеснительно в нее заглядывал, с благодарностью принята, а сам Данилов прикрыл глаза и немного подремал.

Две девчушки, сидевшие по левую руку от него, говорили об искусстве.

— Вчера в новостях культуры показывали мужика, который рисует картины шприцем.

— Это как?

— Наполняет краской и выдавливает ее через иглу на холст.

— Наркоман?

— Почему? Художник. Что, раз шприц, так наркоман?

Дом встретил Данилова песней.

«Я себя сегодня не узнаю,

То ли сон дурной, то ли свет не бел,

Отдавай мне душу, мой гость, мою,

А не хочешь если, — бери себе.

Отдавай мне душу, мой гость, мою,

А не хочешь если, — бери себе…»

Елена с Марией Владимировной отправились в поликлинику, а Никита, оставшись в одиночестве, использовал возможность расслабиться на полную катушку — врубил музыкальный центр и ел не на кухне, а в своей комнате, причем не обед, приготовленный матерью, а картофельные чипсы.

— Кто поет? — поинтересовался Данилов.

— «Мельница». Классно, да?

Женский голос был выразительно-таинственным, но петь незнакомая певица явно умела.

«Звон стоит в ушах и трудней дышать,

И прядется не шерсть — только мягкий шелк,

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо.

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо».[69]

— С моей точки зрения — нормально, — одобрил Данилов, — а с твоей должно быть мрачновато и скучно. Или ты перестал быть фанатом драйва? Изменил любимому «Уан Дирекшн»?[70]

— Драйв для дела, — снисходительно улыбнулся Никита. — А это — для души!

— Высеки в камне! — посоветовал Данилов. — За всю жизнь ты не сказал ничего более умного.

— Некоторые думают иначе, — пробурчал Никита, явно напрашиваясь на расспросы.

Выпытывать Данилов не стал, потому что дико хотелось есть, а вопрос мог повлечь за собой длинный разговор. Никита не выдержал и пришел следом за ним на кухню. Тот как раз разбил в нагревшуюся сковородку последнее яйцо и начал мыть руки.

— У меня вопрос! — объявил Никита. — «Преступление и наказание» — детектив?

— Нет, — Данилов закрыл кран и взялся за полотенце. — Это философский роман о необходимости развития и совершенствования духовного мира, о проблеме выбора и так далее. А разве вы уже начали его проходить?

— Нет, но я пробовал его читать…

— Понравилось? — Данилов вооружился пластиковой лопаточкой и начал осторожно орудовать ею в сковороде, добиваясь равномерного прожаривания при условии сохранения целыми всех четырех «глаз».

— Жуткая нудятина! — честно признался Никита.

— Вроде того, — согласился Данилов, никогда не бывший фанатом Достоевского.

Ему больше нравился Чехов.

— Но это же все-таки детектив! — повторил Никита.

— Если ты хочешь, то пусть будет так, — спорить Данилову не хотелось.

— Это не я так хочу…

— Расскажи толком, в чем дело! — потребовал Данилов, перемещая шкворчащую сковородку с плиты на стол.

Не совсем на стол, конечно (за такое обращение с кухонной мебелью Елена бы его убила, как только увидела), а на подставку — чистую разделочную доску, предназначенную для хлеба, овощей, сыров и колбас. На грязной, которая висела на своем гвозде вымытой, полагалось разделывать сырое мясо и рыбу.

— Могу поделиться яичницей, — предложил Данилов.

Никита, обтрескавшийся чипсов, от яичницы отказался. Сел напротив и рассказал, что сегодня на уроке литературы учительница начала ругать детективы, называя их «худшим, что только есть в литературе». Ученики активно включились в дискуссию.

— Подпрятов спросил, что значит — «эротические романы лучше детективов». Романовна окрысилась и сказала, что эротические романы не литература, а бред, который одни дегенераты пишут для других. Удальцова спросила, что такое дегенерат, Романовна посоветовала ей посмотреть в зеркало…

«Какая, однако, училка», — подумал Данилов, уминая глазунью.

— А я спросил насчет «Преступления и наказания», тоже детектив, но считается классикой и входит в школьную программу. Там же есть преступление, жертва, убийца и следователь. У него еще имя смешное — Прокопий…

— Порфирий, — машинально поправил Данилов. — Порфирий Петрович, пристав следственных дел при какой-то там полицейской части…

Когда осеняет — про еду сразу забываешь.

— Хороший мальчик, — похвалил Данилов, выбираясь из-за стола. — Я куплю тебе большую вкусную шоколадку.

Никита ошарашенно посмотрел на Данилова, а потом заглянул в сковороду — нет ли там, кроме яиц, каких-нибудь маленьких грибочков или еще чего-то в том же роде? Про грибочки, курительные смеси, насвай, таблетки и прочие дурные забавы с его классом на прошлой неделе беседовала школьный психолог.

— Ты еще на работе? — спросил Данилов у Журавлева.

— Да, где ж еще? Кофе пью с круассаном.

— Эстет, — похвалил Данилов. — То есть гурман. Пазл складывать уже начал?

— Пока не приступал.

— Тогда вот тебе тема для размышления — острая перемежающая порфирия.[71] Все подходит, начиная с психических расстройств и заканчивая судорожными припадками. И живот у нее болел, насколько я помню…

— Порфирия? — переспросил Журавлев. — А что? Тоже вариант. Но при ней же моча должна краснеть?

— Не всегда, — возразил Данилов. — А потом, мы же ее на свет не смотрели, она могла порозоветь слегка. Отправляй мочу на порфобилиноген…

Журавлев позвонил через час, когда Данилов выслушивал отчет вернувшейся из поликлиники Елены.

— Я твой должник! — сказал он. — Еще кал на порфирины отправлю, чтобы подтвердить, и кровь на ферменты, но и так уже ясно…

— Ты не мой должник, — скромно поправил Данилов, — а одного умного молодого человека, подсказавшего мне эту идею. Короче, с тебя большая шоколадка, желательно с орехами. Можно даже две, оно того стоит.

Глава семнадцатая

Самое неподходящее занятие для интроверта-социопата

— Данилов, ты доволен жизнью? — спросила Елена.

Они лежали под одеялом и тихо перешептывались, чтобы не разбудить спящую дочь. Им спать, несмотря на вечный недосып, почему-то не хотелось. Тянуло на общение.

— Жизнью? — удивился неожиданному вопросу Данилов. — Не знаю. На такой вопрос, по-моему, невозможно ответить.

— Почему?

— Потому что выносить правильное суждение о жизни можно лишь после того, как она закончится. А кому?

— Да ну тебя! — Елена толкнула Данилова в бок, выражая свое неодобрение. — Я серьезно! Все ли у тебя есть, что нужно для счастья? Или чего-то не хватает?

— Денег, — начал перечислять Данилов, — во время реанимации иногда рук, терпения тоже… иногда…

— Ты про ум забыл! — съязвила Елена. — Его тебе тоже не хватает.

— Ум — как деньги, всегда еще хочется.

— А собой ты доволен?

— Всегда! — уверенно ответил Данилов, но тут же поправился: — Почти. Меня же еще Огурцова с кафедры пропедевтики называла самодовольным и самовлюбленным типом…

Ассистент Огурцова с кафедры пропедевтики внутренних болезней была та еще дура. Таких принято называть круглыми дурами, подразумевая не формы, а некую глобальную завершенность и безальтернативность. Подходит к ним и слово «конченые». Раздача ума закончилась прямо перед ними. Посмотришь, и сразу придушить хочется.

При знакомстве она решила, что у студента Данилова наглый взгляд, и постоянно подпускала шпильки на эту тему. Он же спокойно отвечал, что он действительно любит себя и доволен собой. Огурцова на радость всей группы краснела и пыхтела. Считается, что студенты и ученики доводят слабовольных преподавателей. Это не совсем так. Доводят дураков, умных доводить неинтересно.

— Это хорошо, что доволен. Ты в последнее время сильно изменился.

— Надеюсь, в лучшую сторону?

— В непонятную — ни в лучшую, ни в худшую, просто ты стал другим. Я бы не сказала, что это плохо…

— Но не уверена, что это хорошо.

— Если уж начистоту, то я немного в растерянности.

— Перемены пугают? — догадался Данилов.

— Нет, просто мне хочется понимать тебя, знать, хорошо ли все с тобой или не очень. Для меня это очень важно, в конце концов, мы одна семья.

— И очень хорошая, — прошептал Данилов, гладя Елену по спине. — Лучше не бывает.

— Тебе же не с чем сравнивать, — поддела Елена. — У тебя же не было другой.

— В умных книгах написано, что если твоя семья тебе нравится, то лучше и быть не может.

— Какие?

— Не помню названия, но одна, кажется, называется «Руководство», а другая — «Пособие», — рука Данилова сместилась ниже. — И в последнем сказано: «День для разговоров, ночь для любви».

— Машу разбудим!

— Ничего, мы тихонечко, по-шпионски, — успокоил Данилов и нежно привлек Елену к себе…

Мария Владимировна сегодня вела себя замечательно: спала как сурок или как интерн. Интерны спят куда лучше, дольше и крепче сурков, они чемпионы по сну среди медиков. Безмятежная безответственность как нельзя лучше способствует крепкому сну.

— Наша Маша — лучше всех! — похвалил дочь Данилов. — И мама у нее такая же. И братик.

— И папа, — добавила Елена.

— Папа — вообще замечательный, — не стал скромничать Данилов.

— Только сегодня почему-то грустный с работы пришел, — Елена негромко вздохнула.

— Так вот почему вопросы, — догадался Данилов. — А я-то гадаю, с чего тебя на философию потянуло? Где, думаю, свежие скоропомощные новости? А ты, оказывается, вот почему…

— Ну, я же вижу…

— Пустяки, не бери в голову, — попросил Данилов. — Действительно, ерунда.

— Тогда расскажи! — потребовала Елена. — А то я напридумываю себе много разного. Я же могу, ты знаешь…

— Да, — согласился Данилов. — Рассказывать, собственно, нечего. Я решил купить себе новые кроссовки, зашел в «Бибок» и не нашел там ничего подходящего, расстроился немного. Покупка обуви — это же самое неподходящее занятие для такого интроверта-социопата, как я. Мне просто противопоказано посещать обувные магазины. Выбираешь, примеряешь, общаешься с продавцами и все не то: «Обидно мне, досадно мне, ну, ладно».[72]

В фирменном магазине спортивной обуви «Бибок» все было именно так, как сказал Данилов: зашел, не нашел, немного расстроился. Но в то же время совсем не так.

Он пришел, походил по залу, уворачиваясь от гиперуслужливых продавцов, предлагающих «помочь», «показать» и «подсказать», облюбовал одну пару, взял из пирамиды коробок ту, что с нужным размером, сел на банкетку и, еще не успев открыть коробку, услышал:

— «Симпли флай» — это модель для активного отдыха. Самая последняя и самая дорогая.

— Цена меня не пугает, — ответил Данилов худенькой девушке с печальными глазами учительницы начальных классов, — главное, чтобы подошло. Подъем высоковат, не каждая модель подходит.

— Могу принести две другие модели, — предложила девушка. — Подешевле.

— Мне всегда казалось, что продавец должен рекомендовать покупателям самые дорогие товары, — улыбнулся Данилов, доставая из коробки одну кроссовку, правую, чтобы примерить на здоровую ногу.

— «Бибок» отличается индивидуальным подходом к каждому покупателю, — отчеканила девушка. — Не на словах, а на деле. Если я вижу, что вам не нужна обувь для длительных нагрузок…

— Почему вдруг? — спросил Данилов.

Девушка выразительно посмотрела на прислоненную к банкетке трость.

Данилову сразу расхотелось и примерять, и покупать. Действительно, купишь — получится, что из принципа, а не потому, что понравились. Не купишь — значит, согласился с тем, что активные кроссовки тебе уже не нужны. Глупо, конечно, мальчишеством отдает за версту, но ничего не поделать.

Добрая девушка попыталась забрать у Данилова коробку, но он не отдал — сам вернул на то место, откуда взял. Вежливо улыбнулся и ушел.

— Заходите к нам, в понедельник ожидается новая партия! — крикнула ему в спину девушка с печальными глазами учительницы.

«К! Вам! Больше! Ни ногой! — думал Данилов, несясь со скоростью, близкой к скорости звука, к выходу из торгового центра. — Носите свои кроссы сами!»

На улице от холодного ветра Данилов немного остыл. Постоял на тротуаре, отчитал себя за несдержанность (и время зря потратил, и нервы), а потом зашагал домой уже с обычной скоростью, потому что ракетное топливо внутри закончилось. На подходе к дому окончательно убедил себя в том, что все замечательно. Убедить-то убедил, но сам до конца в это не поверил. А теперь лежал и думал о том, что никто так не испортит человеку жизнь, как он сам.

Ну, с ногой есть проблемы, а оперироваться до победного конца не очень хочется. Будучи врачом, прекрасно понимаешь, что он может стать далеко не таким, как хотелось бы, недаром же врачи так любят повторять, что лучшее — враг хорошего.

И что дальше? Скорбеть всю жизнь об утраченных возможностях, о том, что стала недоступной езда на велосипеде и добрая половина позиций «Камасутры»? Разве легче станет? Да и не в этом дело, не в ноге и активности. Дело в девушке. Если бы на ее месте был бы парень, то Данилов поблагодарил бы его за совет и приступил к примерке. А тут девушка симпатичная, и видно, что добрая, искренне ведь помочь хотела… И взгляд сочувственный. Чудак ты, Вольдемар, на букву «м», и лечиться тебе уже поздно, так что старайся держать себя в руках.

В сердцах Данилов, незаметно для себя, заскрипел зубами.

— Что такое? — обеспокоилась Елена и погладила его по щеке. — Тебе плохо?

— Это я от страсти, — соврал Данилов.

— От страсти? — удивилась Елена. — Мы же только что…

— Ну и что? — удивился Данилов. — Кто сказал, что хорошего непременно должно быть понемножку?

Мария Владимировна решила, что хватит баловать родителей, а то они так от рук отобьются скоро. Завозилась в своей кроватке, набрала в легкие побольше воздуха и завопила:

— А-а-а!

Елена бросилась успокаивать.

— Когда Маша начинает шуршать, сердце замирает точно так же, как ночью на подстанции, когда из репродуктора раздается треск. Только там думаешь: «Нам вызов или нет?», а здесь: «Проснется или пронесет?». А ощущения совершенно идентичные. Один в один.

Краткое послесловие, в котором автор раскрывает Главную Тайну своего персонажа

Написать двенадцать книг и не поставить в конце жирной точки просто невозможно, несообразно как-то.

О главной тайне чуть позже, сначала хотелось бы ответить на вопрос, который начали мне задавать сразу же после того, как я объявил на своем сайте: «Скорее всего, в серии „Доктор Данилов“ выйдет двенадцать книг. Пока так». «Почему именно двенадцать?» — интересовались читатели, а некоторые уточняли — двенадцать ли, и не книгой больше, потому что в словах «скорее всего» и «пока так» видели некую лазейку.

Двенадцать книг о Данилове было задумано изначально. Двенадцать — это мое любимое число. Оно повсюду и везде, куда ни глянь. Двенадцать знаков Зодиака, двенадцать часов дня и ночи, двенадцать апостолов, двенадцать библейских колен, двенадцать подвигов Геракла… Неспроста ведь у числа «двенадцать» есть свое личное имя — «дюжина». А еще мне всегда нравилась поэма Блока «Двенадцать» (о, сколько же в ней драйва, только вчитаться надо!), «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, а также фильмы: «Двенадцать разгневанных мужчин», «Двенадцать обезьян» и «Двенадцать друзей Оушена» («Одиннадцать друзей Оушена» тоже неплохой фильм, но «Двенадцать» все же лучше). Не мог я остановиться на другом числе. В одиннадцати книгах мерещилась мне какая-то незавершенность, а тринадцать пугало не только своей мистической репутацией (шутка), но и своей дисгармоничностью. Что не говорите, а двенадцать все же лучше. Итак, двенадцать книг, и ни одной больше.

Что же касается слов «скорее всего» и «пока так», то никакая это не лазейка типа двадцатого по счету «самого последнего выступления» некоторых звезд эстрады, а оговорка. Объявление о количестве книг было сделано еще до написания двенадцатой книги и оттого было предположительным. Человек, знаете ли, не вечен. Планировать и замышлять можно все, что угодно, но надо еще дожить до претворения своих планов в жизнь. Так что «скорее всего» намекало не на желание написать тринадцатую, а может и четырнадцатую с пятнадцатой и даже шестнадцатую книгу о докторе Данилове, а на то, что имею я такое намерение, но пока до конца его не осуществил. Теперь совершил, умыл, так сказать, руки.

Пора бы уже сказать пару слов о Главной Тайне и закругляться, ибо с тех пор, как один великий писатель сказал, что краткость — сестра таланта, среди писателей стало хорошим тоном подчеркивать, что нечего растекаться одной-единственной мыслью по деревянной столешнице, надо бы покороче. Поэтому без предисловий.

Доктор Данилов существует на самом деле, только фамилия, имя и отчество у него другие. И еще он немного старше своего литературного отражения, совсем недавно ему исполнилось сорок семь лет. У него такой же колючий характер, как и у Данилова, двухтомная трудовая книжка, потому что его носило с места на место даже больше, чем моего героя. У него есть жена (заместитель главного врача одной из московских больниц) и двое детей — сын и дочь. Сын, кстати говоря, пошел по стопам родителей — учится на врача, собирается стать кардиохирургом. А сам Прототип (я теперь его иначе и не называю, впрочем, он не возражает и, кажется, даже слегка гордится этим почетным титулом) работает анестезиологом-реаниматологом. С кафедры он ушел, потому что там мало платили и было скучновато, хоть и престижно.

Зачем я раскрыл Главную Тайну? Да просто подумал: вдруг кому-то важно или просто интересно знать, что у доктора Данилова есть реальный прототип. Живой, настоящий, хороший врач и прекрасный собутыльник, то есть собеседник.

Вот теперь все. Можно ставить точку. Жирную-прежирную, как и обещал.

Finis coronat opus.[73]

Примечания

1

Кислотно-основное состояние (кислотно-щелочной баланс) — соотношение концентраций водородных (Н) и гидроксильных (ОН) ионов во внутренней среде организма.

2

Алкалоз — изменение кислотно-щелочного баланса организма за счет накопления щелочных веществ.

3

Ацидоз — изменение кислотно-щелочного баланса организма в сторону увеличения кислотности.

4

Вызванной повышением уровня сахара (глюкозы) крови.

5

Регургитация — быстрое движение жидкостей или газов в направлении, противоположном естественному.

6

Премедикация — предварительная медикаментозная подготовка больного к анестезиологическому пособию и хирургическому вмешательству.

7

Об этом рассказывается в книге «Доктор Данилов в тюремной больнице».

8

Имеется в виду пословица: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся».

9

Foramen (лат.) — отверстие.

10

При регионарной анестезии происходит не общее, а частичное выключение чувствительности пациента — в какой-либо части тела.

11

Эпидуральная («перидуральная») анестезия — один из методов регионарной анестезии, при котором лекарственные препараты вводятся в пространство между твердой оболочкой спинного мозга и надкостницей позвонков через катетер.

12

Десмургия — учение о наложении повязок.

13

Ординатор — врач, ведущий палаты в отделении. Не следует путать с клиническим ординатором — врачом, проходящим двухгодичное обучение в клинической ординатуре.

14

Трансфузиология — раздел медицины, изучающий вопросы, связанные с переливанием крови или отдельных ее компонентов.

15

Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский». Перевод М. Лозинского.

16

Об этом рассказывается в книге «Доктор Данилов в морге».

17

Псалтырь, 17:12.

18

Вещдок — сокр. от «вещественное доказательство».

19

«Когда я буду умирать, не плачьте надо мной;

Я попрошу об одном — отнесите меня домой.

Да, да, да чтобы я умер легко…»

Led Zeppelin, «In My Time Of  Dying»,

автор текста John Bonham

20

Лепила — врач на тюремном жаргоне.

21

«Двадцаткой» медики называют шприц объемом в 20 мл.

22

Об этом рассказывается в книге «Доктор Данилов в Склифе».

23

А. П. Чехов. Рассказ «Тоска», 1886 г., первоначальный вариант.

24

Менингеальные симптомы — клинические признаки раздражения мозговых оболочек, наблюдаемые при их воспалении (менингитах).

25

Периостит — воспаление надкостницы.

26

Тонзилэктомия — хирургическая операция удаления небных миндалин.

27

Строка из стихотворения Н. С. Тихонова «Баллада о гвоздях».

28

«Наутилус Помпилиус», «Скованные одной цепью», слова И. Кормильцева.

29

Витальный (от лат. «vitalis») — жизненный, прижизненный. Антоним — «летальный», т. е. смертельный, посмертный.

30

Липома (от греч. lipos — жир + oma — опухоль) — доброкачественная опухоль из жировой ткани.

31

Ларингоскоп — медицинский прибор, применяемый для обследования гортани и проведения различных клинических манипуляций. Состоит из рукоятки и присоединяющихся к ней сменных клинков с лампами, которые имеют разные размеры.

32

Гипоксия — недостаток кислорода, кислородное голодание.

33

Госнаркоконтроль — сокращенное название Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков.

34

Гименопластика — операция по восстановлению девственности.

35

Primus inter pares — «Первый среди равных» (лат.).

36

Ultima ratio regum — «последний довод королей» (лат.).

37

Парентеральное питание — введение питательных веществ в сосудистое русло.

38

Анорексия — синдром отсутствия аппетита.

39

Тромболитики — препараты, вызывающие растворение тромбов.

40

Название препарата вымышленное.

41

Название препарата вымышленное.

42

«Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними» (лат.).

43

Седация, от лат. «sedatio» — «успокоение», медикаментозный ввод пациента в расслабленное, спокойное состояние.

44

МОНИКИ — Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. М. Ф. Владимирского, расположенный на ул. Щепкина.

45

«Всадники Перна» — известная серия фэнтезийных романов американской писательницы Энн Маккефри.

46

То есть пополнить запас медикаментов в чемодане-укладке, на скоропомощном жаргоне именуемом «ящиком».

47

Имеются в виду стандарты оказания скорой медицинской помощи, которыми должны руководствоваться сотрудники.

48

Аденомэктомия — операция по удалению предстательной железы.

49

Кетоацидотическая кома — острое осложнение сахарного диабета первого типа, угрожающее жизни пациента.

50

См. «Доктор Данилов в госпитале МВД».

51

См. «Доктор Данилов в сельской больнице».

52

Строка из стихотворения М. А. Светлова «Рабфаковке» (1925).

53

Инфекционная клиническая больница № 2 расположена по адресу 8-я ул. Соколиной горы, д. 15.

54

ЦРБ — центральная районная больница.

55

О работе Данилова в Монаковской ЦРБ рассказывается в книге «Доктор Данилов в сельской больнице».

56

«Назад к природе» (искаж. англ.).

57

Имеется в виду — доктором с ученой степенью доктора наук.

58

Господин старший врач, подойдите скорее ко мне! (нем.)

59

БИТ — бригада интенсивной терапии (в просторечии называемая «реанимационной»).

60

Спленомегалия — увеличение селезенки.

61

Синдром портальной гипертензии — комплекс изменений, возникающих вследствие затрудненного тока крови, а следовательно повышения давления, в системе воротной вены. Чаще всего вызывается циррозом печени.

62

Допплерография — вид ультразвуковой диагностики сосудов, позволяющий оценить направление, объем и скорость кровотока.

63

Спленопортография — рентгенологическое исследование сосудов портальной системы с введением контрастного вещества.

64

Имеются в виду телесные, то есть не психические, заболевания.

65

Муковисцидоз — тяжелое наследственное заболевание, при котором повышается вязкость секретов слизистых, ввиду чего значительно увеличивается риск инфицирования и воспалительных процессов, преимущественно в легких и кишечнике.

66

Феохромоцитома — гормонально-активная опухоль надпочечников.

67

Эхинококк — гельминт, образующий в печени, легких или других органах и тканях паразитарные кисты.

68

Александр Волков, «Урфин Джюс и его деревянные солдаты».

69

Мельница, «Рапунцель». Автор текста Татьяна Лаврова.

70

«One Direction» — английский бой-бенд, основанный в 2010 году.

71

Острая перемежающая порфирия — наследственное заболевание, характеризующееся поражением периферической и центральной нервной системы.

72

Крылатая фраза из стихотворения Владимира Высоцкого «Невидимка».

73

«Конец — делу венец», (лат.).

Content

Андрей Шляхов
ДОКТОР ДАНИЛОВ НА КАФЕДРЕ

Глава первая Превратности учебного процесса

Глава вторая Кафедра абсурдологии и реинкарнации

Глава третья Племя младое. Бестолковое

Глава четвертая Романтический сюрприз

Глава пятая Рыбак рыбака поймет без коньяка

Глава шестая Рентген и Пушкин

Глава седьмая Витальное слово

Глава восьмая Эксперт Данилов

Глава девятая Оборотная сторона любви

Глава десятая Вербовка

Глава одиннадцатая Легких наркозов не бывает, бывают короткие операции

Глава двенадцатая Безумный санаторий

Глава тринадцатая Свадьба лучшего друга

Глава четырнадцатая Конфуций и Карлсон

Глава пятнадцатая Как просто открываются ларчики

Глава шестнадцатая Английская пациентка

Глава семнадцатая Самое неподходящее занятие для интроверта-социопата

Краткое послесловие, в котором автор раскрывает Главную Тайну своего персонажа

Примечания