Эдуард Шим

Королева и семь дочерей

1

Ах, и славная же была речка, по которой плыл буксир «Грозный»! Речка была не такой мелководной, чтобы на каждом шагу мешать буксиру, подставлять ему коварные мели и перекаты: ведь буксир все-таки был настоящим большим судном, даже с мачтой, и тащил за собою две скуластые баржи, груженные кирпичом и досками.

Речка была и не такой уж полноводной, чтобы зазнаваться и трепать буксир на разгулявшихся волнах: ведь все-таки буксир был дряхлым, слабосильным, похожим на старинный утюг, только без ручки…

Нет, река Луза была в меру величава и покойна.

Она неторопливо струилась меж полей и березовых лесов, открывая уютные плесы, спокойные заводи с листьями кувшинок; вода в ней чуть золотилась таким оттенком, какой бывает у свежего искристого меда; течение не заносило баржи, не бросало из стороны в сторону, наоборот, ровненько выстраивало за буксиром, словно стараясь, чтобы он не слишком запыхался.

А по сторонам, будто на медленной карусели, поворачивались красные песчаные берега с дырками от ласточкиных гнезд, открывались холмистые поля и редкие деревни, надвигались просвеченные солнцем, полные воздуха березовые рощи, а порой то одна, то другая береза, вся в белых и черных полосках, висела над рекой, будто поднятый шлагбаум.

Стоял конец августа: лето еще не ушло, а осень уже показалась — времена года как бы спорили между собой.

Еще цвел на гарях иван-чай, голубела трава от дикого цикория, вдоль дорог мокро блестела желтыми звездами калужница, кусты ломкой высокой крушины тоже еще распускали цветы. Но уже летела по ветру невесомая липкая паутина, похожая на слепой дождь, и кое-где потек с деревьев лист. Дуб ронял твердые, навощенные желуди; в речных заводях ряска и водокрас опускали на дно спящие почки, готовые зимовать в сумрачной глубине; под водой лопались набухшие, склизкие кубышки речных лилий, и семена их уносило течением.

Еще с неделю назад пропали, отлетели незаметно деревенские ласточки, стрижи; теперь вдоль рек пробирались к югу суетливые кулички на длинных тонких ногах — их следами сплошь была покрыта бархатно-зеленая тина у отмелей.

А в деревнях в эти дни крепко пахло укропом, огурцами: в сухие дни рыли картошку, везде стлался кисловатый дым от сгоревшей ботвы. Грузовики весь день пылили на дорогах, а поля постепенно оголялись, пустели, лишь кое-где оставались на них льняные снопы в бабках да рыхлые, не очесанные дождями скирды.

В полдень бывало тепло, порой душно, и все-таки тяжелые, обильные росы ложились к ночи, гнули траву и кустарник. А на рассвете долго не таял туман, капало с крыш и деревьев, и особенно ясно чувствовалось, что заморозки недалеки.

Два пассажира стояли на палубе «Грозного», держась за буксирные дуги. С первого взгляда можно было узнать в них родных братьев. У обоих кругло румянились щеки на скуластых лицах, у обоих торчали надо лбом жесткие белобрысые волосы, у обоих одинаково светились под выгоревшими ресницами серые, чуть раскосые глаза. Братья были очень похожи, но держались и вели себя по-разному.

Старшему, Алешке, шел четырнадцатый год, и, естественно, Алешка давно ощущал себя взрослым человеком. Ему приходилось уже несколько раз плавать на разъездном катере вместе с отцом, и теперь его мало что удивляло. Во всяком случае, он не показывал, что ему интересны эти наплывающие берега с тихими деревнями, эти полосатые сигнальные мачты над обрывами, да и сам этот пыхтящий, влажно горячий, пропахший нефтью и краской буксир. Всю дорогу Алешка был равнодушно спокоен, невозмутим, и когда младший брат приставал к нему с расспросами, Алешка отвечал снисходительно, будто речь шла о пустейших пустяках:

— Это? Ну, это просто бакен. Вроде светофора.

— Это? Обыкновенная сигнальная мачта. Показывает глубину фарватера.

— Это? А это ты все равно не поймешь.

Братья ехали в город после целого лета, проведенного в лесном поселке. Случилось так, что никто из родных не смог проводить их. Алешка сам разузнал на пристани, куда направляется буксир «Грозный», сам провел на него младшего брата, небрежно сказавши капитану: «Мы от Кузьмина. Он просил нас подвезти…», и теперь чувствовал себя на буксире по-свойски. А впереди предстоял еще долгий путь, и это было прекрасно: сознавать, что путешествуешь ты свободно, по своей воле, и никто не следит за тобой и не опекает, как маленького…

На палубу, хлопнув дощатой дверцей рубки, вышел капитан. Был он высок, грузен и шибко волосат: желтая стираная рубаха казалась надетой не на голое тело, а на черную цигейковую шубу. На лице же у капитана выделялись только голубенькие глазки-буравчики да шишковатый нос размером с кулак; все остальное скрывалось под волосом. Шумно отдуваясь, капитан прислонился к рубке и стал чесать спину о косяк. Доски поскрипывали, капитан кряхтел, и волосы под его носом, шевелясь, расползались в стороны: капитан улыбался от наслаждения.

Алешка неторопливо подошел к нему, вытащил из кармана пачку папирос и сказал, глядя в сторону:

— Закурим?

Алешка умел держаться.

А младшему брату, Степе, только что исполнилось семь лет, и он еще не всегда понимал взрослых.

Например, он не представлял, как можно глядеть вокруг себя равнодушно. Всю дорогу Степины глаза были жадно раскрыты, и он не просто смотрел, а восторгался и замирал от страха, сердился и радовался.

Да и видел он все не так, как видим мы.

Древняя бессмертная волшебница — та самая, которую взрослые люди знают по имени, частенько вспоминают, но с которой уже отвыкли разговаривать без переводчиков, — стояла возле Степы, показывая ему открывавшийся мир.

И мир этот представал необычным.

На качающихся листьях кувшинок сидели горбатенькие лягушки, и это были особенные Лягушки — с крохотными золотыми коронами на головах; они провожали Степу хитро блестящими, выпуклыми глазами и позванивали в стеклянные колокольчики; голенастые дружные Камыши кланялись Степе; березовый Лес на берегу то улыбался, озаренный солнечным светом, то хмурился и прятал улыбку, когда солнце закрывалось облаками. Даже рябые Камни, лежавшие на отмелях, были живыми — они грели свои круглые спины и смешно пускали пузыри, если их накрывало волной. И, уж конечно, живым был этот чумазый Буксир, такой неуклюжий, добродушно фыркающий, совсем как работяга конь, которого мальчишки привели купаться. Речные Волны делали вид, что пугаются старика; они разбегались от него в стороны, а потом, подкравшись сзади, исподтишка намыливали Буксиру хвост. То место, где крутился винт, было у Буксира особенно закопченным, в мазутных потеках, и речные Волны, подпрыгивая и крутясь, натирали его белой хрустящей пеной.

…Почему, взрослея, мы все реже и реже восхищаемся полевым цветком, растущим у края дороги, апрельским туманным и беззвучным дождем, кленовыми листьями, вмерзшими в речной матовый лед, — теми чудесами, которыми восхищались в детстве и которые не перестали быть чудесами?

Кто из нас помнит первые подснежники? А ведь мы их когда-то видели, когда-то поражались этому чуду…

Умирающий снег шуршит и поскрипывает в лесу; он почти прозрачен, зернист и пропитан водою насквозь; солнце днем нагрело стволы деревьев, и вокруг них проталины до земли — словно в чашах стоят деревья. У кустов и у деревцев-подростков эти чаши маленькие, иные величиной с блюдце, но все-таки каждый стволик, даже самый тонкий, пьет воду из своего блюдечка.

И тут же, под кустами, пробив край сугроба, наклонились в одну сторону желтовато-зеленые, все в восковом налете гибкие стрелки подснежников. Цветы их тяжелы и опущены вниз, как готовые упасть капли. Только сначала они кажутся белыми; приглядитесь: цветок как бы переливается, освещаясь изнутри, он вобрал в себя множество оттенков, подобно тому как дневной луч вбирает все цвета спектра.

В сумерках, когда подмораживает, гибкие стрелки опускаются, и подснежники прячутся в снег. Живые капли теплы, они дышат, и от их дыхания появляются в снегу крохотные лунки…

А разве не чудо — листья осенних берез? Мы их столько раз видели, но понимаем ли мы до конца, какое это чудо? Мы привыкли повторять: «Золотые листья», — а листья совсем не золотые. Старея, лист делается как бы промасленным, грязновато-прозрачным; мелкие дырочки видны на просвет, края листа сморщиваются и темнеют, как обгорелые, — медленный огонь тления уже коснулся их. Летом на листьях были мириады незаметных существ — бескрылые тли, словно брызги мутной воды; черные, желтые, серые паучки; остропахнущие лесные клопы, похожие на зеленые чешуйки; мохнатые тупоголовые гусеницы; юркие жуки-поскребыши. Сейчас они больше не прячутся, они судорожно спешат дожить: грызут, точат, сосут из деревьев последние стынущие соки… И все же грязные, загнивающие листья, облепленные паразитами, прекрасны. Яростно пламенеющие краски все равно торжествуют, на взрыв солнечного света похоже осеннее дерево… Это ли не чудо — грязь, тление, смерть, вдруг обернувшиеся красотой?

Отчего мы больше не видим этих чудес, отчего забываем о них, становясь старше и, наверное, умнее и прозорливей?

— Закуривайте, — сказал Алешка, протягивая капитану пачку папирос. — Помогает от комаров.

— Ага, — согласился капитан.

Точно так же, как и Алешка — не глядя, с отсутствующим выражением лица, — капитан взял папиросы и, не распечатав пачки, сунул в карман.

— Помогает, — сказал он миролюбиво. — Очень даже помогает от комаров.

Алешка растерялся и несколько секунд так и простоял — с протянутой рукой. Он не сразу сообразил, что это значит. Можно было ожидать благодарности, вежливого отказа, даже нотации, вроде той, что не рано ли, мол, курить в таком возрасте. Но капитан просто взял и сунул папиросы в карман. Будто папиросы принадлежали ему. Будто и в мыслях нельзя предположить, что папиросы Алешкины. А голос капитана был задумчиво-ласков и оттого прозвучал с особенной ядовитостью:

— Помогает. Очень даже помогает от комаров.

— Ну, так… давайте!.. — запинаясь, пробормотал Алешка. — Чего же вы! Закурим!..

— Непременно. Как не покурить, — сказал капитан и впервые посмотрел на Алешку. Где-то под нависшими его бровями остро вспыхнули два огонька, скорей даже кристаллика, и царапнули по Алешкиному лицу. Взгляд был знакомым — вот так же капитан посмотрел, когда Алешка, входя по трапу на буксир, произнес небрежно: «Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…»

Алешка и тогда уже ощутил неловкость. Он вдруг подумал, что капитану, наверно, было неприятно., Пожалуй, это чересчур: не поздоровавшись, не спрося разрешения, пройти на судно, лишь обронив на ходу: «Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…» Алешка почувствовал неловкость и слегка покраснел, но вскоре забыл обо всем и перестал смущаться.

Игорь Андреевич Кузьмин, Алешкин отец, был начальником всего здешнего лесного хозяйства, ему подчинялись все тракторы и лесовозы, круглыми сутками ревущие на дорогах, все большие и малые пристани на речке Лузе, все катера, баржи и буксиры, плавающие по ней. И Алешка — хотя никто его не учил, а мать с отцом даже не подозревали об этом — исподволь начал пользоваться отцовской фамилией, как паролем. Он сообразил, что ему можно зайти в леспромхозовскую столовую, сказать: «Я от Кузьмина…» (не просто «Я сын товарища Кузьмина» или «Моя фамилия Кузьмин», а именно так, по-взрослому и делово: «Я от Кузьмина»), — и тебя досыта накормят в директорской комнатке; можно с этими словами остановить, на дороге машину — и тебя подбросят, куда требуется… Конечно, не так уж часто (а вернее, всего два или три раза) Алешка забегал в столовые и ездил на машинах, но все-таки к удобному паролю привык. И если случалось с кем-нибудь драться, лезть в чужой сад за яблоками, проходить без билета в клуб на кинокартину, везде Алешка мог действовать смело, отчаянней других, потому что другим-то, чего доброго, и нагореть может, а ему, Алешке, вряд ли от кого нагорит…

Разумеется, узнай об этом отец, Алешке, бы не поздоровилось. Но почему-то и ощущать эту опасность было приятно.

Сегодня отец привез Алешку со Степой на пристань, чтобы отправить на попутном катере в город. Ни начальника, ни кассира в тот час на пристани не было, а отец торопился и не мог ждать. Он дал деньги на билет, написал начальнику записку и, торопливо простившись, уехал обратно в поселок. И Алешка мог поступить, как поступили бы все обычные мальчишки: вручить записку начальнику пристани, купить два билета на катер и под надзором знакомых речников ехать до города. Но недаром же у Алешки был свой жизненный опыт, был тайный пароль… Вручать записку он не стал, деньги потратил совсем не на билеты: в ларьке на пристани купил две бутылки фруктовой воды, коробку пастилы и папиросы «Беломорканал». Не дождался он и катера. Когда с верховьев подошел буксир «Грозный», Алешка смекнул, что на нем ехать будет удобней, — и через пять минут они уже поднимались на борт. Степка таращил глаза, ничего не понимая, а он, Алешка, небрежно сказал капитану: «Мы от Кузьмина. Он просил подвезти…»

Капитан тогда стоял у трапа, рядом с молоденьким матросом, закрепляющим конец, и Алешка, пройдя мимо них и уже радуясь, что все обошлось отлично, вдруг как будто споткнулся, — это капитан царапающим, откровенно презрительным взглядом скользнул по его лицу.

А Степа глядел на своего Капитана с таким восторгом, с таким нетерпеливым ожиданием, что, право же, надо было стать совсем бессердечным, чтобы делать дела простые, а не чудесные.

И Капитан делал дела чудесные.

Когда Капитан вышел на палубу, в рубке у штурвала остался молоденький Матрос. Он старательно крутил штурвал, но старый и умный Буксир подчинялся все-таки не молоденькому Матросу, а Капитану. «Лева… Еще лева!..» — говорил Капитан негромко, и Буксир начинал плавно катиться в левую сторону. «Прибавь ходу. Давай до полного!» — говорил Капитан, и Буксир, подчиняясь приказу, начинал идти быстрее и быстрее, раздувая белые свои усы и подталкивая носом замешкавшуюся волну.

За поворотом река была прямая, чистая; на левом берегу широко простерлись луга и поля, а правый берег вдруг поднялся и стал уходить к небу. Он забирался вверх так круто, что никто не сумел угнаться за ним. Веселый березовый лес устал быстрее всех и остановился невдалеке от подножия, лохматые неряхи кусты присели на половине склона, желтоглазые деревенские избы, помогая друг дружке, забрались еще выше, но все же не достигли Вершины, и была эта Вершина, темнеющая в поднебесье, пуста и величественна.

Капитан, стоявший у рубки, протянул руку в проем двери и дернул за какую-то веревку. Заклокотал, зафыркал на трубе у Буксира медный бочоночек, похожий на игрушечный самовар, — и вот необычайно густой, тяжелый и медлительный гудок поплыл над рекою. Казалось, вздрогнули от него и вода и берега; откликнулся ему молчавший лес, и пугливое эхо, будто по ступенькам, поскакало на гору. И позднее всех — уже после берегов, деревьев и горных склонов — отозвалась на гудок Вершина. Она ответила таким глухим, подземным и торжественным голосом, что разом утихли все другие голоса на реке…

— Что это?.. Это зачем?!. — восхищенным шепотом спросил Степа у Капитана.

— Это мы с тезкой поздоровались, — сказал Капитан, и погасли кристаллики под его бровями, и раздвинулись его усы в улыбке. — С настоящим Иваном Грозным.

— А кто это настоящий Иван Грозный?

— Царь такой был, — ответил Алешка, глядя поверх капитанской головы.

— Нет, не царь, — сказал Капитан. — Человек такой был… Иван Сергеевич Грозный. Вон из этой деревни.

— А-а… — протянул Алешка. — Я слышал. Он какой-то подвиг совершил, верно?

— Не знаю, — сказал Капитан. — Может быть.

— Ну как же. Вот вы его гудком приветствуете. Отдаете салют. Ведь не просто так, а за что-нибудь, правда?

— Он работал, — сказал Капитан. — Всю жизнь работал: плоты гонял, грузы сплавлял. Вот и все. И помер на своем судне. Вот на этом самом.

— Значит, до конца стоял на посту! — сказал Алешка. — Теперь все ясно.

— Да, — подтвердил Капитан, помолчав. — Конечно… До конца стоял на посту.

Поворачивалась гора на правом берегу, заходящее солнце освещало теперь одну ее Вершину, как будто показывая ее всем, и там, в поднебесной выси, вдруг показалась красная пирамидка бакена. Нет, это был не простой бакен. — Степа уже знал, что обыкновенные бакены расставлены по реке, — а это был особенный Бакен, вознесенный на макушку горы, стоящий выше самых высоких деревьев, выше тесовых деревенских крыш, выше даже самой пустынной и величественной Вершины. И человек, которому поставлен такой памятник, наверное, тоже был необыкновенным. Степа как будто увидел перед собой Человека, который своими руками таскал по реке плоты, носил грузы, водил тяжелые баржи; сейчас он стоял над рекою, сам, как гора, могучий и старый, здоровался с проходящим Буксиром, как с младшим своим братом.

— Да, — подтвердил Капитан, помолчав. — Конечно… До конца стоял на посту.

Капитан вытащил Алешкины папиросы, машинально распечатал пачку и закурил. Степа все еще смотрел на вершину горы, и капитан смотрел на вершину горы — на тот крохотный, еле заметный красный бакен, теплившийся живым угольком. И опять была странная перемена в выражении лица у капитана: заросшее волосами, сумрачное, оно стало теперь и гордым и торжественным, и неожиданно для себя Алешка вдруг понял, откуда это выражение… Капитан был из того большого, по-настоящему взрослого мира, где жили люди, подобные Ивану Сергеевичу Грозному, где шла трудная, взрослая работа и где все думали и тревожились совсем не о том, о чем думал и тревожился Алешка. И ему, помнившему презрительный капитанский взгляд, обидевшемуся за этот взгляд и за историю с папиросами, сейчас отчего-то захотелось, чтобы капитан снова посмотрел на него осуждающе — пусть с тем же презрением, со злостью, с отвращением даже… Но капитан просто не замечал его. Плыли над рекой хриплые, простуженные буксирные гудки, капитан стоял от Алешки в двух шагах, а на самом-то, деле был столь же далек, как и та вершина горы, окрашенная уходящим солнцем.

«Ну и пусть!.. — подумал Алешка, сердясь на себя и тотчас же по привычке перенося обиду на других. — Ну и пусть! Тоже мне выискался тип!..» И он представил себе капитана, чешущего спину о косяк, вспомнил его тогдашнее довольное и простоватое лицо, а затем стал думать про то, что впереди еще длинная дорога. Он, Алешка, все равно поедет по этой дороге так, как захочет, и на всех капитанов ему, в сущности, наплевать…

Из рубки вышел молоденький матрос, смененный у штурвала; он подмигнул Алешке, и тот подмигнул ему в ответ, и обоим стало весело. Молоденький матрос выглядел почти ровесником Алешки, но, конечно, он уже курил не папиросы, а сигареты «Лайка», и была у него видавшая виды черная фуражка с козырьком из патефонной пластинки и флотская суконная фланелевка. Он закурил сигарету, вынул из кармана круглое зеркальце и посмотрелся в него.

— Вот так, — сказал он. — На вахте порядок, команда спит… А вдали показалась земля.

— По расписанию идем? — спросил Алешка, спросил просто так, чтобы завязать разговор и чтобы матрос угостил его сигаретой.

— По расписанию, — сказал матрос. — Ночь стоим, день идем. Все по расписанию. Если в Бежицах не застрянем, прибудем в порт к двадцати трем ноль-ноль.

Он говорил очень задорно, этот молоденький матрос, громким, поигрывающим голосом, но Алешке вдруг почудилось, что матрос беззвучно шевелит губами. Лишь одно слово задержалось, повисло в тишине…

— Как в Бежицах? — спросил Алешка. — В каких Бежицах?!

— На реке одни Бежицы. И единственный перекат там имеется. Не слыхал?

— Ага… Слыхал… — сказал Алешка и, чтобы матрос ничего не заметил, отошел в сторону. У него спутались мысли, никак не могли уложиться, прояснеть, но противный, судорожно бьющий страх уже поднимался от груди к горлу… Буксир идет к Бежицам. Алешка ездил туда с отцом. Бежицы в ста сорока километрах от поселка. Но находятся не по пути к городу, а в противоположной стороне. Бежицы совсем в другой стороне, и Алешка со Степой целый день едут не к городу, а от города!

Днем на городской пристани их должна встретить мать. Уже послана телеграмма, мать ждет, ничего не подозревая. Она не знает, что отец не смог их проводить, она не знает, что едут они в другую сторону, куда-то за Бежицы, без еды и без копейки денег в кармане…

— А ты с пацаном разве не в Бежицы? — спросил матрос, опять заглядывая в зеркальце и поправляя фуражку.

— В Бежицы… — сказал Алешка. — Только я не думал, что так быстро.

2

Перед Бежицами река даже расширилась, совсем притихла; на середине ее появились островки, заросшие ивняком. Зато сигнальных столбов и мачт стало больше — они стояли по берегам, пестрые, нарядные, прямо-таки кричащие яркой своей окраской. И капитан теперь уже не отлучался из рубки, а буксир двигался медленно, порой вовсе топчась на месте.

А вдалеке между тем обозначилась на левом берегу Бежицкая пристань — масляно-желтеющий свежий причал, длинные сараи, навесы и штабеля бревен у самой воды.

— Алеш, ты не знаешь, где перекат? Вот это? — спросил Степа и подергал Алешку за руку.

— Не знаю, отстань… — сердито сказал Алешка, думая совсем о другом, и в это время буксир коротко рявкнул, внизу в машине что-то засипело, затрезвонило; молоденький матрос пробежал к носу с длинным шестом, а капитан высунулся из рубки, поглядывая назад, на баржи. Алешка тоже оглянулся назад и увидел, что буксир ползет между двумя песчаными косами.

Справа и слева эти косы вдавались в реку — длинными ребристыми застругами, и в оставшемся узком проходе неестественно ярко блестела, вспыхивала мелкая рябь.

Первая баржа с кирпичом прошла между косами удачно, ни разу не толкнувшись, не дернувшись; вторая баржа, казалось, движется точно по следу первой, но внезапно — толчок, заскрежетал трос по буксирной дуге, шум внизу смолк, плывущие берега остановились. «Зацепили-таки…» — сказал в рубке капитан.

Молоденький матрос пробежал обратно с шестом, на бегу стаскивая фланелевку.

— Корней Иваныч! — закричал он. — Я сейчас обследую!..

А капитан уже выходил из рубки и тоже раздевался: неторопливо стягивал рубаху, снимал кирзовые сапоги, разматывал портянки.

— Что там обследовать, — сказал он, — зацепили краем, сейчас спихнем.

Капитан повернулся, и Алешка увидел его спину и левую руку. По спине от плеча до пояса тянулись два рваных глубоких шрама. А на руке, чуть повыше локтя, темнели какие-то странные пятна… Нет, это были не пятна, это были цифры, не написанные, а, очевидно, выжженные чем-то, еще довольно явственные, и, наверное, их можно было прочесть, все до последней, если бы не столь дико, нелепо и жутко выглядели они на живой, шевелящейся человеческой руке… Алешка увидел их мельком, он тотчас отвернулся, словно его ударили по лицу, но, и мельком увиденные, эти цифры, не исчезая, все темнели перед глазами…

Уже позднее, когда Алешка и Степа сошли в Бежицах на берег, когда собрались ночевать там и сидели в стоге сена, у пустынной и белой в сумерках дороги, Степа спросил, отчего у капитана эти шрамы, а потом спросил, что такое война.

И Алешка, уже прочитавший в своей жизни порядочно книжек про войну, любивший смотреть военные фильмы, успевший составить какое-то собственное представление о войне (разумеется, только героическое, возвышенное, лихое, как и у всех его сверстников, не повидавших войну своими глазами), — этот Алешка не сумел ответить брату. Вернее, он ответил, но уже иначе: война — это когда нападают враги, когда людей убивают, берут в плен и выжигают на теле вот такие знаки…

Степа выслушал эти слова, подумал, а потом сказал недоуменно:

— Но как же, как же они могут драться? Ведь они же взрослые!

И Алешка понял брата и не посмеялся над ним.

«Грозный» простоял в Бежицах всего несколько минут. Капитан поговорил с диспетчером на пристани, принял на борт бригаду сплавщиков, и буксир отчалил.

Алешка и Степа не провожали его. Держа брата за руку, Алешка стоял в тени штабеля и дожидался, когда можно будет подойти к диспетчеру.

А диспетчером на Бежицкой пристани служила девушка лет семнадцати. Не будь у нее форменного кителя да ледериновой папки для бумаг, вполне можно было бы принять ее за школьницу. Пока она говорила с капитаном, то держалась официально, сухо и смотрела кругом даже с какой-то подозрительностью. Но вскоре капитан отошел, его место занял молоденький матрос, и тут во мгновение ока диспетчер исчез, осталась на пристани краснеющая, совсем юная девочка-школьница — уже как будто и без кителя своего и без казенной папки… Она рада была встрече с молоденьким матросом, не скрывала этого, смеялась его словам, смеялась и просто так, когда он взглядывал на нее с ленивой благосклонностью. Буксир ушел вверх по реке, а девушка долго еще смотрела ему вслед, на зажегшиеся огни, на стихающие волны, все в щепках и мазутных полосах. И возвращалась она в дежурку с тою же улыбкой, словно бы отпечатавшейся на ее лице и отгородившей ее от всего вокруг.

Алеша спросил, когда будет следующий рейс в город.

— В город рейсов пока не будет, — ответила девушка сквозь улыбку. — Сплав. Пойдет обратно «Грозный», но когда — неизвестно.

Девушка вряд ли сознавала, кто ее спрашивает. Если бы посмотреть сейчас ее глазами, то стало бы видно, что Алешка, сам того не подозревая, вдруг сделался похожим на молоденького матроса. И не только Алешка — удаляющийся буксир был похож на молоденького матроса, длинный сарай с надписью «Не курить» был похож на молоденького матроса, штабеля бревен, дежурка, лесотаска, березы на обрыве, кусты, облака, восходящая луна — все было похоже на молоденького матроса. Так видела девушка. Наверное, только начальник пристани остался бы в ее глазах начальником пристани, хотя — кто знает? — может, и он чуть-чуть бы помолодел. Но начальника пристани уже не было на работе, а значит, ничего сейчас не было в мире, кроме молоденького матроса. И девушка прошла мимо Алешки и Степы, не заметив их.

Они присели на влажное, в мягкой шкуре бревно.

— Почему мы слезли? — спросил Степа. — Куда мы пойдем? — спросил Степа, но Алешка молчал, и только чувствовалось, как дрожит его рука, сжимающая Степину ладонь.

Алешка сейчас раздумывал, что делать; ему было страшно, но уже не так, как на буксире, когда он впервые испугался. Тот страх был подталкивающим, нетерпеливым, он требовал действий, а теперь же наступил унылый, какой-то безнадежный страх, при котором и двигаться-то не хотелось. Алешка не мог рассказать о случившемся брату, да, наверное, не нашлось бы сейчас никого, кому Алешка по правде рассказал бы о своих мыслях. И все-таки он разговаривал — с самим собою; два человека говорили сейчас в нем: тот, прежний, уверенный и смелый парень, имевший в запасе пароль, надеющийся на постоянную удачу, — в общем Алешка-большой, и теперешний, напуганный, растерянный Алешка-маленький.

«Почему ты, балда, не пошел к капитану и не попросил его помочь?» — спрашивал Алешка-большой.

«Я не хотел, чтобы надо мной смеялись… — отвечал Алешка-маленький. — Пришлось бы рассказывать и о деньгах и о билетах. Узнали бы отец с матерью…»

«Чепуха! В конце концов можно было соврать, наплести капитану с три короба! Был бы повод потом посмеяться!»

«Мне не хотелось ему врать. Не знаю, с чего это. Я бы не смог. Мне было и погано и стыдно…»

«Тебе и раньше бывало стыдно. Подумаешь, велика беда! Стыд глаза не ест… Про него можно забыть и чувствовать себя прекрасно».

«Не знаю… — отвечал Алешка-маленький. — Не мог я врать капитану. Ты лучше скажи, что нам теперь делать? Посоветуй!»

«Какие тут советы… Мне есть хочется!» — сказал Алешка-большой, захныкал и вдруг тоже стал маленьким.

Степа увидел Мальчика издалека, когда тот еще поднимался вверх по штабелю бревен, словно по лестнице. Было непонятно, откуда этот Мальчик взялся. Может, он вышел прямо из воды, так же как иной раз тихо и беззвучно выходят люди из ночного тумана, плывущего по оврагу?

На Мальчике была драная рубаха, драные штаны и резиновые китайские кеды.

— Дай две копейки, на пузе спляшу! — сказал Мальчик.

— Иди ты, знаешь… — хмуро огрызнулся Алешка.

— А пожрать чего-нибудь есть?

— Сами хотим.

— А вы чьи?

— Мы от Кузьмина. В город едем.

— От какого это Кузьмина?

Мальчик, оказывается, не знал фамилии Кузьмина! Степа до сих пор был убежден, что эту фамилию знают все: стоило старшему брату произнести ее, как незнакомые люди сразу становились знакомыми. А Мальчик не знал! Наверное, он и в самом деле вышел из воды… Даже Алешка не нашелся, что ответить ему.

— А ты сам чей? — спросил Алешка.

— Я ничей, — гордо сказал Мальчик.

— Как ничей?!

— Я цыган, — сказал Мальчик. — Я сам по себе. Кочую. — Он высморкался и посмотрел на Алешку со Степой свысока.

— Куда кочуешь? — не понял Алешка.

— Вообще. Сегодня я из Двориков кочую. А завтра буду дальше куда-нибудь кочевать.

— Зачем? — восхитился Степа.

— Ну, — сказал Мальчик. — Не понимаете? Кочевать — это сила! Будь здоров. А то послезавтра уже в школу погнали бы. Ты, длинный, учишься?

— Ага.

— А я нет! — с торжеством сказал Мальчик. — Я сам по себе. Годика два покочую, а после сдам экзамены… этим, как его… ну, в общем сразу. А то скука. Не могу я, душа рвется на волю. Хотите, вам погадаю? Все скажу: чего было, чего есть, чего будет и какая для вас написана судьба!

— Валяй! — сказал Алешка, а Степа раскрыл глаза и даже дышать перестал — так это было интересно.

— Хотя нет, — вдруг сказал Мальчик. — Фиг. Надо ручку позолотить.

— Чего?

— Заплатить надо. Бесплатно нельзя гадать. Не положено!

— Серьезно, у нас нет ничего, — сказал Алешка. — Нам в город, а тут ни буксиры, ни катера не ходят. Дурацкое положение. Ты не знаешь, как можно до города добраться?

— Город мне ни к чему, — сказал Мальчик. — Мы, цыгане, все города обходим.

— А переночевать где тут можно?

— Хэ! — сказал Мальчик. — Нашел о чем думать. Я на землю лягу, ветром укроюсь. А вообще, пацаны, тут сено есть у дороги. Айда, костер разожжем, погреемся!

— Туристы на привале, — кисло сказал Алешка. — Романтика!.. Ну, пошли, ничего не поделаешь… Как хоть зовут-то тебя?

— Меня? Хм… Никак. У нас свои имена, — ответил Мальчик. — Тебе и не выговорить.

Они разожгли костер невдалеке от стогов сена и улеглись возле огня, такого теплого и домашнего, что сразу стало уютно в этом ночном, туманном, простывающем поле.

Почти рядом с ними пролегала пустая белая дорога; ее полотно чуть блестело не то каплями росы, не то слюдою в раздробленной щебенке. За дорогой черно и плотно стояли кусты, еще дальше начинался березовый лес, казавшийся коричнево-синим. И все это было освещено желтой дымной луною, уже поднявшейся в небо. Лунный свет не давал тени, только все предметы — и стога, и деревья, и каждая травинка на земле — были обведены мерцающим фосфорическим контуром, как иногда бывает перед грозой.

Цыганенок вскоре уснул, прямо в середине разговора, не успев кончить какую-то фразу. Во сне он улыбался и взбрыкивал китайскими кедами: наверно, продолжал кочевать. Но Алешка не привык спать на земле, укрывшись ветром, сон не приходил к нему. Долго не засыпал и Степа: вертелся на сене, шептал что-то, затем спросил, отчего у капитана «Грозного» такие шрамы и что такое война. Алешка ответил коротко. По существу, он думал о том же, хотя и вспоминал сейчас как будто иное: ту причину, по которой отец задержался в поселке.

Отец не смог проводить их до города потому, что сегодня утром в лесу подорвался на мине трактор. Как обычно, утром с лесосеки вывозили «хлысты» — длинные бревна с необрезанными макушками. Трактор взваливал себе на спину пачку «хлыстов» и тащил их волоком на речной берег. Это была старая знакомая работа, и никто не подозревал, что на лесной делянке, исхоженной ногами лесорубов, искромсанной гусеницами тракторов, могла прятаться в земле мина. А она лежала там, — ржавая, с истончившимся корпусом, но сохранившая все-таки силу взрыва. Она ждала в земле долго — текли годы, зарастала поляна, бывшая когда-то вражеским минным полем, поднимались деревья и закрывали ее своей тенью. И вышло так, что мина дождалась. Ей было все равно, кто нажал на взрыватель: танк, трактор или грузовик, и чьи теперь эти танки, тракторы или грузовики. Ей было все равно, она дождалась-таки. И утром хлопнул на делянке взрыв, загорелся трелевочный трактор, водитель его был ранен. Вот это несчастье и задержало отца в поселке.

Когда Алешка узнал об этом, он, честно говоря, даже обрадовался. И взрыв, и тракторист, и вся суматоха вокруг этого события не затронули Алешку, не коснулись его. Разумеется, он бы напугался, если бы мина взорвалась рядом с ним, разумеется, он бы жалел и мучился, увидев раненого тракториста, но поскольку случилось все это без него, то и воспринимал он происшедшее как что-то далекое и нереальное. Главным же для него было то, что отец не будет их провожать. Можно ехать без надзора, как тебе захочется; Алешка думал только про это и тихонько радовался.

Что же случилось с ним сегодня, если вот сейчас, лежа у костра в ночном поле, он совершенно иначе думает про этот взрыв, до полной явственности представляет себе ржавую мину, спрятанную в земле, размышляет о зловещей, слепой и безумной силе, заключенной в ней, беспокоится за раненого тракториста, человека ему постороннего, и беспокоится так, как беспокоился бы за отца или за Степу… И он понимает, до конца понимает недоумение младшего брата, воскликнувшего:

— Но как же, как же они могут драться? Ведь они — взрослые!

В этом году, летом, Степа впервые в своей жизни подрался: соседский парнишка обидел его, и Степа побил парнишку, и Степе сказали, что драться нехорошо. Он запомнил, что драться нехорошо.

А теперь вот, ночью, взбудораженный всем виденным, Степа спрашивает у брата, что такое война, и брат отвечает, что война — это когда нападают враги, когда людей убивают, берут в плен и выжигают на теле страшные знаки… Можно бы не поверить, но объясняет это старший брат, объясняет всерьез. Очень всерьез!

И тогда с безмерным удивлением, с обидой на то, что никак не удается понять, постичь эту странную жизнь, Степа говорит:

— Но как же, как же они могут драться? Ведь они — взрослые!

В Алешкиной жизни тоже были только отзвуки, только напоминания о войне: например, он помнил то время, когда отец еще донашивал зеленый военный ватник (позднее этим ватником укрывали капот автомашины); он помнил разрушенные дома в городе (в подвалах этих домов отвратительно пахло, там, в битом кирпиче и грязной бумаге, шныряли крысы, даже днем); он помнил холод в квартире, который еще долго держался после войны (до сих пор по привычке Алешка спит в носках). Отражение войны он встречал на экранах, когда смотрел военные фильмы, они ему нравились больше других; про войну он читал в книгах, но это было менее интересно. Слышал он и про выжженные клейма, про вырезанные на груди звезды, про абажуры из человеческой кожи. В его возрасте уже многое понимают, во многом разбираются, но война для Алешки все равно оставалась непонятой. Иногда она оборачивалась игрой, иногда — чьим-то лихим приключением, иногда — смутными воспоминаниями, а чаще все, что касалось войны: разговоры ли, передачи по радио, сообщения в газетах — совершенно не задевало Алешку, проходя как бы стороной. Радио можно выключить, газету отбросить, разговор забыть. В его собственном мире ничего не изменится… И только сегодня, единственный раз на Алешкиной памяти, война проглянула необычно, страшно и словно бы въявь коснулась его. Он не понимал, отчего так вышло, только знал уже, что вряд ли забудет этот день, сутулую фигуру капитана, шрамы на его спине, выжженные цифры, как будто шевелящиеся на руке, и голос младшего брата, спрашивающего, что такое война…

Когда Степа вырастет, он узнает, что на этой земле, вот на этих самых местах, где течет речка Луза, где стоит деревенька Дворики, где раскинулся его город и другие такие же города, в древности плескались волны моря, шумели папоротниковые леса, из тины и грязи вылезали гигантские ящеры, затем циклопический ледник пропахивал земную твердь, облизывая холодным своим языком горбатые валуны… Степа узнает это и поверит всему, ибо в это можно поверить, ибо так было.

Но когда он вырастет и узнает, что не миллионы лет назад, а совсем недавно, еще на памяти его деда и отца, обученные, вымуштрованные полчища захватчиков вторгались в соседние страны, грабя и зверствуя; что в первую мировую войну применялись не только скорострельные пулеметы, бомбы, но и ядовитые газы; что во вторую мировую войну людей сжигали в специально построенных печах, живыми закапывали в землю; что в конце войны было пущено в ход самое страшное, самое чудовищное оружие, когда-либо изобретенное на земле, и в первой же пробе его одним ударом был сметен громадный город, жители которого, ничего не подозревающие, оказались как бы в жерле вулкана, они исчезали, испепелялись, гибли от невидимых беспощадных, лучей; что вслед за этой пробой начались пробы другие, оружие совершенствовалось; те, кому война была выгодна, необходима, продолжали готовиться к ней, а те, кто хотел войну остановить, были вынуждены копить оружие для защиты, — он не поверит этому.

Степе покажут фотографии, дадут прочесть книги, объяснят, почему это было; он увидит могилы убитых, зловещие тени на оплавленных камнях — и все равно не поверит, что так было.

Ибо трудно будет в это поверить.

Ночь все густела, наливалась темнотой, хотя луна, бледнея и словно покрываясь инеем, поднималась все выше и выше и прояснели низкие осенние звезды.

Свет от костра как будто сжался, он очерчивал неровный кружок, в котором, прислонясь друг к дружке, сидели Алешка со Степой и спал, подрыгивая ногами, смешной цыганенок. В этот круг почти не проникали ночные звуки, шорохи; находясь в нем, нельзя было увидеть, что делается в ночи.

А ночь жила, полная движенья, ни на секунду не прерывалась тайная работа на земле, в воздухе и воде; совершались незримые превращения, изменялся мир в своем вечном потоке от прошлого к будущему…

В этот час низко над рекой, почти касаясь крыльями ивняка, пролетали в одиночку кургузые коростели; они летели на юг только ночами, скрытно; среди них были молодые, родившиеся в этом году; не зная дороги, угадывая направление по звездам, они отправлялись в свой трудный путь, как и миллионы других птиц, чтобы выжить и вернуться сюда весной.

Пользуясь скупым последним теплом, дышали в ночи жилистые крепкие листья подорожников, кустики лесной земляники, сложенные веером манжетки, мохнатые, в белых пятнышках медуницы, ломкие, полные белого сока одуванчики; они зелеными уйдут под снег, переждут зиму и вновь поднимутся к солнцу — травы будущей весны.

Без ветра, сама собой осыпалась, текла с ветвей подсохшая листва; с легким щелчком отрывался черешок, и под ним, в углублении, показывалась новая почка, еще плоская, туго спеленатая, но уже вдохнувшая первый глоток воздуха.

Неисчислимое, как звезды, множество семян расселялось в эти минуты по земле; набухая, семена ввинчивались в липкую сырую почву, опускались на вертящихся парашютиках, плыли по воде, летели, прилипнув к птичьим крыльям и лапкам, — и в каждом семени, даже крохотном, даже невидимом для глаза, были заключены целые поколения будущих живых существ.

— Объясните-ка мне, что это за бивак? — внезапно прозвучал в темноте голос.

Алешка со Степкой вздрогнули и обернулись. Освещенная снизу красным пламенем, стояла возле них седая полная женщина с портфелем. В ее выпуклых очках отражался огонь костра — в каждом стеклышке по пляшущему язычку.

— Антон Тимофеич! — крикнула женщина. — Подите сюда.

Из тьмы возникла вторая фигура — старик в брезентовой скрежещущей накидке. Под мышкой у старика торчало кнутовище.

— Полюбуйтесь, где они разложили костер! Рядом сено. Доски. Бревна. Вы что — ненормальные?

— Пассажиры, наверно, — сказал старик. — С пристани.

— Вы что, одни? Без взрослых? — спросила женщина, нацелив на Алешку пламенеющие очки.

— Одни, — робко отозвался Алешка и встал, как перед учительницей.

— Почему?

В другое время Алешка и не подумал бы отвечать ей. Уж если бы очень прицепилась, он бы произнес свой пароль — авось помогло бы. Но сегодня, после всех событий, после всех страхов, после этой ночевки под открытым небом, Алешка послушно ответил женщине, и фамилия отца не прозвучала в его ответе. Может, растерявшись, он забыл о ней, может, засомневался, известна ли женщине эта фамилия? Все-таки их занесло далеко от поселка, и тут могут не все знать отца; вот, например, не знает же цыганенок…

Алешка честно объяснил, как они сели не на тот буксир, как испугались и сошли в Бежицах, ничего не сказав капитану. Только про деньги и билеты Алешка умолчал.

— Значит, вы вдвоем с братом, — определила женщина. — А это кто спит?

— Это цыган, — сообщил Степа с почтением в голосе. — Он кочует. И завтра будет дальше кочевать.

— Он так сам отрекомендовался?

— Ага.

— Антон Тимофеич, взгляните-ка! — сказала женщина. — Как будто знакомый цыган, а?

Старик нагнулся и потыкал кнутовищем в резиновую кеду.

— Бухгалтерский Пашка?

— Ну конечно. Он самый.

— Ах, шантрапа, куда стреканул! — изумился старик. — Опять!

— Паша! — строго позвала женщина.

Цыганенок открыл глаза и вновь быстро зажмурился. Белые его кеды замерли, прижавшись поближе к телу.

— Паша!

— Ну, чего пристали? — тоненько заныл цыганенок, не открывая глаз. — Чего вам надо?

— Отец его по всей деревне разыскивает, мать на себе волосы рвет! — сердито начала женщина. — А он, видите ли…

— Никто там не рвет! — заныл цыганенок. — Я их предупреждал, что все равно убегу!

— Безобразник! Как не совестно!..

— Это им пускай будет совестно! — гневно сказал цыганенок и сел. — Всю мою жизнь заели!

Очки у женщины отчего-то затряслись, замигали.

— Антон Тимофеич, — кудахчущим голосом произнесла она, — отвезите их всех в деревню. Тут недалеко, я пешком доберусь. Цыгана сдайте на руки матери, а этих путешественников — ко мне домой. Завтра придумаем, как быть.

— Все равно не буду! — закричал Пашка угрожающе.

— Держите его крепче, Антон Тимофеич. А ты, юноша, сообщи-ка свой адрес. Я на пристани телеграмму отправлю, чтоб родные ваши с ума не сходили…

Алешка назвал городской адрес, женщина, наклонясь к огню, записала его на каком-то бланке с печатью и ушла, сверкнув на прощание очками.

— Ну, подымайся, кочевники! — недовольно сказал Антон Тимофеич.

«Тру-ру-ру… — бурчало в животе у лошади. — Тру-ру-ру…» Тарахтели колеса по невидимым камням, щелкали невидимые копыта, погромыхивала, как жестяная, накидка на плечах Антона Тимофеича. На белом полотне дороги виднелась только голова лошади с угольно-черными ушами; в такт размеренному топоту она качалась, качалась…

Повозка, в которую их посадил Антон Тимофеич, была диковинная, Алешка еще не встречал таких: над парою колес укреплен высокий кузов, сплетенный из прутьев, будто корзина. Вероятно, повозка была состроена для двоих, но теперь, когда в нее втиснулись четверо, приходилось опасаться: того и гляди кувырнешься за бортик. И все-таки хорошо было ехать, зная, что впереди ждет тебя человеческое жилье, тепло, ночлег…

— Из-за тебя, сопляка, — говорил Пашке Антон Тимофеич, — докторша пешком к больному пошла. Ты это сознаешь? И я лишний рейс делаю!

— Никто не просил! — огрызался Пашка.

— Взял моду из дому бегать…

— Все равно не буду среди баб жить!

— Бабой сваи заколачивают. А у тебя в семье — женщины. Слабый пол.

— Хэ! Вы не знаете, какой это слабый!

— То на стройки бегал… На Братскую ГЭС, что ли? То, понимаешь, кочевать направился… — Антон Тимофеич, громыхнув накидкой, ткнул Пашку под бок. — Я чую, откуда ветер подул. Цыгане к нам в колхоз вступили. Восемнадцать душ. Вот он и заразился новой модой… А того не понимает, что и цыган-то нынче перековался, сидячим стал.

— У цыган стольких баб нету! — закричал Пашка.

— Погоди, бабы тебе всыплют. Женщины то есть.

Посмеиваясь, Алешка слушал эти разговоры; внутреннее напряжение понемногу исчезало в нем, он успокаивался, после тревог и волнений наступало какое-то расслабленное полузабытье. От лошади, от накидки Антона Тимофеича пахло дегтем, навозом, кислой овчиной, вздымалась и опадала белая дорога, скрипел плетеный кузов, однообразно, размеренно пощелкивали копыта, плыли на обочинах мокрые кусты, — плыл туман, луна катилась над лесом, пронизывая редкие волокнистые облака и не отставая от повозки. Лишь иногда, минутами, как порыв холодного ветра, что-то тревожное возвращалось к Алешке — безотчетно, смутно, зыбко… Ему чудилось, что он забыл сделать сегодня какое-то важное, необходимое дело, что он опаздывает куда-то… Но слышался рядом голос Антона Тимофеича, дергалась повозка, голова Степы, сидевшего впереди, мягко толкалась Алешке в грудь — и вновь приятное забытье охватывало его. Он вздыхал, удобней устраивался на сиденье, бездумно смотрел, как течет под колеса мерцающая дорога, как мерно кланяется лошадиная голова с настороженными ушами — одно ухо вперед повернуто, другое — назад… «Тру-ру-ру! — бурчало у лошади в животе. — Тру-ру-ру!..» Степа спросил сонно: «Чего это она?» — «Кто?» — «Да лошадь-то…» Антон Тимофеич ответил: «Это в ней реакция происходит. К старости вроде ракеты действует…»

Алешка хотел рассмеяться, но тотчас забыл слова Антона Тимофеича, они словно бы проскользнули, растаяли…

Дорога вилась по склону холма, белые петли нанизывались одна на одну; холм поворачивался, голова лошади почему-то закачалась на фоне звезд, а луна, совсем побледневшая, вдруг очутилась внизу, возле дороги. «Наверное, озеро…» — подумалось Алешке; возникли справа низкие крыши с антеннами, забрехали собаки. «Все равно не буду!» — зазвучал над ухом Пашкин голос, и, очнувшись, стряхнув дремоту, Алешка сообразил, что они уже в Двориках.

Повозка остановилась где-то посередине деревни. Рядом, в ближайшей избе, была распахнута дверь; косой, клубящийся в сыром воздухе свет обрисовал ступеньки крыльца, края дороги и поникшие, дряблые кусты георгин в палисаднике. И сразу же свет замигал, перед крыльцом забегали.

— Ладно, я поутру с тобой займусь! — донесся женский голос. — Любка, слей ему воды умыться! Эка вывалялся!

— Не буду, чего пристали!.. — заныл Пашка.

— Вера, помоги Любке. Дарья, неси с погреба молоко, хлеба нарежь. Антон Тимофеич, этих двоих ребят оставляй тоже у меня. Незачем докторшу беспокоить. А у нас все одно кутерьма…

Громадная тень шагнула к повозке, где-то над Алешкой забелело пухлое, широкое женское лицо.

— Батюшки, один-то совсем малек!..

Женщина подхватила рукой сонного Степу, другой рукой крепко взяла за локоть Алешку и повела на крыльцо.

3

Степа проснулся и увидел над собой желтый бревенчатый потолок, по которому торопливой гармошкой струилась солнечная рябь. «Тук-тук! — падали с потолка сияющие капли. — Тук-тук!..» «Ж-живем, ж-живем!» — радовались водяные жуки, скользя по мелким волнам. За стеной закричал петух: «Кину в реку-у!» Степа привстал и огляделся.

Оказывается, он был в какой-то деревенской горнице. И это не солнечные капли падали — это стучали на стенке ходики, похожие на скворечник. И не водяные жуки скользили по волнам — ленивые осенние мухи жужжали на оконном стекле. А за окном не было речки, про которую кричал петух, — просто сноп солнечного света попадал в квадратное зеркало на буфете, отраженные лучи вприпрыжку бежали по потолку и соскакивали на большую русскую печь, — наверное, очень горячую, потому что лучи мгновенно пропадали, будто испарялись…

— Принцессы, завтракать! — прозвучало за дверью.

И Степа тотчас вспомнил, где он. Сейчас в горницу войдет королева — та самая, что вчера поила Степу молоком и укладывала спать. Дочери называют королеву «мама Дуся», у нее муж — колхозный бухгалтер, но это ничего не значит. Стоит взглянуть на нее, как сразу становится ясно, что она — королева.

Вот она входит в дверь. У кого еще может быть такой рост, такая голова в короне блестящих волос, такая величавая поступь? Кто, как не королева, разговаривает таким властным голосом? Кто бросает такие грозные взгляды?

— Надежда, Любка, Дарья, Вера! — зовет она, — Катерина с Тоней! Машенька! Что вас, оглашенных, не дозваться!..

И вот вплывают в горницу принцессы. Степа вчера не мог их сосчитать, он только увидел, как они все прелестны, как добры и ласковы.

Первой появляется принцесса Надежда — она самая старшая, она взрослая, она сама почти королева.

Второй входит принцесса Люба — ей, наверно, тоже много лет, около пятнадцати.

Третьей входит принцесса Вера — ровесница Алешки.

Четвертая и пятая принцессы, Катя и Дарья, впорхнули вместе, — они близнецы и, вероятно, учатся в одном классе.

Шестая принцесса, Тоня, первоклашка, бредет заплаканная: ее уже успели нынче поставить в угол.

А седьмая принцесса, Машенька, самая умная, самая добрая, самая красивая, слезает с печки, приговаривая:

— А Пашка опять зубы не чистил. Я знаю!..

Семь дочерей у королевы и восьмой сын Пашка.

Муж, колхозный бухгалтер, не очень годится в короли. Он лысый, в пенсне, и ревматические ноги его засунуты в шерстяные носки до колен. Но ведь известно, что среди королей редко попадаются приличные с виду фигуры.

— Брось читать газету! — говорит ему королева. — Пашка, иди зубы почисть.

— Да я чистил!.. — вскрикивает Пашка.

— Врет он, — заявляет принцесса Дарья. — Только щетку обмакнул. А порошок из коробки высыпал.

— В кино сегодня не пущу, — выносит приговор королева. — Так и знай.

— А чего я сделал?!

— Не лалыкай попусту. Иди чисть. А ты, Люба, проследи за ним.

По левую руку от себя королева сажает Алешку, по правую руку — Степу. Принцессы подвигают к себе тарелки и разбирают груду алюминиевых ложек, На столе — буханка хлеба, крынки с томленым молоком и закопченный, дымящийся чугун с обитым краешком.

— Опять картоха! — возмущается Пашка.

— А в Африке снег выпал, на западном берегу… — робко произносит король. — Даже автомобильное сообщение прервано. А в Америке цитрусовые померзли.

Королеву эти новости не волнуют. Ей хватает забот в своем королевстве.

— Я сегодня запоздаю, — говорит она. — Собрание на ферме. Ты, Люба, ужин сготовишь, Катя и Дарья поросенка покормят и куриц. Ты, Пашка, воды натаскай в кадку. Вере — корову доить.

— Не буду! — с набитым ртом кричит Пашка.

— Будешь. Любка, проследи.

— Что я, хуже всех?! Как воду таскать, дрова носить, так всегда Пашка! А одежду покупают одним бабам! Верке платье новое купили? Катьке с Дашкой купили? А мне чего? У меня все штаны в дырках!

— По заборам не лазай! — говорит принцесса Дарья наставительно.

— Не пойду в школу! — угрожает Пашка.

— Пойдешь. Как миленький… — Королева останавливает взор на старшей принцессе. — Надежда, а твой королевич сегодня заедет?

У старшей дочери, оказывается, уже есть королевич. Надежда смущается, опускает свою гордую голову и шепчет:

— Приедет…

— Дам ему порученье. Пускай, во-первых, вот этих братцев свезет в Озерки и на автобус устроит. — Королева кивает на Алешку со Степой. — Во-вторых, пусть Веру довезет до универмага, надо кое-чего купить.

— А с кем Машеньку оставим?

— Пусть тоже прокатится.

— Хорошо, мама Дуся, — послушно говорит принцесса Машенька, самая умная, самая добрая, самая красивая. И добавляет: — А Пашка два куска сахару стащил.

Нет, этот день начался хорошо; у Алешки с утра было прекрасное настроение. Его разбудил Пашка, этот разоблаченный цыганенок, зашептал: «Айда в озере искупнемся!.. Пока бабы не встали!» — и Алешка согласился, и правильно сделал, что согласился.

На озере лежал плотный туман (не на самой воде, а чуть выше; присев, можно было увидеть в щелку противоположный берег), а вода оказалась холодной до судорог. Но нельзя же было спасовать перед новым приятелем!

Алешка, зажмурясь, бухнулся в воду, закричал как ошпаренный, заколотил руками, а когда выскочил на берег, озноб мигом исчез и даже сделалось жарко. И как же славно стало дышать после купанья, как толчками заходила, заиграла в нем кровь, как напряглись в нем тогда мускулы! Захотелось побежать, помчаться по свинцовой, дымящейся от росы траве, чтоб посвистывало в ушах, чтоб секло ветром глаза…

А затем к озеру пришла Пашкина сестренка Вера. Вечером Алешка не видел ее, а может быть, просто не рассмотрел. Впрочем, нет же, нет, он и сейчас ее не рассмотрел как следует, весь облик ее так и остался расплывчатым, неясным; Алешка не ответил бы, какие у нее глаза, какие волосы, какого она роста… Все это было абсолютно неважным. Когда Вера пришла, Алешка сразу почувствовал перемену в окружающем, что-то неуловимо изменилось, изменилось и в нем, где-то внутри него, и он как будто вырос. Потому позже Алешка уже все время чувствовал ее присутствие. Она купаюсь где-то в стороне, домой шла позади Алешки, он даже не слышал ее шагов, а в груди колотилось: «Она здесь… она здесь!..» Ему не надо было смотреть на нее, он, радовался при одной мысли, что можно, если захочешь, обернуться и посмотреть; он не торопился заговаривать с ней, радуясь уже тому, что можно заговорить… Он не думал о том, что уедет через какой-нибудь час, что больше не встретит ее, что не успеет хорошенько с ней познакомиться; не было ни грусти, ни сожаления, была только радость, которую сам он не мог объяснить себе.

Алешка не знал еще, что это утро запомнится ему до мелочей: и туман, похожий на причесанную желтоватую овчину, и запах промокшей буреющей травы, и шипение озерной воды, набегавшей на темные, скользкие, будто намыленные, мостки, и стеклянный робкий перезвон синиц на березе, и листья, падавшие с этой березы, и своя беспричинная радость, восторженное ощущение силы, здоровья, чистоты…

Алешка не знал, что и эта девочка тринадцати лет, почти незнакомая, неузнанная, не исчезнет из памяти его, а, напротив, все чаще, все чаще будет вспоминаться, и облик ее, словно бы проясняясь, делаясь четче, станет восприниматься все более зримо… Будет в Алешкиной жизни любовь, и не одна, потому что вряд ли бывает у человека только одна любовь, но все равно даже про самую дорогую, самую сильную свою любовь Алешка не скажет, что она та, какой ему хотелось бы, а той, своей, единственной, какой хотелось бы, останется у него лишь вот эта полудетская, странная, необъяснимая, прекрасная в своей чистоте любовь.

Сколько раз Алешка в счастливые свои минуты, когда, казалось бы, все достигнуто и желать больше нечего, — сколько раз он еще вспомнит эту девочку и поймет, что нет же, нет — могло быть лучше, могло быть прекрасней, а вот не получилось, и он виноват в этом; сколько раз Алешка, разбираясь в поступках своих, почувствует стыд перед этой девочкой, только перед нею, а не перед кем-нибудь другим, кого он тоже способен судить; сколько раз в иные минуты, неудовлетворенный, мучающийся, он скажет себе: «Да ведь было же, было же у меня много хорошего!..» — и среди всего хорошего, что выпало ему в жизни, первым будет воспоминание о девочке, встреченной утром на озере…

Они шли к дому; он не видел Веру и не слышал ее шагов за спиной, а внутри стучало, билось: «Она здесь… она здесь…» Пашка жаловался на горькую свою судьбу, рассказывал, как притесняют его «бабы» — не дают свободно шагу ступить, сплошные нотации с утра и до вечера, поневоле из дому побежишь, а Алешка улыбался и говорил себе, что, в сущности, этот цыганенок — прекрасный парень; пусть он ругает сестер, но все равно видно, что он любит их, и сестры его тоже чудесные, милые девчонки. «Мама Дуся» встретила его у крыльца, посадила рядом с собой на ступеньку, с пристрастием начала расспрашивать: что, как, откуда, а он опять улыбался и думал, какая она славная, невзирая на грозный, командирский свой вид.

А сидя за столом (до чего же вкусна была рассыпчатая, блестящая на изломе картошка, ноздреватый хлеб с приставшей на корочке серой мукой, густое томленое молоко, текущее ленивой складчатой струйкой в стакан!), он ничуть не удивился, когда узнал, что Вера поедет вместе с ним в Озерки. Иначе не могло быть в это счастливое утро, удачу не надо было вымаливать, удача везде ждала Алешку сама…

Вскоре после завтрака шелково зажурчал, закартавил под окнами негромкий мотор, глянцево-черная с белой крышей «Волга» остановилась у крыльца. И опять это было естественно: не могли они ехать сегодня в допотопной повозке, не могли ехать на чумазом буксире, даже на отцовской старой «Победе» не могли, — только вот на такой великолепной, блистающей, роскошной машине надо было ехать сегодняшним утром.

Степу с шестилетней Машенькой посадили вперед, к шоферу, Алешка и Вера сели сзади. Диванчик «Волги», обтянутый полотняным чехлом, был широк, просторен; три человека свободно умещались на нем, но все-таки как же близко очутилась Вера, как неожиданно, пугающе близко! Алешка подвинулся на самый край, прижался к дверце, и все равно ситцевое платье Веры коснулось Алешкиной руки (Вера его расправила, садясь), и совсем рядом оказался ее остренький, с ямкой и наморщившейся кожей локоть; Алешка — слышал ее дыхание, ощутил ее запахи — пахло свежевыглаженным бельем, озерной водой, влажными после купания волосами; Вера откинулась на спинку диванчика, и ее движение через скрипнувшие пружины, через полотняную ткань чехла передалось Алешкиному плечу и почти обожгло его…

Вначале Алешка не мог повернуться, не мог взглянуть на Веру; он заставлял себя смотреть вперед. «Вот зеркальце над приборным щитком, — твердил он как заклинание, — вот спидометр; я знаю, что это такое; вот никелированная пепельница, крышка у нее поцарапана…», но и в зеркальце, и в голубоватом стекле спидометра, и в крышке пепельницы вдруг появлялось отражение Веры, и Алешка отводил глаза… Старшая из сестер, Надежда, о чем-то долго разговаривала с шофером, и на нее тоже нельзя было смотреть, потому что старшая сестра и шофер, конечно же, оказались влюбленными, и было заметно, как они боятся прикоснуться друг к дружке и не могут расстаться.

Наконец шофер сел на свое место, «мама Дуся» попрощалась с Алешкой и Степой, шепнула Вере: «Так не забудешь? Сороковой размер, третий рост!» — и мягко, плавно машина взяла с места. Близнецы Катя и Даша одинаковым жестом подняли руки, провожая гостей; «мама Дуся» возвышалась над дочками, как будто привстав на ступеньку; она и сейчас выглядела грозно; кочевник Пашка, сидя на заборе, швырнул вслед «Волге» огрызок яблока…

Алешка повернул голову и встретил взгляд Веры.

Глаза у нее были черными, действительно цыганскими, и там, в их глубокой черноте, постоянно что-то мерцало, словно вспышки дождя на мокром ночном асфальте.

Принцесса Машенька для своего возраста оказалась необыкновенно развитой и знающей. Степа просто-таки поражался. Машенька не впервые каталась на таком королевском автомобиле; она уже посещала не однажды районный центр Озерки и можете себе представить! — ездила даже в город, где живет Степа.

Машенька с охотой рассказала, какой Степе предстоит маршрут: в Озерках, на главной площади, расположена автобусная станция; там надо будет дождаться автобуса с номером из трех палочек (Машенька не могла назвать этот большущий номер, но прекрасно умела его изображать — «111»); сесть надо на передние места, где меньше трясет и где лучше видно; поездка тянется довольно долго, так что проголодаться успеешь, но в пути будут остановки и можно купить чего-нибудь вкусного.

Бывалый человек — принцесса Машенька! Но ей известна и уйма других вещей.

Степа, например, не мог угадать, зачем Вера едет в районный универмаг, а Машенька все знала заранее. Сегодня брату Пашке будет куплена школьная форма — тужурка и брюки сорокового размера, третьего роста. Своим поведением Пашка не заслужил обновы, но добрая «мама Дуся» (справедливая королева) все-таки выкроила из бюджета необходимые деньги и теперь делает Пашке сюрприз. Пашка, надев новые штаны, конечно же, больше не побежит из дому…

Да, принцесса Машенька была самой умной, самой красивой, самой замечательной из сестер! Степа вновь и вновь убеждался в этом. Ему очень хотелось показать, что он в восторге от Машенькиных достоинств. Но как это сделать?

Степа сегодня заметил, что если взрослые люди друг дружке нравятся, то прежде всего они долго и упорно смотрят в глаза. Принцесса Надежда и королевич-шофер утром полчаса стояли у забора и любовались один на другого; старший брат Алешка и принцесса Вера сейчас тоже сидят сзади и все время переглядываются. Вероятно, так и следует делать?

Степа взял Машеньку за руку, подтянул поближе к себе и уставился в ее глазки-пуговки. Машенька поначалу тоже смотрела на него с интересом, ожидая, что же дальше, а затем все поняла — она же была необыкновенной умницей! — и сказала:

— В гляделки вредно играть. Глаза лопнут.

4

Хорошо, хорошо начался этот день — еще не бывало у Алешки таких дней… Стремительно шла машина по мокрому песчаному шоссе, распарывая воздух, — так и было слышно, как рвутся его голубые полотнища. «Ах, до чего же здорово! — твердил про себя Алешка. — Я тоже хочу водить такую машину, я непременно выучусь и буду водить такую машину…» Вера говорила с ним, обращая к нему блестевшие, оживленные глаза. «У нее в глазах блестки, словно дождь на асфальте, — повторял Алешка, — где же я видел, как пляшет ночью дождь на асфальте?..» С ревом, с придыханием ползли по шоссе длинные лесовозы, груженные бревнами, и когда «Волга» обгоняла их, в правом окне на минуту становилось темно, клубился дым, ударяло внезапным и тотчас пропадающим запахом бензиновой гари, потом мелькало рубчатое, словно бы чугунное, колесо, облепленное грязью, — и опять светлело в кабине. «Какая чудовищная сила, — думал Алешка, — и как, наверное, трудно подчинять себе эту силу, командовать ею, но зато как хороша такая страшная мужская работа…»

А рядом с тем, что сейчас видел Алешка, рядом со всеми впечатлениями, не смешиваясь, не перебивая, а как будто лишь озаряя солнечным светом, продолжалось сегодняшнее утро; Вера спускалась к озеру по сырой, липкой от глины тропинке, с пугливой веселостью — шлеп! шлеп! — пробегали босые ноги по краю воды; Алешка видел красное платье в зеленых мокрых кустах, красное платье на желтом песке, красное платье у воды; узенькие следы на берегу разглаживало волной, они растворялись мутнея; Вера плыла, крича что-то, перекликаясь с Пашкой, и туман, сомкнувшись, медленно тянулся за нею, не отставая. «Она здесь… она здесь!» — стучало у Алешки в груди…

Весела, необыкновенно празднична была на дорога, и все-таки уже где-то в середине ее Алешка ощутил смутное беспокойство — как бы предчувствие, как бы ожидание чего-то тревожного… Так бывало с ним, когда он слушал музыку (а он любил, понимал музыку с малых лет, еще с той поры, когда в их квартире было холодно, и мать рано укладывала его в постель, и он лежал в носках, в рубашке, под двумя тяжелыми одеялами и слушал, как за дверью, в кухне, чуть дребезжа, звучит старый черный громкоговоритель с дырявым рупором; в те годы особенно часто передавали серьезную симфоническую музыку), вдруг среди быстрой, беспечно-ясной мелодии проскальзывала тревога, еще ничем не выраженная, даже не звук, а только пауза, только место для рождающегося тревожного звука, но Алешка уже предчувствовал его и ждал холодея…

Что же случилось теперь, в дороге? Чем было вызвано нынешнее беспокойство? Не тем ли, что Алешка рассказал Вере про свое плавание на «Грозном» и отозвались, откликнулись на мгновение вчерашние страх и тревога? Или тем, что уж слишком угрюмо, давяще-тяжело двигались по шоссе лесовозы, один за другим, один за другим, и что-то недоброе было в их общей монотонности, в их одинаковом реве, в тупом равнодушии, с каким они отставали, уходили назад? Или тем, наконец, что шоферу «Волги», Сергею, «дяде Сереге», как называли сестры, было трудно сейчас вести машину? Вероятно, он был классным шофером, мастером, но в этот день у него болела нога — правая, которая давит на педаль газа и выжимает тормоз, если надо затормозить; Алешка видел, как Сергей утром ходил прихрамывая. Он старался скрыть хромоту, если на него смотрели, но скрыть было нелегко — то и дело Сергей морщился и ругался беззвучно, одними губами. Может быть, это беспокоило Алешку, может быть, он бессознательно отмечал, как морщится Сергей на каждом повороте, на каждом подъеме шоссе?

Неподалеку от Озерков «Волга» нагнала плетеную повозку. Антон Тимофеич в своей брезентовой накидке и очкастая докторша (Алешка сразу ее узнал, хоть и видел вчера в темноте, только у костра) сидели рядышком на примятой соломе, покачиваясь в такт неспешному бегу лошади. Сергей остановил машину, поговорили. Докторша сказала, что отправила телеграмму Алешкиной матери, поинтересовалась, не заплутают ли братья в городе, как заплутали на реке; она шутила, а сама поглядывала на ботинки Сергея.

— Нога-то побаливает?

— Порядок, — сказал Сергей и притопнул. — На танцы с невестой хожу.

— Осторожней надо. А управлять машиной не тяжело?

— Что вы! Это не лесовоз.

— Смотри мне, герой.

— Смотрю, Анна Андреевна…

Сергей улыбался, приплясывая, но Алешка-то был уверен, что ему сейчас не особенно весело. «Недаром и докторша так допытывается… — промелькнуло в мыслях у Алешки. — А все-таки он молодец, настоящий парень, если не жалуется, не показывает виду, что больно…»

Главная площадь в Озерках была скорее обычным перекрестком, нежели площадью. Только бездействующий фонтан да высокая цветочная клумба отличали ее от других перекрестков.

Слева, за глухим зеленым забором, гомонил бойкий — по осеннему времени — колхозный базарчик; подводы с картошкой, капустой, мелкими яблоками теснились у его ворот. Справа, напротив базара, желтело свежей охрой самое нарядное здание в Озерках — ресторан «Отдых»; он еще был закрыт, безмолвен и похож на спящего гуляку, кутившего вчера до поздней ночи. Вплотную к ресторану примыкал районный универмаг, разместившийся в старинных купеческих лабазах. Так толсты, так могучи были его кирпичные стены на высоком фундаменте, что и летом несло от них сырым холодом, словно из погреба; в полукруглых окнах с пузатыми древними колонками нелепо и странно выглядели новенькие телевизоры, пылесосы и тускло мерцавшие алюминием, нацеленные прямо в прохожих ружья для подводной охоты.

Наискосок от универмага стояла дощатая будка автобусной станции, сплошь заклеенная линючими афишами. На мешках, на фанерных чемоданах, а то и просто на земле сидели вокруг будки пассажиры, ожидая машин. Кассирша с кожаной сумкой, похожей на охотничий ягдташ, продавала загодя длинные полоски билетов.

А с четвертой стороны не было ни домов, ни магазинов, ни заборов — там поднимался заросший лопухами, крапивой и молодыми осинками склон холма; наверху в куще пониклых рябин едва проглядывала беленькая церковь под голубой, в звездах, железной кровлей, и, туда, наверх, с натужным воем, с лязгом, в клубах дыма ползли по разбитому, разъезженному шоссе лесовозы. После дождей склон холма стал почти неприступным; распаханные колесами обочины, содранный дерн, изломанные доски и сучья, торчавшие из грязи, молчаливо показывали, каких трудов стоил шоферам этот подъем…

Пожалуй, только шумом своим мог поспорить перекресток с иной большой площадью. Из дверей универмага доносились песни и арии — продавцы весь день крутили заманчивые пластинки; ругались и кричали возчики, въезжая в бурлящие базарные ворота; на будке автобусной станции, содрогаясь, треща, бубнил серебряный колокол громкоговорителя, но весь этот гам, крики и грохот перекрывались ревом лесовозов, буксующих на склоне холма…

Сергей поставил «Волгу» за углом ресторана, выключил зажигание.

— С прибытием, граждане. Вера, ты здесь долго пробудешь?

— Только покупки сделаю. Помогли бы, дядя Серега, выбрать для Пашки форму…

— Ладно. Только по-быстрому. А то опоздаю за своим начальством заехать.

— Обратно не подвезете?

— В обеденный перерыв, раньше не смогу.

— Мы подождем. И как раз мальчиков проводим.

— Пошли с нами, мужики, — сказал Сергей. — До автобуса еще часа полтора.

Все вместе они вылезли из машины, закрыли ее и по щербатым кирпичным ступеням сквозь оглушительный водопад музыки поднялись в универмаг.

Степе, вероятно, еще не доводилось бывать в таких удивительных магазинах. А если он и бывал, то очень давно — еще в том возрасте, когда не понимаешь, что за ценности разложены перед тобою.

Сейчас — другое дело.

Степа с Машенькой прошли по первому этажу, где продавались вещи для взрослых. Тут просто разбегались глаза:

на стенах внушительно сияли цинковые, как бы в морозном инее, поместительные корыта; в любое из этих корыт можно было сесть вдвоем с Машенькой и поплыть куда хочешь по речке Лузе; вдоль стен неколебимо стояли чугунные кровати с таким количеством блестящих шишек и шариков, что их хватило бы для украшения большой новогодней елки;

над кроватями колыхались ковры, и чего-чего только не было на этих коврах: гирлянды роз, толстых и плотных, как кочаны капусты; рогатые олени, бегущие мимо дворцов с черепичными башенками; черные зловещие коты с такими пышными бантами, словно эти банты сделаны не из ленточек, а из махровых цветных полотенец;

на отдельной тумбочке красовался телевизор, почти весь белый, чистейший, даже экран его напоминал забеленное больничное окно, а сверху на телевизоре высились, как две бетонные трубы, серые в пятнах валенки.

Но, кроме этих богатств, если приглядеться, в полумраке углов можно было заметить целые аллели, целые россыпи товаров: зеркала и топоры, самовары и мышеловки, хрустальные вазы и утюги, патефонные пластинки и метлы…

А когда Степа и Машенька поднялись на второй этаж, они поняли, что внизу была только присказка.

Сказка начиналась именно здесь, где продавали вещи для детей.

Принцесса Вера, королевич Сергей и старший брат Алешка начали перебирать груду серых брюк и серых тужурок, лежавших на прилавке. Как жаль, что бывший кочевник Пашка не видел этой груды и не знал, какой костюм суждено ему носить!

Впрочем, Машенька и Степа недолго рассматривали костюмы. Рядом был другой прилавок, с игрушками, и вот там-то можно было простоять, не сходя с места, вплоть до закрытия магазина… Пухлощекие Негры и танцующие Балерины отвесили им поклон, затрубили висевшие на гвоздиках расписные Трубы, зафырчали Грузовики, улетающий Спутник прозвенел свою короткую песенку «Бип-бип!», разноцветные Шары надулись от гордости, сознавая все великолепие свое… Ошеломленный Степа не знал, на кого обратить внимание. А Машенька моментально выбрала себе подругу — разумеется, тоже самую красивую и замечательную, маленькую Снегурку.

Снегурка вся была как будто из снега и сахара — снежно-сахарным блеском отливала ее шубка, рукавички, шапочка… Степе нестерпимо захотелось ее лизнуть. Не может она быть не сладкой! На груди у Снегурки болталась табличка с таинственной надписью: «Кукла синтетич. 2 руб.» — и это еще сильней разжигало Степино любопытство.

Они с Машенькой простояли до той поры, пока не появились за их спинами Вера, Сергей и Алешка.

— Пойдем, у тебя дома свои куклы есть! — сказала принцесса Вера, подталкивая Машеньку.

Принцесса Вера не поняла, что таких Снегурок дома нету. Принцесса Вера не увидела, каким снежно-сахарным блеском отливают Снегуркина шуба, рукавички и шапочка. Принцесса Вера не была самой чуткой…

А вот королевич Сергей сжалился.

— Ладно, — сказал он, вытаскивая из кармана деньги. — Попробуем. Это мне на папиросы… Это вам, мужики, на автобусный билет. Что тут остается, ну-ка… Ага. Давайте нам синтетическую куклу за два рубля!

И Машенька получила Снегурку. Всю дорогу, пока они спускались с верхнего этажа, пока выходили из дверей магазина, Степа придумывал, как бы уговорить Машеньку попробовать Снегурку на вкус. Она определенно сладкая, наверно, вроде мороженого!

Машенька сошла со ступенек, Степа догнал ее, протянул руку, хотел заговорить — и тогда сзади раздался этот режущий уши крик, надвинулось темное, — и Степу сильным толчком отшвырнуло в сторону.

В дверях магазина Алешка задержался, пропуская вперед Веру и Сергея. После сырых и сумрачных лабазных помещений особенно ярким показался ему солнечный свет на улице, белесое небо, ржавая листва тополей, растущих у шоссе.

С холма медленно сползал груженый лесовоз. Алешка не обратил внимания, что лесовоз ползет задом наперед, что не слышно ревущего мотора. Когда Алешка все сообразил, было уже поздно.

Лесовоз поравнялся с магазином; на грязной дороге колеса занесло. Громада бревен повернулась, наклонилась; лесовоз неудержимо заскользил в кювет. Торцы бревен все быстрей приближались к стене магазина, а там, между бревнами и стеной, ничего не видя, стояли Степа и Машенька.

Впрочем, нет, не так.

…В дверях магазина Алешка задержался, невольно сморщась от музыки, которая гремела тут сильней всего. Алешка пропустил вперед улыбающуюся Веру, Сергея с бумажным свертком в руках и вышел за ними на улицу. По коже пробежал легкий озноб — уж очень долго пробыли они в сырых, затхлых помещениях магазина. «Как тут продавцы работают?» — еще мелькнуло у Алешки, и он глубоко вздохнул, выходя на свет, под ощутимо теплые лучи. В вышине, над базаром, крутились в воздухе голуби, белая изнанка их крыльев очень ярко, почти слепяще сверкала в белесом, затянутом дымкою небе. «Словно у каждого под мышкой зеркальце», — подумал Алешка. Он охватил взглядом всю площадь: с толпой у базара, с замызганным, в грязных потеках автобусом, подошедшим, к станции, с тополями, растущими вдоль шоссе, — и увидел, как с холма сползает неуклюжий, доверху нагруженный лесовоз. «Почему он так странно едет?..» — мелькнула мысль, и, сделав шаг, он опять взглянул на лесовоз. Рева не было слышно, над площадью разносилась только музыка, и отчетливей бубнил громкоговоритель над автобусной станцией. У лесовоза не работал двигатель, видимо заглох на подъеме. А удержаться, затормозить на разъезженном склоне эта махина не смогла, ее потащило вниз… «Черт возьми, да это страшно…» — подумал Алешка, уже поняв, уже сообразив, уже отступая назад к дверям; лесовоз поравнялся с магазином, и тут, в глинистой луже, задние колеса занесло. Весь штабель бревен на спине лесовоза начал поворачиваться, словно в водовороте, бревна наклонились; мокрые, в сплошной грязи колеса заскользили в кювет. Алешка увидел, как торцы бревен приближаются к кирпичной стене. В небольшом пространстве между бревнами и стеной, ничего не видя, стояли Степа и Машенька, склонившись над куклой. Они бы успели выскочить, если бы оглянулись, — еще можно было спастись. Но они не оглядывались, а расстояние между стеной и бревнами быстро уменьшалось, уменьшалось… Вера вскрикнула, метнувшись вниз по ступенькам. Но, опережая Веру, бросив наземь пакет, спрыгнул со ступенек Сергей и кинулся к ребятишкам. И он бы тоже успел, тоже сумел выскочить, если бы не его хромота.

Нет, не так.

…В дверях магазина продавцы повесили самый мощный из динамиков; он орал с такой пронзительностью, что невольно приходилось морщиться, как от брызг. Алешка пропустил вперед Веру, она улыбалась и говорила что-то, но слова затерялись в жестяной музыке и в хоре поющих голосов, и Сергей, шедший за Верой с большим бумажным пакетом, закричал, смеясь: «Вот дают по мозгам!..» А за дверями сразу обдало теплом, свежестью, и приятная дрожь на мгновение пронизала Алешку — будто не из полутемного, с погребным запахом помещения он вышел, а только что выбрался на берег из холодной воды. «Не позавидуешь продавцам, как они тут работают, чудаки?» — сказал он себе, с наслаждением вдыхая уличный воздух, чувствуя запахи нагретых камней, сена и мокрой земли. Солнце поднялось высоко, по-осеннему блеклое небо совсем расчистилось, только слабая дымка, будто след утренних облаков, еще висела в зените. Над базаром, над площадью кружили голуби, кувыркаясь и опять набирая высоту; матово-сизые крылья, всплеснув, поблескивали яркой, отражающей свет изнанкой. «Ух, до чего же красиво, — подумал Алешка, — у них будто зеркальца спрятаны, под мышками…» Он заметил, что Вера тоже смотрит на голубей, и ему стало радостно, как будто Вера в чем-то согласилась с ним. Маленькая, неряшливая площадь показалась ему сейчас не такой уж убогой — все-таки хороши были поредевшие рыжеватые кроны тополей, и это оживление, суета у базарных ворот, и кубастенький, до крыши заляпанный грязью автобус, терпеливо ждущий, пока набьются в него пассажиры, и даже этот пустырь на склоне холма, вдруг расцветившийся, помолодевший от живых солнечных пятен… С холма медленно полз, нагруженный целым штабелем бревен, осевший на рессорах лесовоз. «Странно, почему он едет задом наперед?» — подумал Алешка, шагнул вниз на ступеньку — и опять обернулся. Двигатель у лесовоза не работал, не было знакомого рева; «…мне мой миленький свиданье назначает на луне!» — визжали патефонные голоса; «…торфо-навозный компост является ценным видом удобрений…» — гнусавил над автобусной будкой серебряный рупор. «Что-то неладное!» — подумал Алешка и сразу же догадался: двигатель заглох. Двигатель заглох на крутизне, вон там, где еще оплывают потеки глины, где торчат из жирной, непросыхающей грязи сучья и доски. Лесовоз не удержался на склоне, тормоза не помогли, чудовищная махина катилась к перекрестку… Шофер ничего не может поделать — слева и справа деревья, скорость нарастает, не свернешь, не остановишь… Можно только выруливать на свободное место, стараться избежать столкновения. «Хорошо еще, внизу нет машин, — замирая, подумал Алешка, — а вдруг кто-нибудь выскочит из-за угла…» С неожиданной быстротой лесовоз очутился у магазина, на траву плеснуло мутной водой из лужи, задние колеса занесло — боком, боком, они встали на кромку дороги и перевалились в кювет. Алешка увидел белые торцы бревен, которые словно бы распухали, надвигаясь. Шофер выскочил на подножку и тотчас нырнул обратно в кабину, лицо его было искажено, резко рывками он выворачивал руль, — а торцы все надвигались, росли, наискосок приближаясь к стене, к тому месту, где стояли Степа и Машенька. Алешка видел это и уже понял, что произойдет, если вот сейчас, сию секунду, он не бросится наперерез бревнам и не оттащит ребятишек… Он понимал все эту долгую, длинную секунду — и не бросился, не смог заставить себя. Потом закричала Вера, метнувшись вниз по ступенькам, и Алешка увидел возле самых бревен Сергея. Припадая на правую ногу, ощерив от боли рот, Сергей бежал вдоль стены. Подскочив к Степе, он отшвырнул его в сторону, схватил Машу — и тут белые торцы надвинулись вплотную. Ни отбросить Машу, ни отскочить Сергей уже не мог. Оставалась единственная возможность, последний миг, — и Алешка увидел, как взметнулись руки Сергея, поднимая ребенка над бревнами, выше бревен, — и раздался мягкий удар по стене.

…Все это Алешка переживал еще раз, сидя на скамье в больничном палисаднике. Позади осталась и толпа, сбежавшаяся к магазину, и крики женщин, и вдруг умолкнувшая пластинка, и тишина, которая разлилась по площади, — в тишине один только громкоговоритель внятно декламировал у автобусной будки: «…для получения высоких урожаев овощей применять передовую агротехнику», — осталась позади истоптанная, реденькая и мокрая трава, на которую положили Сергея, пока ждали «Скорую помощь», и виноватое, покрасневшее лицо докторши Анны Андреевны, очутившейся тут же, и последнее, что он видел, — кожаный, остро блеснувший никелированными планками протез с ноги Сергея: этот протез отстегнули, а потом впопыхах забыли положить в санитарную машину…

Степе в больнице сделали перевязку, — падая, он ободрал коленки и локоть; пришлось перевязывать и Машу; в тот момент, когда раздался мягкий удар бревна по стене (Алешка не видел, он зажмурился, закрыл глаза), руки, державшие Машу, дрогнули и разжались, она упала с бревен на землю. Но если бы не нужны были перевязки, если бы не надо было успокаивать Веру, почти не сознающую себя, — Алешка все равно пришел бы сюда и сел на эту скамью, и ждал бы вот так же, как ждет теперь.

Захлебываясь, всхлипывая от удушья, Вера говорила про Сергея; ей необходимо было сейчас говорить, кричать… старшая сестра и Сергей знакомы уже давно, несколько лет, но Сергей все откладывал свадьбу, потому что хотел сначала вернуться к своей работе; до службы в армии Сергей ездил на лесовозе, очень хорошо ездил, а ранило его в Венгрии, в Будапеште, четыре года назад; он пришел домой на костылях, но все надеялся, что сможет бросить их и опять сесть за руль машины; и он добился-таки своего, нынешним летом-стал работать, правда, не на лесовозе, а на «Волге», у начальника стройконторы; Сергей сказал Наде, что это лишь начало, с легковушки он все-таки пересядет на лесовоз, как и раньше, до армии; докторша Анна Андреевна выхлопотала ему какой-то новый заграничный протез, и Сергей перестал хромать, уже никто не видел его хромающим, и осенью, в ноябрьские праздники, должна была состояться свадьба…

…Со стремительным гулом, приседая, шла машина по мокрому песчаному шоссе, Алешка видел Сергея за рулем; в окошках свистело, рвались полотнища воздуха, мелкие камешки стреляли по капоту и дверцам, качалась, плясала в прозрачной коробочке нервная стрелка спидометра, Алешка крепче и крепче хватался за спинку дивана, а Сергей сидел небрежно, ловко, чуть трогая пальцами глянцево лоснящуюся баранку, и лишь иногда, по напрягшемуся лицу, по короткому сдавленному дыханию было заметно, что Сергею трудно управлять машиной… Весела, радостна была для Алешки эта дорога, но еще радостней, еще счастливей была она для Сергея, — недаром такой небрежной, нарочито легкомысленной была его посадка, недаром озорно и как бы чуточку снисходительно поглядывал он в окно на ревущие лесовозы, покорно уходившие назад, исчезавшие в чадном дыму… А как он шел по залам универмага, высокий, прямой, в плотно схваченной ремнем гимнастерке, рядом с легонькой Верой; она старалась попасть ему в шаг, и он ступал красиво, упруго, совсем не хромая… И как вспыхнул он, как недоволен был, когда очкастая докторша Анна Андреевна вдруг стала спрашивать, не болит ли нога!..

— Это я виноват, — проговорил Алешка с силой, — это я струсил и не бросился вместо него!..

И он повторял это и докторше и Степе; никому в голову не пришло заподозрить Алешку в трусости, никто и не думал упрекать, а он твердил:

— Это я виноват, я струсил и не бросился вместо него…

На больничное крыльцо то и дело взбегали санитарки; приехал фургон с красными крестами на стеклах; похожий на дятла старичок, видимо тоже доктор, соскочил с подножки и, не отвечая на поклоны, сосредоточенно прошел к больнице и скрылся за распахнутыми дверьми. Несколько раз на крыльце показывалась Анна Андреевна, смотрела на Алешку и Веру, словно бы собираясь им что-то сказать, потом исчезала.

— Он выживет, слышишь?.. — шептал Алешка плачущей Вере. — Он выживет, выживет…

И он верил своим словам, надеялся, а сам видел в это время ощеренное, перекошенное болью лицо Сергея, бежавшего вдоль стены, и другое лицо — белое, почти гипсовое, странно неподвижное, с приоткрытыми глазами, — отражавшееся в стекле санитарной машины.

Потом, когда Вера увела Машу и он остался один, Алешка заставил себя не плакать. Он начал думать о том, почему Сергей кинулся к ребятам, а он, Алешка, не сделал этого, хотя ему было гораздо легче.

Он не считал себя трусом; в его жизни бывали случаи, когда он поступал смело. Например, этой весной Алешка поспорил со своим одноклассником Левкой Исаевым, что влезет к нему в квартиру через окно. Левка жил на шестом этаже громадного дома, и весь класс сбежался смотреть, как Алешка туда полезет… По лестнице соседнего дома Алешка поднялся на чердак, нашел слуховое окно — белый треугольник, нестерпимо сияющий в полумраке, — и выбрался на крышу. Когда он выпрямился и нечаянно поглядел вниз, у него ослабли ноги. Внизу в отчетливой глубине серела горбатая мостовая, катились плоские приплюснутые грузовички, и Алешкины приятели, стоявшие под аркой двора, казались кукольными фигурками на макете. По железной крыше, бренча, покатился кусочек известки, перепрыгнул водосточный желоб и долго, мучительно долго летел вниз… Но товарищи смотрели, задрав головы, и ждали. Отступать было поздно. Алешка сжал в карманах скользкие от пота пальцы, согнулся и побежал по грохочущим, прогибающимся листам кровли. Левкина квартира находилась вровень с этой крышей, но, чтобы добраться до окна, надо было перескочить на, покатый неровный карниз и пройти по нему метров двадцать…

…С гулом неслась по мокрому шоссе машина, рвались тугие полотнища воздуха, в правом окне темнело, накатывал рев, метался прядями бензиновый дым, а Сергей, полуобернувшись, вкусно закуривая, как будто не замечал этих впритирку проплывающих бревен, этих медлительных чугунных колес, штампующих липкий песок, и сдержанное ликование было в его светлых прищуренных глазах, в улыбке, в движениях загорелых, шершавых рук…

И рядом было другое лицо — искаженное, ощеренное, кричащее от боли; нет — уже залитое синевой, гипсовое, как бы пустое внутри…

…И Алешка перескочил с крыши на карниз и прошел эти двадцать метров, распластываясь по стене, чувствуя, как хрустят под каблуками рыхлые, источенные дождями и морозом кирпичи. После того как он влез в окно, его добрый час трепала неостановимая дрожь, язык не слушался… Но он все-таки влез! И сделать это было ничуть не проще, чем кинуться сегодня под бревна. Однако кинулся один Сергей, и поступил он так, вероятно, не из-за своей храбрости. Очевидно, он знал то, чего еще не знает Алешка; следовал каким-то иным законам, пока еще недоступным Алешкиному пониманию… «А в тот миг, когда он поднял Машу над бревнами, — думал Алешка и видел перед собой две напряженно взметнувшиеся руки и фигурку Маши со вздернутым платьицем, всю какую-то вытянутую, беспомощно обмякшую, — в тот миг он спасал не себя, а только ее… Почему? Разве жизнь этой девочки дороже? Почему Сергей мог отдать собственную жизнь, отдать не раздумывая, как долг? И если Сергей сегодня умрет в больничной палате, — я не хочу, я не верю, что он умрет, но если это случится, — поймет ли когда-нибудь Маша, что живет она на свете вместо Сергея, вместо хорошего шофера Сергея, воевавшего в Венгрии, учившегося ходить на протезе не хромая, водившего машины по утренним счастливым дорогам?..»

«Он выживет, слышишь?!. Он все равно выживет! — говорил себе Алешка, вглядываясь в каменеющее гипсовое лицо, покорно качающееся на больничных носилках. — Он выживет!..»

5

Докторша Анна Андреевна вышла из операционной комнаты раньше других врачей. Она сняла очки, и, морщась, долго протирала рукой уставшие, в красных жилочках, близорукие глаза.

В больничном коридоре на окнах стояли фикусы и тощенькие лимоны; их листья шевелились и вздрагивали, когда кто-нибудь проходил мимо. В дальней палате бренчала ложечка о стакан — больной вызывал к себе санитарку. Анна Андреевна работала в этой больнице почти тридцать лет и всякий день, идучи по коридору, видела, как шевелятся листья фикусов и лимонов, и слышала, как нетерпеливо бренчит ложечка о стакан. Все было ей привычным, даже крики и стоны больных, способные напугать постороннего человека.

И лишь к одному не могла привыкнуть Анна Андреевна за тридцать лет работы — к смерти своих пациентов. Она чувствовала себя виноватой, когда это случалось, когда надо было выходить на больничное крыльцо и говорить родственникам умершего: «К несчастью, мы ничего не смогли сделать», или: «Приготовьтесь к худшему…» Впрочем, Анна Андреевна считала, что должна выполнять эту нелегкую обязанность. Не стоит оттягивать печальное сообщение; правду, какой бы горькой она ни была, надо говорить сразу, потому что все равно придется сказать…

Но прошлым летом у Анны Андреевны заболела дочь. Подозревали аппендицит; девушку положили в больницу. Анна Андреевна, по понятным причинам, не стала сама оперировать. Вместо нее операцию провел молодой хирург, помощник, — правда, не слишком быстро, но, как он заявил потом, вполне успешно. Счастливая Анна Андреевна благодарила его. А через десять дней дочка умерла. У нее был не аппендицит, а рак, и в такой форме, что всякое вмешательство было уже бесполезным. Хирург, помощник Анны Андреевны, конечно, все это увидел, едва только начал оперировать. Но он зашил разрез по всем правилам, как зашивают после удаленного аппендицита, и сказал Анне Андреевне, что операция прошла успешно. Девять дней Анна Андреевна ничего не знала, даже не беспокоилась, — так, просто небольшое повышение температуры было у дочки и общая слабость. Не мудрено: дочка всегда была слабенькой… Анне Андреевне сообщили правду в последний момент, когда скрывать уже было невозможно. И впоследствии Анна Андреевна ничего не сказала молодому хирургу, не упрекнула его, не рассердилась, хотя так и не решила, верно ли он поступил…

…Она сняла халат, положила его в сумку, чтобы дома выстирать (она свои халаты всегда стирала дома, так уж повелось), и вышла из больницы. На скамье в палисаднике сидели те двое парнишек, что заблудились по пути в город. Кажется, старшего звали Алешкой. Анна Андреевна приблизилась и увидела, как торопливо он вскочил, глядя на нее с ожиданием, с надеждой… Выражение его лица тронуло Анну Андреевну.

— Нечего тут сидеть, — сказала она. — Прозеваете последний автобус.

— А как… как Сергей?

— Будет жив-здоров, — сказала Анна Андреевна, помолчав. — Можете не волноваться, герои.

Уже к вечеру, часов около семи, Алешка и Степа сели в автобус, и он, выбравшись на асфальт, ходко покатил к городу, дребезжа стеклами, жарко дыша маслом, горячей резиной, обсыхающей на кузове грязью, посапывая тормозами на поворотах.

Скользили за окном вечерние поля, то неопрятно бурые, пустые, с черными галками, сидящими на камнях, то уже распаханные, в волнистых бороздах, чистые, как бы расчесанные гребнем. Мелькали деревни, ставшие вплотную к шоссе, и возникали на минуту в окне автобуса серые избы, голубые наличники, пруд с насторожившимися, гордо глядящими гусями, выцветшая кумачовая вывеска агитпункта, самодельные телевизорные антенны на покосившихся шестах, собака, бегущая впереди ватаги мальчишек…

Алешка смотрел, прислонясь головой к раме окна: во всем теле, как после болезни, было непривычное ощущение сладкой, доброй усталости. Алешка думал о том, что вот и кончается эта двухдневная дорога. Она вышла не такой, как представлялась ему, и не всегда он радовался. Было и страшное, и горькое, и тревожное. И все же, помня об этом горьком и тревожном, Алешка понимает, что надо было пройти по этой дороге… «Почему и моя, маленькая, и вот та, огромная, жизнь названы одним и тем же словом, — думал Алешка, — и что это вообще такое, жизнь? Что я знаю о ней? И что надо знать о ней? Я уже понимаю, что и моя маленькая жизнь связана с той, большой, я понимаю, что есть связи между всеми людьми на земле… Разве одна Маша в долгу у Сергея, спасшего ее; нет, вот и Степа в долгу у Сергея, ему тоже сегодня подарили жизнь, и мне кто-нибудь тоже подарил жизнь, хотя бы те, кто погиб на войне, как отец Левки Исаева… Все жизни кем-нибудь подарены, кем-нибудь оплачены, и, может быть, в этом самое главное?..»

Вспоминался Алешке бежицкий перекат, ночь у костра, туманное озеро, в Двориках, красное платье Веры в зеленых кустах, утренняя дорога, палисадник у больницы, глаза Анны Андреевны, сказавшей, что Сергей жив… И Алешке чудилось, что все люди, с которыми он познакомился: капитан «Грозного» и докторша, «мама Дуся» и Вера, возчик Антон Тимофеич и лежащий в больнице Сергей — тоже сейчас думают о нем и уже не забудут его…

Приникнув к стеклу, Степа с любопытством рассматривал какую-то очередную диковину.

— Что там? — спросил Алешка.

— Огоньки зажглись, — восхищенно сказал Степа, — и они с нами здороваются, видишь?

Content

Эдуард Шим
Королева и семь дочерей