Макдональд Иэн

Убежище

Иэн Макдональд

Убежище

Дикие гуси вернулись в Убежище, и я чувствую себя почти счастливой. Должно быть, первые стаи прилетели еще ночью; Шодмер просыпается вместе с солнцем, а я встаю еще раньше, но на обнажившемся с отливом берегу уже кормится несколько гусиных семей. Я спешу в Детскую, но пронзительные птичьи голоса, несущиеся над стенами монастыря, заставляют меня замедлить шаг и поднять голову. Заслонив глаза от лучей все еще невысокого солнца, я вижу на фоне неба неровный гусиный клин. Похоже, зима действительно кончилась. Мне казалось, она будет длиться вечно, но холода и вправду отступили. Скоро лето. Здесь, на заполярном Высоком Юге, оно короткое, но яростное. Непросто будет пережить эти несколько недель — жарких, исполненных буйства жизни, — зная, что уже очень скоро зима снова стиснет этот край в своей ледяной деснице. Здешнего лета я никогда не видела и не знаю, какое оно; с меня хватило зимы. Для женщины из Ташнабхеля с его мягким климатом это достаточно суровое испытание.

— Покажи мне гусей! — требует Шодмер, пока я помогаю ей одеться. Я приготовила телб с отороченным горностаевым мехом капюшоном и манжетами, но девочка надменно отворачивается, утверждая, что «сегодня ей это не понадобится». Что ж, посланница великого Клейда вольна одеваться как ей угодно, даже если самой посланнице еще нет шести. Я соглашаюсь, и мы возвращаемся в спальню, чтобы взглянуть на гусей. Там мы долго стоим у высокого окна — единственного во всем монастыре, которое выходит на залив Гадрисаг и огромный ледник на другой стороне.

Глядя на него, я думаю о том, что зима всегда рядом. От одного вида этих вечных льдов мороз пробирает до костей. Тысячелетним холодом веет от ледника. Кажется, я начинаю понимать, почему все окна этой приморской твердыни обращены внутрь, во внутренний двор, и мои мысли невольно улетают на север — в Анн‑Шабх, в виноградную долину Ташнабхеля — к своей паре, Фодле.

Летят радужные брызги, струится прохладная вода, щекочет нагретую солнцем кожу. Поворот головы, взгляд через плечо; глаза немного щиплет от растворенного в бассейне антисептика. Мышцы приятно ноют от усилий, а ноздри наполняются запахом свежести. Глубже, еще глубже — туда, где взбивают голубоватую тень чьи‑то бледные ноги и мечутся стайки серебристых пузырьков. Качаются и плывут похожие на водоросли длинные рыжеватые волосы. Это мы. В разгар обеденного перерыва мы незаметно ускользнули из офиса, чтобы искупаться в пронизанном светом и тенью бассейне. Теперь Фодла поступает так каждый день, и мы быстро плывем от бортика к бортику, хотя на двоих у нас только одно тело, одна пара рук и ног. И это мы стоим рядом и глядим в единственное смотровое окно старой крепости, хотя на двоих у нас только одна пара глаз.

Треммер…

Маленькие, теплые пальцы Шодмер находят мою руку. Не совладав с собой, я невольно отдергиваю ее и тут же мысленно обзываю себя идиоткой. Я знаю, что девочка почувствовала мое движение, и бросаю на нее быстрый взгляд. Она испытующе смотрит на меня снизу вверх, и мне, как всегда, становится не по себе. У Шодмер открытый и прямой взгляд шестилетнего ребенка, но мне кажется — она намного старше. Впрочем, она действительно старше, и не на годы — на поколения. Слышишь ты меня, Шодмер? Нет, ничего она не слышит. Ведь у нее нет сестры‑близнеца; Шодмер одна, как перст. Одиночка. Сирота. He‑пара. Треммер для нее — всего лишь странный социокультурный феномен, не более.

Холодом веет на меня и от этой несовершеннолетней посланницы чужого мира.

Каждое утро я непременно захожу к Кларригу и Кларбе с обязательным докладом. Каждое утро братья готовят для меня мате. Это уже стало традицией. Та‑Гахадды — смешная, суетливая пара, и оба не прочь поболтать. Как ни странно, сегодня они отчего‑то ничего не рассказывают о своей скорой женитьбе на другой паре. Мне трудно представить, чтобы кто‑то захотел выйти за них замуж, но я все же надеюсь, что свадьба не расстроится в последний момент. Впрочем, от вопросов я воздерживаюсь — за без малого год жизни в Убежище я кое‑чему научилась у дипломатов. Как всегда, в комнате на полную мощность работает радио: «Голос Анн‑Шабха» передает сообщение об очередном громком скандале, связанном с коррупцией в высших эшелонах власти. Удивительно, как одна южная зима способна заставить человека тосковать по любым известиям с родины.

— Она захотела посмотреть гусей? — переспрашивает Кларриг.

— Быть может, у них на Науле нет гусей, — отвечаю я.

— Похоже, у них на Науле много чего нет, — замечает Кларба.

Вооружившись серебряной соломинкой, я потягиваю раскаленный напиток, а Кларриг просматривает утреннее расписание. В восемь — сразу после завтрака и занятий языком — состоится «круглый стол», в котором примут участие все дипломатические миссии. На девять запланирована частная аудиенция для посланников Трайна, затем — перерыв до трех часов. Шодмер может обладать умом и памятью взрослого, она может говорить и держаться как посланница великого Наула, но при этом физиологически она остается шестилетним ребенком, и ей необходимы отдых, сон и время для игр.

— На‑ка, возьми!.. — Кларба бросает мне круглый пластмассовый футляр, в котором лежит наполненный шприц для подкожных инъекций.

— Я же предупреждала, что от уколов у меня начинает трещать голова! — возмущаюсь я.

— Ты хорошо говоришь по‑трайнийски?

— Могу заказать в ресторане обед.

— В таком случае, без инъекции тебе не обойтись.

У Кларбы совершенно очаровательная улыбка, способная покорить кого угодно. Он улыбается мне, и я сдаюсь. Я сказала чистую правду: инъекция лингвистических ДНК действительно вызывает у меня многочасовую мигрень, и все же я каждый раз соглашаюсь сделать укол. Зато я, кажется, начинаю понимать, что нашли девицы у‑Традан в братьях та‑Гахадд.

Прежде чем вернуться в Детскую и отвести Шодмер в зал, где лучшие дипломаты и политики всего мира будут задавать ей свои вопросы, я ненадолго закрываюсь в туалете. Во‑первых, необходимо облегчиться, так как по этикету мне предстоит стоять на коленях, пока «круглый стол» не закончится. Во‑вторых, туалет прекрасно подходит для того, чтобы воспользоваться шприцем.

Через четверть часа я уже стою на коленях в зале для конференций, и в голове у меня галдят, словно странствующие гуси, десятки и сотни трайнийских слов, идиом, оборотов. Они стаями кружат под сводами моей черепной коробки, опускаются на равнины памяти и начинают обживать их, подобно настоящим диким гусям, которые кормятся, ссорятся, спариваются, хлопают крыльями, устраиваются на ночлег на берегу залива. Очень скоро мне начинает казаться, что я слышу настоящее хлопанье бесчисленных крыльев.

Главная тема частной аудиенции трайнийской делегации — таинственный аднот, созданный инженерами Клейда много лет назад и вращающийся теперь по орбите вокруг нашего мира. Трайнийцы — закрытый, педантичный народ, склонный к сдержанности и элитаризму. Во всяком случае, такое представление о них бытует в Анн‑Шабхе. Считается, что они завидуют нам — нашим успехам, нашему открытому и динамичному обществу. Во всем, что касается Клейда, Трайн — наш главный конкурент, возможно, даже враг. И все же вопреки расхожему мнению министры иностранных дел Овед и Ганнавед не кажутся мне угрюмыми и злобными варварами. Скорее, наоборот: они производят впечатление людей всесторонне образованных, остроумных, по‑хорошему практичных. Я даже нахожу, что их пресловутая педантичность — это просто завидное упорство в достижении поставленной цели, подкрепленное неколебимой решимостью докопаться до сути проблемы. Разумеется, это мое субъективное, глубоко частное мнение. Не исключено, что большинство трайнийцев именно таковы, какими их описывают. Впрочем, трайнийцы, несомненно, тоже не считают нас ангелами во плоти.

Аудиенция тянется и тянется, и конца ей не видно. Даже мне вопросы министров кажутся однообразными и излишне детализированными; что уж говорить о шестилетнем ребенке. После обеда я отвожу Шодмер в спальню и включаю над кроватью звуковой мобиль. Мобиль медленно вращается и негромко вызванивает старую‑престарую колыбельную песенку, которая очень популярна в моем родном Ташнабхеле. Шодмер тоже находит ее приятной, хотя и не совсем понятной. Какие колыбельные поют детям на Науле?.. Жалюзи в комнате наполовину опущены, и просеянные сквозь переплет окна лучи послеполуденного солнца ложатся на лицо девочки размытыми светлыми полосами и пятнами, образуя затейливый рисунок из света и тени. Странная фантазия приходит мне в голову: на мгновение я воображаю, будто ее кожа на самом деле такая — двухцветная, нечеловеческая, чужая…

Не‑пара.

Мне хочется поцеловать Шодмер, но я сдерживаюсь. Она лежит на огромной, застеленной белыми простынями кровати, словно в центре ледника, и я думаю о том, что девочка слишком мала и хрупка для этого официально‑помпезного ложа. Во всяком случае — в этом маленьком и хрупком теле.

Я вздрагиваю, потом качаю головой. Что это — предчувствие или просто у меня начинается мигрень, которую я сама себе предсказывала? Я снова качаю головой, потом встаю, плотнее закрываю жалюзи и иду на доклад к та‑Гахаддам — моим хозяевам. В Убежище — этой древней крепости‑монастыре — я исполняю сразу две работы: наставницы Шодмер и агента Анн‑Шабха.

«Аднот — это не название».

«Если это не название, тогда что же? Тип космического корабля? Или, может быть, класс?..»

«Ни то, ни другое. Аднот — это просто аднот, и все!»

«Но что такое «просто аднот»? Какое‑то автоматическое устройство, робот? Или разумная машина?»

«Может быть. Аднот сам по себе».

«Значит, он не может использоваться для транспортировки живых существ между звездами или между мирами?..»

Детский голосок Шодмер чуть дрожит от напряжения; расплывчатые «взрослые» формулировки и идеи, которые насчитывают сотни, тысячи лет, даются девочке с ощутимым трудом. Невольно начинает дрожать и мой голос, пока я пересказываю та‑Гахаддам все, о чем говорилось на аудиенции. Впрочем, мой пересказ, как всегда, безупречен. Думаю, именно благодаря своему умению подслушивать, запоминать и воспроизводить чужие разговоры я и получила эту работу на далеком холодном юге.

«Конечно, не может! Ни одно живое существо не в состоянии пережить путешествие с такой скоростью, с какой способен двигаться аднот».

«Прошу прощения, Шодмер, но вы ведь пережили!»

«Не я. Это были мои воспоминания, чувства, все, что составляет индивидуальность, личность. Но не тело. Мое тело создали для меня вы. Клейд велик; он больше и старше, чем вы можете себе вообразить, но даже мы не умеем транспортировать человеческие тела с релятивистскими скоростями. Возможно, на это способны цивилизации Четвертого типа, хотя я и не представляю, зачем им это может понадобиться. На контакт с вами мы вышли через аднот. Если вам так удобнее, можете считать меня его рабочим органом — живым продолжением машины, которая вращается вокруг вашего мира».

Легкое замешательство. Трайнийские министры просят сделать небольшой перерыв и поспешно совещаются со своими атташе и советниками. Шодмер начинает раскачиваться на стуле; она явно ждет, когда аудиенция закончится. Я тоже не против, но сначала мне хочется спросить всех этих людей, почему их так интересует аднот, который может оказаться совершенно бесполезным для всех нас. Спросите лучше о Клейде, думаю я, об этом огромном сообществе людей, которое растет быстрее, чем успевают появляться на карте его границы, о его более чем пятисоттысячной истории. И — прах вас побери! — задавайте ваши вопросы как мужчины, чьи сердца сжигает жар звезд, а не как пресыщенные политики, которым нужны только голоса избирателей. За детским нетерпением Шодмер я улавливаю то же разочарование, и у меня невольно теплеет на душе.

— Похоже, они всерьез заинтересовались аднотом, — говорит Кларба и делает какие‑то заметки на портативном компьютере, который целиком умещается у него на ладони. — Может быть, их спутники получили новую информацию, которой они не сочли нужным поделиться с нами?

Кларриг едва уловимо кивает, и я замечаю признаки треммера. Это быстрое согласие, эта четкая скоординированность действий близнецов, их предельная сосредоточенность… Увы, мгновения моего единения с сестрой стали слишком редкими. Наш предпоследний (перед купанием в бассейне) контакт состоялся давно, но я помню его во всех деталях. Словно наяву я вижу сумерки, слышу громкую танцевальную музыку. Это праздник Молодого Вина. Фодла, Адмер и Адмола медленно едут по запруженным народом улицам, ищут место для парковки, и я до дрожи боюсь за беспечных пешеходов в карнавальных масках и костюмах: моя сестра никогда не умела прилично водить машину. Потом я вижу братьев Брейнт в костюмах бога Вина, пьяно покачивающихся в разукрашенном мишурой и виноградными лозами паланкине, который кругами носят по площади несколько молодых парней, чувствую запах шипящего на углях свиного сала и горячего масла, и ноздри мои щиплет дым жаровен и мангалов, в который вплетается тонкий аромат пряностей и молодых трав. Я ощущаю во рту терпкий аммиачный привкус только что зачерпнутого из бочки молодого вина, щурюсь от вспышек взрывающихся над Винной часовней шутих и фейерверков. Праздник Молодого Вина — нарраванский осенний фестиваль.

Целых полгода прошло с тех пор — трудных, тяжелых полгода. Треммер не знает физических границ, его ограничивает лишь сдержанность сердца и холод души.

— О чем еще шла речь? Было что‑нибудь важное? — спрашивает Кларба, настраивая компьютер на связь с Далит Талом, где сидят их руководители и хозяева.

— Нет. Обычная чушь о необходимости скорейшего присоединения к дружной семье всекосмического человечества, — говорю я. — И все такое прочее.

— Похоже, ты недолюбливаешь девочку, — замечает Кларриг.

Я пожимаю плечами.

— Вовсе нет, просто… Просто мне иногда становится не по себе. Вы этого не поймете, потому что не общаетесь с ней каждый день. Мне же приходится быть с Шодмер постоянно.

Кларриг встает и ставит на огонь чайник, чтобы приготовить очередную порцию мате. Братья потребляют этот напиток в таких количествах, что их желудки давно должны были превратиться в бурдюки из самой грубой и толстой кожи.

— Я знаю тебя, Фодаман. Тебе не по себе от того, что она не‑пара и что у нее нет сестры.

— Согласитесь, для ребенка это противоестественно.

— Это неестественно для каждого из нас, но для вас, психологов — особенно.

У меня давно готов ответ. Я долго говорю о необходимости создать обстановку, которая бы напоминала Шодмер ее родной дом, каким мы его себе представляем. Благодаря Монологу мы сумели получить кое‑какую информацию, и…

Кларриг терпеливо слушает, потом говорит:

— Ее дом здесь, Фод.

Он предлагает мне мате, но я отказываюсь. У меня еще есть дела, к тому же сейчас мне меньше всего хочется сидеть с коротышками та‑Гахаддами, пить огненный напиток и выслушивать подробности их матримониальных планов. Поднимаясь в Детскую по широкой лестнице, я в сотый раз задумываюсь над фрагментом информации, которую мы получили через Монолог еще до прибытия аднота и рождения Шодмер. Оказывается, во всей огромной Вселенной обнаружен единственный вид разумных существ — люди. Разные миры, а их тысячи и тысячи, могут сильно отличаться друг от друга, однако все они образуют одну большую семью — Клейд. Необъяснимо, странно, но среди бесконечного разнообразия человеческих рас и народов существует только один подвид людей (пошлый зоологический термин, но другого, наверное, не подберешь), для которого рождение близнецов является нормой.

Солнце только начинает клониться к закату. Мы бредем по узкой горной долине. Это любимое место Шодмер, маленькое убежище в Убежище. Посланница Наула может обладать знаниями и словарным запасом взрослого, но радости и забавы у нее именно такие, какие должны быть у шестилетней девочки. Бурная горная река, каменистые склоны, хрустально‑чистые заводи с белым галечным дном, стремительные ручьи, которые можно перейти только по блестящим мокрым камням, замшелые валуны, острые скальные обломки, кряжистые деревья, ветви которых нависают над дорогой, точно лапы сказочных великанов — все это глубоко трогает Шодмер. Когда она впервые увидела, как крошечная оляпка бесстрашно бросается в белый от пены бушующий поток и спустя минуту как ни в чем не бывало появляется на валуне у противоположного берега, она была так потрясена, что надолго замерла. Девочка стояла пораженная, а я готова была вызвать врачей, ибо мне показалось, будто с ней случилось что‑то вроде мозгового паралича, спровоцированного распаковкой слишком большого массива информации.

Заброшенный шалаш, ледяной грот, хижина отшельника над круглым, словно чаша, озерцом всегда наполнены для нее волшебством. Каждый раз, когда мы оказываемся здесь, Шодмер обязательно звонит в небольшой железный колокол у входа в хижину. Сегодня поток, падающий в озеро со скалы, особенно полноводен; он несет мутную талую воду из верхней долины, шумит, звенит и грохочет, наполняя воздух мельчайшими брызгами. Поверхность словно кипит; среди грязноватых клочьев пены ныряют и кружатся листья, ветки, другой мусор. Мрачно глядим мы, как бурлящий поток несет вывороченное с корнями молодое деревце; вот оно летит со скалы, на несколько секунд исчезает из вида и, снова появившись на поверхности, застревает между валунами на краю чаши водоема. Шодмер хочет подтолкнуть его — раз уж деревце отправилось в путешествие не по своей воле, оно должно хотя бы закончить его.

— Этот поток утащит и тебя, и меня, а не только дерево, — говорю я.

В конце концов мы возвращаемся на тропу и идем к верховьям водопада. Лес понемногу редеет. Колышутся тонкие ветви берез; из, лопнувших почек уже показались острые молодые листочки. Свежая зелень на фоне серебристых стволов выглядит так же эффектно, как карнавальные костюмы танцовщиков Надтанни. Весна… Мне кажется, я чувствую ее запах. На заросших березняком склонах долины на все голоса заливаются птицы.

— Идем, идем скорее! — торопит Шодмер. — Я хочу тебе показать одну вещь. — Она буквально тащит меня по скользкой грязной тропе, петляющей между стволами берез. Я оступаюсь, пачкаю глиной подол телба и манжеты шаровар и едва удерживаюсь, чтобы не выругаться вслух. Маленькая рука с недетской силой тянет меня за собой.

— Ну идем же!..

Мы взбираемся на гребень невысокого холма и останавливаемся на краю лесной прогалины. Много зим назад ветер повалил здесь старую березу; падая, она сломала еще несколько деревьев. Толстый ствол уже почти сгнил, но под выворотнем, точно под навесом, вырос настоящий ковер весенних цветов. Белые, желтые, пурпурные, голубые — нарциссы, фритиллярии, крокусы, гиацинты. Ноздри щекочет сильный, резкий запах упругих стрелок молодой черемши. Яркие, сочные цветы в углублении под пнем напоминают дары в святилище. Сколько раз я проходила по тропе всего в нескольких шагах от этого потайного местечка, не зная, не подозревая, что совсем рядом меня ждет чудо? Шодмер приберегла его для меня, словно я — не она — была здесь гостьей.

— Очаровательно! — выдавливаю я и сама слышу, как фальшиво, неубедительно звучит мой голос. Я выбрала не то слово. Стараясь сгладить неприятное впечатление, я спешу перейти в наступление.

— Это Ардран привела тебя сюда?

— Нет, — сдержанно отвечает Шодмер. — Я первая ей показала. — Она делает паузу, словно затем, чтобы дать мне как следует подумать, кто здесь чужой, посторонний, потом осторожно спрашивает: — У тебя ведь нет детей, правда?

— Нет, — отвечаю я.

— А вот у Ардран есть. Она часто мне о них рассказывала. Их зовут Анлил и Антаббан, Тайба и Трайварра. Я бы очень хотела с ними познакомиться и поиграть. Вот было бы здорово, если бы им разрешили приехать сюда!

Некоторое время мы молча смотрим на цветы. Я жду следующего вопроса. Мне уже ясно, каким он будет.

— Почему они забрали Ардран? У тебя нет детей, ты в них не разбираешься… Так почему ты, а не она?

Моя профессия, мои знания помогают быстро найти ответ.

— Все дело в твоем возрасте. Даже не в возрасте, а в… уровне твоего развития. В ближайшие несколько месяцев должны проявиться новые воспоминания, знания, опыт. Ты изменишься, и мы подумали: будет лучше, если в это время рядом с тобой окажется квалифицированный ксенопсихолог, а не… нянька. Все это записано в программе твоего развития и обучения. Я сама участвовала в ее составлении — должно быть, поэтому мне доверили работать с тобой. Я была самым подходящим кандидатом еще и потому, что в каком‑то смысле мы с тобой знакомы дольше, чем ты думаешь.

— Как так?

— Тебе никогда не приходило в голову, что между прибытием аднота и твоим рождением прошло несколько лет?

Шодмер глядит на меня, и я вижу — она начинает что‑то понимать.

— Значит, я была не первой?

Откуда‑то издалека доносится гудение реактивного самолета. Должно быть, это летит делегация Венджета. Хоть сейчас я могу положить конец нашей прогулке: для этого мне достаточно сослаться на испорченную одежду, на испачканные руки, на необходимость организовать для новоприбывших информационную конференцию — но я понимаю, что этого делать нельзя. Ведь Шодмер только что доверила мне свой самый большой секрет, и я обязана ответить откровенностью на откровенность.

— Да, ты не первая.

Ее пальцы больше не сжимают мою руку.

— И… сколько их было?

— Ты вторая, если, конечно, не считать нескольких зародышей, развитие которых самопроизвольно прекратилось в течение первых двенадцати недель. Честно говоря, мы ожидали, что неудач будет больше. Методика, которая стала известна нам благодаря Монологу, была для нас совершенно новой и не совсем понятной.

— А кто был первым?

— Девочка, очень похожая на тебя. Как сестра‑близнец. Она родилась живой и сразу начала дышать самостоятельно, но, к сожалению, ее мозг так и не включился. По какой‑то причине наномеры — носители памяти — не сумели подсоединиться к нервным окончаниям коры головного мозга. Периферическая нервная система работала прекрасно, основные рефлексы и моторика были в норме, но высшие когнитивные функции отсутствовали. Она так и не пришла в сознание. Врачи называют подобное состояние «необратимой комой».

— Понятно. — Голос Шодмер кажется мне очень, очень усталым и старым, и я невольно вздрагиваю. — Как ее звали?

— Шодаман.

Наклонив голову, Шодмер задумывается. Потом она говорит:

— Значит, у меня тоже была сестра, сестра‑близнец. И я такая же, как вы. Я не сирота, не одиночка, не «не‑пара», как вы их называете!..

Самолет проходит к северу от нас. Он совсем близко, я даже вижу его сквозь переплетение березовых ветвей. Самолет сбрасывает скорость и, развернув вертикально турбины, ныряет вниз. Посадочная, площадка находится за монастырем, и крутые щипцовые крыши Убежища вскоре скрывают мощную машину. До меня продолжает доноситься только натужный рев двигателей.

Шодмер слегка приподнимает голову.

— Это, наверное, посланцы Венджета, — говорит она. — Пора возвращаться.

Вот две легенды.

По одной из них, вначале был океан — бескрайний водный мир под названием Детример. Многие штормы бушевали на его безбрежных просторах, и по поверхности перекатывались огромные валы в клочьях белой пены. Прозрачным как стекло был этот океан; он даже не был голубым, как сейчас, ибо тогда вместо неба было просто ничто, а ничто не имеет цвета. Вода в океане была пресной и чистой словно дистиллированная; в ней не ощущалось даже привкуса соли. В прозрачных глубинах не резвились и не плавали живые существа, и даже птицы не проносились с криком над волнами, потому что неба еще не существовало.

Кроме океана был только корабль под названием «Дан‑ху». Никто не знает, сколько времени плыл он по Детримеру; известно только, что двигался он в определенном направлении, упрямо стремясь к какой‑то неведомой цели. Два ряда длинных весел толкали корабль вперед. И за каждой парой весел сидела пара живых существ, какие только есть на свете. Бактерии, насекомые, растения, рыбы, птицы, животные и люди — все они были равны, все были близнецами, все были богами, но и они не знали, куда идет Дан‑ху.

Но вот странность: за кормой корабля океан начинал вздыматься и скручиваться, как бы сворачиваясь в трубочку. Огромные волны скатывались с крутизны вниз, обнажая голое скалистое дно. Так родилась суша. Все быстрее сбегали со скал потоки воды, настигая корабль и швыряя его из стороны в сторону, будто щепку, потому что, как ни огромен был Дан‑ху, ничто не может выглядеть большим по сравнению с океаном. На протяжении ста дней и ста ночей гребцы боролись со штормом, но на сто первый день огромная волна, которая была больше, чем все предыдущие, подхватила корабль. Она тащила его сто и одну милю, а потом швырнула прямо на скалы. От страшного удара Дан‑ху раскололся, как яичная скорлупа, и все живое, что было в нем, высыпалось на камни.

Вскоре состоялся совет, на котором председательствовали секвойи, уже тогда слывшие самыми мудрыми из всех живых существ. В небе все еще не было ни туч, ни облаков, ибо свет не успел собраться в золотой шар солнца, и страшный жар погубил много живых существ. От рассеянного, всепроникающего света погибло три четверти народа Рыб; выжили лишь те, кто укрылся в озерах и лужах, оставшихся после отступления Детримера. Конечно, они могли уйти в океан, но они остались, потому что Совет Секвой хотел знать мнение каждого.

В конце концов было решено, что живые существа должны расселиться по всему круглому миру. Бактериям и Микробам достаточно было только подпрыгнуть повыше, и ветер подхватил их и разнес по свету. Рыбы могли двигаться по рекам и озерам, но всем остальным пришлось остаться — даже Насекомым, потому что тогда они еще не похитили у Птиц тайну полета. Это случилось много позднее, и с тех пор Птицы охотятся на Насекомых, стараясь вернуть украденное.

Но тогда именно Птицы пришли на выручку остальным. Они собирали обломки Дан‑ху и брали их в лапы и клювы. Растения, Животные или Насекомые садились на эти импровизированные насесты, и Птицы взмывали в прозрачный чистый воздух так высоко, что мир внизу начинал казаться просто большим голубым шаром. В конце концов Птицы разнесли Жизнь по всему свету, и именно так мир стал таким, каким мы его знаем.

Народ Людей первоначально состоял всего из шести пар близнецов, мужчин и женщин. Старшая из женщин стала матерью раньше других, но — о, ужас! — ее дети оказались разнополыми. Так появились на свет божественные близнецы Кантаюма и Аштияман: мальчик и девочка. Это было настолько противоестественно, что в конце концов они не удержались на Земле и оказались в космосе, превратившись в Солнце и Луну, в мужское и женское божества. Но хотя они очень разные, все же они близнецы, и поэтому мы иногда видим на небе Солнце и Луну одновременно. Что касается солнечных и лунных затмений, то это просто продолжение борьбы, которую Кантаюма и Аштияман начали еще в утробе матери.

Такова одна версия сотворения мира, но есть и другая.

Одиннадцать с половиной тысяч лет назад некое устройство, известное как корабль‑яйцо, появилось в нашей солнечной системе. Оно находилось в пути восемьсот веков и прибыло с Лолела, преодолев расстояние в сто двенадцать световых лет. Наш мир к тому моменту уже не был безжизненным; за пятнадцать тысяч лет до этого его «засеяли» корабли с Дрейла — одной из десяти колоний, основанных во время первой Сейаманской экспансии. Сам Сейаман давно превратился в цивилизацию Второго типа; во всяком случае, он уже несколько столетий не отправлял адноты к колонизированным мирам.

Первыми признали наш мир пригодным для жизни уджирцы — древняя, консервативная раса, странствующая в космосе. За пятнадцать тысяч лет до нашей эры уджирский флот, состоящий из девяноста тысяч космических кораблей‑жилищ, изменил полетный строй и окружил наше солнце плотным кольцом. Триста лет уджирцы оставались в нашей системе, запасаясь солнечной энергией и перерабатывая наш астероидный пояс. Потом уджирцы отправились дальше, а двигались они всегда только в одном направлении — к колоссальным энергиям центра галактики, где, по их сведениям, обосновались высокоразвитые цивилизации Третьего типа — могучий биоэлектронный разум, использующий излучение черной дыры, способное в мгновение ока распылить на атомы любое разумное, но примитивно организованное живое существо на углеродно‑кислородной основе. Именно к союзу с этими титанами и стремились уджирцы. Наш мир — наш Фанадд — не представлял для них никакого интереса. Бледно‑голубые источники слабых гравитационных полей им были ни к чему, однако они все же взяли на себя труд передать дружественной, но не столь высокоразвитой цивилизации координаты встретившегося им в космосе обломка грубой материи, который мог оказаться для последних весьма перспективным.

Наши беспилотные корабли‑исследователи обнаружили на некоторых кометах с вытянутой орбитой следы инженерной деятельности уджирцев. До этого наши теории планетарной эволюции неизменно противоречили реальной картине мира, но теперь все встало на свои места. Пришельцы буквально разобрали по камешку наш астероидный пояс.

Одиннадцать с половиной тысячелетий и восемьсот лет. Сто пятьдесят веков. Восемьдесят восемь тысяч лет с тех пор, как первые корабли‑автоматы, двигавшиеся со скоростью света, покинули систему Сейамана. Один только сигнал Уджире добирался до Лолела сто пятьдесят лет. Всего получается что‑то около ста пятнадцати с половиной тысячелетий. Гигантская цифра, которая не укладывается в голове, однако только история Клейда едва ли не вчетверо длиннее.

Корабль‑яйцо был автоматом, запрограммированным на создание новых, подходящих для лолельцев миров. На борту не было ничего живого — ни отважных пионеров‑разведчиков, ни трудолюбивых колонистов и поселенцев. Главным его грузом был обширный банк генетической информации, позволявший воссоздать из имеющихся материалов любое живое существо — начиная с почвообразующих бактерий и заканчивая человеком. Последовательность действий тоже была давно определена; наулыды, например, полагают, что она сохраняется без изменений с того самого момента, когда зародился первый населенный людьми мир.

Корабль‑яйцо лег на орбиту и начал синтез ДНК. В работу включились самые разнообразные машины, начиная с микроскопических наномеров, способных оперировать фрагментами генов, создавать новую жизнь, приспосабливать ее к существующим условиям, и заканчивая гигантскими — размером с грозовую тучу — аэростатами, курсировавшими в ионосфере. Аэростаты методично и эффективно разрушали озоновый слой сложными хлорзамещенными фторуглеродами. В течение нескольких десятилетий жесткое ультрафиолетовое облучение стерилизовало поверхность планеты, очистив ее от микроорганизмов; после этого чрева аэростатов разверзлись и вниз пролился самый настоящий дождь новых бактерий.

Когда машины и механизмы спустились на Фанадд, от корабля не осталось ничего, кроме нескольких хранилищ, прилепившихся к хребту аннигиляционного тормозного двигателя. Отправка автоматического «яйца» была титаническим предприятием, потребовавшим ресурсов целой планетной системы, однако после того, как погасли пусковые лазеры и началось восьмисотлетнее свободное падение в межзвездной пустоте, «яйцо» оказалось полностью предоставлено самому себе — как бутылка, брошенная наугад в океан. Да на Лолеле и не рассчитывали получить о нем какие‑то известия. Разумеется, не было речи и о дозаправках, ремонте, профилактических осмотрах двигателей. Будущие поселенцы были совершенно одни.

Первые пятьсот лет на Фанадде безраздельно властвовали бактерии и микроорганизмы. Уджирцы не ошиблись, сочтя планету перспективной и пригодной для освоения. Понадобилось всего двести лет, чтобы стерилизовать планету до скального основания, а затем вновь засеять жизнью. Пока наши предки спали, в океанах были заложены основные питательные цепочки — основа основ биологических и климатических механизмов обратной связи, ответственных за то, чтобы Фанадд всегда оставался благоприятным местом для обитания нашего вида.

Следующие двадцать веков были царством растений. Вырастали дремучие леса, плотной стеной вставали джунгли. Первыми, как водится, были папоротниковые и голосемянные. Несколько позднее — когда появились насекомые‑опылители — настала эра цветущих растений и трав. Все шло как по писанному, да и не мудрено — у тридцати тысяч обитаемых планет был богатейший практический опыт и обширные знания. Через каких‑нибудь восемь с половиной тысяч лет после того, как корабль‑яйцо лег на орбиту вокруг Фанадда и распался на миллионы самостоятельных систем‑компонентов, из гестационных колыбелей‑инкубаторов выбрались первые люди и ступили на поверхность только что созданного, молодого мира.

Лишь в самом конце, на завершающем этапе творения, нанодешифраторы совершили ошибку. Они проделали уже почти всю работу, рассчитали миллионы и миллионы программ, но в конце концов все же дали сбой. Ошибка была не смертельной, но и пустяковой ее тоже не назовешь. Чтобы как можно скорее увеличить численность человеческой популяции, нанодешифраторы запрограммировали генные структуры людей на рождение близнецов. Планировалось, что как только человечество станет достаточно многочисленным и ему уже не будут грозить генетические сдвиги, ген станет дубль‑рецессивным, но этого не произошло. Что‑то не сработало.

Две истории, два подхода — мистическо‑религиозный и сугубо рациональный, основанный на реальных фактах, почерпнутых из длившегося несколько десятилетий Монолога. Два начала, две легенды. Можно верить любой, какая больше нравится. По большому счету, оба варианта сходятся в одном: мы — особенные создания, а кто нас создал — боги или технология, не так уж важно. Ископаемые останки и окаменелости неопровержимо свидетельствуют, что мы не принадлежим этому миру, мы пришельцы, чужие. Некоторые религиозные системы не хотят признавать людей творениями простых смертных, однако те, кто способен сначала стерилизовать планету до последней песчинки, а затем снова вернуть ее к жизни, вполне заслуживают того, чтобы называться богами.

Впрочем, археологи так и не нашли никаких доказательств того, что Фанадд был заселен искусственно. Не обнаружено ни окаменевших останков гестационных инкубаторов, ни отпечатавшихся в пластах угля бактериологических сеялок. Когда подошли к концу запасы аннигиляционного топлива, безжизненный остов корабля‑яйца начал терять высоту и сгорел в атмосфере. Не исключено, что это событие известно нам как Звезда Жемчужное Семя, ненадолго вспыхнувшая в нашем небе. Звездочеты Ардвадрана предсказали по ней Семилетнюю засуху, положившую конец существованию Каппахридской империи. Геофизики до сих пор роются в нескольких известных метеоритных кратерах в поисках ионов металлов, однако им не удалось обнаружить никаких материальных подтверждений правильности второй легенды. Что же касается истории об океане Детример и корабле Дан‑ху, то она и не нуждается в доказательствах. Да и можно ли рационально доказать существование бога? Тем не менее факт остается фактом: фольклор живущих на Фанадде народов имеет общие, расходящиеся лишь в некоторых незначительных деталях сюжеты и реалии, в том числе такие, как начальный мир‑океан и корабль‑ковчег. Даже представление о реальности как о первородном существе, разделившемся на две взаимодополняющих друг друга противоположности, у нас общее. Все наши языки, несомненно, пошли от одного общего корня — от праязыка, а последние исследования наших митохондриальных ДНК доказывают, что даже самые враждебно настроенные друг к другу народы на самом деле являются близкими родственниками.

Возможно, все действительно так, но мы этого не знаем. Вернее — не знаем наверняка. Известно, что первопоселенцы, вышедшие из своих гестационных колыбелей, были знакомы с технологией обработки железа. Не исключено, что они умели и писать, но первым поколениям просто некогда было вести летопись происходящего. Гораздо важнее для них было просто выжить. Они были слишком заняты борьбой за собственное существование; на все остальное у них элементарно не хватало ни сил, ни времени. Их было ничтожно мало, буквально горстка, и они, несомненно, чувствовали себя очень одиноко.

Как мы сейчас…

На вторую половину дня запланировано еще несколько встреч, представление нового хумертанского посольства (в Хумертане прошли выборы, и состав миссии полностью обновился), а также итоговое аналитическое совещание Специалистов, как мы себя называем. Мы действительно специалисты в самых разных областях — ксенобиологии, ксеноантропологии, ксенопсихологии, ксеносоциологии, ксенолингвистике и прочих «логиях». Мы ученые. И шпионы. Правда, говорить об этом вслух не принято, но в любом важном международном проекте каждый на кого‑то работает. Искусство, с которым мы умеем лицемерить и притворяться, достойно восхищения. В чем, в чем, а в этом мы действительно специалисты высшего класса. Виртуозы. Мастера. Мы знаем это и продолжаем делать вид, будто ведем наблюдения, анализируем полученные данные, делаем какие‑то профессиональные выводы и с готовностью признаем собственные ошибки, словно подобные признания способны снять с нас часть вины за нашу деятельность.

Дегра Данн, во всяком случае, ведет себя как обычно. Словно терьер, который треплет только что пойманную крысу, он снова и снова возвращается к одним и тем же тривиальным мелочам, как будто именно в них сокрыта истина. Мы отвечаем, как можем, а между тем истина заключается в том, что все наши «логии», все наши нынешние познания были получены в готовом виде через Монолог. Это произошло восемьдесят семь лет назад; до этого ни ксенологии, ни развитой биохимии у нас просто‑напросто не существовало.

Но вот наступил вечер, и я медленно бреду вдоль побережья. С отливом вода отступила, и гуси последовали за ней. Они плещутся на мелководье, роются в грязи и грудах водорослей. Их шеи красиво изгибаются, крылья хлопают, клювы совершают стремительные разящие движения. Закатное небо покрыто золотисто‑пурпурными перистыми облаками. В воздухе чувствуется близость ночных заморозков, и я прячу руки в отороченные мехом рукава телба. Я совершенно одна.

Эта мысль, это слово заставляют меня вздрогнуть от холода, от которого не способна защитить даже толстая ткань накидки. Я не в силах постичь, каково это — оказаться одной в мире, где каждое живое творение может существовать лишь во множественном числе. Одиночество не просто дефект рождения — это своего рода умирание. Я хорошо помню, как моя бабушка потеряла свою сестру. Тогда я была еще маленькой, но даже мне было ясно, что иногда смерть милосерднее жизни. После смерти сестры бабушка прожила всего два месяца, и я до сих пор уверена, что она покинула мир живых усилием воли. Впрочем, ничего удивительного, коль скоро половина ее существа уже была мертва.

Передо мной возникает древний, сплошь заросший ржаво‑желтыми лишайниками каменный причал, от которого в былые времена отправлялись на свой опасный промысел королевские китобои. Взобравшись по полуразрушенной лестнице, я иду вдоль него и останавливаюсь только у серых причальных тумб в самом конце. В мелкой воде под причалом колышутся неопрятные бурые водоросли.

Порыв холодного ветра снова заставляет меня поежиться. Так значит вот чего ты боишься, Фодаман Салба Баскарбнек? Остаться одной? Когда я была ребенком, я часто просыпалась в крохотной спаленке в нашем доме в Брандере и подолгу лежала без сна. Я прислушивалась к дыханию спавшей рядом Фодлы, чувствовала ее тепло, ее сонное шевеление. Потом я начинала понемногу отключаться от этих звуков и ощущений, пока их не заглушал доносящийся из‑за окон шум уличного движения. Я воображала, что осталась одна. До сих пор я помню ледяную, всепоглощающую волну паники и страха. И здесь, на пустынном берегу у воды, я вдруг начала понимать, что означали эти приступы парализующего ужаса.

Страх, одиночество, холодный комок под сердцем. Время, время, время — вот главное, что было в полученном мною послании. Время — и возможность сделать выбор. Нет, не возможность — необходимость. Фодла и Фодаман, способные, талантливые дети. Именно талант определил наш путь. Прежние друзья и подруги понемногу исчезали; кто‑то выходил замуж, заводил семью, кого‑то манила иная карьера, и только мы, упрямые сестры у‑Баскарбнек, остались верными избранному пути, который в конце концов привел меня в Убежище, в чужое посольство. Мы думали, что у нас еще много времени, что мы успеем остановиться и заняться чем‑то другим, но мы просчитались. А сейчас уже поздно. Близится зима, которая никогда не кончится.

Тяжелее всего думать о том, что я состарюсь и покину этот мир бездетной. Что мне мешает?.. Все то же. Время, необходимость решительного выбора и… Шодмер — чуждый разум в теле шестилетней девочки.

— Фодаман…

Голос звучит совсем тихо — наверное, чтобы не напугать, — но в моем нынешнем состоянии он подобен ружейному выстрелу. Я не могу справиться с собой и вздрагиваю от неожиданности.

— Прошу прощения, господин посол. Я… я немного задумалась.

— Нет, это я прошу прощения за то, что помешал, — говорит Гардра, один из пары.

— Мы хотели кое‑что спросить, — добавляет Гадцавер, и по его тону я понимаю, что они многое знают, о многом догадываются. В монастыре в сторону моря выходит только одно окно, но мне все равно не по себе — уж слишком мы бросаемся в глаза здесь, на дальнем конце пустынного старого причала.

— Извините, господин посол, — я обращаюсь уже к обоим, — но существует определенный порядок передачи информации, и…

— Я знаю, — Гадцавер кивает. — Но если мы обратимся к Кларригу и Кларбе, то получим лишь очередную порцию сведений, тщательно отсортированных и просеянных аналитиками разведслужбы. — Он делает пренебрежительный жест. — В нарушение существующего порядка мы решили задать несколько вопросов непосредственно вам. Надеюсь, вы будете с нами откровенны…

Я отворачиваюсь и некоторое время разглядываю море. Мне очень не хочется, чтобы посол заметил мое напряжение.

— Вы можете задавать любые вопросы, господин посол.

Я слегка подчеркиваю голосом последние слова, и Гадцавер понимающе усмехается.

— Что вы знаете о Клейде?

— Клейд — это межзвездная гиперцивилизация, состоящая из тридцати тысяч более или менее самостоятельных миров. Отличия между ними весьма значительны; некоторые из входящих в этот союз цивилизаций и культур нам трудно признать человеческими — во всяком случае, человеческими в нашем понимании. Клейд как общность множества миров настолько стар и огромен, что он фактически не обладает всей полнотой сведений о самом себе. Да это, скорее всего, и невозможно, учитывая, как быстро и энергично он растет и расширяется.

— А что представляет собой Наул, родной мир Шодмер?..

— Наул не одиночная планета. Слово «наул» означает что‑то вроде «системы». Насколько мне известно, он состоит из шести пригодных для жизни планет естественного происхождения, а также из нескольких терраформных миров и их спутников. В последнее время идет активное освоение газовых гигантов, колонизируются крупные астероиды и даже кометы, создаются многочисленные космические поселения. В настоящее время Наул относится к цивилизациям Второго типа. Общая численность его населения приближается к трем квинтильонам. В Клейд Наул вступил сравнительно недавно — по их меркам, разумеется…

Посол Гардра раздраженно фыркает. Я нарочно подбирала самые простые слова, чтобы не преувеличивать гипотетическую мощь чужаков, но даже самый краткий перечень их возможностей подавляет. По сравнению с тем, на что способен Клейд, все наши начинания и стремления выглядят микроскопическими, ничтожными. Кажется, что для возникновения этой космической в буквальном смысле слова цивилизации нужна вечность, и существовать она тоже будет вечность.

Гадцавер кивает.

— Скажите, Фодаман, нужно ли нам опасаться Клейда?

— Миры не воюют между собой, если вы это имеете в виду. Наши экономические возможности также несравнимы, к тому же то, чем мы дорожим и что считаем ценным, вряд ли представляет для Клейда хоть какой‑то интерес. Иными словами, в настоящий момент космические армады вторжения не летят с Клейда к Фанадду, однако…

— Продолжайте.

— Клейд так велик и стар, что его история состоит, главным образом, из легенд, слухов, сведений, которые никто никогда не проверяет.

— Из каких именно легенд и сведений — вам удалось узнать?

— Как нам теперь известно, во всей Вселенной так и не было обнаружено негуманоидных разумных существ. Считается почти доказанным, что человеческий разум — явление уникальное, единственное в своем роде. Иными словами, во Вселенной живут только люди, однако некоторые расы обладают, гм‑м… особенностями.

— Как ни мало я знаю о Науле, мне понятно, почему наше общество может показаться им… чуждым.

— Высокоразвитые цивилизации, как правило, трансбиологичны.

— То есть это разумные машины? Компьютеры?

— Нет, это нечто большее. Я до сих пор не представляю себе, что это может быть и на что похожи эти высшие формы жизни. Теория гласит, что на определенной стадии развития техника и биология начинают вести себя по общим законам. Но существовала одна цивилизация, которая не сумела преодолеть этот порог. Ее правящая элита представляла собой машинный разум в чистом виде, и этот разум угнетал и подавлял подчиненные ему биологические существа. В конце концов это привело к гражданской войне, в результате которой цивилизация была практически уничтожена. Немногие уцелевшие представители правящей верхушки предприняли отчаянные усилия, пытаясь восстановить свою численность и начать галактическую экспансию. Им это удалось. Эти разумные машины перепроектировали себя на самовоспроизводство. Увы, в поисках сырья они опустошали целые планетные системы…

— Обитаемые планетные системы?

— И мобильные космические поселения тоже. Им казалось, что биологическая жизнь представляет для них угрозу. Техника, которой они обладали, могла уничтожать целые миры. Но Клейд остановил их.

— Как?

— По слухам, Клейд применил так называемый «принцип ассиметричного расщепления».

— Что это такое?

— Я не знаю, но думаю, что это имело какое‑то отношение к структуре времени и реальности.

Гардра медленно, шумно вздыхает.

— Фанадд — очень маленький мир, — говорю я. — Просто крошечный.

Но я знаю, что мои слова его не утешают. Ни один политик не любит, когда ему напоминают о собственной незначительности.

— Понятно, — кивает Гаддавер. — Ответьте нам еще на один вопрос, и мы оставим вас в покое. Как вы думаете, можем мы что‑то выиграть от союза с Клейдом?

Я вздыхаю и снова поворачиваюсь к проливу, к сверкающему за ним леднику.

— Этого я не знаю, господин посол.

Этой ночью я впервые за много лет попыталась искусственно вызвать треммер. Я не делала этого с тех пор, как была подростком. И снова, как в далекой юности, ощущение показалось мне нечистым, грубым, эгоистичным — ни дать, ни взять душевная мастурбация. К счастью, я была одна в своей комнате, и меня никто не потревожил. Если бы меня застали за этим занятием, я бы, наверное, сгорела со стыда…

Снаружи режет проливной дождь; вода несет острые ледяные кристаллики и дышит холодом. Пенные потоки бурлят в водостоках, гремят по крышам галерей. Горные реки и ручьи наверняка вышли из берегов, и хижине отшельника грозит нешуточная опасность. Я разбираю свой стол. Вдоль стены перед собой я расставила лучшие фотографии. Правую половину стола занимает гора безделушек — кольца, бижутерия, монеты, заколки для волос, булавки и прочие мелочи, подаренные, случайно подобранные или незаметно присвоенные. Слева разложены музыкальные диски. Флаконы с ароматными маслами открыты, и в воздухе витают приятные экзотические ароматы.

Дождь за окном усиливается, хотя и кажется, что это невозможно. Ничего подобного я еще никогда не видела.

Моя одежда разложена на кровати. Я колеблюсь, не зная, что выбрать: строгий брючный костюм, который мы купили в бутике «Южный берег» в Метеваре, или теплый телб для зимнего отдыха, который мы приобрели в Итранге. Этот телб… Такие уже давно никто не носит, да и мех, которым оторочены капюшон и рукава, начинает вылезать, но стоит мне прикоснуться к нему, и я как наяву снова вижу Фодлу. Я собираю вещи, чтобы ехать в Убежище, а она протягивает мне старый телб и говорит:

«Непременно возьми его, слышишь? Немодная одежда тебя не убьет, а вот холод — запросто!»

Воспоминание становится таким ярким, что и дождь за окном, и полутемная комната с низким потолком на несколько мгновений исчезают. Быть может, начинается треммер?.. Я поспешно набрасываю телб на плечи и сразу чувствую знакомый запах. От старого меха пахнет Фодлой, ее телом, ее духами.

Я смотрю на первый снимок. На нем запечатлена церемония выпуска из Академии. Дождь в Вангале — большая редкость, но в тот день лило как из ведра, и новоиспеченные доктора, бредущие через квадратный внутренний дворик в Зал Науки, промокли до нитки. Фотограф стоит в арке крытой галереи. Когда очередная пара подходит к лестнице, слышится щелчок и сверкает блиц. Мы с Фодлой одеты в кружевные фартучки и легкие накидки с капюшоном; мокрые волосы свисают неопрятными прядями, на лицах написано глубочайшее отвращение ко всему происходящему и желание, чтобы церемония скорее закончилась. В руках у нас пергаментные дипломы и перстни выпускников. После вчерашнего мы обе страдаем тяжелым похмельем, но только Фодле хватило силы воли, чтобы повернуться к объективу, скорчить рожу и высунуть язык. Ну а я смотрю в сторону. Вид у меня сосредоточенный, угрюмый и очень, очень мокрый. Впрочем, так было всегда: одна сестра весела и беспечна, вторая — серьезна и сосредоточенна, словно она силится вспомнить что‑то важное.

Я ставлю на проигрыватель пластинку с музыкой, которую мы слушали в тот вечер в кафе. Наур Видру в сопровождение нарраверского ансамбля ударных извлекает из своего битрена звучные, мелодичные аккорды. Под эту музыку мы пили, целовались с парнями, болтали о всякой чепухе. Приятно вспомнить… Я подношу к лицу ароматическую лампу. Запах — лучший стимулятор памяти.

Мне начинает казаться — я что‑то чувствую.

Второй снимок… Снова водные мотивы. Две восьмилетние девчушки сняты на нарраверском пляже. Пляшут волны, ярко светит жаркое солнце. Одна из девочек наклонилась к самому объективу и, широко открыв рот, кричит что‑то глупое, но задорное; другая глубокомысленно таращится в небо — на облака, чаек, вселенную. Проигрыватель играет «Мессонги» — помнится, тем летом это была самая популярная песня; она слышалась буквально из каждого радиоприемника. Но сейчас песня звучит немного странно. Обычно подобные вещи ставят в конце долгой вечеринки и только для самых близких и давних друзей, чтобы хоть ненадолго окунуться в счастливое прошлое.

Я втягиваю ноздрями воздух, и мне кажется, что арум веттивер — ароматическое масло — пахнет нагретой хвоей, йодом, солнцем, солью и сырой рыбой. Я гляжу на смешные короткие купальнички с голубыми рыбками на них и вдруг вспоминаю — нет, чувствую, — как сильно терли под мышками мокрые проймы.

Не спеша я перебираю в памяти образы, запахи, звуки. Я распахиваю для них свой разум и жду, что они помогут отвориться моему сердцу, моей душе. Я с надеждой жду легкой дрожи — едва уловимого трепета, который предшествует треммеру. Мне даже кажется, что я ощущаю или слышу что‑то, но каждый раз это оказывается просто сквозняк под дверью, приглушенный бой часов или стук дождя по черепице. Какая же все‑таки ненадежная вещь — память…

Но вот все снимки просмотрены и повернуты лицом к стене — к прошлому. Осталась последняя фотография. На ней запечатлены две юные девушки, они лежат в постели. Этот снимок был сделан в самый первый, замечательный и волнующий месяц, проведенный вне дома — в общежитии Университета. Сейчас я даже не помню, кто из друзей — парни или девушки — застал нас врасплох тем ранним солнечным утром. На снимке Фодла бросается к камере, протестующим жестом протягивая к ней руки; рот ее открыт, распущенные волосы падают на лицо. Я, как всегда, сонно смотрю куда‑то в сторону, выпростав голову из‑под белого шерстяного пледа. Накануне мы все крепко выпили, и в руке у меня фарфоровая кружка с итраном — солоновато‑прозрачным, отдающим старой бочкой. От снимка пахнет горячим вангальским солнцем, чистыми простынями и морем, запах которого врывался в огромные открытые окна университетских аудиторий на протяжении всех шести лет учебы.

Проигрыватель исполняет «Аддурапу». Это долгая, спокойная танцевальная мелодия. Когда‑то она тоже была популярной, и мы обязательно заводили ее (и не один раз), когда собирались на вечеринку с друзьями. До сих пор эта музыка трогает и волнует меня. Пусть она кажется старой, сентиментальной, незатейливой, зато она напоминает о временах, когда ничто не мешало нам радоваться тому, что мы живем, что мы молоды и ни от кого не зависим…

Встав из‑за стола, я делаю несколько па. Потанцуем? Конечно. Ты помнишь, помнишь?.. Потанцуем, Фодла? Потанцуем?..

Я ловлю ноздрями этот запах. В комнате вдруг становится очень холодно, и я чувствую, что проваливаюсь сквозь деревянный пол и падаю, падаю неведомо куда, неведомо когда. Фодла… Мне чудится легкое движение, как будто кто‑то услышал свое имя и обернулся. Фодла?!..

Но — ничего. Пустота. Я никуда не упала, осталась там, где была. Ничто не изменилось. Яростно грохочет по крыше дождь. Я выключаю проигрыватель — глупую, детскую, примитивную музыку, потом быстро собираю фотографии и небрежно бросаю в ящик стола. Несмотря на холод (впрочем, с тех пор, как я приехала в Убежище, мне никогда не было тепло по‑настоящему), я сбрасываю телб и остаюсь в одном белье. Я чувствую себя старой и глупой; одновременно я испытываю глубокую неловкость, словно ласкала себя в ванной и попалась. От стыда я вздрагиваю.

Иди спать, Фодаман Баскарбнек. Завтра у тебя много дел.

Но я не могу спать. Мне очень страшно. Я боюсь, что теряю сестру.

Посланница великого Клейда в затруднительном положении.

— Шелк или меха? Меха или шелк?.. — бормочет она, сидя на кровати между двумя разложенными по покрывалу телбами. — Просто не знаю!.. Как ты думаешь, Фод?

— Шелк, — быстро говорю я, хотя знаю, что Шодмер все равно сделает по‑своему. — Это официальный прием, вряд ли там будет холодно.

Шодмер немедленно надувает губы, хватает свои любимые меха, но потом уступает и откладывает в сторону. Я помогаю ей надеть очень красивый шелковый телб ручной работы. По его подолу и манжетам шаровар несутся вскачь мифические животные.

— Кажется, ты была права, — говорит Шодмер.

— Кажется, — говорю я. — А теперь повернись, пожалуйста, к зеркалу. — Я сажаю девочку на мягкий кожаный табурет перед туалетным столиком и начинаю раскрашивать ей лицо. Шодмер капризно морщится — ей не нравятся белые точки на лбу, желтые охристые мазки на губах и подбородке.

— Шесть лет — очень важный возраст, — сообщаю я. — Именно в шесть ребенок получает душу и становится полноценным человеком. До этого ты была только кандидаткой в люди.

Посланница великого Клейда недовольно хмурится.

— Не гримасничай, сиди спокойно, — одергиваю я ее, думая о том, что гримасы Шодмер — это, возможно, реакция взрослого наульца на реальности повседневной жизни шестилетней фанаддки. Шодмер продолжает хмуриться; на маленьком детском лобике появляются глубокие, взрослые морщины.

— У тебя опять?!.. — догадываюсь я.

Шодмер кивает:

— Ничего, пройдет.

— Я дам тебе лекарство. — И тянусь к аптечке.

— Я же говорила — твое лекарство на меня не действует! — резко бросает Шодмер.

Сильные головные боли начались у нее примерно неделю назад, с тех пор их интенсивность и продолжительность с каждым днем нарастала. На наших совещаниях мы, специалисты, только об этом и говорим.

«Вероятно, происходит разархивация новой порции воспоминаний», — предполагает Дегра Данн.

«Или не справляется с нагрузкой мозг», — возражает Марбандд Тетревнер.

«Наульцы вполне способны составить точную программу развития шестилетнего ребенка — они знают о нашей культуре достаточно много», — парирует Данн.

«О культуре Анн‑Шабха или о других тоже?» — вмешивается Бент Гул из Гарппанда.

Беда в том, что все мы — специалисты, которые знают только свои «измы» и «логии». Впрочем, со временем даже мы поняли: с Шодмер ничего не происходит просто так. И все же неприятно думать, что мне, возможно, придется своими глазами увидеть, как Шодмер — юная и старая, наивная и мудрая, невинная и всезнающая — превращается в бессмысленно лопочущую идиотку. Поэтому я не отхожу от набитого лекарствами саквояжа, пока боль не отступает, хотя я отлично понимаю, что вся наша наука бессильна перед этим. Но вот Шодмер в последний раз морщится и наконец улыбается. Она готова гримироваться дальше.

Прием или, лучше сказать, праздничный обед по случаю шестилетия посланницы Клейда проходит на редкость скучно и неинтересно. Оказывается, у некоторых специалистов, обслуживающего персонала и младших дипломатов тоже есть дети. Сейчас все они одеты в лучшие платья, но, несмотря на это, вид у них такой, что сразу ясно: они с радостью занялись бы чем угодно, лишь бы оказаться подальше от Летнего зала с его старинными костяными светильниками и натертым до зеркального блеска паркетом. Дети стоят в ряд, а Шодмер медленно шагает вдоль строя, словно принимающий парад генерал. В течение четверти часа все три группировки — дети дипломатов, местная ребятня и сама Шодмер — с подозрением приглядываются друг к другу. Послы и атташе, на чьих плечах лежит тяжкое бремя ответственности за организацию всеобщего веселья, растерянно переминаются с ноги на ногу, не зная, как взяться за дело. Гремит музыкальный автомат, снаряженный отборной коллекцией последних шлягеров, и я невольно думаю, что еще никогда они не звучали так тривиально и пошло, как здесь — под этими высокими сводчатыми потолками и резными стропилами. Интересно, нравится ли Шодмер весь этот шум?

Улучив минутку, я покидаю группу серьезных взрослых, которые изо всех сил стараются расшевелить малышню. В глубине зала стоит стол с напитками «для больших». Здесь я сталкиваюсь с братьями та‑Гахадд. Они заранее позаботились о том, чтобы занять стратегически выгодную позицию.

Я с удовольствием опрокидываю бокал аквавита. Затем еще один.

Кларриг озадаченно смотрит на меня.

— Я думал, ты не пьешь на работе, — замечает он, но я пропускаю его замечание мимо ушей. Первая порция крепкого напитка подействовала практически мгновенно; я начинаю видеть и чувствовать.

Я была за рулем легковой машины. Обоняние ловило запах разогревшейся на ярком весеннем солнце обивки салона; удобно облегало тело подхалимски‑мягкое сиденье. Негромко застучал о рулевую колонку счастливый Дорсийский крест — брелок ключа зажигания, и двигатель с ворчанием ожил. Несильный толчок, и я почувствовала, как машина, набирая ход, запрыгала по булыжной мостовой.

Шодмер затевает игру в «колокольчики». Дети берутся за руки и встают в круг. Дипломаты и советники покровительственно хлопают в ладоши, подбадривая Шодмер, которая то вырывается из кольца сцепленных детских рук, то ныряет обратно. Дети смущены. Шодмер, напротив, выглядит беззаботной и счастливой. И чужой.

Динь‑динь!.. Удар по плечу, взмах подола, быстрое движение маленьких ножек. Динь‑динь, ты — колокольчик!..

Шодмер на целую голову ниже мальчика‑буданца, но он, как и подобает джентльмену, все же покидает круг и, наклонившись вперед, обхватывает Шодмер сзади за талию. И вот уже два колокольчика то врываются в центр кольца, то вырываются из него.

Передо мной стремительно разворачивается полотно дороги. Косые лучи вечернего солнца бьют прямо в глаза, и лобовое стекло частично поляризуется. Движение довольно плотное — в этот вечерний час все спешат домой. Автомобиль мчится. Она всегда ездит быстро — на мой взгляд, даже чересчур быстро. Одна рука крутит ручку настройки приемника, поэтому за дорогой она следит не очень внимательно. Меня это пугает, но ей все равно. Она обожает слушать новости — просто жить без них не может. Но куда, куда она мчится с такой скоростью навстречу плотному транспортному потоку? От множества недоуменных вопросов у меня перехватывает горло, но ответов нет. Треммер — не телепатия. В нем нет слов — только чувства, только сопереживание.

Машинально я протягиваю руку за третьим бокалом, но кто‑то останавливает меня.

— Послушай, Фод, тебе не кажется…

Динь‑динь, ты — колокольчик!

Взгляд, которым я награждаю Кларбу, достаточно красноречив. «В следующий раз, — говорит мой взгляд, — подумай хорошенько, прежде чем прикасаться ко мне. А лучше — отрежь себе руки!»

Шодмер улыбается мне из круга и машет рукой, приглашая принять участие в игре, но я отрицательно качаю головой. Я боюсь, что если я сдвинусь с места хотя бы на шаг, то потеряю контакт с Фодлой. Длинная вереница детей движется дальше. В самом конце я с удивлением замечаю Чрезвычайного и Полномочного посла эт‑Шэя. Он напоминает громоздкий товарный вагон, который по недоразумению прицепили к изящному дачному поезду.

…Она снова тянется к радиоприемнику, потому что не может поймать новости, которые ее больше всего интересуют. Последние известия о посланнице Наула и обо мне. Приемник перескакивает с одной станции на другую, из динамиков сыплются светские сплетни, спортивные отчеты, криминальные новости, но о контакте, о переговорах с Клейдом нет ни слова. Что ж, журналистов можно понять: все это уже вчерашний день. Не без горечи я думаю о том, что, даже когда Фанадд присоединится к сверхцивилизации, состоящей из тридцати тысяч миров, мы еще долго будем искать в газетах только привычные заголовки. Фодла продолжает крутить ручку настройки, и низкое вечернее солнце светит ей прямо в глаза.

Я чувствую опасность раньше, чем замечаю что‑то определенное.

Фодла улавливает мой страх и вскидывает глаза на дорогу. Прямо перед ней возникает из ослепительного солнечного сияния тяжелый автопоезд. Тормозить и сворачивать поздно: автопоезд уже совсем рядом, а Фодла едет слишком быстро. Кроме того, она все еще не видит опасности. Она видит только хлопающих в ладоши людей в хороших костюмах, чадящие светильники из пожелтевшей, растрескавшейся кости да маленькую девочку, которая кружит и кружит по залу, то врываясь в круг, то вырываясь из него. Лишь в последний момент Фодла инстинктивно выворачивает руль. Каким‑то чудом ей удается избежать лобового столкновения, но в последний момент автопоезд задевает легковушку крылом. Машина Фодлы отлетает в сторону, скользит боком и, наконец, опрокидывается в кювет.

И все это я вижу, слышу и чувствую.

Ведь все это происходит со мной.

Пронзительный крик. Шодмер падает на колени, прижимая к вискам крепко сжатые кулаки. Вереница «колокольчиков» замерла неподвижно; дети еще держат друг друга за талии, но на лицах уже проступают удивление и страх. Потом взрослые бросаются вперед и заслоняют от меня посланницу Клейда.

Машина ударяется о дно глубокого оврага, и у меня темнеет в глазах. Я ничего не вижу, но продолжаю ощущать, как меня давит, расплющивает и рвет на части нечеловеческая сила. Я чувствую, как Фодла умирает внутри меня.

Я тоже кричу, но за воплями Шодмер никто не слышит моего крика. Бокал с аквавитом вываливается из моих пальцев. Толстое стекло не бьется; бокал подскакивает и, оставляя за собой мокрую дорожку, катится по паркету в угол. Кларриг и Кларба поддерживают меня под руки, но их взгляды направлены на Шодмер. Та продолжает визжать, сучить ногами и кататься по натертому до блеска полу.

— Ах, чтоб тебя!.. — свирепо шепчет мне на ухо Кларба. — Да что с тобой, Фодаман?!..

Бедный, бедный Кларба! Острый приступ мигрени у Шодмер, пьяный ксенопсихолог, играющие в «колокольчики» послы великих держав. Для него это, пожалуй, чересчур.

— Ничего. Со мной — ничего, — отвечаю я, и это правда. Но часть меня умерла, и мне нужно уйти. Я должна как можно скорее выбраться отсюда. — Пустите меня, пожалуйста. Оставьте меня одну…

Шодмер продолжает что‑то бессвязно выкрикивать. Еще немного, и меня начнут искать, чтобы я «перевела» им ее слова. Но меня нет. Мое изуродованное тело лежит в глубоком кювете на обочине Ташнабхельского шоссе, а душа… Стараясь не привлекать к себе внимания, я начинаю пробираться вдоль стены к выходу. Никто не должен меня заметить!

— Аднот! — кричит Шодмер. — Ад… Нот… Это… собрание… коллективных… знаний… тридцати тысяч… миров… Клейда!..

Я уже у выхода. Вытянутое здание монастыря напоминает изнутри четырехрядное шоссе — длинное, прямое, пугающее. Опираясь на колонны, бредет вдоль него наполовину мертвая женщина.

Куда бы я ни пошла, где бы ни появилась, меня обязательно спрашивают, как я себя чувствую. Чувствую?.. — переспрашиваю я. Что вы имеете в виду? Как, по‑вашему, могу я что‑то чувствовать, если я умерла? Существует некая женщина. По утрам она встает, умывается, одевается. Она завтракает, пьет мате и звонит по телефону людям, которые живут далеко на севере. Те отвечают ей спокойными, обдуманными фразами, но она все равно слышит в их голосах неловкие нотки. Сама она не испытывает ни неловкости, ни горя — ничего, только произносит ничего не значащие, общие фразы и кладет трубку. Когда день заканчивается, она ложится спать. Я наблюдаю за женщиной со стороны. Я точно знаю, что и как она делает, но между нами нет никакой связи. Это, кстати, еще одно доказательство того, что настоящая я умерла, превратившись в дух, в призрак, который способен только смотреть, но не может ни чувствовать, ни переживать.

Впрочем, дух понимает, что в мире живых происходят грандиозные события. Шодмер вспомнила множество важных подробностей, касающихся устройства и предназначения аднота. Специалисты и дипломаты носятся как угорелые с совещания на совещание, с конференции на конференцию, и некогда тихие и пустые коридоры Убежища заполняет пронзительное попискивание портативных компьютеров. В глубине души я знаю, что не должна оставаться в стороне. Все происходящее слишком значительно и важно, так что рано или поздно мне придется вернуться в мир слов и поступков. Но сама я к этому не стремлюсь. Я вообще больше ни к чему не стремлюсь и ничего не хочу. Лучшая часть меня умерла, и вместе с ней умерли все желания и чувства.

Так тянутся однообразные, бесцветные, пустые часы и дни. Однажды утром кто‑то негромко стучит в дверь моей комнаты в мансарде, и я понимаю — произошло именно то, чего я так боялась. Шодмер спрашивает разрешения войти, а затем приносит мне свои соболезнования. Странно звучат в устах маленькой девочки по‑взрослому тщательно подобранные, очищенные от излишних эмоций фразы. Призрак глядит на нее и говорит про себя: что можешь понимать ты — шестилетняя малявка, только недавно получившая душу? А мрачная женщина по имени Фодаман думает: «Наконец‑то я понимаю тебя, дитя другой планеты. Ведь теперь и я — как и ты — не‑пара, недочеловек, калека».

Шодмер говорит совсем недолго. Закончив свою маленькую речь, она поворачивается к двери, собираясь уходить. Я благодарна ей, но на пороге Шодмер неожиданно останавливается.

— Ах да, — говорит она, — чуть не забыла. Я скоро уеду. Примерно через неделю состоится внеочередное заседание ассамблеи Союза Наций в Далит Тале. Я должна выступить и рассказать им об адноте…

По тому, как звучит ее голос, я догадываюсь — Шодмер очень хочется услышать в ответ что‑то ласковое, ободряющее, но я молчу. Я не смею даже поднять глаза и посмотреть на нее — на это древнее и мудрое… дитя.

— Так вот, — добавляет Шодмер, и на сей раз ее голос звучит обиженно и холодно, — на случай, если мы больше не увидимся, я хотела поблагодарить тебя за доброту и терпение. Мне было очень приятно работать с тобой. Мне будет тебя не хватать.

После недолгого колебания она решает не прощаться за руку и исчезает. Я слышу щелчок захлопнувшейся двери и еще долго гляжу на то место, где только что стояла Шодмер.

Смерть — не только горе, но и неизбежные хлопоты. Нужно известить друзей и родственников, связаться с похоронным бюро, заказать все необходимое, договориться о заупокойной службе. Но я была на Юге, я выполняла важное правительственное задание и ничем не могла помочь. Несомненно, я чувствовала бы себя значительно лучше, если бы мне пришлось принимать соболезнования, делать звонки, решать организационные вопросы. Заботы помогают справиться с унынием и тоской. Я же не могла уйти даже в свою повседневную работу, поскольку никакой работы не осталось: Шодмер со своей небольшой свитой собирала вещи, готовясь к переезду в Далит Тал. Кроме того, теперь и мне, и моим коллегам‑ксенологам стало окончательно ясно: все, что происходит и будет происходить дальше, от нас никоим образом не зависит, и изменить мы все равно ничего не сможем. Вот почему уже несколько дней я занимаюсь главным образом тем, что сравниваю мрачную тональность собственных мыслей с цветом непогожего весеннего неба и с трепетом и страхом жду треммера — точнее, не треммера, а воспоминаний о нем. Родители и родственники ежедневно сообщают мне, как идут дела, которыми я должна была бы заниматься сама.

Наконец я узнаю, что назначена дата кремации и заказана отдельная печь. Придется ехать. С тяжелым сердцем я иду к Кларригу и Кларбе, чтобы попросить их достать мне место на самолете.

— Я возьму только самое необходимое, — обещаю я. — Прочие вещи я пока оставлю здесь и вернусь за ними потом, когда будет такая возможность.

Кларриг морщится, словно у него болит зуб, и молчит.

— Если я не полечу этим самолетом, я не успею на кремацию!

Даже удивительно, как легко далось мне это слово.

Кларриг надувает щеки, тяжело вздыхает и движением бровей указывает на брата. Это получается у него почти непроизвольно, и я догадываюсь, в чем дело. Треммер…

— В чем дело? — спрашиваю я напрямик. — Что происходит?

Кларба качает головой. Я вижу, как его буквально разрывают какие‑то противоречивые чувства. Наконец он решается и в двух словах объясняет, почему я не должна лететь одним самолетом с Шодмер. Я слушаю эту невероятную правду и начинаю понемногу сознавать, что, кроме никогда не тающих ледников над Убежищем, в мире, оказывается, существует еще одна страна вечного холода и мрака, где небо и земля одного цвета, где не текут реки и не поют птицы. И еще я понимаю, что некоторые люди живут там всю жизнь и — самое главное — превосходно себя чувствуют.

Как ни в чем не бывало я благодарю братьев та‑Гахадд и выхожу в коридор. Первые несколько шагов я делаю довольно спокойно, потом почти бегу к винтовой деревянной лестнице и поднимаюсь на самый верх. По длинной галерее я добираюсь до своей комнаты и бросаюсь в кресло у окна. Снаружи еще светло, но вокруг меня сгущается мрак. Парализующий страх и боль, которые я сейчас чувствую, очень похожи на то, что я испытала, когда погибла Фодла, но разница все же есть. Тогда я умерла вместе с сестрой. На этот раз мне кажется, будто меня убили.

Я сижу без движения, не замечая течения времени, сражаясь с головокружением и накатывающимися на меня волнами отчаяния и ужаса, и прихожу в себя, только когда куранты на Часовой башне отбивают полночь. Прошло несколько часов, но за это время все в моей голове странным образом встало на свои места. Я ясно понимаю, что мне нужно предпринять: сделать несколько звонков, совершить несколько предательств. Совершенно обычные хлопоты, во всяком случае — для меня.

Я встаю с кресла, выхожу из комнаты и иду к Детской по гулким, пустым коридорам, где гуляют ледяные сквозняки. Мне ни капельки не страшно; я боюсь только одного — что мой магнитный пропуск может быть аннулирован. Но нет — Кларриг и Кларба специально позаботились, чтобы этого не произошло. Я всегда была их лучшим агентом и осталась им даже сейчас. Особенно сейчас.

Я подношу пропуск к считывающему устройству. Светодиод мигает, дверь открыта.

Несколько мгновений я просто смотрю на спящую Шодмер. Как и всегда, она лежит в самом центре огромной кровати и кажется очень маленькой и беззащитной. Сложные чувства охватывают меня, но особенно раздумывать некогда — время не терпит. Весне всего несколько недель, но здесь, на высоких южных широтах, ночи уже стали заметно короче.

Вместо того, чтобы окликнуть Шодмер по имени, я запускаю звуковой мобиль. Полые металлические трубки негромко вызванивают старинную колыбельную. В психологии это называется «мягким пробуждением». Плавная ташнабхельская мелодия наполняет комнату, и я с запоздалым страхом думаю о том, что ее, наверное, слышно во всех комнатах монастыря. Но в темноте уже блеснули глаза — Шодмер проснулась.

— Кто здесь?! — тревожно шепчет она и узнает меня. — Фодаман, это ты? Что случилось?

В руке я держу ее рюкзачок. И показываю его девочке.

— Вставай, Шодмер. Мы должны срочно уехать.

Она приподнимается на локте и морщит лоб. Шодмер готова задать мне сразу несколько вопросов, но ни слушать, ни отвечать на них я не собираюсь.

— Шодмер, пожалуйста, верь мне! — быстро говорю я. — Одевайся, и идем. Нам нужно немедленно покинуть Убежище.

— Нам грозит какая‑нибудь опасность?

— Да, — киваю я. — Очень серьезная опасность.

Я вижу, как Шодмер бросает быстрый взгляд в сторону кнопки тревожной сигнализации, вделанной в деревянную облицовку стены в изголовье кровати. Звенит, сводя с ума, ташнабхельская колыбельная — древний, навязчивый, гипнотизирующий мотив. Дурацкая игрушка! Я тянусь к выключателю, но Шодмер перехватывает мою руку.

— В таком случае, — говорит она, — нам нельзя терять время.

Две минуты спустя Шодмер уже полностью одета и готова к выходу. На ней теплый зимний телб и башмаки из толстой кожи. Там, куда мы отправляемся, может быть очень холодно. Непроизвольно я бросаю взгляд в сторону окна. Сквозь щели в жалюзи уже брезжит серый рассвет. Нам действительно пора.

К тому времени, когда мы добираемся до стоянки машин, становится уже совсем светло. На грязевых пустошах побережья шумно скандалят вышедшие на утреннюю кормежку гуси. Им тоже нужно многое успеть за короткое полярное лето.

Я подсаживаю Шодмер в большой трехосный вездеход и сажусь сама. До этого все идет нормально, но стоит мне поднести палец к кнопке стартера, как я снова вижу себя за рулем другой машины. Руль в моих руках кажется теплым, вечернее солнце слепит глаза, а в тесном салоне становится душно и жарко…

Я крепко зажмуриваю глаза, стискиваю зубы и отгоняю воспоминание. Мое дыхание вырывается из ноздрей густым облаком пара. Стартер скрежещет, с трудом проворачивая холодный двигатель. Наконец мотор запускается.

— Ну что, едем? — спрашиваю я.

Шодмер кивает.

— Одну минуточку… — Она наклоняется к рюкзаку, стоящему на полу возле ее ног, достает музыкальный мобиль и с торжествующим видом вешает на поручень над дверью.

Мы движемся по старой дороге, протянувшейся от монастыря к самому подножию ледника. В лучах встающего над горизонтом солнца верхняя часть долины сверкает ослепительно‑белым светом. Там, наверху, еще лежит снег, но из‑под него уже торчат кое‑где верхушки самых больших валунов и скал. Мутные, разбухшие от талой воды ручьи подступают опасно близко к дороге. По моим расчетам, шоссе должно вывести нас к западной границе ледяного плато. Где‑то там есть перевал, от которого начинается другая дорога, ведущая вниз, в долины Гарвадд и Трайн.

Мы едем достаточно быстро, хотя шоссе изобилует ямами и выбоинами. Каждую весну талые воды подмывают грунт по краям и взламывают бетон, но он, по крайней мере, свободен от снега и льда. С ледников Гундры дует постоянный сильный ветер; он уносит с дороги снег и испаряет воду, поэтому полотно остается сухим и чистым. Я особенно радуюсь этому обстоятельству, поскольку ничто не мешает мне поддерживать максимальную скорость. Скоро в монастыре заметят, что Шодмер исчезла. Когда поднимется тревога, я должна быть как можно ближе к границам Трайна. Самолет легко настигнет меня на шоссе — настигнет и остановит. Не исключено, что это будет истребитель с военной базы в Харвандере. Разумеется, чтобы вызвать военную машину, оставшимся в монастыре дипломатам придется кое‑что объяснить, но я уверена, что у них есть наготове подходящая легенда. К тому же здесь, на заполярном Юге, не бывает лишних свидетелей. Именно поэтому долина так и называется — Убежище.

Между тем Шодмер то задремывает, то просыпается, то снова начинает клевать носом. Печка жарит вовсю; мне это необходимо, но тепло усыпляет. Я пытаюсь разговаривать с Шодмер — главным образом, для того, чтобы не заснуть самой. Если я отключусь хотя бы на несколько секунд, мы скатимся в овраг, и мутный поток, несущийся по дну параллельно дороге, подхватит и унесет нас, как щепку.

Я расспрашиваю Шодмер, что она помнит о Науле.

— Ничего не помню, — отвечает она спокойно. — Ведь мои воспоминания — это именно воспоминания, не больше! Но они необходимы, чтобы мое свидетельство было свидетельством очевидца. Как бы очевидца… — уточняет Шодмер. — Но на самом деле я никогда там не была.

Необходимы… Сколько в этом слове равнодушия, холодного расчета!

— Что же ты все‑таки «помнишь»?

— Я помню, как жила на Эмраэре, четвертой планете системы. Ее колонизировали сравнительно давно — примерно две тысячи лет тому назад, но даже сейчас жить там очень нелегко. Эмраэр находится слишком далеко от солнца. Это бедный, суровый, холодный мир, но он был первой планетой, до которой добрался мой народ, и поэтому мы считаем его прекрасным. И люди там прекрасные — спокойные, серьезные, добрые. Они светлокожие, не такие, как на Фанадде, и, разумеется, все — не‑пары. — Она лукаво улыбается и продолжает: — Зимы на Эмраэре еще страшнее, чем здесь, поэтому все города немного похожи на монастырь. Все дома в городе или поселке строятся глухими стенами наружу, чтобы легче было укрываться от ветра и мороза, но даже это плохо помогает. Например, в научном поселке в горах, где я жила, по ночам бывало так холодно, что углекислый газ замерзал, и по утрам, когда нужно было выйти из дома, приходилось разбивать лед, намерзший за ночь на двери. А еще я помню, как ехала на мотолыже через лес. Был вечер, и я очень боялась, что не успею вернуться домой до темноты, потому что, когда солнце садится, человек очень быстро превращается в самую настоящую ледышку…

— И как ты думаешь, чьи это воспоминания на самом деле? — осторожно интересуюсь я.

— Одного мужчины, — сразу отвечает Шодмер. — Я помню, что какое‑то время была мужчиной — генным инженером, участвовавшим в разработке проекта по контакту с Фанаддом. Мне кажется, это очень справедливо, что мне достались наномеры и его памяти.

Дорога тем временем начинает петлять, карабкаясь выше по склону. Вскоре мы переезжаем старый бетонный мост, что едва сдерживает напор бушующих внизу пенных, мутно‑шоколадных волн, которые всего несколько минут назад были льдом ледника. Вода прибывает буквально на глазах, и я с облегчением вздыхаю. Если мост зальет, догнать нас по земле будет уже невозможно. Впрочем, я уверена, что в любом случае сумею оторваться от преследования — не случайно я выбрала для бегства самый лучший вездеход.

Я переключаю раздатку на полный привод и бросаю взгляд на топливомер. Горючего вполне достаточно, чтобы добраться до Гарвадда. В этом небольшом населенном пункте в одноименной долине расположен ближайший к границе трайнийский полицейский участок.

— Но это была не я, — снова говорит Шодмер. — Это просто воспоминания. Меня не было до тех пор, пока я не родилась. Все, что я помню на самом деле — это Фанадд и только Фанадд. Он — моя настоящая родина.

Мы уже около перевала. На головокружительную высоту вздымаются ледяные стены Гундры. Это ослепительно красивая, юная, совершенно нетронутая страна. На присутствие человека указывает только узкая полоса шоссе. Интересно, почему наиболее обжитые, освоенные людьми ландшафты выглядят старыми, словно они уже устали от долгой жизни?

Шодмер просит ненадолго остановиться.

— Нам нельзя останавливаться, — возражаю я. — Здесь мы слишком на виду!

Но мы, разумеется, останавливаемся, выбираемся из кабины и подходим к небольшому каменистому пригорку рядом с дорогой. Перед нами открывается долина Шибны — широкая, ровная, она тянется до самого моря, над которым горит снежными шапками Гардрисаг. Его блеск так ярок, что контактные линзы Шодмер поляризуются и делаются почти черными, отчего ее лицо, выглядывающее из отороченного мехом капюшона, становится похоже на мордочку чрезвычайно любопытного, смышленого зверька. Холод стоит такой, что воздух буквально звенит.

— А где?.. — Шодмер не договаривает, но я понимаю ее и показываю назад, на темную полоску леса у самого берега. Из‑за деревьев едва видны тонкие шпили монастыря.

— И что теперь будет? — робко спрашивает Шодмер.

— Мы попросим убежища в Трайне, — отвечаю я уверенно. — Анн‑Шабх потребует выдать нас, но Трайн на это не пойдет. Эта страна будет первой, кто примет предложение Клейда, и очень скоро ее примеру последуют другие члены Союза Наций. Рано или поздно Анн‑Шабху тоже придется присоединиться к остальным — ничего другого ему просто не останется. В конце концов мои соотечественники — не глупцы…

— Но почему тогда они собирались…

— Потому что думали, что это сойдет им с рук. Все должно было выглядеть как самая обычная авиационная катастрофа. Разумеется, власти Анн‑Шабха провели бы расследование и обвинили во всем Трайн, Венджет или любую другую страну, которую правительство сочло бы на данный момент своим основным вероятным противником. Как ты понимаешь, подобное обвинение — просто идеальный предлог, чтобы отправить несколько «челноков» для «защиты» аднота. Остальным государствам пришлось бы ограничиться более или менее резкими протестами, переданными по дипломатическим каналам, поскольку Анн‑Шабх далеко опередил всех в развитии космических технологий.

— Из этого все равно ничего бы не вышло.

— Почему?

— Помнишь, однажды я сказала, что я — продолжение аднота? Точно так же аднот является моим продолжением. Если я умру, он уничтожит сам себя, а Наулу придется решать вопрос о контакте еще раз. Быть может, наульцы предпримут еще одну попытку, но не исключено — они решат, что и так потратили слишком много времени и средств на этот примитивный и грубый пограничный мир, пусть даже он уникален с точки зрения своего биосоциального устройства.

— Мне бы этого не хотелось, — говорю я после непродолжительного молчания и прищуриваюсь. Лед сверкает так ярко, что у меня начинают слезиться глаза.

— Я уверена, что Фанадд стоит того, что в него вложено, — убежденно отвечает Шодмер. — Ну что, поехали дальше?

— Сейчас поедем. — Я киваю, и мы вместе возвращаемся к вездеходу. Там я берусь за ручку дверцы, но открывать не тороплюсь.

— Скажи мне одну вещь, Шодмер… Почему они решили убить тебя именно сейчас, пока ты не выступила перед Союзом Наций? Что ты им такого сказала?

Шодмер чуть заметно пожимает узкими плечами.

— Я рассказала, что такое аднот.

— Ах вот в чем дело!.. — Я вспоминаю парадный зал, обеспокоенные лица сбившихся в кучу дипломатов и пронзительные выкрики Шодмер. Полное собрание коллективных знаний тридцати тысяч миров Клейда… Да, кое‑кто вполне мог решить, что ради этого можно рискнуть.

— Именно это я старалась сообщить вам с самого начала, но не могла вспомнить, — добавляет Шодмер. — Аднот — не космический корабль и не устройство связи с Клейдом. Это — сам Клейд, каким его знают и представляют наульцы. В нем в спрессованном, сконцентрированном виде хранятся данные о четвертьмиллионолетней истории всех тридцати тысяч миров Клейда. Но аднот не просто архив или библиотека. С его помощью можно посещать другие миры. Мощные программы‑симуляторы могут обрабатывать данные и создавать виртуальные миры, которые являются точными копиями настоящих. Информационные технологии на Клейде достигли такого уровня, что отличить искусственный мир‑двойник от реальности практически невозможно. Благодаря этому можно, не покидая родной планеты, побывать на всех тридцати тысячах мирах Клейда. Теперь вам вовсе не обязательно путешествовать среди звезд — звезды сами придут к вам!

— Четверть миллиона лет истории и четверть миллиона лет развития науки и техники, — говорю я. — Ради таких сокровищ Анн‑Шабх мог бы пойти на любое преступление…

Я в последний раз оглядываюсь на высокую ледяную стену позади. Неужели я действительно покидаю этот опостылевший южный край? В Трайне климат прохладнее, чем в Анн‑Шабхе; там чаще идут дожди и дуют сильные ветры, но я уверена, что мы с Шодмер сумеем акклиматизироваться. И только лед, который я оставляю позади, как будто шепчет мне: «Я здесь, рядом. Я был и буду всегда…»

Но я это знаю.

Я подхватываю на руки удивленно взвизгнувшую Шодмер, забрасываю ее на сиденье вездехода, прыгаю за руль и нажимаю кнопку стартера. С ворчанием оживает мощный мотор. Машина трогается с места и начинает медленно сползать с перевала в долину. Дорога петляет, но я знаю — в конце концов она приведет нас в страну, где нам будут рады.

Content

Макдональд Иэн Убежище

Иэн Макдональд Убежище