Владимир Тендряков

Онега

Путевые заметки

1. ПРОСТО ГЛЯДЕТЬ!

Я теперь все больше и больше становлюсь горожанином. Раньше каждую весну охватывала ностальгия. Да, да, ностальгия — причудливая болезнь, тоска по родине. А моя родина — село, северное село с тяжелыми облаками, навалившимися на позеленевшие крыши изб, с черной влажной хвоей угрюмых лесов, с утренними туманами, сочащимися сквозь речную осоку, и взбесившимися закатами над сонными, равнодушными ко всему стогами сена. В ту пору, когда на столичных скверах лопались почки, начиналась тоска по зелени, настоящей зелени, не огороженной чугунными решетками Тверского бульвара, не подстриженной старательными садовниками на газонах, по зелени вольной, необихоженной, изобильной. Вечерами задирал голову кверху, надеялся увидеть закат, пусть городской, пыльный, тусклый, но дома закрывали его. Хотелось услышать запахи распаренной влажной земли, но проносящийся грузовик обдавал ароматом бензина. Ноги тосковали по освежающей росяной тропинке, но приходилось ощущать каменную твердость асфальта и то сквозь подметки, так как в городе не принято ходить босиком…

Все это я испытывал раньше, теперь привык к городу. Но иной раз замечаешь среди ярких городских фонарей луну, неприметную, смущенную, словно будничного прохожего среди сверкающей карнавальной толпы. Замечаешь, и вдруг перед тобой встает картина: та же луна, только величавая, торжествующая, и голубой туман, поднимающийся с сырого луга, впитавший в себя лунный свет, и огромные зароды сена, напоминающие настороженно дремлющих, давно исчезнувших с лица земли мамонтов. Вспомнишь все это, а вместе с тем вспомнишь, как пахнет тихой ночью сено, тинистый ветерок с реки. Воспоминания тревожат, копятся и в конце концов выливаются в желание — хорошо бы снова попасть в мир речных туманов, стогов сена, бревенчатых изб. Но эти желания сразу не исполняются. Всегда находится куча дел. Город как омут, из него быстро не выскочишь.

Несколько лет я мечтал попасть на север. Хотелось ехать без всякой цели, для того чтоб просто глядеть, ощущать и не заботиться о том, будет ли какая польза для твоей работы.

Просто глядеть! Полные, то ленивые, то быстрые реки. Плоты кувшиночных листьев в черных заводях. Сумрачное серое небо, опускающееся до жесткой щетины еловых лесов. Серые, под воробьиный цвет избы, шпили дряхлых церквей среди них. Просто глядеть! Ведь когда-нибудь можно же доставить себе такое скромное счастье.

Мои дорожные мытарства согласился разделить студент из города Кирова Боря Филев. Его отец был моим школьным учителем, а я в самый последний год войны учил Борю незамысловатому ремеслу солдата, показывая, как делать перебежку, как окапываться. Сейчас Борис кончает институт, выше меня на полголовы, и объемистый рюкзак на его спине выглядит маленьким.

Начальным пунктом своего путешествия мы выбрали Каргополь, в котором когда-то прошло несколько лет моего детства. Рядом из озера Лача начинает свой путь к Белому морю река Онега. Вокруг глухие леса, множество рек, речек, речушек, озера и озерца, набитые рыбою и утками, пасущимися по камышам. Встретятся нам и деревни с могучими северными избами и рублеными деревянными церквушками… Мы не ошиблись в выборе!

Скрипящий всеми своими суставами старый автобус не слишком бережно несет нас по разбитой дороге через деревянные мосты, вдоль полей. Автобус битком набит. Какой-то маленький усатый человек в соломенной шляпе, вооруженный спрятанными в чехлы удочками, приглядывается к нам…

И вот Онега, в самом своем начале широченная, как озеро. Крыши домов и белые стены каргопольских церквей, кажется, растут прямо из воды. Вот и мост! Он такой же, каким был двадцать шесть лет назад, разводной, на плаву. Я хорошо помню его, много раз сидел на нем и таскал уклеек на леску, привязанную к простой палке. Ходил здесь тогда пароходик «Никитин». Ну, он-то, верно, давно на покое. Как-никак прошло четверть века, а «Никитин» и в те годы считался уж «старичком».

2. НАШЕГО ПОЛКУ ПРИБЫЛО

Мы еще не успели сбросить с себя мешки в комнате Дома крестьянина, как подошел автобусный попутчик — тот самый невысокий, усатый, в соломенной шляпе и на зависть добротных сапогах. Он вежливо поздоровался, с некоторым смущением бегая черными глазами, спросил:

— Вы, кажется, намереваетесь путешествовать?

— В некотором роде.

— Может быть, пойдем вместе?

Через пятнадцать минут московский поэт Юрий Коринец разбирал свой объемистый рюкзак. Довольно любопытная картина: вместо соломенной шляпы на голове тюбетейка, усатое лицо сосредоточенно — напоминает восточного торговца, — вокруг него появляются самые неожиданные предметы.

— Этюдник.

— Вы разве еще и художник?

— Кончил Самаркандское училище… Вот рыболовные снасти: катушка для спиннинга, лески, крючки, набор блесен, грузила.

— Ого!

— Котелок. Крышка, пожалуйста, служит сковородкой…

— Ничего себе…

— На двоих. Должен бы подъехать мой товарищ. Да что-то ни слуху ни духу от него.

— Не двоих, пятерых такой котелок обслужит.

— А вот лавровый лист, перец горошком.

— Это зачем?

— Как зачем? Уху варить… Чай, запас пять пачек. Без чаю не живу. Мало, придется прикупить.

— В чулке что?

— Махорка.

— Вы же папиросы курите?

— Не помешает.

— А это что за машинка?

— Если щука глубоко заглотит крючок, с помощью ее легко достать.

— Ну и ну!

— …Особая мазь для сапог. Рекомендую. Делает кожу мягкой, не пропускающей воду.

— Нет ли вертолета в мешке?

— Чего нет, того нет. У товарища должна быть надувная лодка… Вот сало, сахар, жидкость от комаров…

У меня в душе два противоположных чувства: умиление — с таким не пропадешь, и в то же время некоторая тревога — как же он будет передвигаться с таким крупным хозяйством?

А наш новый знакомый еще сокрушается:

— Ружье бы нам, хоть одно на троих.

— Вы охотник?

— Нет, на всякий случай…

Я рад, что он не прихватил ружья.

3. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Тот же разводной мост через реку, та же пристань, тот же берег с родниками — ничего не изменилось. И все-таки я не узнаю Каргополь. Город не изменился, изменился я сам. Тогда он мне казался громадным — улицам нет числа, дома солидные, церкви головокружительно высокие. Теперь же он тих, приземист, с довольно грязными, прямыми улочками. Где-то среди этих улочек стоит дом, в котором я жил. Пробовал отыскать и махнул рукой — все дома кажутся похожими на наш старый дом.

Но каргопольские церкви и сейчас еще поражают мое воображение. Громадные, со ржавыми куполами, с низенькими массивными пристройками, с узкими окнами. Толстые стены укреплены каменными упорами. Две церкви построены по указу Ивана Грозного…

Я гляжу на их безмолвные, облупившиеся стены и думаю о том, что все-таки многое еще не понятно в жизни прошлого. Из истории Каргополя известно, что в таком-то и таком-то году были пожары, что в смутное время после того, как прахом Гришки Отрепьева выстрелили из пушки, напали разбойничьи войска. Известно, что мимо Каргополя проехал на мужичьей телеге выгнанный из столицы Петром I блестящий фаворит Софьи Василий Голицын. Известно, что повстанец Иван Болотников был ослеплен здесь и спущен в прорубь, в ледяную воду Онеги. Многое могут порассказать о Каргополе историки. Но они молчат об одном: почему в этом сравнительно небогатом городе построено столько дорогостоящих храмов? Двадцать две церкви в уездном городишке! Двадцать два храма на какие-то три тысячи жителей. В Архангельске на семнадцать с половиной тысяч стояло примерно столько же церквей. Что заставило каргополов так усердствовать? Просто рьяная религиозность?.. Это не ответ. Для чрезмерного поклонения богу должны быть свои жизненные причины. Может быть, само существование в этой «уездной звериной глуши» было настолько однообразным, скучным, бесцветным, что единственным отвлечением была молитва? Но ведь и в других уездных городах жизнь была не краше. А может, сыграло свою роль разгульное купеческое своеволие? Здесь, в стороне от казенного закона, они могли творить все, что хотели. Обманы, насилия и грабежи оставались безнаказанными. Но они все же в конце концов тревожили совесть: а вдруг да и правда за великие прегрешения падут на жирную купеческую шею великие возмездия? Тут уж мало отслужить обедню, покаянно отбить поклоны, приходится тряхнуть мошной, золотом купить господа бога. Если так, то на какой крови, на каких слезах, на каком человеческом горе выросли эти двадцать две церкви? Такова ли истина? Не знаю. Это просто досужие догадки.

Первый день в Каргополе был для меня днем неожиданных встреч. Сначала встреча с Юрием Коринцем, час спустя на улице я нос к носу столкнулся с одним давним знакомым, Александром Мишиным.

— Ты? Откуда свалился? — ахнул он.

Стоило удивляться. Мы с ним лет пятнадцать назад работали в одной школе, оба преподавали военное дело. И это было вовсе не в Каргополе, а за сотни километров от него.

В райкоме же партии секретарша, пожилая женщина, стеснительно спросила:

— Ваш отец не работал случайно в Подосиновском районе?

— Работал.

Оказывается, она знала моего отца, мою мать и меня, когда я еще был школьником. Я же помню ее мужа. Как мне его не помнить, когда он был директором нашей школы, не раз отчитывал за провинности в своем кабинете! Вот уж воистину неисповедимы пути твои, господи.

После этого я ходил по каргопольским улицам, выжидательно оглядываясь: а не окликнет ли меня еще кто-нибудь? Нет, больше не окликнули.

4. ЕЩЕ ОДИН СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

А все-таки я встретил еще одного старого знакомого. Пароходик «Никитин», оказывается, жив, до сих пор трудится на реке Онеге и озере Лача. Старичок выглядит молодцевато — выкрашен в белую краску, посвистывает на два голоса: то хрипловатым баском, то дискантом молодого петушка.

Сейчас он везет нас к озеру. На палубе довольно многолюдно: женщины с корзинами, парни с напущенными на сапоги клешами, добродушный пехотный капитан с женой, детьми, фотоаппаратом и престарелым бодрым отцом.

Выползает на солнышко еще один старик — спина сгорблена, потухшие глаза впали, сквозь серую щетину видна желтая, нездоровая кожа. Он опирается на костыль, с трудом находит себе свободное место, с натугой опускается на него. Отец капитана, поглаживая сивую бороду, ощупывает своего соседа маленькими оживленными рыжими глазками. Тот понуро сидит, подставив острые плечи и сухую спину под солнечное тепло.

— Да никак Колька! — окликает весело сивобородый.

Старик лениво поднял сморщенное веко.

— Не признаешь, что ли? Да ведь мы с тобой вместе в училище бегали. Никиту Гущина помнишь?

Старик открывает второй глаз, смотрит прямо в бороду собеседника и безнадежно качает своим выгоревшим картузом. Нет, он не может узнать по сивой бороде своего школьного дружка. Но это не смущает соседа, он весело продолжает допрос:

— Заболел, поди? А ведь ты таким, прости господи, буяном был. Ну, чистый разбойник… — Он оглядывается, старается привлечь внимание окружающих. — Всех бил, никому спуску не давал. Зимой, бывалоча, возле дороги в снег зароется и ждет. Подойдешь, а он из снегу-то прямо на тебя… Ох и буян! — Нагибается к старику и громко кричит в лицо: — Слышь, о тебе рассказываю. Буян, говорю, был!

Старик вдруг заговорил глухим, словно из подвала, голосом:

— Толкуют: в Архангельск поезжай, там операцию сделают… А зачем мне Архангельск? Вот домой еду, там умру… Архангельск. Нужна мне ваша операция…

А сивобородый возбужден, торжествующе, с улыбочкой оглядывается, повторяет:

— Ну, какой был отпетый! Просто порох. Ведь что только он не выкидывал…

Вот и они через много-много лет встретились. Этот Колька-буян, Колька отпетый, когда-то колотивший его, сивобородого, сидит, сгорбился, опирается трясущимися руками на костыль. Колька едет умирать, а сивобородый еще крепок, на нем недорогой, но добротный костюм, рядом сын, небрежно набросивший китель с блестящими погонами, внуки, возящиеся с фотоаппаратом. Как не быть довольным! Он даже забывает посочувствовать, весь отдается своему торжеству, несколько раз назойливо повторяет:

— Ведь мы одногодки, вместе в училище бегали. С одного года мы оба, — и расправляет плечи, глядит на всех добрым, улыбчивым взглядом.

5. ОЗЕРО ЛАЧА

Луковицы каргопольских церквей давно утонули в темной воде. Озеро Лача.

Боря Филев оглядывает залитую землю, говорит:

— Впервые в жизни вижу столько воды.

Он еще ни разу не видел моря.

Озеро Лача действительно обширное: впереди вода сливается с небом, и позади тоже только небо и вода, левый берег рядом, правый же маячит, как мутная полоска тумана, кажется, стоит дунуть ветру, как его не станет. Лача просторное, но не глубокое. Самая большая глубина — всего семь метров, фарватер, по которому сейчас старательно шлепает наш ветеран «Никитин», метра три — не больше, в иных же местах можно пройти многие километры, а вода будет доставать едва до колен.

Светило солнце, дул ровный, довольно прохладный ветер, разбегалась по воде извилистыми дорожками синяя рябь. Изредка виднелась вдалеке одинокая рыбацкая лодка. Пароходик «Никитин» размеренно шлепал колесами. Впереди же, над горизонтом, поднималась на дыбы тяжелая, мрачная туча. «Никитин» шел прямо на нее.

Но вот чайка, поднявшаяся над носом парохода, смята ветром и отброшена куда-то за корму. Поднялись волны, украшенные барашками. Они с озлобленностью молодых щенят начали набрасываться на «Никитин», по-прежнему деловито шлепавшего неуклюжими, производства чуть ли не конца девятнадцатого столетия колесами.

Ударили первые капли по палубе. Пассажиры повалили вниз, под укрытие.

В это самое время мы увидели, что по озеру, среди гуляющих волн двигаются… байдарки. Какие-то туристы, такие же, как мы, путешественники, только, быть может, более решительные, более независимые, прикрывшись плащами, спокойно помахивали двухлопастными веслами. Их настигал дождь.

Позднее мы слышали, что они перевалили порог Мертвая голова. Мы слышали о них на реке Кене, нам сообщали о них рыбаки на Кенозере… Куда бы мы ни приходили, везде узнавали, что впереди нас идут какие-то туристы на байдарках. И мы мысленно снимали перед ними шапки.

Дождь обрушился. Он был какой-то ясный. Хлещущая с неба вода словно пронизана внутренним светом. Берег, темные рябые волны, пароходная палуба с рулевой будкой купались в этом неистовом, веселом, сияющем дожде.

Он прошел. Путешественники на байдарках успели уже скрыться из глаз. Волны стали мягкими, ласковыми. Снова показалось солнце. Но от темных туч к земле долго еще тянулись дымные полосы.

В тех местах дождь еще продолжал поливать и берега и воды озера Лача.

6. СВИДЬ

Громоздкий пароход входит в узенькую речку. Тот и другой берег настолько близки, что кажется, если посильней вытянуться, можно достать рукой до кустов.

Оттого, что речка мала, оттого, что природа в свой предвечерний час подступила вплотную к твоему лицу, становится как-то уютно.

Из-под самого носа парохода, а следовательно, из-под самого нашего носа вылетают из травы утки. Мы целимся в них фотоаппаратами.

Уютней стало на палубе. Пассажиры почти все вылезли, и перед Свидью мы остались с глазу на глаз с рулевым, плотным парнем в заломленной кепчонке, с уверенной прищурочкой бывалого озерно-речного волка, поглядывающего вдаль.

И остановки парохода приобрели особую новизну. Какие там пристани и причалы! Наш «Никитин» прямо без особых маневров, без лишних команд — «задний ход!», «лево руля!» — тычется носом в берег. Соскакивает какой-нибудь засидевшийся пассажир, кивает головой рулевому, говорит, нет, не кричит, а говорит обычным голосом:

— На обратном пути, смотри, пристань. Мне два мешка картошки отвезти надо.

И рулевой тоже отвечает ему дружелюбным кивком:

— Ладно.

Нос «Никитина» отходит от берега, путешествие вверх по Свиди продолжается.

Игрушечная река. Что же будет дальше, если она в своем устье такая узкая? Ведь у всех рек один закон — у истоков они узкие, во впадении широкие. Если Свидь будет подчиняться этому закону, то пароходу «Никитин» придется раздвигать берега своими бортами.

Но Свиди, верно, речные законы не писаны. Чем дальше мы продвигаемся вверх по ней, тем шире и шире она становится, пока не превращается в обычную веселую речку, довольно широкую, с высокими берегами, на которых то тут, то там рассыпаны крыши деревенек.

7. ДВЕ ЦЕРКВИ

На высоком берегу, владычествуя над рекой, над лугами, обставленными стожками сена, над деревней Горкой, стоят рядом две деревянные церкви.

Одна — величественная развалина — вскинула к серому небу свой позеленевший от непогод шатер. Купола ее покосились, тес ободран с боков, и все же она красива. Бывает, что дряхлость сама по себе живописна. Художники находят больше поэзии в какой-нибудь покосившейся избенке, чем в новом, только что из-под молотка доме. Но эта церковь красива не своим обветшанием. Напротив, обветшание мешает увидеть ее внутреннее благородство, покосившиеся купола нарушают скупую простоту возносящихся вверх линий. Церковь красива сама по себе — ничего лишнего, никаких затейливых украшений, все просто. Могучий сруб венчается шатром, над входом — второй шатер, поменьше, и все это устремлено вверх; место, где стоит эта церковь, — высокий берег — подчеркивает устремление. Древнее сооружение было прекрасно в молодости, оно остается красивым и сейчас, перед своей смертью.

Вторая церковь построена совсем недавно, быть может в начале нашего века. Она приземиста, пузата, как купеческий сундук, ее убожество не спасают резные наличники на окнах.

Я разглядываю их и стараюсь разгадать загадку: почему более древние сооружения, как правило, построены с большим вкусом?

Уж не потому ли, что архитектор-самородок древней церкви имел перед собой меньше образчиков строительства, волей-неволей ему приходилось полагаться больше на самого себя, чем на готовый пример, доверяться не чужому, а собственному вкусу?

Такая самостоятельность неизбежно заставляла творчески думать. У архитектора же поздней церкви было уже много примеров церковного зодчества, имелись какие-то всеми признанные каноны. В своей работе он полагался не столько на самостоятельные поиски, сколько на чужие, вошедшие в жизнь стандарты. По стандарту действовать куда проще, но где появляется стандарт, там всегда умирает творчество.

Две церкви стоят на берегу. Одну строили вдохновенные художники, другую — подрядчики. Одна — произведение искусства, вторая — ширпотреб.

8. УХА

Юра Коринец клятвенно пообещал накормить нас тройной ухой. Пообещал на вторую минуту нашего знакомства, в тот момент, когда раскрывал перед нами сокровища своего мешка. Тройную уху, не что-либо! Она готовится так: накладывают полный котелок рыбы, заливают водой, основательно варят, потом процеживают, сваренную рыбу — в сторону, в навар кладется новая порция рыбы, снова варится, снова процеживается, и уж только на третий раз рыба остается в ухе. Должно быть, это очень вкусно. Должно быть… Мы тройной ухи так и не попробовали.

На берегу Свиди мы разожгли костер и под накрапывающим дождичком ели обычную, густую, одинарную уху, разумеется сваренную Юрием Коринцем, заправленную по всем правилам кулинарного искусства луком, лавровым листом и перцем. Ели, похваливали и вспоминали, где и как клюнул язь, каким способом вытянули первую щуку…

Веселая была минута, когда эту щуку подвели к лодке. В хозяйстве Юрия Коринца не было одной рыболовецкой снасти — подсачника. Щука могла сорваться. И тут Юрий стащил с головы свою соломенную шляпу, стал ею подчаливать под рвавшуюся рыбу.

Щуку выкинули в лодку. Юрий невозмутимо водрузил мокрую шляпу на голову, а я и Борис лежали на дне лодки и хохотали… Шляпой! Щуку! Что там шляпа, Юра готов был сорвать с себя голову, чтобы не упустить улов.

Для энтузиаста-рыбака Юрия Коринца Свидь оказалась счастливым местом — каждый день и утром и вечером улов: щуки, язи, подлещики. В дальнейшем удача решительно отвернулась от Юрия. Даже легендарное Кенозеро не оправдало его надежд.

9. БЕЛАЯ МЕТЕЛЬ

Теплый августовский вечер, река — черное стекло, ни малейшего ветерка, а в неподвижном воздухе кружит яростная метель. Да, метель! Наша лодка идет в шести шагах от берега, а за суматошным вихрем белых хлопьев не видно кустов.

Белая метель безмолвна, ни завываний, ни свиста, только на всю реку разносится скрип уключин да осторожный плеск наших весел. Боря поднимает весла, и мы вслушиваемся… Нет, не совсем безмолвна метель. Вечер насыщен робким шумом, словно где-то далеко-далеко бьет ожесточенно по траве сильный ливень. Этот шум создается миллионами бесплотных крылышек. Белые хлопья, густо кружащиеся над рекой, — крохотные мотыльки.

Их называют в народе по-разному: однодневки, поденки, липки, липучки… Однодневки потому, что такой мотылек живет всего один день, липка же потому, что, умирая, он садится на все, что ни подвернется, как бы липнет в предсмертной усталости.

Тысячи тысяч, бесчисленные миллионы, живой ураган! Тревожен чуть слышный его шорох, что-то таинственное, напряженное и в то же время унылое, все на одной ноте — не сильнее, не тише. Минуту-другую мы слушаем, и нам становится не по себе. Необъятная туча живых существ! Их жизнь проходит сейчас, на наших глазах, в эти самые минуты. Все они вылетели, чтобы зачать новое потомство, и умереть сразу, без промедления. Жизнь и смерть сошлись вплотную. Жизнь и смерть переплелись в один неистовый клубок. Что, если б эти однодневки свои примитивные чувства могли выражать в примитивных криках? Вопли самозабвенной радости и вопли предсмертного ужаса стояли б тогда над рекой. Только ликующая радость и только ужас — среднего бы не существовало!

Но немы однодневки, белая метель лишь едва слышно шелестит. Борис опускает весла, и скрип уключин в этой тишине кажется громким стоном.

Мы скользим по воде среди пляшущих хлопьев, взмах за взмахом продвигаемся дальше и дальше, но живой метели нет конца. Клокочет она, неистовствует, а на черную воду реки, на дно лодки, на нашу одежду, на наши волосы падают мертвые однодневки, те, чей мгновенный век кончился. Пепел оседает на нас, потухший пепел жизни!

10. РЕЧКА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Проспали пароход. Старый добрый «Никитин» ушел без нас. Что же, приходится добираться пешком до тракта, а это километров двадцать пять, если не все тридцать.

Шли все время напористо, словно кто подгонял нас, привалы делали скупые: присядем, поотмахиваемся от комаров — и дальше в путь. Вперед, только вперед, ни минуты промедления!

Подходим к мосту. Он новый, бревна не успели потемнеть, еще валяется щепа. Под мостом небольшая речка, обросшая кустами, переполненная до краев темной, таинственной лесной водой. Солнце не проникает до дна, в рыжей воде кой-где просвечивается обомшелое ржавое бревно — жалкий остаток старого моста, обрушившегося в реку. Под нависшими кустами, в тени лежат матовые листья кувшинок, словно врезанные в гладь воды.

Мы, не сговариваясь, как по команде, сбрасываем с плеч мешки. Привал?.. Если и привал, то не обычный. Нам вдруг становится очевидной вся нелепость нашего напористого марша. Куда мы спешим? Зачем торопимся? Или надеемся найти впереди что-то более прекрасное, чем эта тихая, с кувшиночными заводьями речка? Нет, лучше не бывает. Может, встретится точно такое же место, но никак не лучше.

И каждый из нас испытывает редчайшее ощущение беспредельной свободы. Весь мир вдруг становится простым и ясным: есть солнце, есть таинственная вода, синее небо, кусты, наклонившиеся к воде, стена леса, из-за которой мы вынырнули сюда… Этот мир дружелюбен к нам, ласков с нами: солнце пригревает, вода и зелень успокаивают. Всяческие заботы — как добраться до тракта, не пропустить автобус или поймать машину — теперь кажутся нам глупыми и ненужными. Ну, прозеваем автобус, не будет машин, ну и что ж? Позднее на день окажемся в каргопольском Доме крестьянина с его сомнительным казенным уютом. Дом крестьянина променять на эту речку?

Мы ни о чем не говорим друг с другом. Зачем, когда каждый из нас испытывает одно и то же. Мы просто наслаждаемся. Я стаскиваю сапоги и млею от удовольствия, когда нагретые солнцем бревна отдают босым ногам свое тепло. Борис во весь свой завидный рост растянулся на животе поперек моста, глядит в воду и время от времени со вкусом сплевывает. Коринец уже спустил в черную воду крючок, ест поплавок завороженным взглядом. Он вытягивает крохотную рыбешку, критически рассматривает ее, нелестно обзывает и бросает обратно. Не по нему добыча, он признает только крупную дичь.

Мы валяемся до тех пор, пока не ощущаем голода. Эта первобытная забота о своем желудке выводит нас из равновесия. Устраиваем маленькое совещание, после которого Боря Филев направляется на поиски пищи. В сотне шагов от нас из кустов торчит ветхая крыша, должно быть мельница, авось там найдется добрая душа, выручит нас.

Борис возвращается с двумя котелками топленого молока и несколькими деревенскими лепешками. Нет, добыто не на мельнице, она стара и заброшена, посчастливилось встретить колхозников, идущих на сенокос, они поделились своими припасами.

Мы жуем пресные лепешки, запиваем молоком, в котором плавают золотые блестки застывшего жира, и наслаждаемся, наслаждаемся свободой, бездельем, просто тем, что существуем в этом мире. Ей-ей, не часто перепадают такие покойные минуты человеку, живущему в середине лихорадочного двадцатого века.

Нехотя расстались мы с этой речкой, названия которой не знаем и не пытались узнать.

11. НА ТРАКТЕ

Мы на тракте, в селе Медведеве. Не связывайте слово «тракт» с шумом проносящихся машин, с рычанием моторов, с запахом бензина. Это просто дорога среди тихого села, на которой порхаются куры, нет-нет да пробегут кучкой овцы, а еще реже прогромыхает колхозная телега. Мы дежурим уже полдня, но не прошло еще ни одной машины, нет даже надежды, что они появятся.

Да, слухи оказались верными — здесь ходит автобус. Да, он утром прошел в Кречетово, должен бы возвращаться в Каргополь. Должен бы, но когда?.. Есть же какой-то распорядок, существует же специальное расписание для этого автобуса?

Расписание… В здешних местах это понятие весьма условное. Может автобус появиться через пять минут, может через час, может к вечеру, а уж завтра наверняка… если ночью случайно не проскочит.

Идем на почту, дозваниваемся до Кречетова. Нам объясняют: в самом селе автобуса нет, он удалился в соседнюю деревню, билетерша с автобуса родом как раз из той деревни — ей заблагорассудилось навестить отчий дом. Долго ли она там пробудет? То знают господь бог да сама билетерша. Наверно, будет встреча, где встреча, там и праздничек, где праздничек, там и выпивка, которая, разумеется, не минует и водителя автобуса. Завтра-то наверняка выедут обратно… Вот вам и расписание.

Мы безропотны, мы покорны судьбе, валяемся во дворе одной избы, разглядывая ее внимательно, и удивляемся.

Богатый лесами край давал возможность строиться с размахом. Изба в два этажа, пять обширных комнат, кладовые, клети, прихожие, сени с лестницей, сеновал, в который свободно въезжал и разворачивался воз с сеном, сарай для коров, лошадей, овец — и все под одной крышей, целая собственническая крепость!

В этой избе когда-то жила семья, ни много, ни мало — тридцать два человека. Родовой клан с дряхлым стариком отцом и дряхлой старухой матерью, с бородатыми сыновьями и преклонного возраста невестками, самые старшие из которых считались за главных, верховодили всей семьей — один командовал по мужской линии, другая распоряжалась среди женщин; за сыновьями следовали внуки, иные уже женатые, наградившие стариков правнуками, другие еще в люльках.

Не собираюсь идеализировать такие семьи. Они не всегда-то были монолитно прочными. Часто среди них вспыхивали скандалы, ссоры, кончающиеся мелочными разделами. Наверняка бревенчатые стены каждой избы были немыми свидетелями тяжелых семейных драм, глухой ненависти. Не редки случаи, когда сын поднимал руку на отца, брат на брата. Веками кондовые стены хранили в себе то, что Маркс называл «идиотизмом деревенской жизни».

Сейчас здесь, в этой просторной бревенчатой хоромине, обитает… одна старушка. Все ее многочисленные родственники разбежались по всей стране, их можно найти и в Магнитогорске, и в Мурманске, и в Архангельске, и неподалеку, в каком-нибудь лесопункте. Крыша, под которой они родились, земля, которая их вскормила, стали чужими для них.

12. МОСКОВСКИЙ ГОСТЬ

В Каргополе, в знакомом нам уже Доме крестьянина, дежурная встретила нас известием:

— Тут вас один приезжий спрашивал.

— Нас? Не ошиблись?

— Вас, вас… Все жалел, что не застал, а потом сам уехал куда-то.

— Это он, — произнес Коринец.

— Кто он?..

— Мой товарищ… С лодкой который…

И Юру начали мучить сомнения: как быть? Оставаться и ждать своего товарища или продолжать поход с нами? А если товарищ совсем уехал и больше не вернется? То-то приятная перспектива — остаться одному. И товарищ тоже хорош, даже записки не оставил, даже на словах через дежурную ничего не догадался передать.

Мы с Борисом отправились в баню, со спокойной совестью предоставив все сомнения одному Коринцу.

На обратном пути среди прохожих города Каргополя нам попался на глаза один — в шляпе, в дорожном плаще, с вызывающе небритым подбородком и присущей приезжим людям некоторой неуверенностью на лице.

Мы обедали, мы покупали папиросы, мы шли ленивой походкой к Дому крестьянина, а когда перешагнули порог своей комнаты, то увидели его сидящим за столом — в шляпе, в плаще, с чудовищно огромным рюкзаком у ног. И мы сразу поняли — это он!

Так в нашей тесной компании появился новый товарищ, а в мои беспорядочные записки вошел новый герой. Прошу любить и жаловать: московский архитектор Евсей Владимирович Перченков, в общежитии — просто Сева.

13. А РУЖЬЕ ОСТАЛОСЬ…

Прощай, город Каргополь! Прощай, пароход «Никитин»! И озеро Лача и те две церквушки на высоком берегу Свиди, одна величественная, другая ординарно безвкусная, тоже прощайте. Быть может, через много лет снова забреду сюда. Быть может, забреду, а может, и нет.

Секретарь райкома партии дал машину, и мы едем в другой район, в село Конево. Нам как-то непривычно — покачиваемся на мягких сиденьях, развалились с удобствами. Наше путешествие продвигается вперед, а нам это не доставляет труда. Мы даже можем вздремнуть, если захотим. Путешествие продолжается, мы бездействуем, вот уж воистину: солдат спит, а служба идет.

Конево, центр Приозерного района, — смесь рабочего поселка с деревней, рядом с избами стоят двухэтажные, казенной постройки дома. В таких районных селах невольно испытываешь чувство случайности, какой-то временности жизни, хотя само по себе село Конево очень старо и начало свое берет от переселенцев новгородцев. Огромные березы, высаженные вдоль дороги, не придают селу большой живописности, не скрадывают этого ощущения временности.

Наш новый товарищ Сева Перченков приехал, вооруженный надувной лодкой и… ружьем. Если Юра Коринец, весьма запасливый путешественник, еще как-то мог передвигаться пешком со всем своим хозяйством, то для Севы это исключено. Ну, с ружьем можно мириться, но лодка с веслами!.. Пригодится ли она нам?

Мы спускаемся на берег Онеги и надуваем свою лодку, к великому любопытству двух мальчуганов-рыболовов. Эта лодка, наверно, хороша на тихих затонах подмосковных речек, но здесь, на Онеге, с ее решительным течением, игрушечные весла бессильны. Лодку крутит, поворачивает боком.

Мимо нас проплывают переправляющиеся через реку женщины. У них обычная деревянная лодка с тем характерным круто загнутым носом, которые встречаются на монашеских лодках в картинах Нестерова. Под непринужденными взмахами весел она легко скользит по воде. Женщины смеются.

— Эй вы, на пузыре! Подплывайте ближе, дайте разглядеть вас!

Куда там — подплывайте! Мы барахтаемся, как муха в блюдце, течение относит нас все дальше и дальше.

Нет, с этой лодкой нам нужно расстаться, и как можно быстрее. На следующий день она возвращается обратно в Москву в двух почтовых посылках. У нас стало легче на душе, и самое большое облегчение, наверное, испытывал сам хозяин.

А ружье осталось, нам пришлось таскать его до конца путешествия.

14. О СТАРЫХ ИЗБАХ И НОВЫХ ДОМАХ

Северные места вокруг Онеги считаются кладовой русской старины. Они сберегли исконно русское «оканье» в говоре. Не где-нибудь, а здесь, на холодных берегах Онеги, сохранились русские былины, воспевающие первую столицу матушки Руси стольный град Киев и подвиги древнего богатыря Ильи Муромца. Здесь быстрей, чем в любом другом месте, можно увидеть рубленую церковь, с фундамента до репчатой маковицы воздвигнутую одним лишь топором без единого гвоздя. Даже стародавний символ мужества и зрелости — допетровская русская борода в этих местах встречается гораздо чаще на лицах пожилых колхозников.

В своем деле Сева Перченков поборник нового, он работает в архитектурном институте, создает проекты рабочих клубов, санаториев, которые бы отвечали запросам не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня. Он вместе со своими товарищами участвовал в конкурсе на лучший проект павильона для Брюссельской выставки, и этот проект получил одну из премий.

Но Сева жадно ловит старину. Северные могучие избы как олицетворение этой старины заставляют ликовать его архитекторскую душу.

Первые дни моего знакомства с ним я недоумевал: как же так, человек, который пытается в своих работах постигнуть завтрашний день, его вкусы, его удобства, восхищается отживающим сооружением, примитивной избой? Даже мне, далекому от проблем зодчества, видно, как неудобна изба. Потолки низкие, окна маленькие, скупо пропускающие свет, а двери такие, что каждый раз, проходя сквозь них, пробуешь крепость верхнего косяка собственным черепом. А что касается красоты, то, как архитектурное сооружение, они, на мой взгляд, ничто. Все сделаны по стандарту, редко-редко пробьется искорка творчества в каком-либо затейливом наличнике. Они бывают и красивы, но только как часть пейзажа. И эта красота, позавчерашняя красота старости, которой в свое время спели свои песни холсты Левитана, Остроухова, Архипова. Их не перепеть, да и нужно ли это тем, кто собирается строить завтрашний день?

Не сразу, из случайных разговоров, из наблюдений, на которые подталкивали меня эти разговоры, я начал понимать, что привлекает в русской избе современного архитектора Перченкова.

Изба не удобна?.. Нет, удобна, но только не с точки зрения современного человека, успевшего привыкнуть к городскому комфорту. Все в ней оправдано, ничего нет лишнего, а следовательно, и нелепого. Низкие потолки, мало воздуха? Да, но избы рассчитаны на то, чтоб жить в них, не ощущая мороза в самые лютые зимы. Если поднять потолки выше, то придется увеличивать печь. Русская же печь без того огромна, она занимает чуть ли не треть жилой площади. Поставить вместо одной русской печи две голландки, которые бы занимали меньше места, тоже нельзя, так как в голландке не испечешь хлеба, не согреешь пойла для скота. Недостаток же воздуха люди, работающие в поле, испытывают не так остро, как горожане. Низкие же потолки вынуждают делать и низкие двери, тем более что над дверями всегда располагались полати. Так же непрактичны были бы и широкие окна для северных изб, не говоря уже о том, что для крестьянина бревенчатая стена стоила дешево, а стекло дорого.

Каждая деталь, каждое украшение в русской избе подчинено необходимости, во всем строгая логика. Именно этой-то бревенчатой логике и удивлялся наш архитектор. Именно в этом древнее сооружение, примитивная крестьянская изба родственна лучшим образчикам современной архитектуры с их стенами из стекла и бетона, с их внешне модернистским обликом.

Меняется жизнь людей, меняются их потребности, вместе с этим меняется и понятие прекрасного.

15. СТАРИННАЯ ИКОНОПИСЬ

Из старины Севу интересовали не только избы…

Попадая в Третьяковскую галерею, я меньше всего обращаю внимание на один зал, а именно тот, где висят старые русские иконы. К чему мне эти темные лики, эти аскетические руки, сложенные в крестное знамение, эти нимбы, хитоны, — здесь младенчество нашего искусства, творческая сила еще не созрела, скорей от них — к искусству зрелому, к шедеврам Серова, Левитана, Сурикова!

А наш новый спутник оказался страстным охотником за иконами старинного письма. Только старинного! В позднее время если и создавались какие-то художественные образцы русской иконописи, то все они утонули в обильном потоке ремесленнической мазни, изготовлявшейся по заведомым стандартам.

Старую икону не так-то просто отличить от новой. Часто старая живопись в несколько слоев замазана позднейшими богомазами, которых смущало то, что иконы написаны не по привычным канонам. Помогают в поисках доски, на которых написаны иконы.

В старину на Руси и деревянную ложку, и затейливый узор на наличниках избы, и величавые церкви — все делали с помощью одного универсального инструмента — простого топора. Края такой доски, как правило, выступают, образуя что-то вроде рамки.

Но даже здесь, на севере, на Онеге, в кладовой русской старины не так-то просто наткнуться на достойную внимания икону старинного письма. Входя в каждую избу, мы всегда первым делом тянулись к киотам, мы не пропускали ни одной часовни, лазали во все попадавшиеся на пути старые, заброшенные церкви. Мы видели несчетное количество икон, разных Прасковий Пятниц, Георгиев-победоносцев на коне, богородиц, спасителей, но все они были грубы, безвкусны, исполнены ревнительной рукой убогих ремесленников. От них и не пахло искусством. Сева с равнодушным презрением отворачивался.

Но его интерес всегда подкупал наших старушек хозяек. Обросший бородой, тихий, вежливый, застенчивый (что-то было в его лице, во всем облике иисусоподобное, кроткое) да еще интересуется иконами, умеет разобрать и объяснить, что эта фигура изображает Иоанна Предтечу, а та сцена означает исцеление Лазаря — ну, как тут не дрогнет богобоязненное старушечье сердце, как удержаться от умиления перед таким гостем!

В деревне Корякине хозяйка-староверка встретила нас молчаливо, а через час уже суетилась возле стола, даже согласилась на отступничество — дозволила курить в самой избе! Как тут выгонишь, когда иисусоподобный охотник за иконами тоже балуется табачком.

Мы шли из Корякина, обласканные хозяйкой-староверкой, по берегу реки Кены. На наших картах Кена даже не названа, а это большая, полноводная река. Полноводная… Этот эпитет как-то примелькался, затерт ходячими фразами. Только побродив в прионежских местах, снова начинаешь ощущать его значение. Полноводные реки! Они здесь без прикрас полноводные. На Онеге нам не попалось ни одной песчаной отмели, вода до отказа заполняет берега. Полноводны и маленькие реки, полноводны даже ручьи. Все они обильны черной с рыжим отливом водой, настоянной на болотных травах. В некоторых местах эта вода почти стоит, в других с ревом несется на перекатах, бурлит на порогах.

Возле деревень через Кену перекинуты высокие бревенчатые мосты. Многие из них обвалились, по другим же можно пройти, но проезжать опасно. Один из таких мостов вел к часовенке, одиноко стоящей напротив деревни.

Почти в каждой деревне стоит часовенка — крохотное рубленое здание, чуть побольше обычной крестьянской баньки, с одним, много с двумя окошками и крышей, как у любого дома. Только на этой крыше вместо трубы торчит церковная луковка из умело выстроганной дранки, или деревянного «лемеха», сама по себе образчик хитроумного мастерства.

Мы ждали, что часовенка будет или пустой, заброшенной, или же занятой под какой-нибудь временный склад зерна, а потому замкнутой на ржавый замок. Но замка не было, и дверь часовенки легко подалась от толчка; мы вошли и увидели, что попали во что-то отдаленно напоминающее церковный алтарь. Вся стена увешана иконами в застекленных рамах, просто без всяких рам, в ризах из жести и фольги. Вокруг икон висят чистые полотенца с вышитыми крестами, стоят свечи. Одна свеча, толщиной с руку, покрыта серебряным узором — массивный огарок, не зажигавшийся, верно, с дореволюционных времен. Перед иконами на киоте лежат кусочки ячневых лепешек, сахар, несколько яиц — недавние приношения. Пол часовенки, чисто подметен, единственное окно протерто. Чистота, тишина, чуть затхловатый запах нежилого помещения.

Мы с недоумением переглянулись, сняли шапки — на всякий случай, чтоб внезапно нагрянувшие хозяева этого крошечного храма не приняли нас за злоумышленников. Прямо с мешками за спиной мы потянулись к иконам, стали разглядывать их.

И здесь, как всюду, громадные, средние, маленькие иконы — явная продукция поздних ремесленников, набивших руку на массовом производстве. Но нет, Сева что-то чересчур внимательно обнюхивает одну совсем невзрачную иконку, осторожно щупает рукой, оглянувшись на дверь, снимает с киота, осматривает с изнанки, снова ставит.

— Старая, — объявил он. — Поглядите, какая доска. Только какой-то дешевый богомаз руку приложил. Как бы приобрести ее? Все равно здесь она в конце концов пропадет. Халтуру выставили на видное место, а эта в стороне стоит. С кем бы договориться?..

Договориться не с кем, часовня пуста. Впрочем, в окно видно, как через мост торопится какая-то старушка. Уж не к нам ли?..

16. ИКОНА СПАСИТЕЛЯ

И мы поспешили встретить ее у порога. Но первый, кого мы увидели, был паренек лет десяти. Он давно уже стоял у крыльца часовенки и ждал нашего появления. На его лице без труда можно было прочитать, что судьба святынь в этом игрушечном храме его нисколько не волнует. С застенчивостью, доходившей до немой подавленности, он взирал на нас, четырех незнакомцев в широких плащах, с замысловатыми мешками, с фотоаппаратами и, главное, ружьем, упрятанным в чехол.

Пока он разглядывал нас, подоспела и старушка в ватнике, в тяжелых мужских сапогах.

— Бабушка, — обступили мы ее, — как бы нам увидать того, кто распоряжается этой часовней?

— Кто распоряжается? Да тут, молодцы, нет такого.

— Как нет?

— Да тут мы все, старые да глупые, богу молимся. А какая нужда у вас, молодцы?

— Мы, бабушка, интересуемся иконами старого письма. Для науки нужно.

— Так, так, для науки… Как же, понимаю… — Но по не сходившей с лица растерянной улыбке было видно, что она не очень-то понимает — какое такое старое письмо нужно науке.

— Мы бы хотели поговорить тут насчет одной иконы. Приобрести, если можно. Для науки, бабушка.

— Так, так, понимаю… А какая икона-то?

Мы снова вошли в часовенку, демонстративно, на глазах старушки сняли свои шляпы и кепки, указали:

— Вот она.

Наше смирение тронуло старуху больше всяких слов.

— Так, так, молодцы, — заговорила она уже другим голосом. — А я, грешным делом, подумала, что за люди?.. Только я-то, милые, не распоряжаюсь. Тут мы все, старые бабы, сюда ходим помолиться… Уж обождите, может, докличемся. Я-то думала… А тут люди вежливые да обходительные. Хоть стара и глупа, но вижу — вошли, шапки сняли…

Нам стало ясно: мы приобрели себе друга и заступника. Не переставая восхищаться нашим поведением, она подошла к берегу реки и вдруг, оборвав восхваления, вытянув тощую шею с надувшимися сразу венами, пронзительно, так, что у нас зазвенело в ушах, закричала в деревню:

— Нюшка-а! Ню-юшка-а!! Э-эй! Чтоб тебя разорвало! Э-эй! Сбегай, голубушка, к Акимовне! Слы-ышь! Ню-юшка! Тя-теря-а глухая! К Акимовне сбе-егай! В окно-о, сту-укни! Пущай скорея-а сюды идет!

Но «голубушка» и «глухая тетеря» Нюшка ковырялась у реки, ни малейшего внимания не обращала на вопли с нашего берега.

— Обождите, молодцы. Самой придется бежать. Все одно не докличешься. — И старушка старательно заработала тяжелыми сапогами к мосту.

— Не придут, пожалуй, старушки, — высказал я предположение. — Испугаются четырех мужиков.

Но я ошибся. Через некоторое время на мосту показалась не одна Акимовна, а целая старушечья делегация. Впереди выступала громоздкими сапогами наша знакомая. Лица старушек были сурово сосредоточены. Среди них выделялась одна — одета с городской опрятностью, лицо полное, губы надменно поджаты — верно, Акимовна. Такая должна верховодить, а не подчиняться.

У дверей часовенки произошло знакомство. Акимовна принялась допрашивать нас: кто мы, откуда, куда, зачем нам понадобилась икона? Отвечал Сева, глядел на старух своим кротким взглядом с обросшего густой черной бородой лица. Наша старая знакомая с оживленным сочувствием помогала ему в ответах, вставляла замечания: «Такие вежливые молодцы, такие обходительные… Шапки сняли…»

Акимовна с пристальным вниманием вглядывалась в лицо Севы, в его бороду, выпестованную в походе, в длинные волосы, выбивающиеся из-под шляпы, во весь его иноческий вид и вдруг задала каверзный, хотя и благожелательный, вопрос:

— А вы, голуби, сами-то верующие или нет?

Все старухи, в том числе и наша благожелательница, настороженно замолчали, уставились пристально на Севу. А на лице Севы в это время отразилась нелегкая борьба: охота и получить икону, завоевать расположение старух, но и кривить душой, продавать себя, хотя бы ради этой вожделенной иконы старинного письма, недостойно. Старухи смотрели в упор и ждали ответа. И он кротким, виноватым, сладчайшим голосом произнес запинаясь:

— Н-не совсем…

Но старухи уже куплены Севиной кротостью, они понимают, что такого вопроса не нужно было задавать — он неприятен, без него ясно. И все в один голос воодушевленно закричали, перебивая друг друга:

— Ну да, где уж верующие!..

— Чего и толковать — молодые!

— Зато вежливые да обходительные!

— Они, родненькие, шапки сняли, как вошли. Другие-то бы на их месте чистый содом натворили. Нет, эти не из таковских, — усердствовала наша благожелательница.

Лед был сломан, но вопрос — отдавать или нет нам икону — еще окончательно не решен. Он должен решиться в самой часовне.

Сева указывает на икону. Старухи вразнобой закрестились, благоговейно зашелестели, роняя одно лишь слово:

— Спаситель… Спаситель…

Икона снимается, идет по сморщенным, огрубелым старушечьим рукам, вызывая почтительно-скорбные вздохи:

— Спаситель… Спаситель… Спасибо ему, спас нас…

Мы не спрашиваем: от чего именно этот Спаситель спас их? Никто из них об этом не задумывался. Спас — об этом говорят предания, пришедшие от бабок и прабабок. Спас — и все тут.

Но минута вздохов и благочестивого умиления проходит, наступает шумное старушечье собрание с повесткой дня: отдавать «для науки» Спасителя или не отдавать? Впрочем, вопрос уже решен — все за то, чтобы отдать, но как удержаться от шумного восхваления наших добродетелей?

Снова со вздохами и крестными знамениями икона переходит из одних узловатых рук в другие, снова умиленные возгласы — «спас нас», наконец попадает в руки Севы. Тот поспешно развязывает мешок, вынимает рубаху и бережно завертывает в нее подарок, затем робко и почтительно предлагает деньги.

И опять шум и горячий спор: брать или не брать? С одной стороны, святыню продавать не полагается, с другой же стороны — это не продажа, икона подарена, о деньгах никто и не думал упоминать. Брать или не брать деньги?.. Они могут пойти на богоугодные дела — свечей купить, на нужду кому ссудить. Шум, разгоревшись, постепенно стихает, с общего согласия приходят к решению: взять деньги!

Однако при выходе из часовни кой на кого, а, кажется, больше всех на Акимовну, снова находит запоздалое сомнение:

— Не на смех ли все-таки берете нашего Спасителя? Вдруг да как нехорошее вы задумали?..

Но на этот раз нам ответить проще, мы резонно возражаем:

— Ведь если б посмеяться хотели, мы бы это и до вас успели сделать. Не спросясь, взяли бы икону и унесли с собой.

Наш ответ подчистую снимает всякое подозрение. Весь старушечий клуб в восторге, бурное ликование стоит вокруг нас.

— Ведь правда, взяли бы и ушли себе…

— Да что мы им? Разве бы нас послушали?

— Нет, родные мои! Они ждали нас, ждали!

— Честь честью попросили!..

— Вот ведь неверующие, а, по всему видать, добрые люди.

Мы, забравшие икону, становимся героями минуты — к нам повернуты доброжелательные лица, нас прославляет хор голосов. И нас трогают простота, душевная чистота этих пожилых женщин, их детская непосредственность, их наивная радость по поводу того, что встретились не с хамоватыми, а с людьми, еще не потерявшими совесть.

Дружно, возбужденно, весело провожают они нас через мост, ласково напутствуют в путь:

— Счастливо, милые! Добра вам и здоровья!

— И вам также!..

— Чтоб у вас все удачно было…

Мы тоже желаем им счастья от всей души. Не того туманного и бесплотного счастья, что из века в век обещал им Спаситель, а простого, человеческого. Пусть будет урожай на их полях, пусть их сыновья и дочери прочно встанут на ноги, пусть старость этих женщин не отяготят досадные житейские горести. Не знаем, исполнятся ли наши пожелания — мы ведь не из породы всевышних спасителей.

До следующей деревни наш маленький отряд эскортирует тот самый паренек, что пришел первым к часовенке. Он бежит, спотыкаясь, не отрывая любовного взгляда от ружья в зеленом чехле, которое висит на плече Бори Филева.

17. ВСТУПЛЕНИЕ В КЕНОЗЕРО

Оно не такое обширное, как озеро Лача. Оно сплошь состоит из заливов, которые по-местному называются лахтами. Много островов. Есть острова, где расположились деревни с полями, лугами, покрытыми стога ми сена. Есть остров-кладбище. На всем острове одно деревенское кладбище, и ничего более. Есть просто необитаемые острова — лес, и ни признака жилья… Издалека Кенозеро нам представляется какой-то обширнейшей деревенской Венецией, где вместо, каналов широченные заливы, вместо гондол северные лодки с нестеровских картин.

Наконец-то мы добрались до него! Вечер, небо хмурится, обещает дождь, вода поплескивает о борта лодки ленивыми, свинцовыми волнами. Нас везет председатель сельсовета — на нем матросский бушлат, мичманка, держится скромно, с достоинством. Лодка у него не старинного покроя, а обычная моторка, выкрашенная небесно-голубой краской, по борту горячей киноварью выведено «Голубка». Стучит мотор, оставляя за собой пенный след, время от времени в нос ударяется крупная волна, обдает нас мелкими брызгами.

Юра Коринец по-своему приветствует Кенозеро. Словно флаг, он разворачивает свой спиннинг. Мотор приглушается, лодка идет на малых оборотах. Юра сидит в своем плаще и соломенной, не по погоде шляпе, нахохленный, серьезный, вытирает время от времени капли брызг со щек и усов. Он с терпением завсегдатая рыболова ждет, но ждать приходится недолго.

— Есть! — Он привстает, торопливо начинает крутить катушку спиннинга. — Кажется, зацепило, черт возьми!.. Нет, есть!

Жилка спиннинга напряженно дрожит, тонкое бамбуковое удилище гнется.

— Большая… Упирается…

Мы все возбужденно шевелимся, качаем лодку, лезем, как всегда в таких случаях, — с ненужными советами.

И вот на поверхности воды показывается крутая спина большой рыбы. Мы шумим:

— Щука!.. Ого!.. Юра, дорогой, поспусти леску, води, води! Утоми ее, проклятую!..

— Уйдет! — говорит хозяин нашей лодки и берется за ружье. — Дайте-ка ударю!

Тот не рыбак, кто, держа в руках рвущуюся лесу, допустит вмешательство. Юра возмущенно трясет своей шляпой, травит с катушки жилку. Щука уходит в глубину. С величайшими предосторожностями, по всем правилам рыболовецкого искусства подтягивается добыча. И над водой появляется темный, как сама вода, как илистое дно озера, большой окунь. Щуки с крутой спиной, которую все так отчетливо видели, нет.

На боках окуня глубокие следы зубов — страшная хватка широкой пасти. Все ясно: окунь схватил блесну, щука позарилась на окуня, держала до тех пор, пока опасность не стала явной. Вместо громадной щуки — всего-навсего окунь! А рыбацкое счастье было так близко.

Хозяин лодки утешает Юру Коринца:

— Маленькая рыбка лучше большого таракана, мой отец всегда так говорит.

Его отец — известный охотник, на его счету ни много, ни мало — шестьдесят восемь убитых медведей. Шестьдесят восемь! И этот человек, как уже сговорились, будет возить нас по Кенозеру.

Через час мы с ним встречаемся. В низкую горенку, скупо освещенную лампой, входит босиком, в нательной навыпуск рубахе внушительных размеров мужчина. Склонив коротко остриженную голову, он оживленно с нами здоровается. Наши руки тонут в его широченной, твердой ладони.

Но болтать некогда, время позднее, пора спать. Завтра начнется первый день на легендарном Кенозере. Острова необитаемые, деревни на островах, кладбище на острове, лахты, щуки, хватающие окуней величиной с добрый лапоть, и общество бывалого охотника, убившего почти семь десятков лесных хозяев… Есть на что поглядеть, есть что послушать…

Что-то упоминали про ручеек, где рыбе тесно, где она хватает за голый крючок… Там возле ручья стоит лесная избушка…

Не в сказку ли попали?

Мы засыпаем под шум ветра, бросающегося с Кенозера на деревеньку Глущево.

18. ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ

Еще в селе Коневе в районной газете мы прочитали маленькую заметку. Тогда я не обратил на нее особого внимания, не сохранил, потому пересказываю своими словами.

Один колхозник (называется его фамилия) ехал по озеру на лодке. Неожиданно на берегу он увидел медведя, преспокойно занятого своим делом. Ружья у колхозника не было, он захватил с собой лишь топор. Тем не менее он не свернул в сторону, а подплыл поближе и крикнул на зверя. Тот от испуга поспешно забрался на дерево и с досадой стал разглядывать назойливого гостя, выжидая, когда тот уберется восвояси. Но человек вылез на берег и принялся рубить дерево… Нагруженная медвежьей тушей береза затрещала и рухнула в воду. Совсем перепуганный медведь поплыл на середину озера, а человек вскочил в лодку, схватился за весла и бросился его догонять. В стороне от берега, среди лесного озера разыгрался короткий бой. Медведь не собирался дешево продавать свою шкуру. Он распорол плечо человеку, сорвал кожу с шеи, но человек крепко держался за густую шерсть. Лодка судорожно-качалась, а топор поднимался и опускался на медвежий череп. Человек победил, звериная туша была подтащена к берегу.

Маленькая иллюстрация к обычаям этого лесного края. Среди глухих лесов у людей сохранился азарт первобытных охотников, и если в руках топор, то этого вполне достаточно, чтобы не отступить перед лесным властелином, а сойтись с ним вплотную — звериная морда и страшное человеческое лицо.

Немало встречается по деревням мужчин, у которых медвежничество стало второй профессией. А среди всех них самый известный, самый удачливый, местный академик среди медвежатников — Иван Васильевич, наш новый знакомый. Правда, теперь он уже редко ходит на медведей — как-никак пятьдесят шесть лет, да и сказывается ранение в голову — нет, не от медвежьей лапы, а от осколка, полученного на фронте.

Мы ожидали встретить лесовика, человека немногословного, углубленного в себя, а Иван Васильевич оказался общителен и, больше того, болтлив. Может быть, он, как большинство, охотников, любит преувеличивать. Может быть… Хотя наверняка его долгая охотничья жизнь и без прикрас богата необычайными происшествиями.

Можно верить или не верить, что девятилетним мальчишкой он убил сразу пять зайцев, что одним выстрелом из ружья уложил восемь уток. Можно сомневаться в том, что он однажды схватил руками медведя-пестунка и перебросил его через себя на колоду («Сподручный, дружочек, медведь попался…»), другим же, более трагичным, я бы сказал, более неправдоподобным его рассказам, я верю. В них всегда есть деталь, эпизод, какие трудно выдумать и профессиональному сочинителю, а тем более Ивану Васильевичу, не наделенному богатой фантазией.

Вот один из случаев.

Матерая медведица вырвалась из капкана, оставив в нем свою лапу. Иван Васильевич догонял ее. С ним был напросившийся на охоту один знакомый, никогда еще не ходивший на медведей.

Несмотря на раненую лапу, медведица быстро бежала. Товарищ Ивана Васильевича отстал, то ли оттого, что в темноте сквозь чащи, буераки, топь трудно поспеть за медвежатником, то ли просто от страха — раненая медведица опасна.

И вот зверь загнан, у него нет уже сил бежать. За спиной матери медвежата, боль от оторванной ноги приводит в бешенство, медведица поднимается на дыбы. Иван Васильевич выпускает один заряд, второй, но медведица не падает. Ступая на кровоточащую култышку, ревя от боли и ярости, она движется на охотника. Два патрона всегда наготове, они в левой руке. Решают мгновения, — ломая кусты, медведица прет навстречу, сейчас она будет рядом. Надо успеть втиснуть в стволы патроны, выстрелить. Не успеешь — остервеневшее животное навалится, сорвет голову, изомнет кости в крошево… А патрон заело, ружье не закрывается. Медведица рядом… Иван Васильевич отбрасывает в сторону ружье, выхватывает из-за пояса топор, размахивается и кричит на медведицу. Как кричит?.. Можно представить, что в этом крике была яростная свирепость не человека — такого же могучего, такого же затравленного зверя. Крик злобной ненависти в темном лесу! И на этот крик за спиной Ивана Васильевича, как эхо, отвечает тоже дикий, испуганный вопль отставшего товарища…

Случилось необыкновенное: раненая, обезумевшая медведица испугалась брошенного ей прямо в пасть более дикого, чем ее натура, более яростного, чем ее звериная ярость, человеческого крика. Она метнулась в сторону…

Когда с медведицей и с двумя медвежатами было покончено, Иван Васильевич спросил своего товарища:

— А ты-то чего кричал?

— За компанию, — уже оправившись, отвечал тот со смешком.

Медведица! С медвежатами! Раненая! Кажется, куда как неправдоподобно, что отступила от одного выкрика. Это ли не ставший притчей во языцех охотничий вымысел? А я ему верю. Трудно выдумать: на крик охотники эхом откликается его отставший в темном лесу товарищ. Такую деталь с потолка не возьмет и талантливый писатель, а тем более не под силу Ивану Васильевичу, который, когда разговор не касался охоты, в лучшем случае умел выдавить из себя затасканный анекдот.

Так же Иван Васильевич не выдумывал, сообщая нам о том, как свалил самого большого медведя в своей жизни.

Его нагнали собаки в густой чаще березняка. Головой он доставал до верхушек деревьев. Схватив в лапы молодую березку он отбивался от собак. Заметив охотника, сразу же стал на четвереньки, не обращая уже внимания на разъяренные наскоки собак, спокойно двинулся вперед, неторопливый, уверенный в том, что ему, трехметровому великану, ничто не осмелится противиться в лесу. А охотник так же вкрадчиво двигался навстречу. Они сходились шаг за шагом — медведь, вытянув вперед морду, человек с ружьем на изготовку…

Великан лег от первого же выстрела, лег тихо, как шел, мордой к охотнику. Даже патрон во втором стволе остался цел.

Когда в деревне с него сняли шкуру и повесили на часовенку, то морда была прибита к коньку крыши, а задние лапы доставали до травы. Против такого не выступишь с топором — встанет на задние лапы, прыгай не прыгай, а никак не достанешь до черепа.

Мы видели плохонькую любительскую фотографию стоявшего в подчеркнуто скромной позе Ивана Васильевича возле этой прибитой на часовню шкуры — маленький человек и стена, обнятая обширной шубой.

Иван Васильевич в деревенском масштабе — универсальный и талантливый человек. Он умеет делать легкие на ходу лодки, он может отремонтировать лодочный мотор, может построить дом со всеми службами, в лютые морозы, в глухом лесу, он устроится на ночевку так же удобно, как дома на лавке. По примятой траве он определит не только, кто именно прошествовал в этом месте — лось, медведь или заблудившаяся корова, а даже угадает — день, два или час назад они здесь прошли. От его взгляда не укроется ни спрятавшийся в чаще ветвей рябчик, ни промелькнувшая белка. Он знает, как кричит старый лось — бык, как отвечает ему самка. Он сам умеет подозвать лося, и тот подойдет прямо к рукам.

Вне своей привычной стихии это довольно ограниченный, прижимистый человек, по простоте душевной склонный к болтливости и самолюбованию.

— Я, дружочки мои, похваляться не стану, а не доросли нынешние охотнички до нас, стариков, не-ет, не доросли…

19. ТЕСОВЫЙ РУЧЕЙ

Кроме Кенозера, по лесам разбросано множество мелких озер. На таких озерах у Ивана Васильевича стоят лесные избушки, срубленные его руками. Это своего рода резиденции, которые время от времени удостаивает личным посещением известный деятель кенозерских лесов.

Одна из избушек стоит на берегу неприметного Тесового озера. Оно соединяется с Кенозером крошечным ручейком — Тесовым ручьем. Туда-то и повез нас Иван Васильевич.

Разъезжая на лодке по Кенозеру, часто забываешь, что едешь не по реке. Справа и слева тянутся берега, впереди, в голубоватой дымке, виднеется лес, невольно представляется, что там течение ударяется в берег и река делает крутой поворот. Но, не доезжая этого поворота, вдруг видишь, что один из берегов обрывается и в сторону уходит другая река, такая же размашистая, с такими же берегами, до краев залитыми водой. Среди лахт и проливов между островами несведущему человеку так же легко заблудиться, как среди улиц в большом городе. Кенозеро — это узел широченных рек, это грандиозное половодье, не спадающее круглый год.

Мы долго едем вдоль одной лахты — реки, ждем, что вот-вот какой-нибудь берег оборвется и откроется новый бесконечный залив, но вместо этого мы упираемся в уютную, обросшую кувшиночными листьями бухточку. Тут кончается разлапистое, изрезанное Кенозеро.

Вытаскиваем на берег моторку, берем удочки, мешки и, бросив лодку без присмотра (кто ее здесь возьмет!), углубляемся по едва приметной тропинке в гущу леса, заполненного свирепыми от голода комарами.

Впервые мы с Иваном Васильевичем в лесу. В войлочной шляпе, из-под которой спускается платок, чтоб скрыть шею и часть лица от комариных укусов, в телогрейке нараспашку, в резиновых сапогах, он идет молодцеватым быстрым шагом, поминутно оглядывается.

— Не ходко иду, ребята?

Мы спешим, спотыкаемся и все-таки не поспеваем, но самолюбиво не признаемся.

— Нет, нет, не быстро.

— И то, дорожка-то твердая, идешь, как по скатерке, — в голосе Ивана Васильевича слышится удовольствие.

Еле видная, затянутая кустами, травой, перепутанными корневищами тропинка кажется ему «скатеркой». Это не то что догонять зверя напролом по чаще, по кочкам, по трясине, которая по колени всасывает ноги. Как бы мы тогда поспевали за этим уже далеко не молодым человеком? Невольно понимаешь, каким выносливым должен быть профессиональный охотник. Выносливым, как дикий зверь, не меньше.

Выходим на маленькую полянку, буйно заросшую высокой, жесткой лесной травой. Огибая полянку, наглухо упрятанный в кусты течет ручеек.

Иван Васильевич указывает на место, где когда-то стоял стожок сена, — здесь черви. Я усердно принимаюсь ковырять палкой.

Иван Васильевич сразу же отбирает у меня первого червяка.

— Копай, дружочек, копай, а я пойду закину, погляжу, как клюнет… Тут ведь не рыба, а зверье голодное, должна бы брать.

Земля жирна, червей много, за минуту я набираю их столько в ржавую кружку, что хватит по крайней мере на неделю ловли. Всего минуту ковыряюсь я в земле, а когда разгибаю спину, то спрашиваю:

— Как там, Иван Васильевич, поклевывает?

— Плохо, дружочек, заленились что-то, стервецы. Так себе…

Но мои товарищи, стоящие рядом с Иваном Васильевичем, молчат и качают головами. А Иван Васильевич уже пробирается сквозь кусты.

— Идем выше, там ходчей дело пойдет.

Боря и Сева подходят ко мне, у обоих на лицах недоумение.

— Ты погляди.

Около десятка небольших окуньков бьется в широком кармане Севиного плаща.

— Это за минуту?

— За минуту, на одного червяка. Только успевал выбрасывать да еще ворчал, что плохо клюет.

И всех нас охватывает зуд нетерпения. Что за ручей, если на нем такой минутный улов называется плохим? Вот он — шириной всего в один шаг, похожий на тысячу заурядных ручейков, обросший осокой, кустами, покорно огибающий встречные деревья. Не верится, что в нем может быть что-либо, кроме лягушек.

У одного Юры Коринца ручей не вызывает восторга, он глядит на него хмурым взглядом.

— Мелочь…

Юра прилаживает к своему спиннингу катушку и заявляет:

— Ловите этих блох. Пойду на озеро, там, может, покрупнее подцеплю…

И, задевая полами плаща за траву, уже начавшую покрываться вечерней росой, решительно направляется в сторону озера.

Мы не обладаем такой рыбацкой гордостью, с нас хватит и этого ручейка.

Иван Васильевич впереди, видно, как над кустами поднимается и опускается его удилище — сосредоточенно трудится человек. Мы рассыпаемся вдоль ручья, выбираем каждый для себя маленькую заводь, насаживаем червей, забрасываем крючки.

Мой поплавок сразу же уходит под воду. Зацепило за дно?.. Какое там — на лесе бьется небольшой сильный окунь. Торопливо снимаю, бросаю его прямо под ноги, закидываю — поплавок под водой, тяну… Без промаха — второй окунек! Скорей отцепить его, как он жадно схватил, как крепко засел в нем крючок!.. Третий, четвертый, десятый… Счет потерян. Досадно, что время уходит на снимание рыбы с крючка, досадно, что на моей леске только один крючок, а не два, не целый десяток: трепещущими гроздьями таскал бы я этих изголодавшихся в тесном ручье окупят…

А ручеек с виду невинен — низенькие топкие берега в осоке, кой-где от несильного течения покачивается лист кувшинки, кусты полощут свои ветки в воде, ни рыбьего всплеска, ни бурления — пустыня, да и только.

Мне надоедает махать удочкой на одном месте, но и боязно покидать его: вдруг да следующая заводь окажется не такой удачливой? Мои друзья ушли вперед, они молчат, они заняты, они углублены в дело.

Как много времени уходит на то, чтобы надеть всех окуней, трепещущих под моими ногами, на длинный ивовый прут. Я поднимаю свой улов, рука ощущает благодатную тяжесть. Килограмм? Нет, пожалуй, поболее.

Делаю несколько шагов вперед, опускаю крючок… Окунек за окуньком, без промедления! Удача! Если сорвавшаяся с крючка рыбешка падает под ноги, я не поднимаю ее, не удостаиваю взглядом, не поправляю червя — некогда и незачем, все равно через секунду забьется на лесе новый окунь. Страсть и жадность охватывают меня — жадность к добыче, жадность к времени, каждая секунда на счету. Я уже не рыбак, я заготовитель.

Солнце спустилось за деревья. Тиха и непроницаемо равнодушна поверхность узенького ручейка. А под его покойной гладью, знаю, идет ожесточенная драка за вымоченный огрызок червя. Побеждает в этой драке сильнейший, его-то я и вытаскиваю на воздух.

У меня уже две увесистые связки окуней, возле ног выплясывают кандидаты на третью… Не одна уха, а пять, шесть только у меня одного, ухой бы я теперь в состоянии накормить целый взвод, роту солдат. Зачем мне столько рыбы? Но я ловлю, я отмахиваюсь от всех сомнений, я никак не могу насытиться ощущением трепещущей добычи на тонкой леске.

Солнце совсем село. Из лесной чащи на полянку неприметно ползет темнота. Серый туман цепляется за жесткую щетину лесного лужка, с мягким коварством обнимает тощий стожок сена. Тишина, птицы перестали шевелиться в кустах. А окуньки продолжают все так же неистово драться за драгоценный огрызок вылинявшего червяка, насаженного на грубый ржавый крючок.

Всему есть предел. Моя ненасытность проходит. Все с большим и большим равнодушием я таскаю рыбешек. Не пора ли закругляться?.. Слышу голоса товарищей, тоже уже пресыщенных ловлей. Баста!

Увешанные рыбой, мы двигаемся к Тесовому озеру следом за Иваном Васильевичем. Тропинка идет по трясине, то одна, то другая нога проваливается, мы никак не можем управиться с ними, а Иван Васильевич уже далеко впереди. Для него и трясина не трясина, идет, как Христос, — по воде, яко по суху.

У озера мы встречаем Юру Коринца. Он с тихой грустью взирает на наши связки. Весь вечер он старательно бросал в озеро блесну, вожделенно ждал щуку, но клюнул такой же, как наши, крохотный окунек, причем один-единственный. Юра грустен, а мы торжествуем — поделом, наказана гордыня.

20. КОЛДОВСТВО И ЗАГОВОРЫ

Иван Васильевич во всей красе. Мы еще не успели ступить на сухое место, а у него уже вовсю трещал костер, висели котелки с водой, возвышалась куча дров, в маленькой рубленой избушке топилась каменка, густой дым полз из распахнутых дверей, из-под крыши, изо всех щелей. А сам Иван Васильевич залез в чащу и рубит сухую сосну, во все горло распевает песни, за содержание которых, ей-ей, не похвалил бы его покойный отец, строгий блюститель нравственности.

— Берегись!.. — кричит он весело, и сосна, ломая ветви деревьев, рушится на землю.

Перед порогом дымной избушки, как скатерть, разложен широченный кусок бересты. Иван Васильевич приказал нам сваливать на него рыбу.

— Я, дружочки, буду чистить ее, а вы мойте.

Как! Всю чистить?! С такой кучей мелкой рыбы можно провозиться до утра. Но и в этом Иван Васильевич мастер. Он чистит без ножа. Берет в руки окунька, одно движение большим пальцем, и окунек уже без внутренностей… Мы перемываем рыбу вчетвером, торопимся, до крови накалываем руки об острые иглы плавников, но не можем поспеть за Иваном Васильевичем. Он вычистил рыбу, влез в еще заполненную дымом избушку, кашляет там, ворчит, что-то перебирает.

Вот когда можно бы сварить тройную уху! Что там тройную, рыбы хватило бы на десятикратную! Но Иван Васильевич резонно советует:

— Бросьте, ребята, мудрить! Без того будет такая уха, что зубы проглотите. — Критически смотрит на кучу рыбы и хмыкает: — Стоило из-за этого сюда тащиться. Под домом надергали бы не меньше.

И уха действительно получилась редкостная. Мы едим, обжигаемся, не можем нахвалиться и, не сумев ее осилить, отваливаемся от котелков. Потом осоловелые сидим у костра, крутим махорочные цигарки, беседуем.

Над нами подслеповатые звезды северного неба, тесно, с трех сторон, обступил глухой лес. Застывшая вода озера, облитая луной, кажется маслянисто-густой. Пахнет илом и свежей рыбой. Ожесточенно гудят комары над головами, но, шалишь, ни один не садится на нас, ни один не смеет укусить. Мы все намазаны благословенной жидкостью из заветного пузырька, припасенного Юрой Коринцем. Отдых для тела, блаженный отдых для души.

— Я, дружочки мои, во всех этих леших да разную лесную нечисть не верю, — рассказывает нам Иван Васильевич. — Сколько ночей провел в лесу, где только ни бродил, в какую глушь ни забирался, а не видел ни леших там, ни водяных. Бабьи россказни…

Лес для Ивана Васильевича — его дом, его родное место, знакомое до потайного писка мелкой зверушки. Слишком реален этот мир, чтобы можно было предположить, что в нем существует кто-то непостижимый, кроме лосей, медведей и прочей охотничьей живности. Но это не значит, что Иван Васильевич застрахован от всяческих суеверий. Быть может, он верит в бога? Нет, этого мы не заметили в нем. Вряд ли за всю свою жизнь он когда-либо всерьез думал о существовании бога. Он верит в другое — в заговоры, искренне верит в колдовство!

— Сам на себе испытал, ребята… Случись с кем другим, век бы не поверил, в глаза бы плюнул за такие байки. А дело было… Как-то раз вез я на лодке трех медведей, и подсел ко мне парень. Кто он таков, даже толком и не знаю. Он-то и напустил на меня порчу…

— Как так?

— Как?.. Это, видать, дружочек мой, только ему ведомо.

— Что за порча? Заболел, что ли?

— Заболеть не заболел, а вроде того. Хожу я на охоту, а как ни, выстрелю — все мимо. Как ни прицелюсь — у меня, дружочки, глаз твердый, — ну, прицелюсь точнехонько, а выстрелю — зверь уходит. Три месяца, почитай, такая напасть тянется. Ноги не носят, ружье на плече кажется пудовым, весь белый свет не мил. Батя-покойничек, до чего славный был человек, век не забуду его слов, говорит мне: «Ничего, Ванюха, не печалуйся, бывает в жизни всякое, еще пойдет к тебе удача…» Так вот, дружочки мои, мучился и мучился да и подумал: «Дай обращусь к Ивану Александровичу». Иван-то свояком мне приходился, и слыхал я краем уха про него, что мозгует он в таком деле, слово, что ли, какое знает… Прихожу к нему: так и так, Иван, день и ночь в лесу гнию, а удачи нет, на обувку себе заработать ружьем не могу. Достает он, ребятки мои милые, стакан, воды в него наливает, показывает мне: гляди, мол, кто на тебя беду наслал. Я как глянул в стакан… Ну как не узнать! Тот парень, что со мной в лодке был. Трех медведей еще тогда вез…

— Как же ты увидел? Где?

— Да в стакане же и увидел, в воде-то. Сидит там, словно живой. Он самый, я его, стервеца, сразу распознал… Иван просит: «Скидывай-де рубаху, ту, которую на теле носишь, и идем на пожню…» Пришли мы к стожку. Ночь темноватая, но видно все же. «Стой здесь, — говорит, — да по сторонам не оглядывайся». Ушел куда-то за стожок, потом вертается без рубахи. «Все, — сказывает, — схоронил я в землю твою рубаху…» А я гляжу на него, и холодно стало: верите ли, лицо у него черное-пречерное, прямо как жуковое, руки трясутся, голос срывается… «Снят, — говорит, — наговор, вместе с рубахой снят. Рубаху ту никто не найдет…» Уже к деревне иду, ног под собой не чую. Легкие ноги, сами идут. А потом как вышел я в лес, кто ни подвернется — как выстрелю, так намертво. Пошла добыча… Объясните, чего бы это было? Говорят, в науке есть… Как это называется? Слышал да запамятовал…

— Гипноз?

— Вот, вот, этот самый… А Иван Александрович, голубчик мой, на этой войне был ранен и так-то, рассказывали, тяжело умирал, так-то мучился, бедный…

— Скажи, Иван Васильевич, как ты убил сорокового медведя? Ведь по поверью сороковой медведь самый страшный.

— Слыхал об этом. Пустое… Отговаривали меня — не бей сорокового, заломает. Сидел, помню, на лабазе, а медведица (она сороковая как раз и была) всю ночь вокруг ходила. Она потрескивает внизу, а я сижу слушаю, не поднимается рука. Рассветать уже начало, я и не вытерпел, прицелился — она с первого же выстрела башкой в землю ткнулась. Вот тебе и сороковой медведь…

Мне и раньше приходилось сталкиваться в деревнях с суевериями. Порой они ни больше, ни меньше, как красивые легенды, фантастические истории, щекочущие нервы слушателей в вечерние часы, когда землю обволакивает сумрак, когда обглоданный куст при дороге, мелкая заводь на знакомой речке, распахнутый зев мутно-белой во тьме печи посреди избы — все кажется непривычным, все таит в себе невысказанную тайну, из жизни просится в сказку. Но иной раз случается обратное: не жизнь переходит в сказку, а сказка влезает в обыденность, беспочвенная фантастика приобретает реальную силу.

В одной деревне мне показали женщину, не совсем старую, с суровым, неподвижным лицом, сердитыми запавшими глазами. Много лет тому назад, когда девушкой она выжидала еще себе жениха, был пущен слух, что она «не чиста», что у нее «дурной глаз», что если при ней воткнуть в стол, в угол дома, вообще в дерево нож, то она «не посмеет» уйти с того места, где стояла в эту минуту. И она не смогла найти себе жениха, всю жизнь прожила бобылкой, приучилась чуждаться людей. В конце концов ее затворничество в деревне, где все живут в тесном знакомстве, все друг с другом «шабры», наложило на нее печать таинственной обособленности, печать какой-то порочной исключительности. И кто знает, не заставило ли это несчастную женщину самое поверить в собственную сопричастность к сверхъестественным силам?

Шведский писатель Эрик Лундквист в своей книге «Дикари живут на Западе» рассказывает, что женщины папуаски из племени в восточной части Богелкопа не беременеют до тех пор, пока не выйдут замуж, не из воздержания, нет (у них и до замужества в обычае самое свободное общение мужчины с женщиной), а из своего рода самовнушения — невозможно забеременеть, пока не пройдешь через ритуал бракосочетания.

От случайных неудач, от страха перед необъяснимым, через самовнушение чего-то рокового Иван Васильевич, наверно, почувствовал себя каким-то обреченным, неудачливым, неполноценным охотником, для которого собственное ружье стало тяжелым, любой выстрел — заведомый промах. Не помогли добрые отцовские утешения, и только свояк Иван Александрович, сам, верно, наивно верящий в свое чародейство, заставил и охотника поверить в свою силу, в то, что все необъяснимое и роковое снято с его плеч. Иван Васильевич по-прежнему стал бить зверя, время от времени удивляя таких, как мы, случайных слушателей рассказами о «чудесном исцелении».

Мы ночевали на нарах в лесной избушке, протопленной Иваном Васильевичем. Потолок и верхние венцы стен были прокопчены, копоть лежала толстым слоем, нисколько не пачкала, даже блестела, казалось, бревна выкрашены добротной масляной краской.

21. ПОРА В ПУТЬ

Были на островах, где расположились деревеньки, маленькие северные полупустые деревеньки с заколоченными избами, с неизменными часовенками. Были на острове-кладбище, тихом деревенском погосте, упрятанном в сосновом лесу. Сюда, к еле заметной тропинке подъезжали лодки, без особых торжеств поднимался на плечи дощатый гроб, родственники смахивали скупые крестьянские слезы с обветренных лиц, провожали умершего в лежащее в стороне от жизни место. Печальней этого окруженного со всех сторон водой кладбища я не встречал…

В селе Ряпусове мы зашли поглядеть на курную избу. Курная, рудная, изба по-черному давно уже стала уникальнейшей редкостью. Колхозник из центральных областей России не поверит, что еще существуют избы без труб, избы, где дым из печи выходит прямо в комнату и стоит угарным, едким облаком под потолком. Одну такую избу вывезли не так давно из Каргопольского района в Ленинград для музея. Если не ошибаюсь, последнюю избу в Каргополье. Здесь же они сохранились потому, что раньше в этом селе жили кожевники. Они вывешивали под потолком сырые кожи, и дым, наводнявший избу, сушил их. Нетрудно представить, какая вонь стояла тогда в этих избах. Давно уже в Ряпусове не занимаются обработкой кож, а курные избы остались. Правда, этих изб всего две или три, в них почти никто не живет, стоят и ветшают первобытные избы как память о далеком прошлом лесных деревенек.

Я сказал: почти не живут в них. Одна из курных изб все же обитаема. В ней доживает свой век горбатый старичок Петр Иванович, по отзывам окружающих — добрая душа, в меру своих скромных сил хлебосол, любитель выпить.

Мы не застали его дома, он пропадал на озере. Обычная изба, и, как в лесной избушке Ивана Васильевича, потолок блестяще-черный от копоти, черны и бревна стен до низеньких окон, закопчена наполовину и сама печь. Эта печь, белая снизу, глянцевито-черная сверху, выглядит странно — кирпичный горб, ничем не соединенный с потолком, тяжелый двухцветный холм посреди горницы. Пристроить трубу нетрудно и, во всяком случае, недорого, но хозяин не хочет. Всю свою жизнь он прожил под мрачным, черным без просвета, черным, как только может быть черна темнота глухого подземелья, потолком, привык к нему, привык к едкому, заполняющему избу чаду, привык и хочет прожить остатки дней в этом угарном дыму, под угрюмым потолком. Трудно со стороны понять его, своего рода, равнодушие к жизни.

С Кенозером пора расставаться. Последний наш вечер, последний раз мы пьем чай из сладкой кенозерской воды. Здесь в колодезной и родниковой воде стирают белье, а для питья носят ведрами из озера.

Мы расплатились за все хлопоты с Иваном Васильевичем, и после этого на него нашло благодушно-сентиментальное настроение. Он не перестает повторять.

— Самое главное в жизни — это друзья. С друзьями нигде не пропадешь. Друзья везде выручат…

Есть слух, что завтра в Ряпусово придут машины. Нам надо непременно попасть на них. Если упустим случай, кто знает, когда еще появятся машины на берегах Кенозера, отделенного от всего света непролазным бездорожьем.

22. МЕШКИ РЖИ

Три могучих трехосных грузовика прибыли из райцентра к берегу Кенозера. Даже им, способным продираться по самым разбитым дорогам, нелегко досталось это путешествие. Они двигались все время вместе — утопала в грязи одна машина, две другие на тросах вытаскивали ее. Метр за метром ползли они ощупью, километр за километром брался с отчаянными усилиями — на самой малой скорости по раскромсанным колеям, через овраги, через болота, с объездами по пахоте. Так, таща друг друга, они привезли к Кенозеру новую партию мешков ржи.

Сейчас мешки лежат на берегу. Драгоценный груз уже только потому, что его с таким трудом пришлось доставлять сюда. Многие из мешков лопнули, зерно ленивыми струйками стекает прямо на грязную, выбитую копытами коров и сапогами людей землю.

Что за мешки ржи? Быть может, на берегах Кенозера голод и геройские шоферы спасали людей от смерти? Нет, в любом магазине свободно продается хлеб, а в будничной жизни села Ряпусова, в облике редких прохожих, в беспечном смехе ребятишек, возящихся возле лодок, не ощущается трагедии. Просто пришла пора озимого сева, эти мешки ржи — семена для полей кенозерских колхозов.

Их возят уже не первый день. Не три, а десятки машин проделали тяжелый путь от райцентра к Кенозеру. Еще не все привезено, еще многим машинам придется продираться сюда по непролазной грязи.

Какой утомительный труд! Сколько изводится бензину! Как изнашиваются машины! А потери зерна при перевозках!.. Вот и сейчас из разорванных мешков лениво течет рожь на грязную землю.

А в прошлом году после уборки урожая, по еще более непролазным дорогам, по осеннему дождю другие ли машины или те же самые увозили рожь в районный центр. Увозили, сдавали, хранили на складах, чтоб опять привезти обратно.

Для чего это? Какой тайный смысл в этих ожесточенных перевозках? Смысл — цифра в сводке. Важно, чтоб она была достаточно высока, чтоб била в нос начальству, чтоб потом не ругали за невыполнение плана. Семена так семена, греби их подчистую, не оставляй ни единой горсти, вывози все, что можно! Вывози, чтоб опять по бездорожью, с величайшим трудом, с потерями привезти обратно.

Стоят заляпанные грязью, утомленные машины, шоферы собираются гнать их в обратный путь порожняком. Их многотрудный груз лежит на берегу озера, скоро за этими мешками приедут лодки и баржа, развезут их по колхозным амбарам.

Можно ли оправдывать это?.. Да, найдутся такие, кто решительно, с возмущением примется возражать: упрощенчество! Дело обстоит куда сложнее! Была, мол, дождливая осень, собирали проросшее зерно, семена из такого зерна оказались недостаточно всхожими, ими нельзя сеять! Следовательно, пришлось увезти, на место их доставить вот эти — всхожие, выросшие при более благоприятных условиях.

Хорошо, пусть даже так. Хотя здесь каждый год, плох он или хорош, семена забираются подчистую, потом вновь привозятся. Но при любой осени в любом колхозе можно выделить специальные семенные участки, за которыми бы уход был лучше, с которых бы зерно убиралось быстрее, не запускалось бы под гноящие дожди глубокой осени. Даже, из общей массы поспевающих хлебов всегда можно выбрать быстрее созревающие участки, вовремя сажать их, сохранить семена. Это дешевле бы обходилось, чем возить мешки туда и обратно. Да и что толковать — семена есть семена, они должны быть у каждого, кто собирается вновь сеять, — истина первобытных земледельцев. Но нет, а цифра в сводке, а рапорт о выполнении плана? Для перестраховки лучше возить туда и обратно.

Сева Перченков, как истинный горожанин, сначала не обратил внимания на эти сброшенные в кучу мешки, а когда узнал, почему они здесь, рассказал историю уже с другим колоритом, происшедшую в другой обстановке, но все с теми же героями сегодняшнего дня, для которых росчерк пера на бумаге, означающий «выполнено», важнее народных средств, здравого смысла, государственных интересов.

Заканчивали строительство одного московского проектного института. Внутренность здания отделывалась с размахом. В обширном фойе был настлан мраморный пол. Но тут пришло сообщение: «Необходимо вести борьбу против излишеств в строительстве». Решение верное, оспаривать не приходится, людям больше нужны простые, благоустроенные квартиры, чем затейливые колонны, лепные карнизы и прочая дорогостоящая помпезность. А мраморный пол?.. Разве это не излишество? Разве это не улика против здравого решения? И на сверкающий мрамор выливаются бочки липкого гудрона, пышный мраморный пол покрывается скромным паркетом. Выполнено! Нет никаких излишеств!

Сколько таких ретивых исполнителей, добропорядочных расхитителей народного добра, этих новейших создателей потемкинских деревень, этих распорядителей, сменивших человеческую голову на пустопорожний органчик, безотказно произносящий «есть», «выполнено»! — сколько их еще сидит в нашей жизни и как дорого обходится их деятельность государству! В уголовный кодекс стоило бы внести статью, наравне с воровством и жульничеством наказывающую за бездумное исполнительство, за перестраховку.

23. БАБУШКА, ЕДУЩАЯ В КАЗАНЬ

Эти же машины повезли нас по той самой дороге, по которой они доставляли мешки ржи.

Шоферы, молодые ребята, «заправились на дорожку». Сельский шофер — вольный казак в дороге. Его непосредственное начальство далеко, а на глухих проселках так же трудно встретить автоинспектора, как, скажем, крокодила в водах Онеги. Однажды я спросил такого шофера, имеет ли он при себе удостоверение водителя. «Зачем? — удивился тот. — Трепать-то в кармане? Лежит дома в сундучке, третий год не достаю». Не считая собственных ног, попутные машины здесь единственное средство передвижения, каждый шофер «левачество» считает законным доходом. Случайные деньги, полная самостоятельность и нелегкий труд — повытаскивай-ка каждые четверть часа из грязи тяжелую машину, — все это способствует тому, что шоферы ездят пьяными. «Заложить на дорожку» в порядке вещей.

Самого молодого из наших шоферов, Леньку, развезло в нагретой солнцем кабине. Все опасные места он проезжал, на удивление, спокойно, с точным расчетом, но зато на редких кусках ровной дороги его машина начинала «гулять», съезжала то направо, то налево в лес, круша на своем пути молодые березки. Время от времени то один, то другой грузовик прочно садился дифером. Ленька выползал из кабины, останавливался и, шатаясь, весело кричал на пассажиров:

— Эй, вы! Испугались со мной ехать! Кто храбрый, лезь ко мне в кабину! Привезу целенького, непопорченного!..

Его более трезвые товарищи раскапывали лопатами колеи, цепляли трос, и машина вытаскивала машину.

Кроме нас, в кузове сидела еще одна старушка, едущая в Казань через Архангельск.

— Зачем, бабушка, тебе в Архангельск заворачивать? Попадешь на Плесецкую — и прямо в Казань.

— Нет уж, я в Архангельск загляну.

Мы поняли, что старушка придерживается взглядов Пантелея Прокофьевича, объяснявшего Григорию Мелехову, что «прямо только сорока летает».

Машину кидало, и время от времени старушка, едущая в Казань через Архангельск, стремительно ныряла в противоположный угол кузова. Общими усилиями мы водворяли ее на прежнее место.

Нам нужно было слезть на половине дороги, и позднее мы узнали, что все три машины вместе с бабушкой, едущей в Казань, благополучно добрались до Конева, в том числе и машина развеселого Леньки, не желавшая идти по проложенной колее, все время строптиво сворачивавшая в лес.

24. ДАЛЬШЕ, ВНИЗ ПО ОНЕГЕ

Самая трудная часть пути. На карте этот кусок Онеги выглядит так же, как и всюду. Вдоль реки по самому берегу помечен проезжий тракт. Но тракта здесь нет, нет даже проселочной дороги, хотя бы частично доступной машинам. Пароходы тоже сюда не спускаются, так как выше перегородили Онегу известные в округе Бирючевские пороги. Тут можно рассчитывать только на два вида транспорта: на случайные лодки (что не всегда-то надежно) и на собственные ноги.

Ночуем в Наволоке, в рабочем поселке. Здесь большая лесоперевалочная база. Стоит высокий, похожий со стороны на большой московский трамплин кран — машина ценностью что-то около пятисот тысяч рублей. Как позднее узнали, из-за слабой структуры берегов этот кран стоял почти без всякой пользы. Грузятся платформы, идет строительство, высятся штабеля леса, в лабиринтах которых можно заблудиться. После сонных деревенек Кенозера нам приятно такое оживление. Видим афишу на заборе: «В рабочем клубе смотрите новый художественный фильм…» Ну, положим, фильм не такой уж новый, ему ни много, ни мало что-то около тридцати лет — «Конец Санкт-Петербурга»!

Нужен по крайней мере месяц, чтоб как-то познакомиться с жизнью этого поселка. У нас же нет времени…

Дождь, ветер, угрюмая река, усеянная бревнами плывущего леса, лодка, подталкиваемая вперед чихающим мотором, — мы двинемся дальше, вниз, и только у Онежской губы, у Белого моря закончится наш путь.

До сих пор берега Онеги имели обжитой вид: луга, поля, перемежающиеся перелесками, деревни все с теми же могучими избами… Теперь все это кончилось. Покатые берега вздыбились, стеснили реку, течение ее стало более напористым. Берега обросли сплошь лесами — нижние деревья упираются вершинами в корни верхних. Лес с обеих сторон, лес сзади, лес впереди, лес плывет рядом с нами, только мутная полоса неба свободна от леса. Суров и торжествен вид Онеги, не обузданной еще человеком. Здесь эта европейская река — родная сестра буйным сибирским рекам.

Изредка из леса по головокружительно крутому берегу спускается какой-то дощатый настил — две доски в ширину, по краям — борта. Это так называемый лоток, по нему спускают бревна в реку. Уложат на лоток бревно, толкнут, ома, царапая борта, мчится вниз, вперед тупым рылом и, словно брошенное из гигантской пращи, как лыжник с трамплина, взлетает в воздух и ухает в воду. Попади наша лодка под такое «изрыгнутое» лесом бревно — конец: от лодки — щепа, из всех нас — месиво.

Хозяин лодки довозит нас до ближайшей деревеньки и прощается. Ни за какие посулы он не соглашается везти дальше: нет бензину, не подняться обратно на перекатах, а в общем в такую погоду приятнее сидеть дома, в тепле. Нам ничего не остается, как взгромоздить на плечи мешки и по залитой лужами и грязной жижей дороге двинуться пешком.

Нам все в один голос твердили, что в километрах десяти отсюда (а может, и в пятнадцати — кто мерял?) стоит на берегу в покойном одиночестве Дом инвалидов. Директор этого дома — единственное наше спасение: у него есть моторные лодки и даже маленький катерок, если мы его попросим — хорошо попросим, может быть, нас и перебросит через Бирючевские пороги.

Мы идем среди мокрого леса, по расквашенной дороге, в липком, опутанном моросящим дождем, воздухе. Идем в надежде на сговорчивость директора Дома инвалидов.

25. ЧЕТЫРЕ КИЛОМЕТРА ВПЕРЕД

Километр километру не равен. Километр в солнечный мягкий день по сухой протоптанной дороге впятеро меньше километра при дожде, в слякоть. В наших сапогах давно уже чавкает вода, давно уже насквозь промокли наши плащи, давно уже мы идем, не разбирая дороги, — лужа так лужа, куст так куст, что из того, что этот куст обдает с головы до ног холодным душем, от этого мы не становимся мокрее.

Дорога тянется посреди сумрачного леса. Встречаются перекинутые через ручьи мосты, колченогие, разбитые, страшно на них поставить ногу — рухнут от первого же толчка. Сколько мы прошли — десять, двадцать или всего каких-нибудь пять километров? Лес, лес, лес! Нет-нет да из-за него блеснет Онега. Она где-то далеко внизу, стиснутая лесистыми берегами. Лес, лес, лес! Река проблескивает, а впереди ни просвета. Как заведенные, шагают четыре нелепые фигуры в обвисших плащах, с обвисшими мешками, грязные по пояс.

Но наконец-то лес редеет. Показываются крыши…

На стене одного из домов висит что-то похожее на большую звезду. Нет, это не звезда, а шкура огромного медведя покрыла всю стену вместе с окнами, простенками, от крыши до фундамента. И при Доме инвалидов имеются свои Иваны Васильевичи! Выглянувшая из калитки женщина на наш вопрос машет рукой: «Туда идите…»

Мы входим в глубь маленького селения…

Сколько раз в дождь ли, при солнце ли, просто ли под хмурящимся небом мы, минуя первый дом, перешагивая незримую черту околицы, окунались в тихую сельскую жизнь с овцами, курами, с таращащими на нас глаза ребятишками или же попадали в еще не достроенный, не до конца обжитой рабочий поселок со свежими пнями посреди улиц. Мы всматривались в каждую деревню, в каждый поселок, как в нового знакомого, запоминали его, чтобы тут же при следующей встрече забыть.

Это же селение не походило на те, что попадались у нас на пути. Оно густо заселено. На крылечках, на улицах, в окнах — всюду народ. Но не заметно при таком многолюдии движения, нет оживленности.

Мы идем, а со всех сторон повернуты к нам старческие, сморщенные лица, они неподвижны, скучны, равнодушны, и только когда приглядишься, видишь глаза, много глаз, тускло любопытных и удивленных. Старичок, к которому мы обратились с вопросом, где нам найти директора, смутился, встрепенулся и, изобразив на безбородом, сплошь состоящем из одних морщин липе виноватую улыбку, приподнял над лысым черепом мятую кепку:

— Здрасьте!

Под взглядами разномастных стариков и старушек, по всей вероятности изнывающих в этом тихом и красивом углу от безделья, мы промаршировали вокруг дома.

А место здесь по-настоящему красиво, Даже героично: дома стоят посреди пологой и чистой полянки, река, сердитая и неукротимая, рвется вперед, плещется среди каменных валунов, а напротив величаво дикий лесистый берег…

Мы оказались перед домиком с вывеской «Медпункт».

— Скажите, где найти вашего директора?

В окне показалась рослая, со взбитыми завитыми волосами девица, кивнула кому-то в комнате, и на крыльцо выскочила другая девушка с простовато курносым деревенским лицом, сразу смутившаяся перед нами. Она вызвалась проводить.

За письменным столом сидит худощавый человек в тесном пиджаке, из коротких рукавов которого вылезают мослаковатые руки. Подняв вверх подбородок, из-под натянутого на самые глаза козырька фуражки он разглядывает нас, четырех грязных и мокрых парней, неожиданно ввалившихся в его чистенький кабинет. Мы обстоятельно объясняем: так и так, пробираемся вниз по Онеге, слышали — у вас есть транспорт, не откажите в помощи. Директор слушает, глядит из-под козырька, и ничего нельзя прочитать на его лице — ни неприязни, ни сочувствия. И вдруг он разводит руками, начинает сыпать дружеской скороговоркой:

— Рад бы помочь, ребята. Всей душой! Понимаю, ребята, ваше положение. Но, ребятки, транспорт-то у меня слабенький. Лодка-то есть, но моторы-то при ней… Должно быть, вы, ребята, знаете, что у нас тут начинаются Бирючевские пороги… Ну вот, видите, слыхали про них. Течение такое — лошадь с ног валит. Нет, ребята дорогие, всей бы душой, но не могу. Спустить-то мы вас спустим, а обратно не поднимемся, придется тащить назад лодку на веревках. А вы сами видели нашу организацию, наш народ сам себя носить не может… Обслуживающего персонала — двое мужчин да я третий. Не могу, ребята. Если только на четыре километра вас спущу. Там сплавучасток. У них тоже есть моторные лодки. Но вряд ли и они согласятся вас везти. По Большой голове и их лодки тоже не поднимутся. Четыре километра — пожалуйста!..

Четыре километра всего! И этот человек был нашей путеводной звездой! Он искренен, он даже сокрушен нашим видом. Только четыре километра, вплотную к этим Бирючевским порогам, вплотную к его центральному месту, Большой голове, — и ни на шаг дальше.

Мы обсуждаем, как быть, директор продолжает разводить руками. Открывается дверь, входит рослая девушка, та самая, что мелькнула перед нами в окне медпункта. Она одета в новый лыжный костюм, из-под брюк выглядывают кокетливые туфли, прошла, вскинув надменно сухую копну завитых волос, крепкая, статная, скосила глазом на нас, унылых, замученных, заляпанных грязью, мокрых и мятых.

— Михаил Павлович, тут новенькая просит, чтоб ее переселили к подруге, — она нервно постукивает пальцами по углу стола, а лицо по-прежнему замкнуто, выправка горделива.

Директор отмахивается.

— Ладно, утрясем.

А она не уходит, возвышается над столом, глядит в стену, и только нет-нет да ее глаз настороженно и жадно косит в нашу сторону. Новые люди в этом глухом месте, пусть помятые, пусть грязные, измученные, непривлекательные, но новые, нагрянувшие внезапно из обширного внешнего мира, наглухо закрытого лесами.

— Все-таки, как решим, Михаил Павлович? Переведем ее или не будем переводить?..

Пальцы продолжают нервно постукивать по столу.

— Да успеем с этим! Тут у нас другое решается. Обожди, договорюсь вот с товарищами… Так как, ребята, свезти вас до сплавучастка? Тут четыре километра, через десять минут там будете.

Что нам еще делать — четыре так четыре, все шаг вперед, мы измучены, нам тяжело идти пешком. Там хоть обсушимся, попьем горячего чая…

— Везите, — соглашаемся мы.

А девушка молча повернулась, с той же горделивой осанкой прошествовала к двери, бросила через плечо:

— Я переведу ее…

— Переведи, переведи, — согласился директор и, уловив в наших взглядах вопрос, пояснил: — Это наша старшая медсестра. Скучновато ей здесь, молодой, среди стариков.

26. СЕВЕРНЫЙ ХАРАКТЕР

Сплавучасток — четыре дома, прижатые к реке лесом.

Я выскакиваю из лодки, иду навстречу мужчине.

— Здравствуйте. Мне бы мастера сплавучастка…

Лицо у мужчины мрачное, подбородок тронула рыжеватая щетина, маленькие глаза, прячущиеся под нахмуренными бровями, серы и холодны. Сам он невысок, довольно широк в плечах, из-под пиджака торчит конец кожаных ножен финки.

— Ну, я мастер. Чего вам?.. — отвечает он сумрачно, обегая меня взглядом с головы до ног.

Прием не из любезных. А от этого лесовика с хмурым, как сегодняшняя Онега, небритым лицом, с настороженным взглядом и ножом под полой потертого пиджака, мы зависим полностью. И нужно нам от него не так уж мало: во-первых, обсушиться, во-вторых, поесть, в-третьих, самое главное и самое невыполнимое — каким-либо путем перебраться через Бирючевские пороги до Ярнемы. Хотя бы до Ярнемы, а там рукой подать до конечной остановки парохода, там уже пойдут снова обжитые берега, там — цивилизованный мир.

Мастер терпеливо выслушивает меня, ни один мускул не шевелится на его лице, не прочтешь его мысли и в глазах — они спрятаны под брови — уставились мне в грудь.

— Что ж, — произносит в ответ он на мой длительный и, во всю силу моего красноречия, цветистый монолог, — пойдемте, пока у меня пристроитесь.

И, не сказав больше ни слова, он, чуть сутулясь, направился к крыльцу одного из домов.

Это и контора сплавучастка, это и жилье мастера Ямщикова — стол, две койки, телефон на стене, каждую минуту захлебывающийся яростным, хриплым треском.

Хозяин наш бросил через плечо: «Располагайтесь», — растопил печь и исчез. Через минуту и печь и веревки, протянутые по всей комнате от стены к стене, увешаны нашими брюками, плащами, портянками.

Мастер возвращается с рыбой — налимы, щуки, окуни. Откуда он ее взял? Как откуда? Из реки, конечно, в верши попалась.

— Значит, это ваша рыба? Вы поймали?

— А то чья?.. Не украл же…

Все с тем же выражением нелюдимости быстро чистит рыбу, варит уху. Мы перетряхиваем содержимое наших мешков.

— А хлеба нам хватит?

— Курить еще осталось?

— Э-э, немного же папирос…

На столе появляется исходящая ароматным паром густая уха. Хозяин виновато произносит:

— Не пересолил ли? На свой вкус готовил.

— Съедим, — успокаиваем мы его.

Он отрезает от буханки толстый ломоть, остальной хлеб кладет на стол, приглашает:

— Садитесь.

— А вы куда?

— Да у нас тут своя столовая. Я — с рабочими…

И, несмотря на наши горячие уговоры разделить с нами уху, он не остается, уходит в столовую, к обычному обеду, который, как мы позднее убедились, далеко уступал желтой, как янтарь, ухе. Он уходит, а мы, немного обескураженные, смущенные таким гостеприимством, прочно садимся за стол.

— Ребята, смотрите, он и папиросы нам свои оставил.

Да, на столе лежит свежая пачка папирос с коробкой спичек. Все, что мог, сделал, а сам ушел этот мрачный на вид, неразговорчивый человек.

Нам не в новинку такие люди, как Александр Алексеевич Ямщиков. Они часто встречались на пути, эти северные характеры. В первую минуту они кажутся отчужденными, сумрачными, даже враждебными, но несколько дружеских слов — и на угрюмых лицах появляются застенчивые улыбки. Можно рассчитывать на самое горячее участие с их стороны, на самую искреннюю помощь, можно вполне довериться — не подведут, не предадут, не обманут. Таких людей можно встретить, наверное, в любом другом месте, но здесь с ними сталкиваешься чаще. Они неотъемлемая часть этого былинного края.

Мы хлебали горячую уху, прямо руками ели разваренное нежное налимье мясо, благодарно восхваляли нового хозяина. В дверь постучали, вошел парень — сплавщик в высоких резиновых сапогах, поздоровался.

— С вами, товарищи, женщины не было? Не оставили, случаем, где ее?

— Женщины?.. — Мы недоуменно переглянулись. — Нет, мы все здесь. Никакой женщины с нами не было.

— А мы думали, ваша… Тут одна на том берегу давно уже стоит. Значит, не ваша?

— А может, она ваша?

— Наши горластые, как подойдут, сразу кричат, а эта стоит и молчит. Не из вашей ли компании, подумали. Хотели уж лодку к ней гнать. Ну, раз не ваша, пусть себе стоит. Коль нужно будет — крикнет.

Парень вышел, а мы продолжали свой обед.

Я выскочил помыть липкие после рыбы руки. На улице скупо сеял мелкий дождик, плотные облака прижимались к зубчатым краям высоких берегов, суровая Онега несла на себе рассыпанные бревна, шумела вода на Большой голове.

На противоположном берегу, у самой воды, я разглядел одинокую женскую фигуру. Она неподвижно стояла и смотрела на наш берег: ничем не покрытая под дождем голова, светлые волосы окружают лицо, короткое пальто наглухо запахнуто, руки спрятаны в рукава, из-под пальто — ноги в лыжных брюках. Она! Та девушка, что появлялась перед нами в кабинете директора Дома инвалидов. Стоит, смотрит, не двигается, молчит…

27. КАМЕННАЯ ДАМБА

Мы загостились у Александра Алексеевича. Сюда нелегко забраться, а выбраться еще труднее.

Есть выход — сколотить плот ниже Большой головы и спустить нас на плоту. Но для того, чтобы не застрять с этим плотом на какой-нибудь отмели, нужен проводник. Не располагает к увеселительному путешествию и погода: промозглый дождь не перестает, между высокими онежскими берегами гуляет холодный, по-настоящему осенний ветер. Мы же все одеты не очень тепло, и потому нас не соблазняет свободное плаванье среди романтических берегов.

Ямщиков крутит ручку своего беспокойного телефона, старается связаться с конторой. Это не так-то просто, на одном проводе висят телефоны разных организаций, все звонят, все требуют, чтоб именно им освободили линию. У Ямщикова есть кой-какие дела, ради которых рано или поздно придется высылать лодку, с этой оказией можно и нас подбросить.

А пока мы торчим на гостеприимном сплавучастке, ночуем в общежитии вместе с рабочими.

Мой сосед по койке загулял, вернулся поздно, когда свет был потушен. Я слышал, как он ощупывал кровать, ругаясь вполголоса, выбрасывал из-под простыни поленья. А утром, разумеется, виновник тайных ночных похождений с добродушной ухмылкой выслушивал остроты своих товарищей.

Еще один серый, тягучий день полного безделья. Мы бродим по берегу.

Участок мастера Ямщикова чуть ли не самый тяжелый на Онеге. Все Бирючевские пороги проходят по нему. Рядом, в десяти шагах, — Большая голова, ниже, в какой-нибудь сотне, — Малая. Здесь чаще всего забрасывает на берег бревна, в прошлые весны постоянно набивало огромные заторы.

Затор молевого леса — трагедия. Тысячи бревен несет река вниз по течению. Тысячи, десятки тысяч — огромных, в обхват толщиной, средней толщины, тонких, длинных, коротких бревен день и ночь тянутся и тянутся вниз по течению, задерживаются в тихих заводях, ударяясь друг о друга тупыми и тяжелыми мордами, несутся на быстринах, переворачиваются, скачут на порогах — не дай бог, подвернуться здесь лодке под такое налитое речной тяжестью бревно! Многие из них набухают водой, сначала опускается у них один конец, на поверхности воды остается торчать макушка. Такая лесина — кандидат в «топляки». Вяло и медленно волочит она свой набухший конец по дну, пока вся не напитается речной водой и тихо не уляжется на песок или ил заводи. Такой топляк — мертвец в молевом сплаве. Он будет лежать в воде, гнить, заноситься песком, зарастать илом, под ним станут отлеживаться в жаркие дни вялые налимы, а его древесину, учтенную в кубометрах, вычеркнут из приходных книг. Десятки, может, сотни останутся лежать на половине речной дороги, ставшей им покойной могилой, а тысячи бревен упрямо идут вперед и вперед. Но вот одно из этих напористых бревен прочно садится на песчаную косу или на отмель. В него упирается второе бревно, третье, десятки бревен, сотни, тысячи несет течение. Бревна, большие и маленькие, легкие и тяжелые, громоздятся друг на друга, создают хаотическую баррикаду, перекрывают всякое движение. Порой они ложатся так крепко и так плотно, что выше по течению река начинает выходить из берегов. Дикое нагромождение, затор из бревен, как пробкой, закупоривает реку, перерезает сплавную артерию. Час за часом приплывают новые бревна, день за днем растет величественная баррикада.

Затор — трагедия для сплавщиков. Нужно разбирать эту обитую, нагроможденную из тяжких намокших бревен гору, нужно прокладывать дорогу поступающему лесу. Нужно выкатывать лес на берег, водружать штабеля за штабелями, чтобы потом их сбросить обратно в воду. Нужно найти в хаосе торчащих во все стороны торцов и перекрещенных бревенчатых туш то, что держит весь могучий завал, те бревна, что противятся властному напору реки — найти сердце затора, его ахиллесову пяту, найти и поразить. Тогда течение сорвет весь затор, бревна рассыплются по воде и поплывут дальше, протискиваясь друг между другом, сдирая с себя остатки коры. Часто таким сердцем затора бывают одно или два бревна, которые нужно или вытащить, или перерубить. Против них вооруженные баграми и топорами выступают смельчаки. Не каждому-то доверяют это. Рухнувший затор может подмять, убить, утопить, покалечить.

И, как в любом деле, на сплаве есть свои артисты, художники, вооруженные баграми. Встаньте на бревно, хотя бы на самое толстое, попробуйте удержаться на нем, когда оно лежит не на берегу, а плавает в воде. Оно легко вертится, малейшее движение, неосторожный жест рукой — и вы окажетесь в воде. В Каргопольском музее на скромном месте среди других фотографий висит одна: четверо мужчин, вооруженных баграми, стоят на одном плывущем бревне. Вчетвером на бревне, стоя во весь рост, они переезжают Онегу. Тут всем четверым нужно действовать так слаженно, как одному, все четверо должны стать единым организмом. Очень распространенный трюк среди сплавщиков — поставить бутылку на конец гладкого бревна, переехать за реку и вернуться обратно. Бутылка (разумеется, если она не порожняя) в этих случаях становится наградой артисту. Впрочем, теперь такое артистическое искусство запрещается, так как оно идет вразрез с правилами техники безопасности. Вдохновенные артисты тоже порой ошибаются, а здесь ошибка не всегда-то кончается одним купанием, бывают и несчастные случаи.

Но вернемся к заторам. Каждый год на мастерском участке Ямщикова, особенно весной, вода заносила на берег целые горы бревен, каждый год немноголюдной, в три десятка человек, бригаде приходилось разбирать их.

Для того чтобы отделить опасную низину, куда набивались бревна, от реки, решено было построить дамбу.

Я иду по этой дамбе. Вся она сложена из валунов, местами ее высота почти в два человеческих роста, местами в рост. Дамба тянется вдоль берега. Я иду, пугаю разгуливающих по ней коз, а конца дамбе нет. Камень к камню, крупные ноздреватые валуны, гладко обтесанные рекой булыжники — почти на четверть километра тянется дамба. Она сложена зимой, в промежутки между основной работой. Всего каких-нибудь тридцать человек сооружали ее. Три десятка, одна бригада Ямщикова, без всякой помощи, без каких-либо механизмов, орудуя веревками и жердями. Вся эта дамба весит, наверное, многие сотни тысяч тонн. Значит, каждой паре рабочих рук пришлось поднять и перенести сотни тонн камня. Сотни! И это в промежутках между лесозаготовками (сплавщики зимой работают в лесу), это при лютых морозах, голыми руками, с помощью одной-единственной лошаденки!

Я шагаю по дамбе, разглядываю и удивляюсь. Памятник труда! Просится дежурное слово — «героического». Нет, не героического, памятник обычного, рядового труда. Об этом не писали в газетах, это не славословили на митингах, возможно, обмолвились раз-другой добрым словом на собрании и забыли, приняли как должное. И действительно, что тут прославлять, кого удивишь крохотной дамбой, если воздвигаются плотины, перерезывающие необузданные сибирские реки, запирающие наглухо Волгу. Без гордости, как на должное смотрят и сами рабочие на свою дамбу, никто из них не указал нам на нее, никому в голову не пришло похвалиться. Сотни тонн камня пусть на сильные, пусть на привыкшие к тяжелой работе руки, сотни тонн не на железный ковш экскаватора, не на кованую стрелу подъемного крана, не на моторы, мощь которых измеряется табунами лошадиных сил, а на пару человеческих рук!

Да, обычное, да, заурядное, да, повседневное! Удивляет это только потому, что труд наглядно сохранился, он в этих камнях, и когда ступаешь по ним, то невольно прислушиваешься к их безмолвному воплю: «Сколько нас здесь! Какие мы тяжелые! Попробуй хоть приподнять одного из нас!» А сколько труда у этих ребят, с которыми я ночевал бок о бок, не сохранилось в таком наглядном виде. Заторы бревен, разобранные ими, не оставили после себя следа, тяжелые, набухшие, водой бревна уплыли по воде. А просто окатка бревен с берегов, а выкатка в штабеля, а сопровождение караванки, а зимние лесозаготовки! Если б весь этот труд овеществился, наверно, выросла бы каменная пирамида не ниже удивляющей человечество любой из египетских пирамид!

Течет сжатая высокими берегами река, плывут по ней рассеянные бревна, крутятся, ныряют они на порогах. Где-то работают ребята, с которыми я разговаривал утром. Пустынно на берегах, не видно их, как не виден со стороны и их труд. Обычное не сразу разглядишь, будничное никогда не поражает. И только каменная дамба, бесхитростное сооружение, их побочное детище, работа мимоходом, приоткрывает глаза на величие дел горстки рабочих, затерянных в лесной глуши, нисколько не лучше и нисколько не хуже, чем сотни и тысячи тех, с кем мы каждый день встречаемся.

Оглянемся же на будничное и воздадим ему хвалу.

28. ГУЛЛИВЕР НА ЧАС

Собственно, конец нашему путешествию! Лодки, баржа, ночь без сна в тесной пароходной каюте, краткий отдых в доме славного человека, председателя колхоза Павла Ивановича Ветошина, отдых с баней.

О жестокое русское наслаждение — баня по-черному, когда из темного ада выходишь пьяным на свет яркого дня!..

Теперь мы сидим на аэродроме города Онеги, терпеливо ждем самолета. Аэродром крошечный, просто луг, на обочине которого мирно пасется стадо коров. Ночью прошел дождь, и окружающие леса влажно дымятся. Из гущи черной, мокрой хвои голубыми языками поднимается пар, словно в глубине леса горят тысячи костров.

Мы ждем самолета, чтоб вылететь в Архангельск, глядим на небо, считаем минуты. За время путешествия мы привыкли ждать, тоскливо уставясь на дорогу: ждали попутных машин, ждали лодок, пережидали разгрузку баржи, ожидали пароходы, пригородные поезда, мы привыкли ждать часами, днями, по нескольку суток. Вся разница только в том, что сейчас мы ждем помощи не с земли, а с неба.

И эта помощь падает из-за облаков. Маленький самолетик, встряхиваясь на кочках, бежит по лугу. Он настолько мал, что мы все в него не уместимся, летчику придется делать второй рейс.

Застекленная со всех сторон кабина, рядом со мной пилот, впереди приборы. Тень от самолета гладит на прощание луг, возле крошечного домика стоят мои товарищи, смотрят вверх. До сих пор мы ни на минуту, ни днем ни ночью, не расставались. Я оторвался от земли, оторвался от друзей, пока что на время, часа через два на Архангельском аэровокзале мы снова сойдемся вместе. Но теперешнее расставание — напоминание о том, что скоро нам придется проститься. Боря Филев отправится в свой Киров, мы, трое москвичей, разъедемся по своим домам, в разные концы большого города.

А самолет лег на курс. Подо мной, за тонким стеклом и полукилометровой толщей воздуха, лежит та земля, по которой я ходил пешком, плыл по ее рекам, колесил по озерам, трясся на попутных машинах по истерзанным дорогам. Сейчас я вырос над этой землей, смотрю на нее сверху, с высоты великана. Внизу леса, они мне теперь по щиколотку, не выше. Я пристально в них вглядываюсь, с трудом различаю высохшие матерые ели, узкие, как проведенные по линейке, просеки, извивающиеся, беспомощные дороги. Густые леса, дикие, непролазные, я, великан, спокойно перешагиваю их. В эти минуты мысли мои тоже огромны и спесивы, как мой рост. Мне даже нелепым кажется, что вчера, сегодня утром, час назад я суетился там, под моими великаньими стопами. Неужели это я ползал по таким вот узеньким дорожкам, ощупывая собственными подошвами каждую рытвину на них, каждую вымоину? Те микроскопические рытвины и вымоины, что не смог бы увидеть теперь под самым огромным увеличением. О существовании их я бы и не подозревал, если б не воспоминания о моей прежней, пигмейской жизни. А они устрашали меня, бросали из стороны в сторону в кузове грузовика.

Река — узенькая полоска воды. Я перешагнул ее вместе с обступившими лесами, с полями, с прибрежными деревеньками, с крошечной, как карманная игрушка, шатровой церковью. Я бы вглядывался в эту церковь, гадал бы, какого она века, влезал бы внутрь, чтоб помочь Севе Перченкову искать иконы старинного письма. Один мой шаг — и нет этого, один шаг — и целая жизнь позади, в прошлом.

Лесное озеро! О, оно даже достойно моего великаньего внимания! Как жесткой травой, обросли его берега лесом, посреди озера — кочка, лесной остров. На одном из берегов маленькая полянка, на ней одинокая избушка. Полянку вместе с избушкой, с доброй половиной заливчика я легко бы мог сейчас прикрыть своею ладонью. Наверно, время от времени эту избушку навещает какой-нибудь Иван Васильевич, разжигает в ней по вечерам каменку, варит уху…

Прогрызаясь сквозь лес, ожесточенно изгибаясь, ползет к озеру узенький — блестящая черная нить — ручей. Он, наверное, еще более глухой, менее обжитый, чем тот Тесовый ручей, щедро населенный окунями. Светлую память оставил он нам!

Размашисты мои шаги, не успеваю во все вглядеться — за спиной осталось озеро, лесная избушка, ручей, просачивающийся сквозь лес.

Я иду по лесам без конца и без краю. Но вот среди них одна за другой начинают появляться северные пустыни, обширнейшие ржавые болота, трясины без намека на какую-нибудь жизнь. Они велики даже для моего полукилометрового роста, для моих размашистых шагов. Слизистая, влажная накипь — болячки на земле! В этих местах земля вылиняла, лес не растет, еле заметная кой-где торчит редкая щетина высохших от обилия влаги деревьев. Изредка воронеными металлическими краплениями поблескивают лужи и крохотные унылые озерца. Когда-то все эти трясины были обширнейшими озерами. Порой можно различить след белых берегов настолько отчетливо, что я бы легко очертил их пальцем.

Рыжие пустыни — «белые пятна» на земле. Человек с высоты великаньего роста не раз, конечно, бросал на них взгляд, но никогда еще не притрагивался к ним рукой. Никогда! И меня, великана, возомнившего о своей силе, берет досада. Как бы мне хотелось запустить в эту трясину свои руки, вычерпать жидкий ил, создать твердые берега, чтоб они до краев наполнились чистой, здоровой водой.

Но меня успокаивает одно: раз человек видит эти болячки на теле земли, он непременно — рано или поздно — примется их лечить. Уже сейчас нет-нет да я вижу дорогу, перерезающую трясину. Она устлана стволами деревьев, по ее обочине, как выветренные кости, лежат упавшие березки. Человек уже оставляет здесь свои следы, упрямый и ненасытный человек, которому всегда будет не хватать места для жизни.

Я прошагал через все трясины, через леса, перегораживающие их, — и снова обжитой край. Вот широкая река с застывшими на ней пароходиками и баржами, отбрасывающими за собой неподвижный пенистый след. А берегов у этой реки, собственно, нет. Все они завалены штабелями леса. Штабеля тянутся бесконечными рядами, невольно они вызывают сомнение: неужели их собрали те маленькие люди, те мельчайшие существа, которых я могу различить, только с усилием напрягая свое зрение? Насколько они малы сами по себе, настолько велики их дела. Я вспоминаю рабочих из бригады Ямщикова, вспоминаю их каменную дамбу…

Пошли дома, дома, дома, нет им конца, хотя я и шагаю через них своею великаньей поступью. Огромные корпуса заводов… Массивная труба чуть ли не достает до моего лица. Я, как в жерло пушки, заглянул в ее пасть, а она в отместку обдала меня дымом.

Весь мир встает на дыбы — самолет разворачивается на посадку. Дома растут, улицы становятся шире, машины на дорогах уже не кажутся хрупкими и беспомощными, все отчетливей видны сами люди. Мир растет, а я, недавний великан, съеживаюсь. Прошло отпущенное мне время быть Гулливером над землей.

Самолет, подскакивая на ухабах, выруливает в дальний угол аэродрома. Я вылезаю, ступаю ногой на твердую почву. Я снова, как все, обычный среди обычных, простой человек. Мои мысли тоже скатились со спесивой великаньей высоты, суетные заботы охватили меня: достану ли билеты, не опоздаю ли на московский рейс?..

Content

Владимир Тендряков
Онега