Паулина Киднер

Мой тайный мир

С любовью посвящаю мамочке и папочке — Эдди и Джой Мастерсом. На все мои бесчисленные: «Сделайте милость…», «Не откажите в любезности…», «Не могли бы вы…», «Не одолжите ли мне» — ответ всегда был один: «Да!»

Спасибо вам обоим за все! Лучших друзей мне было не найти.

Вступление

…Мы трое — Сара Кеннеди, Паулина Киднер и я — стоим посреди поля близ ущелья Чеддер-Гордж. У наших ног маленькая клетка, накрытая тканью. Паулина нагнулась и открыла дверцу. Ничего не произошло. Мы все замерли в ожидании. Вдруг из клетки появилось бурое существо с огромными ушами и сделало несколько скачков вперед. На миг остановившись, оно осмотрелось, впервые в жизни увидев со всех сторон необъятный простор. Но пауза окончена — и вот уже существо мчится что есть мочи в направлении окаймляющих поле зарослей густой травы. Скрылось — и все мы вздохнули с облегчением. Состоялся еще один триумф женщины, беззаветно посвятившей многие годы жизни выхаживанию самых разнообразных зверюшек, попавших в беду.

Животное, о котором шла речь, не было таким уж редким. Это был обыкновенный заяц-русак, и тем не менее в глазах Паулины он имел такую же важность, как бенгальский тигр или гигантская панда. Его принесли Паулине крохотным зайчонком, чья жизнь висела на волоске, и она днем и ночью час за часом выкармливала его молоком, прежде чем у него достало сил есть более солидную пищу. Что и говорить, поспать вволю — непозволительная роскошь для Паулины.

Под ее материнским оком зайчонок мало-помалу вырос в сильного здорового зайца, и вот настал момент, когда его можно было выпускать на волю. Прежде чем сделать это, она тщательно подобрала место, заботясь о том, чтобы там у него не было врагов, которые только и ждут легкой добычи в виде наивного существа, не знающего о кознях дикой природы.

Она наблюдала эту сцену со смешанными чувствами, подобно тому, как мать глядит вослед сыну, покидающему родительский кров. Конечно же ей было грустно расставаться со своим питомцем, в которого она вложила душу, но она была счастлива, потому что дала ему шанс, несмотря на все превратности судьбы.

Мы с Сарой ничуть не удивились, когда среди достойных финалистов, претендовавших на премию в конкурсе «Страна зверей», жюри в составе Дэвида Беллами и Ли Даррелл назвало Паулину Киднер лауреатом премии 1995 года. Какое счастье для нас было вернуться в Центр по спасению животных «Тайный мир» (так теперь называется ферма Нью-Роуд), поздравить Паулину с присуждением премии (чем она, в отличие от нас, была несказанно удивлена) и поблагодарить ее за все те чудеса, которые она творит, спасая попавших в беду животных, а также за усилия по просвещению широкой общественности в том, что касается защиты дикой природы.

Паулина принадлежит к той удивительной породе людей, которые куда больше волнуются о подопечных, нежели о себе самих. Более самоотверженной души днем с огнем не сыщешь. И несмотря на все проблемы, с которыми она сталкивается, она умудряется оставаться бодрой и веселой — сама признается, что неделю за неделей учится этому у своих питомцев!

Ее миссии никогда не наступит конец. Тяжело говорить, но не иссякает поток братьев наших меньших, попадающих в различные передряги и нуждающихся в помощи ее Центра. Остается лишь надеяться, что она, как и другие ей подобные, всегда будут готовы протянуть страждущему дружескую опытную руку.

Итак, я рад пригласить вас в «Тайный мир» — войдем в него, прикоснемся к тем удивительным вещам, которые окружают Паулину, почувствуем себя участниками событий, которые там происходят. Ну, а затем — не пожалеем дня, съездим к это восхитительное место под названием «Тайный мир», увидим все собственными глазами! Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать и услышать! Я уверен, вы будете потрясены, как были потрясены Сара и ваш покорный слуга, когда недавно приехали к Паулине в Центр, навьюченные всевозможной аппаратурой, чтобы сделать ее беспримерную работу достоянием возможно более широкой аудитории. Да дарует ей Бог удачу на ее пути!

Десмонд Моррис

Глава первая

Субботний ребенок

Редко бывает такая ночь, когда бы я не выходила к амбару, над входом в который висит табличка: «ТАЙНЫЙ МИР: ЦЕНТР ПО СПАСЕНИЮ БАРСУКОВ И ДРУГИХ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ». Это место для меня священно. Здесь я разбила клумбу в память о своей закадычной четвероногой подруге. Прихожу сюда и сажусь рядом на скамеечку. Вы спросите — что это за блажь такая, сидеть в полной темноте? Но ведь темное время суток — это как раз та пора, когда мы бывали вместе, деля друг с другом радости и горести. Она положила начало всей моей работе с дикими животными, и в память о ней я продолжаю эту работу. МНЕ ЕЕ ТАК НЕ ХВАТАЕТ!

С золотой поры малолетства моя любовь к животным всячески поощрялась. Хотя, если говорить честно, она стоила моей матери (не меньше меня питавшей страсть к братьям нашим меньшим) немалых сил. Помню, в школе я с гордостью перечисляла, сколько у меня домашних любимцев — три собаки, кролик, морская свинка, две золотые рыбки, хомяк и еще белки.

Нас с сестрой учили уважительно относиться к животным и думать сперва об их нуждах, а уж потом о своих. (Всякий, кто когда-нибудь катал расфуфыренную, как принцесса, собачонку в кукольной детской коляске, понимает, что я имею в виду!) Ну и, конечно, кормили животных у нас в доме в строго определенные часы, как и двуногих членов семьи. Уже тогда я начинала осознавать, с каким пониманием животные относятся к привычному, ненарушаемому порядку вещей и к тому, что с ними хотят пообщаться.

Когда у нас появился хомячок Хэмми, мы решили поставить его клетку в кухне. Слов нет, в компании с таким забавным существом очень весело, но потом интересы гигиены все-таки взяли верх, и клетку переставили в другое место. Поскольку хомяки привычны к ночному образу жизни, он сперва весьма неохотно покидал уютную постельку ради порции овсянки, которую мы готовили для всей семьи холодным зимним утром, а впоследствии стал выскакивать, едва уловив ее запах. Выпучив заспанные глазки, он просовывал чуткий нос сквозь прутья клетки, давая понять, что его светлость изволили встать к завтраку, и при этом желая — для страховки — убедиться, что мы о нем не забыли.

К сожалению, судьба оказалась неблагосклонна к этому милому существу. Все знают, у каждого ребенка свои причуды; так вот, моя старшая сестрица Джуна, которой к тому времени исполнилось десять лет, не любила принимать ванну в одиночестве, требуя, чтобы кто-нибудь составил ей компанию. И то сказать, ванная комната у нас располагалась в темном, глухом уголке, а когда по полу бегает маленькое забавное создание, ничуть не страшно, даже приятно! Но как-то раз Джуна машинально выскочила из ванной, не глянув предварительно на пол… Правильно, под ее чистенькой розовой пяткой раздался отчаянный визг. Может, и выходили бы зверька, если бы мама, считавшая бренди чудодейственным средством от всех недугов, не напоила его этим лучезарным напитком. Сказать по совести, оно иногда помогает, только не в этот раз.

Судьба второго нашего хомячка была еще драматичней. Находясь опять-таки в ванной, Джуна — то ли почувствовав, что ей холодно, то ли заслышав чьи-то шаги — резко захлопнула дверь… После этого случая на семейном совете было решено не заводить больше хомяков, пока Джуна не перестанет бояться пользоваться ванной в одиночестве. И вот когда Джуна подросла и преодолела в себе этот страх, у нас появился Хэмми Третий — ну, этот прожил счастливую, долгую (по хомячьим меркам) и полнокровную жизнь! Правда, однажды он потрепал нам с сестренкой нервы, когда удрал от нас. Он жил в кукольном домике. Как-то раз смотрим — его нет! Началась страшная суматоха со слезами, взаимными упреками и выяснениями, кто должен был его стеречь. После полутора часов содома мы вынуждены были признать свое поражение и молить судьбу, чтобы он вернулся сам. И вот все семейство — мама, папа, Джуна и ваша покорная слуга — сидим и смотрим телевизор, и вдруг мама начинает смеяться и показывает пальцем на диван. Под покрывалом от подушки к подушке двигается какой-то странный бугорок…

А сколько раз в нашем доме совершалось таинство рождения! То морская свинка принесет потомство, то наши собачки ощенятся, и уже в те юные годы я познавала радость забот о крохотных созданиях (хотя, надо признаться, большая часть этих забот все-таки ложилась на плечи мамы!) — и грусть, когда нашим питомцам приходила пора отправляться) к новым хозяевам. Единственным утешением в таких случаях служила надежда, что в новом доме их ждут такие же любовь и забота, как и в нашем. Домашними любимцами могут быть разные звери, но общее у всех то, что они требуют вашего общества, а значит, им нужно уделять время, и немалое. Порою я слышу упреки, что больше забочусь о животных, чем о людях. Пусть говорят, если им так хочется!

Видимо, то, что я рано приучилась баловать своих питомцев, и послужило причиной сокрушительного фиаско моего сценического дебюта. Восьмилетней девчушкой я выступала на воскресных утренниках в школе с чтением стихотворения «Беги, кролик, беги!», а гвоздем программы должна была стать настоящая крольчиха из моего домашнего живого уголка. Однако во время первого представления длинноухая артистка сидела как пришпиленная у меня на руках и не думала никуда бежать; иные зрители даже подумали, будто это чучело. Ну ладно, ко второму представлению я подготовилась основательно, припася в качестве приманки несколько листьев салата-латука, который намеревалась положить в уголке сцены — какой кролик не соблазнится и не побежит! Когда же я, вся изведясь, дождалась своей очереди и вышла на сцену, выяснилось, что приманка благополучно съедена. Негодница крольчиха и на втором представлении спокойно просидела у меня на руках — еще бы, ведь бежать ей было не за чем! Считаю, это был мой первый урок работы с животными.

Когда я была ребенком, наша семья не раз переезжала — того требовала работа отца, служившего в полиции графства Кент. Обустройство на новом месте мы всегда начинали с того, что искали наиболее подходящие маршруты прогулок с собаками. На утреннюю прогулку их всегда вел папа, на дневную — мы трое: мама, Джуна и я. Как сейчас помню наши первые прогулки, когда мы жили в Уолдерслейде: маршрут проходил по заброшенной дороге, тянувшейся прямо от нашего дома до самого леса.

Уже в ту пору осень была моим любимым временем года. Улица, на которой мы жили в Уолдерслейде, называлась Каштановая — она и в самом деле была обсажена каштанами. Возвращаясь из школы домой, я любила бродить меж золотых курганов, с особым удовольствием наблюдала, как ветер кружит листья, будто вдыхая в них жизнь, и разбрасывает по дороге. А когда шел дождь, наступал поистине мой праздник, особенно под вечер, в сумерки. Потоки воды стремятся по улицам, точно горные реки, играя отраженным светом уличных фонарей; одно за другим зажигаются окна, и капли скатываются вниз по стеклам, запотевшим от домашнего тепла. Я же, нахлобучив шляпу и закутавшись в шарф, весело шагаю домой, пиная ногами сухие золотистые холмы; от такой физзарядки щеки у меня пылают как огонь. А я уже предвкушаю удовольствие от горячего кофе, который — я надеюсь — будет готов к моему возвращению, может быть, даже с ячменными лепешками! Какими живыми все-таки могут быть воспоминания!

Гуляя с собаками по лесам, я, как, наверное, и большинство молодых, мало что знала об их исконных обитателях. Я любовалась семейками грибов, разбежавшимися по одряхлевшим пням, густыми мхами, укутавшими зеленым одеялом стволы поваленных деревьев, но понятия не имела, что и грибы и мхи — часть жизненного цикла; под их воздействием медленно распадаются отмершие листья и древесные ткани, вскармливая собою почву, чтобы по весне возродилось к жизни новое поколение растений. Мне и в голову не приходило, что среди многообразных видов, составляющих дикую природу, немало таких, которые нуждаются в защите. Слава богу, в наши дни образование помогает людям восполнить этот пробел.

Когда мы переехали в Уиллсборо, что близ Эшфорда, маршруты наших прогулок пролегли по просторным полям и доходили до фермы Хинксхилл. Однажды, во время прогулки с собаками, моим глазам предстало странное зрелище: ограда лесничества, на котором лесник, охранявший дичь, развесил «трофеи» — убитых им животных, считающихся вредоносными, чтобы показать, с каким рвением он занимается своим делом. На колючей проволоке висели тушки кротов, белок, горностаев и ласок. К счастью, в наши дни такие вещи практикуются все реже — со времени Второй мировой войны число лесников, «охраняющих» дичь, заметно сократилось, что позволило восстановить численность многих видов животных — в частности, черного хоря, который наверняка был бы полностью истреблен у нас в стране, если бы преследование продолжалось.

Подгоняя собак, я со всех ног бросилась прочь от этого жуткого места и с тех пор выбирала другие тропки для прогулок. Но маршрут неизменно заканчивался фермой, расположившейся у подножья высокого крутого холма. Это было крупное молочное хозяйство, и мне разрешалось заходить поглядеть на телят, которые рады облизать тебе пальцы, а потом полюбоваться импозантным хирфордским быком с блестящим медным кольцом в ноздрях. Я любила запахи фермы: сладкий — сена и резкий — коровьего хлева. Час за часом пролетал незаметно, но тогда я и подумать не могла, что фермерство заинтересует меня как занятие, которому можно посвятить жизнь.

Достигнув отрочества, я стала подрабатывать в летние месяцы, катая желающих на осликах, которых мы брали в Сент-Мэрис-Бей, по пляжу в Даймчерче. От клиентов отбоя не было, и, когда стояли блаженные солнечные денечки, мы день-деньской бродили то вдоль по пляжу, то с горки на горку, водя на поводу наших длинноухих помощников. Ну, а в ненастье отсиживались под крышей, ожидая, пока дождь кончится. (Как бы я ни любила дождь, но в непогоду ничего не заработаешь!) Золотые были дни — тут и игральные автоматы, и кулечки со сладостями, которыми нас щедро одаривали клиенты, и забавные огоньки «иллюминации» — несколько разноцветных лампочек на черном проводе, провисшем над главным входом.

У меня была ослица приятного кремового окраса по кличке Бемби. Мы быстро сделались закадычными подружками. Уже потом, зимой, мы иногда брали ее к себе — папа арендовал для нас небольшое поле. Это была очень умная ослица, она даже показывала «фокус»: когда ела сливы, непременно выплевывала косточки.

Даймчерч стал местом моей первой любви. Так, ничего особенного не могу вспомнить — помню только, что мальчика звали Джеймс и он помогал мне справляться с ослами. Ах да, немаловажная деталь — он всегда брал с собой на обед сыр и лук. Сами понимаете, целоваться с ним после этого было ой как непросто! Возможно, поэтому мое чувство к нему так быстро прошло.

Для меня было потрясением, когда после 27 лет безупречной службы отец решил уйти из полиции и занять пост мирового судьи в Бристоле. Это значило, что нам предстоял переезд в Сомерсет. К тому времени моя сестра уже работала на ферме в Хай-Холдене; она и ныне живет в Кенте, удачно вышла замуж и создала прекрасную семью.

Когда мы переехали в Сомерсет, я сразу полюбила это место. Правда, здесь не было ни фруктовых садов, ни привычных глазу силуэтов конических крыш амбаров, где сушится хмель, ни гряды меловых холмов, как в Кенте. Зато были другие картины, куда более богатые красками, а главное — какое разнообразие зверей и птиц!

Первое, что мне предстояло сделать, — найти работу, пятнадцать лет я решительно отказалась продолжить учебу школе (сказалось унаследованное от матери упрямство!), но у меня не было специальности. Первая попытка работы в магазине провалилась с треском (хотя лишь после трех недель я поняла, что это — не для меня).

Папа предложил мне попытать счастья на ферме, и вот я уже шагаю на ферму Пенниуэлл близ Тронбери, где имелась вакансия доярки, для собеседования. Ферму эту держали мистер и миссис Болл; у них было большое стадо гернсийских и джерсийских коров, и, кроме того, они разводили цыплят на продажу. Для жилья мне предложили фургончик на колесах; правда, от него до фермы нужно было порядочно отшагать, зато, помимо жалованья, полагались стол и стирка белья. Потрясающие условия!

Из деревни (где у нас не было других соседей, кроме пожилой четы, жившей в конце дороги) на ферму вела извилистая тропка; когда я распаковала пожитки в своем — именно своем! — фургончике вдали от родительского дома, я поняла, какой серьезный шаг сделала в пятнадцать лет.

Говорят: кто родился в субботу, тому суждено в поте лица своего добывать хлеб свой. Я, субботний ребенок, убедилась, что это действительно так. Рабочий день у меня начинался в шесть утра и кончался в шесть вечера. После каждых 12 дней полагался уик-энд, когда мне нужно было всего-навсего подоить коров да покормить цыплят, — зато вторая половина дня оставалась в моем распоряжении.

…В свой самый первый день я встала в половине шестого, чтобы в шесть быть на месте. Мне показали, как загонять коров с поля в сарай для дойки. Видимо, в том, что мне быстро полюбился фермерский труд, сыграло свою роль одно обстоятельство; я начала карьеру в августе месяце, когда даже утречком уже тепло, — потянуло бы меня вставать так рано в холодном, сумрачном декабре? Я садилась на велосипед, одолженный на ферме, и летела через поля и рощицы, полные птичьего свиста. Приехав на место, я ставила велосипед к дереву и отворяла массивные деревянные ворота, которые следовало прислонить к ограде. Затем снова брала велосипед, ехала в поле и созывала коров, многие из которых еще лежали, жуя свою жвачку. Медленно и неохотно, но они все же поднимались — одни тянули время, другие, наоборот, бежали ко мне, в волнении качая головами. Джерсийские коровы чем-то похожи на оленей — такие же милые морды, огромные глаза и точеные ноги. Гернсийские все, как одна, рыжеватые с белыми пятнами, хотя и разных оттенков.

Даже рано утром над коровами неизменно вился рой мошкары. Отгоняя назойливых насекомых хвостами, животные шествовали по дорожке в направлении сарая для дойки, а я ехала следом на велосипеде.

Поблизости от фермы я снова объезжала их, чтобы убедиться, все ли на месте, — так, для порядка, поскольку они отлично знали, куда идти. Правда, иные не сразу входили в ворота, а прежде шествовали ко мне, обнюхивая своими влажными черными большими носами, — это было проявление любопытства; потом они все равно шагали в сарай следом за более послушными. Когда они проходили мимо меня в ворота, мне нужно было их сосчитать.

Главный дом усадьбы разменял не первую сотню лет, но неутомимая чета Болл немало занималась строительством, и он выглядел вполне на уровне. Двор окружали внушительные хозяйственные постройки, а на второй этаж большого каменного амбара, где размешался склад, вела солидная каменная лестница. С верхней площадки этой лестницы можно было наблюдать сцены выезда на охоту, происходившие при полном параде. Как правило, менее чем через десять минут выскакивала лисица; удирая от собак, она бросалась прямо под ноги охотнику.

После того как коров загоняли в сарай, их привязывали за шею веревками. В мои обязанности входило обмывать им вымя; следом шел мистер Болл и подсоединял к соскам доильный аппарат. Подходя к каждой корове, он называл ее кличку — в итоге я сперва научилась узнавать коров по хвостам (и, естественно, по той части тела, к которой хвост прикрепляется) и лишь намного позже стала различать их также и по физиономиям.

Со временем был оборудован новый сарай для дойки, и я стала доить самостоятельно. За время работы на ферме я научилась многим вещам. И у джерсийских и у гернсийских коров вкусное, жирное молоко. Но у всех коров разные темпераменты — одни хотят, чтобы их подоили первыми, другие, напротив, предпочитают быть последними, иные желают вставать в стойло справа, а есть такие, которым подавай только левую сторону. Словом, каждая корова — индивидуальность; как сейчас помню бочкообразную гернсийскую корову, которая невзлюбила меня и только и ждала случая, чтобы лягнуть.

Мне случалось видеть, как рождаются телята — обычно это происходит ночью. Какая радость, когда после девяти месяцев беременности, после трудных родов наружу выскальзывает влажный горячий теленок, от которого поднимается пар! Лежа на земле, он собирается с силами, чтобы поднять голову, и выпускает через ноздри жидкость, оставшуюся m со времени пребывания в материнской утробе. Затем, покачивая головой, он осматривается вокруг сквозь длиннющие ресницы. Проходит еще несколько минут — и вот он уже пусть нетвердо, но стоит на ножках. Корова облизывает его, стимулируя работу сердца и удаляя лишнюю влагу с кожи. Даже впоследствии, когда корова будет возвращена в стадо, она узнает своего теленка, а он — ее.

Первый теленок появляется у коровы, когда ей исполняется примерно три года. Тем не менее она еще числится телкой, пока не телится вторично — только тогда ее удойность достигает пика.

Как и все млекопитающие, первые 48 часов после родов корова производит колострум — особо густое молоко, содержащее большое количество антител. Если новорожденный его не получит, он может и не выжить. По истечении же двух суток молоко становится нормальным, и все, что не выпьет теленок, может взять себе человек. Чтобы оставаться дойной, корове нужно телиться каждый год. После отела она дает молоко в течение десяти месяцев, а затем ее молочный поток «иссыхает». Тогда ее нужно отвести в стадо к другим «сухим» коровам и в течение двух месяцев даты ей отдохнуть. Когда же она снова отелится, то опять начнет давать молоко.

Раздача корма, чистка и прогоны коров туда и назад — все это занимает много времени. Когда по окончании утренней дойки выгонишь коров обратно в поле, на часах уже десятый час — время завтракать! Если хорошенько потрудишься, то и традиционные овсянка и яичница с беконом покажутся тебе медом.

Ну, а в десять утра наступает черед кур — их нужно покормить, долить им воды и собрать снесённые яйца. Птицеводство на этой ферме поставлено на широкую ногу — тут для кур и многочисленные насесты, и опилки, в которых так приятно купаться, и ящики для наседок. Несешь на своих плечах мешки с кормом и рассыпаешь по корытам. Тяжелая это работа, и все-таки она мне по-настоящем нравилась.

Особенно приятно было возиться с цыплятами. Сперва для появившихся на свет пушистых комочков чистили и готовили помещение, и когда им исполнялись первые сутки, и приносили туда в картонных коробках. Пушистые созданьица помещали под благодатные теплые лучи инфракрасных ламп. Почувствовав свободу после путешествия в тесных коробках, они принимались с писком носиться по опилкам, ища, нет и где еды, но их быстро настигала усталость. Один за другим они валились с ног, образуя из своих крохотных тел желтый пушистый ковер, на котором время от времени то здесь, то там открывался заспанный глаз и тут же закрывался вновь.

В деле заботы о животных, как и в любом другом, бывают спои взлеты и падения, звездные и скорбные часы. Сколько радости доставляют мне летняя пора, счастливая любовь, забота о братьях наших меньших, появление на свет новых существ — и как бывает грустно, когда вдруг все идет наперекосяк! Горько и обидно, когда влажная скользкая фигурка, выкатившись из чрева коровы, остается неподвижной. Нежно мыча, корова легонько толкает своего родившегося неживым теленка, думая его расшевелить; она никак не может взять в толк, почему это теленок не движется. Несчастье, когда внезапно прерывается подача электричества — тогда наутро, отправляясь проведать цыплят, видишь вместо задорно попискивающего пушистого ковра такой же пушистый, но безжизненный комок. Прискорбно, когда ветеринар обнаруживает у коровы мастит или молочную лихорадку или когда животное достигает старости — тогда бесполезная для фермы корова подлежит выбраковке. По причине болезни, старости ли — все больно.

…Пока ты не проникнешься жизнью фермы и не разберешься в логике сельского быта, тебе не удастся составить о нем свое объективное суждение. Прямо скажем, многие вещи здешнем стиле жизни мне не по душе, но я понимаю, откуда они происходят. Этот стиль складывался в течение сотен лет повседневной борьбы за существование. А где-то рядом рост численности человеческих существ, их алчность и, как следствие, возрастание спроса и предложения вызвали к жизни то, что мы называем прогрессом. Впрочем, живя на ферме, я вряд ли задумывалась о тех материях, о которых в наши дни идут такие ожесточенные споры. Есть ферма, есть присущий ей уклад бытия — и ты его приняла. Здесь ты близка к природе, как нигде.

Правда, не так-то легко было смириться с холодом. Я люблю зиму за ее морозные утра и туманные дни, но когда приходится разбивать лед в корытах с водой и с усилием соскребать с полу примерзший навоз, думается почему-то совсем другое. К тому же мой фургончик промерзал до основания — когда я возвращалась после уик-энда, то постельное белье можно было стоймя ставить у стенки. На обогрев требовалось около часа. От холода руки покрылись язвочками — когда, проснувшись поутру, я пыталась подвигать ими, язвочки начинали кровоточить.

Спасением от холода была овсянка за завтраком — я посыпала ее бурыми крупицами сахара и сдабривала свежими желтыми сливками, которые соскребала со стенок бидона. Как бы там ни было, зима не убила меня, и я готова была перенести следующую.

…Вскоре после того, как я оказалась на ферме Пенни-уэлл, мне подарили щенка. Это была моя первая собственная собачонка, и я назвала ее Пенни. Конечно, приходилось мириться с многочисленными лужицами — и все-таки она была великолепна. Шкура у нее была черного цвета, перемежавшегося с желтовато-коричневым. В этой собачке перемешались непонятно какие породы, зато она всюду преданно следовала за мной. Она скрашивала мое неуютное бивачное житье — спала в ногах вместо грелки и будила по утрам, когда приходило время гнать коров на дойку… У нас установился некий порядок: большую часть времени она проводила в моем обществе, иногда убегала, но недалеко и ненадолго.

…Но вот как-то в субботу, в послеобеденное время, я сидела в фургончике и слушала радио, когда до моих ушей донеслось знакомое царапанье. Ничего себе — я и не заметила, что она отсутствовала! Но тут я увидела, что с ней творится что-то неладное — бока отяжелели, начались позывы на рвоту; Я подхватила ее на руки и вынесла вон. Когда я положила ее на землю, лапы разъехались, и ее вытошнило. Она дрожала всем телом. Я тут же кинулась к мистеру Боллу, который не замедлил явиться. К этому моменту из пасти собачонки уже хлестала пена. Мистер Болл мигом позвонил ветеринару и посадил нас с Пенни в машину. Поездка показалась мне вечностью. Пока доехали, у собачонки начались спазмы, закатились глаза, а из пасти пошла слюна. Она потеряла сознание, и я поняла, что спасти ее не удастся.

Стараясь не делать резких движений, я внесла ее в клинику, но она умирала у меня на глазах. Даже когда я положила ее на стол, было очевидно, что врач ничем помочь не сможет. Из ее глотки исторгся страшный вопль, и тело замерло в неподвижности.

Слезы залили мне лицо. Я не могла поверить в происшедшее. Всего какой-нибудь час назад она вертелась около меня, здоровая и жизнерадостная, а теперь лежит недвижно, с застывшей в глазах мукой! Ветеринар объяснил, что в ее агонии наблюдались классические симптомы отравления стрихнином — очевидно, она польстилась на отравленную приманку, которую фермеры кладут около курятников для воровок лисиц. У меня в голове не укладывалось, как можно сознательно убить животное таким вот варварским способом. Очевидно, Пенни убежала на чью-нибудь соседнюю ферму и подобрала там приманку. Поэтому, пока я жила на ферме Пенниуэлл, я больше не заводила собак, не желая подвергать их риску.

Я рано пристрастилась к общественной деятельности — вступила в Клуб юных фермеров. По-моему, лучшей формы досуга и общения не придумаешь. Каждую неделю мы встречались, от души забавлялись и веселились — то у нас вечеринка к уютном кабачке, то поход на хоккейный матч, то дискотека, то спортивные состязания — в общем, не соскучишься. Порою я возвращалась в фургончик спать к половине восьмого утра — а все равно спать не хочется.

…Близились рождественские праздники. Молодые фермеры ходили с песнопениями по домам, желая их обитателям счастливо встретить Рождество и собирая пожертвования на благотворительность. Во многих домах нас уже ждали как дорогих гостей, готовили угощение. Правда, вечера стояли холодные, но закутайся поплотнее — и вдыхай полной грудью дух празднества!

И вот как-то так получилось, что я пришла на вечеринку с одним молодым фермером, а покинула ее с другим. У меня появился Джимми — мы прожили вместе почти год, прежде чем решили пожениться. Джимми был старшим сыном мистера и миссис Николз, державших ферму близ Торнбери. У них было большое стадо фризских коров, и я приезжала к ним на уик-энды помочь Джимми и поближе познакомиться с семьей.

Семейство — а оно оказалось многочисленным — приняло меня как родную. Когда я впервые попала на эту ферму, то заметила, сколь существенно она отличалась от той, где я работала. Она была значительно больше, и, кроме молочного стада и цыплят, здесь держали также свиней. В просторной кухне стояла печь «Ага», у которой так славно было греться, все заботы по готовке брала на себя миссис Николз, и по воскресеньям семья неизменно садилась за стол в полном составе. У Джимми было трое братьев и сестра: Брайану — 19 лет, Элизабет — 11, Дирику — 8 и Томми — 4. Что ни говори, приятно стать частью такой большой семьи.

Миссис Николз умела готовить самые разнообразные блюда, и это ее совершенно не утомляло; если кто-то приходил на ферму в обеденное время (почтальон или просто случайный гость), его непременно приглашали за стол. (Впоследствии это создало определенные сложности: Джимми считал, что и я должна так поступать, а я так не считала, вот мы и садились за стол втроем со случайным гостем, думая, как поделить два бифштекса на троих!)

Одной из местных примечательных личностей был пожилой письмоносец Эрн, живший бобылем. Одет он был всегда в плащ военного покроя, подпоясанный веревочкой, стары галифе и начищенные, будто на бал, черные ботинки. Прибавьте к этому редкие волосы, торчащие, как колючки у ежа, и не сходящую с физиономии широкую улыбку, обнажавшую два зуба — верхний и нижний. Эти два зуба были предметом постоянных нападок моего благоверного.

— Привет, Лысый Двоезуб! — говорил он. С этой ритуальной фразы начиналась церемония вручения нам почты.

— Ага, — кивая, отвечал почтальон, — Двоезуб.

— А как они у тебя называются — если не ошибаюсь, Кусало и Жевало? — шутил Джимми, и оба мужчины покатывались со смеху.

Эрн был очень пунктуальным человеком. Он всегда развозил почту в один и тот же час и по одному и тому же маршруту. Он жил в отдаленной деревне, и вот как-то раз e маршрут пересекла новопроложенная дорога, ведущая к электростанции Олдбери. Со временем здесь возросла интенсивность движения, и на перекрестках были поставлены свет форы.

Однажды кто-то из персонала электростанции, направляясь на работу, проехал на зеленый свет, не снижая скорости. К его ужасу, в это самое мгновение из-за поворота на свое велосипеде выскочил Эрн. Избежать столкновения оказалось невозможно. Приехала «скорая помощь» — удивительно, кости целы, только шишки да синяки. Затем настал черед разбираться полиции.

— Я ехал на велосипеде, — объяснял Эрн, — а этот пол умный несется не разбирая дороги, ну и наехал на меня. Разве вы не знаете, что я каждый день ровно в половине двенадцатого проезжаю этот перекресток?

— Знаю, сэр, — сказал полицейский. — Но ответьте на кой вопрос, мистер Эрн: какой свет горел в этот момент светофоре?

— На каком таком светофоре? — удивился Эрн.

…Оправившись от синяков и шишек, Эрн засел за правила движения и — будьте уверены! — вызубрил их так, что от обоих зубов отскакивало.

Мы с Джимми поженились, когда мне было семнадцать, а ему — двадцать пять. Мы переехали на ферму под названием Грейт-Лиз, неподалеку от фермы Пул-Фарм, где Джим продолжал работать. Поначалу мы жили в фургончике, а потом, когда старый усадебный дом был подремонтирован, перебрались туда.

Ферма Грейт-Лиз была довольно-таки запущенным местом, и все же я полюбила ее. Здесь все дышало покоем, особенно старый яблоневый сад, где давно уже не собирали яблок на продажу. Я любила бродить среди его шишковатых деревьев, имевших самые замысловатые формы, а зимой, когда ветки обнажались, можно было видеть шарики омелы. Я и сейчас иногда вижу омелу, когда мы выезжаем зимой куда-нибудь — ведь она растет обычно на верхушках деревьев, и летом ее скрывают листья. Когда семя омелы прорастает, оно прикрепляется к дереву при помощи усиков. Эти усики проникают сквозь кору и врастают в ткани дерева, питаясь его соками. Но это растение нельзя считать полностью паразитическим; когда у него вырастают листья, оно само начинает вырабатывать нужные ему вещества путем фотосинтеза.

Омела цветет в апреле или мае, но ее цветы не привлекают внимания. Они сменяются белыми ягодами — ветки с этими ягодами и развешивают над дверями к Рождеству. Ягоды поддаются птицами; часть семян рассеивается вместе с их пометом, а часть — другим, более любопытным путем. Когда птица клюет ягоды, семена прилипают к ее клюву при помощи той самой клейкой субстанции, которая позволяет им прибиваться к коре дерева. Птица замечает это, как правило, позже, уже перелетев на другое дерево; об его-то кору и начинает она чистить клюв, оставляя на ней семена.

Обычай украшать дома омелой идет еще от друидов — они развешивали ее на своих жилищах, чтобы отпугнуть злых духов. Кроме того, бытовало поверье, что омела способствует плодовитости — не отсюда ли обычай целоваться под омелой?!

Семейная жизнь обрела полноту с появлением на свет нашей дочки Уэнди. Год спустя за ней последовала дочурка Кэрри. Многие из наших друзей переженились и нарожали детишек примерно в это же время, а так как мы поддерживали тесные связи, то скучать не приходилось.

Я решила научиться водить машину и ездила в Бристоль на курсы. Поначалу на уроки меня возил Джимми, но эти поездки неизменно заканчивались спорами, так что впоследствии я стала ездить одна. После урока я навещала родителей; которые жили в Кливдоне. Самое ценное, что я научилась водить машину по центральным улицам города, — кто хоть раз успешно проехал по центру Бристоля, тому никакое движение не страшно.

Правда, не все получилось сразу — сдавая первый раз на права, я провалилась с треском, за что натерпелась колкостей от Джимми. Когда собралась на переэкзаменовку, сказала супругу, что еду к родителям. Со второй попытки все получилось, но я решила до поры до времени сохранить это в тайне. Джим подкатил за мной к самому родительскому порогу и сказал:

— Обратно машину поведешь ты. Тебе же нужна практика.

Я покорно взяла ключи зажигания, а дальше произошло вот что. Прежде, когда за рулем сидела я, мы ездили по объездной дороге, потому что я как начинающая не имела права пользоваться скоростной трассой. На сей раз я нахально выскочила на автостраду и погнала как неисправимый лихач.

— Что ты делаешь?! — завопил Джимми, — Нас же сцапает полиция!

А мне хоть бы хны. Бедняга всю дорогу просидел, повернувшись к заднему стеклу: высматривал, нет ли погони.

Только доехав до места, я торжествующе предъявила ему только что полученные «корочки».

Со временем отношения между нами стали ухудшаться, Скажу честно, в этом была и доля моей вины. Джимми был по уши занят работой на ферме и от меня требовал того же; а с двумя крохотными дочурками на руках я, сами понимаете, быстро уматывалась. Мало-помалу мне в голову стала закрадываться мысль, что Джимми — не тот человек, с которым можно прожить всю жизнь. Забрав своих девчушек, я ушла от него.

А надо сказать, тогда, в начале семидесятых, отношение к женщине, ушедшей от мужа, было совсем иным, нежели теперь. Даже самые близкие друзья могли запросто отказать от дома. Я безмерно благодарна моим родителям, что они вошли в мое положение и помогли мне — независимо оттого, как сами относились к моему поступку. Я чувствовала, что для Джимми это большая травма, и доныне сожалею об этом отрезке своей жизни — ведь он закончился несчастьем для когда-то самого близкого мне человека. Теперь у Джимми новая и, хочется верить, счастливая семья.

Мне снова нужно было искать работу — как-никак две живые куколки на руках. На дверях большого отеля я увидела плакатик: «Требуется дежурный» — и не откладывая в долгий ящик подала заявление. Через несколько дней мне прислали письменное приглашение на собеседование.

Надев самое лучшее платье, чтобы произвести впечатление, я отправилась в отель. Мир ковров и стильной мебели был для меня совершенно неведомым.

— Менеджер будет с минуты на минуту, — сказал мне портье, — Не желаете ли подождать в холле?

— Благодарю, — ответила я и уселась в кресло у большого окна, из которого открывался вид на Бристольский канал.

— Миссис Николз? — позвал меня чей-то голос.

Я обернулась. Молодой менеджер в шикарном сером костюме повел меня к себе в кабинет.

Я села в кресло перед письменным столом, а он взял перо, чтобы записать мои данные.

— Будьте как дома, — сказал мистер Бэрри мягким голосом ирландским акцентом. Он объяснил, что это за отель, как он функционирует и какой работник им нужен. Затем стал задавать мне вопросы, выясняя, на что я способна.

— Приходилось ли вам работать на счетной машине? — опросил он.

— Нет, — ответила я.

— Приходилось ли работать на коммутаторе?

— Нет.

— Приходилось ли начислять жалованье? — продолжал он, вкинув голову и подняв брови.

— Нет, — ответила я, начиная чувствовать себя неловко.

— Так вам вообще не приходилось держать в руках бухгалтерскую книгу? — Его перо, которым он собирался записывать мои таланты, давно уже покоилось неподвижно.

— Ну, а печатать на машинке? — Похоже, он задал этот вопрос исключительно для того, чтобы хоть раз вытянуть меня положительный ответ.

— Умею, — ответила я и тут же поправилась: — Одним пальцем, — Я чувствовала, что мы заходим в тупик.

— Ну хорошо, начнем танцевать от печки, — с улыбкой сказал он. — Что вы умеете делать?

— Я? — сказала я, смеясь, — Я умею доить коров!

Хотите верьте, хотите нет, но я была принята.

Глава вторая

Про искусственные ноги и выхлопные трубы

Когда начинаешь карьеру в гостинице или за стойкой бара, быстро учишься всему. Работа, на которую тебя приглашали, — это само собой, но в жизни гостиницы постоянно возникают авральные ситуации: то надо срочно помочь в ресторане, то за кассой, а то и взбивать постели.

Одна из обязательных хитростей при такой работе — показывать всем своим видом, что держишь ситуацию под контролем, хотя печенкой чувствуешь, что это далеко не так. (Думаю, всякий, кто имел счастье или несчастье работать в гостинице, знает, что великолепная программа Джона Клиза «Фолти Тауэре» не так уж далека от действительности, как бы это могли себе представлять.) Искусству держать хвост пистолетом я научилась у мисс Шины Браун.

Я проработала в гостинице всего несколько месяцев, когда мистер Бэрри сообщил, что вскоре приступает к работе новая старшая дежурная. Тут наш старший официант по имени Фрэнк, любитель всяческих розыгрышей, выскочил из ресторана и облокотился о стол администрации.

— Я слышал, у нас будет новая старшая дежурная? — ка бы мимоходом заметил он.

— Да, — ответила я, — Мне только что сообщили об этом.

— А не знаешь случайно, как ее зовут?

— Как же, знаю. Мистер Бэрри сказал: Шина Браун.

— Шина Браун? Уже не та ли самая, что из… из… — Фрэнк нахмурился и почесал голову, стараясь вспомнить.

— Да вроде говорили, что она переходит к нам из отеля «Бристоль», — сказала я, удивляясь, чем вызвана столь странная реакция Фрэнка.

— Ну да… она самая! — сказал он, изобразив на лице притворный ужас. — Только не это!

Я подозревала, что он меня разыгрывает, но в душу закралось сомнение: а вдруг она и в самом деле чудовище, эта Шина? К тому моменту, когда Шина должна была появиться, я была как на иголках.

Мисс Браун оказалась малорослой, небрежно одетой блондинкой со строгим с виду лицом. К тому же от меня не ускользнуло, что накануне она крепко выпила. Откуда мне было знать, что коллеги по прежней работе — устроили ей отвальную пирушку?

— Добрый день. Чем могу быть полезна? — сказала я.

Стараясь удержать прямо свою идущую кругом голову, Шина изрекла:

— Я Шина Браун, вы меня ждете. Где ключ от моей комнаты?

Никогда в жизни не видела такой кислой физиономии. Ни улыбки, ни малейшего признака дружелюбия. Конечно, на собственные впечатления наложилась мастерская игра Фрэнка, но в тот момент я была совершенно уверена, что мы с ней не сработаемся.

— Сейчас я позову носильщика, он отнесет ваш багаж, — сказала я дрожащим голосом и пошла к коммутатору познать носильщика. Мало того, что от нервного напряжения я налетела на стул, так еще носильщика не оказалось на месте. Ну, думаю, эта дама с бесстрастным лицом уже поняла, какая я неумеха. Отворачивая свою залитую краской физиономию, я сказала, что пойду поищу носильщика, и вылетела в коридор.

На мое счастье, из кладовки как раз вышел носильщик! Я отчаянно помахала ему, чтобы он подошел. Подхватив багаж Шины, он увел ее по коридору в отведенную ей комнату.

Я была расстроена. За несколько месяцев, что я проработала в гостинице, я успела полюбить это дело. А с такой коллегой у меня, похоже, не будет никаких перспектив.

…Но уже в ближайшие две недели все выяснилось. Это она только показалась мне бесстрастной и суровой. Все это — шелуха, ядрышко-то под ней хорошее! Ну, выпила накануне, ну встала не с той ноги — с кем не бывает! И хотя в дальнейшем выяснилось полное несходство наших увлечений и интересов, между нами завязалась тесная дружба, которая ныне крепка, как никогда! Со временем я поняла, как была не права, подозревая женщину в холодности натуры. Любая женщина, встретившая на жизненном пути такую верную подругу, может быть благодарна судьбе. Чуть у кого что наперекос, она тут как тут — готова и защитить, и окружить заботой. Завидую Шине — у нее стальные нервы, чем я сама не могу похвастаться.

Что нас с Шиной роднит, так это чувство юмора. Уж на что Фрэнк мастак устраивать розыгрыши, она и тут даст ему сто очков вперед. Как-то мы ловко подшутили над нашим администратором, которую звали Джин. А надо вам сказать, что в тот момент в прессе отчаянно муссировалась тема о нелегальных иммигрантах.

Однажды в свой выходной день Шина позвонила в нашу гостиницу и, изменив голос, спросила Джин, есть ли номера в отеле, сколько они стоят. Она, мол, привезет целый пароход постояльцев, но никак не ранее половины одиннадцатого ночи. Так сколько, вы говорите, за номер? Дороговато, но сойдет. Будут спать вповалку, по десять человек в комнате — так оно выйдет дешевле…

От такого сообщения у Джин едва не случился сердечный приступ. Все же она набралась мужества и сказала: позвольте посоветоваться с менеджером, потом созвонимся. Ничего страшного, ответила Шина, пароход ползет как черепаха, может, еще и сломается в дороге — успеем договориться!

Вы себе представляете, какую скорбную атмосферу застала Шина по возвращении в гостиницу. Особенно тяжело на сердце было у бедного менеджера — только сел составлять планы по увеличению притока гостей и тут — на тебе, такой звонок! Еще пойдут слухи, что его заведение привечает иммигрантов целыми пароходами! Когда Шине объяснили причину всеобщего мрачного настроения, она конечно же поведала, как всех провела…

Мы отыгрались на ней потом. Как-то раз к нам на неделю приехала весьма почтенная дама. Уж так получилось, что наша гостиница пользуется большой популярностью у людей пожилого возраста, а с такими, сами знаете, хлопот полон рот: то подай, это подай, то комод в номер поставь, то еще что-нибудь! Охотнее всего возится с подобными гостями наша горничная миссис Хаккер, снискавшая славу мастерицы устраивать пирушки с шампанским!

Когда вышеназванная почтенная дама прибыла в гостиницу, на дежурстве была Шина. Записавшись в книге постояльцев, гостья спросила: сможет ли персонал раздевать ее на ночь? Шина как могла деликатно объяснила, что, хотя гостиница предоставляет своим клиентам широкий набор услуг, таковая не предусмотрена лишь потому, что ни разу никто об этом не просил. Перейдя на шепот, леди объяснила: не нужно снимать с нее платье, нижнее белье и прочее, но у нее, к несчастью, искусственная нога, и, чтобы снять ее, нужна помощь. Шина, в которой пробудились материнские инстинкты, обещала помочь.

— Вот так всегда, — сказала Шина, когда гостья ушла к себе в номер. — Когда я на дежурстве, всегда случается что-нибудь подобное.

Но делать нечего — верная своему слову, Шина пришла в положенный час, помогла снять протез и поставила его в прихожей номера. Затем, вернувшись в контору, во всех подробностях описала операцию.

— Черт возьми! — закончила она. — Завтра с утра мне опять идти и надевать его обратно!

Дождавшись глубокой ночи, когда гостья уж точно смотрит десятый сон, мы с Джин достали запасной ключ от ее номера и на цыпочках прокрались туда. Так и есть: леди дрыхнет как убитая, а искусственная нога стоит, прислоненная к стенке, точно там, где говорила Шина. Ну, мы ее цап, ключ в замок — и были таковы.

Утром мы с Джин, как ни в чем не бывало, сели выписывать счета постояльцам, которые собирались уезжать. Шина ушла помогать гостье. Вернулась, а на ней лица нет.

— Ты что-то, Шина, не в духе нынче. Что стряслось? — как бы невзначай спросила я.

— Вы… не поверите… — сказала Шина, поднося руку ко лбу, — Она… исчезла!

— Кто? — спросила Джин, бросив на меня хитрый взгляд.

— Нога, — ответила Шина. — Ее искусственная нога. Как сейчас помню, я отцепила ее и поставила к стенке! Не сама же она ушла!

— Да, странный случай, — согласилась я. Джин отвернулась, не в силах сохранять бесстрастное выражение лица. — И что ты ей сказала?

— Она еще ни о чем не знает. Я извинилась, сказала, что мне надо отойти ненадолго и что скоро вернусь, — промямлила Шина.

— А ты носильщика спрашивала? Может, когда он собирал туфли для чистки, прихватил заодно и ногу вместе с туфлей?

— Не говори глупостей! — оборвала меня Шина.

— Минуточку… А это что вон там, в углу? — сказала Джин к, пробравшись сквозь коробки, извлекла пропавшую конечность.

— Ах вы паршивки! — прошипела Шина, видя, как мы с Джин покатились со смеху.

— Да, вот такие мы паршивки! — ответила Джин. — Но посмотрела бы ты на себя в зеркало, когда принесла нам новость. Любо-дорого было поглядеть!

Пока я работала, мама помогала мне растить дочурок, которым тогда было соответственно два и три года. Но потом мама заболела, и я поняла, насколько я от нее завишу. Можно было, конечно, нанять кого-нибудь присматривать за ними, но финансы не позволяли. Становилось очевидно, что мне одной не поднять двух крошек.

Дело дошло до суда, и решение было вынесено следующее: с понедельника по пятницу с дочками вожусь я, в субботу и воскресенье — Джимми. Но девчонок это очень нервировало, особенно младшую, Кэрри.

В конце концов я решила уступить дочурок отцу, хотя это было очень больно и тяжело. Но в таком возрасте они вряд ли будут переживать, потеряв меня, а у отца крепкая спина, надежные плечи, хороший тыл — что еще? Я решила, что лучше всего не поддерживать с ними никаких контактов, кроме подарков ко дню рождения да к Рождеству. Я любила дочурок всем сердцем — потому и согласилась отпустить их от себя.

…Обе дочки возобновили отношения со мной, когда выросли. Но мои родители постоянно поддерживали связи с ними, и я всегда была в курсе, как у них дела. Я счастлива, что теперь мы общаемся друг с другом, хотя и жаль, что я не имела возможности наблюдать, как они подрастают. Джимми оказался хорошим отцом и прекрасно воспитал их. Я горжусь тем, что младшая дочь Кэрри служит в конной полиции, а Уэнди, изучив множество языков, живет в Германии и работает в компании «Бритиш Эйруэйз».

Примерно в это время Шина получила долгожданную визу в Австралию. Ну, думаю, пора и мне сматываться отсюда, подальше от горьких воспоминаний! Вскоре я нашла работу в Озерном крае, тоже в гостинице.

Я никогда прежде не видела столь красивой страны. Моему взору открылись огромные леса, взбиравшиеся по склонам холмов, и высившаяся на горизонте неровная цепочка гор. За каждым поворотом затейливо бегущих дорог открывался новый пейзаж — то шумящие водопады, струящиеся по поросшим мхом валунам, то мерцающее безмолвие озер. Да что там другой ландшафт, здесь совсем иное течение жизни — куда более спокойное, неторопливое…

Отель, куда я устроилась на работу, был старым, и жила я непосредственно в нем — к жалованью прилагалось и проживание. У меня была уютная комната, а в буфетной можно было сварить себе кофе.

Я распаковала свои пожитки и не заметила, как наступил вечер. А не сходить ли мне в самом деле в буфетную, решила я. Все кругом было тихо; идя по коридору, я ни с кем не встретилась.

Толкнув дверь в буфетную, я увидела, что там темно. Я машинально провела ладонью по стене, пытаясь нащупать выключатель, но ничего не обнаружила. Я вгляделась во тьму; нет, полный мрак, только из одного угла доносилось тихое шипение. Это шипел большой стальной куб, где круглосуточно грелась вода, чтобы в любой момент можно было предложить постояльцу чай или кофе. Язычок пламени газового рожка, нагревавшего куб, высвечивал контуры чашек и блюдец, так что можно было не искать, где же этот чертов выключатель.

Сделав несколько шагов по полу, я почувствовала, что у меня под ногами что-то хрустит. Должно быть, кто-то рассыпал сахар и не подмел, подумала я. Внезапно в буфет вошел носильщик, привычным жестом включил свет и, увидев, что он здесь не один, исторг истошный вопль. Эхом отозвался мой крик: как выяснилось, под ногами у меня хрустел вовсе не сахар, а… полчища тараканов!!!

Накричавшись, мы одновременно приложили пальцы к губам, делая друг другу знак замолчать. Потом рассмеялись и обменялись приветствиями. Как я поняла, излюбленнейшей забавой у служащих гостиницы, остающихся на ночное дежурство, почиталась следующая: все занимают позиции, рассаживаясь на холодильниках; затем кто-то по знаку врубает, свет, и все спрыгивают на пол и соревнуются, кто раздавит больше тараканов, пока они не успеют скрыться!

Вот тебе, бабушка, и первый контакт с фауной Озерного края, подумала я. В Англии существуют шесть видов тараканов; три из них автохтонны для Британии; они обитают в основном и лесах Южной Англии и редко попадаются на глаза. Иное дело три других вида — пришельцы из разных стран; они предпочитают более теплые условия проживания, например кухни и пекарни. Конечно, в наши дни, при наличии хороших пестицидов, ситуацию можно держать под контролем, но у тараканов есть одно неприятное свойство: они умеют мастерски сплющивать тело, благодаря чему пролезают в самую узенькую шелку. В общем, все сходятся на том, что таракан (равно как и мышь) в кухне и столовой — это не к добру.

Кстати, мыши к нам тоже заглядывали. Как-то у нас в столовой сидела единственная посетительница — молодая леди — и доедала обед. Тут одна из официанток, к своему ужасу, заметила другого едока — мышонка, уютно устроившегося под столом и уписывавшего оброненный кем-то бисквит. Слава Богу, у официантки хватило ума не предпринимать никаких действий, а то ведь, знаете, при виде мыши иные леди на стол вскакивают, этого еще не хватало! К счастью, Мышонок кончил свой обед первым и, так и не замеченный юной леди, шмыгнул под комод — прямо как был, с крошками бисквита на усах, потому что салфетками мыши не научились пользоваться. Правда, в конце дня, когда столовая была уже закрыта, он покинул сей укромный уголок.

В выходные дни я без устали исследовала местность. Чем дальше я забиралась от крупных городов, тем больше находила удивительных, неиспорченных мест. Оленей мне, к сожалению, так и не удалось увидеть, зато не раз видела рыжих белок. Жаль, конечно, что эти милые зверьки стали такой редкостью у нас в стране — ведь их существование почти полностью зависит от старых хвойных лесов. Именно хвойные деревья — особенно шотландская сосна — являются для них практически единственным источником пищи: белки поедают и шишки, и молодые побеги, и даже кору деревьев. Иногда рыжие белки встречаются и в лиственных лесах, если там есть лесные орехи и хоть немного хвойных деревьев, богатых шишками.

Нередко приходится слышать мнение, будто серая белка виновна в уменьшении численности рыжей. Но дело-то в том, что это животное более жизнестойкое и менее капризное, следовательно, неплохо устраивается там, где рыжая белка не может.

У рыжей белки милые кисточки на кончиках ушей, особенно заметные зимой, красивое белое брюшко и роскошный пушистый хвост. Большую часть жизни они проводят на деревьях и редко показываются на глаза, говорят, что во время брачного сезона самец издает похожие на чиханье звуки, скликая других обитающих в округе кавалеров, и они всем скопом устремляются в погоню за дамой сердца. Так что имейте в виду: если окажетесь в Озерном крае, будучи сильно простуженным, не удивляйтесь, когда компанию вам составит целая стая рыжих белок. Ну, а если в том направлении, куда вас, ноги несут, предмета страстных вожделений вдруг не окажется — так разве ж ваша в том вина?

…Путешествуя в один из своих выходных дней в окрестностях озера Басебнтуэйт, я впервые в жизни увидела зимородка. Он сидел на ветке и наблюдал за бегущим внизу поиском. Мне никогда не доводилось встречаться с более красочным созданием. Тело у него было оранжевое, синие голова и крылья переливались в лучах солнца, а клюв — только глянь-те, клюв едва ли не длиннее тела! Прислонившись к стволу дерева, я любовалась им как завороженная.

Вдруг зимородок сорвался с ветки и полетел в направлении, противоположном течению потока. Он будто увидел что-то в воде и устремился в погоню. Я едва успела заметить, как он пырнул и вновь показался на глаза — с крохотной, но, очевидно, ценной добычей. Затем он скрылся из виду.

Как правило, зимородки устраивают себе гнезда во влажном грунте на крутых берегах рек: птица роет нору клювом, выбрасывая лапками выкопанную землю. После того как сооружен туннель длиною от шести до сорока дюймов, в конце его устраивается гнездовая камера. За один сезон на свет появляются два, а то и три выводка.

Зимородок обычно ловит рыбу в одних и тех же местах, и благодаря этому удалось снять целый фильм о том, как эта удивительная пичужка ныряет за добычей[1]. Создатели фильма прибегли к весьма остроумному приему: выбрали место, где регулярно ловил рыбу зимородок, и поставили там в воде большой стеклянный бак вроде аквариума, который периодически наполняли рыбой. Нечего и говорить, что птаха пристрастилась к столь легкой добыче. Затем постепенно, чтобы не спугнуть птицу, в течение шести месяцев бак поднимали все выше к поверхности воды, пока он не оказался на таком уровне, что оператор смог заснять не только момент ныряния зимородка, но и весь процесс погружения и выныривания птицы с добычей в клюве. Не правда ли, ловко придумано?

В той части Озерного края, где я тогда жила, автобусное сообщение не отличалось особой надежностью. Так как наш отель располагался довольно далеко от крупных городов, то, если кто из нас туда отправлялся, сослуживцы заваливали его (ее) просьбами привезти им то да се. Однажды я собралась за покупками в Кендал. Дорога туда и обратно с пересадкой городке Кесуик занимает почти целый день, но для меня это не было утомительно, потому что глаз не оторвешь от завораживающих пейзажей за окном автобуса. Дорога летит с холма на холм, мелькают крохотные фермерские домики да: тянутся, сколько видит глаз, разгораживающие владения сухие каменные стены. Иногда трава уступает место более каменистой почве, покрытой по большей части папоротником-орляком, заросли которого достигают крутых горных вершин. Здесь уже не встретишь привычных каменных стен — эта земля не представляет большой ценности для выпаса овец, так что разгораживать ее особенно незачем. Но везде, где травку можно было пощипать, бродили овцы, и меня всегда удивляло, как фермер умудряется их находить. Поговорив с местными жителями, я узнала вот что: одно и то же стадо овец живет на ферме из поколения в поколение и далеко от родной фермы не уходит. Когда у овец появляются ягнята, матери прививают им чувство собственной территории. В общем, здешние способы овцеводства совсем не похожи на принятые в других — местах, где овец продают с фермы на ферму и держат на: огражденных полях. Тут если хочешь продать ферму, то только вместе с привыкшими жить на ней овцами; в противном случае повсюду будет шататься немало «приживалок», а это я к добру не приведет.

Итак, я купила все, что хотела, и двинулась в обратный путь. Приезжаю на автостанцию в Кесуик, где мне нужно сделать пересадку. Вдруг вижу на доске объявлений записку на свое имя: зайдите в контору, там вас ждет важное сообщение. Удивляясь, что же такое случилось, я захожу в контору. Да нет, ничего особенного, просто меня разыскивает наш шеф Найджел. У него что-то там полетело в машине, не буду ли я так любезна заглянуть в мастерскую «Кесуик моторе» и захватить одну маленькую детальку? Сам он подъехать, ясное дело, не может. Что ж, начальство надо выручать. Я записала номер детали и отправилась в мастерскую.

По дороге сообразила, что денежек-то у меня кот наплакал. В мастерской стоял дым коромыслом, все были по горло я заняты работой. Но вот наконец к столику администраторам подошел человек средних лет и спросил, чем он может быть полезен. Я отвечаю: так, мол, и так, нужно забрать деталь номер такой-то. Сколько с меня за ремонт, спросила я дрожащим голосом. Когда он назвал сумму в тридцать фунтов, я чуть не упала в обморок — денег у меня было едва-едва на дорогу, чековой книжки с собой тоже не было.

— Ничего страшного, — утешающе сказал мастер, — Я вас знаю, так что доверяю вам.

— Благодарю, это очень мило с вашей стороны, — ответила я, и мы отправились за деталью.

Когда я увидела, что это за деталь, то сразу подумала: уж лучше бы он не был таким доверчивым! Это оказалась выгонная труба в комплекте с глушителем.

— Будьте осторожны в дороге! — напутствовал меня мастер, водружая мне на плечо вышеозначенную деталь.

Теперь представьте себе, что значит шагать по городу с восьмифутовой выхлопной трубой на плече — на тебя все показывают пальцем. Когда я пришла на автостанцию, то почувствовала себя в еще более идиотском положении — труба у меня в руках выглядела как дубина разбойника с большой дороги. Наконец из конторы автостанции вышел один из водителей и спросил, что мне надо.

— Я жду автобуса, — простодушно ответила я.

— Кто же тебя с этой хреновиной в автобус-то пустит, а?

Все же проформы ради весь персонал автостанции засел за служебные инструкции, и после десяти минут дискуссий был вынесен приговор, что выхлопную трубу следует квалифицировать как предмет повышенной опасности, который перевозке автобусным транспортом не подлежит. Я решила попробовать вызвать такси. Теперь уже весь персонал автостанции рвался подержать мне дверь, чтобы я могла спокойно выйти, никого ненароком не стукнув. Прислонив свое опасное орудие к телефонной будке, я набрала номер.

— Добрый день. Чем могу быть полезен? — спросил джентльмен на другом конце провода.

— Могу я заказать такси до Бассентуэйта?

— Безусловно, мадам. Где вы находитесь?

— На автостанции Кесуик, — ответила я.

— Желаете, чтобы вам подали такси немедленно? — вежливо осведомился он.

— Да, пожалуйста.

— Как я могу вас узнать?

— Очень просто. У меня в руке восьмифутовая выхлопная труба.

Что почувствовал учтивый джентльмен на другом конце провода, мне остается только гадать. Какой же урок из этой истории вынесла для себя я? Иногда можно быть и услужливой, но нельзя позволять вить из себя веревки. Всему есть предел.

Первое мое знакомство с Озерным краем произошло осенью — помню, меня удивило, почему автодороги здесь такие широкие. Я все поняла только летом, когда начался наплыв туристов. Ну, а пока дивные краевые и коричневые краски осени сменились на моих глазах бледными красками зимы, нахлобучившей на холмы белые шапки. Не успела оглянуться — и вот уже вспыхнул фейерверк белых весенних цветов и свежей зеленой листвы. И снова настало время прогулок в экипажах, веселых чаепитий (когда особенно хорошо идет чай со сливками), ну и, конечно, мороженого! Я снова поменяла место жительства и переехала в Суссекс.

Теперь у меня была должность заведующей баром-рестораном, каковая диктовала совсем другой стиль жизни, нежели тот, к которому я привыкла. Мой босс владел несколькими барами, превращенными им в закусочные, — тогда, в 70-е годы, заведения такого рода были в новинку. Я поработала во многих из принадлежавших ему ресторанчиков и осталась довольна всеми.

Одно из таких заведений находилось в приморском городе Сифорде и называлось «Хоул-ин-зе-Уолл» — «Дыра в стене»… Ну, это хозяин поскромничал — ресторанчик вовсе не был дырой. В праздники наезжало много народу, и дела наши существенно улучшались. В штате у нас было несколько испанцев; один молодой официант — земляк Сервантеса — очень привязался ко мне и вслед за мною перемещался из ресторанчика в ресторанчик. Пепе — так его звали — едва-едва говорил по-английски, но старался выучиться. Ну и я, конечно, приложила руку и обучила его нескольким английским словам. Пепе был коротышка с темными курчавым волосами, необыкновенно учтив и спор в работе. Однажды он и его девушка прислали мне на Рождество открытку с надписью крупным шрифтом: «ЖЕЛАЮ СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА МОЕЙ ДОРОГОЙ ЖЕНЕ». Нет, он не считал меня своей супругой, а просто не смог перевести надпись, когда покупал открытку…

Были у нас и еще испанцы — молодая пара Тони и Эспе, помогавшие по кухне, а также Эрн, который мыл посуду и полы. Этот самый Эрн обожал ловить рыбу с волнореза во время прилива. Я не могла смотреть, как пойманная рыба плавает в ведерке, судорожно хватая воздух, и обычно избегал встречи с Эрном и его друзьями, пока они ее не разделают.

Как-то вечером я стала свидетельницей такой сцены: на столе стоит газ, в нем брюхом кверху плавают рыбины, а на стуле сидит Эспе и с помощью двух вилок поддерживает одну из рыбин в вертикальном положении, словно надеясь воскресить ее. «Жалеет, — подумала я, — Есть-таки сердце у девушки!»

— И как ему только не стыдно, — сказала я, — Зачем рыб мучает! Отрезал бы им сразу головы, и дело с концом.

…Придя полчаса спустя, я почувствовала в воздухе аромат жареной рыбы. Вместо таза на столе стояло блюдо, из двух вилок осталась только одна а рыба — в которой трудно было узнать недавно пойманную — была не только приготовлена, но и почти вся скушана.

— Эспе! — крикнула я, шокированная увиденным. — И ты ее… еще и жрешь?!

— О да! Она уже неживой, мы их кушать, — сказала Эспе, с жадностью набивая рот очередным куском рыбы. «Какая бесчувственная девушка», — подумала я.

Из всех ресторанчиков, где мне тогда довелось поработать, больше всего мне понравился один под названием «Ячменная скирда» — видимо, потому, что оформлен он был в виде… коровника! Кабины для посетителей были сделаны в виде коровьих стойл, а над стульями висели медные таблички с коровьими кличками. Завсегдатаи заведения, резервировавшие одни и те же места, называли друг друга не иначе как этими кличками. Но все-таки это был не хлев, а первоклассный ресторан, так что по выходным дням и по вечерам я, по требованию начальства, выходила принимать заказы у посетителей и указывать им места за столиками в длинных вечерних платьях.

Был у нас один совсем юный официант, который так тщательно скрывал свои способности, что догадаться было практически невозможно. Требовались железные нервы, чтобы его чему-то научить. Однажды в субботу у нас был званый ужин; и вот он, как всегда, приплелся и пропищал дрожащими губами: «Чем могу сегодня быть полезен?» У меня в ушах еще звенели слова, сказанные шеф-поваром несколькими минутами раньше: «Не подпускайте этого бродягу к кухне, иначе размозжу ему голову половником!» Мне было жаль беднягу, и я подумала — может, он сумеет оформить тележку со сладостями?

— Да все уже почти сделано. Видишь, даже блюда с пирогами расставлены. Ты вот пойди проверь, все ли кувшины для сливок налиты, все ли ложки на месте, да разложи на блюде пирожные-эклеры. После этого кати сюда тележку. Ясно задание?

Юноша кивнул, одарив меня широкой улыбкой. Он был явно польщен тем, что ему в кои-то веки хоть что-то поручили.

Примерно полчаса спустя шеф-повар объявил, что первое блюдо готово. Настало время запускать гостей в залу. И что я вижу — на привычном месте стоит тележка для сладостей, на ней гордо красуется огромное блюдо, устланное листьями салата-латука; по краям разложены нарезанные помидоры, в Центре высится горка огурчиков-пикулей, а вокруг ведут свой хоровод шоколадные пирожные-эклеры.

Ей-богу, я вынуждена была согласиться с нашим шеф-поваром!

Успех моей работы зависел от успеха заведения в целом и конечно же от выручки за закуски и напитки. Как-то раз к нам в ресторан пришел молодой человек и предложил по дешевке половину свиной туши. Я подумала: из такой шикарной туши можно наделать столько разных блюд, дела у нас пойдут в гору! Кусок поступил целиком, но я была уверена, что шеф-повар сумеет его разделать. Молодой человек любезно согласился отнести его в холодильник и там повесить на крючок. У шеф-повара был выходной день, но назавтра он должен был появиться. Я заплатила молодому человеку из выручки, и он был таков.

Когда шеф-повар появился, за дежурную была Бриджет. Она и показала ему половину свиной туши, висящую на крючке.

— Не правда ли, шикарный кусок мяса? — пропела она на своем мелодичном ирландском наречии.

— Конечно, — поддакнула я. — И главное, дешево! Я уже слышу, как у нас в кассе шелестят денежки!

И надо же было случиться, что ровно полчаса спустя наш босс мистер Мартин, которому и принадлежала эта сеть ресторанчиков, позвонил узнать, все ли в порядке. Он имел привычку каждую неделю обзванивать все принадлежащие ему заведения и расспрашивать, как идут дела. А надо вам сказать, что это был человек строгих правил: чуть где перегорит лампочка или какая ложка-вилка не на месте, не преминет указать.

— Все в порядке, мистер Мартин. Дела идут неплохо, все живы-здоровы.

— Ну вот и прекрасно, Паулина, — ответил он. — Слава Богу, что все замечательно. Да, чуть не забыл: тут, говорят, один тип ходит, предлагает краденое мясо. Если и к нам заглянет — гони его метлой.

— Разумеется, — выдохнула я, а перед глазами встала половина свиной туши, подвешенная на крючке в холодильнике. — Будет сделано.

С этими словами я повесила трубку.

Ну, что мне теперь делать? Как раз в этот момент вошла Бриджет, окончившая положенную работу.

— Прекрасно! — сказала она, — Ну, я сматываюсь! До завтра!

— Погоди, Бриджет, — дрожащим голосом произнесла я. — Ты не хочешь забрать себе эту половину свиньи?

— А почему вы от нее отказываетесь? — спросила Бриджет.

— Ну, видишь ли, — я пожала плечами, — звонил босс и сообщил, что заказал такую же.

— Тогда понятно! А что, неплохо, тем более за такую цену! Только как я повезу ее? Ее же надо разделать!

— Нет проблем, — легкомысленно сказала я, полагая, что на самом деле быстро выкручусь, — Подъезжай к четырем, я тебе ее разделаю.

— Ты просто прелесть, — улыбнулась Бриджет. — Я подъеду к четырем.

Я ерзала на стуле, дожидаясь, когда же кончится время ленча и посетители уберутся ко всем чертям. Я все больше осознавала свою вину, и половина свиной туши тяжким камнем легла мне на плечи.

Едва закрылась дверь за последним посетителем, я ринулась наверх за поваренной книгой — должна же там быть схема разделки свинины, с указанием всех суставов! Так, вот и она. Я стремглав бросилась вниз, к холодильнику. Разложив на столе схему разделки, словно карту поля сражения, я устремила свой взор на ненавистного врага — половину свиной туши.

Сами понимаете, половина туши — вещь громоздкая и жутко тяжелая. Более того, при ближайшем рассмотрении оказалось, что парень насадил ее не на один, а сразу на два стальных крючка, цепляющихся другим концом за металлический стержень. Взгромоздив тушу себе на плечи, я попыталась ее отцепить. Какое там! Только отцеплю один крюк, сразу втыкается другой. Понадобилось десять минут борьбы, прежде чем мне удалось ее высвободить, и вся эта махина, рухнула на меня. Я втащила ее в кухню и взвалила на стол. Так! Разложим-ка ее в точности как показано в книге. А, вот они, суставы. Ну что ж, начнем!

Накрыв свинье морду полотенцем, чтобы она не могла смотреть на меня, я принялась за разделку. Поначалу операция шла блестяще, но дело застопорилось, когда я дошла до сустава ноги — я не могла сообразить, как к нему подступиться. Ладно, пусть так и остается, решила я. Я уже собралась укладывать отрезанные части в мешок, когда вошла Бриджет.

Названия суставов, вычитанные мною в поваренной книге, еще не успели выветриться у меня из головы. Наконец, мы дошли до того злополучного.

— Видишь ли, Бриджет, — сказала я, укладывая неразрешимую часть в мешок, — я не знаю, сколь велика у тебя семья, я даже думала — может, зря нарезала так мелко, может, у вас большими кусками жарят! В любом случае — прибереги этот кусок для какой-нибудь вечеринки! Он до того красив, что не худо подать его целиком!

— Кусок действительно роскошный, — сказала Бриджет, — Не знаю, как тебя и благодарить!

— Не стоит благодарности, — пробормотала я и помогла Бриджет погрузить мясо в машину.

«Слава Богу, проблема снята», — подумала я, вернувшись в кухню и прислонившись к двери. В руке были зажаты ассигнации, которые нужно было положить обратно в кассу взамен того, что я уплатила за половину туши. Теперь, когда последняя была разрезана на куски, никто не смог бы признать в ней покражу, которую мы по незнанию купили сегодня поутру. Я вплоть до нынешнего дня не осмеливалась кому-либо рассказать об этом: мало ли, донесут еще, обвинят в скупке краденого! А теперь, по прошествии стольких лет, кто мне что сделает!

Среди нашей постоянной клиентуры самыми экстравагантными были… местные ведьмы. Да, да — самые настоящие ведьмы, которые занимались белой магией и иногда исцеляли животных. В перерывах между шабашами захаживали в наш ресторанчик. Излишне объяснять, что я в два счета нашла с ними общий язык, и, честно говоря, редко где мне доводилось встречать столь интересных собеседниц! Когда я в очередной раз решила сменить место жительства, они подарили мне на прощание диск из желтого стекла диаметром двенадцать дюймов[2], изображающий солнце. Береги его, сказали ведьмы, он приносит счастье и удачу! Он хранится у меня и поныне.

Все это время мы активно переписывались с Шиной, которая два года странствовала по всей Австралии и в конце концов решила, что хватит. А у меня как раз появилась возможность арендовать на паях старинный кабачок, остро нуждавшийся в модернизации. Я тут же написала Шине: не захочет ли стать моим партнером? Она согласилась, и сразу после ее возвращения в Англию мы взялись за дело.

Кабачок «Бервик-Инн» был уже десять лет как закрыт. Хозяин настолько утратил к нему интерес, что когда в последний раз запирал, то даже не вынул ключ из замка. Открыв дверь, мы почувствовали, что сделали шаг в прошлое. Вся мебель и даже все бутылки так с тех пор и остались нетронутыми.

Ну уж мы и насладились жизнью, переворачивая в комнатах все вверх дном и извлекая на свет Божий массу разных диковинок. Во дворе мы обнаружили заброшенный, поросший сорной травой сортир, в который столько лет не ступала нога человеческая; когда мы расчистили траву и распахнули дверь, то увидели там замшелый стульчак, а под ним — ночную вазу с орнаментом в виде листьев ивы…

Хотя мы давно были закадычными подругами, жить вместе нам довелось впервые, и понадобилось какое-то время, чтобы притереться друг к другу. Шина любит дрыхнуть чуть не до десяти утра, а я, как проснусь, запеваю веселые песенки. Ну что за подруга, думает Шина, ни выспаться не дает, ни поболтать с ней по утрам!

Как раз перед самым приездом Шины из Австралии я приобрела щенка красного сеттера, который (вернее, которая) получил имя Шина. Вислоухая любимица принесла с собой проблемы, — кто понимает в собаках, тот знает, что щенка сеттера непросто приучить к порядку. Четвероногой Шине было уже шесть месяцев, а с ней по ночам еще случались казусы. Когда Шина-старшая вставала с постели и ходила по полу в носках, она неизменно наступала в эти лужицы. К тому же у вислоухой Шины было обыкновение повисать на развешенном для просушки белье и прочих вещах. Шина убеждена: не кто иной, как ее четвероногая тезка повинна в том, что ее джемперы, которые прежде были ей по пояс, теперь закрывают колени.

Однажды эта крошка учудила вот что. Кто-то из нас двоих — может, я, а может, Шина — имел неосторожность оставить открытым выдвижной ящик, в котором стояла коробка с женскими тампонами. Ну, эта паршивка, конечно, дорвалась до коробки, вытащила оную на лужайку, рассыпала лежавшие в ней предметы по зеленой траве и принялась задорно жонглировать ими.

Увидев, что собачонка чересчур расшалилась, мы подскочили поближе посмотреть, что это ее так веселит. Ну, знаете, всему есть предел! Это верх собачьей наглости! Увидев, что мы несемся со всех ног, псина решила, будто мы тоже горим желанием поиграть, и в знак приветствия встала на задние лапы, радостно виляя хвостиком. В такой позе с тампоном в зубах она была похожа на миллионера с дорогой гаванской сигарой. А надо вам сказать, что кабачок наш стоит возле железнодорожной станции, и от путей его отделяет только садик — точнее говоря, лужайка, в центре которой устроен бассейн для рыбок. И вот пассажиры поезда, стоявшего на путях в ожидании, когда откроют семафор, липли к окнам, Наблюдая, как мы вдвоем носимся вокруг бассейна, безуспешно пытаясь поймать эту шалую собачонку и отобрать у нее так полюбившуюся ей игрушку. Только нам удалось это сделать — и поезд тронулся, увозя с собою бесплатных зрителей. Так опозориться на глазах у почтеннейшей публики!

Но, думаю, самые яркие воспоминания остались у Шины о том, как мы с ней и ее вислоухой тезкой катались на машине. В то время у меня был «мини-травеллер», и псина ездила на заднем сиденье: вставала на задние лапы, а слюнявую морду клала мне на плечо. Ну, а если за руль садилась Шина, которая ниже меня ростом, она водружала ей морду непосредственно на голову. Создавалось впечатление, что на Шине надета рыжая шапка, как у Шерлока Холмса, с собачьими ушами, ниспадающими на женские. Но больше всего раздражало Шину-старшую вот что: когда она поворачивала голову вправо-влево, на ее шею ложилась (в буквальном смысле слова) двойная нагрузка: вместе с ее головой поворачивалась и собачья. Зато вислоухая Шина могла спокойно обозревать окрестности, не прилагая для этого никаких усилий шейных мышц.

Неподалеку от кабачка находилось Арлингтонское водохранилище, и я частенько гуляла с собакой по его берегам. Здесь пространство открыто всем ветрам, холодное дыхание чувствуешь даже знойным летом: видимо, из-за этого сюда никто не приезжал отдыхать, зато так приятно было бродить в одиночестве! Живее всего запечатлелись в памяти песни жаворонка — никогда не забуду, как крохотный, невзрачный с виду певец устремляется к небу, вычерчивая виток за витком. Порою он возносится так высоко, что в бескрайнем голубом просторе видна только коричневая крапинка, а звонкий голос все так же ясно слышен далеко-далеко. Только не обольщайтесь, будто он поет исключительно ради того, чтобы усладить ваш слух, — он оповещает сородичей: здесь мои владения, я тут хозяин! Редко какая птаха обладает искусством петь на лету, жаворонок — одно из немногих счастливых исключений. Наверное, завидуют ему птицы, которые могут петь только сидя, — из поднебесья-то песня слышна куда дальше, чем с ветки! Возможно, поэтому жаворонок принадлежит к самым распространенным на территории Британии и Ирландии пернатым. Жаворонки устраивают свои гнезда прямо на земле, обычно в небольшом углублении, и во время прогулок я не спускала глаз с собаки — вдруг наткнется на беззащитное гнездышко? Гнездо делается из грубой сухой травы и корешков, внутри устилается мягкой травой, а иногда и волосом. Я видела такие гнездышки с милыми крапчатыми яичками. Однажды моя собаченция вынюхала гнездо с уже вылупившимися птенчиками, но при виде рыжего чудовища жаворонок-отец нырнул в кусты, отвлекая его внимание. Поняв, в чем дело, я отозвала собаку.

Жаворонок питается в основном вегетарианской пищей, главным образом молодыми побегами; случается, что лакомится посевами, но, ей-богу, удивительная песнь сторицей окупает копеечный ущерб — если язык повернется так его назвать. Жаль только, что ныне эти птицы стали довольно редкими, и каждую встречу с ними я считаю праздником.

К нашей радости, в округе оказалось достаточно мест, где можно было всласть погулять. Хочешь — иди на водохранилище, а еще лучше — в лес, принадлежащий Лесной комиссии. В последнее время муссируются слухи о переходе Лесной комиссии в частные руки. Было бы большим позором, если бы эти территории закрылись для свободного посещения публикой, — людям так нравится здесь гулять!

…Мало-помалу запущенный когда-то кабачок начал приобретать божеский вид. Кульминацией стало приобретение иной оригинальной печки для жарения на жиру — она была убеждена, что на такой хитроумной машине можно приготовить все, что угодно. Правда, я засомневалась на сей счет — у меня на памяти был случай, когда Шина пыталась сварить и кофеварке суп из пакета и, конечно, испортила кофеварку. Я колебалась, можно ли вообще доверять Шине одной хозяйничать в кухне.

Наконец кабачок был готов к открытию — пошло дело! Правда, обеды по будним дням были немноголюдны, да и выбор блюд не особенно большой. Как-то раз к нам зашла парочка и спросила два яйца по-шотландски и салат. Приняв заказ, я спустилась на четыре ступеньки вниз, где размещалась кухня.

— Шина, быстро два яйца по-шотландски и салат, — сказала я своей компаньонке, разбиравшей только что поступившие накладные на продукты.

— Господи, — ответила Шина, — они у нас все мороженые!

— Что же, пойду и скажу, что у нас нет.

— Да что ты, нельзя же расстраивать клиентов! Суну-ка я их в свою печку, мигом оттают.

— Да ты что, они же будут теплые!

— Значит, так: пойдешь и скажешь, что готовых яиц сейчас нет, но их вот-вот приготовят. Заодно поинтересуешься: ничего страшного, если они будут теплые? — сказала Шина, у которой на каждый вопрос всегда готов ответ.

Вернувшись в бар, я объяснила гостям ситуацию. Ничего страшного, ответили те, нам спешить некуда. Пусть будут теплые.

Распахнув дверь в кухню, я сделала Шине знак большим пальцем: во! Пять минут спустя я вернулась в кухню посмотреть, как дела. Шина уже разрезала яйца пополам. Снаружи они были покрыты хрустящей корочкой, а внутри такая льдышка, что можно пустить ко дну «Титаник».

— Ну, что нам теперь делать? — спросила Шина.

— Не боись, — сказала я и отправилась к клиентам.

— Мне очень неловко, — извинилась я, — но наш шеф-повар забраковал яйца, сказав, что они не отвечают тем требованиям, которые приняты у нас в заведении. Не желаете ли чего-нибудь другого? Приготовим сию же минуту.

Парочка не возражала — сошлись на сандвичах, поджаренных в тостере. Я снова бросилась в кухню, доложила обстановку, и Шина принялась делать сандвичи.

Опасаясь, что парочка уже заждалась, я вернулась в бар и стала занимать клиентов разговором — мол, кабачок только что открылся, повариха у нас новенькая (на самом деле Шина уже полгода как здесь осваивалась!) и до сих пор не знает, где здесь что.

— Сейчас пройдусь взгляну, наверняка уже готовы, — сказала я и удалилась.

Шина и в самом деле уже раскладывала кушанье на блюде.

— Значит, так. Я сказала им, что ты новенькая. Намек понятен?

Я вернулась в бар и стала протирать стаканы. Внезапно дверь отворилась, и возникла Шина с подносом в руках:

— Простите, это здесь бар? Я тут недавно.

Трюк удался, мы победили. Кстати, еда клиентам понравилась, и они потом не раз захаживали сюда.

В общем, весь этот год мы жили не тужили, торговали-веселились. Хотя меня много раз отзывали помогать в других ресторанчиках, по большей части мы с Шиной работали вместе.

Как раз тогда я встретила Мака, который пришел в наш кабачок барменом. Он только что уволился из Королевских воздушных сил, решив попытать счастья в коммерции. Когда же представился случай выйти на новый виток — сменить кабачок на туристический лагерь в Норфолке, мы решили заняться этим делом вместе и переехали в небольшую приморскую деревушку Хоптон-он-Си, население которой возросло с двух-трех тысяч в зимние месяцы до сорока пяти тысяч в летние.

Мне потребовалось определенное время, чтобы привыкнуть к изменившимся масштабам работы. В нашем лагере было свыше 200 шале и, кроме того, 150 фургончиков на колесах; все их надо было привести в полную готовность к пасхальным праздникам. Один только факт: чтобы обойти все туалеты в лагере и спустить воду во всех унитазах (надо же убедиться в их нормальном функционировании!), требовалось ни много ни мало два человеко-дня.

Ну, а с приходом лета и вовсе вертишься как белка в колесе: тут тебе работа и в баре и в кабаре и подготовка детских утренников. И так из года в год. Особенно памятными были знойное лето 1975-го и такое же 1976-го, когда житья не было от скопищ муравьев, забиравшихся в шале. Позади столика администратора стояла целая армада ящиков, в которых, словно стратегический запас пороха, хранился порошок от муравьев. Чуть кто придет с жалобой, тому банку в руки — и домой. Диалоги проходили обычно по такой схеме:

— С добрым утром, сэр. Чем могу быть полезна?

— Помогите, ради Бога! — хныкал отдыхающий. — У нас в шале проходу нет от черных разбойников!

— Сочувствую вам, — кротко отвечала я. — У нас в этом году такое засушливое лето, сладу с ними нет. Вот вам антимуравьиный порошок — посыпьте, едва они покажутся на глаза.

— А они умрут от этого? — непременно спрашивал посетитель.

— О да, непременно! Пожалуйста, если еще возникнут проблемы, милости просим сюда.

Непреложное правило: не забудь одарить клиента самой лучезарной улыбкой, и он непременно уйдет счастливым.

Все это хорошо, но, когда по тридцать раз на дню повторяется одно и то же, появляется дьявольское искушение сделать что-нибудь наперекор.

— С добрым утром, сэр. Чем могу быть полезна?

— Помогите, ради Бога! У нас в шале проходу нет от черных разбойников!

— Сочувствую вам. У нас в этом году такое засушливое — чего, просто сладу с ними нет. Вот вам антимуравьиный порошок, посыпьте, едва они покажутся на глаза.

— А они умрут от этого?

Это было уже слишком!

— Вообще-то нет, — ответила я. — Просто будут ползать медленнее. Тогда давите их сколько влезет.

— Прекрасно! — сказал посетитель и ушел.

Едва за ним закрылась дверь, постучался следующий страждущий. Тут я похолодела.

— С добрым утром, сэр. Чем могу быть полезна?

— Спасу нет от муравьев! — простонал вошедший.

— Скажите, а они ведут себя тихо?

— П-простите, я в-вас не понимаю, — промямлил ошеломленный собеседник.

— Я хочу знать — они ведут себя тихо?

— Вообще-то тихо, — лукаво ответил тот.

— Слава Богу! — вздохнула я, — Потому что, когда они входят маршем под грохот барабана и звон литавр, они делаются и вовсе несносными.

Слава Богу, мой собеседник обладал чувством юмора, и мы оба расхохотались. Порцию волшебного порошка я ему, конечно, выдала.

Пришло время, и мы с Маком решили пожениться. Мы жили неподалеку от лагеря, на улочке, состоявшей из четырех коттеджей с террасами — как раз в последнем. Наш коттедж был ближайшим к морю: стоило открыть дверь и спуститься по заросшей травою тропинке — и ты уже на песчаном пляже.

Осень и зима по-прежнему оставались моими любимыми временами года — весь пляж был моим и ничьим больше! Я могла сколько угодно бродить по золотому песку и слушать, как Северное море обрушивает на него свои грозные волны. Одна напасть — очень уж холодный ветер! Ничего, закутайся потеплее в шарф и гуляй смело.

Вдоль пляжа всюду, насколько видел глаз, тянулись домики для летнего отдыха. И все-таки то здесь, то там услаждающую взор благодать нарушали огромные неуклюжие буровые платформы, поставленные на якорь порою у самого берега.

Во время одной из таких прогулок моя псина наткнулась на что-то лежащее у деревянного волнолома. Она была довольно далеко впереди меня, но я обратила внимание, как она завиляла хвостом и подняла уши. Видно, что-то ее встревожило, подумала я. Собачонка опустилась на передние лапы и затявкала, как бы приглашая кого-то поиграть. Я мигом бросилась к ней и отозвала назад.

Подойдя в волнолому, я поняла, что же так заинтриговало я мою собаченцию. Впервые в жизни я увидела… Угадайте кого! Удивительной красоты детеныша серого тюленя, одетого в густую шубу кремового цвета. Его огромные черные глаза мигали, из них текли слезы, так что создавалось впечатление, будто детеныш сейчас забьется в рыданиях. Отойдя на несколько шагов, я подумала: уж не брошенный ли? Нет, вроде жирненький такой, милый тюлененочек. Я сочла за благо отойти подальше: тюлени, как и другие животные, бывают очень агрессивны, когда у них маленькие. Скорее всего, мамаша где-то рядом, так что лучше оставить детеныша в покое.

Тюленята появляются на спет в красивой кремовой шубке, но носят ее всего две-три недели, пока кормятся материнским молоком. Затем пробивается взрослая пятнистая шуба. Новорожденный тюлененок весит около 15 килограммов, но за две-три недели почти утраивает свой вес. А молоко у тюленихи очень жирное — до 50 процентов, тогда как у коровы только 4. Стоит ли удивляться, как быстро подрастают тюленята!

Ну, естественно, мы с собакой отправились назад в коттедж, оставив тюлененка на месте. Он выглядел очень здоровым, и я была уверена, что его мамаша вернется, но все-таки решила во второй половине дня сходить проверить, там он или нет.

Тюлени — поражающие воображение существа: они могут до 30 минут находиться под водой, не дыша. Для этого они уменьшают частоту сокращений сердца с 70–80 до 5–10 в минуту. Особенности организма позволяют им сберегать запас кислорода, взятый на поверхности, концентрировать кровоток вокруг сердца и при этом оставаться активными, используя мозг и мускулы.

Самки тюленей долговечнее своих кавалеров — они живут обычно лет 35 (зафиксирован рекорд в 46), тогда как самцы — около 20, при зафиксированном рекорде в 26. Поскольку большую часть жизни тюлени проводят в море, трудно установить их численность, но, по оценкам, в британских водах их около 75 тысяч.

Отправившись к деревянному молу после полудня, я увидела, что тюлененок по-прежнему там. Я тут же позвонила в Общество покровительства животным. Там сильно обеспокоились: место, где я нашла детеныша, никогда не пользовалось известностью как место размножения тюленей. Но решили — пусть полежит до завтра, а если он и завтра никуда не денется, сообщите. Назавтра я снова отправилась к молу, захватив с собой и одеяло; завернув в него по-прежнему находившегося там тюлененка, я отнесла его домой. Через час пришла машина из Общества покровительства животным, и я надеюсь, что он выжил и снова вернулся в привычную среду.

Ведьмы меня надули — стеклянный диск не даровал мне счастья. Мой второй брак оказался крайне неудачным, и даже рождение сына Симона не спасло его. Прошло всего четыре года с тех пор, как мы с Маком поженились, — и вот я снова пакую чемоданы и бросаю все, кроме сына. Пусть хоть пожар, хоть потоп, но я с ним не расстанусь! У меня были еще свежи в памяти переживания после потери девчонок — больше моему сердцу такого не выдержать! (Кто бы тогда мог подумать — теперь он уже вымахал под два метра, учится в университете и звонит только затем, чтобы попросить денег!) Не знаю, может, в неудаче этого брака опять же была и моя вина — чего уж теперь…

Я вернулась к своим многострадальным родителям, но хотела как можно скорее устроиться на новом месте. Наконец то самое объявление в газете — и вот у нас с Симошей появился уютный дом!

Иные подумают: два раза нахлебалась горя в браке, неужели потянет в третий? Но если попадается такой человек, как Дерек, сразу понимаешь: с таким на всю жизнь! Мы уж больше двадцати лет — одна семья: мы с Дереком, мой Симоша и его трое детей: Бэрри, Келли и Дэниел. Правда, дети разлетелись кто куда — Келли вышла замуж, Бэрри больше живет за границей, чем в Англии, помогая обделенным судьбою детям, а Дэниел, как и Симон, учится в университете. Хотя наша ферма и открыта для посетителей как туристическая достопримечательность, многое в ее работе остается за кулисами — диким зверям нужен покой. Они травмированы уже тем, что находятся в неволе, не говоря уже об увечьях или сиротстве…

Остальное вы знаете — мы устроили в традиционных фермерских постройках XV века экспозиции и помещения для самых разных животных — от летучих мышей до сонь, or лисиц до крупного рогатого скота. Мы хотим, чтобы приходящие к нам посетители получили представление о животном мире нашей страны в целом, о том, как найти пути для сосуществования фермерства и дикой фауны — ведь все это вместе составляет жизнь края, который мы так любим! Ради такой высокой цели мы даже пошли на самоуплотнение: в нижнем этаже сделали чайную, поместив там для воссоздания атмосферы далеких времен старую мебель и начищенную медную посуду, починив давно бездействовавший камин. В других комнатах были устроены кухня, холл, комнаты для прислуги офис — а нам, бедным, пришлось тесниться в восьми комнат верхнего этажа. Случается, пойдешь ночью в туалет — и в коридоре расшибешь ногу о ящик с апельсинами, который поставить больше негде…

В коровьем стойле мы устроили гнездо для барсуков, позволяющее вести наблюдение за его обитателями. Еще в 1989 году я выкормила нескольких попавших ко мне детенышей; с одной стороны, мне хотелось даровать им свободу, с другой — я таила надежду, что кто-то из них останется. Именно барсуки сдружили меня со знаменитым режиссером фильмов о дикой природе Симоном Кингом, который приводил к нам снимать их и устроил на нашей ферме площадки, приспособленные для киносъемок.

Одна из наших барсучих, Блюбелл, осталась с нами и даже родила детенышей, так что мы имели возможность наблюдать за тем, как они подрастали. Более того, она приняла как родных нескольких осиротевших барсучат, став им приемной матерью. Именем этой почти легендарной барсучихи мы назвали группу поддержки, патроном которой любезно согласился стать Симон Кинг.

Превращение обыкновенной фермы в Центр по спасению диких животных потребовало не только огромного труда и колоссальной веры в удачу, но и огромных вложений средств, а выручки — кот, простите, барсук наплакал. Порою не знаешь, как свести концы с концами.

И все-таки больше я менять свою жизнь не буду. Я нашла себя, обретя возможность столь близкого контакта с дикими существами. Не скрою, в этой нелегкой работе подчас бывают и грустные моменты, но где еще, скажите, у вас будет шанс увидеть сипуху, преспокойно сидящую на кухне, или барсука, свободно разгуливающего по дому, или детеныша косули, выпрашивающего в лавке пачку жвачки? Нигде, кроме как в моем ТАЙНОМ МИРЕ!

Глава третья

Крикет

При том, что мы с мужем живем душа в душу, все-таки одно несовпадение есть. У нас с Дереком разные хобби. Я отдаю свое свободное время работе в Группе по защите барсуков, а Дерек… Угадали! Его хлебом не корми, только дай поиграть в крикет. Еще с мальчишеских лет он мечтал о карьере игрока-профессионала и день за днем только и делал, что лупил битой по мячу. К нему часто приезжает в гости кузен Брайан, тоже помешанный на игре, и тогда оба мужчины — два сапога пара, — чуть забрезжит рассвет, уже торопятся на поляну! Может, хоть непогода загоняет их под крышу? Так-то так, да только они сразу достают игру «Настольный крикет» и сражаются. Полагаю, Дерек недоволен тем, что ни один из его сыновей не унаследовал страсти к этой игре, зато три младших сына Брайана — Тимоти, Нейли и Николас — заядлые игроки чуть не с пеленок. Кто знает, может, вскорости мы увидим представителя семейства Киднер в составе сборной Сомерсета!

Вообще-то Дерек неплохо играет, хотя его мечте о профессиональной карьере не суждено было сбыться. Правда, подростком он играл за деревенскую команду, но, увы, крикет оказался несовместимым с фермерством. Сенокос-то ждать не может, а приходится он как раз на самый пик игрового сезона. К тому же заповедь фермера — делу время, потехе час, реальности получается и того меньше.

К середине восьмидесятых годов, когда вместо сена на фермах стали заготавливать силос (его заготавливают в более ранние месяцы года и гораздо быстрее, чем сено), Дереку стукнуло уже 35. Он решил — пока я окончательно не состарился, поиграю за команду Ист-Хантспилла. Вопрос был вынесен на семейный совет: ведь это означало, что все субботы Дерек будет пропадать на игровой поляне, и дойка ляжет на мои плечи. Я решила: ради любимого мужа могу и потерпеть! И нот уже куплен вожделенный белый костюм в комплекте с битой, перчатками, наколенниками и превосходной фуражкой. Ну, команда Ист-Хантспилла, встречай нового классного игрока!

Конечно, поначалу сказывалось то, что Дерек не выходил на поляну столько лет. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Случилась тут нечаянно беда, выкарабкавшись из которой он собрал всю свою волю в кулак и завоевал трофей «Лучший игрок года», чем несказанно гордился. А произошло вот что: кто-то из игроков мощным ударом запустил мяч прямо Дереку в рот. (Забегая вперед, скажу, что операция по протезированию зубов стоила 200 фунтов.) Удар поверг Дерека в такой шок, что все игроки сбежались посмотреть, не подвинулся ли он рассудком. Он весь обмяк и свалился на землю, проглотив при этом язык. Впоследствии он поделится своими смутными воспоминаниями: все, как идиоты, обступили его кругом, не зная, что предпринять. Тут инициативу взял на себя один из игроков, а именно Пол Гэсс, — он мигом сунул руку Дереку в рот и вытащил язык. Дерек и поныне глубоко благодарен Полу за быструю реакцию — если бы не Пол, он бы сейчас не разговаривал с нами… Еще Дерек помнит, как кто-то из команды крикнул Полу: «Остановись, что ты делаешь? Он же тебе руку откусит, видишь, в каком он состоянии?» — «Любопытно, чем бы он ее мне откусил», — сказал Пол уже после проделанной операции. То и говорить, хорошая игра крикет, но иногда может быть очень опасной. Так что самое правильное — надевать защитную маску, по которой сразу узнаешь профессионала.

Со своей стороны должна признаться, что считаю крикет самым скучным видом спорта, и на семейном совете я прямо Казала Дереку: иди играй, черт с тобой, только не вздумай меня таскать на матчи! То обстоятельство, что каждый из нас не до конца понимает интересы другого, оборачивается мелкими сварами и ворчанием…

Несколько лет назад мы ехали на праздник в Корнуолл. Внезапно Дерек увидел из окна машины несколько белых фигур на зеленой лужайке.

— Вот это да! — сказал он. — Тут, должно быть, матч в самом разгаре!

— Коли так, паркуйся и иди смотреть, а я посплю, — сказала я. Обстоятельства приучили меня к тому, что я могу закрыть глаза и заснуть в любых условиях. Каково же было разочарование Дерека, когда при ближайшем рассмотрении оказалось, что белые фигуры — это вовсе не игроки в крикет, а праздно разгуливающие белые индюки! Впрочем, для меня что игроки, что индюки — никакой разницы.

Примерно год назад ранней весной мой старинный приятель Майкл Вудс, консультирующий меня по барсучьей проблематике, спросил, не соглашусь ли я ему помочь при раскладке приманки для барсуков воскресным утром в Дорсете. Я охотно согласилась. Майкла пригласили на исследование, участка, где должна была пройти новая трасса: поскольку барсучьи норы теперь охраняются законом, предстояло выяснить, не придется ли переселять какие-нибудь барсучьи семьи, Все это делается по лицензии, выдаваемой или Английским обществом охраны природы, или министерством сельского хозяйства, продовольствия и рыболовства.

Если вновь проложенная дорога пересечет барсучьи тропки, немало животных могут погибнуть или получить увечья под колесами, а если какой-нибудь сердобольный водитель попытается свернуть в сторону, недалеко и до аварии. Выход — при прокладке дорог строить своеобразные туннели и приучать барсуков пользоваться ими. Таким образом можно спасти целые семьи барсуков. Если постройку туннелей заложить в проект, она обойдется недорого, а спасет, возможно, не только барсучьи, но и человечьи жизни.

При этом важно учесть две вещи. Во-первых, туннели должны быть проложены в точности там, где проходят барсучьи тропки. Если дорога длинная, то совершенно очевидно, что она пройдет по территории, занимаемой не одной барсучьей семьей. Значит, туннели должны быть построены на территории каждой семьи. Как распознать, где кончается одна территория и начинается другая? Хотите верьте, хотите нет, но это очень просто. Барсуки метят свою территорию по периметру, копая ямки и наполняя их пометом. Если же барсук вторгнется на чужую территорию, дело кончится дракой, возможно со смертельным исходом. Наблюдая за жизнью барсучьих семейств, Майкл прежде всего обходил территорию, выявлял все расположенные на ней барсучьи норы и наносил их на карту. При этом он помечал, что за норы: главные, второстепенные, дополнительные или заброшенные. Барсук не живет постоянно в одном гнезде, он меняет жилища в разные времена года. Скажем, нора, выкопанная близ кукурузного поля, используется им по преимуществу тогда, когда лакомый злак поспевает и отпадает необходимость шататься по лесным угодьям в поисках пищи. Тем не менее на территории каждого семейства есть одно главное гнездо, которое чаще всего используется и имеет обычно больше всего входов.

Но вот Майкл взял на учет все основные гнезда и теперь в течение какого-то периода раскладывает около них пищу. Для приманки используются земляные орешки, подслащенные сиропом, к которым примешиваются крохотные шарики (у разных гнезд — разных цветов). Идея заключается в том, что барсук, польстившись на приманку, скушает и меченые шарики. Иногда, правда, пережевывая пищу на ходу, он их выплевывает, и тогда по тропке тянется цепочка из этих шариков (точно как в сказке про Мальчика-с-пальчик!), но большую часть он все же проглатывает.

Что будет дальше, читатель догадается сам. В положенный срок барсук наполняет свежим пометом свои пограничные стол… — прошу прощения, ямы. Тогда наступает черед добровольных помощников, вооруженных палками и ножами, выведать, какого цвета шарики в тех или иных ямах, а значит, кому принадлежит данная территория. Майкл использует для этой цели нож для разрезания книг, большинство добровольцев — перочинные ножи, а один — даже столовый нож (я к такому на чаепитие не пойду, Боже упаси!).

Накануне означенного воскресенья я здорово простыла, но подводить Майкла мне не хотелось: все же в четыре руки дело спорится быстрее. Исполненная решимости пойти «на дело», я пачками глотала антибиотики и фунтами — конфеты от горла. И вот настал субботний вечер — я готовила бутерброды, чтобы взять с собой завтра в дорогу, а Дерек смотрел крикет (опять этот крикет!) по телевизору, время от времени отпуская реплики: «Куда тебе ехать с такой простудой», «Дождешься, схватишь воспаление легких», «Ты еще об этом пожалеешь» и т. п., перемежавшиеся с возгласами «Йе-ес!» и «О-о!» и выбрасыванием ввысь сжатых кулаков, что он проделывал после каждого удачно забитого мяча. Сие казалось мне весьма забавным, я не понимаю, как можно с такой живостью реагировать на столь медлительное действо, за которым к тому же наблюдаешь по телевизору, о чем и не преминула поведать своему благоверному. Дерек за ответом в карман не полез, — мол, каждому свое: кто-то проводит выходной, уставившись в голубой экран, а кто-то очертя голову и рискуя схватить ангину рвется копать навозные ямы. Крыть было нечем. После обмена любезностями мы прослушали программу новостей, а затем прогноз погоды, обещавший порывистый ветер, а возможно, и снег. Зная, какой упрямый характер достался мне от матери, Дерек счел за излишнее комментировать это сообщение.

Встреча с Майклом была назначена на восемь. Я проснулась от завывания ветра. Утра в эту пору еще темные — до весны еще далеко. Натянув на себя одеяло, я подумала, что Дерек говорил дельные вещи и мне лучше всего отлежаться дома. Но чувство вины вытолкнуло меня из постели и погнало по холодному коридору. Я механически зажгла газовый обогреватель и стала одеваться. Тут я вспомнила летний наплыв посетителей, каждый из которых не преминул заметить, как нам счастливо живется в этом старом доме без центрального отопления и как я не задумываясь с улыбкой соглашалась с этим! Теперь требовалось натянуть на себя жилет, вязаные колготки, шляпу и перчатки. Упаковавшись и по-прежнему кашляя, как старая ведьма, я покатила к Чеддеру на свидание с Майклом.

Я никогда не была «жаворонком» (кроме того периода, что проработала дояркой на ферме) — так не хочется вставать ни свет ни заря, особенно когда намаешься за предыдущий день. Но согласитесь, есть что-то завораживающее в картине, когда угрюмые облака расступаются перед светом нарождающейся зари. Ради этого хочешь не хочешь, а продерешь глаза. И вот я уже несусь по извилистой дороге через Мендип, в золотом свете фар видно, как зловеще раскачиваются на пронизывающем ветру голые ветки, но меня это ничуть не пугает.; А вот и Майкл — как всегда пунктуален. Он мой ровесник. Высокий, стройный, подтянутый, как и положено мужчине.! Шикарная борода и густая черная шевелюра с проседью посредине (в самом его облике есть что-то барсучье!). Страсть к исследованию природы приучила его быть «жаворонком».

В тот час, когда я еще нежусь в постели, он уже скитается по холмам, наблюдая оленей и прочую дикую живность. Вдобавок он мастерски владеет пером — только недавно его снарядили в командировку в Израиль для написания серии путевых заметок.

Правда, разговор начался не с барсуков. У Майкла забарахлила машина, и он спросил меня, нет ли случайно запасной шестерни. Погрузив к себе нужную деталь, Майкл саркастически заметил: как хорошо иметь попутчицей женщину, у нее всегда все есть! В ответ я прошлась по поводу его новой машины на гидравлической подвеске — у нее всегда что-нибудь да летит! По пути мы подобрали еще одного добровольного помощника и взяли курс на Дорсет. Погода портилась на глазах, и вскоре снежные хлопья так залепили ветровое стекло, что пришлось включить дворники. Я надеялась, что снегопад скоро пройдет; так оно и произошло, когда мы добрались до пункта назначения, где встретились еще с одним человеком.

Мы разделились на пары, вооружились каргами и разошлись по разным направлениям, сговорившись собраться в половине первого на ленч. Моим партнером был, естественно, Майкл. Чаще всего граница территории барсуков проходит по линии кустов, окаймляющих поля, поэтому в поисках «разметки» я двигалась по одну сторону линии, а Майкл — по другую. Но не успели мы пройти и нескольких шагов, как небесная канцелярия решила сквитаться со мной за невнимание к предупреждениям о плохой погоде и обрушила снежный заряд. Закутавшись как следует в шарф, я сказала Майклу, что, если так будет продолжаться, придется давать отбой: под таким снегом не увидишь ни следов, ни меток. Тот согласился.

По пути миновали молочную ферму. Вот пример безответственного хозяйствования: жидкое цементное тесто стекало в большой пруд, и даже снежные хлопья не могли закамуфлировать ветки умирающих деревьев, окружавших его. Загрязнение не только убило жизнь в пруду и разделяющих поля канавах, но и уничтожило росшие по их берегам кустарники, изгнав всю населявшую их живность. Даже если предпринять наги по остановке загрязнения, на восстановление природного баланса все равно потребуются годы. При всем моем чувстве фермерской солидарности, когда я сталкиваюсь с подобными вещами, мне стыдно за тех немногочисленных представителей фермерского сословия, которые допускают подобные вещи. Пусть таких меньшинство, но пресса-то считает — все такие, и подобное же впечатление складывается у широких кругов.

Пройдя ферму и продвинувшись дальше вдоль поля, мы свернули с дороги и последовали вдоль кустарников; стоило мне напасть на барсучий след, как я тут же окуналась с головой в раскапывание «кладов» в поисках цветных шариков (ох, видел бы меня за этим занятием Дерек!). Снег прекратился, сквозь тучи стало вяло проглядывать солнце, но оно не спасало от пронизывающего ветра.

— О-о! — раздался голос Майкла из-за кустов. — Я нашей твоего старинного приятеля.

— Неужели барсука? — недоверчиво спросила я.

— Нет, — сказал Майкл. — Одного из тех пернатых, в которых ты души не чаешь, — Сквозь кусты протянулась рука, а в ней замерзший голодный грач — вот-вот отлетит бедная душенька. Майкл и прежде приносил нам попавших в беду животных, очевидно предполагая, что я с радостью готов принять любого. Единственное, что могло спасти грача, был тепло, так что я быстро засунула его под куртку. Мы продолжали путь, и теперь я одной рукой ковыряла ножом в барсучьем помете, а другой прижимала пичугу к животу.

— Эге! — сказал серьезным тоном Майкл. — А вот и еще один.

Я заворчала. Конечно, то, чем я занимаюсь, — святое дело, но всему же есть предел. Тут из-за кустов показалась улыбающаяся физиономия Майкла:

— Да что ты, что ты. Я только пошутил.

Я не нашла ничего лучшего, как показать ему язык.

От ходьбы и работы в согбенном положении я согрелась и даже стала наслаждаться простором утренних полей и сознанием, что хоть ненадолго отвлеклась от повседневных забот на ферме: мне так редко удается просто пойти погулять! Увлекшись болтовней с партнером, я совершенно позабыла о граче, который между тем тоже отогрелся и пришел в сознание. От удивления, куда же это он попал, он громко крикнул. Не успела я сообразить, откуда крик, как сама исторгла такой вопль, что Майкл залился смехом. Неблагодарная птица так долбанула меня в живот, что мне захотелось схватить ее за хвост и вышвырнуть подальше. Но грач, кажется, успокоился, и мы продолжили наш маршрут. При этом Майкл пытался сдерживать смех, но у него не всегда получалось.

Время летело быстро, и вскоре настала пора возвращаться. К счастью, хозяйка ресторанчика, куда мы приехали обедать, любезно согласилась принять к себе на полдня крылатого постояльца — поместила его в картонную коробку и положила туда грелку, так что во второй половине дня работать было легче. Кое-где приходилось перелезать через ограды, интересно, как бы я полазила с птицей за пазухой. В одном из холмов барсуки устроили себе норы прямо в меловом слое, и горы нарытого ими мела виднелись издалека. Вторая половина дня оказалась приятнее, чем первая: ветер стих, и я стала чувствовать себя много лучше.

Двигаясь вдоль кустарников по другому краю того поля, де мы нашли грача, Майкл обратил мое внимание на канюка[3], кружившего в небе и высматривавшего добычу. Теперь канюки стали более привычным зрелищем в наших небесах, а ведь в прошлом их численность дважды сокращалась катастрофически. В первый раз это произошло в начале столетия, и виной тому были пресловутые лесники, охранявшие дичь. После Второй мировой войны, когда число лесников резко уменьшилось, популяция канюков быстро восстановилась, но тут ее поджидала новая напасть — эпидемия миксоматоза у кроликов, являющихся их основной пищей. К несчастью, в наши дни дикие кролики оказались под угрозой еще какой-то опасной болезни; отразится ли это природное бедствие и на сарычах, покажет время.

Меня всегда изумляло, что столь крупная птица кружит в небесах почти без усилий, выбирая невидимые глазу восходящие потоки. На своих жестких широких крыльях, работая лишь кончиками, канюк возносится так высоко, что отслеживать его проще по раздающемуся с небес мяукающему зову, нежели визуально. И тут в моем мозгу мелькнула мысль: конечно, хорошо, что я спасла грача, но не отняла ли я тем самым только необходимый обед у канюка?

Майкл попросил меня выйти на середину поля и продемонстрировал, какие он отметил на карте места находок разноцветных шариков. Поле было огромным, и пройти по всему его периметру не представлялось возможным; Майкл предложил отправиться туда, где прежде была линия кустарников, которые ныне выкопаны, — там-то уж точно будут заветные клады цветных шариков! И вправду, вот она, череда ямок с шариками. Хотя кустарников давно не существует, граница барсучьих территорий не изменилась — барсуки из года в год ходят по одним и тем же тропкам и производят «разметку» границ по одним и тем же линиям. Даже если барсучья тропка, пересекающая поле, будет перепахана, точно по тому же месту пройдет новая. На карте, испещренной метками Майкла, возникала удивительная картина того, как складываются барсучьи владения.

Но вот последний участок пройден, и мы двинулись назад к машине. Майкл, скрытый кустарниками, шел по полю, по тянувшейся вдоль кустов узенькой тропке. Конечно же мы весело болтали друг с другом, не забывая о поиске барсучьих тропок. Тут я увидела даму бальзаковского возраста, приближавшуюся ко мне по дорожке; на поводке она вела колли. Кустарник тянулся по обеим сторонам, так что назревало столкновение лоб в лоб. Она смотрела на меня явно изучающе, и чем больше между нами сокращалось расстояние, тем явственнее она стремилась избежать встречи; казалось, мое присутствие ее нервирует. Когда мы поравнялись, я учтиво сказала «здравствуйте», она же слегла поклонилась и проскочила мимо.

Я покачала головой в раздумье, что ее так тревожит. Прошло еще мгновение, и вдруг она расхохоталась, вернулась и коснулась моей руки:

— Извините, что я не ответила на ваш поклон. Просто я смотрю, вы идете вдоль кустов и разговариваете. Я не знала, что по ту сторону кто-то есть, думала, может, у вас не все в порядке с головой.

Мы обе рассмеялись; из-за кустов до нас донесся смех Майкла, который слышал весь разговор. «Вот так-то, — подумала я, — Не один Дерек думает, что у меня не все дома».

В общем, я вернулась домой очень довольная — от простуды не осталось и следа, душа полна впечатлений великолепного дня, проведенного на природе, а под мышкой — коробка с грачом в комплекте с водяной грелкой. Ничего не попишешь — таков обычный день Паулины Киднер!

Если вы заядлый игрок в крикет, то лучшего места для проживания, чем Сомерсет, вам не найти, потому что Сомерсет — край ив, из которых делают биты для крикета. Здесь почти все поля окружены заполненными водой канавами, и там, где они сходятся, нередко встречаются небольшие пруды. А ведь столь милые сердцу заядлого игрока в крикет ивы так любят влагу!

Позвольте представить вам такого игрока — Джона Бека, члена команды Ист-Хантспилла. Он немного моложе Дерека и к тому же истинный джентльмен: непременно раскланяется со мною на любой встрече или вечеринке, а по ее окончании расцелует всем дамам руки. Впрочем, как-то мы с ним чуть не поссорились. Дело в том, что он — не только строительный мастер (и притом профессионал), но и превосходный мастер устраивать розыгрыши. Наилучшей шуткой у него считается следующая: звоня по телефону, изменять свой голос. Однажды он позвонил, видимо рассчитывая, что трубку возьмет Дерек, но к телефону подошла я. После непродолжительного разговора ни о чем он в конце концов спросил:

— Вы хоть знаете, кто звонит?

Я вынуждена была сознаться, что нет.

— Ну, парень из крикетной команды, — поддразнил он, — ну этот красавчик! Не узнаете? Ну, этот вот, который строитель.

Мне по-прежнему никакие идеи не приходили в голову.

— Ну как же так, Паулина! — проворчал он, давая понять, что обиделся, — Вы же должны были узнать меня по первым ноткам! — На мое счастье, в этот момент в комнату вошел Дерек, и я поспешила передать ему трубку. — А, Джон, извини, ради Бога!

Как-то рано поутру Джон отправился на поляну для крикета, чтобы посмотреть, все ли готово для матча, который был назначен на послеобеденное время: часто выясняется, что нужно еще скосить траву на удаленной части поля. Придя на место, он увидел, что кто-то запутался в сетях — при ближайшем рассмотрении это оказалась желто-коричневая сова. К счастью, она пробыла в ловушке недолго, но выглядела страшно растрепанной и успела изрядно проголодаться. Джон аккуратно высвободил ее из нейлоновых тенет, укрыл полотенцем и поехал за две мили к нашему Центру — вдруг ей требуется помощь! Мы поместили ее в загон с обогревателем отходить от стрессового состояния; ее огромные черные глаза пытливо оглядывали незнакомую обстановку. Затем она вскочила на большой обрубок пня, который нарочно стоял у нас к загоне, и широко растопырила пальцы с большими когтями, видимо желая почувствовать себя увереннее. Ее ноги, покрытые бледными перьями, казались одетыми в шаровары. Богатое убранство было по-прежнему взъерошенным, но даже в таком виде его обладательница выглядела величественно. Еще бы, тут и коричневый, и черный, и каштановый, и желто-бурый цвета! Усевшись на дневной отдых где-нибудь в развилке ветвей, она делается совершенно незаметной на фоне коры: оперение служит ей отличным камуфляжем. А безопасность ей ой как необходима: если хищница будет замечена днем, то ее окружат целые стаи птиц, начнут гнать прочь и уж, во всяком случае, помешают ее дневному отдыху. Сохраняя полную неподвижность тела, сова медленно поворачивает голову, ловя каждый необычный звук, и при этом медленно поднимает и опускает то одно, то другое веко. Огромные глаза сов видят даже при очень слабом свете. Они смотрят вперед, как и человеческие, но, в отличие от наших, неподвижны. Зато голова поворачивается и влево и вправо чуть ли не на 180 градусов, так что птица способна превосходно видеть, что творится у нее за спиной. (Вот бы и человеку так — сидишь за рулем, на заднем сиденье дети, и ты в любую минуту можешь повернуть голову на 180 градусов и цыкнуть, чтобы, не шумели!)

К счастью, все кости у нее оказались целы — она только изрядно наголодалась и устала, поэтому все, что требовалось, — это оставить ее в покое: пусть придет в себя. Мы продержали ее в загоне несколько дней — хотели убедиться, что происшествие не отшибло у нее аппетит. Проблема заключалась в том, что у нас в тот момент не было просторных авиариев, где можно было бы создать для птицы надлежащие условия. Когда мы время от времени вытаскивали сову из «больничной палаты», она летала как будто неплохо, но по-прежнему держала себя слишком спокойно. Тем не менее, поскольку она не страдала отсутствием аппетита, мы решили: время все залечит.

Следующий понедельник оказался очень суматошным днем. Дерек уехал распространять листовки с приглашениями на наши мероприятия, а я осталась на ферме — то одно, то другое. День почти прошел. Около пяти часов пополудни я приготовила салат. В котором часу мы усядемся его есть — не важно, лишь бы понравился.

Дерек вернулся около шести, и мы решили попить чаю, прежде чем продолжать оставшиеся дела.

— А обедать-то когда будем? — спросил Дерек.

Я предложила ему салат, сказав, что сама поем позже. Я могу долго работать и не есть, но уж если сяду, то после еды меня трудно заставить трудиться. Ничего не поделаешь, годы берут свое! Дерек тоже не был особенно голодным, так что согласился подождать. Но к десяти часам вечера на его лице столь явственно обозначились муки голода, что я со всех ног бросилась в кладовку, где у нас хранится картошка, а оттуда — к микроволновой печи, поскорее приготовить ее прямо в мундире. К кладовке примыкает «больничная палата», и, войдя за картошкой, я услышала, как сова хлопает крыльями — она явно просилась на волю. К тому же, стуча крыльями о стенки, она могла пообломать себе перья. Вернувшись к своему многострадальному супругу, дожидавшемуся меня в кухне, я обрисовала ему ситуацию.

— Как ты смотришь на то, — спросила я, глядя на своего милого умоляющими глазами, — чтобы не откладывая в долгий ящик отвезти сову обратно на поляну для крикета? Полюбуемся, как она улетит на волю, а потом вернемся и поужинаем. Отложив газету, мой дражайший встал из-за стола.

— Ну тебя с твоими животными! — фыркнул он, — У мужа маковой росинки во рту не было, а ты все свое!

Но через пять минут мотор уже фырчал. Дерек сидел за рулем, я держала завернутую в полотенце сову на коленях. Дорога до поляны очень узкая, так что мы ехали медленно; но вот наконец и металлические ворота. Там не было другого освещения, кроме луны да наших фар, но нам вполне хватало и этого. Тут до моих ушей донесся столь необычный звук, что я так и подпрыгнула.

— Что это?! — спросила я Дерека. — Ты слышал?

— Это у меня в брюхе бурчит, — вполне серьезно ответил он.

— Ничего страшного, — сказала я, стараясь сохранять непринужденность разговора. — Я посажу ее на ворота, и поедем домой.

Держа ее за тело так, чтобы она могла схватиться когтями за столб ворот, я медленно развернула полотенце. Мы замерли в ожидании. И в нашей нелегкой жизни бывают минуты наслаждения, а при виде птицы или зверя, возвращающихся в родную стихию, испытываешь настоящий душевный подъем.

Но на сей раз так не получилось. Сова попробовала взлететь, но, очевидно, у нее еще не до конца зажили крылья. Не будучи в силах набрать высоту, она упала в траву. Дерек машинально метнулся в попытке ее поймать, но она поднялась снова, пролетела короткое расстояние и — шлеп! Оказывается, сова, дотянув до края поля, шлепнулась в находившийся там прудик и плавала посредине, словно утка. У Дерека сперло дыхание — происшествие значило для него как минимум то, что ужин придется отложить на более поздний срок.

— Слушай, — сказала я сладким голосом, — не мог бы ты слетать домой и привезти сачки и пару фонарей?

Машина исчезла в ночи, а я безуспешно пыталась разглядеть, где же сова, — я надеялась только, что перья не намокнут так скоро. Ах, вот она где — добралась до торчащего из воды сучка полузатопленной коряги и сидит себе с комфортом. Прошло несколько минут, и Дерек вернулся.

— Ну как, видишь ее? — спросил он, выйдя из машины.

«Какой у меня хороший муж, — подумала я. — Он тоже переживает».

— Так не видишь? — переспросил Дерек, не дан мне ответить, — Утонула? Ну, раз утонула, поедем домой ужинать.

— Да нет, что ты, — сказала я. — Вон она, посредине. Постой, да ты, я вижу, привез только один сачок и один фонарь?

— Ты что, — резко парировал Дерек, — хочешь, чтобы я снова тащился домой и привез еще по одному?

— Да нет, что ты, что ты, — успокоила я супруга. — Как-нибудь справимся.

Но стоило нам сделать малейшее движение, как сова тут же перелетала на противоположный край пруда, всякий раз оказываясь вне пределов досягаемости.

Однако же не зря говорят: если долго мучиться, что-нибудь получится. В конце концов оба отважных ловца, исколотые шиповником и обожженные крапивой, мчали домой в компании до ниточки (вернее, до перышка) промокшей совы.

…В половине первого ночи я доедала последние крохи салата, а мой благоверный сушил сову феном. Все-таки я: иногда недооцениваю его преданность делу заботы о животных.

Опять-таки не зря говорят: на ошибках учатся. После того, как сова окончательно вышла из шокового состояния, мы надели ей на ногу кольцо и передали в Отдел дикой природы Общества покровительства животным, размещавшийся близ Таунтона. Там имелся просторный авиарий, где сова могла летать, набирая силу мускулов. Только когда мышцы крыльев восстановились полностью, сову нам вернули, и мы выпустили ее как полагается. Ничего, думали мы, когда-нибудь и у нас будет просторный авиарий, и если к нам будут попадать нуждающиеся в помощи пернатые, то мы сможем избавить их от стрессов, вызываемых перевозками.

…Летящая сова — зрелище фантастическое. Я вполне понимаю людей, желающих завести сову в качестве домашнего любимца, но куда большую отраду душе доставляет вид полета этой птицы в естественных условиях. Хочется сказать всем вышеупомянутым людям: коли вы действительно готовы заботиться о совах, не лучше ли направлять усилия на то, чтобы поддерживать их естественную среду обитания и воссоздавать ее там, где она утрачена?

Наверное, я чего-то недопонимаю в принципах, на которых зиждется братство игроков в крикет. Мне всегда казалось, что коль скоро вы — сплоченная команда, вам должно хватать такта не напоминать товарищу о его промахах, о которых он сам ряд бы забыть. В команде Ист-Хантспилла все несколько иначе — там только и рады посмаковать оплошности, допущенные тем или иным игроком. Пускай в шутливой форме, о все же, все же… Видимо, поэтому была учреждена премия, вручаемая на ежегодном банкете. Она называется… «Идиот года»!

Как ни грустно, но лауреатом этой премии дважды становился Дерек. Он в команде за «завхоза» и отвечает за то, чтобы все снаряжение, необходимое для игры, было в полной боевой готовности. Как только возникает нужда в битах, мячах или иных причиндалах, он ставит об этом в известность членов Комитета, а уже этот последний принимает решение о закупке новых. В первый год пребывания в должности он заметил, что нужен новый мешок для принадлежностей: имевшийся так и трещал по швам, точно сума нищего. Кроме того, требовалось несколько пар наколенников и кое-что еще. Поразмыслив, Дерек решил доложить о ситуации на очередном заседании Комитета. Как-то он пропустил две недели, передоверив мешок другому игроку; потом, за три недели до очередного заседания, мешок (и всю ответственность) ему вернули.

Заседания комитета проходят обычно в местном кабачке «Бейсон-бридж» — это говорит о том, что дела в команде идут хорошо. Председательствует сам Уоруик — он слишком важная персона, чтобы с ним спорить. С момента создания команды он самозабвенно и с энтузиазмом руководил ею, хотя и не всегда следовал правилам, которые сам же утверждал! За «спикера» у нас — Пол Гэсс, тот самый, который спас моего мужа. Когда он выступает, его слушают затаив дыхание. У него поразительные организаторские способности, он умеет устраивать мероприятия так, что денежки текут рекой. Правда, за это приходится терпеть его слабость — когда выпьет, воображает, будто он — великий Карузо. Всех членов Комитета волнует, чтобы Уоруик не слишком-то крепко брал в руки вожжи, и ему это совсем не нравится. Ведя заседание, он не менее трех раз в минуту смотрит на часы: скоро ли будет готов обед? Лэрри — мастак по художественной части. Он без ума от конкурса песен Евровидения, сам неплохо играет на гитаре, но от его пения мухи дохнут — часто он так и не заканчивает песню, освистываемый товарищами по команде. В Комитет входят также Майкл Белл, известный своими трезвыми рассуждениями, Йан и Расселл. Вот они расселись за столом, пришел черед держать ответ «завхозу».

— У тебя есть что доложить, Дерек? — спросил Уоруик, показывая на часы; тем самым он давал понять, что обед вот-вот будет готов и если они прочешут языками больше чем нужно, то он остынет.

— Да, пару слов, — сказал Дерек, и все глаза уставились на него.

— Ну, во-первых, — сказал он, — нам нужен новый мешок для принадлежностей.

В ответ раздался такой взрыв смеха, что Уоруик забыл про грозящий остыть обед и весь обратился в слух, ожидая, что тот еще сморозит.

— Так ты говоришь — нужен новый мешок? — переспросил Уоруик.

— Точно так, — сказал Дерек. — Наш-то трещит по швам, и одна тесемка оторвалась…

Все смотрели на Дерека в оцепенении, а у него глаза на лоб полезли от удивления, что же такого забавного собравшиеся нашли в его словах. Набрав воздуха в грудь, он продолжал:

— Ну, и еще нужны новые наколенники.

Ответом на это заявление стал новый взрыв хохота.

— Так они же истрепались вдрызг. Что еще?

При этих словах Пол Гэсс повалился на стол, а Уоруик, напустив на себя важность, поднялся и подошел к бедняге Дереку:

— Ты ведь играл последние две недели, верно?

— Да, — ответил Дерек, по-прежнему недоумевая, чем он так развеселил почтеннейшую публику.

— И каждый раз привозил мешок с собой и увозил обратно?

…Заседание было окончательно сорвано. С большим апломбом Расселл объяснил Дереку, что они давно обратили внимание на необходимость приобретения нового мешка для причиндалов, равно как и новых наколенников. Пока он отсутствовал, все означенное было закуплено, и вот этот-то новый мешок Дерек в течение трех недель привозил на каждый матч… Вот так так! Здорово же он опростоволосился!

Второй раз премию «Идиот года» Дереку принесла история с мячами. Как раз перед началом очередного сезона он заказал несколько новых мячей. Фирма потребовала предоплату; вопрос об этом был обсужден на собрании, и в адрес фирмы выслали чек. Однако мячи потерялись при пересылке, и Дерек, хоть в том и не было его вины, доложил о случившемся команде. На его же долю выпало заполнять бесчисленные документы с претензиями к почте и делать по телефону бесконечные запросы, пытаясь проследить судьбу мячей. Наш местный почтарь, зная о ситуации, тряс над ухом Дерека всякую более или менее крупную посылку, приходившую в деревню: «А что, дружище, может быть, здесь ваши мячики?» Поначалу это было забавно, но затем мы уже стали бояться всех больших посылок. Конечно же товарищи по команде при каждом удобном случае подтрунивали над Дереком: мол, по рассеянности потерял мячи, свалил на работников почты и т. д. и т. п. Посылку так и не нашли, пришлось выписывать новую партию.

Дерек подозревал, что эта история сделает его первым кандидатом на премию «Идиот года», но случай, стяжавший ему эту премию бесповоротно, произошел в самом конце сезона. Зимой, когда играть на поляне невозможно, приходится тренироваться в зале. Большинство предпочитали Таунтон, потому что он всего в тридцати минутах езды. Число игроков варьировалось от раза к разу, но в тот злополучный день все ребята, как один, настроились на боевой лад и только и ждали момента, чтобы пустить в ход биты. Наконец Дерек торжественно развязал мешок и… Что за чертовщина! В нем не оказалось ни одного мяча. Сколько ни рылись, все напрасно. Дерек попросту забыл их привезти. Согласитесь, нужна особая тренировка, чтобы играть в футбол или в крикет без мяча — это знаю даже я. Не нужно объяснять, что весь тот день Дерек ловил на себе косые взгляды товарищей по команде и премия «Идиот года» была ему обеспечена.

Сами понимаете, в качестве приза по этой номинации выдается что-нибудь специфическое, например ночная ваза или шут, выскакивающий из коробки, но приз, который достался Дереку в последнем случае, был с подоплекой.

Когда мы только-только открылись для публики, то решили завести киоск по продаже сувениров — как-никак прибыль. Правда, поначалу у нас не было ни малейшего представления о том, какой товар пойдет. Человек, занимавшийся аналогичным бизнесом, сообщил нам, что самый ходовой товар — украшения для собак. Ну, мы поверили да взяли на складе всю партию. Толи наш горе-советчик сознательно ввел час в заблуждение, то ли у него другая клиентура, но только понадобилось три года, чтобы эта партия разошлась! В другой на ярмарке нам дали такой совет: «Самая большая ошибка, какую вы можете совершить, — взять на реализацию товар, который, на ваш взгляд, сделан со вкусом. Потому что разойдется-то как раз самый аляповатый кич». Может быть, Дерек воспринял эти слова как руководство к действию, может быть, его очаровала смазливая милашечка, от которой он их услышал, но только он взял да заказал на фабрике целый воз тарелок и вазочек с изображением собак в окружении цветочных орнаментов. Хотите верьте, хотите нет, но разошлось почти все, лишь несколько самых безобразных изделий долгое время сиротливо стояли на полке, но наконец нашли своих покупателей и они — за исключением одиознейшего блюда, в центре которого красовалась квадратная бульдожья морда, окаймленная белым орнаментом из роз. Право, хоть кого умилит! Но вот настал и его черед покинуть киоск. В крикетном клубе устраивалась лотерея с целью сбора средств, и каждый из членов команды должен был принести какую-нибудь вещь в качестве приза. Долго думать не пришлось — второго такого шанса избавиться от бульдога в белом венчике из роз уже не будет! Дерек его под мышку — и в клуб.

…Розыгрыш происходил в конце вечера, и, ко всеобщему изумлению, выиграл бульдога не кто иной, как Уоруик, — вот уж дал команде повод позлословить! Мистер Уоруик, однако, не был в особом восторге. Но вскоре и у него появился шанс отделаться от сомнительного приза: его мать попросила какую-нибудь безделицу для розыгрыша в лотерею из собраний общества по защите природы. Вечер был масштабный, со множеством публики, и при поддержке местной общественности для лотереи удалось собрать массу призов. Кто вытягивал красный билетик, подходил к красному столику и находил свой приз по номеру, кто желтый — соответственно к желтому, и т. п. Ну, и Уоруик, не упускавший шанса покрасоваться, решил попытать счастья в этой лотерее. Он запустил руку… Так, красный билет, номер такой-то. Счастливый обладатель оного подошел к красному столику — и не мог выговорить ни слова: под номером, написанным на билете, гордо красовалось то самое пожертвованное им блюдо!

Но последним посмеялся все-таки Уоруик. Когда на итоговом заседании Клуба любителей крикета было объявлено, что лауреатом премии в номинации «Идиот года» стал Дерек, он встал с кресла и изрек:

— Позвольте мне как старшему члену нашего многоуважаемого клуба вручить вам столь почетную высокую награду!

Она и поныне находится у нас. Так что если кому-нибудь нужно блюдо с квадратной бульдожьей мордой в белом венчике из роз — обращайтесь к нам, не стесняйтесь.

Замечу, что Дереку представлялся случай завоевать этот престижный титул и в третий раз, но, на его счастье, кому-то товарищей по команде удалось обскакать его на несколько очков и, сцепив зубы, вырвать победу…

Почти каждый год наша крикетная команда выезжает в турне. На этот год была запланирована поездка на остров Джерси. У Дерека масса теплых воспоминаний о Джерси, куда он подростком ездил на каникулы. Семья, где он жил, вспоминает подробности этого пребывания всякий раз, когда по телевизору идет «Сирано де Бержерак». Теперь представился случай полететь туда снова.

…Есть у нашей работы один крупный недостаток. В разгар туристического сезона — конечно же летом — вертишься как белка в колесе: ни позагорать, ни в море покупаться… Дерек любит жаркую пору и очень жалеет о том, что лишен таких простых человеческих радостей. Записавшись в поездку на Джерси, он буквально считал дни до того, как сможет вволю наиграться, а заодно всласть поваляться на солнышке и поплавать в море, тем более что погода обещала быть хорошей. В это время у меня на руках было два осиротевших барсучонка, которых я нарекла звучными именами — Билл и Борис. Пока я кормила их из бутылочки, они жили в кухне; в результате их бурной деятельности шибко досталось и кухонной мебели, и ковру. Наконец пришла пора отучать детенышей от бутылочки; я удалила их из кухни и перевела к другим барсучатам — пусть привыкнут друг к другу и образуют барсучью семью, прежде чем будут определены на место переселения. Теперь я была не так замотана, как раньше, и решила воспользоваться тем, что Дерек какое-то время не будет путаться под ногами. Можно покрасить кухню, поколдовать над своими любимыми блюдами — только для себя! — и вообще перевернуть все вверх дном!

Команда вылетела из бристольского аэропорта в пятницу десять утра. Лететь-то всего ничего, поэтому, если все пройдет удачно, останется масса времени, чтобы устроиться, отдохнуть с дороги и быть в полной готовности к вечерней игре. Суббота оставалась свободной, а весь воскресный день занят играми. Вылет из аэропорта Джерси в 11 утра, прибытие в Бристоль — 11 полдень. Команды договорились о том, кто отвезет их в пятницу в аэропорт, но Дерек попросил меня, чтобы я их встретила в понедельник в аэропорту на пикапе. Я охотно согласилась. В четверг мы тщательно проверили содержимое мешка для принадлежностей — не забыл ли Дерек опять чего-нибудь, — упаковали одежду, а главное, убедились, что очки на месте, ибо без них моему дражайшему Дереку трудно читать всякие там меню и афишки. В общем, так закопались в делах, что забыли прослушать прогноз погоды на уик-энд. Уже потом выяснилось — бюро погоды не напрасно предупреждало, что к южной части Англии приближается холодный атмосферный фронт, неся с собой туманы и дожди.

Утро в пятницу было ясным и солнечным, ни малейшего намека на надвигающуюся непогоду. В положенный час машина увезла Дерека на аэродром — прощай, любезная подруга, я устремляюсь к славе! Хотя мы любим отдыхать вместе, но в условиях летней загруженности поодиночке вырваться легче. Мы так устаем от работы, что, когда кому-то выпадает счастье сменить обстановку на пару-тройку дней, мы за него искренне радуемся. Хорошо хоть Дерек отдохнет немного от хлопот и забот.

Едва машина, увозившая Дерека, скрылась за первым поворотом, я бросилась в кухню, врубила на всю катушку радио и принялась снимать картины со стен и безделушки с полок. Прежде чем приступить к покраске, нужно было отмыть стены от накопившейся пыли и грязи. Ползая на четвереньках, я определяла масштабы ущерба, нанесенного ковру барсучатами Биллом и Борисом. А теперь присмотримся к мебели — так я и знала, они и тут нашкодили! Между тем стрелка на часах 5 приближалась к одиннадцати: время пить кофе. Ну, думаю, Дерек-то уже приземляется на Джерси! Я налила себе чашку кофе и развернула газету. Откуда мне было знать, что и Дерек в это время читал газету в укутанном туманом аэропорту Бристоля!

Оставшись довольна уборкой, я спустилась вниз взять кисти и краски. Но когда я возвращалась, чтобы приступить к покраске стен, то услышала доносившиеся из чайной комнаты голоса. Оказалось, заглянули на огонек родственники, с которыми я не виделась несколько лет. Быстренько спрятав кисти и краски и оглядев кухню — она выглядела как после взрыва, — я решила: пусть гости сюда не суются. Конечно, я была рада, что они приехали, но день-то ускользал, а я так хотела покрасить кухню! К счастью, обедать они планировали у моих папочки и мамочки. Ну ладно, думаю, хоть вторая половина дня будет свободной.

Проводив гостей в дальнейший путь (проводы были недолгими, ибо на улице вовсю хлестал ливень!), я вернулась в дом и столкнулась лицом к лицу с нашей ветмедсестрой Мэнди, которая огорошила меня известием, что у нас кончается еда для собак, а так как завтра суббота, то все магазины будут закрыты. Вот так, час от часу не легче — лопаются планы мышей и людей! Быстренько схватив в зубы шоколадный батончик — первое, что подвернулось под руку, — я покатила в Бриджуотер за собачьим кормом. В конце концов, Мэнди, это ты недоглядела! Так что отправляйся-ка доить коров, а я вконец смогу заняться покраской кухни! Когда я уже наполовину покрыла стены эмульсией — а дело было к вечеру, — зазвонил телефон: оказывается, Дерек только сейчас прибыл на место. Туман над бристольским аэропортом так и не рассеялся, и их отправили из аэропорта Экситер. Гостиница, где их разместили, как выяснилось, отнюдь не готовилась к их прибытию, но тем не менее оказалась достаточно комфортабельной.

По прибытии они распределили номера; Дереку достался номер на двоих с Полом Гэссом. Прежде чем идти туда, Дерек решил потрепаться с приятелями. Дождь хлестал как из ведра, от холода зуб на зуб не попадал, и было ясно, что игры сегодня вечером не будет. А на завтра запланирован свободный день, так давайте же обсудим, куда пойдем! Пол, однако, спешил подняться и распаковать свои пожитки.

— Какая у нас комната? — крикнул он Дереку через весь холл.

— Восемьдесят четвертая, — бросил Дерек, на мгновение прервав трепотню. И что же? Примерно полчаса спустя вернулся Пол, с саквояжем, и было ясно, что сей предмет больно оттянул ему руки. Все это время он бегал по этажам гостиницы, выспрашивая: где такой-то номер? Ну нет такого, и все тут! Наконец Дерек сообразил надеть очки и присмотреться… Так и есть! Оказывается, в его глазах тройка сомкнулась в восьмерку. Воздерживаясь от комментариев, Пол пошел искать 34-й номер…

— Да он про то давно забыл, — сказал мне по телефону Дерек. Из разговора я поняла, что вечером у них намечается пирушка в баре, а матча не будет. — Да, кстати, как идет покраска?

— Медленно, но верно, — ответила я и перечислила все факторы, тормозившие работу. — Еще пару часов, и первый слой будет закончен.

Обещав позвонить завтра, Дерек положил трубку и отправился в бар. Только я взяла отложенную кисть — звонок: некая леди из Гластонбери подобрала у себя в саду увечную летучую мышь. Она не знает, как ее взять, и просто накрыла ее коробкой. Не могу ли я приехать? Я объяснила, что не смогу, пока не закрою курятники, а сделать это можно только поздно вечером: летом-то дни длинные. Значит, прибуду около одиннадцати.

— Хорошо, — сказала дама, — я буду ждать.

«Значит, так, — подумала я, — пока я позапираю все курятники, прокачусь туда и назад, будет около полуночи. Еще с час на покраску, первый слой закончу, и хватит. В субботу покрою вторым слоем, в воскресенье — лаком, в общем, к понедельнику, когда вернется Дерек, все будет блестеть».

Несясь по дороге на Гластонбери, я включила магнитофон — серьезная музыка за рулем успокаивает нервы. К счастью, дом миссис Джеррольдс нашелся быстро — хозяйка, как и обещала, зажгла окна с левой стороны, указывая, какой из домов с террасой принадлежит ей.

Рассыпавшись в благодарностях, что я прискакала к ней в столь поздний час, хозяйка повела меня в сад. И что я вижу? Летучая мышь давным-давно околела, еще до того, как дама позвонила мне.

— Но я же видела, как она шевелилась, — сказала та, словно извиняясь, что гоняла меня понапрасну. Еще бы ей не шевелиться — там так сладко пировали черви, что от их движений подрагивало все крохотное тельце!

Но как бы там ни было, даже такие происшествия — отнюдь не пустая трата времени. Человек, поставивший тебя в неловкое положение, чувствует себя обязанным — значит, поможет в следующий раз. А главное, отраден сам по себе факт, что человек не поленился позвонить и позвать к дикому существу на помощь — сколько таких равнодушных, которым лень даже пальцем пошевелить! Лучше уж я сделаю холостой пробег — как говорят у нас в Англии, погоняюсь за диким гусем, — нежели допущу, чтобы живое существо осталось беззащитным перед возможной угрозой смерти.

…Едва припарковав машину, я взялась за кисть — покраска не могла больше ждать! Как легко работается ночью — ничто не отвлекает, никаких звонков!

Субботний день в кои-то веки прошел без приключений — но, увы, не для Дерека. Когда он позвонил в воскресенье вечером, то сообщил — мол, вот уж не ожидал, что стану здесь всеобщей притчей во языцех! Отправляясь завтракать, Дерек увидел на доске объявлений афишу о выступлении своего кумира Бернарда Мэннинга в местном ночном клубе. Обратившись к администратору гостиницы с вопросом, где находится этот ночной клуб, Дерек получил разъяснение, что сие заведение находится неподалеку, но считается элитарным, и публику туда пускают только пристойно одетую, уж, во всяком случае, не в джинсах. После завтрака Дерек уломал своих дружков отправиться в ночной клуб послушать Мэннинга; те, кто не привез с собой костюмов, после завтрака веселой шумною гурьбой отправились в город покупать себе «пристойную» одежду специально на этот вечер!

А дальше вышел вот какой конфуз. Видно, Дерек так ошалел от радости, увидев афишу со своим кумиром, что не разглядел главного: концерт состоится только через две недели. Как он теперь посмотрит в глаза товарищам, когда они вернутся со специально купленными по такому случаю костюмами? А, ерунда! Нам приятно уже то, что купили пристойную одежду. Обойдемся и без Мэннинга, все равно сходим!

Итак, под вечер все нарядились в костюмы и втекли гуськом в парадный вход ночного клуба, охраняемый дюжими вышибалами. Последним в этой череде был Йан — он, как и все, купил себе новые брюки, а про ботинки забыл. Прямо как приехал в кедах, так и пошел в клуб. Ну, вышибала его, конечно, остановил — мол, иди надевай ботинки. Йан вернулся в гостиницу в надежде, что кто-нибудь из товарищей хватится его и вернется за ним. Однако никто из товарищей не обратил внимания, что Йана не пустили, а когда хватились, то, со свойственной им всем безалаберностью, ни один не дал себе труда выяснить, куда же делся товарищ. Одолжить ботинки было не у кого, и бедняга Йан так и провел ночь в гостиничном номере в одиночестве.

В воскресенье Дерек совершил только одну небольшую оплошность — посеял где-то свою куртку. Играть команде Ист-Хантспилла пришлось против первой сборной Джерси — те уже имели опыт игры с дурачками из Сомерсета и заранее праздновали победу. Ничего, зато потом были чудесное чаепитие и завтрак.

Но вот на Джерси пришел новый серый безрадостный день — понедельник. Да что там говорить, весь уик-энд был холодным и безрадостным, и Дереку так и не пришлось поплескаться в море. Приехав в аэропорт, чтобы лететь обратно и Бристоль, Дерек сообразил, что билет-то остался в посеянной куртке, и страшно запаниковал. Хотя паниковать было нечего — плати 15 фунтов и переоформляй билет.

Зная, что самолет из Джерси прибывает в полдень, я выехала встречать Дерека в одиннадцать. Это я уже потом выяснила, что в пять минут двенадцатого Дерек позвонил и сообщил о переносе рейса, и снова по причине тумана. Прибыв аэропорт, я принялась искать Дерека в зале прибытия и его окрестностях. Обнаружив на табло с информацией, что вылет задерживается, я бросилась за разъяснениями в справочную службу; там ответили: Джерси укутан таким плотным туманом, что рейс оттуда сегодня вряд ли будет. Я была в отчаянии из-за этой зряшной поездки я так и не смогла закончить покраску! А в это время парни на Джерси отправились заливать; свою грусть-тоску вином и ждать новостей. Одного из парней завтра ждали в Голландии, и тогда всю команду отправили на судне на воздушной подушке в Уэймаут, где ребята пересели на автобус; на это ушло еще три часа. Будучи одним из немногих, кто не принимал участия в попойке в баре, Дерек провел под мышки своих не в меру развеселившихся друзей одного за другим на судно.

Короче, измученная и грустная команда прибыла на родную землю в половине третьего пополуночи. Дерек позвонил, чтобы я их забрала и развезла кое-кого по домам.

— Я не разбудил тебя? — спросил он, — Рано же еще, почему ты на ногах?

Я и не ложилась спать, я все это время красила!

Не возьму в толк, какая тут связь, но каждый раз, когда наступает крикетный сезон и Дерек по субботам торчит на поляне, все начинает идти наперекосяк. Возможно, это объясняется тем, что по выходным дням у нас больше посетителей и нам притаскивают больше зверюшек. И конечно же больше вызовов.

Случается, делаешь какое-то дело и не представляешь себе возможных последствий. Однажды в субботу рано утром мне позвонила женщина-ветеринар из Вестона — ей привезли косулю. Бедняжку доставил прямо в операционную нечаянно сбивший ее водитель. Ветеринар зашила раны, осмотрела — как будто все кости целы. Животное еще не пришло в сознание, и врач была обеспокоена, что с ней делать дальше: у нее был только вольер для собак с решеткой из проволоки; если ноги косули в ней запутаются, она их неизбежно поломает. Олени вообще очень нервные животные; очутившись в ограниченном пространстве, косуля начнет метаться как угорелая и непременно что-нибудь себе повредит.

Ну, я тоже оказалась в неловком положении. У нас не было подходящего загона, где можно было бы держать косулю; к тому же, хоть мне и случалось выхаживать детеныша, со взрослым животным я никогда прежде дела не имела. Я посоветовала ей связаться с Обществом покровительства животным, а в случае возникновения каких-либо проблем сообщить мне. Я позвонила полчаса спустя узнать, как дела, — несмотря на загруженность, Общество постарается прислать машину во второй половине дня. Она надеялась, что за это время с косулей ничего не случится. Ну, суббота для Дерека — святой день, и к часу дня он отправился на свою поляну; посетителей о не особенно много, так что я решила подбить дебет-кредит. Только я засела за бухгалтерские книги, в офис вваливается Дерек с мешком для крикетных причиндалов и объявляет, чтобы его ждали не раньше одиннадцати, а то и в половине двенадцатого ночи. Нет, конечно же он не будет все это время лупить по мячу, но надо же обсудить стратегию игры! Обсуждение обычно происходит в ближайшем кабачке, а Дерек не такой невежа, чтобы уйти, пока там еще кто-то остается.

Не прошло и нескольких минут после отъезда Дерека, как врач из Вестона позвонила снова. Она в растерянности сообщила, что в Обществе покровительства животным все в разъездах по вызовам и прислать машину смогут не раньше понедельника. Ну, как их за это винить? В наше время любое дело приходится делать с максимальной эффективностью при минимуме рук и расходов. Хорошо, когда все идет как по маслу, но при слишком большом количестве звонков сидящий на телефоне дежурный вынужден отдавать каким-то из них предпочтение. Возможно, он не знаком со спецификой поведения всех животных и уж наверняка подумал, что раз косуля в руках ветеринара, то ничего плохого с ней не случится. Но в данном случае решение было принято неверное. Косулю нужно было забрать как можно быстрее, причем не только ради ее безопасности, но и ради безопасности людей, в чьи руки она попала. Я обещала врачу что-нибудь предпринять и позвонить через десять минут.

Я мигом набрала номер Колина Сэддона из Отдела дикой природы Общества покровительства животным и, пока в трубке слышались гудки, скрестив пальцы молила судьбу, чтобы он оказался на месте. Слава Богу, вот и он! Колин сообщил, что не может надолго отлучиться из Общества — там просто больше некому сидеть, и, кроме того, во второй половине дня него показательная дойка коров. Мы договорились, что я заберу косулю у ветеринара, привезу ее к нам в Центр, а Колин подъедет и заберет ее у нас.

— Имей в виду, — предупредил меня Колин, — если увидишь, что животное выходит из наркоза, пусть ветеринар сделает ему еще инъекцию. Будь осторожна!

Я тут же позвонила в Вестон, что выезжаю, и побежала искать маму — попросить ее съездить со мной: лишняя пара рук не помешает. Мама, как всегда, возилась в саду, на не были старая одежда и видавшие виды сапоги.

— Как же я поеду таким чучелом? — изумилась она. Но видя, что мне действительно нужна ее помощь, без колебаний села в машину, и мы помчались в Вестон.

…Моей маме за семьдесят, хотя по ней этого не скажешь — вот она хлопочет в саду, а через минуту уже моет посуду в чайной комнате. Пользуясь случаем, хочу еще раз поблагодарить родителей за колоссальную помощь — если бы не они; мы с Дереком пропали бы. Папа иногда сидит за администраторским столиком, а то возится с железяками в мастерской, в которой, правда, столько всякой всячины, что трудно разобраться, где что лежит (и какая удача, когда затерянный было инструмент наконец находится!). Когда он входит в комнату, первое, что от него слышишь: «Не знаешь, где то? Не знаешь, где это?» Когда Дерек уехал проветриться на Джерси, — он спросил: «Слушай, он не прихватил с собой случайно ножовку? Я все обыскал, как в воду канула!» И с этим же вопросом он обратился к Дереку, едва тот переступил порог дома.

Как бы там ни было, мы с мамой получили удовольствие от поездки в Вестон. Ведь даже когда она рядом хлопочет по ферме, поговорить с ней бывает практически невозможно: каждый раз что-нибудь да прервет разговор. На сей раз мы наговорились всласть и не успели оглянуться, как доехали. Врач, у которой была косуля, очень обрадовалась нашему прибытию, так как животное уже начало приходить в себя.

— Так введите ей еще наркоз, — весело сказала я, — Она должна быть смирной, пока мы ее будем везти.

— Не могу, — сказала дама, — Я вообще не вводила ей наркоз. Она была без сознания только из-за шока. Если я введу ей наркоз, она может погибнуть. Могу стреножить ее для вас, в если хотите.

— Наркоз был бы лучше, — возразила я, — Когда стреножишь лошадь, это ее усмиряет, но усмирит ли косулю? Вот в чем вопрос.

Мама осталась в машине, а мы с врачом отправились проведать косулю. Сказать, что она находилась в неподобающих условиях, значит ничего не сказать. Косуля по крайней мере двухлетнего возраста спала в вольере, рассчитанном на крупную собаку. Если бы она встала на ноги, ей было бы некуда деть голову. То, как реагируют эти животные на тесное пространство, я хорошо знала, — следовательно, чем быстрее мы заберем ее отсюда, тем лучше.

Стреножив косуле передние и задние ноги, мы аккуратно несли ее к машине и бережно положили на заднее сиденье, ей-богу, жаль было видеть такое красивое существо в беспомощном состоянии. Ее летняя одежка была приятного цвета красного песка, а о том, что ей исполнилось минимум два года, говорили сильные и вполне сформировавшиеся рога, придет октябрь — и она их сбросит, а к марту вырастут новые, покрытые красивой, похожей на бархат шкуркой. На своих тонких, точеных ножках она может делать фантастические прыжки до шестнадцати метров в длину; но теперь они покоились, связанные, на заднем сиденье, и была одна забота — как бы она чего не отчубучила в дороге и не поломала их.

Врач пожелала нам благополучно доехать и помахала на прощанье. Еще бы — ведь ее забота теперь стала нашей. Мамочка моя нежно поглаживала косулю по мордочке и шептала слова утешения — она представления не имела, в какую ситуацию мы влипнем, если животное проснется! Нет, самое правильное — не рассказывать ей об этом, а между тем я выруливала на автотрассу и разрабатывала стратегию на случай самого худшего. Полчаса — и мы дома. Только бы она не приходила в сознание еще минут сорок, думала я. Какое там полчаса! Все три полосы забиты, скорость не более тридцати миль. Неудивительно — суббота, летний сезон, все едут отдыхать! А, чем черт не шутит, пойду ва-банк! Замигав подфарниками, я выехала на резервную полосу и ошалело понеслась, обгоняя всех прочих граждан — черт возьми, пусть штрафуют, лишь бы не случилось беды!

С колотящимся сердцем и приросшими к рулю руками я вкатила на ферму как раз в тот момент, когда Колин парковал фургончик Общества покровительства животным. Мы тут же перенесли туда косулю. Колин страшно разволновался, когда услышал, что животное не под наркозом, и проинструктировал приехавшую с ним девушку-ветмедсестру: «Значит, так: сядешь рядом с животным на сиденье и, если увидишь, что оно приходит в себя, навались на него всем телом и постучи мне тут же остановлю фургончик и помогу тебе. А пока летим не мешкая!» Когда фургончик отъехал, я мигом представила себе, как мама бросается на пробудившуюся ото сна косулю прямо в своих красных ботфортах…

Те, кому посчастливилось увидеть этих милых, таящихся от людей животных, особенно на заре, когда над землей еще белеет пар, никогда не забудут этого зрелища. И тем более горестно, что столько этих трогательных существ становятся жертвами происшествий на дорогах, — бывает, у оленя или косули еще достает сил уйти с места трагедии, чтобы потом умереть…

Я, конечно, помнила того детеныша косули, которого выкормила несколько лет назад. Как это ни странно, у косуль есть нечто, роднящее их с барсуками, а именно — «отложенная имплантация»: если брачный период длится с июля по август, то имплантация бластоцисты происходит не ранее конца декабря — начала января. Так что детеныши появляются на свет между серединой мая и серединой июня. После рождения детенышей олени часто оставляют их на какое-то время в высокой траве, а сами уходят пастись, иногда довольно далеко. Если детенышей рождается больше, чем один (а близнецы — довольно распространенное явление), они держатся порознь и ждут возвращения мамы. Но когда их находят люди, то думают, что они брошены. Если видишь, что животное не в, состоянии стресса, не трогай его — мама вернется!

Правда, тут вот какой парадокс: олени столь широко распространены в Британии, что ежегодно выдаются лицензии на отстрел 15 000 штук: если дать им бесконтрольно размножаться, то они причинят серьезный ущерб деревьям и среде в целом. Все в природе должно быть сбалансировано!

Читатель, возможно, помнит выкормленного мною косуленка по кличке Брамбл, что значит Ежевика, — его нашли запутавшимся в этом колючем кустарнике. Скажу откровенно, у меня сердце кровью обливалось, когда он убежал искать; себе подобных. Но ведь свобода — это лучшее, что я могла ему даровать. Хочется верить, что с ним ничего не случится…

А сейчас у меня молодая самка красного оленя. Ее зовут Дот. Она тоже была подобрана людьми, думавшими, что ее, бросили, и отнесена супружеской паре — почтальону и его жене Франческе. Эти люди, знавшие, как заботиться о диких животных, выкормили олениху. К несчастью, ей никогда не приходилось видеть себе подобных — я про таких животных говорю: они думают, будто они тоже люди! Когда Дот исполнилось полгода, Франческа, понимая, что олениха нуждается в общении с людьми, хотела определить ее куда-нибудь, где ее будут показывать людям и объяснять, почему нельзя трогать найденных оленят.

Отправившись посмотреть на Дот, я взяла с собой Мэнди, нашу главную специалистку по уходу за животными. Мне нужно было удостовериться, что Дот действительно лучше быть с людьми, чем вернуться в дикую природу, где можно носиться как угорелая в лучах заката. Франческа расписала мне во всех подробностях, как до нее добраться, и, прямо скажем, это оказалось нелишним. Машина долго петляла меж холмов у подножья Эксмура, и мы даже стали подозревать, что заехали в такую глухомань, где на много миль вокруг ни деревушки, ни человеческой души.

Но вот наконец и коттедж Франчески, а вот и сама хозяйка с только что пришедшими из школы сыновьями выходит встречать нас, попутно обсуждая с ними вопрос, где лучше выкопать в саду погреб. Франческа и ее супруг имеют большой опыт по выхаживанию диких животных, так что мы быстро нашли общий язык. Хозяйка повела нас тропинкою сада к загону, примыкающему к коттеджу.

Ей не пришлось подзывать Дот — олениха уже нас заметила, стремглав бросилась к нам, а когда казалось, что она вот-вот налетит на нас, резко остановилась. Дот была значительно больше, чем я думала, — она доставала мне до пояса, но при этом элегантности и фации ей было не занимать. И никаких комплексов, если можно так сказать применительно к животному. Все идут в дом выпить чашечку кофе — почему бы и мне не пойти со всеми?!

Так или иначе, но передо мной снова стояла проблема перевозки крупного и — каким бы домашним оно ни было — пугливого животного. Франческа обещала проводить ее до нашей фермы, а если та вдруг занервничает в дороге, она постарается ее успокоить. Хотя Дот выглядела уже совсем взрослой, ей по-прежнему полагалась бутылка молока дважды в день, и мы решили: когда она переселится к нам, кормить Дот будет только Мэнди. Пусть олениха признает именно ее своей приемной матерью после расставания с Франческой.

Наконец настал день переселения. Он прошел без приключений, лучшего трудно было пожелать! Франческа постелила и фургоне соломы для Дот и сама залезла туда; Дот последовала за ней без всяких приглашений. Зная, что в жизненной практике Дот не было дальних путешествий, я вела машину, как говорится, на цыпочках, содрогаясь при мысли, что же будет, если олениха занервничает. Франческа чувствовала себя точно так же: ведь если животное впадет в истерику и поломает себе ноги, его придется усыпить. Не знаю, прочитала ли Дот наши мысли, но только всю дорогу она лежал спокойно и с любопытством глядела в окошко.

Когда мы прибыли на ферму, возникли тревожные вопросы: привыкнет ли Дот к новым условиям и новой среде? Там — покой и тишина холмов, здесь — суетня-беготня, голоса множества различных животных, наконец, отдаленный гул автотрассы. Мы тихонько повели олениху в новое жилье. Там были окна, через которые она могла видеть все пропев ходящее вокруг, но все же мы навесили на них решетки, чтобы ей, не дай Бог, не пришло в голову попытаться разбить стекла и выскочить. А не попробовать ли подселить к ней здешнюю старожилку — козу? Может, привыкнут друг к другу, будут пастись вместе в нашем яблоневом саду? Как бы не так! Дот отнюдь не обрадовалась новому соседству! На ее морде обозначилось такое плохо скрываемое презрение, что стало ясно: никакой дружбы между ними не получится, и мы решили — пусть живет одна. Франческа была сама любезность и побыла с нами еще пару часов, чтобы убедиться, что Дот стала привыкать к новой обстановке. Если бы она прочла в глазах Дот; безразличие, это, безусловно, встревожило бы ее. Но нет, вроде ничего, привыкает! Я пообещала Франческе позвонить и сообщить, как пойдут дела. Бодро улыбнувшись, Франческа взяла под руку супруга, и они направились к выходу; но когда выходя из ворот, она всплакнула на плече у мужа, я прекрасно поняла, что у нее на душе, и сказала: если Дот почувствуем себя несчастной, приезжайте и забирайте ее назад. На этом они и уехали.

Проводив прежних хозяев Дот, я отправилась проведать ее саму. В душе жила надежда, что наш шаг был правильным, и все-таки — будет ли наше жилье принято ею как родной дом? Если удерет, для нее раз плюнуть доскакать до автотрассы; а как вспомнишь, сколько у нас соседей, имеющих; ружья, так дрожь пробирает. Да нет, пока вроде все честь по чести, но это не избавило меня от беспокойства.

Мэнди, как некогда Франческа, дважды в день кормила Дот из бутылочки. Все работавшие у нас на ферме девушки были очарованы ее прелестной питомицей. Когда Дот сосала молоко, становились ясно видны железы, выделяющие секрет, при помощи которого олени метят свою территорию. Когда наблюдаешь подобное со стороны, кажется, будто олени хотят выколоть себе глаза о ветки кустарников. Это не так — просто железы, содержащие пахучий секрет, располагаются у них не в анальной области, как у других животных, а в области глаз. Дне недели мы продержали Дот взаперти, чтобы она совсем привыкла к новому жилью, а затем стали — сперва понемножку, на полчасика — выпускать ее погулять в сопровождении Мэнди, за которой она следовала по пятам, как собачонка. Проблема заключалась в том, в какой момент предпринять последний шаг и разрешить ей уходить, когда пожелает и на сколько пожелает.

Все разрешилось само собой в один прекрасный день, когда все вышеупомянутые девушки быстро сделали свою работу на ферме и могли отправиться на соседнюю наблюдать за барсуками. Та, кто последней заходила к Дот, не закрыла дверь как следует, и олениха незаметно выбралась в яблоневый сад. Как раз в этот день мы наняли молодого парня распилить на дрова для камина в гостиной несколько старых высохших столов. И вот я иду из офиса, а парень мне навстречу: нельзя ли убрать подальше оленя, который все норовит толкнуть его под локоть? Пусть себе ластится сколько влезет, но не тогда, Когда он орудует бензопилой! Согласитесь, это немножечко опасно… Зато мы поняли, что нисколько не опасно выпускать! Дот на целый день.

Она теперь и бегает по целым дням — то носится наперегонки с какой-нибудь из девушек, то сует нос в старую сыроварню — нет ли там какой-нибудь еды? Труднее всего удержать ее от посещений чайной — конечно, гостям приятно, когда она гуда заглядывает, да вот беда — вокруг посажены розы, декоративные кустарники, ивы, а равнодушно пройти мимо этого моя любимица не может. Все бы ничего, если бы она аккуратно «подстригала» кустарники — тогда можно было бы даже сэкономить на жалованье садовнику. Так ведь нет — из-за того, что у оленей отсутствуют верхние зубы, ветки, с которых они общипали зелень, выглядят просто драными. Наш садовник Рэг вечно ворчит на Дот: подстригай за ней!

Как я уже писала выше, в Сомерсете растет много им которые иногда идут на изготовление бит для крикета. Вот только из тех ив, что растут у нас во дворе, бит уже не наделаешь. Моя любимая Дот их так объела, что они теперь ни на что не годны.

Глава четвертая

Мы и пресса

Когда мы еще только начали функционировать как туристическая, так сказать, гостепримечательность, мы и представить себе не могли, сколько нас ждет впереди забавных и курьезных ситуаций, о которых говорят — и смех и грех!

Особенно частыми они стали, когда мы превратились в Центр по спасению барсуков и других диких животных. Дело в том, что каждая уважающая себя газета стремится включить в номер хоть один материал о животных, и репортеры охотно гоняются за ним. Если туговато с новостями о животных в дикой природе, они обзванивают различные Центры по защите животных и спрашивают, нет ли чего интересного, а если что можно ли приехать черкнуть крохотную заметочку.

Но как-то перед Рождеством мне позвонил репортер со своим извечным вопросом. Поскольку дело было зимой, то одним из самых популярных героев газетных рубрик о братьях наших меньших был колючий дружок — Центры по защите животных подбирали ежат, слишком поздно появившихся на свет, чтобы перезимовать, выхаживали их и по весне снова выпускали на волю. Но в конце концов все пресытились ежиными историями, надо было искать что-нибудь посвежее.

— Есть у тебя что-нибудь новенькое? — спросил журналист Алан, дозвонившись до меня.

— Да нет, все по-старому, — ответила я, — Как я поняла, ежи уже приелись, а в остальном все так обыкновенно, что материал для сюжета вы уж точно не найдете.

— Жаль, — разочарованно протянул Алан.

— Сочувствую, — сказала я, — но любой другой ответ был бы неправдой.

— А зачем обязательно правду? — воскликнул Алан, и в его голосе снова зазвучали нотки энтузиазма, — Подкиньте-ка мне сюжетик, я разверну — выйдет здорово!

Вот в таком ключе обычно и происходят наши диалоги с акулами пера. А как их упрекнешь? Они делают нам имя, мы по мере сил идем им навстречу. Приходится принимать как данность: все, что пишут в газете, должно подаваться с крупинкой соли. Мы готовы терпеть даже то, что, когда фотографы приходят снимать нас с нашими питомцами, они изощряются, заставляя тебя (и животное!) принимать самые немыслимые позы. Есть один такой — инструкции так и текут у него из уст, как из худого крана. Мы даже ворчим про себя, когда он появляется.

— Так, милочка… Приблизьте-ка свое личико к вашему дружку, плечико чуть направо — хорошо, улыбайтесь, сейчас птичка вы… Нет, постойте, еще чуть поближе к столу — вот так! Улыбайтесь, смотрите прямо в объектив — есть! А впрочем… Мне понравилось, как изящно повернулся ваш питомец, попросите его проделать то же самое, но в замедленном темпе…

В конце концов морда у твоего питомца (не говоря уже о твоей собственной) становится кислой от потока ценных указаний — и, как вы думаете, какой снимок будет напечатан завтра в утренней газете? Тот самый, на котором у вас с питомцем самые кислые рожи!

Справедливости ради нужно заметить, что искусство требует жертв не только у модели. Фрэнсис Стоутхард сделал у нас немало снимков для местной газеты, но больше всего запомнилось, как он забрался со своей громоздкой аппаратурой в бельчатник. С ним была ассистентка — очаровательная, студентка Шелли, проходившая у нас практику. Она имела неосторожность похвастаться Фрэнсису, что белки берут у нее орешки прямо из губ, Фрэнсис согласился, что лучшего сюжета для кадра не придумаешь.

Итак, оба забрались в бельчатник, по проволочной сетке которого кругами носились в возбуждении серые белки. Шелли стояла в полной боевой готовности с орехом в очаровательных губках, а Фрэнсис подыскивал идеальную точку для съемки. Три белки были, очевидно, так взволнованы вниманием к себе, что в благодарность налили бедному Фрэнсису прямо за шиворот, но, несмотря на все, наш герой стоически выжидал момент для нажатия кнопки затвора. Тут я, к своему ужасу, заметила, что у него завернуты кверху штанины. Открыла рот, чтобы крикнуть ему об опасности, — поздно!!! Идиотка я, старая копченая селедка — не взяла с собой фотокамеру! Видели бы вы, какая рожа была у этого Фрэнсиса, когда белка, юркнув ему в штанину, пронеслась вверх и вынырнула через воротник! «Ну уж был денек», — признался он мне в конце. «Ничего! Это тебе в отместку за то, что заставлял нас принимать всякие идиотские позы», — подумала я.

Когда моя первая книжка только-только увидела свет, Фрэнсис попросил меня надписать ее.

— Покажу своим сослуживцам, пусть завидуют! — сказал он.

— Охотно! — сказала я и написала так:

«Милому Фрэнсису — с благодарностью за все те позы, которыми ты меня за годы нашего знакомства просто довел до ручки. (В особенности — за кадры № 52 и 105.)

С наилучшими пожеланиями

Паулина»

Интересно, пошел ли он хвастаться сослуживцам, а если да — то какой была их реакция?

Дерека редко приглашали участвовать в подобных съемках, но однажды и ему чуть было не досталась толика славы. Как-то раз нам принесли гуся, которого нашли неподалеку от нашего пляжа. Мы решили, что это обыкновенный белолобый гусь, но один из посетителей высказал мнение, что это гусь более редкой для здешних мест породы. Мы сообразить не успели, что к чему, а к нам уже толпами повалили охотники до всяких «пернатых» редкостей. «Что ж, — решили мы, — раз эти сумасшедшие зеваки думают, будто к нам залетел гусь редкой породы, пусть приходят и любуются, милости просим».

Ну и, конечно, как снег на голову свалился фотокорреспондент местной газеты, прослышавший про наше чудо. В этот момент на ферме были только Дерек и я, наши девушки отсутствовали. Фотограф застал его за чисткой коровника и уговорил сняться с гусем под мышкой. Дерек любезно согласился и вышел сниматься как был — в старом халате и с растрепанной шевелюрой. Когда на следующее утро его мать увидела это фото в газете, она сказала: «Эх, я вот помню, когда школьником водила тебя к фотографу…» Глядя на фото бородатого мужчины в самом соку, хоть и слегка подуставшего, я не понимала, какая тут может возникнуть ассоциация со школьными годами. «Я имею в виду, — сказала мама Дерека, — что я всегда стояла рядом с расческой наготове!»

После публикации фотографии мы получили серьезное письмо от сэра Питера Скотта, указывавшего, что на фото изображен самый обыкновенный белолобый гусь. Так что надежды Дерека на толику славы не оправдались.

А еще был случай — жила у нас до смешного ручная хрюшка по кличке Дотти. Вот как-то одной из рекламных фирм понадобился плакат, изображающий хрюшку с крыльями — этакий свинопегас, что ли. Ну, они и позвонили нам — хотим заснять для плаката вашу Дотти. Нет, мы вовсе не собираемся пришивать ей крылья, мы это сделаем уже на снимке, с помощью компьютера. Сошлись на сумме в 50 фунтов, с тем, однако, чтобы хрюшка была чистенькой, как новорожденный поросеночек. Ну, Дерек вывел ее во двор и два часа драил мочалкой и жидкостью для мытья посуды — чистая работа. Дотти позировала перед камерой блестяще. Еще два часа — и дело сделано. В кармане Дерека приятно топорщилась новенькая пятидесятифунтовка. Пожалуй, впервые в жизни он так охотно участвовал в рекламной кампании! Фото нашей летающей хрюшки обошло многие газеты — поэты, седлайте свинопегасов, они обеспечат вам творческий взлет и много-много свинства!

Вообще нам грех жаловаться на невнимание со стороны прессы, о нас неоднократно писали даже большие журналы; но одна публикация, рассчитанная на сенсацию, нас прямо-таки шокировала. Однажды звонят нам из Лондона — мол, такая-то центральная газета шлет к вам корреспондентку. Мы поехали на вокзал встретить ее. Высокая такая, худощавая, точно ветка ивы. Звали ее Джейн. Она провела с нами целый день, интервьюируя и меня и Дерека, и не скрывала своего) восхищения нашими животными. Особенно понравились ей барсучата, которых я тогда выкармливала.

Мы обсуждали проблемы барсучьей популяции в Англии и возможные последствия преследования этих животных. Как оказалось, Джейн направил сотрудник Национальной федерации групп по спасению барсуков, узнав о том, что она собирается писать статью об их работе. Этим он предоставлял Джейн шанс увидеть живых барсуков и, естественно, надеялся, что публикация привлечет в группы новых членов.

Беря интервью у Дерека, журналистка, в частности, задала ему вопрос: привык ли он к тому, что вокруг него всегда столько народу? Дерек ответил, что, к счастью, толпы людей ему не мешают, но добавил, что его отец вряд ли одобрил бы такой стиль жизни — это тебе не былые блаженные дни, когда единственными «возмутителями спокойствия» на ферме были местные мальчишки, прибегавшие поработать за стаканчик сидра.

Джейн стала допытываться, как нам удается финансировать нашу работу. Дерек рассказал об «Обществе Блюбелл», члены которого платят взносы и оказывают спонсорскую поддержку делу спасения животных. «Некоторые члены Общества регулярно бывают у нас в гостях, как вот, например, эти две леди в чайной комнате», — сказал Дерек и показал на Анджелу Ли и Эйлин Митчелл, попивавших в это время чай со сливками. Это две наши добрые знакомые — удивительно привлекательные женщины благодаря изысканности манер и умению со вкусом одеваться. Они работают гидами на континенте.

Дерек представил Джейн Анджеле и Эйлин, и те с энтузиазмом рассказали об «Обществе Блюбелл» и подчеркнули, сколь важна, по их мнению, эта работа. В конце беседы Эйлин мимоходом бросила фразу: «А мы всего лишь две блаженные старушки — когда можем, приходим поглядеть на зверей и помочь Дереку и Паулине в работе, которую они делают. Нам тут хорошо!»

…К концу дня у Джейн, должно быть, уже разнылась рука от всей этой писанины: что бы она ни увидела, все методично заносила в блокнот. Дерек отвез ее к поезду. «Ну, — сказал он, возвратившись домой, — если в печать попадет хоть пять процентов того, что она тут понаписала, то и тогда статья выйдет классная!»

Статья увидела свет в первую субботу после Троицына дня. «Теперь уж у нас точно отбоя не будет от желающих вступить в ряды защитников барсуков», — думала я, беря в руки номер. Развернула газету — и глазам своим не верю: почти две полосы заняты фотографиями наших питомцев, а работе групп по защите барсуков посвящены всего две колонки по три дюйма. В основном же материал повествовал о том, как фермерша спасает барсуков и прочую живность в пику своему старому мужу-ворчуну, который вечно жалуется, что не может даже достать еду из холодильника: кухня отдана во власть барсучатам. «Этот усач заявляет, что вся эта кутерьма стоит у него поперек горла и что он был куда счастливее, если бы возился с одними только хрюшками, как все нормальные люди. Какая прекрасная жизнь была прежде — дои себе коров да попивай сидр в свое удовольствие. А теперь барсуки постоянно путаются под ногами и проходу нет от толп туристов!» Дальше было хлеще: «Англичане, — сказал Дерек, — любят барсуков как эти полупомешанные старухи». И тут же дана фотография Анджелы и Эйлин, зашедших к нам попить чайку…

Боюсь, иные защитники природы, прочитав такой материал, не захотят со мной разговаривать. Что поделаешь, люди привыкли безоглядно верить печатному слову. (Справедливости ради следует заметить — немало туристов приехали к нам специально, чтобы поглядеть на старого мужа-ворчуна и его многострадальную жену, и убедились, где правда, а где вымысел.) Не нужно объяснять, что Дерек, прочитав эту статью, неделю ходил багрово-фиолетовый от ярости. Особенно неудобно было перед Эйлин и Анджелой. К счастью, наши блаженные старушки только посмеялись всласть. А ну как недостало бы у них чувства юмора?!

…Когда через твои руки проходит такое количество животных, приходится немало общаться с ветеринарами. Самое правильное — иметь постоянного, так сказать, домашнего врача, который, пользуя ваших питомцев, досконально знал бы, что у вас и где заведено и устроено. Но естественно, поскольку работы у нас хоть отбавляй, ее хватает на несколько специалистов.

До недавнего времени за домашнего врача, на чьих плечах лежал основной объем работы, у нас был Бэрри Парсонс. Этот абсолютно безмятежный человек обладает редкостным даром находить подход к любому существу — от ворчливого барсука до миниатюрной сони-тихони. Он тщательно осматривает животное, не скупясь на ласковые слова ему в утешение, и всякий раз настраивает на то, что путь к улучшению его самочувствия может оказаться долгим. Печально было узнать, что он оставляет врачебную практику ради того, чтобы иметь возможность проводить больше времени со своей молодой семьей. Еще бы — ведь за то время, что он пользовал наших зверушек, у нас сложились доверительные отношения, мы могли делить с ним и горести и радости. Трудно привыкнуть к тому, что такого советчика и собеседника рядом с нами больше не будет. Я искренне надеюсь, что, когда его детишки подрастут, Бэрри вновь вернется к своей профессии — нельзя же терять квалификацию! Мы будем очень рады, когда это произойдет.

Пришлось потрудиться, чтобы приискать ему достойную замену — и пот теперь у нас за главного айболита Стюарт Мэрри из Новой Зеландии. Высокий, стройный, темноволосый, вальяжно выговаривает слова врастяжечку и при этом иногда склонен — перебарщивать с черным юмором. Но он, как и Бэрри, дает себе труд разъяснить, почему он поставил тот или иной диагноз, что означают те или иные симптомы, и помогает понять, какой внутренний орган животного в данный момент не В порядке. Разве могла я тогда знать, что Стюарт станет моим верным помощником в самые тяжелые времена.

…Как-то раз я повезла барсука к Стюарту на рентген. Сделав снимок, Стюарт отвел меня в дальний угол кабинета показать результат. Пока мы беседовали, я почувствовала, как чей-то маленький холодный носик тычется мне в ногу, и глянула, кто бы это мог быть. «Это» оказалось забавным существом щенячьей породы — извиваясь всем тельцем, оно кружило вокруг моих ног и весело виляло хвостиком. Оно было бы радо, если бы кто-нибудь с ним поболтал. Клочья черной и бурой шерсти свидетельствовали о том, что когда-то у него была красивая шубка, но на большей части тела шерсть отсутствовала, а кожа была покрыта струпьями, «украшавшими» даже мордочку. Но это нисколько не мешало ему радоваться жизни и новому знакомству — от волнения он прижал уши, в карих глазах так и читалась мольба: поиграйте со мной!

— Ну что, бродяга, поиграть хочется? — сказала я, гладя щенка по голове.

Тут же в кабинет вошла девушка с длинными, завязанными, точно хвост пони, волосами. Это по ее недосмотру щенок убежал из вольера.

— Бедняжечка, — сказала ветмедсестра Бекки, — Его к нам прислало Общество покровительства животным. У него тяжеля форма чесотки. Сейчас дело пошло на поправку, но у него такой ужасный вид, что никто брать его не хочет. Что делать, — сказала она, глядя мне в глаза, — если к понедельнику не найдем для него дом, придется усыплять.

Я пыталась сосредоточиться на том, что толковал Стюарт относительного результатов обследования, но у ног моих вертелось крохотное существо, а в ушах звучали слова Бекки, Как только Стюарт закрыл рот, я тут же подхватила щенка на руки, и в благодарность за это он кинулся лизать мне лицо и лизал до тех пор, пока я его не отстранила. Размером он был с таксу, только ноги чуть подлиннее. Стараясь не показаться слишком сентиментальной, я все-таки спустила его на пол. Когда мы вернулись в регистратуру, ко мне снова подскочила Бекки:

— Не правда ли, лапочка?

— Конечно, не красавчик, но лапочка — это точно. Как: он к вам попал?

— Его увели у какого-то коммивояжера и передали в Общество покровительства животным. Там мамаша и еще четверга щенят; у всех чесотка, но у этого в самой тяжелой форме. Он; даже не мог стоять на ногах. Теперь он выздоравливает, но ему нужна специальная диета, — объяснила Бекки и, смеясь, добавила: — Ну как ты, готова?

— Попробую обработать Дерека, только ты смотри, раньше времени не встревай! — ответила я с улыбкой.

Бекки имела уже немалый стаж работы ветмедсестрой, и у нее постоянно жили несколько собак. Всего за год до того случая она сосватала мне крохотную и жалкую собачонку Полли. Увидев это создание, я поняла, что с ней что-то не в порядке, и попросила ветеринара сделать рентгеновский снимок. Оказался шунт между сердцем и печенью — лишняя вена, препятствовавшая нормальной очистке крови, а местоположение этой вены делало операцию невозможной. «С таким пороком хорошо если проживет шесть месяцев», — сказал врач. Полли прожила семь, за этот короткий срок доставила мне массу радости и, как и другие наши любимцы, оставила добрую память о себе.

Когда Полли не стало, мы не брали другого щенка ей на замену, так как у нас было две собаки, оставшиеся от сыновей, Я уехавших учиться в университет, — типичный фермерский пес Барни, похожий на плюшевого мишку, и Саманта — миниатюрный невротический шнауцер, облаивающий людей, когда они приходят к нам на ферму, ходят по ферме и уходят с фермы восвояси.

Я ехала домой, а мысли были заняты только одним: как уговорить Дерека? Я не могла забыть эти карие глаза! В тот вечер у нас была назначена небольшая пирушка с друзьями, и я думала: в какой бы момент замолвить слово о щенке?! Вечеринка удалась на славу: гости уселись за стол, не дожить моего возвращения, и, пока я катила домой, Дерек успел пропустить пару-тройку стаканчиков.

— Там одного щеночка хотят усыпить, жалко, — вставила я как бы невзначай. Дерек, который знает мою натуру вдоль и поперек, понял, к чему я клоню, и коль скоро он не встал мгновенно на дыбы, я решила: есть шанс на положительный ответ, упустить его никак нельзя.

Я с трудом дождалась следующего дня и, когда мы сели пить кофе, задала Дереку вопрос в упор: не будет ли он возражать, если я заведу щенка?

— Что ж, — ответил он, — Разрешаю. Поезжай за ним, только смотри, возиться с ним будешь сама. И смотри, чтобы это была не восточноевропейская овчарка!

С прыгающим от волнения сердцем хватаю ключи от машины, бросаю Мэрри (которая была на моей стороне!), что разрешение взять щенка получено, и несусь за ним.

— Все в порядке! — крикнула я Бекки, врываясь в приемную. — Муж разрешил мне взять щенка при условии, если это будет не восточноевропейская овчарка.

— Ну что ж, отлично, — сказала Бекки. — Запишем его так: помесь колли с мотоциклом.

Сидевший за столом Стюарт поднял брови:

— Подумай-ка еще раз, прежде чем брать, — сказал он с улыбкой. — Ты не представляешь, какие проблемы на себя вешаешь. Мы ведь даже не знаем точно, сколько ему времени от роду, — Но, взглянув на счастливую пару — меня и щенка, понял, что напрасно сотрясает воздух.

Бекки проводила меня до машины и дала сумку с диетическим питанием для щенка, втрое превышающую по размерам его самого. Свернувшись под одеялом, он проспал всю дорогу до дома.

— Ну, а назовем-то тебя как? — сказала я, вынимая его из машины. В памяти возникло смущенное лицо Стюарта, и я решила: назову-ка я щенка Мэрри!

Пронеся Мэрри через двор в сад, я посадила его на зеленую лужайку; работники сбежались посмотреть на новое приобретение. Понятное дело, неуклюжее существо с бочкообразным тельцем на длинных ножках, да еще покрытое струпьями, поначалу ни у кого не вызвано симпатии. Но когда щенок, извиваясь всем тельцем, принялся вертеться меж многочисленных ног, приглашая поиграть, — точно так же, как он приглашала меня, — публика мигом оттаяла, за исключением, может быть, Дерека.

— Что-то он уж больно смахивает на восточноевропейскую овчарку, — сказал он, — Во всяком случае, если судить по остаткам шерсти, окрас точь-в-точь тот же.

— Окрас-то, может быть, и тот же, — медленно выговорил я, тщательно подбирая слова, — но вспомни-ка, сколько пород собак черные! Даже йоркширские терьеры. А посмотри, как у него свисают ушки — совсем как у длинноногой таксы!

Дерека это не очень убедило.

Кстати сказать, я только теперь разглядела, как моему новому вислоухому любимцу трудно ходить. Коленные сухожилия у него были очень толстые и жесткие; когда он садился, суставы его передних ног выворачивались наружу; все это казалось бы очень забавным, когда бы не было так грустно.

Мэрри оказался превосходным другом — конечно, лужицы, всякие щенячьи проказы, но так ведь у любого щенка. Главное, он был очень спокойным и не поднимал лай по ночам. Единственная проблема заключалась в том, что посетители пытались его закармливать, а ему при его болезни можно было съедать разве что маленький кусочек сверх назначенной диеты — иначе его движения становились очень вялыми. Правда, поначалу я особенно не отпускала его от себя, чтобы он не шокировал посетителей своим неприглядным видом; мне всякий раз приходилось объяснять, почему он такой, но, слава Богу, шерсть начала отрастать, и вскоре он мог свободнее исследовать окружающее пространство. В те немногие часы, когда я отпускала его погулять, собачонка Саманта учила его отыскивать посетителей, устраивающих пикник!

Ситуация обострилась до предела в тот вечер, когда я имела неосторожность выйти поговорить с приятелем, оставив Мэрри на попечение Дерека. Щенку так и не удалось завоевать сердце моего супруга, а то, что ушки у него начинали становиться торчком, как у восточноевропейской овчарки, вряд ли способствовало их сближению. В тот вечер кто-то тайком от меня его чем-то обкормил, да так, что ему сделалось дурно., Вернувшись в кухню примерно час спустя, я застала Дерека сидящим в кресле; положив ноги на скамеечку, он смотрел футбол.

— Значит, так, — обвинительным тоном сказал Дерек. — Мало того, что эта собака в комнате воздух портит, так еще перепачкала всю кухню! Теперь ты довольна? Я не могу выйти — ногу поставить негде! Ее уже полчаса рвет!

В противоположном углу сидел Мэрри с подавленным видом — уши повисли, плечи опущены, с губ свисает слюна.

Более скорбное зрелище трудно себе вообразить. Чтобы ситуация, когда Дерек оказался затворником в собственной кухне повторилась вновь, я вырезала из желтого картона большую круглую табличку и написала на каждой стороне:

ПРОСЬБА

НЕ КОРМИТЬ!

МНЕ ЭТО ВРЕДНО

каковую и повесила на шею псу. Я, конечно, не исключаю, что и в дальнейшем маршруты его прогулок проходили мимо чужих пикников, но теперь он неизменно возвращался с пустым желудком и ел только свои диетические бисквиты.

Вскоре у Мэрри появилась густая черная с желто-коричневым лоснящаяся шубка, от страшной болезни не осталось и следа. По мере того как он рос, щенячий голос превратился и глубокий гортанный лай, и можно было наблюдать, как Мэрри садится где-нибудь во дворе, ласт — а затем оглядывается: откуда доносится звук?

Когда мы снова отвезли его к ветеринару — на сей раз на прививку, — все ветмедсестры изумились, как он здорово вырос. Я торжественно поместила его на стол перед Стюартом, который достал из картотеки его историю болезни:

— Кличка?

— Мэрри, — с улыбкой сказала я.

— Да, да, — ответил он, — Я слышал, что вы назвали его в мою честь. А что, — сказал Стюарт, оглядывая собаку. — Такой шикарный стал пес, что и в мою честь назвать не стыдно!

Записывая данные в историю болезни, Стюарт дошел до графы «порода».

— «Помесь немец…» — начал было он и вдруг осекся, — Значит, так, специально для Дерека напишем: помесь колли с йоркширским терьером!

К весне, когда вот-вот должны были начать ягниться овцы, Мэрри исполнилось семь месяцев — по собачьим меркам тинейджер. Хотя размером он стал почти с лошадь, у него по-прежнему резались зубы, и неудивительно, что ножки всех столов и стульев были весьма основательно изгрызены. Но при всем том он был очень деликатным псом, не способным обидеть и мухи. Он был просто очарован, когда мы стали приносить на кухню новорожденных ягнят. Среди них был и Чарли — милый такой, черный с белым. Да нет, с ним не случилось ничего особенного, просто мать родила тройняшек, Молока на всех не хватало. Всякий раз, когда мы кормили Чарли из бутылочки, Мэрри весело играл с ним, и они быстро сдружились.

Между тем к нам опять поступил звонок из газеты — нет ли свеженькой историйки из жизни ваших питомцев? Я отвечаю: так, мол, и так, живем своим чередом, а если вы уж совсем в отчаянии, что нечего писать, — валяйте строчите про дружбу пса и ягненка.

Не прошло и нескольких минут, как к нам ввалился уже знакомый читателю Фрэнсис. Как всегда, он требовал он нас невозможного и дошел даже до того, что накрошил на голову ягненка шоколад, чтобы пес его слизал. Но и этого ему показалось мало — он изощрялся, изобретая все новые сюжеты, а и в конце концов мы сунули Мэрри в пасть бутылочку с молоком, а к другому концу присосался ягненок. Наконец Фрэнсис удалился, довольный результатами, пообещав не забыть упомянуть в своем материале и обо мне.

На следующий день сенсационное фото, как пес кормит из бутылочки ягненка, появилось в газете во весь разворот. Сюжет был увенчан таким вот заголовком: «Опасный волкодав стал примерным папашей новорожденному ягненку». И далее следовала с первой до последней строчки высосанная из пальца история, как Паулина Киднер тайком спасла от ветеринара свирепого пса, которому хотели сделать смертельный укол за агрессивный нрав, и как характер этого пса сделался до того сердечным и мягким, что, видите, он даже помогает выкармливать осиротевшего ягненка.

Конечно, это было не совсем то, чего я ожидала, но все равно приятно.

Впрочем, должна вам признаться, что мне тоже случается малость присочинить. Такое хоть и не часто, но бывает. В марте — апреле к нам поступают лисята, и вот как-то одна из газет тиснула материал о жившем у нас в то время лисенке, которому было всего-то несколько недель от роду. Мы рады любой возможности поместить материал о лисятах, чтобы лишний раз напомнить людям: не подбирайте лисят, если точно не знаете, что они осиротели. Иногда люди принимают их за сирот просто потому, что не видят рядом взрослых, но, обычно, когда они играют на полянке, они просто радуются солнцу — наиграются и убегут к себе в нору. Иногда же их подбирают, принимая за щенят; хочется еще раз напомнить, что у новорожденных лисят шубка не рыжая, а шоколадно-коричневая. К тому же очень трудно находить места для выпуска лисиц на волю, поэтому те, кто подбирает не нуждающихся в помощи лисят, не только не содействуют делу спасения животных, но и усугубляют проблемы.

Обычно лисята у нас долго не задерживаются — кроме тех случаев, когда они оказываются совсем уж ручными. Отучив лисенка от бутылочки, мы передаем его в Отдел дикой природы Общества покровительства животным в Таунтоне. Там у них есть большие, просторные загоны, где лисица может без лишних контактов с людьми, а значит, и без угрозы приручения находиться вплоть до выпуска ее на волю.

Примерно через месяц после выхода этого материала в спет нам позвонили из той же газеты и сказали, что хотят писать продолжение — как вырос лисенок, что сейчас делает. Можно ли приехать взглянуть на него? Вопрос поставил меня в тупик — я же отдала лисенка в Общество покровительства животным. Но в это время у меня была другая лисичка примерно того же возраста — мне ее передали выкормившие ее ветмедсестры из соседнего города. Увы, она была до того ручная, что выпускать ее было нельзя, и мы поселили ее к нашим одомашненным лисицам. «А что? — подумала я. — Навряд ли они смогут отличить одну лисицу от другой!» Но, как на грех, я не могла вспомнить, как звали ту, первую. Когда приехал фотокорреспондент, я прикусила язык, чтобы не назвать новую лисичку по имени, а сама ждала, что мой собеседник вспомнит имя первой. Но когда, казалось, все прошло без сучка без задоринки и пришло время водворять артистку обратно в загон, у меня с губ как-то невзначай сорвалось:

— Ну, Хейзел, поиграла — и довольно, возвращайся к своим!

— Хейзел? — изумленно спросил фотограф. — Так, значит, ее зовут Хейзел? А я-то совсем забыл.

— Ну да, — слабым голосом ответила я, — А если и забыли, ничего страшного.

— Ладно, я позвоню вам, чтобы уточнить детали, — сказал фотограф, пакуя свои причиндалы. — Спасибо еще раз, Паулина.

Вскоре он, как и обещал, позвонил, чтобы уточнить детали.

— Так, значит, ее звали Хейзел? — спросил он.

— Ну да, — сказала я, скрестив от волнения пальцы.

— Что ж, Хейзел так Хейзел, — сказал репортер, — просто меня смутило, что Хейзел — это имя для девочки, а лисенок, которого мы снимали в прошлый раз, был, если мне память не изменяет, мальчик.

— Видите ли, какое дело, — сказала я после мгновенного раздумья, — люди, которые приносят нам животных, как правило, не забывают дать им имена, а вот посмотреть, мальчик или девочка, — смеясь, продолжала я, — частенько забывают. Оттого и случаются подобные курьезы.

На том и согласились. Я не знала, куда бежать от стыда за свою ложь, но оконфузилась еще больше, когда на следующий день ко мне приехали с телевидения снимать сюжет о «лисице, не помнящей родства», о которой узнали из газеты… «Ну и заварила же я кашу, — думала я, — За это меня уж точно в рай не возьмут. Зато знаю определенно, какое наказание меня ждет в аду, — меня там будут вечно мучить репортеры своими расспросами!»

Всю зиму напролет я занималась тем, что разъезжала с лекциями о деятельности «Общества Блюбелл». Публика в разных местах была совершенно разная. Одну из первых лекций я читала в Кливдоне. Меня предупредили, что аудитория будет состоять в основном из пожилых. Подходя к зданию, где должна состояться лекция, я увидела во дворе всего три-четыре машины. «Стало быть, публики будет немного, — подумала я. — Ну ничего, сядем в кружок вокруг „волшебного фонаря“, я буду показывать слайды, мило поболтаем». — Но, открыв дверь, я, к своему ужасу, увидела ожидающую меня толпу не менее чем в сто человек. Выступать с лекциями мне было тогда еще в новинку, и я вся изнервничалась, пока шла к кафедре с микрофоном. Но лиха беда начало — все потекло гладко, видимо, потому, что я так люблю свой предмет! Когда я закончила, ко мне подошли две немолодые леди.

— Какая вы прелесть! — сказала одна из них. — Я слышала каждое слово!

— Да-да, — вторила другая. — Было так интересно! Ручаюсь, что во всей аудитории никто не сомкнул глаз!

Не правда ли, хороший комплимент?

В другой раз я читала лекцию в Уэстон-Сьюпер-Мэр. По окончании любезная публика помогла мне донести мое хозяйство до машины. Когда я проходила через дверной проем, у меня из коробки вылетел слайд и упал у ноги джентльмена, который тащил под мышкой мои таблицы. Придерживая другой ногой дверь, джентльмен свободной рукой указал мне на выпавший слайд. Я наклонилась, подобрала слайд и поблагодарила джентльмена за внимание. Хитро сощурив глазки, тот сказал с улыбкой:

— Не стоит благодарности. А знаете, давненько у меня между ног не бывало дамы ваших лет!

Да, ко всему я была готова, но только не к подобной реплике. Заметьте, сказано-то не без ехидцы! Что мне оставалось делать? Только хихикнуть в ответ!

Запомнилась лекция, которую мы организовали на пару со знаменитым постановщиком фильмов и передач Би-би-си о дикой природе Симоном Кингом. В 1994 году он предложил прочесть цикл лекций о том, как он работает над фильмами и достигает различных эффектов. Вырученные от этих лекций средства шли на финансирование нашего Центра. Для начала он решил раздобыть шатер и организовать вечер в самом нашем Центре, но столь амбициозная идея оказалась немножко не по сезону. Когда вечер должен был состояться, оказалось, что почва еще очень влажная и организовать лекцию в шатре практически невозможно. Поэтому мы стали искать альтернативный путь. Нужно было найти зал на 200 мест, а это оказалось не так просто.

Тут Дерека озарила блестящая мысль — а почему бы не провести мероприятие в местном летнем лагере? У них с менеджером было, так сказать, шапочное знакомство — встречались несколько раз. Дерек тут же позвонил ему и обрисовал ситуацию. К счастью, в лагере нашлось помещение на 200 мест, и мы наняли его на вечер. Продажа билетов на мероприятие уже началась и обещала быть бойкой. Мы попросили менеджера снабдить нас планом лагеря с указанием местоположения зала, в котором будет проходить лекция. Получив план, мы тут же размножили его. Копия вручалась каждому купившему билет.

Ближе к назначенному дню мы заказали видеоаппаратуру и усилители. Все должно было быть доставлено за три часа до начала. Мы позвонили Симону, объяснили, что лекция пройдет не у нас на ферме, а в летнем лагере, и сообщили ему о сроках.

Должна признаться, что я сделала одну несусветную глупость, а именно — не съездила заранее на место. Я приехала в лагерь во второй половине дня для встречи с техниками и уточнения плана размещения слушателей. Нам удалось продать 180 билетов, и кроме того, мы надеялись, что благодаря публикациям в местных газетах к нам прибегут еще люди. Приехав в лагерь, я сразу пошла в контору, и администратор объяснил мне, где находится зал. Двигаясь согласно его указаниям, я поняла, что найти его будет не так просто: сначала прямо, потом направо, мимо зала игральных автоматов, мимо танцевального зала, мимо бара…

В танцзале я встретила техника, который тоже пытался попасть в лекционный зал. Он оказался запертым, а у кого ключи — никто не знает. Один из администраторов пошел за, мастером, а мы вдвоем остались ждать. Чтобы скоротать время, я стала читать объявления на двери танцзала и забеспокоилась: оказывается, в тот же вечер там будут казино и дискотека. Я молилась — только бы мы не оказались по соседству с ними.

Но вот наконец-то ключи нашлись, и мы вошли в нанятый мною зал. Первое неприятное открытие — танцзал, оказывается, расположен через стенку. Техник увидел, что зал никак не наберет необходимых для проекции слайдов 20 футов в длину. И уж, во всяком случае, сюда никак не поместятся 200 стульев для слушателей.

Сюрпризы, увы, на этом не кончились. Пройдя через весь зал, я увидела, что дверь в его конце выходит прямо в кухню ресторана. В глаза блеснули столы из нержавеющей стали, вдоль стен протянулись посудомоечные машины и полки с кухонной утварью. Ничего себе! С одной стороны — дискотека, с другой — кухня. И там гремят тарелки, и здесь гремят тарелки! А кто недосмотрел, кто виноват? Кроме тебя самой, больше никто!

Тут явился менеджер, и я поделилась с ним своими опасениями. К счастью, кухня в этот вечер будет закрыта, но я сомневалась, согласятся ли устроители дискотеки поубавить децибелл. Техник, как мог, втиснул оборудование, но все равно оставалось места только для 170 стульев. Теперь уже мы молились, чтобы не пришло больше. Я отправилась к машине взять кое-какие принадлежности, и тут же подкатила Линда Гровс, член комитета «Общества Блюбелл».

— Вот конфуз так конфуз! — воскликнула она, выйдя из машины.

— Знаю, — ответила я. До меня еще не дошло, что мы с Линдой говорим о разных вещах.

— Так ты слыхала?

— Ой, нет, — сказала я, поняв, что Линда имеет в виду вовсе не те трудности, с которыми я столкнулась, а нечто похлеще.

— Карту гостям раздали?

Я медленно склонила голову, показывая, что да.

— Знаете, что обозначения на ней даны неправильно? Теперь все поедут в другой лагерь, в Берроу! — простонала она.

Берроу был примерно в трех милях от того места, где мы стояли.

Лихорадочно соображая, за какую бы соломинку ухватиться, я что-то промямлила насчет того, что этот зал мы и так отыскали с превеликим трудом, а если все еще поедут в другой лагерь, это будет вообще кошмар. Мы решили действовать по такому плану: Дерек отправится в тот лагерь и будет направлять всех сюда, а я нарисую несколько плакатов, помогающих быстро найти зал. Линда осталась караулить и поджидать Симона Кинга, а я энергично взялась расхлебывать заварившуюся кашу.

Знаете, бывают в жизни такие дни, когда, наткнувшись где-нибудь на расщелину в земле, я бы с большим удовольствием спрыгнула туда и исчезла. Дерек разъяснял вновь прибывшим по ложному адресу, куда на самом деле нужно ехать, а я между тем развешивала в стратегически важных точках огромные плакаты со стрелками, показывающими публике, где нас искать.

…Я застала Симона и Линду захлебывающимися от смеха. Как оказалось, судьба преподнесла нам такой сюрприз, что оставалось только покрепче схватиться за животики. Симон рассказал Линде, что намеревался во время лекции показать несколько фрагментов из своих фильмов и раскрыть некоторые секреты техники съемки. Для этого нужно примерно каждые десять минут включать и выключать свет. Симон повел Линду в зал объяснить все на месте, но нигде не мог найти выключателей. Побежали за разъяснениями к менеджеру. Тот огорошил нас известием, что выключатели находятся в смежном с кухней помещении, где продаются рыба и чипсы. Следовательно, каждый раз, когда требовалось включить или выключить свет, Линда должна была входить в кухню, стучать в стенку и произносить заклинание: «Окей, Маргарет», и по этому знаку хозяйка рыбно-чипсовой лавки будет щелкать выключателем.

Будь на месте Симона Кинга кто-либо с менее сильным характером, он давно бы уже послал нас ко всем чертям, но у Симона характер был поистине фантастический. Он учтиво кланялся каждому вновь прибывшему и извинялся за досадное недоразумение. К счастью, нам удалось втиснуть в зал всех. Устроители дискотеки обещали не дубасить так сильно по тарелкам, и Симон начал свою речь. Когда же дело доходило до стучания по стенке и сакраментальной фразы «Окей, Маргарет», то со стороны это выглядело столь забавно, что кое-кто наверняка счел это остроумным приемов из арсенала знаменитого мастера спецэффектов. Под занавес он пригласил в зал хозяйку рыбно-чипсовой лавки и объявил: «Почтеннейшая публика, представляю вам ту саму очаровательную Маргарет. Желающие могут приобрести у нее пакетик чипсов», — и сам подал пример. Надо ли говорить, что склад чипсов очаровательной Маргарет тут же опустел.

Самому Кингу случалось выручать нас множество раз, и всегда он оставался очаровательным и доступным. По всей вероятности, он не утратит эти качества, даже когда станет важным чиновником. Был такой случай — я позвонила Симону, трубку взял его младший сынишка.

— Привет, — сказала я. — Папочка дома?

— Подождите секунду, я посмотрю, — ответил детский голосок.

Я услышала, как взбегают наверх детские ножки, и затем до меня долетели невнятные обрывки диалога мужчины и ребенка. Взяв трубку снова, мальчуган гордо объявил:

— Папочка в туалете. Подождите минуточку, сейчас он выйдет и возьмет трубку.

На другом конце провода раздался стук брошенной на стол трубки и удаляющиеся прыжки. Затем до меня донесся подхваченный микрофоном шум спускаемой воды, и вот наконец к телефону подошел Симон.

— А, это вы, сэр? А я знаю, где вы минуту назад были! — поддразнила я его.

— Я все слышал, — проворчал он, — и думал только об одном: лишь бы на проводе был кто-нибудь из знакомых! Услышал, что ты, и сразу успокоился.

Мы с Симоном неоднократно имели дело и с телевидением. Например, принимали участие в съемках очень популярной в Австралии программы «Диалог с животными». Нам нравилось работать с этой телегруппой — они никогда не унывали и любили посмеяться при каждом удобном случае. Правда, поначалу были некоторые сомнения: «Какой нам толк от того, что программу покажут в Австралии? Кто ж оттуда потащится к нам в гости?» Но знаете, потащились: после этих передач у нас уже было семь групп из Австралии, путешествовавших по Англии и включивших в свою программу визит к нам.

Некоторые сюжеты специально придумываются, а иные получаются неожиданно и сами собой. На открытие рукотворного гнезда для барсуков приехала телегруппа из Би-би-си сделать ролик для программы новостей. Я рассказала им о том, как выкормила трех барсучат, которые между тем играли за толстым стеклом, — эти совсем юные забавные существа с радостью обнюхивали свое новое жилище. Тут, к изумлению телевизионщиков, Примроуз встала на задние лапы и добралась до брошюры «Проблемы, которые создают барсуки». Оторвав обложку, она принялась носиться с нею по жилой части гнезда, как бы давая понять, что это отнюдь не та книга, которая заслуживает рекламы средствами телевидения.

Случаются, к сожалению, и курьезы. Однажды телекомпания «Уэст кантри телевижн» прислала к нам корреспондента для съемок сюжета, посвященного сокращению численности сов-сипух. По замыслу организаторов, корреспондент должен был читать монолог «от автора» с ручной сипухой, сидящей у него на плече. А как он относился к совам, у него спросить-то позабыли. Оказалось, он боится этих пернатых как огня, и в продолжение всей передачи, пока сипуха восседала у него на плече, он корчил рожи и вытягивал шею, стараясь, чтобы его голова была как можно дальше от страшной птицы. Еще немного — и он точно свернул бы себе шею.

В другой раз «Уэст кантри телевижн» прислала корреспондентов для съемок сюжета о барсучатах, живших у нас в кухне. А их в тот момент было ни много ни мало шесть.

Увидев, что все шестеро спят без задних ног за креслом, ведущий и телеоператор решили: проще всего будет аккуратно вытащить кресло, и тогда вся шестерка окажется перед зорким глазом телекамеры. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается: пока ведущий, словно школьник, дозубривал текст, который собирался сказать перед камерой, один из барсучат проснулся и важно отковылял прочь.

— Да что ты там канителишься, они же все разбегутся! — шепнул оператор ведущему.

— Окей, я уже все вызубрил, — кивнул тот.

— Ну что ж, мотор! — ответил оператор и начал съемку. Ведущий читал свои слова так, что от зубов отскакивало; все шло как по маслу. Стоя позади оператора, я увидела, как оторвавшийся было от коллектива барсучонок вернулся к своим товарищам как раз в то время, когда ведущий заканчивал монолог, словно так и положено было по сценарию. Барсучонок сладко зевнул, обнюхал своих спящих приятелей и принялся, перед работающей камерой, с наслаждением посасывать детородный орган у одного из них.

Ведущий дочитал монолог, подождал с минуту, пока оператор закончит съемку, и сказал: «Ну, эту сцену включим в первую очередь. По-моему, она удалась неплохо!» — «А может, не надо? — ответил оператор повесив голову. — Вдруг не так поймут!»

А как-то к нам приезжала телегруппа из «Кантри уотч» — Я на сей раз героями программы должны были стать летучие мыши, обитавшие у меня в кухне. Готовясь взять интервью, ведущая Сьюзан Кинг собирала в кулак всю свою волю, чтобы я во всеоружии встретить момент, когда я начну доставать из ящика летучих мышей, — вот, мол, какие у меня стальные нервы! Промашечка вышла! Шорох крыльев разлетевшихся по кухне героев программы потонул в диком сдавленном вопле, невольно исторгшемся из уст Сьюзан. Эхом отозвался дружный хохот всех остальных членов телегруппы — один этот момент стоил того, чтобы сюда приехать!

Чем больше занимаешься съемками фильмов о дикой природе, тем лучше понимаешь, как достигается эффект тех или иных сцен. Проникая в творческую кухню — или лабораторию, если хотите, — осознаешь, какой преданности делу и каких затрат сил и времени требует создание программ, кажущихся нам привычными.

Вообще же публике свойственно принимать за чистую монету все, что она видит на экране, — примерно так же, как и все, что она читает в прессе. О возможности монтажа или: комбинированных съемок к и кто как-то не задумывается. Сколько пришлось Симону Кингу выслушать несправедливых обвинений в том, что он допускает жестокость по отношению к животным с целью достижения тех или иных шикарных трюков! Что может быть дальше от правды?!

В 1989 году Симон помогал нам с обустройством рукотворного гнезда для барсуков — правда, не совсем бескорыстно: он надеялся, что в этом гнезде когда-нибудь родятся барсучата, которых он мог бы поснимать для фильма «Барсук Сумрак». Фильм был в основном закончен к 1991 году, а рождения детенышей — у Блюбелл — пришлось ждать до 1992-го. Добавим к этому, что, прежде чем приступить к съемкам, Симон два года обдумывал концепцию фильма — что-то воплотилось в жизнь, а что-то нет. Вот и посчитайте, сколько времени прошло от замысла до окончания.

В фильме «Барсук Сумрак» есть сцена драки барсука с собакой, залезшей в его подземное жилище. Сцена была сделана с использованием кукол. Сперва одна дама, у которой жил ручной барсук, приучила его трепать куклу-собаку, а затем собаку натравливали на куклу-барсука. Путем комбинированных съемок удалось произвести впечатление реальной битвы барсука с собакой.

После показа этого фильма мне позвонила некая крайне разгневанная леди и напустилась на Симона: как он пошел на такое? Я попыталась объяснить, что в фильме задействованы куклы и ни одно животное не получило ни царапины.

— Вы что, провести меня хотите? — воскликнула она. — Драка была самая настоящая! Я же слышала, как они рычали!

Я объяснила, что фильм был озвучен уже после съемок и монтажа, как это обычно и происходит. Звукозапись, одновременная со съемкой, делается крайне редко, а тем более при съемках сюжетов о дикой природе. Я привела ей такой пример: Симону Кингу нужно было записать предсмертный крик антилопы гну, загрызаемой львом. Для этого ему не требовалось лишать жизни животное — он поступил куда проще. Была у меня вьетнамская свинья по кличке Рози. Если она и была на что-то способна, так это пронзительно визжать. Когда ее, к примеру, перевозили с места на место, она подняла такой скандал, будто ее режут. Ну, мы погрузили свинью в машину, и она завизжала изо всех своих свинячьих сил, а Симону только это и надо было — звукозапись получилась превосходная. Полный аналог предсмертного крика. В общем, не всегда верь не только глазам, но и ушам своим.

Совсем недавно Симон снял фильм «Сипуха Тайто». Для съемок одного из эпизодов был специально построен большой авиарий, куда запустили пару ручных сипух. Вообще-то главными героями фильма были дикие сипухи, выкармливавшие потомство на крыше дома, а эти выступали в роли дублеров: Симону хотелось как можно меньше беспокоить диких, и часть «нагрузки» легла на ручных. В авиарии с большой точностью воссоздали фрагмент крыши дома, где жила семья диких, — даже черепичина, отсутствовавшая на настоящей крыше, отсутствовала на макете точно в том же месте. Помню, как-то Симон и Алан, помогавший при съемках, начали в десять вечера, а закончили только в полшестого утра. Вечером того же дня Симон похвастался.

— Ей-богу, прошедшая ночь была на редкость удачной! В эфир пойдут минуты полторы, а то и две! — с энтузиазмом сказал он.

Вот так — мы сидим, смотрим получасовую программу и не подозреваем, что на ее создание ушел год, если не больше!

Поистине один из великих моментов настал для нас, когда мы были приглашены для участия в съемках программы «Страна зверей», которую ведут Десмонд Моррис и Сара Кеннеди. Фильмы этой серии показывают в зимнее время по воскресеньям в шесть вечера, когда все сидят у телевизоров. Ведущие разъезжают на своем «лендровере» по разным местам, где живут люди, работающие с самыми разными видами животных. Те, кто, по их мнению, больше всего сделал для животных, получают по итогам серии приз — хрустальное блюдо и денежную премию в размере трех тысяч фунтов.

Они приехали к нам в августе. К счастью, у нас сразу нашелся сюжет: несколько месяцев назад мы подобрали крохотного зайчонка, и вот теперь его можно было выпустить на том самом поле, где его обнаружили. Нам было несложно найти с Сарой и Десмондом общий язык, с ними чувствуешь себя легко и непринужденно. Когда мы познакомились поближе, Десмонд Моррис согласился стать одним из патронов «Общества Блюбелл», чему мы были несказанно рады.

Телегруппа еще не раз возвращалась для съемок наших животных. Однажды они спросили, можно ли приехать и снять сюжет о барсуках и оленихе Дот. Я конечно же согласилась. Тут меня ждал сюрприз — Сара объявила, что по итогам серии победителями признаны мы, и вручила мне хрустальное блюдо и чек на три тысячи фунтов.

Не нужно объяснять, как я была обрадована, — заслужить такую награду само по себе очень почетно, а на деньги мы построили загоны, которых нам так не хватало. Но вот что я хотела бы сказать: в серии показано немало достойных людей, заботящихся о животных. Как бы хотелось, чтобы премию получили все!

Глава пятая

…Ну куда спешить тому, кто всегда в своем дому?

Я и представить себе не могла, что в наши дни столько детей никогда не видели обыкновенную сухопутную черепаху, пока не взяла с собой несколько штук на сельскохозяйственную выставку. Там нам отвели большой шатер, который мы населили своими многочисленными питомцами, а для черепах устроили отдельный загончик из тюков соломы. Каждому ребенку, пожелавшему посмотреть на черепах, мы выдавали листья салата-латука и говорили: покорми черепашек, только в руки не бери.

Тут какой-то мальчуган захотел покормить черепаху листьями одуванчика, но животное даже не обращало внимание на, казалось бы, столь лакомое угощение. В это время я была занята разговором с одной дамой и не могла отвлечься, чтобы дать мальчонке совет. Но вот дама наконец-то отошла, и я повернулась к юному гостю:

— Ну что, не хочет?

— Нет, — грустно сказал он, — Не хочет!

— А попробуй-ка зайти с другого конца, может, что и учится, — с улыбкой сказала я, — А то ты уже десять минут пытаешься покормить ее с хвоста.

Надо ли говорить, что секунду спустя раздалось хрумканье, да еще какое смачное!

Ну, а и старые добрые времена моего детства многие держали черепах в качестве живых игрушек. Стоили они тогда гроши, и поэтому их не особенно ценили — иные даже просверливали в панцирях дырочки, чтобы выгуливать на веревочке. Случалось, они таки удирали или погибали в зимние холода — что за беда! Пойдешь и купишь себе новую.

А ведь черепахи — удивительнейшие существа, сохранившиеся с тех незапамятных времен, когда первые животные начинали жизнь на суше. За миллионы лет черепахи мало изменились, только покрытие из толстых чешуй превратилось у них в панцирь.

Сухопутные и родственные им морские черепахи немало испытали за многие века своего сосуществования с людьми. Древние египтяне почитали их как священных животных, зато другие народы изготовляли из их панцирей музыкальные инструменты и украшения. Из черепах делали изысканные блюда и даже средства повышения потенции. С 1890-х годов они становятся популярны в качестве домашних любимцев. Из-за медлительности их легко ловить, и в начале XX столетия ежегодно в Британию из стран Средиземноморья ввозилось от 100 до 150 тысяч черепах. Их перевозили в огромных клетях, нимало не заботясь об их удобстве, и многие не доживали до конца путешествия. А те немногие, что выживали, как правило, погибали в первую же зиму, не в силах перенести суровый британский климат.

По некоторым оценкам, с 1890 по 1984 год число черепах, завезенных в Британию, превысило 10 миллионов. К сожалению, очень немногим удалось прожить долго. Ведь в естественных условиях черепаха доживает до ста лет; представьте, если бы до этого срока дожили все черепахи, привезенные в Британию! Мы бы ходили по ним, как по булыжной мостовой! К счастью, вышел закон, запрещающий импорт черепах из стран Средиземноморья. Теперь мы покупаем черепах, родившихся здесь. Цена колеблется от 50 до 250 фунтов за штуку — еще бы, ведь в наши дни это такая редкость!

Первых черепах нам предложили сразу, как только мы открылись для посетителей, и число их у нас на ферме начало мало-помалу возрастать. Спросите любого, что едят черепахи, и вам ответят: салат-латук, огурцы и помидоры. На самом же деле их меню куда разнообразнее — они едят и другие овощ и фрукты, и даже кукурузные хлопья!

Сухопутные, морские и речные черепахи объединяются я отряд Tetudne класса рептилий; поэтому, если вы хотите получить информацию о том, как содержать тот или иной; вид, запишитесь в Общество любителей рептилий, и вам сообщат все, что нужно. Вы даже получите потрясающую книгу, где рассказывается, как содержать, кормить, разводить черепах, вплоть до самых, казалось бы, несущественных мелочей — вроде того, что гусиный помет, оказывается, ядовит для них! Спорю, вы этого не знали.

Несколько лет назад по телевизору показывали рекламный ролик: коробчатая черепаха воротила морду от салата латука из обычного холодильника, зато набрасывалась на салат из рекламируемого холодильника, призванного дольше сохранять свежесть продуктов. Автору ролика следовало бы заглянуть в книгу, о которой я только что говорила, данный вид коробчатой черепахи питается насекомыми и салат лопать не будет[4].

Как-то мы дали рекламное объявление о продаже утят, которых разводим у себя на ферме. Вскоре позвонила обаятельная пара из Эксмура — Пегги и Джек Лич — и пожелала приобрести несколько штук. В прошлом занимались фермерством, сейчас возраст уже не тот, но Джек по-прежнему любит, когда у него во дворе бегают утята и цыплята.

Джек маленького роста, с обожженным солнцем и обветренным, но всегда улыбчивым лицом. По случаю прекрасного солнечного дня он был одет в брюки на подтяжках и рубаху с коротким рукавом. Натруженные руки как нельзя красноречивее свидетельствовали о прожитых нелегких годах. Пегги, несмотря на возраст и перипетии кипучей фермерской жизни со всеми ее взлетами и падениями, сохранила изящество и стройность. Нам не потребовалось много времени, чтобы стать друзьями. Мы долго бродили по ферме и болтали; гости восхищались нашим Центром, и тут Пегги рассказала, что у нее живут черепашки и свободно бегают (она так и сказала: бегают) по саду. У каждой свое имя. Я повела чету Лич показать им наших черепах. Пегги сообщила мне по секрету, что две ее дочки, Джемима и Джерти, не раз откладывали яйца и в среднем случае на свет появились детеныши. Горя желанием содействовать нашим усилиям по привлечению новых посетителей, она предложила мне взять несколько яиц: вдруг и у нас на ферме вылупятся черепашки? Я, конечно, тоже загорелась. Опыт по выведению цыплят в инкубаторе у нас уже есть, а если удастся вывести еще и черепах, то это будет совсем замечательно.

Развитие зародыша в яйце — курином ли, змеином или черепашьем — само по себе удивительное явление. Если поразмышлять над этим, то поймешь, какое это чудо. Яйцо содержит в себе все необходимое, чтобы на свет появились цыпленок, черепашка, другое живое существо. Главной составляющей куриного яйца, из которого предстоит развиться цыпленку, является оплодотворенный диск. Пока температура окружающей среды ниже 37,5 С, он находится в «заторможенном состоянии»; но как только температура достигает этой отметки (теплом тела курицы или в инкубаторе), оплодотворенный диск приклеивается к желтку, и начинает развиваться зародыш. Наседка переворачивает яйца каждые двадцать минут, чтобы желток не прилипал к стенкам скорлупы.

Кожа, кровь, мышцы и перья формируются главным образом из белка (иначе альбумина). В процессе развития зародыша используется лишь 10 процентов желтка. Кальций, необходимый для образования костей, клюва и коготков, берется из скорлупы. Последняя ко времени появления цыпленка на свет становится совсем тонкой и по своему составу, после исчезновения из нее кальция, сходна с фарфором.

Все время развития будущий цыпленок живет за счет веществ, содержащихся в яйце. Не в пример плоду млекопитающего, соединенному плацентой с организмом матери, которая должна постоянно усиленно питаться, чтобы снабжать соками развивающийся в ее утробе организм, будущему цыпленку Мать Природа припасла под изолирующей оболочкой-скорлупой все.

Развившийся цыпленок по форме напоминает шар, а голова у него засунута под крыло. В тупом конце яйца имеется большое пространство, называемое «воздушным мешком».

Перед самым рождением шейные нервы цыпленка начинают пульсировать, и цыпленок засовывает головку еще глубже под крыло. К тому времени у него на клюве образуется своеобычный кончик, именуемый «яичным зубом». С его помощью цыпленок прорывает пленку, отделяющую его от «воздушно мешка», и делает свой первый вздох.

Между тем импульсы шейных нервов становятся все сильнее, и постоянные движения головы, находящейся под крылом, в конце концов приводят к тому, что «яичный зуб» пробивает в скорлупе первую дырочку. В дело вступают плечевые мышцы; цыпленок начинает пробивать вторую дырку по соседству с первой. Медленно и упорно цыпленок делает полный оборот, пробивая дырки по мере вращения. Наконец верхняя часть скорлупы откидывается, и измотанный цыпленок может выбраться на свободу. Очень уж жалкий у него вид — грязный, мокрый — вот уж действительно мокрая курица! Проходит еще 24 часа, прежде чем он становится таким очаровашкой, каким мы знаем его по картинкам в детских книжках.

Вылупляясь из яйца, цыпленок проглатывает его содержимое, что поддерживает его силы, прежде чем он сможет искать пищу сам. Желтки яиц тех птиц, птенцы которых сразу ищут пищу самостоятельно, значительно крупнее, чем тех, которые кормят своих птенцов сами. За счет остатков желтка цыпленок (а также птенец болотных и некоторых других птиц) может жить до 48 часов — за это время он успевает понять, что значит еда и где ее искать. Вот почему а суточных цыплят можно перевозить, не заботясь о корме и воде для них. После первых 24 часов жизни у цыпленка исчезает «яичный зуб».

…Я наблюдала, как вылупляются цыплята, а также птенцы перепела, павлина и цесарки, но мысль о том, что я наконец-то увижу, как вылупляются черепашки, меня интриговала. Пегги обещала сообщить, когда ее черепахи отложат яйца, чтобы мы пришли и взяли сколько хотим.

— Обычно, — объяснила мне Пегги, — Джерти и Джемима начинают рыть в саду ямки в июне — июле, когда становится по-настоящему тепло. Это значит, что они собираются откладывать яйца. Ну, а моя задача — не спускать с них глаз! Вот видишь, — добавила она, потрепав меня по плечу, — ждать осталось совсем недолго!

С этими словами супружеская чета в комплекте с утятами погрузилась в авто и отбыла восвояси. Я помахала им на прощание. Теперь осталось спокойно ждать.

Вскоре Пегги и в самом деле позвонила и сообщила, что черепахи отложили яйца и она может со мной поделиться. Затем она рассказала, как вели себя Джемима и Джерти. Когда пришел срок откладывать яйца, они подползли хвостом вперед к выбранному местечку и, медленно, но упорно работая задними ногами, выкопали в почве ямку. Чуть углубившись в нее осторожным движением, черепахи принялись откладывать яйца, которых обычно бывает семь-восемь. Закончив кладку, они медленно и тщательно укрыли яйца почвой и аккуратно втоптали ее. Если бы Пегги не следила за ними, это место потом было бы трудно отыскать. Только вот какая штука: они действовали точно так, как их матери и праматери, жившие в жарком климате. Там почва нагрета до температуры, достаточной, чтобы пошел инкубационный процесс: 70–80 градусов по Фаренгейту. Но инкубационный период длится 9–11 недель, а в Британии жаркие дни так долго не держатся[5].

И вот еще какой момент: яйца ни в коем случае нельзя переворачивать. Если берешь их из кладки, то на новом месте их нужно размещать точно в таком же положении, в каком они были взяты.

Должным образом проинструктировав меня обо всех тонкостях обращения с черепашьими яйцами, Пегги сказала, что они с Джеком сейчас их привезут.

— Знаете, лучше мы с Дереком приедем сами, — ответила я, — Так будет надежнее: все вчетвером отправимся в сад, вскроем ямку, извлечем по всем правилам яйца и положим к нам в машину. — Тем более чета Лич живет в очень красивой местности, и ехать к ним — одно удовольствие.

— Отличная идея! — сказала Пегги. — Потом и поужинаем вместе.

Дорога до Пегги и Джека отнюдь не рассчитана на лихачей. Особенно после Майнхеда: если по ней плетется какая-нибудь развалина, ты не сможешь обогнать ее на протяжении многих миль. Слава Богу, на сей раз на дороге было пустынно; летя с холма на холм, мы любовались проблескивавшей между ними гладью моря. Многие холмы поросли лесом, папоротником-орляком или вереском. Стояла макушка лета, и по обеим сторонам дороги расстилался веселый ковер полевых цветов. На лугах паслись ленивые коровы, отгоняя хвостами назойливых мух. Взглянув ввысь, мы увидели пару наших старых знакомых — канюков, чертивших в небе круг за кругом. Потом мы потеряли их из виду, но, свернув за очередной поворот петляющей дороги, увидели снова.

Только тут мы сообразили, что домик Пегги должен вот-вот показаться и нужно смотреть во все глаза. Свернули с основной дороги и покатили вдоль блестящего искрящегося потока. Переехали старинный каменный мост и стали взбираться по крутой узкой тропке. А вот и те самые два коттеджа, который мы ищем. Мы припарковали машину у живой изгороди и открыли деревянные ворота в любовно ухоженный сад. Старомодные цветы приветливо качали головками под теплым ветерком, ярко-розовые мальвы высились над старой каменной стеной, которая шла к главному входу. Кругом цвели голубые дельфиниумы, и повсюду стояли глиняные горшки разных размеров с геранями. Мы ступили на крыльцо, по ней успели протянуть руку дверному колокольчику, как на пороге: появилась сама хозяйка и пригласила войти.

В жилище Пегги и Джека все дышало домашней теплотой. В гостиной сгрудились разномастные, но равным образов уютные кресла; стену, где располагался камин, украшали многочисленные фотографии членов семьи, а по другим стенам висели картины дочери Пегги, Памелы. Видимо, семья была не лишена художественной жилки, раз самое почетное место было отведено детским рисункам — творениям внучки Пегги, Джеммы. Гостиную украшали также оленьи рога — еще бы, ведь мы в Эксмуре, краю благородных оленей!

Пока Пегги хлопотала, готовя нам ужин, Джек рассказывали о том, как он проводит время на ферме. Я начала понимать, почему с этой парой так легко общаться — им здесь счастливо живется, в созданном ими самими уюте, оттого и гость чувствует себя непринужденно!

После ужина Пегги и Джек повели нас посмотреть сад. Спустились по каменным ступенькам и очутились в маленьком дворике, обнесенном низенькой каменной стеной. Я все больше проникалась пониманием того, как безмятежно течет здесь жизнь. Всюду цветы в самых невероятных сосудах — от железной бочки до старой раковины. И при этом никаких претензий — вот у двери решеточка для очистки грязи с ботинок, а вот и сами эти старые ботинки. Через весь сад тянется проволока в ожидании свежевыстиранного белья, а в углу, у сарая, дожидается возврата зимних холодов куча поленьев. Свернув на боковую дорожку, мы прошли к террасному саду спускавшемуся уступами к полю, и перешли ручей — тот самый, который мы переезжали по каменному мосту по дороге сюда. Пегги показала нам своих неторопливых любимиц — вообще-то они живут в саду, в разных уголках, а сюда, в поле, выползают погулять. Смотрите, а вот и наши утята! Как они выросли — убор из перьев уже почти как у взрослых уток! Ну а вот и другие представители утиного племени всех мастей и расцветок. У кого на головах хохолки, у кого — смешные помпончики. Кругом высились холмы Эксмура, и Джек рассказывал, что ранним утром здесь можно увидеть пасущихся оленей. Приятно было поделиться с вами, дорогие читатели, радостью от встречи с красотами Эксмура. Если вы еще не забыли, зачем я сюда пожаловала, то вдвойне приятно. Пегги уже собрала черепашьи яйца в специальный контейнер, присыпала песком и поместила в оранжерею, где потеплей. Поставив драгоценный груз в машину, мы помахали хозяевам на прощание и обещали доложить, как пойдет дело.

Приехав домой, мы поместили контейнер в специальный сосуд с электрообогревом и поставили туда еще миску с водой для поддержания влажности. Теперь оставалось дожидаться результатов.

Думаю, не нужно объяснять, какая это скучища — девять недель не спускать глаз с контейнера, наполненного песком. Так и свихнуться недолго. Но вот однажды утром мы заметили, что одно из яиц таинственным образом очутилось на поверхности песка. Мы сперва не сообразили, что это в нем завертелся черепашонок — таким путем яйцо и вылезло на поверхность. Как и у заключенного в скорлупе цыпленка, у черепашонка на конце носа имеется «яичный зуб», с помощью которого он и вскрывает свою «темницу». Мы ждали с замиранием сердца, что же последует дальше.

Вот скорлупа медленно раскрылась, и на песок вылез миниатюрный черепашонок — столь же совершенный, как и взрослая черепаха. Поначалу панцирь у детеныша мягкий (ибо и яйце черепашонок вообще сложен чуть ли не пополам), но мало-помалу затвердевает. В первый год нашей дружбы Пегги подарила нам 16 яиц, причем из 15 вылупились черепашки — такого успеха нам, к сожалению, в последующие годы повторить не удалось. Как грустно, что ныне о Джеке приходится говорить «был»… Но мы и теперь, когда выпадает возможность, навещаем овдовевшую Пегги, в чьем домике, как редко где еще, находишь отдых для души и примирение с окружающим миром.

У нас в Англии непросто достать сухопутную черепаху, зато красноухую водяную приобрести куда проще. К несчастью, импорт водяных черепах у нас не запрещен, и когда видишь этих малюток в аквариумах зоомагазинов по 50 пенсов штуку, так и хочется купить. Владельцы зоомагазинов не спешат поделиться с покупателями информацией, что эти черепахи растут с феноменальной скоростью и достигают пол ной зрелости менее чем за год. Всякий ли покупатель позаботится о более поместительном аквариуме? Черепахам нужна тепло — значит, запах будет, хоть убегай. А главное, эти лапочки, повзрослев, начинают кусаться, да так, что не обрадуешься.

Как-то нам предложила здоровенную красноухую черепаху дама, от которой ушел муж (а черепаху оставил ей). Она всегда косилась на рептилий и желала поскорее избавиться от такой «домашней любимицы». Вообще-то их было две, но более крупная сожрала свою меньшую товарку. Ну что, не хотите? Правда не хотите? Как хотите!

— А я догадываюсь, почему от нее ушел муж, — сказала я своему благоверному, — Пойдешь кормить черепах, споткнешься да упадешь в бассейн, и…

…Все же у нас какое-то время жило несколько красноухих черепах — обиталищем им служил прудик неподалеку от теплицы. Когда нам позвонили из Общества покровительства животным и сказали, что нужно пристроить еще одну, мы согласились ее взять. Вскоре прибыл инспектор Общества и выгрузил из фургончика большую круглую бочку; там сидели крупное зеленое существо величиной с тарелку. Похоже, это действительно была водяная черепаха, но я таких никогда прежде не видела.

Итак, мне предстояло куда-то определить ее, а пока я, к величайшему неудовольствию Дерека, поселила ее в ванне. Это было явно в большей степени водное животное, нежели красноухая черепаха, — ноги у нее были самыми настоящими ластами, а тело мягкое. Но главными ее особенностями были следующие: она могла, во-первых, втягивать голову в панцирь, так что снаружи оставалась торчать только длинна острая морда, а во-вторых, вытягивать шею дюймов этак на семь… Мой сынишка Симон проводил много времени, играя с нею, — она быстро-быстро носилась за его пальчиками в ванной.

Весь первый день черепаха так и оставалась в ванне, так как мы не могли найти никого, кто дал бы нам совет, чтя делать с нею. Перед сном Дерек, как всегда, затопал в ванную комнату.

— Как долго… Как долго здесь будет находиться эта тварь?! — раздался его строгий голос вслед за щелчком выключателя.

В общем, Сквиджи (так мы назвали черепаху) провела в ванне еще несколько дней, пока мы не докопались, что это мягкотелая черепаха, несовместимая с красноухими, и потому поселить ее в одном с ними водоеме не представлялось возможным.

Мягкотелые черепахи обыкновенно ведут такой образ жизни: скрываются в иле или меж камней на дне и хватают проплывающую мимо добычу, вытягивая шею. Нас предупредили, что они, как и красноухие, тоже могут кусаться. Поэтому мягкотелую черепаху можно брать только сзади — возьмешь сбоку, так она тебя легко достанет, вытянув шею. Я конечно же утаила от эксперта по черепахам, как мой сын играл с нею…

Узнав о нашем пополнении, к нам тут же заявился упоминавшийся мною ранее фотокорреспондент Фрэнсис Сто-Утхард, чтобы заснять «новенькую» для газеты. Вытащив черепаху из нашей многострадальной ванны, я поместила ее перед Фрэнсисом, а он стал на колено, чтобы сделать снимок. Сама же я встала рядом, изготовившись схватить черепаху в случае, если та решит сигануть прочь и оставить Фрэнсиса ни с чем. Да нет, что вы! Черепаха и не думала никуда удирать! Она решила пойти в атаку на Фрэнсиса, то открывая, то закрывая пасть. Фрэнсис мигом вскочил на ноги, что отнюдь не обескуражило наступающего противника. Спасая жизнь, бедняга схоронился за мою спину и пробормотал: «Похоже, она настроена не очень-то дружелюбно!»

Сказать по совести, такое поведение черепахи меня тоже застало врасплох. Мы оба с позором ретировались в дальний угол и только там сообразили, как глупо себя ведем. Кого испугались-то? Существа, которое не достанет вам и до лодыжки. Как это в песенке про храбрых портных? «Еле ноги унесли, спасаясь от врага, когда завидели вдали улиткины рога». Так и мы с Фрэнсисом… Переломив себя, мы смело вышли из своего укрытия, Фрэнсис отснял нужные кадры, я водворила черепаху обратно в ванну.

По правде говоря, черепаха в тот день напугала не только, гостя. Глава семейства тоже струхнул, когда пошел в ванную.

— Она что, укусила тебя? — крикнула я из кухни.

— Да нет, — сказал Дерек, высунув голову из-за двери. Но она на меня смотрит таким волком!

Впоследствии черепахе был отведен для жилья большой чан в бывшей сыроварне.

Каждый год в один из уик-эндов мы принимаем у себя Центре организуемую местной Группой любителей рептилии выставку сухопутных и водяных черепах. Посетители могут увидеть черепах различных пород и побольше узнать о них! Случалось, люди приносили черепах, живших у них по нескольку лет, и не знали, какого пола их любимцы. Еще меньше владельцев точно знали, какого вида.

Как-то нам принес двух черепах один джентльмен почтенных лет. Одна была его домашней любимицей с детства, а другая — свидетельницей тех лет, когда его отец пешком под стол ходил. Стало быть, им было никак не менее 60 и 90 лет соответственно, а сколько лет им было, когда их привезли в Англию, никто не знает. По семейной традиции, они считались самцами — одну черепаху звали Джимми, а другую — Бинки. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что обе — самки.

Посетители обращаются в Группу любителей рептилий пси самым различным вопросам. У кого-то черепаха страдает отсутствием аппетита, у кого-то самец в период возбуждения бросаемся на ботинки!

Хочется надеяться, что люди, которые держат черепахи будут внимательнее относиться к ним. Следует заметить, что черепахи — животные общественные и очень тоскуют, когда они в одиночестве. Поэтому, если есть условия, заводите сразу нескольких.

Перейдем теперь к морским черепахам. Я и представления не имела, какое драматическое воздействие оказывают на них отдыхающие у моря курортиики.

Морских черепах существует только восемь видов, один из которых — Kemp's Ridles — обречен на вымирание к 2000 году, если сейчас не будут развернуты научные исследования с целью его спасения. Не в лучшем положении и остальные виды: численность некоторых сократилась по сравнению с 1950-ми годами на 80 процентов.

Немногое известно об этих крупных, громоздких рептилиях, волочащих свои тела по пляжам тропических и субтропических морей. Они возвращаются туда, где когда-то вылупились. Некоторые морские черепахи приносят потомство ежегодно, иные — раз в два, а то и в три года.

Когда морская черепаха приплывает к пляжу откладывать яйца, она прежде всего ищет спокойное местечко, существенно выше приливной отметки. Там она медленно копает яму в полметра и глубже. На это уходит около получаса. В яму она откладывает 80–100 яиц, каждое приблизительно размером с шарик для пинг-понга. Оболочка у них мягкая, поэтому, чтобы они не погибли, черепаха плавно заталкивает их в ямку задней ластой, слегка вогнутой, как чашечка. Закончив кладку, черепаха засыпает ее теплым песком. Затем она разбрасывает задними ластами песок на расстояние до нескольких метров, чтобы скрыть место, где она отложила яйца. После этого она устало возвращается в море: ее материнские обязанности на этом завершаются. Остальное сделает сама Природа.

Все детеныши появляются на свет Божий в одно и то же время. Покинув оболочку, черепашонок пускается в свое первое путешествие — дрожа всем телом, неумело двигая всеми четырьмя ластами, он направляется к морю. А так как черепашат в одной кладке одновременно бывает до сотни, то кажется, что песок вокруг шевелится. Когда черепашата выбираются на поверхность, то пустоты, естественно, затягиваются песком, благодаря чему оставшиеся детеныши «поднимаются» ближе к поверхности, как на лифте. Черепашата рождаются, как правило, ночью, и их влечет к себе отраженный морем свет.

Увы, из всей кладки до моря доберется едва ли половина. Их поджидает немало хищников, как-то: еноты, птицы, крабы и собаки. Всем охота полакомиться черепашатами! Добравшись до моря (где их, кстати, тоже подстерегают всяческие опасности), черепашата плавают в течение пяти дней повинуясь естественному инстинкту навигации, а затем исчезают. Куда — Бог весть. Остается только строить догадки. Пройдет еще минимум 18 месяцев, прежде чем они появятся здесь снова. Многие считают, что они исчезают во тьме морских пучин — неудивительно, что мы так мало знаем них.

Черепах и их яйца и поныне продолжают добывать рад: еды, что сильно сказывается на их численности. Многие и них гибнут, запутавшись в рыболовных сетях, а ведь разработаны снасти, позволяющие им беспрепятственно уйти! Потяжелее всего воздействует на них нашествие людей на исконно принадлежащие им пляжи. Когда крупные черепахи приходят откладывать яйца, аборигены приводят посмотреть на это диковинное зрелище туристов, пугающих их огнями и шумом. К тому же туристы, постоянно гуляя по пляжам, утаптывают места, где черепахи отложили яйца, и детеныши не в состоянии выбраться на поверхность. Но даже если им это удалось, их поджидает новая напасть. Шикарные отели сияют огнями ярче, чем отраженный свет моря, и черепашата ползут на этот более яркий свет. Наутро их находят погибшими от обезвоживания организма.

Единственный способ поставить барьер на пути этого варварства — экологическое обучение. Организация «Забота о дикой природе» — одна из многих, которые занимаются финансированием не только научных исследований, но и обучения местного населения, как охранять морских черепах и их кладки. Отрабатываются новые способы освещения зданий, чтобы, не сбивать с толку новорожденных черепашат.

До недавнего времени мы понятия не имели о том, что кожистые черепахи, проделывая долгий путь, достигают вод; вокруг Британских островов, охотясь за своим любимым лакомством — медузами. Рыбаки, в чьи сети они попадались, забирали их домой в качестве трофеев; при этом многие из) них погибали.

Хочется надеяться, что рыбаки в конце концов поймут: морские черепахи — существа совершенно безвредные и являются вполне законной составляющей морской фауны.

Да что там говорить — мы сами, без всякого принуждения, должны заботиться об окружающем мире! В наши дни куда больше возможностей провести отпуск в экзотических уголках планеты. Кому, как не нам, выступить гарантом того, что дикие животные, коралловые рифы, тропические леса и другие подобные диковинки, оставляющие в памяти впечатления на нею жизнь, не погибнут из-за свалившейся на них непосильной нагрузки!

Глава шестая

Барсучьи проблемы

Стоит тебе заинтересоваться барсуками, и ты вполне можешь помешаться на них, как и я. Запишись в Группу по защите барсуков — и, во всяком случае, не заскучаешь.

Такие группы существуют по всей стране. Они объединяются в Национальную федерацию, главный офис которой находится в Лондоне. Что требуется для вступления? Любовь к барсукам и наличие свободного времени, которое ты можешь потратить на них. Так быстро втянешься, что оглянуться не успеешь.

Фразой: «Я не очень-то много знаю о барсуках» — здесь не отделаешься. В каждой группе проводятся учебные дни. Новичков ведут в поля и учат распознавать барсучьи метки и следы. Как правило, старые «гвардейцы» прекрасно разбираются во всем, что касается дикой природы, и ты с радостью для себя будешь делать открытия не только в области барсучьей жизни, но и во многих других.

У тебя больные ноги, чтобы шататься по полям? И в этом случае есть выход: садись в кресло да смотри диапозитивы.

Каждый член Группы по защите барсуков, будь у него масса свободного времени или совсем малая толика, найдет себе занятие по душе и поймет, что и его деятельность важна успеха работы группы в целом. Некоторые обладают организаторской жилкой и успешно собирают средства, другие могут читать лекции в школах. Кто-то ведет наблюдение за с подами и норами на определенной территории, а кто-то — за определенными гнездами во время своих прогулок.

Но имей в виду — чем больше ты втянешься в эти занятия, тем быстрее обнаружишь, что имеешь все вышеперечисленное и в состоянии решать барсучьи проблемы.

Как-то, просматривая членские анкеты сомерсетской Группы по защите барсуков, я нашла собственную заявку. Вот как она выглядела:

ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ: ДА/НЕТ.

1. Заинтересованы ли вы в участии в регулярных собраниях?

Да.

2. Будете ли участвовать в мероприятиях по сбору средств?

Нет.

3. Будете ли готовиться к работе в одном из комитетов?

Нет.

4. Хотите ли читать образовательные лекции?

Нет.

5. Сможете ли вы решать барсучьи проблемы?

Нет.

Оказывается, я малость подзабыла, какие тогда давала ответы, потому что теперь с успехом делаю все, о чем говорится анкете. Даже если ты желаешь побольше узнать о барсуках лишь по той причине, что они совершают набеги на твой сад, ты в конце концов можешь добиться чести участвовать в наблюдениях за барсуками. Стыдно сказать, но хотя эти звери и объявлены фаворитами нации, они до сих пор нуждаются в защите!

В одних регионах проблема охраны барсуков стоит острее, чем в других. Особенно много хлопот у йоркширской группы: трудно в это поверить, но даже в ниши дни находятся подонки, Раскапывающие норы барсуков и стравливающие этих животных с собаками. Широкой публике неведом факт, что, несмотря на существование закона, охраняющего барсука и его гнездо, ежегодно до 10 000 барсуков становятся жертвами подобного «спорта». Эта цифра не с потолка взята: за год было регистрировано 9000 разоренных барсучьих гнезд, а на 9 гнезд в среднем приходится 10 барсуков. Конечно, в иных гнездах их по два-три, в иных — ни одного; но есть все основания считать, что на самом деле барсуков погибло гораздо больше, ибо какая-то часть разоренных гнезд осталась немая денной.

По некоторым оценкам, в Йоркшире разоряется до 80 процентов барсучьих гнезд. Опустошив Йоркшир, «копатели» движутся в другие местности, в частности в Уэльс и Глостершир. К сожалению, счет разоренным гнездам открыт и у нас в Сомерсете. Полиция проявляет большой интерес к поиск преступников, занимающихся раскопками барсучьих гнезд. У них есть все основания подозревать, что этот «спорт» связан с торговлей наркотиками. Когда барсука стравливают с собакой, то делаются большие ставки; на выигранные деньги при обретаются наркотики, которые затем с большой выгодой перепродаются на улице. Так что, если увидите подозрительных личностей с лопатами, не вздумайте приближаться к ним — они могут быть очень опасны. Запомните их приметы, по возможности запишите номер машины и сообщите в полиции. Если полиция в данный момент располагает свободными силами, она примется за расследование немедленно. Если же: тревога окажется ложной, полиция не будет в претензии: она поймет ваши добрые намерения и желание помочь в пресечении этого чудовищного «спорта».

Скажете, что в ваших краях такие вещи не происходят? Но не далее как в прошлом году учитель одной из сельский школ в окрестностях Бристоля привез к нам в Центр целый класс, когда понял по разговорам детей, что их родители вовлечены в эти, с позволения сказать, «развлечения». Он надеялся, что дети, увидев нашу ручную Блюбелл, поймут, какие обаятельные это существа — барсуки, и удержат своих отцов от столь жестокого обращения с ними.

Юго-запад Англии имеет крупную популяцию барсуков; предполагается, что здесь сосредоточено до четверти всех барсуков, населяющих Британские острова. Почему они облюбовали эту землю? Да потому, что в этом регионе интенсивного молочного животноводства сочная-пресочная трава. А где сочная трава, там жирные-прежирные червяки, излюбленное лакомство барсуков. Члены местных групп по защите барсуков вынуждены признать, что барсуки, коим самой природой предписано рыть землю, создают и будут создавать проблемы. По мере возможностей мы предлагаем приемлемые для жалобщика (хочется надеяться, что и для барсука!) методы решения проблемы.

Как-то мне позвонила миссис Скуайрс из Берроу. Обычно, когда я слышу в трубке: «Ко мне в сад забрался барсук!», я бросаю в ответ: «Господи, так это же здорово!» — стараясь упредить грозящие посыпаться жалобы и претензии. Но эта бедняжка, похоже, находилась на грани нервного срыва. В ответ мою дежурную фразу с ней сделалась почти истерика.

— Здорово! — кричала она. — Вы еще смеете говорить «здорово»! Вы не поверите, что они натворили у меня в саду, прорвались сквозь ограду в трех местах, сожрали сто двадцать пять редких цветов, изрыли всю лужайку, а на клумбах вырыли ямки и нагадили туда! Нагрели нас с мужем на четыреста фунтов, потому что из-за всего этого у нас сорвался отдых! Мы за ограду выйти боимся — вдруг эти чертовы барсуки опять заберутся и начнут шкодить! Мы с мужем бедные пенсионеры, думали, доживем остаток жизни без хлопот, без забот — так ведь нет! Моя жизнь превратилась в сплошной кошмар! Ради Бога, приезжайте и заберите их отсюда!

Ну, думаю я, на сей раз мой фокус не удался. Я попыталась объяснить ситуацию: мол, летом, когда с кормом становится туго, особенно в засушливую погоду, барсуки устремляются в регулярно поливаемые сады — ведь там их любимые жуки и червяки держатся у самой поверхности. А что еще нужно барсуку! Я, как всегда, посоветовала оставлять для барсуков еду — с полным желудком они едва ли посягнут на сад. А там, глядишь, погода переменится, и необходимость в этом отпадет. Можно также соорудить ограду со слабым током. Впрочем, если верить рассказу миссис Скуайрс, ущерб был действительно огромен, так что я решила съездить на место и увидеть все своими глазами.

Миссис Скуайрс с супругом живут на новой ферме в Берроу. В этом краю у нас, к сожалению, неприятностей хоть отбавляй: интенсивное строительство уже перешагнуло границы исконных барсучьих территорий, и животные рвутся за кормом в ухоженные сады. Я приехала, как мы и договаривались, ближе к полудню. Хозяйка была польщена тем, что я приехала так быстро, и тут же, не откладывая в долгий ящик, повела меня в сад показывать последствия нашествий барсуков.

Признаться, я ожидала увидеть что угодно, но только не то, что открылось моим глазам. Сад был в идеальном состоянии. Зеленая лужайка выглядела как поляна для игры в боулинг[6]. Растения были высажены так, что образовывали симметричные узоры, а изящные, точно вычерченные по лекалу, клумбы пестрели массой цветов. Деревья и кустарники были, аккуратно подстрижены, а оранжерея наполнена такими изысканными редкостями, каких я в жизни не видела. Эта пара до самозабвения любила свой сад, и любое возникающее недоразумение, вроде норы животного, устранялось немедленно, Никаких следов вторжений, никаких повреждений — за исключением трех отверстий, проломанных в ограде отчаянным барсуком.

В которой раз убеждаешься, как обманчиво первое впечатление. Миссис Скуайрс — о которой я думала, что она не в себе, так она на меня накинулась! — оказалась очаровательной особой, элегантно и со вкусом одетой.

— Вот смотрите, он вырыл нору здесь, — показывала она, пока мы двигались по саду, — и вот здесь, и вот здесь, а здесь он сожрал мои цветы. И везде выкопал свои ямки и наложив туда. Моему супругу пришлось их вычищать, я, простите, не могу! Делайте с ним, что хотите, но я не потерплю его у себя в саду!

Я объяснила, что не могу забрать животное отсюда — во-первых, это противозаконно, во-вторых, мне пришлось бы переместить его на территорию, занятую другими барсуками, а те, чего доброго, убьют его как чужака.

— Да нет, что вы, я вовсе не хочу ему зла. Но понимаете мы засыпали норы, заваливали их камнями, а он отрывал их вновь, — объясняла миссис Скуайрс. Да, тут и в самом деле, трудно что-либо поделать. Проводились эксперименты, показавшие следующее: барсук может перевернуть 50-килограммовый камень (что значительно больше его собственного веса) только для того, чтобы достать спрятанные под ним земляные: орешки. Стало быть, если барсук имеет виды на сад миссис Скуайрс, остановить его камнями будет не так-то просто.

— Кстати, — добавила миссис Скуайрс, — Вас, вероятно, заинтересовало, где мой муж? Он, как всегда, в клубе, но я разрешаю ему оставаться там только до полудня. Скоро как миленький заявится.

Я соображала, что же предложить. Забор с током дорогая штука, и ущерб от вторжения барсуков вовсе не так велик, чтобы прибегать к столь кардинальным средствам. Тут я вспомнила одно из последних заседаний Группы по защите барсуков, где обсуждалась возможность применения одного нетрадиционного метода…

— Слышала я об одном методе, — начала я, — За что купила, за то и продаю. Самой проверять на практике не доводилось.

— Ну рассказывайте, рассказывайте, — прервала меня миссис Скуайрс. — Я готова на все, лишь бы избавиться от напасти!

— Только не подумайте, что я насмехаюсь над нами… Есть меня знакомый, которому так же, как и вам, досаждали барсуки. Кроме того, не давали покоя мальчишки, писавшие него на заборе разные гадости. Дошло даже до того, что он повесил плакат: «Ребята, умоляю на моем заборе надписи не печать». Один из сорванцов, видно самый грамотный, вычеркнул из плаката «над» и «не» и… представьте, помогло: теперь барсуки и носу в его сад не кажут.

Миссис Скуайрс слушала как завороженная.

— Так вот. Вы же сами видели, как барсуки метят свою территорию. Попробуем и мы пометить эти же места нашей мочой.

— Я прошу прощения, — сказала миссис Скуайрс. — Мне что же, нужно сесть на корточки и… пройтись по всему периметру ограды?!

— Да нет, зачем такие сложности! — с улыбкой ответила я, тронув собеседницу за руку. — Соберите в горшок и полейте самые барсукоопасные места. Вот вам и облегчение решения проблемы, простите за каламбур.

Мне было интересно посмотреть, как она отреагирует на данное предложение. По блеску ее глаз я поняла, что это именно тот вариант решения, которого она от меня ждала.

Как раз в это время из клуба возвратился муж.

— Слушай, милый, — сказала ему благоверная. — Тут дама из Группы по защите барсуков предлагает интересную вещь. Нужно просто полить нашей мочой те места, где вторгается барсук, и он носу сюда не покажет! Начнем прямо сегодня же вечером, — продолжила она, не дожидаясь, как отреагирует муж, — вот отсюда! — И она показала на дальний угол сада, — А потом сюда! — Миссис Скуайрс провела рукой в воздухе, очертив отрезок пути.

— Минуточку, — смеясь, сказал ее супруг, — Ты хоть имеешь представление, сколько на это потребуется лучезарной жидкости? Я еще далеко не в форме! Вот вернусь в клуб, пропущу еще бутылочки три — и тогда…

— А может, попросим соседей? — воскликнула хозяйка.

Вот уж никогда бы не подумала, что мое предложение вызовет такой энтузиазм.

— Это вы серьезно?! — парировала я, — Вы только предстаньте: они же приходят к вам посидеть в тени деревьев, подышать ароматом цветов. А как вспомнят, что здесь… Так они к вам больше ни ногой, помяните мое слово.

— Можно, конечно, нанять сторонних рабочих, — предложил муж. — Только вот как оплачивать подобный труд? С погонного ярда или с израсходованного галлона?

Не дожидаясь, пока мне предложат должность прораба, я поспешила ретироваться. Но что самое удивительное — когда я позвонила миссис Скуайрс неделю спустя, выяснилось, что набеги барсуков прекратились. Откуда супруги достали требуемое количество спасительной жидкости, я предпочла не вникать. Но впоследствии я не раз предлагала этот метод, и, представьте, в большинстве случаев он оказывался эффективным.

В том же Берроу мне пришлось столкнуться с более сложной проблемой. В феврале мне позвонил один застройщик и спросил, могу ли я освидетельствовать дом, предназначенный к продаже. Имелось разрешение на возведение во владении еще шести построек, но проблема заключалась в том, что на его территории находилось несколько барсучьих гнезд, и он ждал от меня совета, как с ними быть. Мы договорились о: встрече в следующую субботу утром. Хотя адрес был более чем понятен, я с трудом нашла дом: сад был до такой степени запущен, что, припарковав машину напротив таблички с номером дома, мне пришлось расспрашивать прохожих, как к нему пройти. Застройщик еще не явился, и, пользуясь случаем, я осмотрела все вокруг. Дому было около сотни лет. Он принадлежал некоей пожилой леди и долгие годы служил ей местом затворничества, пока старушку не поместили в дом престарелых, где она и скончалась.

За годы, пока за ним никто не ухаживал, сад пришел в полное запустение, но и теперь еще в нем угадывались контуры прежнего ухоженного садика, каким он, видимо, когда-то был. Ветви розовых кустов, которых давно не касались садовые с ножницы, сплелись с колючими кустами ежевики. Живая изгородь из бирючины шириной почти в четыре фуга прикрывала дом с одного бока, а за ней помахивали голыми ветками огромные кусты сирени, готовой вспыхнуть яркими гроздьями: при первом же дуновении теплого ветерка. В глубине сада полукругом стояли высокие хвойные деревья, а с другой стороны к нему примыкала небольшая роща. Прежде чем я двинулась дальше, явился застройщик с женой и детьми. Я попросила подъехать нашего консультанта Майкла Вудса, более компетентного, чем я, в вопросах строительства. Застройщик принес с собой договор о покупке, и, пока я вчитывалась, приехал Майкл Вудс.

Собственность досталась по наследству племяннику покойной, живущему во Франции. Поскольку на территории владения прочно обосновались барсуки, он обратился в министерство сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия с запросом о проведении обследования. Обследование показало, что на территории находятся восемь барсучьих гнезд, и 21 нора в непосредственной близости от главного дома, причем основное гнездо — прямо под ним.

Когда к разговору присоединился Майкл, застройщик стал объяснять, что он вовсе не против барсуков в усадьбе, которую ом намеревается купить. Здесь будет так уютно детишкам, заведем пони, и уж конечно никакого масштабного строительства. Чего же он от нас хочет? А хочет он подтверждения того, что владение не стоит запрашиваемой за него суммы из-за присутствия барсуков. Ведь как бы там ни было, всякий покупающий участок земли, на котором живут барсуки, должен или подобрать им другое место жительства, или обеспечить нормальные условия жизни на прежнем. Может ли группа по защите барсуков снабдить его письмом, которое подтверждало бы необходимость больших затрат на переселение барсуков или свидетельствовало, что от них можно подцепить какую-нибудь заразу? Тогда удалось бы уломать продавца скинуть цену.

Майкл покачал головой:

— Прошу извинения, такого письма я не дам. Территории, свободной от барсуков, здесь хватит на целых пять построек. Кроме того, позвольте вам доложить, что зараза от барсуков человеку не передается. А если бы и передавалась, сами оказались бы виноваты: зачем подвергали себя риску, покупая владение с барсуками?

Поняв, что желаемого он от нас не получит, застройщик удалился. Мы с Майклом отправились посмотреть сад. Да, to был воистину рай земной. Хотя почти все вокруг заросло травою и кустарником, мы все же отыскали барсучьи тропки, затейливо извивавшиеся по всей территории владения. У самого дома, возле большого куста бирючины, высилась целая ряда четырехфутовых холмов мягкой песчаной почвы. Еще бы, ведь за многие годы барсуки нарыли здесь тонны грунта! Кое-где кора на стволах деревьев была пообтерта — это об нее терлись барсуки, метя свою территорию. В тех местах, где путь барсукам преграждали старые деревья, упавшие на барсучьи тропки, с их стволов был стерт росший на них лишайник: барсуки предпочитали не делать длинного кружного пути вокруг дерева, а просто переползали его на брюхе, не отклоняясь от привычного маршрута. Одна из тропок вела к небольшому ручейку — значит, здесь у них водопой; но по другую сторону следов не было, стало быть, они его не пересекали. В земле, поросшей ползучими растениями, были видны дырки — здесь барсук отыскал червяка и аккуратно «выкручивал» его из земли, чтобы не разорвать. Создавалось впечатление, что никому, кроме барсуков, эта земля исконно не принадлежала. На этом забытом клочке земли барсуки жили в мире и довольстве — меня покоробило от мысли, что вскоре сюда придет мощная строительная техника и в мгновение ока сметет этот островок благоденствия. Даже если представить себе, что хозяин окажется сознательным и построит барсукам искусственное гнездо, возня, которая здесь поднимется, ввергнет их в такую панику, что они тут не задержатся ни дня.

— Одно непонятно, — сказала я. — Если он покупает дом для отдыха своих детей, почему его так раздражают барсуки? Детям-то они нисколько не помешают!

— Как можно быть такой наивной, Паулина, — сказал! Майкл. — Бьюсь об заклад, что сперва он избавится от барсуков, а потом выставит усадьбу на продажу с расчетом сорвать хороший куш.

Я вытаращила на него глаза. У меня в голове не укладывалось, что кто-то способен на подобное. Я и сама порой смеюсь над собственной наивностью. Майкл хихикнул — он-то наверняка сталкивался с подобными типами. Он сказал, что нужно выяснить во всех подробностях условия продажи — в полной ли мере они учитывают интересы находящихся на данной территории животных. Я обещала сделать это как можно быстрее и доложить ему о результатах.

Меня так потрясло множество хитро переплетающихся барсучьих тропок и обилие знаков, свидетельствующих о кипучей жизни, что я на следующий же день привела сюда двух своих студентов и взяла фотоаппарат, чтобы сделать снимки. Бекки и Кристофер совсем недавно начали практику на ферме и были просто помешаны на барсуках, поэтому я позволила им ходить вокруг и смотреть что хотят, а сама принялась щелкать фотоаппаратом. До меня доносились их удивленные возгласы, учащающиеся по мере того, как они находили все больше нор, барсучьих тропок, ямок с пометом и отверстий для дыхания — всего того, что в полях и лесах не бросается в глаза, а здесь встречается на каждом шагу!

По дороге домой мы заехали к агенту по недвижимости и попросили у него документы, в которых указаны условия продажи. Читая их, я была удовлетворена тем, что в них подчеркивалось присутствие барсуков, хотя и не обозначалось точно местоположение их гнезд. Более того, в конторе можно было узнать адреса природоохранного агентства и министерства сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия и имена соответствующих чиновников — на случай, если кто пожелает справиться о подробностях. Я доложила обо всем этом Майклу — он был удовлетворен тем, что любой потенциальный покупатель будет извещен о ситуации и что нынешний владелец, проведя инспекцию с целью выявления барсучьих гнезд и побеседовав с представителями властных структур, ведающих природоохранным делом, в курсе всех правил и инструкций. В жизнь барсуков и их гнезд ни при каких обстоятельствах нельзя вмешиваться, не имея на то лицензии. С декабря по июнь лицензии выдаются редко и только при чрезвычайных обстоятельствах: в это время у барсуков сезон размножения. В данный период даже расчистка кустарника в непосредственной близости от барсучьего гнезда может квалифицироваться как вмешательство в их жизнь.

Втайне от меня владелец позвонил в Английское природоохранное агентство и обратился с запросом, может ли он, приехав к себе в усадьбу на пасхальные каникулы, расчистить кое-где сорняки — так будет легче продемонстрировать дом потенциальным покупателям. В агентстве ответили, что он может только копать дерн, причем и эта работа должна быть сведена к минимуму, чтобы не нарушить жизнь барсуков.

…Через две недели после Пасхи мне позвонила женщина, жившая по соседству с этим старым домом, и встревоженным голосом сообщила, что какие-то люди пригнали трактор и трейлер и поставили прямо на том месте, где располагались барсучьи гнезда, причем трейлер провалился в одну из ям.

Не теряя ни минуты, бросив все, я схватила ключи зажигания и понеслась прямо к тому дому. Трактора и трейлера там уже не было, но от зрелища, представшего моим глазам, У меня подкосились ноги. Передо мной лежала голая площадка, деревья и живая изгородь из бирючины были сметены подчистую. Трейлер, приехавший сюда, чтобы вывезти срубленные деревья и кустарники, и в самом деле переехал колесом одно из барсучьих гнезд; но самое страшное ждало меня впереди. У входа в главное гнездо и другие барсучьи жилища высились кучи углей — следы горевших здесь костров, топливом для которых служили ненужные кресла и диваны из усадьбы; свидетельством тому остались покореженные огнем металлические каркасы. Эти люди знали, что делали: они хотели вот таким жестоким способом изгнать барсуков из обжитых жилищ. Мне сделалось дурно: неужели находятся подонки, способные на такое?! Тут ко мне подошла соседка, та, что звонила; я попросила ее позвонить снова, если вернутся люди, устроившие этот погром. После этого я сделала несколько экстренных звонков и отправилась за инспектором Общества покровительства животным.

Тут же приехали и местный и региональный инспекторы: Общества и засняли на фотопленку следы варварства; но Обществу затруднительно выйти на след владельца и людей, непосредственно учинивших погром. А что же Английское природоохранное агентство, спросите вы?

Там ответили: мол, к сожалению, разговор велся по телефону, и никаких записей сделано не было. Люди с трактором появились снова — благодаря оперативному звонку соседки я приехала на место с полицией, и виновников трагедии застукали с поличным. Самое интересное, что входы в барсучьи гнезда они затянули сетками, чтобы не дать барсукам войти.

Однако никакого уголовного дела возбуждено не было. При том, что существует Акт о защите барсуков, процедура проведения его в жизнь настолько сложна, что и полиция, и Общество покровительства животным крайне неохотно берутся за подобные (к тому же дорогостоящие) дела, кроме случаев, когда истина лежит на поверхности.

…Я вернулась в этот сад в начале июня. Дом по-прежнему стоял пустой в ожидании покупателей. Лето сделало все, чтобы залечить раны, нанесенные этой земле ранней весной. Земля, которую я видела оголенной после опустошения, поросла травою, на которой вспыхнул яркими красками ковер из диких цветов. Алыми пятнами полыхали маки, зацвели розы, и надо всем этим великолепием порхали бабочки, жужжали другие насекомые, радуясь теплому летнему солнцу. Воздух был наполнен пением птиц. Но нет, не все следы трагедии исчезли — вот они, серые кострища. Я пошла посмотреть, в каком состоянии барсучьи норы. Так и есть: они все поросли травою, медленно затягивались песком. Никаких признаков пребывания барсуков — ни следов, и ямок. Могли, конечно, убежать, но я подозреваю самое худшее: они были просто удушены дымом костров. Ну кто скажет после этого, что барсуки не нуждаются в защите — даже у нас, в Сомерсете?

…Каждый год в Сомерсете устраивается крупная сельскохозяйственная выставка, называемая «Бат-энд-Вест шоу»[7].

Проводится она обычно в конце мая — начале июня. Сомерсетская Группа по защите барсуков имеет на этой выставке свой стенд. Здесь мы продаем различные сувениры и проводим викторины «Что вы знаете о барсуках?», тем самым побуждая публику поговорить на эти темы. Мы также даем советы тем, у кого проблемы с барсуками.

Однажды к нашему стенду пожаловал за советом фермер Билл Гровс. Он живет в Отери и отличается довольно грубыми: манерами. Большая часть его земли занята рожью, и у него большие трудности с барсуками, регулярно наведывающимися к нему в поле полакомиться. По-видимому, очаровательные девушки, «командовавшие» нашим стендом, не могли найти с этим мужланом общий язык, вот и обратились ко мне за советом — как-никак я жена фермера, мне будет проще.

Через пару дней позвонил он сам и излил душу: мол, от этих барсуков житья нет, чем ты занимаешься в своей барсучьей группе, кто мне заплатит за понесенный ущерб и т. д., и т. п. Я попыталась было посоветовать, как предотвратить потравы посевов.

— Это нетелефонный разговор, — оборвал он меня. — Приедешь и увидишь, сколько у меня погуляло этих ужасных тварей! Сотни их тут были, сотни! Моя бы воля, я бы стрелял их из ружья! — проорал Билл в трубку.

— Ну хорошо, мистер Гровс… — промямлила я.

— Зови меня просто Билл, — приказал он.

— Ну хорошо, Билл, я приеду и все посмотрю.

Договорились, что я приеду в один из вечеров на следующей неделе.

— Встретимся у кабачка, я повезу тебя в поля, — завершил он и швырнул трубку.

На следующий день у нас была рабочая встреча Группы по защите барсуков. Между делом я рассказала нашему председателю Адриану Коварду, что поеду по звонку некоего фермера, которого зовут Билл Гровс.

— Как, того самого Билла Гровса из Отери? — удивился Адриан.

— Ну да, — с улыбкой ответила я.

— Удивительно! Я был у него всего несколько дней назад, и…

— Как, вы были у него?! — спросила я, и мои брови поднялись от изумления. Само начальство побывало у него, а ему, выходит, все мало.

Адриан рассмеялся в ответ:

— Так вот. Когда я у него был, он заклинал меня не привозить к нему эту Паулину Киднер, которая в барсуках чуши не чает. Он все про вас знает! Какие козни он вам строит за то, что ваши любимцы лакомятся его рожью, одному богу известно.

Я похолодела. Заметив это, Адриан подмигнул:

— В общем, вы с ним не заскучаете. Я бы на вашем месте взял с собой еще кого-нибудь.

Я решила взять с собою Дерека, но впоследствии выяснилось, что я перестраховалась. Мы подъехали к кабачку минута в минуту; на автостоянке, сидя за рулем трактора, нас уже поджидал Билл. Как я и предполагала, он из старой, закаленной гвардии; на нем были брюки на подтяжках и рубаха с закатанными рукавами. Сильные, опаленные солнцем руки покоились на рулевом колесе, а лицо говорило о том, что он настроен решительно. Когда я вышла из машины и с улыбкой пошла к нему представляться, он устремил на меня из-под копны седых волос пронзительный взгляд, недвусмысленно давая понять, что ему и так ведомо, кто я такая.

— Поехали за мной, — сказал он, одновременно поворачивая ключ зажигания. Мотор трактора заворчал. Я кинулась к машине; пока Дерек развернул ее, Билл уже катил по дороге. Ну мы, конечно, без труда догнали его — и вот уже колея, ведущая к его полям. Тут Билл махнул нам рукой — мол, дальше машина не пройдет. Мы вылезли; думали, он тоже пойдет пешком, но он, как и прежде, катил на своем тракторе, и мы бегом едва поспевали за ним.

Наконец он остановился. Я уже совершенно выдохлась, а ведь экскурсия еще не начиналась. Билл показывал все с большим тщанием, стараясь, чтобы от моих глаз не укрылось ни одно барсучье гнездо.

— На сотни фунтов они меня обожрали, — рычал он, — на сотни фунтов! Ко мне сюда приезжали и из министерства, и из Совета по фермерству, и из Национального союза фермеров — ни одна собака не знает, с кого мне за ущерб взыскать! У, крючкотворы — сидят себе в теплых конторках да строчат законы, а что в жизни происходит, ведать не ведают. Взял бы и сейчас ружьишко, как много лет назад, пальнул бы по этим барсукам — в былые годы двадцать штук убил! — так ведь нет же, не положено!

Тут Билл на секунду прервал свою речь, чтобы перевести дыхание. Не дожидаясь, пока он снова начнет метать громы и молнии, я вставила словечко:

— А вы не пробовали поставить забор со слабым током?

— Пробовал. Бесполезно, — ответил он.

Дело в том, что поля Билла — по сути дела, проходной двор, через них лежит путь множества людей. Как-то он поставил забор, и его тут же украли, а ведь забор с током — недешевая штука. Он даже показал места, где по его посевам прокатились на лошадях — явно ведая, что творят. В общем, проблема оказалась куда сложнее: тут тебе не только барсуки, но и двуногие. Он повел нас по краю поля, показывая каждое гнездо. Дерек отвлекал его разговорами и, как видно, легко нашел к нему ключ, а там и общий язык. Возможно, даже слишком общий.

— Вот это да! — раз воскликнул Дерек, указывая на большое гнездо, — Тут у тебя, наверное, целое стадо барсуков!

Этого я от своего благоверного никак не ожидала! Я ведь взяла его с собой как сторонника и защитника!

— Не обязательно, — мигом парировала я, — Множество нор еще не значит множество барсуков!

Слово за слово, и мы узнали, что Билл живет бобылем и распахивает теперь лишь небольшую часть того, что прежде. Показывая нам фермы своих соседей, он рассказывал о применяемых ими различных методах ведения фермерского хозяйства. Но особенно надолго он задержал наше внимание на старой фермерской усадьбе, видневшейся вдали: «Ой, какая премиленькая девчоночка жила там много лет назад!» Подозреваю, что в расцвете сил Билл знал дорогу к каждому дому в округе, где жила смазливенькая девчонка, ибо даже теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, в нем угадывался привлекательный парень, каким он был в молодости. Более того, я сердцем чувствовала, что Билл вовсе не такой уж грубиян и мужлан, каким он показался мне сначала. Если бы он еще чуть-чуть оттаял, он бы мне даже понравился — я сознавала, что под закаленной жизненными обстоятельствами оболочкой скрывается мягкая, как у меня, душа. В общем, мы неплохо провели вечер. Показав нам каждый край и каждый угол своего поля и предоставив самостоятельно оценивать ситуацию, он повел нас через заросшие фруктовые сады, через живые изгороди и ограды из колючей проволоки по окрестным полям, то и дело встречаясь с соседями, которым тоже докучали «эти чертовы барсуки»… Но, как ни интересно нам было с Билли, день клонился к закату, и мы согласились, что пора по домам.

Итак, щекотливость ситуации заключалась вот в чем. Барсуки поедали рожь у нашего бедного Билли, но из-за того, что его поле было проходным двором для широкой публики, он не мог ни поставить, ограды, ни принять другие меры. В таком положении Билли снова мог схватиться за ружье, как много лет назад.

…Болтая о том, о сем, мы втроем медленным шагом прожигались к трактору. Солнце уже коснулось линии горизонта. Билл лениво сшибал прутом головки сорняков и изливал нам душу, рассказывая о своей жизни.

Сев за руль трактора, Билл покатил не домой, а к нашей машине — видно, мы ему так понравились, что он решил проводить нас, как говорится, до порога. Доковыляв до машины, мы слышали, что он на повышенных тонах разговаривает с некой леди, прогуливавшей свою собачонку.

— Что-то я вас не припомню, — вызывающим тоном выговаривал он. — И непонятно, зачем вы здесь. Откуда вы? Где живете?

Такой он рыцарь, оказывается, Билл! А я-то думала…

Высунувшись из окна трактора, Билл показал на меня пальцем:

— А это вот Паулина Киднер, которая каждый день выступает по телевизору (как бы я хотела, чтобы это было так!). Она еще книгу написала.

И без того смущенная, леди сконфузилась еще больше и призналась, что никогда обо мне не слышала. Рассмеявшись, я успокоила ее:

— Ничего страшного! Не у всех же ко мне есть дело, как нот у этого молодца.

Все-таки я недооценила обхождение Билла. Вогнать в краску двух дам сразу — для этого, знаете, тоже требуется искусство.

Между тем Билл продолжал разговор с леди, собачонка у которой уже рвалась с поводка и скулила: чего стоим-то, гулять хочется! И тут меня осенило: у меня же на заднем сиденье есть экземпляр моей книги.

— Это вам, Билл, почитайте на досуге, — сказала я.

Билл был явно сражен.

— Когда прочтете, — продолжала я, — уверяю вас, что вы так же полюбите барсуков, как я. Спасибо за прекрасный вечер, но боюсь, мне не решить вашей проблемы.

Билл кивнул и помахал мне на прощание. Бьюсь об заклад, он никогда не прочтет мою книгу.

…Прошла пара месяцев, и вот телефонный звонок. В трубке резкий мужской голос. Я с минуту соображаю, кто бы это мог быть.

— «Тайный мир». Здравствуйте, — как всегда, отвечаю я.

— Паулина Киднер? — так же резко бросает мой собеседник.

— Да, — сказала я, стараясь представить себе лицо говорящего.

— На проводе Билл Гровс.

— Привет, Билл! Как дела? — спросила я.

— Вчера вечером видел тебя по телевизору, — проворчал, тот.

— Правда? — сказала я, а сама думаю: может быть, это; побудило его позвонить?

— Наверное, повтор какой-нибудь старой передачи, — оборвал он мои мысли.

— Нет, — парировала я. — Это была новая передача о ежах.

Надеюсь, она тебе понравилась? — поддразнила я своего не очень-то учтивого собеседника.;

— Сегодня вечером поедешь со мной, — повторил он.

«Нет, погодите, тут что-то не так», — подумала я.

— Простите, Билл, я не очень понимаю, что вы хотите мне показать?

— Поедешь со мной в рожь, — заявил он со всей серьезностью.

Я так и прыснула, представив себе, сколько женщин покраснеют (а кто-то и обрадуется!), услышав подобное предложение. Но к этому моменту я уже поняла, к чему он клонит.

— Поедешь со мной в рожь, — повторил Билл, не подозревая, как я испугалась минуту назад, — увидишь, сколько сожрали твои барсуки!

Титаническим усилием воли подавляя смех (у собеседника и в самом деле большое горе), я обещала приехать завтра во второй половине дня. Я радовалась, что ошиблась, заподозрив; его в нехороших намерениях.

— Могу я взять фотоаппарат? Ты же знаешь, решить эту проблему я не в состоянии, но, может, снимки нанесенного ущерба помогут при принятии решения.

Билл согласился. Мы назначили встречу все на той же автостоянке возле кабачка. На сей раз каменно-ледяное приветствие не испугало меня. Я знала, что растопить лед мне по силам. Я поехала знакомой дорогой вслед за трактором; но, когда кончилась проходимая колея, мне уже не пришлось топать пешком: Билл разрешил мне пристроиться на запятках трактора (кабина была слишком тесна для двоих).

…Мы шли через поле, которое я помнила еще зеленым.

В теплых солнечных лучах золотились колосья, колеблемые легким ветерком. Билл то и дело срывал колос и мял его между пальцами, проверяя зерно на спелость. Время от времени он клал зерно на зуб и раскусывал — если оно созрело, то должно хрустеть. Правда, пока не везде рожь успела подойти.

— Ничего, — сказал Билл, — еще пара солнечных дней, и можно пускать комбайн.

Долго искать места потрав не пришлось — к ним вели утоптанные барсучьи тропки. При внимательном рассмотрении нетрудно было разгадать механику «уборки урожая» — колос пригибался к земле сперва правой лапой, затем левой, ломался — и кушай спелые зерна сколько душе угодно.

Я принялась щелкать фотоаппаратом, запечатлев в том числе и Билла посреди разоренного поля. Я постаралась нажать кнопку затвора в тот момент, когда у него будет особенно злое и раздраженное лицо (к счастью, долго ждать не пришлось). Мы двинулись далее, и я сфотографировала несколько выкопанных вдоль живых изгородей ямок, наполненных барсучьим пометом.

— Что ты делаешь?! — удивленно спросил Билл.

— Фотографирую ямки с барсучьим пометом, — ответила я без обиняков.

— Но… зачем это тебе?! — вопросил он, не веря своим ушам.

— Для лекций о барсуках. Ямки с пометом могут рассказать массу интересного.

— Так что же, например, — не сдавался Билл, — можно узнать из ямок с барсучьим пометом?

— Взгляни вот на эту, — сказала я, и мы оба устремили свои взоры в ямку, наполненную светло-коричневой субстанцией, — По ней видно, что наложивший сюда барсук ел земляных червей и жуков. Видишь черное? Это остатки их тел.

— Хм-м! — ответил Билл, давая понять, что это ему неинтересно.

— А вот по этой ямке, — сказала я, указав на ямку с более сухим содержимым, в котором ясно различались остатки зерен, — видно, что наложивший сюда барсук ел рожь.

— Я и без тебя знаю, что он жрал мою рожь!!! — взревел Билл, побагровев, — Не надо мне объяснять! — Только тут я поняла, какую бестактность совершила.

— Слушай, так где, ты говорил, живет твоя кралечка? — невинным голосом спросила я. Я уже знала, что отвлечь Билла ОТ разговора о наболевшем можно, переведя диалог на излюбленную тему. Трюк удался и на сей раз.

Наконец настало время возвращаться к машине.

— А знаешь, мы с тобой сегодня славно погуляли и потрепались, но будь я на несколько лет моложе, — сказал Билл, когда я уже захлопывала дверцу и нажимала на газ, — ты бы от меня так просто не ушла, — закончил он и помахал мне на прощание.

«Ах ты, старый охальник! — подумала я. — А впрочем, будь ты и впрямь помоложе… Я тоже сомневаюсь, что прогулка для меня так бы невинно закончилась».

Вообще на своем жизненном пути мне довелось встретить немало колоритнейших персонажей. Но приходилось иметь дело и с такими, с которыми я рада была бы не встречаться. Только в суде!

Как-то февральским днем мне позвонил один молодой человек из Уэмбдона. По этическим соображениям не называю подлинные имена. Стивен жил по соседству с полем, которое было объявлено к продаже, и надеялся приобрести его сам. Владелец этого поля, мистер Флэкс, продал примыкающий к полю коттедж, и решил поставить новые ворота, открыв вход через бездействующий карьер.

Стивена беспокоило то, что возле карьера находилось несколько барсучьих гнезд. Зная, кто таков этот мистер Флэкс, он очень тревожился за их сохранность и попросил меня взглянуть на них.

Сторона поля, примыкавшая к каменоломне, была сплошь изрыта барсучьими норами. Барсуки, используя естественный подъем и каменистую структуру, создали целый лабиринт ходов. Это, безусловно, было главное гнездо. От одной норы к другой тянулись утоптанные барсучьи тропки, а ямки с пометом и барсучья шерсть свидетельствовали о том, что здесь обитало множество животных.

Я объяснила Стивену, что барсуки и их гнезда защищаются законом и что если мистер Флэкс хочет соорудить новые ворота на участке, где есть барсучьи гнезда, ему не удастся это сделать ранее конца июня, когда заканчивается период размножения животных. Но и тогда ему придется выправить лицензию на переселение барсуков, прежде чем начать строительные работы. Вздохнув с облегчением, что барсукам ничего не грозит, Стивен поблагодарил меня за консультацию.

Чтобы прояснить ситуацию, я написала письмо в адвокатскую фирму, которая вела дело по продаже этого поля, подчеркнув, что меня пригласил для освидетельствования будущий покупатель и что я зафиксировала на этой земле несколько барсучьих гнезд. Я объяснила адвокату, что как раз там, где расположены гнезда, предполагается строительство новых ворот, и напомнила, что, поскольку барсуки и их гнезда находятся под защитой закона, необходимо известить любого потенциального застройщика о необходимости связаться либо с Английским природоохранным агентством, либо с министерством сельского хозяйства для получения лицензии. Я так-же указала, что, если возникнет нужда в дополнительных консультациях, я буду рада помочь. Вскоре я получила письмо с благодарностью за то, что обратила внимание адвокатской фирмы на этот аспект дела.

Закон о защите барсуков — сравнительно новый акт, и мы, члены Групп по защите барсуков, стараемся давать консультации, имея в виду его дальнейшее развитие. Мы видим целью не создание помех строительства, а надлежащее соблюдение процедур для защиты барсуков.

Я забыла бы об этом эпизоде, если бы не звонок мистера Флэкса, вопрошавшего, чего это я вмешиваюсь. Я объяснила, что это не моя инициатива — меня пригласил освидетельствовать поле потенциальный покупать, и со стороны мистера Флэкса будет разумно следовать известным требованиям при дальнейшей работе. Обычно в такой ситуации приглашается консультант по барсукам, который определит, какое гнездо под ударом — главное или второстепенное, и объяснит процедуру переселения барсуков из этого гнезда и закрытия его, чтобы можно было начать строительные работы.

— Полагаю, вы и есть тот самый консультант по барсукам, — раздался отрывисто-грубый ответ с другого конца провода.

Я объяснила, что нет, но могу назвать имена более опытных, чем я, людей, готовых прийти на помощь.

— А какое образование нужно получить, чтобы стать консультантом по барсукам? — с издевкой спросил мой собеседник.

— Насколько мне известно, — ответила я, — этой специальности не обучают. Походи в полях да поработай с барсуками какое-то время — вот и приобретешь необходимые знания.

— Так как же мне стать экспертом по барсукам? — явно глумясь, отозвался он.

Я тут же подумала, что меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы этот тип стал консультантом по барсукам. Хоть я не видела его в глаза, но всей душой чувствовала, что не принимаю его, не доверяю ему.

Тем не менее я прямо ответила на поставленный вопрос. Если он хочет вступить в Группу по защите барсуков, пусть походит на занятия — там его научат, как распознавать следы и другие признаки пребывания барсуков. Пройдет какое-то время, и при помощи других членов группы, а также путем участия в разрешении барсучьих проблем он накопит достаточно опыта. Тогда ему выдадут персональную карточку, дающую право консультировать от имени группы. Поняв, что меня не переломить, мой собеседник резко швырнул трубку.

— Кто это?! — спросил Дерек, во все время разговора си девший в кухне и слышавший его. По тону моего голоса о понял, что это была не очень-то приятная дискуссия.

— Так, один хмырь, — отрезала я.

…Пришел март, принеся с собою первого в моей жизни пасынка-барсучонка (за коим чередой последовали другие), весной всегда наступает сумасшедший период — мы все (кроме Дерека) с замиранием сердца ждем его прихода. Начинается круговерть бутылочек, лужиц, грязных полотенец, тазиков для стерилизации сосок — в общем, время, когда то и дело срывается с губ: «Чтобы я еще раз в это ввязалась? Да никогда больше!» Летом, в более спокойные дни, садишься и думаешь, как же ты все это выдюжила? Да и стоит ли игра свеч? Но знаем, что стоит и что все повторится сызнова.

Я вспомнила о разговоре с мистером Флэксом, когда в августе мне позвонил молодой человек, которого звали Питер, тоже из Уэмбдона. Как-то он прогуливал собаку возле полей Флэкса и увидел, что тот поставил перед норами «барсучьи ворота» — специальное устройство, открывающееся только в одну сторону и не дающее барсукам войти обратно. Я объяснила Питеру, что я в курсе этой истории.

— Я сказала мистеру Флэксу, чтобы он запасся лицензией на перемещение барсуков со своего поля. Если он выправил документ как следует, по всем правилам, то ворота поставлены по закону. Как только барсуки переселятся в другие места, он имеет право сооружать здесь что захочет.

— Так, — с сомнением в голосе сказал Питер, — а если кто-нибудь снимет у него эти ворота?

— Ну и позор на его голову. Ворота должны простоять минимум три недели — тогда можно быть уверенным, что ни одно животное, покинувшее гнездо, не вернулось обратно. Тот, кто поставил ворота, будет регулярно осматривать их — не заклинило ли, не прокопали ли барсуки новый ход. Если что-то случится, исправит и будет снова ждать три недели. Утомительно, но не страшно.

— Да, да, — сказал Питер, поняв свою ошибку.

— Кстати, — продолжила я, — куда ты отнес эти ворота?

— Да поставил рядом, чтобы они не загораживали вход в норы. Я их не повредил.

«Ну и прекрасно, — подумала я, — что собственность осталась неповрежденной».

— Окей, — закончила я. — Большего на данном этапе мы делать не можем. Давайте запишу ваш телефон.

Я записала телефон, а сама думаю: какой же олух из числа наших консультантов дал ему совет снять ворога?! Понимаю, Питер действовал из лучших побуждений, но есть же такие фанатики, которые готовы попрать права человека на собственность даже в тех случаях, когда это вовсе не обязательно.

Надо ли говорить, какой ущерб репутации Групп по защите барсуков наносят такие «природозащитники». Представляю себе, какие рожи корчили рабочие, когда выполняли указания то снять ворота, то поставить на место. Ну ничего, надеюсь, когда ситуация прояснится, останутся в покое и люди и ворота.

Но Питер снова позвонил в конце августа. По голосу его было ясно, что он волнуется. «Барсучьи ворота» так и не поставили на место, хотя прошло уже две недели, а сооружение капитальных ворот вот-вот начнется. Я встревожилась не на шутку — неужели мистер Флэкс решил действовать самочинно после всего, что я ему объяснила?!

Я решила выяснить, была ли выдана мистеру Флэксу лицензия на проведение строительных работ в поле. Обратилась в Природоохранное агентство — нет, никакой лицензии оно не выдавало. Позвонила в министерство — ответ тот же. Ни о каком мистере Флэксе здесь и слыхом не слыхивали.

Если «барсучьи ворога» поставлены без лицензии, выданной одной из двух вышеназванных контор, это считается противозаконным. Я поняла, что самым правильным будет съездить в Уэмбдон и посмотреть, что же там на самом деле происходит. А нужно будет, так и вызову полицию. Этим я, конечно, превышу свои полномочия, но другого выхода нет.

…Дело было утром в пятницу. Первое, что я сделала, — сфотографировала свежий номер утренней газеты в качестве свидетельства, в какой день были сделаны съемки. Прибыв на поле, я нашла его значительно более заросшим, чем в прошлый раз, и мне приходилось продираться сквозь заросли ежевики и крапивы. Хватаясь за стволы молодых деревьев, я поднялась по крутым уступам. Там было по-прежнему много хоженых барсучьих троп, тянущихся от одной норы к другой. С левой стороны от каменоломни я увидела сваленные в кучу «барсучьи ворота». Я сфотографировала кучу и ямки, показывающие, что когда-то они сюда были вкопаны. Я также сфотографировала единственные ворота, которые почему-то остались на месте, но из-за того, что их поставили кое-как «барсуки сорвали сетку и свободно проходили туда и назад. Барсучьи тропки тянулись ко всем норам — значит, животные по-прежнему жили здесь. Кроме того, я сделала несколько снимков окрестных достопримечательностей в доказательстве, что съемка документальная, сделана на месте и я ничего не подстроила нарочно.

Мне, конечно, не хотелось впутывать в это дело полицию, и для подстраховки я еще раз позвонила в министерство. Там» подтвердили, что никакой лицензии никакому мистеру Флэксу выдано не было.

В пять часов вечера того же дня я отправилась в Бриджуотерский полицейский участок и спросила, может ли офицер полиции проехать со мной до такого-то поля — я подозреваю что имело место вторжение в барсучьи гнезда. Полицейский участок закрывался на уик-энд, и поехать со мной никто не мог; но я поговорила с одним дружелюбным офицером, который знал мистера Флэкса, и он сказал, что завтра позвонит ему и выяснит, есть ли у того лицензия.

Больше всего я боялась, что работы, как и было запланировано, начнутся уже во вторник, а барсуки все еще будут находиться в своих норах. Я упросила полицейского: даже если мистер Флэкс получит лицензию, пусть прежде поставит на место «барсучьи ворота» и подождет положенный срок — только в этом случае можно начинать капитальное строительство. Полицейский заверил меня, что все будет как положено.

Я вернулась к себе на ферму с сознанием того, что сделала все возможное. Тем не менее, хотя полицейский и уверял, что мне самой не надо беспокоиться и звонить мистеру Флэксу, я печенкой чуяла, что дело примет серьезный оборот.

Поздно вечером того же дня мне позвонил некий чиновник, из министерства сельского хозяйства и извиняющимся тоном сообщил, что они нашли-таки лицензию, выданную мистеру Флэксу. Удивительно, как это они засиживаются там допоздна, подумала я. Мы обсудили ситуацию, и я доложила, что ворота сняты и представителям министерства нужно проверить, все ли дальше пойдет по правилам. Я сообщила также, что доложу о ситуации в полицию. К сожалению, я не могла дозвониться до офицера полиции, с которым имела беседу, — ничего, позвоню завтра утром, а к тому времени он успеет переговорить с мистером Флэксом.

Да, он видел лицензию, подписи консультантов и даже; даты проверок состояния ворот (!). Фермер подтвердил ему, возведение капитальных ворот, как и было запланировано, начнется во вторник.

— Поймите, — сказал мне офицер полиции, — бывают случаи, когда вовсе не обязательно поднимать шум из-за пустяка. Может, мистер Флэкс и делает что-то не по правилам, но нужно же ему зарабатывать себе на хлеб.

Мое сознание отказывалось верить услышанному.

— Но ведь почти все ворота сняты! — сказала я. — Одни остались, но поставлены тяп-ляп. У меня есть фотографии, оказывающие, что это так. Значит, если работы начнутся, то есть опасность, что барсуки так и останутся заживо погребенными в своих норах. Я меньше всего на свете люблю поднимать шум, но если во вторник начнутся работы, мне придется обратиться в Общество покровительства животным и в вышестоящую полицейскую инстанцию: мистер Флэкс нарушает закон, и этого нельзя допустить.

Полицейский офицер отнесся ко мне с пониманием, похвалил за рациональный подход к ситуации и сказал, чтобы дальнейшие шаги я предпринимала по своему усмотрению.

Первое, что я сделала, — спросила у председателя нашей Группы по защите барсуков Адриана Коварда, правильно ли я поступаю. Тот ответил положительно и посоветовал мне направить срочное письмо в министерство сельского хозяйства с тем, чтобы его там получили не позднее, чем в понедельник утром, — нужно дать понять, что наше беспокойство относительно этого дела не исчезло.

Всю субботу и воскресенье мои мысли были заняты только той проблемой. Я позвонила Стивену и попросила сообщить, ели вдруг начнутся работы. Стивен ответил, что весь понедельник его не будет, но он передаст просьбу соседям.

В понедельник утром я позвонила в министерство узнать, получили ли они мое письмо. К своему удовлетворению, я выяснила, что не только получили, но и сами выезжали в воскресенье на место, все сфотографировали и теперь разбираются в этом деле. Ну, теперь-то мистер Флэкс воздержится от начала работ, пока мы не удостоверимся, что в норах больше не осталось барсуков. В конце концов, он теряет на этом всего каких-нибудь три недели! Действуй по нужным каналам, будь достаточно тактичной, думала я, и все у тебя получится.

События, однако, показали, как я заблуждалась. Ко всему прочему, Стивен забыл попросить соседей сообщить мне о начале строительства. Когда же в половине одиннадцатого вечера он вернулся домой, работы уже кипели вовсю — ясно было, что мистер Флэкс торопил рабочих закончить побыстрее.

Узнав об этом, я немедленно позвонила в полицию — пусть выедут на место и потребуют прекращения строительства, а я их там встречу. В участке мне ответили, что все разъезде, но как только кто-нибудь появится, они сразу мне перезвонят. К счастью, у нас в Центре две телефонные линии, так что я могла дозваниваться до Общества покровительства животным и одновременно ждать звонка из полиции. Как проклятая я три четверти часа набирала экстренный номер Общества — никакого ответа. Из полиции тоже никто не позвонил. Дольше терпеть я не могла. Оставив Дерека ждать у телефона — вдруг позвонят из участка, — я беру с собой Симона и лечу на место.

…Когда мы прибыли к каменоломне, там царила гробовая тишина. Вокруг наворочены горы земли, целые тонны. По одну сторону дороги навалены вывороченные с корнем и уже распиленные на части стволы деревьев. Видимо, все барсуки, которые к моменту начала работ находились в норах, оказались в страшной ловушке. Картина опустошения опустошила и мою душу — мне сделалось дурно, слезы залили лицо.

Я подумала — а вдруг, если грунт не навален непосредственно на гнезда, их еще можно отрыть? Известны случаи, когда барсуки выдерживали в подобных ситуациях по нескольку часов. Ухватившись за эту мысль как за соломинку, я рванула домой и наконец-то дозвонилась до Общества покровительства животным. Оттуда сообщили, что в такой поздний час сделать ничего не могут, но завтра рано утром мне позвонит представитель Общества.

Следующее утро я начала с того, что позвонила и в полицию и в Общество и разъяснила ситуацию. Офицер полиции сообщил, что в 9 часов утра он и представитель Общества встретятся с мистером Флэксом. При этом он очень вежливо просил меня не приезжать, ибо это окончательно испортит ситуацию. Ну что ж, ответила я, раз вы взяли дело в свои руки, так действуйте. По правде говоря, мне жутко не хотелось встречаться с мистером Флэксом.

Когда полицейский офицер и представитель Общества покровительства животным прибыли на место события, работы уже возобновились. Офицер потребовал от мистера Флэкса прекратить их, но тот отказался. Тогда полицейский предупредил мистера Флэкса, что, если факт вторжения в жизнь животных будет доказан, ему придется за это ответить. Тому было начхать.

На стройке присутствовал и человек, который выступил консультантом при выдаче злополучной лицензии. Он оказался ветеринаром и, насколько я знаю, никогда не был специалистом по барсукам. Он уверял представителя Общества, что заглядывал в норы — увидел, что там никого нет, и дал свое согласие на производство работ. Ему поверили на слово, никто не предпринимал никаких усилий по раскопке барсучьих гнезд. Должно быть, этот ветеринар обладал фантастическими способностями — подумать только, заглянул в нору, не увидел зверя и утверждает, что его там нет! С такими способностями он мог бы зашибать колоссальные деньги — не надо ни ворота ставить, ни ждать три недели…

Полиция предоставила Обществу покровительства животным самому вести расследование по данному делу; в Обществе решили, что дело должно вести министерство, раз оно выдало лицензию… Я махнула рукой, чувствуя, что, даже если я подам и суд на мистера Флэкса, министерские чиновники сочтут мои фотографии неубедительными и дело будет попросту свернуто «за недостаточностью улик»…

У меня до сих пор горестно на душе. Общество покровительства животным, главная цель существования которого — пресечение случаев жестокости по отношению к животным, не приняло никаких мер. Министерство не проявило аккуратности в выдаче лицензии, и число сообщений о подобных фактах по всей стране продолжает расти. Если уж они поверили на слово «консультанту», утверждавшему, что животных норах нет, только на том основании, что он их там не видел, — от них можно ожидать любой глупости. Полиция тоже повела себя не лучшим образом…

Должно быть, мне слишком польстили слова офицера полиции, что я «рационально подхожу к ситуации». А что в итоге? Не спасла барсуков, не оправдала доверие Питера и Стивена. Более того, я так и не знаю, что еще я могла бы сделать для спасения барсуков или, по крайней мере, могла ли заставить кого-нибудь ответить за случившееся. Если бы я привлекла к делу средства массовой информации, то вмещалась бы в действия Общества покровительства животным или министерства и, конечно, осложнила бы отношения между фермерами и членами Групп по защите барсуков.

…Сам офицер полиции, присутствовавший на месте события, задавал мне вопрос: какой смысл в том, что есть закон о защите барсуков, если нет возможности обеспечить его соблюдение?

Нам приходится общаться со многими сельскими жителями, в том числе и с фермерами. Уверяю вас, большинство фермеров без вражды относятся к живущим у них на земле барсукам, а то и защищают их. Конечно, рассказывают всяческие истории о том, будто фермеры ненавидят барсуков. Но ведь на каждого фермера, заливающего барсучьи гнезду серой или заравнивающего их бульдозерами, есть сотни других, которые относятся к этим животным с куда большей ответственностью.

Подавляющее большинство фермеров тихо выполняют свою рутинную работу и желают только одного — чтобы их не трогали и давали спокойно зарабатывать на жизнь. Вот только сенсационных новостей от них не жди. И потому их мнение остается неуслышанным.

Глава седьмая

Слизни, улитки и щенячьи хвостики

Скажем прямо — многие ли из попадающихся нам на глаза насекомых удостаиваются нашего второго взгляда? Как правило, мы стараемся прихлопнуть их после первого… И вообще, стоит заговорить о насекомых, земноводных или пресмыкающихся, мы обычно корчим рожу и говорим: тьфу!

…Когда мне впервые пришлось столкнуться с медоносными пчелами, я убедилась, сколь интригующа жизнь этих созданий (при том, что век у них так краток!) и как необходимы они для жизни пчелиного семейства. С помощью местных пчеловодов мы создали у себя на ферме особого рода улей для наблюдения за жизнью пчел. Тут и соты, и старая колода, куда пчелы прилетают из яблоневого сада через щель в старой каменной стене, а посетитель может наблюдать за всем этим через стекло, не боясь быть искусанным.

Как я для себя выяснила, многие люди плохо представляют себе обычную медоносную пчелу. Шмелей-то видели многие, вот и думают, что она тоже размером со шмеля. Так что если кто, умея отличить шмеля, пугает медоносную пчелу с осой, то этот грех ему можно простить. Кстати сказать, обыкновенная медоносная пчела по размерам ближе к «одиноким» пчелам, которых немало у нас в Британии. Этих самых одиноких пчел существует 227 видов, шмелей — 18, тогда как медоносных пчел на Британских островах — только один вид.

Мистер Сидни Лейн, учитель-пенсионер, любезно подарил нам наших первых пчел. Он показал, как ухаживать за ним и поведал об их образе жизни. Сверкая на солнце шикарными усищами и копной седых волос (сквозь которую едва-едва начала проблескивать плешь), этот заслуженный педагог держал в напряжении группы детей, аккуратно вынимая улей и показывая, где в нем что устроено: вот здесь вылупляются новые пчелы, вот здесь матка — обратите внимание, насколько она крупнее всех остальных и как защищают ее другие пчелы! Еще бы, ведь ее обязанность — откладывать до 2000 яиц в день!

Только в теплые солнечные дни, закутавшись с ног до головы в защитную одежду и набросив специальную вуаль, мистер Лейн открывает улей и вытаскивает оттуда матку для демонстрации посетителям. Он пользуется доверием у пчел, и те жалят его крайне редко, поэтому он работает без перчаток! Позволю себе повторить то, что сказано во всех книгах по пчеловодству: если пчела заползла вам в рукав или под штанину, самое главное — не паниковать. Просто подверните рукав или, соответственно, штанину и выпустите насекомое — оно улетит, не укусив вас. Пчелы вообще кусают редко, потому что, как только ужалят, умирают. Но что касается меня, то, как я ни старалась следовать этой нехитрой премудрости, ничего не получалось: если пчела залетала мне в рукав или под косынку, я машинально принималась трясти рукавом или срывала с головы косынку, а то и пыталась прихлопнуть наглую тварь, пока она не укусила.

Счастье еще, что пчелиные укусы не вызывают у меня аллергии — для меня они не опаснее, чем укус крапивы, тогда как Дереку приходится соблюдать предельную осторожность: у него страшная аллергия на пчелиный яд.

Как-то мой приятель Джон Каллаген привел к нам на ферму на экскурсию по линии Общества покровительства животным группу детей. В экскурсию входила и демонстрация мистером Лейном пчел. Джон собрал детей тесной кучкой и объяснил, что мистер Лейн покажет пчел в открытом виде, а не за стеклом, как зимой. Стоял радостный солнечный день, пчелы весело звенели в воздухе. Мистер Лейн приподняла крышку демонстрационного улья и извлек оттуда медовые соты. Пчелы облепили его руки; детишки явно нервничали оттого, что насекомые вертелись у них над головами.

— Не волнуйтесь, они жалить не будут, — сказал мистер Лейн своим обычным спокойным тоном, но один-два ребенка принялись отмахиваться от пчел руками.

В — Без паники! — заорал Джон. — Чем спокойнее будете себя вести, тем меньше шансов, что ужалят. Стойте, и все, — закончил он и медленно опустил руки девочке, которая схватилась за лоб. И надо же было случиться, чтобы в этот самый момент пчела запуталась у Джона в волосах. Он дико завопил и дал деру в сторону от группы, изо всех сил тряся головой.

Хотя его не ужалили, потребовалось несколько минут, чтобы он успокоился и вернулся к группе. И представьте себе, никто не сказал ни слова!

Правда, у нас был и более досадный случай. Пчела залетела прямо в ухо одному из наших посетителей. Ну, естественно, мы отвели его на пункт первой помощи, который у нас на ферме тоже есть (а как же без него при таком количестве животных — вдруг кто-нибудь оцарапает, а то и укусит!). Но сколько я ни всматривалась ему в ухо, светя фонариком, ничего там не увидела и, честно говоря, подумала, что он ошибся.

Гость, однако, так не считал и стал расспрашивать, где здесь ближайшая больница. Как раз в это время мистер Лейн закончил демонстрацию и пришел посмотреть, что с молодым человеком. Взглянув ему в ухо, мистер Лейн тоже ничего там не увидел.

— Так вы уверены, что она там? — спросил он.

— Но я же ясно чувствую! — ответил тот.

Мистер Лейн, который привык иметь дело с детишками, готовыми раздуть из мухи слона, был совершенно уверен, что ухе молодого человека ничего нет. Прижав его ухо к своей деке, он весело воскликнул:

— Ну, во всяком случае, мы убили ее. Она уже не ужалит.

Тем не менее молодой человек все-таки отправился в больницу, где ему извлекли-таки из уха пчелу… Через несколько недель этот посетитель снова приехал в Центр — и прямиком ко мне:

— Помните меня? Тот, который с пчелой в ухе.

Я тут же осведомилась о его здоровье и извинилась за досадную историю.

— А как же, я помню, что вы тогда не вернулись к окончанию демонстрации, — поддразнила его я.

— Вот тот-то и оно-то! — ответил юноша. — Я не хочу, чтобы у меня пропадал билет, теперь извольте показать мне все бес-плат-но!

…Пчелиную матку обслуживает колония, насчитывающая до 50 000 рабочих пчел (бесплодных самок) и приблизительно 300 лишенных жала самцов, именуемых трутнями. Они нужны для того, чтобы оплодотворить матку, а затем их вышвыриваю прочь из улья. Хотя матка живет до пяти лет, остальные жив три-четыре недели (кроме тех, кто в течение зимы согревают матку). «Трудовая биография» вылупившейся на свет Божий пчелы начинается с работы в «яслях»: починка ячеек, чистка и кормление подрастающих личинок. Но вот наконец пчел покидает улей — начинаются пробные полеты. Сначала робкие, потом круги становятся все шире, шире — и вот она уже летит вместе со всеми за нектаром, водой и пыльцой для растущей колонии. В улье у нее тоже немало дел — в промежутках между полетами пчелы, работая крыльями, поддерживают нужную температуру и обеспечивают вентиляцию. Есть и такие, которые стоят на страже у входа в улей, охраняя его от непрошеных гостей.

Пчелы улетают за пыльцой на расстояние до двух миль. Занятно наблюдать, как они возвращаются в улей с разноцветными мешочками пыльцы на ножках; цвет пыльцы зависит от цветков, на которых они ее собирали: ярко-оранжевая — на одуванчиках, голубая — на маках… Если они нашли богатый источник пищи, то устраивают по возвращении в улей споен образный ритуальный танец, кружась и покачивая телами, приглашая своих сородичей во вновь открытый «ресторан» и объясняя, где он находится!

Улей, в котором живет колония из 50 000 пчел, дает 40 фунтов меда в год. Вынув мед, его нужно заменить сахарным сиропом — ведь мед запасается на зиму, и если пчелам нечего; будет есть, то они перемрут с голоду.

…Хорошо, когда рядом с тобой живет единомышленник, обладающий к тому же чувством юмора. Есть у меня такой: друг — Майкл Вудс. С ним очень легко, потому что при самом серьезном разговоре на больную тему он всегда может разрядить атмосферу.

Например, однажды мы беседовали с другими пчеловодами о болезни варроа, поразившей многие пчелиные семейства по всей стране. В качестве предупредительных мер использовались никотиносодержащие полосы. Я шутя сказала Майклу: представь-ка себе, что пчелы-стражники, сидящие на поста на пороге улья, устроили перекур, а дым выдыхают внутрь улья, чтобы предохранить сородичей от болезни.

— Нет, это очень опасно, — возразил Майкл. — Так и раком заболеть недолго. Пусть лучше жуют антиникотиновую жвачку. А еще лучше антиникотиновый пластырь к ногам — живо отучатся!

Тут мы с Майклом покатились со смеху, предоставив остальным участникам разговора размышлять, почему мы позволяем себе смеяться по столь печальному поводу.

…Я никак не могла понять, отчего именно осенью осы становятся так падки на фрукты и сладости, тогда как летом они не проявляют к ним особого интереса. Наконец мне все объяснили. Когда умирает старая осиная матка, новая переживает зиму и пробуждается от спячки поздней весной. Она жует древесную ткань, а из полученной бумажной массы строит гнездо. Отложив яйца, она должна кормить свой первый выводок, а уж эти вылупившиеся осы будут искать пищу для следующего выводка. На корм следующему выводку они добывают гусениц и тлей; охотничьим орудием служит жало, которое, в отличие от пчелиного, может использоваться несколько раз. При этом получается любопытная вещь: осы кормят своих личинок, а те выделяют сладкую жидкость вроде слюны, которой, в свою очередь, питаются осы. В конце лета матка прекращает откладывать яйца, а раз так, то нет и новых личинок, а соответственно, и сладкой слюны. Вот осы и бросаются на перезрелые фрукты или атакуют блюдечки с вареньем. Впоследствии, с переменой погоды, все осы, кроме новых маток, отдадут концы — и следующей весной все повторится сначала. Хочется надеяться, что вы не будете так яростно прогонять осу, когда осенью она захочет полакомиться вареньицем у вас на кухне. Ну а если и прогоните, я вас за это не осуждаю.

Когда мы построили демонстрационный улей, у нас высвободился прежний стеклянный, и мы решили поселить в нем… колонию муравьев. Спросите, что еще за блажь пришла в голову этой сумасбродной тетке, особенно если учесть ее печальный опыт прошлых лет? Но ведь муравьи — тоже часть нашей фауны. Жизнь подземной колонии скрыта от людских глаз, а у нас в демонстрационном муравейнике (название-то какое!) посетители смогут увидеть, как муравьи вносят туда пищу, переворачивают яйца и даже «пасут» тлей, чтобы лакомиться выделяемой ими жидкостью.

Решили сделать так: встроить в стеклянную конструкцию трубки из прозрачной пластмассы, где муравьи и будут жить. Трубки я легко нашла в магазине «Сделай сам». Сказать по совести, я надеялась, что владелец лавки не станет допытываться, для чего они мне. Но хозяин, мужчина весьма почтенных лет, видимо, решил, что леди решительно ничего не может сделать своими руками, и, взглянув на его самодовольное лицо, я поняла, что он будет выспрашивать у меня всю подноготную.

— Вам какого размера, милочка?

— Пожалуй, три четверти дюйма в диаметре будет в самый 9 раз.

— Значит, три четверти дюйма, говорите, — повторил он. — Я А какой длины?

— Да так, футов десять, — сказала я, представляя себе, как муравьи будут лазить туда-сюда по стене, потом к источнику пищи и обратно в гнездо.

От владельца лавочки не ускользнуло, что я не представляю 9 себе точно, какая мне нужна длина. И тут последовал самый каверзный вопрос:

— Позвольте узнать, а для каких целей они вам нужны?;

— Для муравьев, — отрезала я, не придумав ничего лучшего.

— Для муравьев?! — с улыбкой переспросил он, не скрывая радости от того, что перед ним такая невежа, которую он может просветить, — Зачем такие хитрости, милочка? Я в этих случаях пользуюсь кипятком.

— Как кипятком? — изумилась я.

— Ну как? Шпарю их кипятком, и капут!

— Вы меня неверно поняли, — сказала я прямо. — Я собираюсь держать в трубках муравьев.

— Держать?! Муравьев-то?! — Старик вытаращил на меня глаза, не веря своим ушам.

— Понимаю, это покажется дикостью, но я хочу завести у себя муравьиное гнездо, — ответила я.

Теперь у старика уже не оставалось сомнений, что я сбежала из сумасшедшего дома.

— Так вы говорите, десять футов? — переспросил он и, не дожидаясь ответа, сдвинул с прилавка все ненужное, чтобы отмерить мне требуемое количество. За его действиями как завороженный наблюдал помощник таких же лет.

— Ни в жизнь не поверишь, — шепотком сказал помощнику хозяин лавочки, — зачем ей понадобились эти трубки. Она, — тут старик кивнул головой в мою сторону, — собралась держать в них муравьев!!!

— Ну и прекрасно, Билл. Пусть наловит в куче напротив. Их тут полно.

Читатель, видимо, представил себе, как вытаращил глаза почтенный владелец магазинчика при первом упоминании о муравьях. Но они окончательно вылезли из орбит и у него и у помощника, когда я стала насыпать ложкой муравьев и муравьиные яйца в заранее приготовленную коробку и торопливо запечатывать ее, пока эти твари не разбежались!!!

К слову сказать, рукотворное муравьиное гнездо имело у посетителей большой успех. Публика могла наблюдать, как эти крохотные твари работают, путешествуют по трубкам туда и назад. Жаль, что к нам так и не удосужился приехать старик из лавки «Сделай сам»!

…Часто бывает, что люди приносят к нам разных существ, которых находят у себя в саду, а кто они такие, понятия не имеют. Например, неоднократно приносили нам гусениц elephant hawk-moth. Это очень крупная гусеница, достигающая до четырех дюймов в длину. Тело у нее коричневое, и на нем нарисованы два ложных глаза; когда она раздувается, то выглядит весьма угрожающе, хотя она совершенно безобидна.

Мы поместили ее на лето в стеклянный бак — пусть публика полюбуется. Когда же пришел положенный срок, она превратилась и куколку и зарылась в грунт, насыпанный на дно бака, — точно так же, как в дикой природе она заказывается на зиму в почву. Мы отнесли ее в сад с надеждой, что она превратится в одну из самых прекрасных бабочек, какие только водятся у нас в Англии, — розовую с коричневым узором.

Случаются и вовсе курьезы. Некий джентльмен ехал целы час, чтобы доставить нам, как он выразился, невиданных насекомых, которых нашел в саду, — он был убежден, что эти твари ускакали из чьей-нибудь коллекции. Каково же было его удивление, когда мы растолковали ему, что это обыкновенные кузнечики, которых он может благополучно вернуть обратно в сад на потеху ребятне!

Горя желанием побольше узнать об амфибиях и рептилиях, я записалась в местную герпетологическую группу. Только я не больно-то распространялась об этом, а то подумают еще, что это сборище какого-нибудь нового сексуального меньшинства или, хуже того, больных какой-нибудь нехорошей болезнью!

Недавно нам подкинули безногих ящериц, обитающих в холмах Мендипа, которых часто путают со змеями. Они, как и другие ящерицы, обладают способностью терять хвосты, чтобы не достаться хищнику. Вот почему с ними надо обращаться очень осторожно. Правда, впоследствии хвост отрастет, но красивого кончика у него уже не будет.

Безногие ящерицы живут долго — до 20 лет, а в неволе так даже и до 50. Они обычно устраивают массовые сборища в своих укрытиях. Поскольку рептилии — холоднокровные твари, большинство из них подолгу греются на солнышке: им нужно запасти энергию для охоты и переваривания пищи. Но безногих ящериц редко увидишь греющимися на солнце: только когда они просыпаются от зимней спячки, а потом снова — в июле — августе. Они получают энергию от нагретых солнцем камней (а иногда и жестяных банок — оказывается, и мусоря может быть полезным!). Самки используют свои тела как инкубаторы. Хотя они откладывают яйца, последние некоторое время пребывают в их теле. Быстрота развития детенышей зависит от количества часов, проведенных самкой на солнцепеке. Детеныши вылупляются из яиц буквально сразу же после кладки.

Двух наших безногих ящериц звали Глория и Сивилла; одна была 12 дюймов в длину, другая 16 — обычная длина для этих созданий. Глория была окрашена в приятный коричневый цвет; у Сивиллы на теле были красивые синие пятна. Вообще-то это украшение более типично для самца, но после того, она принесла нам шесть очаровательных детенышей, всякие сомнения исчезли. Маленькие ящерки были всего по три дюйма в длину. Спинки у них были приятного золотистого цвета, а пузики совершенно черные. Зиму они прожили у нас, весной мы их выпустили на свободу. Замечу, что всегда полезно иметь подобных существ для показа посетителям: обычно люди шарахаются как черт от ладана от всего, что ползает, будь то безногая ящерица или обыкновенный уж, а то и убивают несчастных. Если же показать этих существ поближе да потолковать о них — глядишь, люди начнут относиться к ним терпимее.

Один из моих товарищей по герпетологическому обществу с презрением рассказывал, как его приятель похвалялся, что убил ужа, гонявшегося в пруду за лягушатами. Если увидите змею, плавающую в вашем пруду, знайте, что это не кто иной, как обыкновенный уж, и опасаться его не надо. Единственное, чем он может защитить себя, — выпустить дурно пахнущую жидкость. Ну и еще притвориться мертвым.

Несколько лет назад мы пошли искупаться в пруду, и кто-то из нас поймал ужа. Мы столпились вокруг посмотреть, а он уже неживой. Дети стали плакать по поводу невинно загубленной ужиной жизни, но один из наших друзей решил продемонстрировать, что на самом деле уж только притворяется мертвым. Он лежал на спине, а наш друг перевернул его на брюхо, и — что бы вы думали — «безжизненное тело» мигом скользнуло в пруд и уплыло прочь!

Я не устаю восхищаться людьми, которые знают дикую природу как свои пять пальцев, вплоть до латинских названий всего, что в ней имеется. Есть среди них даже такие, которые ходят с мощным увеличительным стеклом на шее, готовые нанести его на любое встреченное ими крохотное диковинное существо.

Нужно, правда, отметить, что подобные «воображалы» иногда бывают наказаны. Однажды такой джентльмен, зачерпнув поды из пруда, вдруг исторг радостный крик: он возвестил всем присутствующим, что обнаружил в пруду редкостный вид миниатюрной улитки. Все собрались в кружок посмотреть; джентльмен навел на крохотное создание мощное увеличительное стекло, которое всегда было при нем, и принялся внимательно изучать находку.

— Так вот, — волнуясь, произнес он, — по-моему, это… — И выговорил длинное латинское название. Вокруг раздалось «Ах!», «Ах!», и тут другой член группы, поплевав на палец, аккуратно снял миниатюрный предмет с кончика палец-джентльмена и пересадил к себе.

— Ей-богу, — воскликнул он, — я бы на сколько хочешь спорил, что вы правы!

Тут еще один член группы послюнявил палец, затем другой… Таинственный предмет переходит из рук в руки, точи сказать, с пальца на палец, пока, как гром среди ясного неба, не раздался вердикт.

— Леди и джентльмены, вы не правы все! — сказал последний, до кого дошла очередь полюбоваться «редкостным видом». — Это не улитка. Это семечко ряски! — изрек он и колоритно вытер палец об штаны. Сказать по совести, я была рада, что до меня не дошла очередь.

…Есть такие млекопитающие, услышав о которых мало кто не поморщится. Крыса — одно из них. Но крыс по имени Дейв был окружен почтением с того самого дня, как он у нас появился. Грызун принадлежал одному маленькому мальчику. Ребенок гостил на ферме у дедушки, а тот как раз занимался истреблением крыс, но, когда внук нашел голого беспомощного детеныша и захотел увезти его с собой и выкормить, дедушка великодушно разрешил. Поначалу родители мальчика сомневались, что крысенок выживет; тем не менее, с аппетитом кушая молочко (соской ему служили комочки ваты), Дейв вырос в великолепного красавца крыса. Он был до того ручным, что самые храбрые посетители нашей фермы охотно сажали его к себе на плечо и фотографировались. Правда, иных он в знак особого расположения, как заправский парикмахер, орошал «одеколоном», но ради эффектного кадра отчего не пойти на такую жертву!

Бурые крысы появились в Британии примерно два с половиной столетия назад. Они приехали сюда безбилетными пассажирами из стран Балтии и быстро распространились по всей стране, причем приспособились куда лучше, чем теплолюбивые черные крысы, прибывшие из стран Средиземноморья: последние обитают теперь только в районе портов. Ну, а бурая крыса приживется везде, где найдется еда, так что требуется глаз да глаз, чтобы численность этих тварей держалась на минимальной отметке.

Даже при самом богатом воображении Дейва трудно представить в числе фаворитов Дерека. Он вообще боится крыс как огня, — помню, когда я только-только поступила на ферму, я купила хомячка детишкам, так Дереку несколько дней подряд снились кошмарные крысы, одна чудовищнее другой! Больше всего Дерек не любил Дейва за то, что, живя у нас за стенкой, он постоянно скребся по ночам; я думала, скребется, ну и пусть скребется, а когда выяснилось, чем он занимается, было уже поздно: он прогрыз себе ход для бегства.

А события развивались вот как. Однажды утром Мэнди пришла его покормить, глядит — исчез. Вдруг видит — через дырочку в потолке просовываются чьи-то усики и черный носик. Испугавшись, как бы наш герой не цапнул ядовитую приманку, разбросанную вокруг фермы для его более диких сородичей, девушка пыталась заманить его обратно в загон самыми изысканными лакомствами. Куда там! Свобода дороже всего — и лакомств, и людской любви. Если же все-таки он появлялся в доме, стоило ему услышать шаги, как он тут же давал деру — только и видишь, как в дырке исчезает его хвостик.

Дейв был в бегах ровно две недели. К концу второй недели случилось нечто из ряда вон выходящее — весь дом оказался обесточенным. Найти виновника и поймать его за руку (точнее говоря, за хвост) не составило труда; куда сложнее было подсчитать причиненный им ущерб. Оказывается, он из удовольствия сжевал всю пластиковую изоляцию на проводах — как он сам уцелел, остается только гадать. Кстати, Мэнди была очень рада этому обстоятельству, чего не скажешь о Дереке — еще бы, ведь пришлось чинить все электрохозяйство! К сожалению, вскоре после этой истории у Дейва случился сильный абсцесс надкостницы, и его пришлось усыпить. Жаль, славный был парень! Посетители до сих пор спрашивают о нем, немногие из наших питомцев так надолго оставались в памяти людской! Но если вы думаете, что Дерек хоть раз положил цветочек на его могилку, то ошибаетесь.

От крыс перейдем к летучим мышам. Они принадлежат к тем тварям Божьим, до которых человеку обыкновенно нет дела, хотя они приносят ему огромную пользу. Даже самые крохотные съедают от двух до трех тысяч насекомых за одну ночь. Они избавляют вас от назойливых мух, которые заживо жрут вас в летний зной, и едят даже червей-древоточцев — так что считайте, вам повезло, если они поселились у вас на чердаке. Не возьму в толк — как это у иных язык поворачивается назвать их неуклюжими. Особенно очаровательны коричневые длинноухие летучие мыши, которых нам иногда приносят. Когда они спят, то накрывают тело своими огромными ушами. Последние помогают им охотиться — зверьки часто охотятся в кронах деревьев, и уши улавливают разницу между шорохом листа с сидящим на нем насекомым и без оного. На мой взгляд, эти летучие мыши похожи на миниатюрных летающих лисиц. Смотреть на них — залюбуешься.

Все летучие мыши обладают системой эхолокации — они испускают недоступные человеческому уху ультразвуки, которые, отражаясь от окружающих предметов, возвращаются назад к органам слуха, и благодаря этим звукам летучая мышь избегает препятствий на своем пути.

Самую крупную летучую мышь, которая жила у нас, мы назвали Нора — в честь телеведущей программы «Последний виноград этого лета» Норы Бэтти. У Норы было сломано крыло, и потому ее нельзя было выпускать, но она неплохо освоилась в неволе, и мало того, что не страдала отсутствием аппетита, — я никогда не видела более прожорливого существа! Мы кормили ее специальной смесью с помощью шприца, и она, чувствуя, что сейчас еда будет подана, приходила в неописуемое волнение.

Многие летучие мыши столь малы, что, даже если они и попытаются укусить, их крохотные зубки едва ли смогут прокусить кожу. Но Нора была весьма крупной девицей, и когда она однажды приняла за шприц мой палец, то мне, прямо скажем, было не очень приятно. Я машинально отдернула руку и принялась энергично ею трясти; отцепившись, Нора полетела (как пущенный мячик; летать-то как следует она не могла!) через всю кухню. Счастье еще, что упала на мягкое! Я боялась больше за нее, чем за свой палец. Слава Богу, ничего ей не сделалось, а мне урок: впредь будь осторожней! Еще одно существо, на которое люди смотрят косо, — мистер крот. Особенно когда он совершает набеги на сады и огороды, хотя в действительности он скорее всего живет там годами: кротовые холмики появляются только со сменой температуры. Много десятилетий назад признаком богатого человека была шляпа из кротовых шкурок: кротовый мех очень ценился, потому что он плоско ложится во всех направлениях.

Благодаря этому животное быстро поворачивается, сталкиваясь с опасностью.

Кроты — насекомоядные животные; они едят земляных червей и насекомых, падающих в лабиринты туннелей, служащих кротам жилищем. Случается, в одном туннеле живут несколько кротов, но в одно время там находится только один. Кроты — одинокие животные и сходятся только для брачных отношений. Они очень восприимчивы к вибрации и чувствуют, когда туннель занят другим кротом. Поэтому иногда хозяева огородов, желая изгнать кротов, сооружают специальные устройства, приводимые в движение ветром и вызывающие вибрацию. Министерство сельского хозяйства даже рекомендует антикротовые вибраторы фабричного производства (язык сломаешь!), но, увы, куда чаще хозяева используют стрихнин…

Если вы когда-нибудь видели живого крота, наверняка обратили внимание на его огромные, словно лопаты, «ладони» — кажется, они растут прямо из плеч. Плечи у кротов, как и у барсуков, очень сильные; глазки крохотные, а наружные уши вообще отсутствуют, поэтому кроты ориентируются в пространстве главным образом с помощью обоняния. Крот роет землю одной «ладонью» и одновременно прижимается всем телом к противоположной стенке туннеля, спрессовывая землю; затем, поворачиваясь на 180 градусов, он роет землю другой «ладонью» и спрессовывает землю противоположной стенки. Одновременно он запихивает нарытую землю себе под брюхо и проталкивает задними ногами дальше по туннелю. Пройдя определенный участок, он делает кувырок, оборачиваясь мордой к нарытой земле, и выпихивает ее на поверхность — так образуются хорошо известные нам кротовые холмики.

Крота-самца тянет к самке всего каких-нибудь три-четыре дня в году — этого факта, по-моему, более чем достаточно, чтобы понять, какие бобыли эти животные. Кстати сказать, в Ирландии их почему-то нет — может, завезти на развод?

Мне всего несколько раз в жизни посчастливилось увидеть крота, хотя в подростковом возрасте они проводят какое-то время на поверхности, подыскивая себе свободную территорию. Однажды, когда я гуляла со своими гремя барсучатами, Уиллоу (помните такого?) поймал крота, метнувшись к нему с быстротой молнии, и растерзал в одно мгновение.

Как-то раз нам принесли крота, который побывал в когтях у кошки. Я раскрыла соответствующий раздел учебника по зоологии и удивилась, узнав, сколько они едят. Оказывается, за два дня крот поглощает количество еды, равное собственному несу. К счастью, объесть нашу ферму он не успел: едва; он оклемался после шока, мы тут же выпустили его. Я вынула фотоаппарат, чтобы запечатлеть этот исторический момент, но зверек так быстро скрылся в норке, что на пленке запечатлелся только хвост.

Иногда нам звонят просто для того, чтобы спросить совета-, и наши работники помогают чем могут (как правило, отсылая к Дереку или ко мне). Однажды утром, когда у телефона дежурила Каролина (она работает у нас уже много лет и, как ни странно, еще не свихнулась), поступил звонок от некой леди, у которой под окнами офиса бродит утка. Создавалось впечатление, будто утка кого-то ищет.

— Вдруг она потеряла свою семью? — спросила леди, — Можно ли ей чем-нибудь помочь?

Положив трубку на стол, Каролина бросилась ко мне объяснять ситуацию. В то утро я и так разрывалась, а тут еще Каролина с дурацким вопросом!

— Скажи ей, пусть обратится в Армию спасения. Это вроде бы по их части! — отрезала я.

— Минутку, — ответила Каролина и подняла трубку. В трубке звучали частые гудки — разъединили.

— Ну не могу я ей так сказать! — возразила Каролина.

— Да что ты, что ты, — ответила я, смеясь. — Я же пошутила!

Надо ли добавлять, что мы предложили даме более разумное решение.

Но это — только присказка. Сказка про уток еще впереди.

Как-то раз ко мне в приемную заявилась моя закадычная подруга Энн Лис. Энн — одна из самых ревностных в Сомерсете добровольных защитниц природы. Если бы не самоотверженный труд таких, как она, наши сомерсетские заповедники не были бы столь ухоженными уголками. Группа добровольцев привела в порядок территорию на расположенном неподалеку острове Стиэрт-Айленд и перед сенокосом осматривала местность, где пройдут косилки, на предмет обнаружения на земле птичьих гнезд.

Я, конечно, очень обрадовалась своей доброй знакомой, но от моих глаз не ускользнуло то, что у нее какие-то уж очень пышные формы.

— Что это с тобой?! — изумилась я, — Пластическую операцию сделала, что ли?

— Да нет, что ты, — рассмеялась Энн. — У меня там утиные яйца!

Я не смеялась, понимая, что это не шутка.

А случилось вот что. Ребята проморгали одно утиное гнездо, и обнаружил его уже рабочий на косилке, когда нечаянно наехал. Три яйца удалось спасти, но вот беда — катер, перевозивший ребят на остров и обратно, ожидался только к вечеру. Ни минуты не колеблясь, самоотверженная девушка запихала яйца себе под бюстгальтер и весь день провела, боясь лишний раз пошевелиться да еще выслушивая — хоть и шутливые — реплики товарищей: «Чего только не придумают, лишь бы не работать!»

Но вот катер привез ребят на «большую землю», и Энн — мигом ко мне. Яйца тут же переложили в инкубатор, и, как ни удивительно, «утята из лифчика» вылупились ровно через семь дней. Но сюрпризы на этом не кончились. Мы думали, что это яйца обыкновенной дикой утки, а это оказались птенцы более редкой утки-широконоски. По мере того как они подрастали, все больше выделялись их клювы, похожие на ложки. Когда их кормишь, видишь зазубренные края — сквозь эти зазубрины утки процеживают воду, добывая себе пищу.

Мы долго ломали голову, где их лучше выпустить. Но как только они стали на крыло, то сами выбрали лучшее для себя решение, существенно облегчив нам жизнь: полетели прямиком на Стиэрт-Айленд. Видно, путь на родину — самый краткий! Даже для тех, кто только-только оперился.

…Мы рады, когда случай знакомит нас с теми или иными представителями богатейшей природной коллекции. Возможно, одни — более привлекательны, другие — менее, но все они одинаково важны для поддержания баланса в окружающем нас мире.

Глава восьмая

Пир на весь мир

Если заглянете к нам в гости на ферму в марте — апреле, отыскать нашу кухню будет совсем нетрудно: оттуда доносится слабый (или просто я так к этому привыкла?) мускусный запах…

Кухня у нас на втором этаже, в бывшей сушильне для зерна. Там, где много-много лет назад сушили хлеб, добытый нелегким крестьянским трудом, протянулись полки, уставленные сентиментальными безделицами. Это все подарки детей, родителей и друзей, привезенные из дальних стран. Вот маска из Венеции, вот японские статуэтки, хрустальные вазочки — каждая вещица согрета любовью и теплотой воспоминаний, у каждой — свое почетное место на полке. Рядом с ними — камешки и сушеные водоросли, которые я собирала, отдыхая на своем излюбленном побережье Лайм-Регис. То обстоятельство, что вырваться удается лишь в ноябре, ничуть не портит мне удовольствия от отдыха. С приходом зимы для меня наступает более спокойное время, и к тому же наслаждаться музыкой штормов и накатывающихся на берег волн, лучше именно в это время года. Когда я, закутавшись шарфом, шагаю по берегу моря, мое сердце переполняется радостью — какая я молодец, не испугалась зимней стужи! И как приятно потом пойти в ближайшую чайную, где тебя поджидают ароматные поджаренные хлебцы, — вот и славно день прошел!

Окошко нашей кухни смотрит на крышу пристройки, так что заглянуть в него никто не может. Здесь мое прибежище, мой личный угол, которого у меня никому не отнять. На фоне побеленных стен выделяются продольные сосновые балки, с которых и поныне свисают огромные металлические крючья — на них некогда подвешивали мясо; впрочем, теперь к сосновым балкам с чисто декоративной целью прибиты начищенные медные конские украшения. Небольшое креслице стоит возле раковины, два больших старомодных кресла — по обе стороны маленького чугунного камина, а под загнутой углом посудной полкой проложены трубы горячего водоснабжения. Здесь, в кухне, у нас особенно уютно, здесь мы проводим немало времени.

В марте — апреле, если заглянешь за спинку кресла, непременно увидишь один, два, а то и больше свернувшихся в тепле серых пушистых комочка, посапывающих во сне. Тут какой-нибудь из них развернется, желая потянуться или зевнуть, — и глазам очевидца явится роскошная полосатая морда.

Так получилось, что самыми любимыми детенышами млекопитающих стали для меня именно барсучата. Брачные отношения у барсуков могут быть в любое время года, но имплантация зародыша происходит, когда самка становится сонной, обычно в ноябре — декабре. Барсуки не впадают в зимнюю спячку, лишь резко снижают активность, живя запасом жира, накопленным за осенние месяцы. Это значит, что почти все барсучата появляются на свет в январе — феврале.

Барсучата рождаются голыми, слепыми, с закрытыми ушами и в первые восемь недель жизни, которые проводят под землей, полностью зависят от матери. Они развиваются столь медленно, что глаза у них открываются только на шестой неделе. Проблемы возникают, когда барсучата появляются на поверхности земли, — вот тогда-то нам начинают их приносить. Мы не устаем повторять: не трогайте детенышей, если точно не знаете, что они в беде; но детеныши барсука, обнаруженные на поверхности земли в одиночестве и в дневное время, неизменно в беде.

Первый в 1994 году барсучонок появился у нас на ферме в середине марта. Его нашли ночью на обочине дороги и передали в Отдел дикой природы Общества покровительства животным. Судя по всему, мамаша вела с собой детенышей и по каким-то причинам одного бросила. Я тут же помчалась в Таунтонское отделение Общества забрать его, не забыв ящик и водяную грелку. Инспектор Общества меня уже ждал, так что усилиями четырех рук барсучонок благополучно занял свое место в ящике. Менеджер Отдела дикой природы Колин Сэдцон наблюдал за тем, чтобы все происходило согласно правилам. Колин и его партнерша Сандра много лет стоят во главе Отдела, и у меня не хватает слов благодарности за их советы и помощь. Их опыт и руководство (ну и, конечно, собственные наблюдения) помогли мне постичь основы поведения по отношению к попавшим в беду животным. Колин и Сандра умеют смотреть на все глазами животного и чувствовать то же, что чувствует оно. И все это — не ради награды, а ради жизни каждого существа, с которым они входят в контакт, вне зависимости от того, одобряют это окружающие или порицают. Правда, однажды с ними вышел конфуз: я имела неосторожность пригласить их на обед, не зная, что они вегетарианцы; мне понадобилось три года, чтобы разработать меню, которое и им бы понравилось, и я бы смогла приготовить.

Колин — высокий мужчина с мягким характером (кроме случаев, когда он бывает чем-то раздражен). Его шикарная борода оттеняет обаятельнейшую улыбку.

— Ну как, за сколькими барсучатами ты можешь присмотреть в этом году? — спросил он.

— Ну, если они такие крохи, как этот, — сказала я, указывая на детеныша, свернувшегося под одеялом, — то трех-четырех я, пожалуй, осилю, а больше никак — Дерек начнет ворчать.

При этом я скорчила рожу, мол, такую состроит Дерек, увидев на кухне пять-шесть посапывающих комочков. Колин понимающе улыбнулся. Мы всегда понимаем друг друга — когда Отдел дикой природы не в состоянии справиться с наплывом попавших в беду существ, я всегда рада помочь, а когда мы очень заняты, они приходят на выручку. Отдел дикой природы специализируется главным образом на птицах, а мне больше удовольствия доставляет возиться с млекопитающими.

— До скорой встречи, — сказала я и помахала на прощание.

Уже смеркалось, когда я въехала во двор и, держа под мышкой драгоценный груз, направила свои стопы в кухню. Поуютнее устроившись в кресле, я развернула сверток. Детеныш оказался самочкой всего пяти недель от роду — глазки у нее только-только прорезались и еще не сфокусировались правильно. Я пощупала ее — жирненькая, значит, истощение ей не грозит. Вот только блохи, скакавшие по ее мягкой шкурке, как на батуте, чувствовали себя что-то слишком уж раздольно.

Инспектор Общества покровительства животным накормил крошку как следует, так что она до сих пор блаженно почивала; тыкая меня своим блестящим чувствительным носиком, она давала понять, что ей здесь нравится. Еще бы не правиться — тепло, уютно! Она довольно пофыркивала, когда я гладила ей крохотную головку. Примерно такого же возраста были три мои первых барсучонка, которые появились у меня в 1989-м… Когда она потягивалась и зевала от удовольствия, ее длинненькая полосатая мордочка чуть морщилась. По бокам головки красовались два маленьких круглых ушка, опушенные белым. Я взглянула на ее коготки — всего только пять недель девчонке, а уже сейчас ясно, что они у нее будут большие-пребольшие. Когда она лежала на спине, я пощупала ей подушечки на лапках — они были точно из мягкой кожи.

— Значит, так, — сказала я, щекоча ей черное брюшко, — назову-ка я тебя Кэткин[8]! Не проявив ни малейшего интереса к сообщению, она продолжала дрыхнуть.

Заслышав мой голос, в кухню вошел Дерек.

— Ну что, — с улыбкой сказал он, — тебя можно поздравить? Счет сезона открыт?

— Посмотри, — сказала я, обернувшись через плечо. — Ну разве она не лапочка?

Дерек явно не разделял моего восторга. Комментарий моего благоверного прозвучал так:

— Ну, положим. А как ты собираешься бороться с блохами?

Ну, на этот счет у меня имелись отработанные методы борьбы. Проблема заключалась в том, что нам завтра нужно было ехать на деловое свидание в Истбурн. Встреча-то всего на час, но ехать надо было вдвоем, и оставить детеныша было не на кого. Что ж, мы решили взять Кэткин с собой. В первую ночь она попила немного молока, но ела не с таким аппетитом, какого мы от нее ожидали. Что ж, посмотрим, — может, в дороге аппетит проснется.

Чтобы попасть в Истбурн к десяти, нужно было выехать в шесть. Требовалось приготовить, кроме всего прочего, бутылочки с молоком, сухие тряпки (мало ли что случится в дороге!) и, естественно, грелки. Дерек — за рулем, а я с «младенцем» и всеми аксессуарами — на заднем сиденье.

Через три часа после предыдущего кормления я, как и положено, достала бутылочку. Кэткин попила с большей, чем прежде, охотой; и тут же я, к своему облегчению, почувствовала, что Кэткин не страдает запором. А ведь нормальная работа кишечника так же важна, как и нормальный аппетит, — значит, есть шанс ее вырастить.

— Какая прелесть! — воскликнула я и поведала мужу, чем же я так обрадована.

— Вот и прекрасно, — последовал сухой ответ с переднего сиденья.

Мы приехали в Истбурн загодя, чтобы успеть покормить Кэткин до начала встречи. Барсучата в таком возрасте — что человечьи детеныши, и, поев, они сразу засыпают. Увидев, как она уютно устроилась, заснув возле грелки, мы оставили ее почивать в ящике, а сами отправились на деловую встречу.

…Час спустя мы уже катили домой. Правда, оба были голодны как волки и решили остановиться где-нибудь перекусить. Не успели мы подумать об этом, как увидели придорожное кафе, и Дерек тут же подрулил к нему.

— Дай я сначала покормлю Кэткин, а потом уже пойдем обедать сами, — сказала я, заметив, что зверюшка зашевелилась.

Дерек хотел позвонить домой — удостовериться, что с животными все в порядке. Он направился в кафе, а я сказала, что приду, когда покормлю Кэткин. Через десять минут, когда я уже собиралась укладывать барсучонка спать, вернулся Дерек:

— Я сказал, что мы сейчас зайдем пообедать, только кончим кормить младенца. Я не стал объяснять официантке, что это барсучонок, — сказал мой супруг, явно раздосадованный, что ему пришлось с кем-то объясняться.

Вскоре Кэткин заснула, и мы, заперев ее в машине, зашли в кафе. Только вошли, как хлынул ливень. Помахав Дереку рукой, официантка показала нам место за столиком, к которому было приставлено еще высокое кресло для ребенка!!! Я решила помолчать — пусть Дерек сам объясняет, какого младенца он имел в виду.

…Домой «родители» и «дочурка» доехали без приключений.

В последующие несколько дней я обратила внимание, что Кэткин страдает расстройством желудка. То же самое подтвердил подобравший ее инспектор Общества покровительства животным. Мы решили проконсультироваться с ветеринаром, и тот объяснил: со временем, когда у нее окрепнут брюшные мускулы, она станет лучше себя контролировать.

Правда, тут была и позитивная сторона — не нужно было стимулировать работу кишечника массажем с помощью мокрой тряпки. Достаточно было потискать ее за бока — дела сделаны. Однако впоследствии это приводило к неприятным казусам: когда к нам приходили гости, их первым желанием было поднять барсучонка на руки и потискать — мол, какая ты хорошенькая! Не надо объяснять, что после желтой «грязевой ванны» отношение к ней менялось на противоположное…

Мне было интересно знать, как отреагирует Блюбелл на запах нового барсучонка, которым пропахла моя одежда. В это время мы держали ее взаперти в рукотворном гнезде, поскольку только что подселили туда двух самочек и хотели, чтобы она к ним привыкла. Одну самочку, которую мы назвали Сноудроп (Подснежник), нам принесли два года назад в июне — она попала под машину, и потребовалось несколько месяцев, прежде чем она почувствовала себя лучше. И вдруг следующей весной она преподносит нам сюрприз — рожает двух очаровательных детенышей. Она зачала их прежде, чем попала под машину, и сумела выносить, несмотря на все полученные травмы. Детеныши были выпущены на волю в составе сформировавшейся группы, когда пришла пора; но я чувствовала, что Сноудроп не сможет освоиться в дикой природе, так что предпочла оставить ее в компании с Блюбелл.

Другая самочка, которую звали Клевер (по-английски произносится «Клавер»), поступила к нам из Норфолка, где не нашлось территории, куда ее можно было бы выпустить. Она попала в Общество покровительства животным зимой, а там в это время не было других барсуков — вот ее и определили к нам, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Ну, конечно, ее поселили вместе с Блюбелл.

Все три барсучихи прекрасно сдружились, освоились с новым жилищем — и вот наконец настало время открыть ворога, чтобы они смогли выбегать. Блюбелл мы теперь не пускали в дом, да она и не рвалась туда — она в это время года вообще была менее активна, да к тому же я проводила с ней немало времени по вечерам, заходя к ней в гости в рукотворное гнездо.

В тот вечер я отправилась к ней, прошла сквозь лекционный зал и, как всегда, открыла дверь между смотровой площадкой и жилыми «палатами» барсуков. Навстречу мне, покачиваясь, выступила Блюбелл; я же, сидя на полу, поджидала ее. Вот в двери показался ее нос, который жадно втянул воздух. Блюбелл поприветствовала меня, как обычно, своими мурлыкающими позывными, а затем повернулась ко мне задом, чтобы «пометить» своей мускусной железой в знак признания меня членом своего «коллектива».

Я взъерошила ей шерстку, она же перевернулась на спину и принялась кататься — грубый цементный пол служил ей отличной чесалкой. Покатавшись всласть, она встряхнулась; после этого подошла и стал обнюхивать мою одежду. Заинтригованная новыми запахами, она исследовала меня с ног до головы, а затем уселась рядом со мной и тщательно прислушалась — не исходят ли из моего нутра какие-нибудь неведомые звуки?!

Я провела рукой по ее спинке и почесала между плечами; в ответ она потянула меня зубами за рукав. Я толкнула ее, желая повалить на спину, и пошевелила пальцами, приглашая поиграть.

— Ну что, барсучонком пахнет? Угадала! У меня новенькая! Помнишь, какой ты была когда-то? Вот и она такая! — поддразнила я ее, потянув за передние лапы. Блюбелл охотно отозвалась на предложение поиграть, обхватывая мою руку передними лапами и хватая зубами кисть — не всерьез, конечно, а понарошку. Но только впоследствии я осознала до конца, какие между нами сложились доверительные отношения.

Мне было интересно, как она воспримет Кэткин при встрече, но решила с этим немножко подождать. Она не отнеслась враждебно — уже хорошо. А тот вечер мы провели великолепно: то играли вместе, то приводили себя в порядок — она зубами, я расческой, — а то просто сидели бок о бок, ведь нам так хорошо вдвоем! Наконец, сочтя, что общения со мною на сегодня достаточно, Блюбелл затопала обратно к двери, оглянулась и юркнула к себе в «палату», где спали ее подруги, и тоже уснула. Что ж, я тоже могу надоесть.

Прошло еще два дня, и вот вечером звонок. Где-то в сарае нашли барсука, схоронившегося за связками соломы. Хозяева сарая обратили внимание, что на спине у него рана. Ферма, где нашли пострадавшего зверя, была всего в двух милях от нас. Со мной поехала Мэнди.

В таких случаях я обычно беру с собой ящик, одеяла, сетку — мало ли как пойдут дела! — ремень с петлей для отлова собак. Я не люблю пускать в ход этот последний предмет, понимая, что он станет причиной лишнего стресса для животного. Но в данном случае другого выхода не было — если мы начнем шуровать по связкам соломы, то животное наверняка попытается удрать. Остается одно — аккуратно накинуть ему на шею петлю, подхватить и запихнуть в ящик.

Так мы и сделали. Осмотрев рану, мы пришли к выводу, что нанесена она и результате территориальных споров. То ли свои отлучили барсука от родной группы, то ли он залез на территорию, принадлежащую другим, и был за это жестоко покусан.

Одно из ушей барсуку закрывала слежавшаяся шерсть, с которой капала кровь; от середины спины до самого хвоста тянулась еще одна рана, кишевшая личинками. Все свидетельствовало о том, что раны достаточно старые. При этом барсук недвусмысленно давал понять, что ему решительно не нравятся любые наши действия — он ворчал, плевался, носился по ящику как угорелый и на каждую попытку приблизиться отвечал глубоким гортанным рычанием. Сталкиваясь с подобным отношением, поневоле подумаешь, прежде чем взяться за ручки ящика, хотя они и расположены высоко и барсуку их нипочем не достать.

Мы отвезли бедолагу прямо в Бриджуотер к Марку — новому ветеринару, пользующему наших питомцев. Сначала нужно было ввести барсуку анестезирующее средство и только затем приступать к дезинфекции раны, так что я сказала Марку, что позвоню позже.

Через пару часов я позвонила — узнать, как там барсук. Марк объяснил, что удалил все гниющее мясо и теперь заживление раны — вопрос времени. Судя по состоянию его зубов, Марк решил, что это зверь довольно почтенного возраста. От этой новости у меня сжалось сердце — обычно, когда к ветеринару поступает пожилой барсук с ранениями, полученными из-за территориальных споров, его приходится усыплять. Ведь эти раны означают не что иное, как потерю барсуком своего места и положения в группе, — таков, к сожалению, безжалостный закон, действующий у многих животных. Если вылечить его и вернуть на прежнее место жительства, его опять прогонят. Но поскольку Марк сделал все необходимое для спасения животного, нельзя лишать его шанса.

Первое, что я сделала, забрав барсука от ветеринара, — постелила свежевыстиранное одеяло под лампу в загоне-«лечебнице» и поместила на него барсука — пусть греется. Одеяло в подобных случаях нужно затем, чтобы следить за характером выделений мочевого пузыря и кишечника, которые иначе легко поглотились бы соломой. На мой взгляд, барсук вовсе не выглядел таким старым, каким он показался ветеринару, — значит, мы правильно сделали, что оставили ему жизнь и дали шанс на выздоровление! Видать, ему здорово надавали по носу — он не блестел, как у других барсуков, а был покрыт красными пятнами да еще пересечен большой царапиной, что придавало ему весьма комичный вид. Не спуская с меня настороженных глаз, барсук принялся обнюхивать одеяло; я же медленным шагом ретировалась из загона. Беззвучным движением заперев за собой дверь, я стала наблюдать за Достопочтенным Барсуком в окошко. Прежде всего он направился к миске с водой — он очень хотел пить. Девушки, работавшие на ферме, загодя положили ему еду, так что я удалилась, оставив его в покое.

Вечером, идя на свидание с Блюбелл, я, естественно, зашла проведать и его. Несмотря на то что у Достопочтенного Барсука до самого хвоста тянулась огромная рана (которая казалась еще больше после того, как была очищена от гниющего мяса), барсук слопал половину всего припасенного и теперь блаженно грелся под лампой. Отдыхай, сердечный, подумала я. Настрадался… Это не то слово! Зато как порозовел теперь! Видать, дела пошли на поправку! За что я, помимо всего прочего, уважаю барсуков, так это за их колоссальную способность переносить травмы и недуги. Не горюй, старина! До свадьбы заживет!

Не прошло и двух недель, как нашего барсучьего полку, снова прибыло. В Гластонбери нашли крохотного барсучонка и отвезли к местному ветеринару. Детеныш пробыл у него ночь наедине с миской кошачьей еды. Такого кроху еще надо кормить из бутылочки, и хотя он изрядно проголодался, кошачья еда не вызвала в нем энтузиазма — даже, наоборот, привела в смущение. Тем не менее барсучонок оказался крепким малым, несмотря на свои шесть-семь недель от роду. Ну что ж, раз у него такая пробивная натура, значит, его ждет удачливая жизнь.

Я опустила барсучонка на пол возле кресла. Забравшись под него, новый жилец обнаружил спящую Кэткин. Та блаженно свернулась под теплым одеялом и, сколько он ни тыкался своим холодным носиком, никак не реагировала. Что ж, раз такое дело, барсучонку пришлось устроиться на ночлег рядом с нею. Только когда чувство голода разбудило Кэткин, она обнаружила новенького.

Акорн (Желудь) — как я назвала парнишку — тоже проснулся и, видя, что Кэткин отправилась обедать, последовал за нею. Подойдя ко мне, он поприветствовал меня своим милым мурлыканьем «ув-вув-вув», каким они всегда приветствуют друг друга. Вскоре, когда у нас будет целая компания барсучат, он станет заводилой. А пока что единственным его товарищем по играм (не считая меня) оставалась Кэткин. Перевернувшись на спину, она протянула ему обе передние лапы — дескать, поиграй со мной, не все же внимание уделять этой старой тетке, я тоже человек! В ответ Акорн хорошенько ткнул подружку носом и цапнул за ухо. Та с удивлением вскочила на все четыре ноги и подождала пару секунд, прежде чем решиться снова подзадорить его на игру. Он не отказался, только стал задаваться пуще прежнего — не забывай, кто теперь здесь хозяин!

Такая активность радовала бы меня, если бы не одно неприятное обстоятельство. Как-то раз я даже подумала: если вздумаю красить пол в кухне, то только в желтый! А то, знаете ли, жутко, когда просыпаешься утром, и первое, что бросаете в глаза, — желтые лужи.

Когда приходило время кормежки, Акорн не заставлял себя упрашивать, тем более что от одного вида приемной сестренки, с жадностью хватающей соску, текут слюнки. После обеда начинались игры; но пусть всякий, кто захочет завести себе барсука в качестве товарища по играм, запомнит простую истину: барсуки даже в таком юном возрасте здорово кусаются и царапаются. Что поделаешь, такие они уродились. Они, конечно, шутят, да вот беда — у людей нет такой, как у них, толстой кожи. Спасти может только быстрота реакции — умение вовремя отдернуть руку.

Когда щиплешь их за уши, они инстинктивно реагируют, поворачивая голову и отталкивая твою руку сильными плечами. Если я, наигравшись с ними вдоволь, вижу, что они готовы играть дальше, я просто ссаживаю их на пол — возитесь сами, а у меня уже нет сил. Тогда они обычно вступают в бой с ковром или со старым ботинком и под конец, обессиленные, медленно ползут к себе под кресло. Там они раскапывают лапами положенные для них тряпки, «взбивая» постель, потом сворачиваются в комочек — и отбой! И им хорошо, и мне — еще три часа можно жить в покое!

В общем, живут два моих барсучонка, не тужат, а вскоре к ним пришло пополнение. Соррелл (Щавель) поступил к нам всего через три дня после Акорна. Его нашли совершенно обезвоженным на тропе близ Вестона. Размером он был с Кэткин — что ж, где две бутылочки, там и три! Еще неделю спустя прибыл Тэнси (Пижма), но он уже был достаточно взрослым, бутылочка ему была не нужна, так что с этим барсучонком было много проще. Итак, ровным счетом четыре — полный комплект, как я тогда думала.

У меня никогда не было столько барсучат одновременно — равно как у всех тех, кто занимался выкармливанием осиротевших детенышей. Зима в этом году была очень влажной — я уверена, что самки находили для себя достаточно пищи, и, следовательно, у них не было недостатка в молоке для своих детенышей. Но пришел апрель, и вдруг Мать Природа ожесточилась: выдалась засуха, какой не помнили уже давно. В это время барсучихи уже, как правило, прекращают кормить детенышей молоком, и они должны самостоятельно добывать жуков и земляных червей. Но чем жарче и суше становилась погода, тем нереальнее для детенышей было добыть себе пищу. Мало-помалу слабейшие истощались от обезвоживания организма, и если им не удавалось ничего найти, погибали. Раздобыть пишу трудно было даже взрослым — территориальные владения не могли их прокормить. Они выходили на поиски новых территорий и потому чаще, чем прежде, гибли и поучали увечья на дорогах.

Между тем большинство двуногих радовались раннему наступлению жаркой поры, нежились на солнышке, которое неделю за неделей не пряталось в тучах, и знать не знали о тяготах, переживаемых дикой природой. Слишком затянувшиеся периоды любой погоды — иссушающей жары или дождей — могут оказаться губительными для многих видов.

Даже мистер Достопочтенный Барсук, который совсем уже поправился, и то не мог быть отпущен на свободу, пока не пройдут дожди и еды опять не будет в достатке. Нужно, правда, отметить, что его рана заживала не так быстро, как хотелось бы: края никак не хотели срастаться, и в конце концов решено было отвезти его к ветеринару, чтобы тот наложил швы. Наконец настало время снимать их; у нас с обычным визитом как раз был Стюарт Мэрри, и я спросила его, по силам ли ему такая работа.

— Вы бы сначала дали ему наркоз, — предупредила я.

— Это еще зачем? — задорно ответил врач.

Мы вместе вошли в загон к барсуку. Я накрыла его одеялом; с виду он казался совсем смирным, но, как я хорошо знаю по горькому опыту, ситуация может резко измениться на противоположную.

— Только держи его спереди! — весело сказал Стюарт и, подняв край одеяла, принялся за работу.

Между тем мой «конец» рычал все яростнее, и я вздохнула с облегчением, когда Стюарт сказал: «Готово дело». Мы тут же дружно обратились в бегство, захватив с собой одеяло, и успели захлопнуть дверь прежде, чем барсук стукнулся в нее мордой.

— Ф-фу! — воскликнул Стюарт, — Вот уж не думал, что он будет так себя вести, — добавил он и вытер лоб рукавом.

— Сам виноват, балда несчастный, — выругалась я. — Кто из нас лучше понимает в барсуках — ты или я?

— Ну ничего. Зато теперь гора с плеч свалилась, — сказал он и подмигнул.

— Уф-ф! — выдохнула я.

Вскоре нам позвонили из Общества покровительства животным — не можем ли мы взять еще одного барсучонка? Мы решили, что негоже отказываться, тем более что это была самочка, а у нас собрался в основном мальчишник. Вообще-то первоначально барсучат было двое — Данделион (Одуванчик) и ее братишка, но последний, к сожалению, утонул в ручье. То ли они оба отбились от матери, то ли она погибла, и они принялись бродить в поисках еды. С Данделион особых проблем тоже не было — ее уже не нужно было кормить из бутылочки. У нее была очень пушистая шкурка, так что своим видом она походила на подушечку, которой пудрятся. Она была порядком издергана, но вскоре успокоилась и зажил, как все остальные детеныши.

Последней, кто присоединился к «кухонной компашке» была Роузбад (Розовый Бутон). Неподалеку от нас живут миссис и мистер Реддиш, которые наблюдают за барсучьими гнездами поблизости от своего дома. В то утро Рей работал в саду, к нему подошел сосед, прогуливавший собаку, и сообщил, что видел на дороге мертвого барсука. Рей немедленно положил лопату и отправился туда, куда указал сосед. Оказывается, это была крупная самка, сшибленная машиной. Несмотря на полученные увечья, она все же дотащилась до своей норы и умерла на пороге.

Присмотревшись, Рей обратил внимание, что самка была кормящей. Оценив серьезность ситуации, он решил понаблюдать за гнездом — были все основания подозревать, что в норе остались барсучата, которых голод выгонит на поиски пищи. Рей тут же бросился звонить нам; Дерек откликнулся немедленно. Когда они втроем — Дерек, Рей и его сын Пол — приблизились к норе, оттуда уже высунулся черный носик. Но барсучонок, почуяв приближение людей (хотя они и задержали шаг), тут же скрылся под землей.

Решили так: оттащить погибшую барсучиху чуть подальше от гнезда. Барсучонок наверняка выползет взглянуть на нее. Рей не мог оставаться дежурить — он спешил на собрание местных пчеловодов, — поэтому свои услуги предложил Пол, хотя и понимал, что нужна большая удача, чтобы изловить увертливого и к тому же перепуганного барсучонка.

Всего три часа спустя вернулся сияющий Пол, неся в руках ящик с барсучонком. Он схватил детеныша за загривок в тот самый момент, когда он боязливо высунулся из норы поискам мать, недоумевая, почему она не вернулась, — ведь в это время они всегда лежали, прижавшись друг к другу, полностью защищенные от окружающего мира!

Роузбад тряслась от страха, пугаясь множества людских голосов и яркого солнечного света. Здешний мир был так непохож на тот, к которому она привыкла, — она его не принимала!

Внеся ящик вверх по лестнице, мы избавили его обитательницу от блох и пустили к «кухонной компашке». Для начала я аккуратно постелила под креслом одеяло, на котором она лежала в ящике. Роузбад плевалась и фыркала, шерсть у нее стояла дыбом — ей так хотелось казаться большой и грозной! Выгнув спину, она шагнула навстречу «кухонной компашке». Мне хотелось утешить ее ласковыми словами, и, естественно, услышав мой голос, все сонное царство мгновенно пробудилось. Первым знакомиться с новенькой отправился Акорн, следом — Кэткин и Соррел. Роузбад несколько расслабилась, но тем не менее с опаской смотрела на чужаков.

К этому времени все детеныши отучились от бутылочки, и у каждого начал складываться свой характер, стала формироваться собственная внешность. У Кэткин и Акорна выпадала шерсть — довольно обычное явление при искусственном вскармливании; ничего, потом отрастет вновь! При этом Кэткин, которая сделалась почти совершенно лысой, стала походить на толстенькую вьетнамскую свинью. Только полосатая морда говорила о том, что эта дамочка вовсе не поросячьей породы. Вся компашка стала все чаще вылезать из-под кресла; Тэнси и Данделион обычно бывали последними и нервничали чуть больше других. Это лишний раз убеждало меня, что они ближе к дикому состоянию, чем все остальные. Поскольку они поступили ко мне уже подросшими, не было необходимости кормить их из бутылочки, а следовательно, брать на руки. Разумеется, когда я садилась на пол поиграть с барсучатами, эти тоже не отказывались, но они чутко прислушивались к чужим шагам, а уж если кто-нибудь открывал дверь, то мигом бросали игру и прятались под кресло. Именно такого поведения я от них и ждала. Кажется удивительным? Но чем больше «дикости» в поведении, тем больше надежды, что они успешно приспособятся к жизни в дикой природе.

Оглядевшись вокруг, Роузбад принюхалась к Акорну, который приветствовал ее своим барсучьим мурлыканьем. Затем, скользнув далее мимо кресла, увидела камин. «Какое интересное барсучье гнездо, — подумала она, — не вниз, а вверх! Мигом шмыгнула в корзинку для угольков — и ввысь по трубе! Хорошо еще, что последняя была закрыта — камин долгое время служил просто украшением». Я решила, что самым правильным будет предоставить развитие событий их естественному ходу. Тихо закрыв дверь, я спустилась по лестнице навстречу посетителям.

Полчаса спустя я вернулась поглядеть, как идут дела. Вошла в кухню на цыпочках, чтобы их не побеспокоить: кто дрыхнет, пусть дрыхнет, время обедать еще не подошло. Та и есть: вся компашка спит одной серой кучей. Акорн, Кэткин Соррел, Тэнси, Данделион… Друзья мои, где же Роузбад?! Я взглянула в трубу… Так и есть: на меня смотрит перепачканная сажей рожица. Нашла уступ как раз над колосниковой решет кой и ни за что не хочет вылезать! Ну ничего, надоест — спустится, подумала я и снова вышла из кухни, не забыв погасить свет: полная темнота, никаких доносящихся снизу звуков, пугаться нечего! Только едва слышно урчит вода в трубах да мурлычет холодильник. Тишь да гладь — Божья благодать, а что еще надо барсучатам?

…Эх, не будь таких преданных дикой природе людей, как Рей, его супруга Дорин и их сын Пол, сколько живых существ сгинуло бы ни за что ни про что! А так они повседневно наблюдают за жизнью зверей и в случае чего готовы прийти на помощь… Тем же вечером Рей отправился к той же норе и продежурил всю ночь — вдруг появится еще один осиротевший детеныш?! Нет, все было тихо. Для очистки совести он провел там еще один вечер. Больше детенышей не появлялось, и у нас осталась надежда, что Роузбад была единственной.

Рассказывают, что барсуки предают погребению своих усопших сородичей, замуровывая их в особых камерах, которые потом по многу лет не используются. Самой не приходилось видеть — за что купила, за то и продаю, — но тем не менее на следующий вечер труп барсучихи исчез. Могло ли так быть, что другие члены семьи затащили его в гнездо и там похоронили со всеми барсучьими почестями?!

Рей Реддиш — спаситель не только крохотного барсучонка. На его счету также и спасенная лебединая жизнь. Как-то он шел по берегу озерка и видит: лебеденок попался на перемет и отчаянно бьется, пытаясь вырваться. Рей, разумеется, сообщил в Общество покровительства животным, но его представитель задерживался с прибытием, и Рею стало ясно, что птенец окончательно покалечит себе горло.

Проблема заключалась в том, как до него доплыть. Все умел мистер Реддиш, да только плавал как топор. И тогда он приспособил, ввиду отсутствия других плавсредств, автомобильную камеру, привязав к ней веревку, чтобы его спутники (из коих никому не хотелось лезть в воду) потом подтянули его назад. Операция была рискованной — во-первых, рядом мать-лебедиха, а во-вторых, неизвестно, какое в том месте дно. Доплыв до лебеденка, он оборвал леску, оставив конец ее торчать из клюва, чтобы потом хирургу легко было найти крючок, и пустил птенца плавать — пусть немного успокоится.

Ну, разумеется, вскоре прибыли из Общества покровительства животным, поймали лебеденка и увезли его к ветеринару, а вдрызг промокший Рей попал домой, оставляя после себя цепочку луж. Дома супруга высказала ему все, что о нем думает, и вся эйфория от совершенного геройства мигом улетучилась…

Шесть барсучат в одной кухне — удивляюсь, как это мой супруг еще не прогнал меня! Уж на что я двужильная, и то тяну с трудом. Как только барсучата отвыкли от бутылочки, они стали искать, где лучше всего делать свои делишки — иначе говоря, где проводить «разметку» своих владений. Подавляющее большинство решило, что наилучшим местом будет собачья корзина, так что мы постоянно держали подле нее кипу старых газет. Однако Кэткин рассуждала иначе. Она обратила внимание, куда ходим мы, люди, — «кабинет задумчивости» помещается у нас в конце длинного коридора. Ну что ж — и ей хорошо, и нам хорошо, и посетителям забавно, как детеныш скребется в дверь кухни, прося выпустить; после этого барсучонок шествует к «кабинету задумчивости», куда дверь никогда не запирается. Правда, пользоваться ватерклозетом она не научилась — еще бы мы стали от нее этого требовать, в дикой природе таких удобств нет! Поэтому, как только под дверью «кабинета» появлялась маленькая лужица, мы тут же спешили с дезодорантом. Сделав свои делишки, она шествовала обратно на кухню и тыкалась носом в остальных барсучат, которые, как правило, спали без задних ног… Уж так получилось, что я особенно привязалась к Кэткин — то ли потому, что она была первой в этом сезоне, то ли потому, что оставалась самой маленькой из всех.

Чем старше они становились, тем шумнее становились их игры. В бесплодных попытках сберечь линолеумный пол в кухне я разбрасывала по нему каменные фигурки зверюшек, а то и кирпичи. По вечерам, когда посетители уходили, я открывала дверь, и вся шайка с шумом скатывалась по лестнице в сад — вот уж где раздолье для игр! — а затем в таком же порядке вкатывалась обратно наверх. В то время у нас гостила талантливая художница Джоанна Ричардсон — в течение многих вечеров она помогала мне следить за барсуками, которые имели привычку разбегаться в разные стороны.

Отучение детенышей от бутылочки знаменовало собой наступление тяжелых для меня дней. Привыкание к твердой чище требует времени, а в «переходный период» они на все горазды. Могут, например, сунуть нос в миску седой и пускать пузыри — это в лучшем случае, а в худшем — залезть в миску целиком и с ног до головы вываляться в предложенном угощен и и. Чаще всего они просто выбрасывали содержимое на пол и рылись в нем носами и лапами. А что вы хотите? Раз в есть в дикой природе посуда? У нас в полях и лесах жучки и червячки прячутся в земле, а не лежат в миске! Так-то оно: так, да мне от этого не легче: мыть пол в кухне приходилось по пяти раз на дню. Когда к нам приходили друзья и любовались живой кучкой, блаженно почивающей под креслом в до блеска вымытой кухне, им и в голову не приходило, какая катавасия начинается с их пробуждением. Впрочем, Дерек популярно и доходчиво просвещал наших друзей, прибегая также к помощи фотодокументов.

Как-то вечером я обратила внимание, что в кухне стадо чересчур тихо, а ведь каких-нибудь десять минут назад они азартно носились друг за другом, гоняя мяч! Дверь в сад была закрыта — значит, туда попасть они не могли; в ванной тоже никого не было, хотя они вполне могли заползти спать под старомодную эмалированную ванну на ножках. Куда ж они запропастились, черт возьми?!

Подходя к спальне, я услышала знакомое фырканье. Так вот вы где, голубчики, подумала я. В то время мы спали в комнате нашего сына, а в своей делали ремонт, так что всю мебель, в том числе поролоновый матрас с кровати, поставили к стенке. Я открыла дверь — и шесть фигурок, испугавшись внезапного появления человека, с фырканьем забились под; мебель. По всему полу были раскиданы кусочки желтого поролона — это барсучата, дорвавшись до матраса, растерзали его в клочья. Начали с середины, а изодрав центр, взялись за края.

— Что же вы наделали, негодники! — выдохнула я и рухнула на колени. Узнав мой голос, Акорн с видом триумфатора выбежал ко мне, держа в зубах кусок поролона почти с себя размером. Затем из убежища выскочила Соррелл, неся в зубах свой трофей, и перепрыгнула через Акорна; тут уж они всея повылезали и принялись резвиться, словно детишки в снегу.

Найдя большой мешок, я быстренько сложила в него «вещественные доказательства» (как вы успели заметить, не без помощи самих участников акта вандализма) и аккуратно поставила изувеченный матрас на место, закрыв зияющую дыру тряпкой. Всласть наигравшиеся детеныши уже откочевали в кухню и, утомленные, завалились спать под креслом.

В положенный час пришел ужинать Дерек и застал меня за изучением каталога спальных принадлежностей.

— Это еще зачем?! — изумился он.

— Да вот решила купить себе новый матрас. Сам знаешь, спина у меня пошаливает, а матрас совсем старый. Я вот думаю — уж коли мы затеяли ремонт в спальне, не приобрести, заодно и новый матрас, — прозрачно намекнула я.

— Прекрасная мысль, — кивнул Дерек.

В следующий день, когда мы смотрели телевизор, я решила, o пора играть в открытую.

— Никогда не знаешь, чего ожидать от этих барсучат! Вот взгляни, что они учудили сегодня!

— А что? — поинтересовался Дерек.

— Да посмотри, что осталось от матраса. Хорошо, что мы решили купить новый. Правда, Дерек?

Моему милому ничего не оставалось, как согласиться.

Последний парад мои питомцы устроили незадолго до того, как навсегда покинули кухню. Однажды в три часа утра сработала сигнализация от воров. К счастью, Дерек продолжал спать без задних ног, так что вскочила с постели одна я. Накинув ночной халат, я, как была, босиком кинулась к пульту и вырубила сирену. Горевшая на пульте лампочка показывала, что несчастье случилось на кухне. Я мигом туда.

Толкаю дверь и включаю электричество. В мерцании ламп дневного света вижу, как серые фигурки рысью устремляются под кресло. «Чувствуют, что нашкодили», — подумала я. Но нот лампы разгорелись и… глазам предстало зрелище, которого я не забуду никогда. Нашкодили… Это не то слово! У них тут был пир на весь мир! Кто-то из них исхитрился открыть буфет, где лежат бисквиты и печенье; пакеты были раскиданы по всему полу. Марципановый пирог им, видно, не понравился — он не был съеден, а только раскрошен. Крошки валялись ho всему ковру и на чехлах кресел.

Ну хорошо, положим, буфет просто открывается, но как они умудрились залезть в холодильник?! Не сумели добраться только до верхней полки. Два пакета рубца, которые мы имели неосторожность вынуть из морозильной камеры, равно как и бекон, сыр, сало, масло, паштет были частично слопаны, частично просто разбросаны по полу кухни. Наконец, кто-то из них овладел «последним редутом» — принялся жевать провод сигнализации. Выскользнув из разоренной кухни и закрыв дверь, я стала к ней спиной, моля Бога только об одном: хоть бы Дерек подольше поспал…

Убедившись, что он все еще дрыхнет, я медленно вытряхнула чехлы, подобрала обертки, пытаясь навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Как же отреагировала на это «шестерка отважных»? Она восприняла это как приглашение к продолжению забавы! Что ж, отчего бы не откликнуться? А главное, какие у этой тети аппетитные розовые пальчики, совсем голые. В этот момент я почувствовала, что с наслаждением передушила бы их всех! К счастью, они быстро устали, а я получил возможность вымыть пол. Я решила «танцевать» от двери, и пока я дошагала туда, на мои ступни налипла каша из бисквита, масла, крема и прочих вкусных вещей, которые, однако же, выглядели отнюдь не аппетитно… Первым делом я на цыпочках дошагала до ванной комнаты и тщательно соскоб лила эту вновь изобретенную «мазь для ног». Потом вымыла кухню, затем вымылась сама — и вернулась чистенькой в постель. С момента, когда я выскользнула из нее, до момента, когда я скользнула обратно, тело, делившее ее со мною, не повернулось ни на миллиметр.

Зато следующий день оказался более чем спокойным. Ни один из барсучат не выказал чувства голода — наоборот, у них, по всем приметам, явно разболелись животы. А мне их было ничуть не жаль. Ближайшие несколько ночей мы баррикадировали буфет и холодильник досками.

…Но самая главная проблема заключалась в следующем: существовала опасность, что мы не найдем места, чтобы выпустить всех. В прошлые два года мы в таких случаях держали детенышей в рукотворном гнезде, где Блюбелл была им за приемную мать; решили так же поступить и в этом сезоне. Даже если у Блюбелл будут свои детеныши — не важно, места хватит всем! Ну, а вырастут — и разбегутся сами.

Вздохнув с облегчением, что детеныши наконец-то навсегда покинут кухню, мы отгородили для них часть рукотворного гнезда бок о бок с Блюбелл и ее подружками. Пока пусть обе компашки привыкают, глядя друг на друга через проволоку, а то подерутся еще.

Когда мы переселяли барсучат из кухни в гнездо, то решили взвесить их, чтобы посмотреть, как они растут. А для этого, естественно, пришлось взять их на руки. И тут мы сообразили, что хотя они жили с нами в одном доме, у них до сих пор не было контакта с людьми (кроме, естественно, кормлений) — в этом просто не было необходимости. Жили в кухне, могли выбегать в сад; конечно, видели созданий на двух длинных ногах, которые кладут им пищу да еще расхаживают и шумят, но общались-то по преимуществу между собой. Только те, которых я кормила из бутылочки — Кэткин, Акорн и Соррел, — более-менее спокойно отнеслись к переезду на другую квартиру, остальные же до того испугались общения с людьми, что наложили на пол и вели себя как последние дикари, кто-то даже прокусил мне палец сквозь ноготь. А что? Не того ли я хотела — чтобы подрастали самостоятельно, при минимуме контакта с нами.

Две недели спустя мы решили, что шестерых барсучат и трех взрослых самок можно объединить — и ничего, прекрасно ужились друг с другом! Я пока еще держала их взаперти — пусть хорошенько освоятся с новым жилищем, но Блюбелл выпускала.

В это же время я стала замечать в ее поведении некие странности. Она сделалась более спокойной, чем прежде, все чаще забиралась ко мне на колени и клала морду на плечо — ей доставляло удовольствие так сидеть. Может быть, ей было неуютно в компании стольких барсучат в одном гнезде? Так нет же, она всякий раз, едва вернувшись, отправлялась по коридорам и «палатам» искать их.

Обычно дела шли так: я выпускала ее из гнезда, она сперва бегала по дому, обнюхивая все вокруг, а затем уходила в сад и в поля охотиться. Вечером, когда спускалась тьма, я приносила в гнездо еду для барсуков и подзывала ее издалека. Обычно я не успевала дойти до гнезда, как она бросалась мне навстречу и терлась о мои ноги. Я заметила, что она стала тяжело дышать, но мы по-прежнему делили радость от теплых вечеров, наполненных благоуханием цветов и трав. Она по-прежнему не страдала отсутствием аппетита и даже, по-видимому, съедала больше, чем прежде. Вообще мы клади в гнездо много пищи, чтобы быть уверенными, что взрослые насытятся и оставят сколько нужно на долю маленьких.

В это время ко мне приехала супружеская пара из Бельгии; они попросили разрешения сделать несколько снимков для журнала, поскольку писали статью о барсуках, которые приходят к людям в дом. Йоханн и Сантана провели у нас несколько вечеров подряд и сделали массу премилых снимков Блюбелл. Но вот в один прекрасный вечер, к моему изумлению, как только Йоханн сел на ступеньку, Блюбелл подошла к нему и укусила. Такое поведение для меня было в новинку — она никогда никого не кусала, даже имея детенышей. Было похоже, что она хочет находиться только со мной и не желает ничьего присутствия.

Хотя больше никаких симптомов беды не наблюдалось, я печенкой чувствовала, что она ведет себя как-то не так. На следующий же день я позвонила нашему домашнему доктору Стюарту.

— Вполне возможно, это просто перемены в личности, ответил тот, — Так, говоришь, она не страдает отсутствием аппетита? Что же тебя тогда настораживает?

— Сама не знаю, — ответила я, нахмурив брови, — но сердцем чувствую, что-то тут неладно. Она вдруг полюбила сидеть у меня на коленях, положив морду на плечо, — такого я ней раньше не замечала. А еще ее постоянно тянет к сливочному крему.

— Похоже, дело и в самом деле серьезное, — в шутку сказал он, но тем не менее почувствовал, что я сильно озабочена. — Пожалуй, мне и в самом деле стоит приехать взглянуть на нее. Возьму-ка я ее на рентген, окей?

Это был серьезный шаг. Блюбелл никогда не ездила в машине, ее даже никогда не сажали в ящик для перевозки. Но это единственный вариант, подумала я. Было бессмысленно звать кого-то на помощь, ибо это вызвало бы у нее еще большие подозрения. Я просто открыла дверь рукотворного гнезда и стала ждать. Как всегда, она выскочила наружу и потерлась о меня, делая на мне свою отметку; я тут же подхватила ее на руки, сунула в ящик и заперла, прежде чем она успела выскочить. Я чувствовала себя так, будто предала ее. Поставив клетку с драгоценным грузом на сиденье, я на полном газу помчалась к ветеринару.

Стюарт уже дожидался меня.

— Привет, Блюбелл, — сказал он и взял у меня из рук ящик, — Ну что ж, сегодняшний день ты проведешь со мной! — Глянув на меня, он сказал: — Я позвоню попозже. Не волнуйся, я уверен, все будет хорошо!

— Делай что хочешь, — сказала я милому айболиту, — и не бойся! Она не опаснее, чем любой ручной барсук.

Я знала — что бы он ни стал делать, Блюбелл непременно воспримет это как чуждое. Я и представления не имела, как: она на это отреагирует. Конечно, она была в талантливых у руках, и это меня в какой-то мере успокаивало, но все равно я чувствовала, что новости будут недобрые.

Когда Стюарт позвонил мне вечером, по первым же ноткам; я поняла, что не ошиблась.

— Боюсь, дело худо, Паулина, — мягко сказал Стюарт. — У нее тяжелая легочная инфекция, ей трудно дышать. Больше всего опасаюсь, как бы это не оказался туберкулез, я послал мазки на анализ. Может, я сгущаю краски, но ситуация все равно сложная. Если бы ты помедлила с приездом еще три-четыре дня, ее уже не было бы в живых.

У меня сделались спазмы в горле. Я подняла глаза к потолку, отчаянно сдерживаясь, чтобы не заплакать, но все же спросила, что делать дальше.

— Полагаю, с тобой ей будет веселее, — сказал Стюарт, — но посади ее в загон-«лечебницу» — там тебе легче будет наблюдать за ней. Запомни: по одному уколу в область шеи в течение семи дней. Справишься?

— Да, конечно, — ответила я. — Справлюсь.

— Нам остается дожидаться результатов анализа. Если это чахотка, антибиотик тут не поможет. Боюсь, Паулина, ты была права — ей очень плохо.

Я немедленно полетела к Стюарту и забрала Блюбелл домой. Она придирчиво обнюхала загон-«лечебницу», хотя один раз в жизни ей довелось там побывать… Нет, не в качестве пациентки. Просто я как-то наводила там порядок, и она зашла ко мне поиграть! Я постелила ей большое одеяло и зажгла лампу для тепла. Тут я имела неосторожность сесть на пол, а она влезла ко мне на колени… Зарывшись лицом в ее шкуру, я дала волю слезам.

Только позже я сообразила, как долго тут сижу, — Дерек небось голову потерял, куда же я могла запропаститься. Я аккуратно положила барсучиху на одеяло и пошла прочь из загона. Думая, что ей тоже надо выйти, Блюбелл устремилась за мной. Я едва успела защелкнуть перед ее носом дверь.

Наблюдая за ней сквозь смотровое окошко, я увидела, как она прислонила ухо к стенке — ушла ли я? Потом подняла лапу и стала царапаться в дверь. Потом стала царапаться обеими, явно поняв, что ее оставили. Но сил у нее хватило ненадолго, и она вернулась к своему одеялу. Понюхала, забралась под него с головой и уснула. Она явно устала за день.

…Прежде чем ложиться спать, я еще раз заглянула к ней в загон. Увидев, как она блаженно растянулась на спине поверх одеяла, подставив пузо теплому потоку лучей, я почувствовала себя счастливее. Ей явно было хорошо — что ж, все, что могла в тот день, я сделала.

Я глянула в окошко соседнего загона, где жительствовал мистер Достопочтенный Барсук — пока жара не спадет, выпустить его не удастся.

— Ничего, дружище, — тихо сказала я ему. — Синоптики обещают перемену погоды, и ты выйдешь на вольные просторы!

— Конечно, теперь, когда он полностью отошел, тяжело было видеть его в четырех стенах загона. Но что делать: только дождик поможет ему обрести свободу.

Следующие дни несколько подняли мне настроение. Складывалось впечатление, что лечение шло Блюбелл на пользу, к тому же пришедшие два дня спустя результаты анализов отмели подозрение на чахотку. Как хорошо, подумала я, что догадалась вовремя свозить ее к врачу!

Неделю спустя приехал сам Стюарт.

— Ну, как там моя любимая пациентка? — спросил он, потрепав ее по загривку, — Она ведь держалась молодцом, когда была у меня в операционной! Колин (другой ветеринар хирург) был так рад поносить ее на руках! Ты говорила, она может испугаться — да что ты, она вела себя превосходно!

Он прослушал ей сердце.

— Похоже, она чувствует себя гораздо лучше.

— Могу я пустить ее ко всем остальным?

— А почему нет? — промолвил айболит. Он был так же рад, как и я.

Под вечер я открыла дверь рукотворного гнезда и пустила туда Блюбелл, которая тут же кинулась к себе в «палату». Все детеныши, как один, столпились вокруг нее, приветствуя многоголосым хором. Акорн и Тэнси «пометили» ее мускусным запахом, а Кэткин в волнении прыгнула ей на спину, а оттуда на голову. Забравшись в самую большую «палату», Блюбелл зарылась в солому — она была так счастлива, что снова оказалась дома! Все шестеро прижались к ней — расчесывали ей шерсть, отпихивали друг друга, соревнуясь за право быть ближе к ней, и наконец успокоились. Я не могла налюбоваться на это зрелище — Блюбелл и шестеро прижавшихся к ней приемных детенышей — в одной «палате», а Клавер и Сноудроп — в соседней!

Но вот наконец-то природа смилостивилась, и хлынули долгожданные дожди. Целую неделю хлестало не переставая, так что даже водосточные трубы ревели от потоков воды, низвергавшейся в наш мощенный старинным кирпичом двор. Выгоревшие на солнце бурые пустоши в мгновение ока облачились в ярко-зеленый наряд, будто и не расставались с ним никогда. Все вокруг блестело, теплый летний воздух был напоен свежестью.

— Ну что, старина, — сказала я Достопочтенному Барсуку, — погостил, пора домой!

Меня иногда спрашивают — как вам удается изловить крупного пожилого барсука, если вас к нему вызывают. Но, это-то как раз нетрудно, потому что зверь обыкновенно бывает болен и слаб. Самое смешное начинается, когда он выздоравливает, набирает хорошую форму, а порой — и излишний вес.

Вот тогда поди попробуй запихать его в ящик, чтобы отвезти домой, на волю вольную!

Держа ящик наготове, я деликатно заманила барсука в угол и, сцапав за загривок, сунула в ящик с открывающейся сверху крышкой. Теперь единственная трудность — закрыть на задвижку, пока он не успел выскочить наружу.

Слава Богу, Достопочтенный Барсук оказался податливым — его удалось усадить в ящик с первой попытки. Мы с Мэнди погрузили ящик на сиденье — и вскоре домчали до фермы, где страдальца нашли пару месяцев назад. Хотя в машине он держал себя удивительно спокойно, стоило нам поставить ящик на траву, как он узнал родимые поля и леса и стал рваться наружу! Аккуратно открыв крышку, Мэнди отскочила назад. Зверь, ни секунды не колеблясь, выпрыгнул из ящика и помчался туда, где сквозь кустарник тянулась барсучья тропа. Я так радовалась, что он снова дома, и как бы хотелось, чтобы больше ничего печального с ним не случалось!

Не надо объяснять, как обрадовались дождю барсучата: истосковавшиеся по влаге червяки повылезали на поверхность, а моим питомцам только этого и надо было — охотничий сезон открыт! Акорна, например, было за уши не оттащить от пруда. Нередко он с великим наслаждением плавал по периметру и нырял за водяными жуками. Иногда он даже усаживался посредине — где мелко — и принимался прихорашиваться: я ли не удалец, я ли не молодец! Меня бы на конкурс красоты среди барсуков, жаль только, что такого нет! Те трое, которых я выкормила из бутылочки, приходили ко мне по-прежнему, но остальные были куда более осторожными, и наблюдать за ними я могла только через стекла, когда они находились у себя в «палатах».

По вечерам я брала домой Блюбелл. Но внезапно в ее поведении открылась пугающая странность: она начала проявлять агрессивность по отношению к Симону и Дэниэлу, которые были дома на летних каникулах. А впрочем, я тогда нашла этому объяснение — она, как и прежде, хотела только моего общества и больше ничьего.

Всегда, когда я выводила ее для встреч с посетителями, она проявляла удивительную деликатность по отношению к детям. Но как-то раз случился сбой. У нас в рукотворном гнезде находилась группа из 30 человек; она вышла, стала тереться о ноги людей и давала себя погладить. Пока мы беседовали, вошла супружеская пара с двумя маленькими детьми. У одного из них в руках были конфеты, и моя милая Блюбелл, почуяв вкуснятину, направилась к ребенку, предвкушая угощение. Но другой мальчик до того испугался, когда она стала приближаться, что с ним случилась истерика, и он вскочил на стул. Не меньше перепугалась и сама Блюбелл, но прежде, испугавшись чего-то, она забиралась обратно «палаты»; на сей же раз она устремилась в погоню за беднягой.

Я, конечно, схватила ее за шкирку, запихнула обратно в гнездо и заперла дверцу — так она подскочила к дверце и принялась; отчаянно царапаться. Слава Богу, ребенок отделался, как пишут в сводках происшествий, легким испугом. Родители оказались очень понимающими и сами высказали предположение, что ребенок криком напугал барсучиху. Я мысленно поклялась, что больше никогда не подпущу Блюбелл близко к людям.

Как только публика ушла, я сразу бросилась звонить Стюарту:

— Прости, ради Бога, но, по-моему, опять что-то не так. Блюбелл выглядит хорошо, шкурка лоснится, не потеряла ни фунта веса, но сделалась очень агрессивной.

Стюарта не надо было упрашивать осмотреть ее. Хотя всего месяц назад анализы не вызывали опасений, он как настоящий врач не мог игнорировать мои подсознательные чувства.

И снова мне пришлось злоупотребить ее доверием — так я считаю! — и сунуть в ящик. Нести ее было не так легко — она весила около сорока фунтов[9].

— Ну, — сказал Стюарт, позвонив сразу, как только я вернулась, — оказывается, ты не зря меня предупреждала! Я, идиот, не послушался, и вот зашиваю себе палец!

…Когда Стюарт стал давать ей наркоз, Блюбелл предприняла первую попытку цапнуть его «по-дружески» (как выразился сам Стюарт), так что он решил увеличить дозу. И жестоко поплатился за это: Блюбелл прокусила ему палец у самого сустава… Уже после, когда все было кончено, он признался, что в тот момент усомнился в возможности скорбного исхода… Но от судьбы не уйдешь…

— Мужайся, Паулина. Ей снова очень плохо. Легкие еще хуже, чем в первый раз. Единственное, что можно предпринять, — вводить более сильные дозы антибиотиков в течение более продолжительного периода.

Мы уже убедились в практической невозможности введения барсучихе лекарств через рот. У барсуков столь острое чутье, что их не заставишь съесть даже саму лакомую пищу, если к ней примешано лекарство.

— Проблема заключается в том, — сказал Стюарт, — что она стала крайне опасной. Я не хочу, чтобы уколы делала ты. Она ведь крупная барсучиха и, пожалуй, натворит бед.

— Знаешь, Стюарт, — ответила я, в полной мере отдавая себе отчет в том, что только что услышала. — Если кто-то и сможет делать прививки Блюбелл, так только я. Ну, а если ничего не выйдет, придется усыплять.

— Заберешь ее, когда у меня все будет готово. Я подготовлю все антибиотики и инструкции. Но в любом случае, Паулина, помни об осторожности! — предостерег меня Стюарт.

— Милая Блю, — сказала я, когда привезла барсучиху назад и поместила в загон-«лечебницу», — Что же мне с тобой делать?!

Барсучиха, как всегда, подошла и положила голову на колени, но я поняла, что она уже не доверяет мне так, как раньше. Поглаживая ей головку, я думала о будущем.

Я делала ей уколы в течение трех недель ежедневно, и самым тяжелым днем был первый. Она, дрожа, забилась в один угол, понимая, что я собираюсь что-то делать с нею, а я, дрожа, — в другой, не понимая, что она хочет сделать со мной. Прежде я угощала ее сливочными пирожными, и благодаря этому она позволяла делать себе инъекции; но теперь ее доверие ко мне было утеряно, и мне пришлось накрыть ее одеялом, чтобы ввести лекарство. Когда я убрала одеяло, Блюбелл — в первую секунду — хотела броситься на меня, но расслабилась и улеглась на своей постели. Она не могла понять, почему ей так трудно дышится и вообще все требует больших усилий.

Тем не менее мало-помалу мы восстановили доверие друг к другу. Я делала уколы, чистила загон и никого к ней не подпускала. В результате лечения ей снова стало получше, да и аппетит оставался зверский. Стюарт посоветовал мне кормить ее до отвала; еду для нее я хранила в ящике для мороженого, так она иной раз умудрялась слопать за день целый ящик. По прошествии какого-то времени мне стало казаться, что дела пошли на поправку. Стюарт объяснил, что при легочных инфекциях не меньший ущерб наносится в процессе выздоровления при рубцевании мягких тканей, чем при самой болезни. Требовалось запастись терпением — и ей и мне.

Кэткин — может быть, потому, что Блюбелл неведомо куда пропала — нашла способ удирать, и по вечерам мы часто видели ее на лужайке. Если никто не обращал не нее внимания, она приходила под утро к рукотворному гнезду, садилась возле двери и ждала, чтобы ей открыли. Ну не плутовка ли?

…После трехнедельного курса инъекций и заключительного рентгеновского обследования забрезжили надежды на исцеление, и я вернула Блюбелл в рукотворное гнездо. Теперь, когда она снова стала связующим звеном между нами и барсуками, мы решили открыть ворота и предоставить им свободу.

Очень радостно мне было видеть после стольких тревог и трудов, как Кэткин крутится вокруг меня, а Блюбелл снова резвится и гоняется за нами! Туманными сентябрьскими вечерами я наблюдала только силуэты других барсуков, охотившихся возле линии кустарников, но уже не подходивших ко мне так доверчиво, как Блюбелл и Кэткин; тем не менее они по-прежнему считали ферму родным домом.

Гнездо, которое Блюбелл выкопала для себя в саду, было существенно расширено, и барсучье семейство жило то в рукотворном гнезде, то в настоящем. Тропки, ведущие к этому последнему от ближайшего амбара, оказались усыпанными соломой — это барсуки таскали ее себе для постели, заодно утверждаясь в правах хозяев территории. Теперь я снова могла гулять в окрестностях фермы в сопровождении моей милой Блюбелл и Кэткин. Как я была счастлива!

Тем временем поступил еще один сигнал, позвавший нас с Дереком в путь: звонили с соседней фермы, где нашли покалеченного барсука. Его пока поместили в сарае, за небольшой дощатой загородкой. Отловить барсука в его временном убежище оказалось несложно: из-за ран животное совсем обессилело. Мы привезли его к себе на ферму, поместили в «больничную палату», и Дерек бросился звонить ветеринару: пусть решает, что с ним делать. Глядя в окошко, я увидела у него на ноге страшную рану, полученную в борьбе за территориальные владения. Рана так и кишела личинками. Измотанный и истерзанный барсук двинулся под свет лампы и повернул ко мне морду. В первый раз в жизни я как следует вгляделась в его лицо (если так можно сказать о звере!). Шрам на носу и розовые крапинки говорили о том, что передо мной не кто иной, как Достопочтенный Барсук. Эх я, старая копченая селедка! Столько вложила в него сил и души, берегла его, пока стояла засуха, — и ради чего? Чтобы снова обречь его на физические страдания и на боль, ведомую всякому изгою, будь он зверем или человеком?! Мы повезли барсука к ветеринару — в последний путь, и всю дорогу я кляла себя за то, что обрекла животное на муки. Кто я такая, что вообразила, будто могу пересилить природу?

…Прошло всего несколько дней, и как-то вечером я отлучилась по делам — прихожу, а у моего порога сумка. Я уже почти догадывалась, что там. Люди иногда приносят нам найденных на дороге мертвых барсуков. Мы расстегнули сумку — точно, мертвый барсук, точнее, барсучиха, засунутая головой вниз. Она была еще теплая, значит, погибла только что. Я вытащила труп — и увидела удивительную по красоте юную головку… Хотя смерть зверей — неизбежная составляющая моего жизненного пути, к ней никогда не привыкнешь. Но эту головку я узнала сразу же. Это была моя Кэткин! Ее сшибла машина совсем неподалеку от фермы. Как мало суждено ей было прожить на свете…

Передо мной пронеслись картины ее детских дней. Помню, была таким «гадким утенком», а стала полной жизни красавицей! Взяв в ладошки ее маленькую головку, я сказала ей последнее «прости».

И дернул же меня черт выпустить ее так близко от фермы! Есть же места вдалеке от проезжих дорог — отвезла бы туда, не случилось бы этой беды! А впрочем, мест для выпуска всегда не хватает. В этот сезон через наши руки прошло семнадцать барсучат, из которых выжили одиннадцать. Пятеро барсучат из нашей «кухонной компашки» были взяты под наблюдение Обществом покровительства животным, включены в группы для выпуска. Но поскольку Кэткин больше других была привязана к ферме, казалось естественным закрепить нашу землю за ней. А главное, сколько мы живем на этой ферме, на нашей дороге барсуки никогда не попадали под машину. И вот теперь… За что ей это?! За что мне такое горе?!

Бывает, жизнь наносит тяжелые удары, но все равно надеешься: хуже уже не будет. Как бы не так…

Все случилось в течение одной недели: Кэткин погибла в субботу, инцидент в Уэмбдоне, когда барсуки оказались погребенными под тоннами грунта, произошел в понедельник, но как я могла знать, что ждет меня во вторник!

В то утро я читала лекцию в Каннингтоне. Уже потом мне рассказали, что в мое отсутствие Блюбелл неожиданно сделалось совсем плохо. Барсучиха выбралась из рукотворного гнезда и поползла в поле, где и была подобрана одной из наших работниц. Мой сын Симон немедленно отвез ее к ветеринару. И надо же было так совпасть, что по дороге домой я заехала к тому же ветеринару Марку прикупить еды для собак. Я колебалась, заезжать или не заезжать — у нас оставался еще один пакет, так что было не к спеху, к тому же на дороге было очень много машин. И все-таки я решила заехать. Вхожу: в приемную, а дежурная сестра огорошивает меня вопросом:

— Приехали проведать Блюбелл?

Я поняла, что с барсучихой что-то очень серьезное.

Сестра повела меня в заднюю комнату. Блюбелл по-прежнему находилась в клетке и глубоко дышала. Когда я вошла, она встала, а я упада перед клеткой на колени.

Марк пытался объяснить мне причины случившегося коллапса; я слушала и все больше осознавала, что это конец. Вдруг Блюбелл зарычала, выгнула спину, распласталась на полу — и недвижно застыла. Я подняла ее, положила на стол — все было кончено. Она отмучилась. Она словно дожидалась моего приезда, изо всех сил борясь за жизнь, чтобы умереть у меня на руках. Это было высшее проявление ее любви ко мне.

В это мгновение вошел Стюарт, который только сейчас получил известие, что в лечебницу поступила Блюбелл.

— А, это ты, Блю, — сказал он, ласково погладив ее по голове…

Оставляя барсучиху для вскрытия, я сказала: «Я заберу ее» — и выскользнула в дверь, пока не пришлось говорить что-то еще.

…Вскрытие показало, что легкие у Блюбелл были в очень плохом состоянии, и ни о какой надежде не могло быть и речи. Мы разослали Группам по защите барсуков извещение о ее смерти, об этом сообщили и по радио, и по телевидению — ведь мою Блюбелл знали многие.

Вот это сообщение — слово в слово.

Блюбелл

Блюбелл появилась на ферме Нью-Роуд в конце февраля 1989 года. Их было трое — сестрички Блюбелл и Примроуз и братишка Уиллоу. Они осиротели, когда их мать была нечаянно убита строителем, прокладывавшим дренажные трубы. Увидев, как трое барсучат сосут свою мертвую мать, один из рабочих вспомнил о существовании фермы Нью-Роуд и передал барсучат на попечение Паулины Киднер.

Когда Блюбелл попала на ферму Нью-Роуд, ей было около пяти недель от роду и в длину она была всего восемь дюймов.

У нее была бархатная шубка, а глаза только-только начинали открываться, но при этом она уже могла похвастаться длинными коготками и симпатичной полосатой мордашкой.

Именно Блюбелл, Примроуз и Уиллоу стали первыми барсуками, которым была уготована широкая известность, — фотографии Паулины, гуляющей по полям с таким эскортом, покорили сердца публики. Популярность барсуков привлекла на ферму Симона Кинга, снимавшего Блюбелл еще с младенческого возраста.

Хотя другие барсуки покинули ферму Нью-Роуд, Блюбелл продолжала возвращаться каждую ночь — она по-прежнему считала ферму родным домом. Она аккуратно выкопала в цветочных клумбах перед домом новое гнездо (хотя никогда не жила в нем), и если дверь в доме была распахнута, нередко приходила к Паулине клянчить бисквиты.

28 февраля 1992 года Блюбелл родила двоих детенышей. Кроме того, она в том же году воспитала как своих еще троих барсучат. Каждый год она учила молодняк, как стать настоящими барсуками. Когда было принято решение о создании специальной группы по финансовой поддержке, все согласились, что лучшим названием для нее будет «ОБЩЕСТВО БЛЮБЕЛЛ».

В конце лета 1994 года Блюбелл серьезно заболела, и ее пришлось изолировать от других барсуков, находившихся в рукотворном гнезде. У нее развилась легочная инфекция с плевритом и воспалением грудной полости. В течение некоторого времени борьба с болезнью шла успешно, но затем снова наступило ухудшение, сопровождавшееся резким увеличением количества белых кровяных телец. Едва кризис миновал, она была возвращена обратно к другим барсукам, но вскоре снова заболела бронхопневмонией.

Барсучиха Блюбелл ушла из жизни 8 сентября 1994 года.

В память о ней работа в Центре по спасению барсуков и других животных «Тайный мир», руководимом Паулиной Киднер, продолжается. Мы всегда будем ее помнить.

Блюбелл обрела вечный покой у нас во дворе перед главным домом; на ее могиле разбили цветочную клумбу. Место ее последнего приюта отмечено большим камнем с ее именем, который по ночам освещается мощным прожектором. Я прихожу туда почти каждый вечер. Этот камень — первое, что я нижу, когда возвращаюсь домой.

Тем, кто не познал дружбы с диким животным, не понять всей горечи понесенной мною утраты. Теперь, когда я брожу по полям, мне незачем оглядываться назад — я уже не увижу ее полосатой мордашки, не увижу, как моя Блюбелл — ах, что это была за сорви голова! — резвится на лужайке. Мне выпало счастье разделить с нею жизнь. Я не забуду ее. Она была моей Блю.

Никогда прежде я не чувствовала себя до такой степени опустошенной и измотанной. Я ни за что не поверю, что люди, заботящиеся о диких животных, хоть иногда не задают себе вопросы: «Зачем все это? Не бесполезная ли трата времени, не измена ли здравому смыслу?» Те, кто видит нашу работу лишь со стороны, нередко говорят: мол, какие вы счастливые, что живете такой судьбой! Да, так оно и есть, но как часто эта судьба бывает горькой!

В течение многих лет мы вели борьбу с банками, пытаясь выцарапать из них деньги на финансирование нашей работы. И всегда нас преследовала мысль: если придется расстаться с фермой, что же будет с Блюбелл?

Я была счастлива в семейной жизни — какие бы волны ни обрушивало на нас житейское море, мы с Дереком все-таки выплывали. Теперь, когда главный источник ответственности исчез, я почувствовала опустошенность. Мне казалось, я могу просто встать и уйти, куда ноги понесут.

Глава девятая

После Блюбелл

Когда осиротело рукотворное гнездо, другие обитавшие там барсуки стали все чаще наведываться в жилище, вырытое Блюбелл в саду. Я решила: коль скоро эта группа барсуков прочно закрепилась на территории нашей фермы, построю-ка я для них еще одно гнездо, а то, первое, предназначу только для временного пребывания поступающих ко мне барсуков. Мы построили новое гнездо при помощи одной строительной фирмы, которая прислала к нам рабочего с лопатой, и при участии добровольных помощников. Все строительство заняло один день, и уже ночью животные справили новоселье.

…Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что в ту непростую для меня пору готовилась к самому худшему — продаже фермы. В таком случае, даже если первое рукотворное гнездо, построенное для наблюдений, окажется закрыто, останутся еще одно рукотворное и одно настоящее — места хватит всем! Волновала меня и еще одна вещь: если вдруг все и в самом деле пойдет прахом, что ждет работающих с нами девушек, преданных делу спасения зверюшек, влюбленных в эту работу?

Прошел октябрь, наступил ноябрь, а энтузиазма у меня по-прежнему не прибавилось. Как-то я уехала на весь день читать пенсионерам лекцию с показом слайдов. Лекция прошла хорошо, и я ненадолго забыла о своем горе, демонстрируя фотографии разных живших у нас зверюшек и рассказывая забавные истории, приключавшиеся с ними.

Тут из аудитории поступил вопрос:

— Любезная Паулина, вы, конечно, чувствуете себя в такой обстановке как рыба в воде. Но держу пари, что окружающие вас простые смертные стонут, когда вы пристаете к ним с какими-нибудь заковыристыми просьбами. Как вам удается выкручиваться из подобных ситуаций?

— Хотите самую щекотливую? Пожалуйста. Однажды весной у меня на попечении были две премиленькие серые белочки, девочка и мальчик. Житье у них было прекрасное, да вот беда: девочка пристрастилась… Ну, как бы вам это объяснить? В общем, заниматься со своим братишкой любовью на французский манер. Допускаю, от этого оба получали немало удовольствия, особенно мальчонка, но стручок-то у него от этого стал ненормально красным, как язва. Еще немного — и никогда бы не стать ему мужчиной. И я подумала…

Публика замерла в ожидании.

— …Дай-ка я позвоню знакомому фармацевту. Может, он подскажет, что делать в таких случаях? Я чувствовала, как он густо покраснел, потом хохотал в трубку, как сумасшедший, а затем доложил о ситуации своему ассистенту, который готовит лекарства на заказ. В итоге я смазала бельчонку его мужское достоинство вазелином, к которому добавила капли горького алоэ. Сестренка потом весь день плевалась — что ж, получила хороший урок!

Как здорово, когда другие люди с радостью слушают рассказы о твоей работе — ведь, ко всему прочему, это вызывает интерес к окружающей нас дикой природе!

Когда я вернулась с лекции, уже спускалась ночь. Проезжая мимо клумбы, под которой покоилась моя барсучиха, я обратила внимание, что на стебельках уже появились бутоны. Вот войдет весна в свои права — и вспыхнет целый фейерверк голубых цветов, салютуя в память о ней.

Я медленно катила через двор по шуршащему под колесами гравию и любовалась множеством скворцов, круживших в небесах. Они слетались с разных сторон, криком приветствуя друг друга, так что казалось, будто небо темнеет от них. Скворцы зимуют в наших краях уже много лет. Сплетая в воздухе подобие кружева, стаи птиц то садились на краткий миг на хвойные деревья, то устремлялись вниз, к прудам, то снова взмывали ввысь и возвращались на деревья.

На первый взгляд скворцы, может быть, ничем и не примечательны, но присмотрись повнимательнее — увидишь, сколь красиво их оперение, особенно в брачный период, когда белые кончики оттеняют блестящие, черные до синевы перья. Эти птахи, готовые есть практически все, что подвернется, легко приспосабливаются к жизни как в деревне, так и в городе, и благодаря этой приспособляемости и живучести резко возросла их численность. Бог знает сколько их зимует в наших краях, но известно, что в одном месте на зимовке их может насчитываться свыше миллиона. К ночи они собираются, точно пчелы, и каждому ведомо, где его дерево и даже ветка. На заре они снимаются точно в таком же порядке, как усаживались; группы отправляются в полет с регулярными интервалами, а вечером возвращаются вновь.

Я предвкушала — весна вот-вот заявит о себе в полный голос, и воздух будет напоен их песнями. Где ты, где ты, моя единственная, прилетай скорей! Впрочем, своим пением скворцы легко могут ввести слушателя в заблуждение. Они ведь блестящие подражатели и часто копируют других пернатых, как-то: кроншнепов, лысух и желто-коричневых сов, а иногда даже пытаются имитировать человеческий голос! Брачный период скворцов напомнит о себе множеством неопрятных гнезд, появляющихся на карнизах, и дуплами в старых, сплетающихся ветвями яблонях в нашем саду. Вскоре земля окажется усыпанной бледно-голубыми скорлупками яиц — это значит, что у скворцов вывелись маленькие, а ненужные скорлупки выброшены родителями, чтобы содержать гнезда в чистоте. И снова у скворцов хлопот полон рот — они ведь ротастые, птенцы-то!

…Так повторяется из года в год, из сезона в сезон. А пока я с наслаждением наблюдала каждый вечер одну и ту же картину и думала, как же все-таки блестяще синхронизированы явления жизни дикой природы, о которой мы знаем по-прежнему так мало!

Девушки, окончив рабочий день, надели куртки, взяли сумки и, помахав мне на прощание, пошли через залитый электрическим светом двор. Теперь, когда спустилась ночь, в нем царила тишина. Дерек, как обычно, ушел на вечерний крикетный матч, а я, оставшись одна в доме, прислушивалась к шуму стучавшего в окошко дождя.

Отхлебнув еще глоток кофе, я приподнялась с уютного кресла и оглядела кухню. Все собаки, всласть набегавшись за день, спали без задних ног. Наша маленькая шнауцериха Сэм растянулась у камина, раскинув задние лапы, — усталость и тепло быстро сморили ее. Барни, как всегда, занял другое кресло — под массой коричневой курчавой шерсти не было видно, открыты у него глаза или закрыты. Но то, как он подрыгивал ногами, показывало, что он видит уже, пожалуй, десятый сон: он все гоняется за кроликами и никак не может их настичь. Мой «крошка» Мэрри разлегся у огня бок о бок с Сэм — он занял собой столько пространства, что требовалось большое искусство, чтобы пройти по кухне и при этом не задеть его: чем пытаться, проще сразу искать обходной маршрут. На прошлой неделе к нам приезжали из Общества покровительства животным — посмотреть, как он себя чувствует: он ведь у нас уже полгода. Я мимоходом бросила взгляд на его регистрационную карточку — там в графе «порода» стояло: «Помесь немецкой овчарки с доберманом».

Бедный Дерек! Как сейчас помню: «Пусть будет кто угодно, но только не овчарка!» А тут мало того что собака именно этой породы, так еще ее преданность не больно-то жалующему ее хозяину вполне сравнима с ростом! По утрам Дерек обыкновенно встает первым и первым же сталкивается нос к носу с этой громаднейшей псиной, ибо Мэрри несется по гулкому коридору навстречу каждому, чьи шаги заслышит. Как-то утром Дерек, накинув халат, отправился в кухню поставить чайник — и вдруг я слышу его громыхающие шаги, несущиеся в обратном направлении и сопровождающиеся раскатистыми многоэтажными выражениями, а сзади — гулким топотом собачьих ног! Дереку удалось-таки выиграть бешеную гонку и вскочить в спальню, захлопнув дверь перед самой мордой Мэрри!

— Твоя псина… Знаешь, что наделала твоя псина!!! — ревел мой благоверный (удивительно, как только какое-нибудь животное нашкодит, так оно непременно мое!). — Твоя псина, — в который раз повторил Дерек, дабы убедиться, что я уже точно проснулась и выслушаю все, что у него на душе наболело, — прыгнула на меня, халат расстегнулся, так она мне чуть под корень не оторвала! Вон, посмотри, какая царапина!

Тон его голоса был такой, что я мигом стряхнула остатки сна и сделала все возможное, чтобы выразить своему супругу сочувствие и не расхохотаться при этом.

Несмотря на все, Дерек повторил свой поход в кухню, однако напялил для надежности прочные штаны, готовясь принять на себя новую атаку. Так что свой кофе в постель я все же получила, из чего заключила, что прощена.

Теперь собаки мирно почивали, все вокруг дышало покоем. Я снова оглядела мою кухню, мою тихую пристань… И мне все это оставить, поменять на другую судьбу?

Но теплую, уютную кухню все же пришлось покинуть. Я сделала над собой усилие и неохотно встала с кресла — время было кормить барсуков, живших в рукотворном гнезде. У нас в эту зиму жили два самца — они поступили слишком поздно, чтобы предыдущим летом можно было включить их в формирующиеся группы для выпуска, и теперь будут выпущены вместе с детенышами, которые к нам поступят.

От моих шагов все собаки проснулись и спустились со мной вниз по лестнице. Я натянула куртку, потому что снаружи дул холодный ветер, и взяла еду для барсуков. Собаки остались в той части двора, где они всегда играют, а я, светя фонарем, отправилась в отдаленную часть фермы.

Когда луч фонаря коснулся загонов с птицами, из глубины раздались хриплые крики маленьких сов. Как всегда, проходя мимо большого конского каштана, я посветила на его крону, методично считая павлинов и цесарок, рассевшихся на голых ветках, — очевидно, им было наплевать на холодный ветер, несущийся с плоской равнины. Длинные цепочки птиц так и раскачивались под его ударами — удивительно, как это они умудрялись не терять равновесия.

Внезапно мне в глаза бросилась полосатая морда, метнувшаяся к сенному амбару. Сколько ни вожусь с барсуками, а все равно волнуюсь, когда вижу, как они носятся по ферме. Выключив фонарь, я оперлась на ограду и стал ждать: при ярком свете луны я могла ясно различать происходящее и без фонаря. Сперва до моих ушей донеслось фырканье, а затем я увидела, как большое серое тело неуклюже движется по направлению к новому искусственному гнезду. Это был Акорн. Из-под подбородка у него свисал пучок золотой соломы, которую он нес себе для постели. Заботясь о сохранности своей драгоценной ноши, он оперся о бетонную ограду, с помощью лапы свернул солому шаром — так целее будет, меньше потеряется по дороге, а то и так уже весь путь от сарая до гнезда устлан соломинками. Превосходно зная направление, он нырнул в нору и, виляя задом, чтобы не застрять, исчез из виду.

Как хорошо тому, у кого есть не только собственный дом, но и мягкая мебель!

Я продолжила путь к старому рукотворному гнезду, где, как я уже сообщала, у меня живут два барсука, и разбросала им еду по всей территории — пусть-ка погоняются за кусочками, как их сородичи на поле гоняются за червяками и жуками. До чего же мне хотелось впоследствии благополучно даровать им свободу!

Дорога к следующим загонам лежала через овечий — там было по колено грязи, потому что туда стекалась вся дождевая вода. Двигаясь дальше, я проведала сипух в «советнике», который построил Симон Кинг, — в этом просторном сооружении они могли летать, как и их сородичи в дикой природе. Пока что они с азартом поедали предложенное кушанье с подноса. В 1994 году они стали героями фильма Симона Кинга «Сипуха Тайто», и надеюсь, доживут свой совиный век в нашей славной компании. А чего еще совам надо? Просторно, летай без опаски, крыша над головой и корм всегда под клювом.

Далее я осмотрела «больничные палаты». В первой у нас жили ежи — мы взяли их на зиму, поскольку они не набрали достаточно веса, чтобы выдержать зимовку в дикой природе. Многих из них я не нашла на месте — очевидно, забились куда-нибудь в уголочке и переваривают пищу, копя жирок. Лучше поздно, чем никогда.

Тут, услышав мой голос, мне ответил наш давний жилец Сейдж. Он уже стар — под старость странствия опасны. Зиму проводит в «больничной палате», наслаждаясь теплом инфракрасной лампы — с такой штукой не страшны самые холодные ночи. Теперь он, как обычно, подлетел к проволочной сетке, чтобы я почесала ему голову.

В одной из «больничных палат» живет барсучиха со сломанной ногой. Я тихо вошла к ней и перевернула ее на другую сторону, чтобы она не отлежала себе бок. Я говорила ей тихие ласковые слова, она же не сводила с меня глаз. Но, как я ни старалась ее утешить, она по-прежнему страшно нервничала, ведь несчастье выбило ее из привычной колеи. Перелом у нее был тяжелый, так что пройдет еще много дней и недель, прежде чем ей станет лучше.

И наконец, в последней «больничной палате» у нас жил барсук-самец, восстанавливавший силы после операции в ухе. Его «палату» можно было не открывать — я ясно видела в окошко, как он растянулся на одеяле под лампой. Его нашли в саду в самом центре городка Уэстон-Сьюпер-Мэр. Хозяин страшно гневался на этого барсука, который через лазейку для кошек забрался к нему в сад, где у него были разбиты цветочные клумбы, и изрядно покопался там, причем разрыл не одну какую-нибудь клумбу, а все, так что их пришлось восстанавливать заново.

Как читатель уже понял, мы живем в весьма густо заселенном и застроенном краю, так что, если барсук средь бела дня сунул свой блестящий нос куда не положено, следует ждать неприятностей. Когда поступил сигнал об этом животном, я пригласила с собой активистку нашего «Общества Блюбелл» Линду Гровс — мы решили посадить животное в ящик, привезти на ферму и там как следует осмотреть. Линде впервые подвернулась возможность участвовать в отлове барсука, и она горела желанием увидеть все собственными глазами. Барсук лежал, свернувшись клубочком, позади кустарника и выглядел совсем небольшим; накрыв его одеялом, я осмотрела загривок и ноги и хотела взять его на руки. Однако чем выше я его поднимала, тем больше ахала: ух, какой же он здоровущий, бродяга! Оказывается, он так зарылся в почву, что глазу оставалась видна только «верхушка айсберга», и маленький, как я думала, детеныш на деле оказался солидным барсучищем. Слава Богу, он не предпринял попыток к сопротивлению и спокойно дал посадить себя в ящик. Линда так и сияла от восторга!

— У тебя получилось так, будто это совсем несложно, — заметила она.

— Поверь, — ответила я, — на сей раз так оно и было на самом деле. Но они не все такие податливые, как этот.

Итак, Урби — как назвала его Линда, потому что его нашли посреди шума городского[10], — стал новым гостем нашего Центра. Осмотрев его дома, я не обнаружила каких-либо увечий, и мы решили отвезти барсука назад и выпустить — разумеется, подальше от клумб. Но в первую ночь он даже не притронулся к предложенному угощению, и мы решили подержать его еще немного у себя. На следующую ночь — с пятницы на субботу — повторилась та же история, но в субботу было много всякой возни, и мотаться еще куда-то, прямо скажем, не было ни времени, ни сил. Но к воскресенью я поняла, что у него что-то неладно с ухом, по исходившему оттуда тяжелому запаху, и отвезла его к врачу. Оказывается, у бедняги развился абсцесс уха. Разумеется, ему были введены антибиотики, а на следующий день врач под наркозом вычистил ему все по правилам науки. Курс инъекций помог ему справиться с недугом — оставалось только подержать его еще дней пять до полного восстановления сил.

Заглянув в его «историю болезни», я поняла, что животное скоро нужно будет выпускать на волю. Иные зададут вопрос: как можно выпускать зверя в густонаселенном районе? Но раз он там приспособился и жил, кто мы такие, чтобы сомневаться в пригодности этой территории для его проживания? Я записала себе — надо звякнуть Линде, когда придет пора его выпускать.

Тщательно заперев ворота, ведущие к загонам, я еще раз подумала обо всей той работе, которую мы делаем. Эх, каких-нибудь несколько месяцев назад по эту сторону ворот меня поджидала бы моя милая Блюбелл — барсучиха почуяла бы, что я рядом, и терпеливо дожидалась бы моего появления. Да, подчас приходится тяжело, да, порой не знаешь, как достать денег на строительство новых загонов, но во имя животных, которые приходят к нам за помощью и защитой, и во имя людей, которым нужно внушать мысль о необходимости беречь и защищать природу родного края, я готова нести свой крест.

Конечно, я бы не выдержала, если бы не самая разносторонняя помощь стольких людей. Ну вот, к примеру, девушки, что у нас работают. Некоторые из них направлены к нам агентствами по трудоустройству молодежи, и оклады у них не ахти какие, но они искренне преданны братьям нашим меньшим и трудятся, себя не щадя. А добровольные помощники и помощницы — как бы я обошлась без них? Многие из них пришли к нам, влекомые одним энтузиазмом, любовью к животным и слабо представляя себе, что здесь им придется столкнуться и с потоками крови, и с вонючими лужами, и со смердящими кучами. Даже такая простая вещь, как потрошить мертвых замороженных цыплят зверям на завтрак, и то поначалу требует мужества! А ведь молодцы, не испугались и остались с нами.

Каждый из наших помощников (и, разумеется, каждая из наших очаровательных работниц) готов поведать массу приключившихся с ним историй, забавных и не очень. Ну взять, например, Бекки — она пришла к нам прямо со школьной скамьи. Крепкая такая, здоровенькая пышечка. С жаром взялась за дело и исполняла все до мелочей. Правда, и растолковывать ей приходилось каждую мелочь, а стоило один раз не растолковать — и случилась трагикомическая история…

Читатель понял, что при всей моей любви к животным я не всесильная. Даром воскрешать из мертвых Бог меня не наградил. Такова рутина нашей жизни, от этого никуда не деться! И нашей уютной печке «Рейберн», которая своим теплом спасла стольких пернатых и четвероногих, подчас приходится служить и крематорием, где рассыпаются в прах тела тех, кому Бог не дал счастья выжить… Как-то Бекки возилась вместе с Мэнди с ежами, находившимися на излечении в «больничной палате» и обнаружила, что ночью одного из них Бог прибрал. Зафиксировав факт смерти в его «истории болезни», Мэнди завернула усопшего в газету и сказала Бекки:

— На вот, отнеси на кухню.

Что Бекки мигом и выполнила.

Вернувшись домой из офиса, я зашла на кухню и уловила непривычный, но довольно приятный аромат. «Это Дерек, должно быть, греет рыбу или чипсы, — подумала я. — Вот уж мы ими полакомимся!» А надо вам сказать, что подогревают эти вещи перед тем, как подать на стол, завернутыми в газете.

Я глянула на печку; да, действительно, на плите грелся сверток, причем уже начал сильно дымить. Я распечатала его с помощью плоскогубцев — и поняла, что произошло: Мэнди поленилась подробно объяснить Бекки, что нужно открыть топку и швырнуть ежа в пламя. Фразу «неси ежа на кухню» Бекки поняла так, что его нужно приготовить… Долго еще сконфуженной бедняжке не давали забыть об этом эпизоде.

Но самый забавный и притом пикантный случай произошел с юной красавицей Мартиной, нашей добровольной помощницей. У нее была прелестная, изящная фигура, которой позавидовала бы любая фотомодель. Золотые кудри, убранные, как хвост пони, ниспадали вниз плавными волнами — ну какой мужчина пройдет равнодушно, не окинув взглядом! Куда бы она ни направлялась, за ней всегда волочился кто-нибудь из наших парней, готовый исполнить любое ее поручение, а уж таскать ведра с кормом для животных ей и вовсе не приходилось: мужчины чуть не дрались между собой за право поднести грязное ведро. Но это ее ничуть не испортило — преданности делу и умения находить общий язык с нашими питомцами ей было не занимать.

Как-то раз — это было давным-давно, когда она у нас только появилась, — Дерек был занят беседой с Симоном Кингом и парнями из его киногруппы, снимавшими у нас фильм. Увидев красавицу Мартину, вся компания застыла в изумлении.

— К-к-кто это?! — промямлил первый, к кому вернулся дар речи.

— Наша новая добровольная помощница, — ответил Дерек, пряча хитрую улыбку. — А почему это вас так интересует?

— Ну… — смутился Симон Кинг, — если ей самой потребуется помощь, мы к ее услугам.

В тот вечеря показывала ей, как кормить детеныша летучей мыши из пипетки. Покормив детеныша, я поместила его в специально сшитый кармашек на веревочке, который носила на шее. Летучие мыши — существа общественные, гнездятся огромными колониями, и естественно, детеныш чувствует себя счастливее, когда слышит биение сердца другого живого существа и ощущает тепло, чем если бы он жил один-одинешенек в какой-нибудь картонной коробке.

— Ты сегодня дежурная, — сказала я Мартине, торжественно вешая ей на шею, будто медаль, кармашек с живым существом, — тебе и присматривать за ним!

— Рада стараться, — ответила Мартина, поправляя веревочку на шее и мешочек под пуловером так, как это делаю я. — Будь спокойна, у меня уж он не простынет!

Я наказала ей еще покормить крольчонка, а сама отправилась в «больничную палату» забрать полотенца для стирки.

— Ну как, покормила крольчонка? — спросила я Мартину на обратном пути.

— Все в порядке, крольчонок покушал хорошо, — ответила она. — Только… — запнулась она и пошарила у себя под нижней рубашкой, — Боюсь, мышонок куда-то запропастился.

Я подошла к Мартине. Она с покорным видом стащила пуловер, затем рубашку и осталась голышом до пояса, только женские прелести по-прежнему скрывались под нарядным кружевным бюстгальтером — жаль, такое произведение искусства не покажешь на публике, не такие у нас на ферме нравы! Ну, думаю, у нее начался сдвиг из-за потери.

— Можешь найти его? — спросила Мартина, переживая за детеныша.

Вот это да, подумала я. Птичьи яйца у нас в женском лифчике уже были, так теперь еще и летучая мышь! А надо вам сказать, что Мартина, дабы казаться еще пышнее, носила лифчик на номер больше, так что туда не только детеныш — взрослая летучая мышь и то поместилась бы.

Сказать по совести, мне стоило большого труда отыскать летучего мышонка среди хитрых кружевных узоров бюстгальтера. Снять его было нельзя — а то потеряем живое существо! — можно было только аккуратно прощупать пальцами.

Но вот наконец среди кружков отыскался летучий мышонок, и Мартина с облегчением натянула рубашку, а затем и пуловер.

…Закончив стирку, я пошла по другим делам и увидела, как Дерек о чем-то оживленно беседует со всей мужской половиной коллектива.

— Чему ты так радуешься? — спросил он, и я без утайки рассказала им о случившемся.

— Вот так номер! — ответил один из парней. — Что ж ты нас не позвала, мы бы его мигом нашли!

— Это не для ваших мужских пальцев, — парировала я, — Еще раздавили бы, чего доброго!

Конечно, наш коллектив работает как большая дружная семья, но могла ли вообще осуществляться наша деятельность, если бы не зоркие глаза и отзывчивые души чужих (как не хочется употреблять это слово!) людей, которые дают себе труд позвонить и сообщить о найденных ими животных, нуждающихся в помощи, а порою и сами, жертвуя своим временем, привозят их к нам, дабы мы побыстрее облегчили их страдания. Но и на этом не заканчивается роль отзывчивых сердец. Вылечить зверя — полдела, нужно еще подобрать подходящее место, где его можно выпустить: чтобы животное было в состоянии там прокормиться, чтобы оно не было занято его сородичами. А это требует времени. И здесь опять же большую помощь оказывают нам посторонние (к сожалению — посторонние!) люди.

Возьмем, к примеру, тех же барсуков: в среднем с момента, когда к нам поступает барсучонок-найденыш, и до момента, когда он уже совершенно не нуждается в поддержке человека, проходит 15 месяцев. Сколько раз говорилось на страницах, этой книги, как ревниво барсуки охраняют от пришельцев свою территорию — могут и покусать чужака, и даже убить. Значит, для успешного выпуска барсуков требуются люди, готовые заниматься планированием данной работы. В течение зимних месяцев кто-то должен вышагивать милю за милей в поисках территории, свободной от барсуков и при этом способной обеспечить пищей целую группу этих животных. Особенно трудно отыскивать такие территории на юго-западе Англии, где уже сосредоточена четверть всего барсучьего населения Британских островов. Вот почему очень часто сформированные для выпуска социальные группы барсуков приходится отвозить на другие территории, например в Эссекс или Суффолк. Как только нужные территории найдены, их регистрируют ответственные за выпуски выкормленных людьми барсуков природозащитники — скажем, Колин Сэддон из Общества покровительства животным, — и следующей осенью животных туда выпускают.

Осиротевшие или получившие увечья барсучата начинают поступать с марта, так как именно в это время они и выходят добывать себе пищу. Барсучат подбирают и выхаживают разные люди по всей стране, но важно, чтобы по возможности барсучонок не оставался в одиночестве. Правда, это правило действует для всех зверей и птиц — ведь если животное не имеет контакта с себе подобными, а только с людьми, то в его сознании отпечатывается, что он такой же, как и те, кто его выкармливает. А раз так, его уже никогда нельзя будет вернуть в дикую природу. Особенно применимо данное правило к барсукам — у этих животных чрезвычайно развито чувство семьи, им обязательно нужны сородичи, с которыми можно играть и общаться.

Как только барсучата отучаются пить из бутылочки, их нужно скорее включить в общественную группу, насчитывающую до 10 особей; желательно, чтобы там было сбалансировано число самцов и самок. Такие группы помещают в просторные загоны, чтобы свести к минимуму контакт с человеком, и им должна быть предоставлена возможность самим добывать себе пищу.

Когда барсучата достигают приблизительно шести месяцев от роду, группу перевозят на ее новую территорию. Выпуск обычно начинается с июля. Сначала барсуков держат за забором со слабым током, а внутрь кладут тюки соломы — в качестве временного укрытия, пока они не построят себе гнездо. Обычно они обустраиваются быстро, особенно если есть пригодные для жилья заброшенные кроличьи норы.

Но и на этом забота человека о барсуках, которым он даровал землю и волю, не заканчивается. Кто-то должен в течение шести месяцев кормить их и вести за ними каждодневные наблюдения. За это время животные пророют ходы, уводящие за пределы обнесенной забором территории; замечено, что при этом они выбегают наружу и входят назад, уже чувствуя себя собственниками территории, где их поселили. Забор с током на данном этапе убирается. Теперь остается дожидаться следующей весны, когда они ощутят себя полноправными хозяевами. По мере того как они осваивают новые места и все успешнее кормятся сами, подкормка их человеком уменьшается.

В реализации плана по выпуску барсуков важен каждый человек, занятый на каждой стадии. Сейчас, когда я пишу эти строки[11], исполняется четыре года с тех пор, как мы начали осуществление описанной выше схемы, и теперь с уверенностью можно говорить, что она принесла успех: выпущенные нами барсуки, которых мы выкормили с младенческого возраста, успешно закрепились на дарованных им территориях и сами обзавелись потомством.

Заметим, что в разных регионах Англии применяются разные методы. Так, например, в Йоркшире, где уровень преследования барсуков человеком особенно высок (любители барсучьих боев раскапывают до 80 процентов гнезд!), не следует строить временные укрытия из соломенных тюков, так как подобные сооружения послужили бы лишь приманкой для негодяев. К несчастью, в этих условиях могут работать только беззаветно преданные барсукам природозащитники, а гнезда приходится укреплять проволочными заграждениями и бетоном! Спросите, что это — дом барсука или крепость? Дом барсука и должен быть крепостью, не следует забывать о двуногом звере! Кроме того, все барсуки, перевозимые из одной местности в другую, должны быть подвергнуты анализу на туберкулез, а в Уэльсе, кроме того, для их транспортировки требуется лицензия.

Сходная проблема и с лисицами — для их выпуска тоже очень трудно подобрать территорию. Недавно были предприняты исследования с целью выяснения, сколь успешно они адаптируются к жизни в дикой природе, будучи выкормленными в неволе. Но мне кажется опасным делать выводы на основании ограниченных исследований, проведенных в пределах одной территории и только в одно время года путем слежки за лисицами, на которых надеты радиоошейники. Конечно, чем больше мы познаем, тем ценнее накопленные нами сведения, но надо принимать во внимание факт, что каждая ситуация требует особого подхода.

Бывало, мне оказывали поддержку люди, с которыми я так никогда и не встретилась. Как-то раз один журнал по сельскому хозяйству опубликовал статью о нашем Центре и моем интересе к барсукам. В этом же журнале несколько недель спустя появилась статья некоего фермера, который негодовал по поводу того, что каждый год теряет из-за барсуков ягнят, и вновь поднимал набивший оскомину вопрос о связи между барсуками, коровами и чахоткой. В течение почти 20 лет правительство так и не смогло доказать существование этой связи и тем не менее продолжает уничтожать до 5000 барсуков в год, что обходится ежегодно в 200 000 фунтов, и все ради одной цели — показать, что оно чем-то занимается.

Но нашелся и другой фермер — мистер Дрю из Шотландии. Прочитав статью о нашем Центре, а затем материал своего коллеги-злопыхателя, он понял, какую рану нанес мне: последний. Мистер Дрю нашел время позвонить мне и заверить, что есть-таки фермеры, считающие ошибочной «выбраковку» барсуков. Сквозь его густой шотландский акцент разобрать слова иной раз было непросто, но разговор с ним пролил бальзам на мою душу.

— Знаю, статья расстроила вас, — говорил он, — но, ей-богу, не все фермеры такие! Вот мой приятель Джимми Мак-Кавиш — он переехал в Сомерсет, выписал здоровых коров из Шотландии — и ничего, не знал никаких проблем! Барсуков убивать не надо. Даже я знаю — туберкулез передается с кровью, слюной и мочой. Барсуки и коровы не кушают друг друга, значит, кровь в данном случае отпадает. Барсуки не целуются с коровами — значит, слюна тоже отпадает. Мы ставим электрические заборы — значит, они не ходят к нам на пастбища и не метят их, так что моча тоже отпадает.

Я поблагодарила мистера Дрю за то, что он побеспокоился и позвонил мне.

— Если вам, — сказал мистер Дрю — потребуется ссылка на фермера, который любит барсуков, звоните мне.

— Вот, мистер Дрю, я и поймала вас на слове! Я уверена, что в один прекрасный день правительство поймет свою неправоту и прекратит уничтожать ни в чем не повинных животных. Как можно продолжать убивать до 5000 барсуков в год, если не доказано, что ситуация с туберкулезом от этого улучшится?!

…Когда нам сообщили, что мы выиграли приз «Страна зверей», мы были на седьмом небе от восторга. Полагающаяся при этом денежная премия тоже кое-что значила — на нее мы могли достроить загоны. Благотворительная организация «Забота о дикой природе», которая столько делает во имя помощи диким животным по всему свету, также подкинула нам деньжат на строительство загонов — и то, о чем мы могли только мечтать, стало явью.

Активисты созданной нами природозащитной организации «Общество Блюбелл» стараются из всех сил, чтобы поддержать нас в работе, и деятельно участвуют во всем, что бы мы ни затевали. Устраиваются мероприятия, призванные поддержать нас в финансовом отношении, и преданные нашему делу люди своими вкладами — будь они крупными или маленькими — помогают нам продолжать работу. Так, например, член Общества Хейзел Вудс, фанатично преданная нашим любимцам, устроила для нас «Лондонский марафон», который собрал свыше 1200 фунтов.

…А что же здоровенный барсучище Урби, спросите вы? Он благополучно оправился от инфекции, и именно Линде поручили отвезти его назад. Пусть и в густо застроенной городской среде, но все же там его родной дом. В глубине сада, где его когда-то нашли, нашлась большая игровая площадка с короткой травой — вполне достаточно, чтобы барсук мог отыскать здесь себе червей. Туда его и решили выпустить.

…Линда подъехала к нашей ферме в полночь, и мы посадили Урби в ящик, чтобы отвезти домой. Когда я объяснила, что и как нужно делать, Линда даже порозовела от волнения — как в тот день, когда мы с ней поехали отлавливать барсука. Я помахала ей на прощание, пожелала удачи ей и Урби, и у меня отлегло от сердца, когда машина скрылась за поворотом и ее рубиновые фонарики наконец исчезли вдали.

Полчаса спустя Линда припарковала машину возле игровой площадки. В дороге Урби вел себя спокойно, но как только Линда вынула клетку из машины и поставила на лужайку, он принялся яростно царапаться о решетку. Он понял, что он дома! Подождав несколько минут, пока он немного привыкнет, Линда отворила дверцу — и животное пулей вылетело из клетки и помчалось к противоположному краю площадки.

А далее началось самое чудесное. Она увидела, как он бежит вдоль изгороди — но не один, его догоняет сородич! Момент — и барсуки, переживая волнение от встречи, радостно приветствуют друг друга на своем барсучьем языке, и вот они уже резвятся вместе! «Я дома! Я дома!» — радовался Урби. Неожиданно барсуки исчезли, и площадка для игр снова стала пустынной и тихой, как прежде.

— Это было что-то фантастическое! — воскликнула Линда, рассказывая мне об этом наутро по телефону. — Теперь я понимаю, почему ты так любишь свое дело!

Радости и горести — вот чем полна жизнь человека, заботящегося о животных.

И мне… и мне все это бросить? Оставить? Сдаться? Снова вступила в свои права весна, и я снова сижу в своем уютном кресле на кухне, и снова на руках у меня свернулся клубочком крохотный барсучонок — мальчик, которому всего-то недели три от роду и у которого еще не открылись глаза. Его серебристо-серое тельце прекрасно вписалось в изгиб моей руки, а полосатая мордочка доверчиво уткнулась мне в грудь.

Я назвала его Глейд — Полянка. Когда в лесу падает от старости дерево-великан, на образующуюся при этом полянку проникают солнечные лучи — и семена цветов, дремавшие здесь, возможно, сотни лет, возрождаются к жизни. Ветер приносит на полянку семена деревьев, они прорастают — и новая жизнь возрождается на пространстве, где доживало свой век старое дерево. С этого барсучонка начался для меня новый полный хлопот сезон, в который — я в этом уверена — столько предстоит сделать!

ДРУГОЙ БЛЮБЕЛЛ У МЕНЯ УЖЕ НЕ БУДЕТ. ТО ВРЕМЯ УШЛО В ПРОШЛОЕ. НО ОТ НЕГО ОСТАЛОСЬ НЕМАЛО СЧАСТЛИВЫХ ВОСПОМИНАНИЙ. ХОЧЕТСЯ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО КОГДА-НИБУДЬ ТОЧНО ТАК ЖЕ Я СКАЖУ О ВРЕМЕНАХ ГРЯДУЩИХ.

Обращение природозащитного «Общества Блюбелл»

Мы ощущаем острую потребность в друзьях, которые, посредством членства в «Обществе Блюбелл», готовы поддержать работу по спасению диких животных, проводимую на ферме, где когда-то жила эта ставшая легендой барсучиха.

За многие годы работы по выхаживанию осиротевших и увечных животных значительно укрепилась наша репутация. Немало таких животных было доверено нам ветеринарами, Обществом покровительства животным и просто людьми, любящими братьев наших меньших. Мы имеем опыт работы с различными видами животных и ныне располагаем специальными помещениями, позволяющими свести к минимуму присутствие человека и тем самым ограничить стрессовые нагрузки на животных. У нас имеются госпитальная палата с обогревательными лампами и большие загоны для содержания увечных барсуков и лисиц (пострадавших главным образом в результате происшествий на дорогах).

Наша главная цель — возвратить животным здоровье и хорошую форму, а затем вернуть их в дикую природу. Их выпускают или в тех местах, где они были найдены, или в более подходящих, если таковые удается подобрать. Некоторых животных передают Отделу дикой природы Общества покровительства животным в Хэтч-Бошамп (Hatch Beauchamp), с которым мы тесно сотрудничаем.

С 1986 года, когда мы решили посвятить себя делу служения дикой природе, через наши руки прошло свыше тысячи животных. Мы доступны в течение 24 часов в сутки и никогда не отвергаем попавшее в беду животное. Но наша работа требует колоссальных затрат времени и средств. Только по счетам ветеринаров мы выплачиваем до 2000 фунтов в год. Как и многие другие предприятия, мы стоим перед угрозой финансового краха. Банк уже не раз информировал нас о том, что не готов поддерживать бизнес, который не сулит прибыли.

Тем не менее мы считаем свою работу слишком важной, чтобы ее можно было просто так бросить, и пытаемся изыскать дополнительную финансовую поддержку. Всего нам требуется около 5000 фунтов в год.

Кроме всего прочего, наше Общество принимает участие в Национальной программе по разведению обыкновенной сони. Эти очаровательные, несмотря на ироничное название, существа стали теперь очень редкими, но есть надежда, что нам удастся вернуть их в лесные угодья, где они почти полностью исчезли.

Информация для желающих вступить в «Общество Блюбелл»

Вступающим в Общество вручается пакет, содержащий удостоверение члена Общества; наклейку на стекло автомобиля; документ, дающий право на скидку при покупке входных билетов на нашу ферму; листовки, содержащие сведения о животных, а также письмо, подписанное Симоном Кингом. Этот пакет может быть идеальным подарком к Рождеству или дню рождения. Членские взносы: взрослые — 12 ф. 50 п. в год, дети — 7 ф., семья — 30 ф., безработные — 8 ф. 50 п.

За дальнейшими разъяснениями обращайтесь по адресу:

Pauline Kidner at Secret world

East Huntspill, Someret

TA9 3PZ United Kingdom

Примечания

1

Английское название зимородка — kingfisher, что буквально переводится как «король-рыболов».

2

Около 30 сантиметров.

3

Канюк, или сарыч обыкновенный (Buteo buteo), распространен в лесной и лесостепной полосе Европы и Азии. В настоящее время во многих странах охраняется.

4

Подобные казусы случаются иногда и у классиков. Вспомним любимые с детства строчки А. Плещеева о ласточке:

«Дам тебе я зерен,

А ты песню спой,

Что из стран далеких

Принесла с собой».

Ласточка питается насекомыми, а не зернами!

5

Колоритный рассказ о черепашьих яйцах см. также у Дж. Даррелла в повести «Три билета до Эдвенчер».

6

Разновидность игры в кегли.

7

Бат — город близ Бристоля, известный своими целебны ми источниками.

8

Catkin — буквально «сережка на дереве».

9

Более 18 килограммов.

10

От латинского urbs — город.

11

Рубеж 1994/1995 гг.

Content

Паулина Киднер
Мой тайный мир

Вступление

Глава первая Субботний ребенок

Глава вторая Про искусственные ноги и выхлопные трубы

Глава третья Крикет

Глава четвертая Мы и пресса

Глава пятая …Ну куда спешить тому, кто всегда в своем дому?

Глава шестая Барсучьи проблемы

Глава седьмая Слизни, улитки и щенячьи хвостики

Глава восьмая Пир на весь мир

Глава девятая После Блюбелл

Обращение природозащитного «Общества Блюбелл»

Примечания