Лабзин Дмитрий

Осколки фарфорового самурая

Дмитрий Лабзин

Осколки фарфорового самурая

Квентину

I

Взрыв!

II

Партер заполнился дымом и криками о помощи. В зрителей полетела штукатурка вперемешку с кусками человеческой плоти. Если ещё пять минут назад вероятность того, что провинциальный театр будет захвачен террористами, была совершенно ничтожна и сама мысль об этом казалась глупой и бессмысленной, то теперь произошедшее было осознано как свершившийся факт.

III

Сразу после взрыва нашлись смельчаки, в том числе и я, которые попытались выбраться из зала. Такое развитие событий не стало неожиданностью для наших захватчиков, и я счёл разумным прижаться к полу сразу после того, как первый из беглецов был застрелен в упор из автомата.

Сердце, и без того барабанившее как Дейв Ломбардо, едва не выпрыгнуло из груди, когда холодное дуло пистолета коснулось моего виска. Я повернул голову и поразился изнеженности и даже беспомощности сжимавшей его руки – она никогда не стреляла, могу поклясться! Жаль, что некому. Мгновение спустя моя нижняя челюсть встретилась с тяжёлым армейским ботинком, и двухнедельные походы к дорогому стоматологу сделались напрасными. Мир провалился в темноту.

IV

Как и всегда в таких случаях, был обычный, ничем не примечательный зимний вечер. Дежуривший по средам на подмостках областного театра драмы Шекспир и в этот раз готовился развлечь местную публику тем, что могло присниться только летом. Это было очень кстати в морозную погоду.

Незадолго до спасительного антракта в искусственной темноте где-то между Афинами и прилегающим к ним лесом раздался непонятный шум, заглушивший старания звукорежиссёра, послышались выстрелы. Зажглись огни рампы, и на сцену выбежал главный режиссёр театра Алтуфьев в костюме совершенно не соответствующем эпохе повествования пьесы: чёрные лакированные туфли, серые брюки от костюма итальянского стиля на подтяжках и белая рубашка. Через прижатые к животу пальцы сочилась кровь, тёмное пятно расползалось вокруг ладоней. Немного картинно растянувшись посреди сцены, тело народного артиста России вызвало волну недоумения в зрительном зале, прерванного вполне ожидаемым, но от того не менее истеричным женским криком: «Убили!». В зале зажёгся свет, раздались выстрелы из автоматического оружия. На сцене, у всех выходов из зала, на балконах и бельэтажах появились вооружённые люди в военной форме и масках.

Начался процесс сбора мобильных телефонов и усмирения непонятливых посредством тычков прикладами автоматов в живот и грудь. Коллективный страх сковал каждого из нас, лишив возможности совершать элементарные движения. Трясущиеся руки были не в состоянии удержать телефоны, а пластиковые пакеты оказывались слишком трудной мишенью для перепуганных людей, и добрая половина средств связи падала на пол. Наша неловкость раздражала террористов, их раздражение передавалось нам – круг замкнулся, запустив реакцию аккумулирования энергии напряжения. Её вполне логичное высвобождение произошло чуть позже, а пока каждый пытался разобраться в происходящем вокруг безумии. Молча смотреть в глаза незнакомцу считается посягательством на его личное пространство, проявлением первобытной агрессии. Мы же беспомощно озирались по сторонам в тщетной попытке разложить сюрреализм происходящего вокруг безумия на рациональные составляющие, ограничиваясь немыми вопросами, когда встречались наши глаза. В каждом взгляде читалось только одно: страх перед смертью. Парадоксально то, что ни в одном из них не сквозило желание жить.

V

В зал начали приводить работников театра. Старшая буфетчица Антонина Григорьевна была отмечена особым вниманием: левый глаз заплыл, одно ухо уже успело посинеть, из разбитого носа всё ещё текла кровь, а на белом халате в области живота, спины и бюста пятого размера красовались отпечатки чьих-то подошв. Это была славная битва советской буфетчицы с международным терроризмом, победа в которой её противнику досталась лишь по очкам. Ведь, если судить по её твёрдой походке, ни о каком нокауте не могло быть и речи.

Нестройной колонной под конвоем по сцене прошествовали те, кто был занят в постановке и во время захвата находился за кулисами. Надо сказать, что актёры нашего театра, или артисты, как они о себе думают, выглядели скорее потерянными, чем напуганными. Униженные, оскорблённые безжалостным актом чужой воли, превратившим их в простых смертных – зрителей, – они прыгали со сцены в зал и занимали места в проходах между рядами. Подошла очередь Титании, но этот этюд оказался ей не по силам – в последнее время заслуженная артистка сильно раздалась, чем доставляла теперь немало хлопот Оберону и Паку, принимавшим её внизу. Как они ни старались, но нивелировать вполне объяснимые недостатки грации своей партнёрши им так и не удалось, и вся компания дружно спикировала на первый ряд немного правее от центра сцены. Зона поражения в пять мест оказалась самой большой за всю историю театра, даже во время новогодних представлений удавалось зацепить максимум троих зрителей. Маленький, тщедушный мужичок невольно оказался погружённым в бесконечную пучину артистического тела по самую макушку своей освобождённой от волос головы. Его немногим более проворные соседи успели сжаться в позе зародышей и хоть как-то защититься от обрушившегося на них звёздного вещества. Некоторое время продолжалось копошение в попытке обрести равновесие, пострадавший ряд зрительских кресел вёл себя достойно и, как ни трещал, упасть отказался.

Единственный алмаз среди местных помпезных булыжников – Гермия легко спорхнула со сцены, одарив зал полуистеричной улыбкой ужаса, правда, не отменявшей игривый огонёк в её чуть разведённых от переносицы кошачьих глазах. (Отметим для себя, что ей идёт этот стилизованный под неопределённое время костюм и даже беспощадная рука худрука оказалась неспособной затмить её несомненный талант, но в роли приблудной собаки она была несравнимо лучше: больше очарования, непосредственности и вещей в облипку).

Последними в этой не по-скоморошьи унылой процессии шли два молодых актёра из свиты Титании. Волею автомата Калашникова в руках одного из террористов им досталась роль санитаров сцены. Они подошли к ещё неостывшему телу своего бывшего руководителя и взяли его за ноги. Возможно, после пары-тройки лет, проведённых в массовке, эти феи-неудачники неоднократно представляли себе подобную картину, но теперь волочить тело режиссёра было жутко и страшно.

VI

Переступив через волнообразный след последнего пути главного режиссёра, взорам перепуганной публики предстал главный персонаж этой безумной пьесы – обладатель роскошной чёрной бороды и гипнотизирующего взгляда, воскресший полевой командир Будаев.

Всего неделю назад мировые новостные агентства трубили о ликвидации его банды где-то в горах Кавказа. Жадной до сенсаций публике были своевременно предоставлены кадры с места боевых действий, изобиловавшие вполне стандартными гильзами, воронками от снарядов и гранат, грудами камней, некогда бывшими чьими-то домами, обездоленными войной людьми. Особую ценность представляли фотографии искалеченных тел поверженных террористов, в том числе и их командира. Оценка его деятельности давалась самая разная: от бандита и террориста российскими СМИ до борца за свободу и мученика за веру на британских и американских телеканалах. Спор абсолютно бессмысленный, всегда сводящийся к выяснению того, у кого длиннее ядерный потенциал, но не участвовать в нём нельзя, как наивно полагают реальные стороны конфликта.

На торжественной встрече в Кремле президент поздравил командный состав с успешным выполнением «архисложного» задания и, неуместно воспользовавшись цитатой из гениального кинофильма Эйзенштейна, предостерёг мировой терроризм от новых атак на нашу страну. Раздавались ордена и дачи генералам, медали и звания бойцам. Шампанское, коньяк и изысканные закуски создавали непринуждённую атмосферу, столь отличную от суровых условий повседневной военной службы и спецзаданий. Казалось, никто уже не вспоминал о Будаеве и ему подобных, праздно предаваясь протокольному веселью.

Теперь же он стоял перед нами живой и невредимый. Натовская зимняя форма, кобура с пистолетом, капельки воды на бороде и высоких армейских ботинках, доставшиеся этому грозному образу от недавно растаявшего снега, и чёрные глаза – визитная карточка любого террориста, неважно, кубинского, пакистанского или чеченского, окружённого ореолом непримиримого борца за справедливость и свободу.

В зале установилась тишина. Было слышно лишь неровное дыхание соседей, и чей-то нарождающийся бронхит отзывался тем же сухим кашлем, что можно услышать на аудиозаписи Берлинского филармонического оркестра, исполнявшего Бетховена зимой сорок четвёртого года, несмотря на голод и бомбёжки. Пауза затянулась, но это был как раз тот случай, когда ни один зритель не хотел, чтобы воцарившееся молчание неожиданным образом утратило хрупкое равновесие и разлетелось вдребезги под безжалостным натиском слов.

Неизбежное свершилось. Речь, произнесённая в антураже из автоматов, хмурых бородачей и шекспировских декораций, повергла в экстатическое исступление незадачливых неврастеников. Через несколько секунд и точных ёмких фраз аудитория превратилась в живой щит для террористов и пушечное мясо для политиков. Всем следовало сидеть тихо и ничего не предпринимать во избежание неприятных инцидентов, подобных тому, что приключился с главным режиссёром. По залу рассредоточились названные нашими избавителями женщины в чёрном со всемирно известными поясами на талии и горячей верой в сердцах. Будаев предпринял попытку перейти к главному – цели захвата, но не вполне адекватные и вполне бескультурные представители театральной публики стали его перебивать и даже пытались возмущаться. Вновь завладеть вниманием аудитории не удалось – поднимавшуюся волну истерии было уже не остановить. Люди вскакивали со своих мест, кричали, но, опасаясь боевиков в масках, не пытались бежать. Я заметил, как одна из шахидок зашла за портьеру правого бокового выхода из партера. Террористы присели, закрыли уши руками.

И тут раздался взрыв.

VII

По моему возвращению из забытья, где я в тот момент предпочёл бы оставаться, меня водрузили в свободное кресло между двумя субъектами. Один из них был обладателем больших, влажных, постоянно шлёпающих губ, издававших до того противные звуки, что я не сразу смог разобрать в них слова. Эти розовые кожно-мышечные складки скороговоркой выдавали «божемойбожемойбожемойбожемой…», на его широком, бугристом лбу выступили крупные капли пота, тело била мелкая дрожь. По правому виску и щеке была размазана кровь, красные пятна покрывали воротник пиджака, галстук и видимый треугольник рубашки, на коленях лежала оторванная по локоть женская рука с зажатым в кулаке пультом управления детонатора. Я резко отвернулся, сдерживая рвотные позывы и после относительной победы над своим организмом – я ещё ощущал во рту привкус омерзения – обнаружил другого соседа. Им оказался пожилой мужчина лет шестидесяти пяти с неприятными на вид ушами, покрытыми порослью седых волос, и очень гордым профилем. Его глаза были снисходительно прикрыты, лицо – бледным, а от серого воротника рубашки к подбородку ползли красные пятна. Он не дышал. Он был мёртв.

Будаев вновь вышел на авансцену и вонзил свой гипнотизирующий взгляд в аудиторию. Убедившись, что каждое его слово будет адекватно воспринято, он приказал встать тем, кто неосмотрительно пытался бежать после взрыва. Задвигались невидимые мне бойцы, защёлкали затворы автоматов, случилась пара обмороков, я встал со своего места. Невидимые пальцы взвели курки и четыре выстрела возвестили об окончании спектакля для очередного квартета зрителей.

Казалось, что с момента выстрелов прошла целая вечность, перед глазами локомотивом пронеслась жизнь, и тело, словно прощаясь с этим миром, растратило свою массу впустую, так и не сохранив энергии для Вселенной. Не раз приходилось читать подобный патетический бред? Бееее.

Облегчение – вот, что я почувствовал. По непонятной причине я всё ещё был жив и практически здоров. Исключение составляла голова, не так давно побывавшая мячом для регби. За свой мужской поступок (слова Будаева) мне было позволено выбрать новое место в зрительном зале. Ощущение мнимой свободы подхватило меня, неся на своих крыльях столь изменчивую и капризную по отношению к заложникам удачу. Шуршите женщину, как говорят французы. Я оглядел зал. Среди тревожно трясущегося желе из людских тел и душ меня поразили две пары отчаянно красивых глаз, по счастью расположенных по обе стороны от свободного кресла. Я сделал знак, что хотел бы пройти именно туда, и через несколько мгновений сидел в очень приятной компании на пятнадцатом месте одиннадцатого ряда, отделённого от десятого широким проходом. Голубые глаза справа, чуть более светлые у зрачков, с прожилками серого и тёмно-синей каймой у самых белков; изумрудно-зелёные глаза слева, ровного цвета, с чёрными точками зрачков посередине. Стоит отметить, что у этих драгоценных камней были достойные оправы: премиленькие лица, прекрасные элегантно полуприкрытые ладно скроенными платьишками фигурки и прелестные стройные ножки, опровергающие сомнения великого русского поэта одним фактом своего существования. Чуть не забыл: справа шатенка, слева брюнетка. Обе натуральные, что, к сожалению, является теперь большой редкостью.

VIII

Развод оказался на редкость неприятным событием, до сих пор отзывающимся гулким эхом в каждой мелочи моей жизни. Пять лет до заключения союза и три в нём были совершенно чудесным временем, несмотря ни на какие трудности. Но оказалось, что наши чувства не были взаимны и, если я делал сознательный шаг с намерением прожить долгую и счастливую жизнь, то моя избранница проделывала этот путь скорее по инерции (её слова), сообщённой её душе упорхнувшим чувством. Не было ни измен – она была слишком горда для этого, ни взаимных обид и оскорблений. Просто настал момент, когда она больше не смогла обманывать себя тихим семейным счастьем и честно мне в этом призналась. Раздел имущества я отменил как процедуру совершенно недостойную, взяв лишь то, что уместилось в небольшой дорожный чемодан, с которым мы совершили наше свадебное путешествие. Жена и наш двухлетний сын продолжили обживать недавно отстроенный дом, я же вернулся в небольшую двухкомнатную квартиру, любезно дарившую нам своё тепло первые годы совместной жизни.

Я безумно её любил, и именно безумие едва не стало спасительной бухтой для моей измотанной души. У моего организма есть одна, можно сказать, физиологическая особенность: любое, едва наметившееся внутри уплотнение в виде душевного расстройства, должно дойти до крайней стадии раковой опухоли недееспособности. Острое переживание превращает мой организм в груду развалин, кровяное давление скачет в немыслимых диапазонах, аппетит сменяется апатией, а мозговая активность снижается до уровня, что бывает у бегемота-старожила в заштатном зоопарке.

Силы покинули моё тело. Сон играл со мной в кошки-мышки, то оставляя бодрствовать по сорок часов, то полностью выключая мой организм во время очередного телефонного разговора. Мозг отказывался выполнять даже базовые функции: у меня появились признаки нарушения координации, а способность мыслить ясно, казалось, утрачена навсегда. Впрочем, у меня и раньше наблюдались подобные отклонения, но не в такой тяжёлой форме. Объяснения данному состоянию я не находил, благо современное общество создало подходящее лекарство и от этой напасти. Все попытки совладать с собой заканчиваются ничем, и в последующие пять-десять дней я совершаю обряд очищения сознания: лёжа на диване, тупо пялюсь в телевизор.

На этот раз однообразие сменявших друг друга передач, каналов, лиц и их коммерческих теней, честно отрабатывавших контракты своих хозяев даже после их скоропостижной смерти, привело к полной потери ориентации во времени. Нефть дорожала, очередной тайфун – Марина, Катя, Иоланта Петровна – превращал Америку в Атлантиду, доллар и евро устраивали глобальные разборки, повергая аналитиков в шок, и только зубная паста по-прежнему героически жертвовала свой кальций в пользу половинок куриных яиц. Каждой трагедии своего героя! Каждой сенсации свою жертву! Борьба добра со злом на этом не заканчивалась, и легионы прокладок и тампонов в кровопролитных сражениях, в перерывах между тщетными оскароносными попытками заставить меня поверить в семейное счастье директора фабрики (и просто матери-одиночки) и слесаря-алкоголика, отстаивали право женщин всего мира носить белое, тонны жевательных фруктов очищали зубы после каждого приёма пищи, а волосы блестели и вились даже зимой.

В стандартный эфирный набор был включён и пошлейший дятел, полчаса низводивший бессмертное произведение Россини до уровня обыденного фона для идиотской сцены погони, призванной рассмешить всех, но не каждого. Хотя сразу после этого культурного преступления кот и мышонок проделывают аналогичные трюки, но уже под произведения Ференца Листа и Иоганна Штрауса, и они бесподобны. Наткнуться на героев Котёночкина показалось большой удачей, потому как эта вершина для западной киноиндустрии недостижима: вся предшествующая ей мультипликация погони доведена до абсолютного совершенства, хотя и начиналась как подражание.

Так в виртуальных блужданиях от шедевра до ширпотреба я провёл на диване шесть дней. Иногда мне доводилось прокладывать замысловатые маршруты к холодильнику либо уборной, экстренный случай предусматривал посещение супермаркета. Но пока ничто не предвещало того, что мне придётся покинуть своё убежище: на полу в зале лежала коробка чипсов, несколько упаковок солёных орехов и двадцать бутылок различного лимонада; в холодильнике разместились две банки арахисового масла и три батона; в морозильной камере ждали своей очереди по четыре пачки вареников с творогом и картошкой. Последние я поначалу варил с сюрпризом, и вкусовые рецепторы бунтовали, когда внутрь посыпанного тростниковым сахаром творожного предательски проникала начинка от картофельного собрата. Но уже через три дня я делал full mix [1] , заливал соевым соусом и не ощущал никакого дискомфорта.

На седьмой день я проснулся где-то в половине третьего дня и обнаружил телевизор включённым на канале National Geographic. Взрослый лев спаривается с самкой до тридцати раз в день. Молодец, так держать! Затем рафинированная блондинка с Магазина на диване пыталась продать мне чудо-тёрку, а надежда русского настольного тенниса смазала решающий удар. Я снова возненавидел телевидение. Головная боль, духота, разбросанные по полу пустые пачки из-под чипсов окончательно вывели меня из душевного оцепенения. Всё, отдых окончен.

IX

Я подошёл к зеркалу. Увиденное отражение натолкнуло на мысли о хорошей ванной и долгом, кропотливом бритье, но энтузиазма хватило только на то, чтобы смахнуть крошки от картофельных чипсов с разноцветной щетины. Заляпанный свитер скрылся под курткой, измятые, но чистые джинсы были расправлены мною поверх незавязанных ботинок. Чёрная шапка от немецкого производителя спортивной одежды завершила образ люмпен-пролетария, которому не хватает двадцати рублей на опохмел, ему очень неудобно просить, но он обязательно отдаст. Я собрался протянуть руку к выключателю, но лампочка была столь любезна, что с хлопком перегорела и избавила меня от лишних движений. Вышел. Захлопнул дверь. Пара оборотов ключа – и мой хрупкий мир надёжно защищён от любых проникновений.

Серая улица, словно не заметив моего недельного отсутствия, встретила тем же унылым пейзажем. Изменилось только направление ветра, да жёлтая урна у скамейки вместо привычного снега была набита пустыми бутылками – спутниками беззаботного веселья. Морозный воздух кольнул заплывшее лицо, защекотал ноздри, наполнил лёгкие. Радостно забилось сердце, распределяя свежий кислород по измождённому организму. Я вышел из подъезда на улицу неуверенной походкой космического путешественника, ступившего в неизведанный и от того безумно притягательный мир. Нерадивость дворника и скользкая тротуарная плитка, по дешёвке доставшаяся компании-застройщику, превратили мой третий шаг в этюд, достойный Бенни Хилла. Переломов удалось избежать, но последние чистые джинсы теперь были вымазаны в песке и соли. Плевать! Так даже больше гармонии с моим отлежавшимся образом. Уже через двадцать шагов я перестал хромать, ступал уверенно и бодро.

На другой стороне улицы меня ждала награда за испорченную одежду. На стеклянные двери супермаркета изнутри были повешены оранжевые листы альбомного формата с рекламой продуктов по самым низким ценам в районе. Среди многообразия марокканских апельсинов, аргентинских яблок, сенегальских бананов и французского алкоголя выделялось следующее:

АНАНАС. 90–50 руб. шт.

КОТ-ДЕ-ВУАР
ООО «Камелот».
Каким-то непостижимым образом иностранное название Берега Слоновой Кости превратилось в Берег Виденный, столь далёкий, почти недостижимый, но вместе с тем такой родной. Сложившись пополам от смеха, я вошёл внутрь, где меня ждали неприветливый молчаливый охранник и осуждающие взгляды, подаренные мне женщинами-кассирами не первой свежести, впрочем, как и многое другое в этом заведении.

У сырного отдела образовалась небольшая очередь из вашего покорного слуги и молодой женщины с трёхлетней девочкой. Пока старшая выбирала, что вечером окажется на столе, младшая попыталась сбежать из своего сиденья в магазинной тележке, но не учла законов гравитации. Я поймал её в пяти сантиметрах от пола и бережно поставил на ноги. Ребёнок даже не успел испугаться. Зато потом, разглядев меня, она состроила предрёвную рожицу, обхватила маму за ногу и уткнулась лицом в самые безопасные джинсы на свете. Девушка отошла от шока и, поблагодарив меня, спросила свою дочурку, что случилось. Если ответ перевести на понятный язык, то он прозвучал так: «Дядя страшный». Пришлось играть на опережение, смеяться и говорить, что всё в порядке, ведь дядя действительно страшный и себя немного запустил. Мы раскланялись с пожеланиями доброго дня. Разобравшись с покупками, они уходили под тихий монолог о том, что одна неизменно позорит другую, оставив меня один на один с тридцатью сортами сыра.
Впервые за последние дни я встряхнулся, был бодр и весел. Захотелось полезных продуктов, коих набралось килограммов двенадцать. Разумеется, среди них оказался и ананас из неведомой страны. Появилось подозрение, что пластмассовая ручка вот-вот отстыкуется от синей корзины, но катастрофы не произошло, и первая ступень осталась на месте. Равновесно распределив покупки по двум пакетам, я вышел на улицу в образе жизнерадостного бомжа-шопоголика и едва не столкнулся с ней. Она поразила меня с первого взгляда. Тонкие линии произвольно расчерчивали пространство, создавали идеальную форму, заключающую в себе синтез инженерной мысли и высокого изобразительного искусства. Моя душа встрепенулась, и передо мной замаячила цель. Сначала ненавязчиво, едва различимо, но, с каждой минутой всё больше проникая в моё сознание, она прочно вошла в мою жизнь. Оставалось найти дилера Mercedes в одном из ближайших городов (наш мегаполис такого позволить себе не мог) и осуществить задуманное.

X

Возвращение из супермаркета на тот момент показалось мне менее захватывающим событием, правда, не лишённым спортивного азарта борьбы и восторга победы над почтовым ящиком: ключей от него я никогда не имел, хотя почту изымал регулярно. Способов было несколько, но захват бумаг между указательным и средним пальцами правой руки по эффективности превосходил все остальные, включая щипцы для кондитерских изделий и пинцет из маникюрного набора. На этот раз в мой почтовый ящик по старой памяти проникло пригласительное письмо на запланированный на следующей неделе ежегодный театральный вечер для истинных ценителей.

Нахлынувшие воспоминания едва не вернули меня к моему жалкому состоянию. Дело в том, что моя жена была и остаётся большой поклонницей театра, вследствие чего нам пришлось вступить в элитный клуб его почитателей. За довольно большие членские взносы мы получали лучшие места, скидки, пригласительные на премьеры и творческие вечера, принимали активное участие в жизни театра. С самого начала я, как мог, противился этой затее и подговаривал её подружек делать вид, что им интересна та или иная постановка. Иногда авантюра срабатывала, и мой вечер оставался свободным от чьих-то жалких потуг изобразить высокое искусство, но неудач было гораздо больше. Теперь в моих руках был билет и программка со списком высокопоставленных гостей, включающим губернатора и мэра с супругами. Поначалу я хотел отказать и не тратить впустую два-три часа своей жизни, но, немного поразмыслив, решил пойти, ведь других планов у меня пока не было.

Программка всё ещё была у меня в руке, когда я зашёл в квартиру. Попытка повесить куртку, разглядывая приглашение, оказалась неудачной, и неконтролируемый рукав смахнул с полки фарфорового самурая. Этот полёт оказался для него последним: такого отношения к себе фарфор, даже японский, вынести не пожелал и распался на осколки разного размера.

Он достался нам совершенно случайно. Приблизительно через полгода после нашей свадьбы у моей двоюродной бабушки случился юбилей, на котором собрались разбросанные по миру представители большой и некогда дружной семьи. Моя троюродная тётка обитала в то время в Японии, откуда привезла целый саквояж безделушек. На торжество мы пришли одни из первых и потому получили возможность покопаться в милых японских штучках. Вееры меня не впечатлили, миниатюрная катана вызвала резкий протест со стороны супруги, и мы сошлись на фарфоровом воплощении японского дворянина. Он простоял на полке в прихожей два с половиной года, и всё это время исправно охранял входную дверь от непрошеных гостей, духов и сквозняков. Он был незаметной, но очень важной частью интерьера, которой будет не хватать после нелепой утраты.

Я принялся убирать осколки с пола, мысленно ругая себя за отсутствие пылесоса. Процесс очень походил на тот, что путём бесконечных проб, логических и ассоциативных размышлений превращает чехарду разноцветных кусочков картона, вытряхнутых из коробки, в альпийский пейзаж или величественный парусник с картинки. Разница лишь в том, что на этот раз результатом будет полупустой полиэтиленовый пакет битого стекла, уже через пять минут после начала уборки со звоном выброшенный в жерло мусоропровода. Сначала я собрал крупные осколки. Всего их набралось пять: согнутая в колене правая нога, левое предплечье, средняя часть спины, правая и левая рука. Края фарфора оказались очень острыми, и я не заметил, как порезался. Внутри левой руки оказался спрятанным крохотный веер. Я аккуратно раскрыл его и поднёс к двери в зал, откуда в тёмную прихожую падал неяркий свет. Исполнение было на высоте: хрестоматийные пейзажи с горой Фудзи на одной стороне и веткой цветущей сакуры на другой. Изысканная ручная работа была помещена мною в шкатулку с обручальным кольцом. Оставшиеся мелкие осколки я смёл в небольшую кучку и аккуратно, в несколько приёмов, отправил вслед за крупными.

Оставался последний элемент – голова воина. Пришлось лечь на живот и прижаться щекой к немытому полу, чтобы хоть что-то разглядеть под платяным шкафом в коридорном полумраке – скорее всего, она закатилась именно туда. Света мало, но за беглецом предательски тянулся неровный след в домашней пыли. Его глаза устрашающе сверкали – даже после смерти в них не было ни капли сожаления, только решимость идти в бой за своего господина. Достать голову рукой не представилось возможным – не хватало длины ладони. На тумбочке для ключей лежала шариковая ручка, которую я арендовал на время у старого ежедневника, исполнявшего роль семейной записной книжки. За время супружества больше половины его страниц были исписаны различными заданиями друг для друга, пожеланиями хорошего дня и нежными признаниями. Удар. Фарфоровая голова отлетела в плинтус и вылетела наружу. Последняя часть головоломки оказалась в моей руке. Из двух пальцев сочилась кровь. Пришлось порыться в старой аптечке среди дырявых блистеров и практически пустых бутылочек, прежде чем мне попался пузырёк с остатками йода. Тёмно-коричневая жидкость обожгла средний и указательный пальцы правой руки, кровь уже не сочилась.

Я надел фартук и впервые за две недели принялся колдовать над плитой. Получился весьма сносный сливочный суп с грибами в количестве восьми порций, овощной салат и лёгкий десерт. После трапезы я устроился на диване и начал поиски автомобиля.

XI

Последние годы мой бизнес приносил пусть и небольшой, но вполне стабильный доход. Больших трат в ближайшем будущем не предвиделось, и я твёрдо решил потратить на себя часть свободных денег. Пятнадцати минут поисков в Интернете хватило, чтобы определиться с местом и временем покупки. Оставалось привести себя и свой туалет в порядок, что заняло оставшуюся часть дня. Рано утром я был на автовокзале, а уже через три с половиной часа достиг пункта назначения. Предвкушение от покупки переполняло меня, полностью освободив от мрачных мыслей. Казалось, что даже природа радуется вместе со мной – минус пять, солнце и штиль очень редко собираются вместе в начале февраля в этой части России.

Преодолевая недоумение, со мной поздоровался менеджер, как того требует корпоративный кодекс поведения, и поинтересовался, чем он может быть полезен. Наверное, стоило соблюсти дресс-код, а не надевать свой старый, почти до дыр затасканный, скейтерский прикид. Я сказал, что хотел бы приобрести Mercedes С 250, но для начала неплохо было бы на нём прокатиться. После преодоления бюрократических формальностей и ознакомления с картой тест-драйва мы оказались внутри уже прогретой машины. Пока я настраивал её под себя, мой спутник говорил заученный текст о преимуществах этой модели, её уникальности и особенностях. Рычаг коробки в положение D. Плавный старт. Менеджер деликатно замолчал, позволяя мне побыть один на один с автомобилем, почувствовать его, восхититься. Манёвры на парковке салона завершились удачно, и мы выкатились на полупустое шоссе. Нога сама надавила на газ, обрушивая всю мощность двигателя на задние колёса. Нас вдавило в сидения, а уши заложило, как при взлёте самолёта. Сосед забеспокоился из-за небольшого нарушения скоростного режима, и я втиснулся в узкие для моего восторга законные рамки. Комфортная посадка, плавный ход, незаметная и очень чёткая работа коробки и двигателя создавала ощущение очень качественной компьютерной игры, словно сидишь на месте, а дорога, автомобили, окружающий пейзаж, покрытые инеем деревья, небольшая стая бездомных собак летят навстречу. Уже через пару минут неровности дорожного полотна и рука с жезлом, вытянутая служителем закона, стряхивают с происходящего налёт ирреальности. Пассажиры пристёгнуты, скорость не превышена, документы в порядке. Счастливого пути. Через двести метров – разворот и обратная дорога к автосалону.

Настало время сменить такт на чутьё, и мне было предложено осмотреть автомобили на стоянке салона. Особой необходимости в этом не было: я заранее осведомился о наличии автомобилей, но из вежливости согласился на небольшую прогулку. Передо мной открывали свои двери белые, тёмно-серые и серебристые воплощения двести пятидесятого, хотя мой взгляд не отрывался от единственно правильного чёрного. Особая серия, Avantgarde, тёмный салон и комплект зимних шин с весёлым резиновым человечком на ободе, некогда названным великим русским писателем крайним проявлением человеческой пошлости, в подарок. Я возьму её.

На оформление всех необходимых бумаг ушло около получаса, по истечении которого я проследовал в кассу автосалона. Там я раскрыл свой рюкзак с воспетыми тремя полосками на кармане и вынул восемь пачек пятитысячных купюр. Я сразу заплатил за страховку, чтобы не тратить время. Когда с формальностями было покончено, мне вручили ПТС, ключи, страховой полис и начищенный до блеска автомобиль. Летние шины в багажнике, транзитные номера на предписанных правилами местах. Счастливого пути!

Минут пять было потрачено на то, чтобы точно настроить водительское место и зеркала заднего вида. Глубокий вдох, небольшая задержка дыхания, выдох. Приветственный взмах рукой, и мы покидаем территорию автосалона по уже знакомому маршруту.

Путь до ближайшей заправки был проделан в абсолютной тишине.

До полного.

Настало время проверить в деле аудиосистему, и я отправил в cd-чейнджер три диска. Для того, чтобы насладиться всей полнотой звучания, я поставил дебютный альбом трёх альтернативных волшебников из Самары – «Фею Драже», затем другое трио перенесло моё сознание в эпическое совершенство чёрных дыр и откровений. Напоследок, когда город трёх радиоактивных сосен остался позади, а обострённое чувство прекрасного требовало отдушины DIY [2] , из динамиков полились звуки второго альбома лучшей русскоязычной панк-группы. Я громко соглашался с ними в бесполезности унитаза летом, а полное невежество Памелы Андерсон относительно познаний в русском языке навевало щемящую тоску. А ведь и вправду, мне не судьба с тобой проснуться, Пэм!

XII

Стокгольмский синдром – бред с точки зрения здравого смысла. Но если взглянуть на него с головокружительной высоты коммерческого успеха и добавить немного творчества, то получится весьма сносное средство от скуки для стареющих домохозяек, подверженных острым приступам романтизма. Дешёвые и не очень голливудские боевики, слезливые мелодрамы, заезженные телесериалы, эксцентричные французские комедии – массовая культура может бесконечно долго высасывать из этого псевдонаучного явления деньги, лишь изредка преподнося своим потребителям шедевры вроде одноимённой песни Blink 182. Но где было бы его место, если бы в тот злополучный банк на исходе лета 1973 года ворвался не душка Улссон, а безбашенный фанатик, заранее распрощавшийся с жизнью, ради очередной бредовой идеи или вечной жизни в гипотетическом раю. Одно дело, когда перед тобой загнанный, запутавшийся в жизни человек с такими же или чуть большими проблемами, что и у тебя, который знает о том, как держать в руках оружие только из фильмов про войну или полицейских. Он никогда не выстрелит, потому как не знает, где находится предохранитель, не станет пытать ради удовольствия, не закроется тобой как щитом. Его можно понять и даже, руководствуясь душевным порывом, принять его точку зрения, ведь практически каждого в этой жизни что-то не устраивает или раздражает. Политики, войны, счета за квартиру, идиот-начальник, цены на бензин – вокруг миллионы поводов взорваться, выплеснуть свой гнев и идти дальше, переживая о том, что накануне зря разбили витрину «Макдака».

Иначе складываются обстоятельства, когда напротив оказывается безжалостный убийца, для которого казнь такое же привычное дело, как обед или прогулка по горам. Его рука не дрогнет, отправляя на тот свет очередного неверного. Сомнение, сострадание, жалость – отвлечённые понятия, слова, лишённые для него всякого смысла, ведь их придумали слабаки, чтобы безрезультатно искать в них оправдание своему безволию. Плутая в лабиринтах понятий, их затуманенный логикой разум не понимает, что жизнь – это не абстрактная высшая ценность, а вполне конкретное средство достижения цели, и философия совершенно бесполезна, когда речь идёт о выживании. Череда событий влечёт за собой лишь череду событий, а в конце рай и вечное блаженство. Идея, в сущности, философская, но это противоречие никого не смущает.

Три ряда вперёд и четыре места влево – очередной герой эпизода сидел там в позе мыслителя, слегка раскачиваясь вперёд-назад в попытке побороть накатывавшие волны истерики. Ему это удавалось, если не обращать внимания на редкие всхлипывания да мелкую дрожь по всему телу. Соседи, насколько позволяли обстоятельства, старались его успокоить, чтобы не навлечь на себя гнев террористов. Их поглаживания-нашёптывания, естественно, оказались напрасными, и эмоционально-психологический барьер был сметён потоком слёз. Бедняга совсем расклеился, всхлипы сменились рыданиями – страх окончательно подчинил его сознание, подавив инстинкт самосохранения. Бандиты отреагировали мгновенно: выволокли его в проход, пару раз пнули, приставили к виску пистолет. На вопрос, хочет ли он жить, парень не отреагировал, не в состоянии совладать со своим телом, продолжил биться в конвульсиях. Тогда палач выстрелил в пол рядом с ним и повторил вопрос. Истязаемый притих, но на контакт всё равно не пошёл, и головорезам пришлось ещё пару раз повторить свой лишённый логики вопрос, сопровождая его выстрелами в потолок, пока тот наконец не согласился, мотая головой и быстро приговаривая «дахочудахочу…». Дальше мы увидели сцену словно из старого военного фильма о первых днях Великой Отечественной, когда в небольшом карьере были выстроены в ряд советские военнопленные, к виску крайнего из них гитлеровский офицер приставил свой браунинг и вёл светский спор со своим братом корреспондентом о том, сколько человек можно убить одной пулей. Началась заваруха, и один из братьев был убит точно. О дальнейшем развитии сюжета память моя умалчивает, думаю, речь там шла о самоотверженном подвиге наших солдат.

Бандиты сцену спора пропустили, видимо, уже обладая определённым багажом знаний по этому вопросу. Первый террорист поднял свою жертву за воротник рубашки, поставил на ноги, вложил ему в руку пистолет и приставил к виску сидевшей с краю женщины. Второй, со словами «чтоб дольше мучился» (не передаю акцент), направил дуло автомата бедолаге в живот. Его руки и челюсть тряслись сильней, чем у Мухаммеда Али на открытии олимпиады в Атланте, отработанная жидкость покинула тело, обнажив природу страха. Его мишень побелела прямо на глазах, насколько можно было судить по изменившемуся цвету её красивой длинной шеи. Она так и не повернула лица в сторону своего палача. Почти все, кто сидел в этом ряду, стали беззвучно рыдать, хотя ни один не посмел отклониться вперёд или назад в бесполезной, но не лишённой смысла попытке увернуться от пули. Первый схватил импровизированного палача за загривок, прошептал что-то вроде «либо они, либо ты», и начал считать. Раз. Два. Уже собрался сказать «три», как неожиданно рука у нерешительного убийцы перестала трястись, он громко закричал и нажал на курок. Осечка! Пистолет выпал из его рук. Потеряв сознание, выжившая приговорённая медленно сползла на пол. Сосед тут же кинулся к ней на помощь. Потрясение было столь велико, что привести её в чувства ему удалось только минут через пять лишь для того, чтобы она невольно стала спасительницей одной или нескольких жизней.

Пока же он колдовал над ней, палач-неудачник затравленно озирался по сторонам, неизменно натыкаясь на холодные осуждающие взгляды тех, кто относительно беззаботно развалился в своих уютных креслах. Легко делать выводы из ситуации, в которой ни разу не доводилось оказаться, но именно так поступают все суды от мирового до Страсбургского. Общество вынесло свой морально-этический приговор, в очередной раз не имея на то никаких, даже формальных, прав. На сцену вышло Отчаяние, столь уверенно чувствующее себя в свете софитов. Осуждённый, естественно, начал кидаться ко всем, кто сидел рядом, вполне справедливо отрицая свою вину. Он схватил за руку сидевшую рядом женщину средних лет и закричал ей в лицо, что выбрала бы она. Резко повернулся к бывшему соседу, склонившемуся над ещё не вернувшейся в сознание дамой, и спросил, неужели тот предпочёл бы пулю в живот. Мужчина не был настроен на диалог и только отмахнулся от него, как от назойливого комара. Он продолжал бессистемно метаться от одного заложника к другому, тряс людей за плечи, но никто не отвечал на его вопросы. Затравленный безмолвной толпой, несчастный внезапно остановился посреди прохода, упал на колени, закрыл голову руками и замер в таком положении.

Террористы были очень довольны увиденным спектаклем, много смеялись и переговаривались – каждый спасается от скуки как может. Они, получая удовольствие от коктейля неподдельных человеческих эмоций, на какое-то время потеряли бдительность – пистолет продолжал лежать на полу. В итоге институт общественного порицания сработал безотказно, пробудив в осуждённом первобытный страх перед одиночеством, изгнанием из стаи, что в итоге оказалось страшнее смерти. Осуждённый схватил пистолет, приставил дуло к виску и спустил курок. Неожиданно для всех раздался выстрел. Пуля прошла насквозь и ранила в плечо на тот момент главную неудачницу вечера, только что занявшую своё место.

Она снова лежала на полу без сознания, только на этот раз травма душевная сменилась очень серьёзным ранением. Сосед, приводивший её в чувство минуту назад, занял было исходную позицию, но, оценив свою бесполезность, громко спросил, есть ли в зале врач. В паре рядов за нами произошло шевеление, женский голос свирепым шёпотом сказал мужчине, что он анестезиолог и делать ему там нечего. Но высокого брюнета с бездонными, как у Бельмондо, глазами, его любимой гарпии удержать не удалось, и он вызвался оказать первую помощь. Кивок автомата выдал ему разрешение пройти к истекавшей кровью женщине. Тем же немым способом склонившегося над ней соседа назначили ассистентом. Доктор энергичным жестом скинул пиджак, снял галстук и засучил рукава. После кратковременного осмотра он заключил, что рана серьёзная: пуля застряла в плечевой кости. Затем он попросил своего помощника разорвать отвратительно-розового цвета рубашку на бинты для перевязки, сам же принялся мастерить жгут, чтобы остановить кровотечение. Зал завороженно следил за его точными, лишёнными бесполезной суеты, размеренными движениями, казавшимися невероятно быстрыми. После оказания первой помощи врач сказал, что это временная мера и необходима госпитализация. В противном случае прогноз неутешительный – большая потеря крови, заражение, агония, смерть. При этих словах его невольный ассистент начал озираться по сторонам, словно только теперь он смог осознать, что происходит вокруг. Сидя в луже крови, он тщетно умолял террористов передать раненую зрительницу властям, в безумном исступлении взывал к их человечности и состраданию. Его доводы игнорировали, но он не сдавался, каждый раз натыкаясь на безразличные взгляды и надменные улыбки палачей. Будаев подошёл к нему и спросил, кем ему приходится эта женщина.

Мужчина сдавленно прошептал, что они женаты и ждут ребёнка – эта новость волной пронеслась над головами заложников. Только теперь из его глаз потекли крупные слёзы. Определить логику чужих поступков практически невозможно. Вряд ли у безжалостного убийцы дрогнуло сердце, но он приказал своим подчинённым найти способ доставить раненую женщину на позиции федералов. О том, что приказ исполнен, мы узнали чуть позже.

XIII

Нас познакомил Мартен Паж. Это случилось в книжном магазине, куда я случайно забрёл, подчинившись внутреннему голосу. Он обещал мне нечто особенное и не обманул моих ожиданий. Можно часами ходить между стеллажами, заставленными всевозможной литературой, и уйти ни с чем. В особенно неудачные дни я постоянно натыкаюсь на рекомендованные кем-то шедевры, как правило, не имеющие абсолютно никакой ценности, кроме гигиенической, и прочую любовно-детективную муть. А бывает достаточно всего пяти минут и пары промахов, чтобы получить жемчужину в свою и без того небедную коллекцию. На этот раз мне невероятно повезло, и в бессистемном поиске я наткнулся на очень хорошо изданную французскую серию, в которую попала бесподобная «Стрекоза её восьми лет». Я помню, как от одного названия у меня по спине пробежала сладкая дрожь от предвкушения высшего наслаждения, какое только способна доставить литература. Я открыл книгу, и улыбка Фио заворожила меня с первой же страницы, навсегда оставив за собой уютную комнату в общежитии моего любящего сердца.

В тот момент, когда я захлопнул книгу, её бесконечно прекрасные голубые глаза бесцеремонно ворвались в мою жизнь. Разрушительная волна цунами прокатилась по моей душе, не пощадив моего прошлого, настоящего и будущего. Она была обворожительна и очень мила в своём стильном чёрном пальто, синих джинсах и полусапожках на небольшом каблуке. Шарф был элегантно обмотан вокруг ручки сумочки: в магазине душновато. Я онемел от восторга, возможно, впервые в своей жизни столкнувшись с идеальным образом женщины, который много лет назад был создан сознанием бескомпромиссного юноши и хранился в его глубинах именно для этой минуты. Сколько раз я представлял себе эту милую улыбку и слегка вздёрнутый носик, глаза с искоркой лукавства и волнистые волосы. Сколько раз я пытался отыскать всё это, изучая проходящих, проезжающих, пробегающих мимо девушек, а когда неожиданно столкнулся со своей избранницей, был совершенно к этому не готов. Казалось, что прошёл час, пока я смог сосредоточиться, когда на самом деле моя душевная революция уместилась в паузу между двумя ударами капитулировавшего сердца.

Вдобавок к невероятной внешности природа одарила её очень красивым бархатистым тембром голоса, прибегнув к помощи которого, она пыталась мне объяснить, что этот экземпляр книги последний, а ей он крайне необходим. Я согласился обменять напечатанный роман на посещение ближайшей кофейни и, в идеале, на роман реальный. Это был совершенно чудесный час. Я пил раф, она потягивала свой ирис, и мы болтали о литературе и о роли хорошего чизкейка в разговоре об искусстве.

Смешно подумать, но мы были настолько увлечены беседой, что совершенно забыли представиться друг другу. Когда мы синхронно вспомнили об этом накануне второго свидания, то решили сохранять инкогнито и дальше, продержавшись в состоянии полного неведения почти месяц. Презрение одного из основополагающих правил этикета очень быстро сблизило нас, раскрепостило, дав волю фантазии: мы выходили из положения с помощью всевозможных прозвищ, правда, лишённых обычного для них налёта пошлости.

Однажды подруги окликнули её, когда мы прогуливались в один из последних тёплых дней той осени, и наша тайна перестала существовать. Они в шутку ругали её за то, что она прятала такого милого молодого человека от своих друзей-людоедов, а я улыбался и думал о том, какое красивое и подходящее у неё имя. Как только самоназванные Сирены удалились, я открылся, и мы сошлись на том, что у нас идеальные имена.

Мало что может сравниться с первыми днями и неделями взаимоотношений, обещающими стать идеальными. Мы много гуляли, благо октябрьская погода ещё позволяла, разговаривали обо всём подряд, в том числе и о литературе, которой многим были обязаны. В её предпочтения странным образом входили поэты-символисты и пара типично женских штучек вроде Экзюпери и Ремарка. Её удивляло моё увлечение Набоковым. По моему совету она прочитала «Дар» и осталась совершенно безучастна. Но через пару лет, наткнувшись на «Просвечивающие предметы», влюбилась в американский и швейцарский периоды его творчества.

Всё было настолько идеально, насколько это вообще возможно, словно мы не встретились, а совпали, и совместная жизнь была прекрасной иллюстрацией толстовского счастья по-своему. Наша первая ссора случилась через месяц после знакомства по вполне пустяковому поводу – мы претендовали на одну и ту же половину кровати. Бессмысленность спора обнаружилась уже на утро – мы лежали валетом поперёк кровати у изножья. Я слегка прикусил большой палец на её левой стопе, и мир был восстановлен, хотя мы и не успели сказать своему оружию «Прощай!»: битва подушками считалась в нашем доме лучшей зарядкой.

XIV

На этом месте стоял дом, в подвале которого три недели провёл в заточении предводитель крестьянского восстания Емельян Пугачёв. Неплохая энергетика для храма искусства.

За полтора века своего существования театр перестраивался несколько раз, и каждый архитектурный стиль оставил свой неизгладимый след. В самом начале последней четверти девятнадцатого века один отставной капитан не смог более сопротивляться тяге к прекрасному и всего за год выстроил внушительный по тем временам развлекательный комплекс губернского масштаба. Под одной крышей оказались гостиница, ресторан и театр, вскоре разорившие своего создателя. Новый хозяин оказался натурой менее утончённой и потому в дела театральные совсем не лез. Вместо этого очаг культуры сдавался любому способному его содержать и платить аренду прижимистому купцу. Потом был пожар и ремонт, затем пришли гражданская война и советская власть. Про театр вспомнили только в шестидесятых, когда опять же за год придали ему современный облик архитектурного монстра. Половину исторического фасада снесли. Главный вход был перенесён в заново отстроенную северную часть здания из стекла и бетона – характерное архитектурное решение того времени. Здесь разместились просторный вестибюль и гардероб на первом этаже, буфет и мужская уборная на втором. Всё очень строго и без особых изысков в интерьере, чуждых пролетарскому сознанию. Чуть левее от главного – вход служебный, для избранных с пропусками и известных лиц. Зрительный зал остался ещё от первой постройки, и если бы не простенькие откидные кресла, эффект от попадания в иную эпоху, где правили кринолин и хорошие манеры, смешанные с дорогим коньяком и французскими духами, был бы гораздо сильнее. Остальные помещения театра практически не перестраивались, изредка переживая лишь косметический ремонт. Так, сохранились кованые лестницы, ведущие на третий ярус, здание ресторана и гостиницы переоборудовали в подсобные помещения, костюмерные и мастерские. Собственно, второе здание театрального ансамбля практически не изменилось, сохранив архитектурные очертания, характерные для рубежа прошлого и позапрошлого веков. Сквозь его двери обычные посетители попадают в Малый зал, где дают представления молодёжные труппы, протекает репетиционный процесс, а также проходят собрания служителей Мельпомены и Талии по наиболее важным вопросам жизнедеятельности театра.

Примерно такую же площадь, как и театр, занимает бывшее здание обкома, а ныне – областной администрации, пристроенное к нему с восточной стороны. Если смотреть сверху, то вместе они образуют квадрат с общим двором. Возможно, такой близостью, а также наличием весьма недурственной столовой в здании театра (вход с торца) можно объяснить крайнюю любовь местных чиновников всех рангов к этому месту.

Иные мотивы у первых лиц региона, для которых посещение театра событие, скорее, имиджевое, а потому крайне необходимое. Что ж, порой политические очки приходится зарабатывать нечеловеческими усилиями: два акта «Фиалки Монмартра» или «Шуток в Глухомани» не пожелаешь и американскому президенту. Справедливости ради стоит отметить, что театр приносил весьма солидный по региональным меркам доход и был едва ли не единственным учреждением культуры с положительным бухгалтерским балансом. По совершенно непонятным причинам любое представление, даже в будние дни, сопровождается аншлагом, и рационального объяснения этому явлению найти нельзя. Можно до бесконечности размышлять о том, что для жителей города театр – это последнее место, куда они могут пойти, чтобы отдохнуть душой, выйти в свет и встретить там по-настоящему интеллигентную публику. Но всё это пустые разговоры.

Возможно, духом успешности это место заразил лично конвоировавший Пугачёва будущий фельдмаршал Суворов – величайший русский полководец, за всю жизнь не проигравший ни одного сражения.

XV

Трамвай отстучал свои обычные позывные и нехотя, поскрипывая всем своим существом, перевалил через перекрёсток. Путь к заветному месту на парковке возле театра оказался свободен. Спустя несколько секунд тёплый и уютный салон моего новенького автомобиля сменился на никак не совместимые с жизнью минус тридцать на улице, вселившие в мой опорнодвигательный аппарат небывалую прыть. Очереди на входе не оказалось, и, миновав кассу, я оказался в вестибюле театра. С нашего последнего выхода в свет здесь ничего не изменилось. Те же приятные и улыбчивые дамы-контролёры на входе, и чуть менее довольные своим местом в этом заведении гардеробщицы, кривящие губы, когда на подкладке верхней одежды зрителей не оказывается петельки , и им приходится применять то, с чего не так давно стал начинаться театр, оставив в далёком прошлом творчество, новаторство и вызов. Мраморный пол, ещё не осквернённый зимней слякотью, отражал сияние элегантных светильников, искусно имитирующих произведения богемских стеклодувов, бордовые с золотом портьеры на больших окнах придавали этому месту солидность. Небольшие банкетки размещали на себе желающих спокойно насладиться великолепием недавно оконченного ремонта, придавшего утраченный, было, блеск величественной архитектуре трёх эпох: русского классицизма, наполеоновского ампира и советского реализма ранней брежневской эпохи. Величественная мраморная лестница на второй этаж – четырнадцать ступеней до площадки для фотографирования и отдыха, двенадцать после – как гласит памятная табличка, являет собой дар от местного мецената, некоего Павлова JI. М., всем жителям и гостям города. С ним мне довелось познакомиться на балу, посвящённом реставрации театра, около пяти месяцев назад.

Выглядело это приблизительно так.

– Добрый вечер, госпожа N. – Расставив руки в стороны, словно для сердечных объятий, к нам направился режиссёр театра, вовремя заменивший семейное приветствие любезным поцелуем ручки моей жены. – А это, надо полагать, ваш супруг. – Его рука протянулась в мою сторону. – Очень приятно.

– Не могу сказать… – Укол. Резкая боль от вонзившейся в правый бок английской булавки, ловко спрятанной женой в своей ладони, заставила меня прерваться на полуслове и изобразить натужную улыбку. – Тоже рад.

Далее последовал обычный обмен любезностями, посвящённый платьям, причёскам, цветущим видам и чудесной погоде.

– А вот и наш сегодняшний дебютант, – словно повинуясь жестам нашего собеседника, от небольшой кампании справа отпочковался полненький человечек и направился к нам.

– Добрый вечер, сеньора. – Его пухлые губы коснулись нежной кожи тыльной стороны правой ладони моей супруги. Дежурный поцелуй руки, принятый в этом обществе для поддержания внешнего антуража светскости.

– А с этим молодым человеком вы, пожалуй, незнакомы. Разрешите представить, – представляет меня. – А это наш обожаемый Любим Мартынович Павлов.

– А, – протянул я, – человек-причастие. – Укол. – Наслышан, наслышан. – Ещё укол. – Вы теперь играете?

– Так, – изобразив лёгкое смущение, опустил глаза наш новый собеседник. – Маленький эпизод.

– Маленьких ролей не бывает, – сказала любимая, предчувствуя мой следующий ход.

– Безусловно, – неуместно вставил режиссёр.

– Даже кофе надо подавать с достоинством рыцаря. – Булавка впилась глубоко под кожу и там осталась, но это того стоило. Любим Мартынович густо покраснел и замялся. Что ж, дорогая, спасай положение, как часто ты это делаешь!

– Желаю вам удачи на сцене, уверена, что всё пройдёт хорошо. – Она умеет быть очень милой. Пара улыбок, мы раскланялись с нашими собеседниками и пошли вверх по лестнице, ведущей к туалетам, буфету и входам на первый ярус балконов: она – копошась в сумочке, я – извлекая из тела булавку.

– Ты меня позоришь перед людьми.

– Согласись, я держался молодцом, даже не закричал.

– Видел бы ты себя со стороны.

– Кстати, откуда взялась булавка? – И я вложил пыточное орудие в подставленную ладонь.

– Домашняя заготовка. Ты становишься предсказуем.

Мы прошли в зал. В тот вечер давали похабщину Бернарда Шоу «Великая Екатерина», написанную им для мисс Гертруды Кингстон. Даже улыбка моей жены, всегда ясная при соприкосновении с прекрасным, напоминала симметричную судорогу. Приблизительно на сороковой минуте этой изощрённой пытки на сцене появился наш недавний знакомый-меценат, любезно подносящий императрице кофе на подносе, растягивая в подобострастной улыбке своё и без того полное лицо до невероятных размеров. Остатки приличия были уничтожены, чем я моментально воспользовался с особой жестокостью.

Я вскочил и громко сказал: «И вот за это человек заплатил бешеные деньги?». – Ответа не последовало, в руках у дебютанта задрожал поднос, и одна чашка разлетелась вдребезги, столкнувшись с непреодолимой преградой в виде деревянного пола сцены. – «Я в буфет».

Но вот удивительная вещь: добравшись до буфета, я обнаружил очередь. Оказалось, что мой акт немилосердия пришёлся на конец первого акта откровенного идиотизма, и опытные театралы, с закрытием занавеса обретающие способность проходить сквозь стены в целях оккупации подступов к гардеробу, кабинкам в туалетах или буфету, уже заказывали дешёвый коньяк и обсуждали мой демарш. Мне же захотелось сладкого, и я сосредоточился на невероятно сложном выборе между двумя видами пирожных. Появилась моя супруга. Я попытался вовлечь её в этот увлекательный процесс, но чуда не произошло – она осталась безучастна. Победил молочный шоколад с миндалём, по крайней мере, он в упаковке и точно не просрочен.

Даже теперь по прошествии времени я думаю, что это того стоило и мой поступок немного всколыхнул скучнейшее из болот. Разумеется, мы помирились, но этот случай в очередной раз подчеркнул, насколько разными были наши взгляды на жизнь.

Пауза казалась необходимой мерой, и я отлучился в уборную. Дверь, с изображённым на ней чёрным силуэтом джентльмена, практически не закрывалась, любезно впуская и выпуская господ. Я вошёл в первый зал с зеркалами на левой стене и строгим рядом раковин под ними – единственное место для курения в здании театра и едва ли не самое шумное. Миновав по замысловатой траектории группы по интересам, я достиг второго зала: кабинки слева, писсуары справа. Всё здесь, как и в остальном здании, светилось недавним ремонтом, хотя характерный для провинциальных уборных запах так никуда и не делся. Я пристроился к третьему писсуару от входа. После начала процесса, дарящего ни с чем не сравнимую лёгкость, а порой и блаженство, я заметил, что мой сосед слева издаёт странные звуки, повернул голову и увидел красное от злости лицо главного режиссёра.

– Мы сейчас не в том положении, чтобы махать кулаками, – начал я. – По меньшей мере, это будет выглядеть смешно. Но, тем не менее, раз уж вы здесь, позвольте мне высказаться. То, что творилось на сцене, является преступлением, и скажите спасибо, что я не требую обратно деньги за билет. Вы и раньше редко блистали, но сегодня – это просто терроризм. Надеюсь, вы сможете отыскать в себе хоть какие-нибудь ростки таланта и поставите что-нибудь стоящее. – Привёл себя в порядок. – Разрешите откланяться.

Ответа так и не последовало, и я вышел обратно к своей супруге.

XVI

За прошедшие пять месяцев практически ничего не изменилось, разве что кавалеры и их дамы оделись теплее. Моя персона не вызвала никакого интереса у местной публики, и я принялся расхаживать вдоль стены, увешанной стройными рядами фотографий артистов театра. Чёрная лента в нижнем углу фотопортрета лучшего актёра повергла меня в состояние шока. Остались пара великолепных актрис и добротный звукорежиссёр, но покойный был несомненным гением, затерявшимся в нашем захолустье. Когда этот человек творил на сцене, любая постановка имела смысл. Его искромётная манера продавать дождь завораживала, спасая от убогого уныния, некогда созданного Ричардом Нэшем, и растянутого на жуткие два с половиной часа, не включая антракта. А что может быть ценней для актёра, чем дар обратить любую, даже самую неудачную, постановку в свой небольшой творческий успех? И пусть литературный донос из набоковской «Камеры» в его исполнении был комичен, а не наполнен трагизмом первоисточника, это была работа настоящего маэстро: сильная, страстная, безапелляционная, истина в последней инстанции. Я понятия не имею, почему этот человек служил в местном театре, но во время каждого выхода на сцену он светился тем самым необычным светом вдохновения, который позволяет художнику отдавать свою душу без остатка, получая взамен совершенно волшебное чувство творческого превосходства над повседневностью.

Теперь он ушёл. У меня защемило сердце при мысли о том, что на смену незаурядным, талантливым личностям приходят такие персонажи, как Любим Мартынович. Хотя без них нам было бы намного труднее распознавать гениев.

Заиграл невесть откуда взявшийся струнный квартет. Музыка разлилась по залу, напоминая собравшимся об особенном статусе сегодняшнего вечера. Пожилая дама прошлась по моему правому ботинку, но извинений не последовало. Вендетта не состоялась, невзирая на итальянское происхождение пострадавшего. Теперь он отличался от своего брата с левой ноги на один отпечаток чьей-то грязной подошвы. Мне определённо начинало здесь нравиться, жаль только поговорить не с кем.

Прозвучал первый звонок, и я похромал вниз к входу в партер. Публика всё прибывала, и толпа у гардероба даже не думала уменьшаться. Дамы всех возрастов толкались у зеркал, поправляли причёски и мило болтали о всякой чепухе, как бы между делом выставляя напоказ свои украшения. Я попытался быстро проскочить мимо этой традиционной ярмарки тщеславия, но вынужден был отреагировать на отпущенные в мой адрес шпильки. Оказалось, что атака на мой ботинок была спланированной акцией, а общее мнение заядлых театралов нашего города гласило, что таким недалёким и бесчувственным мужланам не место в храме искусства. (Прежние заслуги ещё свежи в памяти соотечественников!). Пришлось посоветовать моим критикессам следить внимательней не за мной, а за своими мужьями, которые уже успели отметить поход в культурное заведение в переполненном буфете. Мой ответ заставил их губы сжаться, а глаза – сузиться в попытке изобразить презрение, что неминуемо вызвало смех – лучшее оружие, как утверждают неисправимые пацифисты, – передо мной стояли четыре подобных треугольника с небольшой разницей в комплекции и цвете одежд. Как гласит старая боксёрская мудрость, пока соперник в нокдауне, надо добивать. Мы могли бы и два часа обмениваться колкостями, в любом случае это лучше, чем наблюдать за мучениями актёров и зрителей в общей попытке выстрадать эстетическое удовольствие, но я проявил великодушие к потерявшим дар речи оппонентам. Неприятный инцидент если и не был исчерпан, то, по крайней мере, уже заигран. Я раскланялся и проследовал в отреставрированный зрительный зал.

Балконы были выкрашены в белый цвет и украшены копией дореволюционных позолоченных декоров. Ряды новых мягких кресел, обитых тёмно-зелёной тканью, стояли в полной готовности принять своих первых седоков. Бордовый ковролин, ещё не истёртый и не заляпанный напитками, шоколадом и сущим проклятием для подошв – жевательной резинкой, был постелен очень добротно, и даже стыки можно было отыскать не сразу. Коричневый занавес по традиции нёс на себе трагическую и комическую маски

– стандартная ноша в набившем оскомину антураже. Венчала это великолепие переливающаяся ослепительным светом огромная люстра из чешского хрусталя.

Процесс заполнения зрительного зала – один из самых восхитительных танцев, поставленных когда-то в древности и записанных в человеческих генах путём бесконечных повторений. Несмотря на различие географических мест, эпох и участников, сюжет и хореография остаются примерно одинаковыми, как будто смотришь «Спящую красавицу», но в разной постановке. Все роли заранее расписаны. Сюжет знаком до боли. Билетов нет.

Первый звонок прозвучал, и двери зрительного зала распахнулись словно занавес. Entrée [3] . Появляются действующие лица. Одни ведут беседу, другие пришли большой компанией и, пытаясь перекричать друг друга, шумят, третьи входят в одиночку и молча занимают свои места, чему предшествует поиск. Можно пробежать вперёд своих приятелей и, наклонив голову набок, распознать в арабских цифрах номер нужного ряда, en tournant , [4] замахать им рукой. Или исполнить небольшое pas de deux [5] : взяв свою девушку за руку и заранее ознакомившись с планом зала, уверенно провести её к своим местам. Самоуверенные посетители с хорошим зрением с высоты своего роста легко определяют искомые цифры на спинках откидных кресел, не прибегая к столь любимым поэтами arabescues [6] . Но большинство из вновь входящих немного наклоняются над заветной табличкой, дабы окончательно убедиться, что роль исполнена успешно.

Сложно определить, зачем люди проникают в зал после первого звонка, но среди них есть пренеприятные личности, своего рода театральные вредители. Они занимают крайние кресла практически на каждом ряду, после чего не менее десяти раз до начала спектакля мило улыбаются, relevé [7] , вытянувшись в струнку, чтобы пропустить кого-нибудь поближе к середине. Своим поведением они бесцеремонно нарушают границы личного пространства, взимая налог на хорошие места с более удачливых или предусмотрительных зрителей.

Вот молодая пара, хотя возраст на самом деле неважен, через pas de bourres [8] пересаживается чуть ближе к сцене или середине ряда, словно это увеличит удовольствие от представления. Следом за этим появляются Спорящие из-за мест. В одних случаях им приходится возвращать себе оплаченную часть территории, в других – извиняться за свою невнимательность, потому что ошиблись номером ряда.

Последующие волны театральных мигрантов повторяют те же действия, за исключением детей, которые поначалу ведут себя спокойно и очень послушно, находясь под впечатлением от новой обстановки. Проходит несколько минут – и они вновь мило обезьянничают, доставляя себе радость, а родителям или учителям неудобство.

Coda [9] . Звучит третий звонок, гаснет свет. Но занавес опускается только минут через десять после начала спектакля, когда безнадёжно опоздавшие зрители, вымолив прощение у контролёра, проникают в зал, оттоптав не одну ногу, находят в темноте своё место и путём предъявления разрешения на посадку изгоняют со своих мест незаконных захватчиков.

Fin [10] .

XVII

Искромётного бурлеска не наблюдалось уже минут тридцать. Крупная рыба в лице губернатора или мэра не попалась в руки террористов, а потому вступать в переговоры с властями они не торопились, если не считать редких выстрелов по кольцу оцепления, о которых мы узнали чуть позднее из выпуска новостей.

В очередной раз убедился в том, что ожидание – одна из самых изощерённейших пыток, придуманных человеком. Страх кристаллизовал биомассу заложников, подчинив их действия единому алгоритму повиновения. Их движения скованны, их мысли косны, даже дыхание вполовину лёгких стало нормой. Задеревеневшие мышцы шеи не позволяли повернуть голову, чтобы посмотреть на соседа, а перекинуться парой слов – немыслимое богохульство перед лицом наших палачей.

Если бы вместо этой беспощадной бойни мы все оказались в зрительном зале кинотеатра, а вышеописанные события были частью нового фильма Тарантино, то в этой сцене, над неподвижно застывшими головами, должна была порхать беззаботная бабочка. Гадать о музыкальном сопровождении её полета бессмысленно – у Квентина могут быть тысячи верных вариантов. Камера усердно следит за ломаной траекторией её полёта и, несмотря на старания оператора, иногда теряет на время свою элегантную цель (неплохой приём, чтобы подчеркнуть спонтанность действия). Путешествие близится к концу, идеально ровный, гладкий череп одного из заложников становится импровизированным аэродромом. Крупный план: Madeleinea lolita (а это именно она) практически неподвижно сидит на блестящей полусфере, лишь слегка поводя своими крохотными пёстрыми крылышками. Хлопок. На лоснящуюся лысину обрушивается чья-то волосатая рука, припечатывая несимметричное изображение незадачливой путешественницы к тёплой наковальне. Музыку сменяет отвратительный смех. Иронично и то, что на Земле найдутся учёные, готовые убить за возможность изучения этой редчайшей бабочки, ведь добраться до ареала её обитания способны лишь отчаянные фанатики. Жаль, что всё это лишь плод распоясавшегося воображения, но даже оно было не способно спасти от всё нараставшей зубной боли.

Радость переполняла меня, когда два дня назад я вышел из кабинета стоматолога с сияющей улыбкой и средней пробоиной в моём недельном бюджете. Тогда мысль о том, что мне снова придётся лежать под ярким светом с трубкой слюноотсоса (ужасно корявое слово) в разинутом рту, казалась просто невыносимой и вытягивала из меня пустые обещания чистить зубы после каждого приёма пищи. А теперь моей заветной мечтой было улечься в том самом кресле с видом в начале на шумный проспект, затем на потолок; на правой от окна стене небольшой плакат с одинокой яхтой посреди безмятежного океана, на левой – пусто. Услужливая медсестра с помощью своего адского прибора фехтует с моим языком, чтобы я не захлебнулся слюной и стекающей со сверла водой. А врач (очень привлекательная женщина лет на десять старше меня) с маниакальным упоением создаёт зуб вокруг последней целой стенки. Я старался думать о чём угодно, лишь бы не возвращаться к неумолимой действительности, и с каждым разом погружался в неё всё глубже, беспомощно ощущая, как спасительная нить воображения ускользает из рук.

Совершенно неожиданно заложники получили небольшое послабление. Со стороны казалось, что какие-то планы были нарушены: террористы сначала собрались на небольшой совет в глубине сцены, а затем и вовсе покинули зал, оставив нас под символической охраной из пяти человек. Это немного разрядило обстановку, и мы стали вести беседу, насколько это было возможно в нашем положении. Поначалу мы перешёптывались короткими фразами, выдерживая довольно внушительные паузы и озираясь на бандитов. Раз за разом мы всё больше убеждались, что совершенно их не волнуем, соответственно, паузы становились короче, а предложения длиннее.

Очень кстати у брюнетки в сумочке нашлось обезболивающее, и я незамедлительно разжевал отвратительнейшую на вкус пилюлю, заев её пластинкой фруктовой жевательной резинки, любезно предоставленной её подругой. Больничная горечь под слабым соусом из тропических плодов сделала своё дело – боль ушла, оставив после себя немного тяжёлую голову и отвратительный привкус во рту. Забота о ближнем немного расшевелила девушек, помогла им абстрагироваться от окружавшей нас грязи.

Нам удалось обойтись без начальной неловкости, свойственной незнакомцам – каждая минута могла оказаться последней, и наш разговор скорее походил на исповедь, нежели на неловкую болтовню, когда речь превалирует над смыслом. Постепенно между нами установилась особая внутренняя связь, словно мы знакомы уже много лет и у нас нет и быть не может никаких секретов или недомолвок. Всё же смертельная опасность до сих пор работает как универсальный инструмент сплочения незнакомых прежде людей.

В глубине души я лелеял надежду на последний флирт, исходя из ситуации, заведомо лишённый логического продолжения – своего рода искусство ради искусства.

XVIII

Девушки познакомились на первом курсе университета, где изучали психологию. Совместная работа над одним из курсовых проектов помогла им не только получить хорошие оценки, но и выйти на новый уровень межличностного общения. То, что поначалу казалось дерзким, современным увлечением, страстью к познанию чего-то необычного, незаметно переросло в настоящее чувство. Неожиданно для самих себя они выяснили, что неповоротливая общественная мораль явно не поспевала за их взглядами на любовь и семейную жизнь, а потому они были вынуждены скрывать свою связь даже от родных. Проверка лояльности прошла абсолютно безболезненно – стоило на семейном торжестве лишь вскользь упомянуть дальнюю родственницу из Питера, которая никогда не скрывала своих моносексуальных отношений и даже планировала заключить союз на тёплом калифорнийском берегу, как буря крайне негативных эмоций пронеслась над праздничным столом, женщины раскудахтались, а мужчины пошли курить. На вполне логичный вопрос, чем Михаил Сергеевич – двоюродный дядя брюнетки, заядлый алкоголик и шовинист – лучше вице-президента международной транспортной компании и просто очень умной и красивой женщины, ответом послужила банальная лекция об упадке нравов в современном обществе и тотальном отупении молодёжи. В итоге решили пить чай, ведь уже поздно, а мужикам надо хоть немного протрезветь и самим дойти до дома.

Подобное положение дел лишь раззадорило моих милых бесенят, и уже на следующий день они приобрели горящую путёвку в Грецию, на Крит. Попытка сбежать хотя бы на время от мещанского ханжества, замешанного на перманентной неудовлетворённости и первобытной ограниченности, была воспринята целевой аудиторией в рамках традиционных представлений морали, и о подозрениях в содомии не могло быть и речи. Слабая попытка напомнить, что сентябрь – время начала учёбы, хоть и последнего курса, «но так не поступают», – была пропущена мимо ушей, как, впрочем, и многое другое в столь юном возрасте. Девчонки же были очень счастливы, ведь впереди их ждали десять безоблачных дней абсолютной свободы, щедро сдобренной жарким солнцем, средиземноморской диетой и невероятным коктейлем из запахов, звуков и цветов дружелюбной страны. Подготовительная неделя пролетела незаметно и была перемолота лопастями турбин взлетающего самолёта. В аэропорт они приехали к концу регистрации на рейс, а потому с местами им не повезло, и это, пожалуй, было единственным разочарованием за весь отпуск. Четыре часа в компании пьяных соотечественников, измотавших бедных стюардесс бесконечными просьбами и хамским поведением, – не лучшее начало отдыха. Хуже всего, что эти невменяемые люди считали себя невероятно смешными и непременно пытались поделиться своим искромётным юмором с окружающими, а самый одарённый из них заплетавшимся языком громко просил «командира» высадить его с друзьями «на Красноармейской». Долгожданная тишина наступила после того, как командир корабля согласился высадить дебоширов, только не на Красноармейской, а в Стамбуле, причём за их счёт. Видимо, проводить отпуск в гостях у братского народа Турции с отрицательным балансом в бюджете не входило в их мутные, как и их головы, планы, и вся компашка дружно завалилась на боковую. Оставшаяся часть полёта прошла спокойно, даже тривиально: за ритуалом кормления следовало гигиеническое собрание возле туалетов, потом все растеклись по своим местам, пристегнули ремни и самолёт начал снижаться.

Таможня пройдена, и Крит распахнул нашим путешественницам свои широкие объятия. На острове Зевса им не было нужды скрываться или бояться чьего-либо осуждения, ведь право на свободную любовь здесь чтилось ещё со времен Миноса и его блудливой жены. Уединение труднодоступных бухт и горных извилистых троп они с точностью барменов смешивали с многолюдным океаном городских рынков и стандартных туристических маршрутов, добиваясь нужной степени опьянения безграничной свободой. Они практически не пользовались услугами своего скромного отеля, пересекая остров в любых, понятных только им направлениях, просто потому, что не могли принять схему отдыха «отель-пляж-отель», считая её исключительно пустой тратой драгоценного времени. Это были самые замечательные и продуктивные дни в их совместной жизни – чтобы закрыть чемоданы, пришлось садиться на них вдвоём. На обратном пути милые сердцу соотечественники уже никого не беспокоили и мирно спали, видимо, окончательно израсходовав запал к веселью.

Впереди уже маячили унылые серые будни, но, раз глотнув воздуха свободы, девушки не могли себе представить другой жизни и приняли единственно правильное решение снимать вместе квартиру. Их родители не были против, разглядев в их поступке попытку начать самостоятельную жизнь: пусть себе живут, ведь платить ренту вдвоём гораздо легче. Мечта стала явью, и они погрузились в быт с головой, радуясь любым его проявлениям, наслаждаясь друг другом даже во время мелких ссор, никогда не смевших перерастать в полновесные скандалы. До сегодняшнего вечера их жизнь была близка к идеалу семейного счастья, лишь слегка затронутого червоточиной быстротечности времени для влюблённых, точно подмеченной хрестоматийным драматургом.

Мы не говорили о смерти, намеренно избегали этой темы, решительно хватая за хвост ненужные слова. Девушки усердно старались казаться спокойнее, чем были на самом деле, их выдавали преувеличенно бодрые интонации в голосе и неподдельно бледные, практически белые, лица. Мне ничего не оставалось, как стараться побольше шутить и подбадривать их, не привлекая ненужного внимания. До поры мне это удавалось. И хотя исполнилась заветная мечта Джоуи Триббиани, я уже не питал особых иллюзий по поводу последнего флирта.

XIX

Крах моих надежд на последнее любовное похождение совпал с другим интересным открытием. Оказалось, что руководителем кафедры психологии в университете, где учились мои спутницы, был некий Бронштейн Семён Эдуардович – довольно известный психолог и полнейший бездарь. Мне довелось познакомиться с ним при очень занимательных обстоятельствах, когда я учился в старших классах школы. В конце девятого класса у меня случился конфликт со школьной директрисой из-за незаслуженной четвёрки на выпускном экзамене по истории. Последующий год в стенах школы превратился в настоящую диверсионную войну, победа в которой не досталась ни одной из сторон.

Поначалу в ход шли средства изобразительного искусства. Так, в мужском туалете на третьем этаже неожиданно для всех появилось граффити, призывающее ввести в старших классах уроки полового воспитания, главные герои которого сильно походили на физрука и завуча по воспитательной работе, застывших в позе, ещё не знакомой ученикам младших классов. Бедный учитель ИЗО, которого вызвала следственная комиссия для установления авторства произведения, за годы, проведённые в школе, настолько привыкла к бесталанности своих учеников, что сразу предложила искать героя среди взрослых, потому как её дети на это не способны даже теоретически. Затем был элегантный саботаж конкурса школьных талантов, победители которого отправлялись на ежегодный областной форум низкопробной самодеятельности. Мне удалось подключиться к звуковому аппарату, и саундтрек гвоздя программы оказался очень неожиданным для любимца всех девушек и дам за пятьдесят, обладателя посредственного баритона и роскошных кожаных штанов, так и не сумевшего исполнить под минус первую песню со второй пластинки Slayer. К слову сказать, отвечавший за аппарат обежешник ровным счётом ничего в технике не понимал, а вот его помощник и, по совместительству, мой крупный должник очень искусно делал вид, что тоже ничего не понимает и даже был очень рад расплатиться таким лёгким способом. После небольшой заминки актовый зал был обесточен и на несколько секунд погрузился в кричащую, визжащую и смеющуюся школьную темноту. Миссия оказалась выполнена, и я выскользнул из зала. Но всё это было лишь аперитивом к основному блюду.

Кульминацией вендетты стал до мелочей продуманный план ложного отстранения от должности моего главного врага. Мне стоило огромных усилий раздобыть бланк приказов министерства образования нашей области, вернее, его подделать. О последствиях я тогда не думал по причине юного возраста. Пришлось обрыскать бесчисленное количество низкопробных сайтов различных областных госучреждений, прежде чем мне попался сносный скан подходящего документа. С почётными грамотами дело обстояло намного проще, их можно было приобрести в любом ларьке Роспечати. Прочие поздравительные открытки были найдены в различных сувенирных и цветочных магазинчиках. Подготовительная работа закончилась, оставалось только подгадать удачный момент и разыграть последнюю комбинацию.

Ближе к концу третьей четверти, когда нервы нашей обожаемой директрисы были вконец расшатаны весенним авитаминозом и неудовлетворительными показателями по успеваемости всей школы, судьба подмигнула мне, и день «Ч» настал. Под конец урока, на котором Колчак неожиданно уплыл в Африку, вместо того чтобы любезно позволить себя расстрелять в сибирском захолустье, классу было объявлено, что урок на следующей неделе отменяется из-за внеочередного совещания и мы сможем поспать на сорок минут дольше. Этого времени было вполне достаточно для проведения последней диверсионной операции.

Накануне я отправился в постель раньше обычного и хорошенько выспался. Встал пораньше, чтобы всё успеть и ничего не упустить из виду. К своему обычному туалету добавил столь редкое в юном возрасте бритьё – всё должно быть идеально. Одежду предпочёл обычную, чтобы не выделяться из толпы. Славные были дни: школьная форма, отменённая в бесшабашные девяностые, в оборот ещё не вошла, и дети могли приходить на занятия практически в чём пожелают. Мой обычный костюм состоял из пары синих джинсов, рубашки или толстовки, на ногах – кеды, в любое время года выдававшиеся за вторую обувь. К верхней одежде относился синий пуховик, варежки и шапка-ушанка с октябрятским значком на лбу – пионером стать не успел. Я закинул за плечи рюкзак, взял пакет с первой обувью и вышел из дома в одну минуту восьмого. По пути в школу я заскочил в круглосуточный цветочный киоск, где приобрёл десять букетов цветов, бережно завёрнутых в газету, и продолжил свой путь.

Партия перешла в эндшпиль.

Семь тридцать две. Школьный двор. Я связал букеты верёвкой, один конец которой прицепил к раме окна мужского туалета на первом этаже, и поторопился внутрь, пока не растащили инвентарь.

Семь тридцать пять. Ключи от кабинета директора всегда были под особым присмотром школьного охранника и висели на стене за отдельной стеклянной дверцей, так что я смог подменить их без особого труда, пока он проверял наличие второй обуви у пятиклассников. Следующим в очереди на устранение препятствием была секретарь школы, но она любезно подхватила ангину и осталась дома в компании своей обожаемой кошки.

Семь тридцать девять. Через открытое окно мужского туалета на первом этаже я втащил цветы. Подкараулив момент, я кометой пронёсся мимо парадной лестницы старшего блока, открыл замок и скрылся за заветной дверью. Расчёт на то, что все были ещё слишком сонными, чтобы заметить моё неожиданное появление, вполне оправдал себя.

Семь пятьдесят. Немного успокоив своё дыхание, я принялся украшать кабинет. Сначала возле стола были расставлены цветы в трёх напольных вазах, затем были развешены на стенах следующие надписи: «Большое спасибо!», «Мы вас не забудем!» и, наконец, «Ура! Пенсия!». Я надул пятнадцать шаров, воткнул в букеты открытки «От коллег», «От родителей учеников» и просто «Поздравляем», разложил на столе почётные грамоты от различных учреждений с признанием заслуг и прочими нематериальными благами и разместил на самом видном месте приказ министра образования области об увольнении с поста директора школы.

Восемь сорок. Звонок. Небольшая гроссмейстерская пауза. Выход. Два оборота ключа, и он возвращается на своё законное место тем же путём, которым его и покинул, только на этот раз мне помогла небольшая стычка между третьеклассниками из-за очереди в гардероб.

Восемь сорок пять. Переполненный самодовольством, я смешался с ученической массой и пошёл на следующий по расписанию урок, чтобы с пользой предаться томительному ожиданию.

Девять двадцать пять. Пять минут до звонка на перемену и время, когда противник обычно возвращается после утренних совещаний и прочих бессмысленных собраний, проводимых одноклеточными чиновниками ради отписки и премии. Заявление о том, что мне срочно надо выйти, вызывает взрыв хохота и колких комментариев со стороны одноклассников, полностью обезоруживает нашего милого учителя английского, и, не дождавшись разрешения, я выбегаю в коридор. Окна выходят во двор, по которому уверенной и твёрдой походкой директор нашей школы стремится в приготовленную ловушку. Я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что шок может оказаться фатальным для и без того расшатанной нервной системы этой немолодой женщины и потому принял решение сдаться практически сразу. Спокойным шагом я спустился вниз по лестнице с третьего этажа на первый – дверь как раз захлопнулась, дождался звонка и постучал. Ответа не последовало. Не в первый раз за день преступив рамки приличия, я вошёл. Передо мной за огромным письменным столом сидела директор школы с потухшим взором и бледно-серым лицом, плавно перетекавшим в строгий костюм мышиного цвета. Я побоялся, что секундная заминка её убьёт, и произнёс заготовленный текст: «Теперь вы понимаете, какие чувства переполняли меня, когда вы сказали моему классному руководителю после экзамена по истории, что кто-то же должен получать четвёрки».

Тут мы оставим наших героев, чтобы не переходить ту грань, за которой начинается нецензурная, но вполне уместная лексика, и перейдём сразу к последствиям.

Тем же вечером состоялось экстренное совещание с участием педагогического совета и моих родителей, на котором было достигнуто соглашение: меня не исключают из школы, дабы избежать скандала и разбирательств в вышестоящих инстанциях, а мои родители определяют меня на консультации к психологу. Выхода не было, по крайней мере, родители думали именно так, хотя и понимали всю бесполезность этих визитов к врачу непонятной специализации. Я же не собирался выворачивать наизнанку душу, порылся в некоторых общедоступных материалах по всевозможным душевным расстройствам и заготовил следующий монолог.

«Есть один сон, с дьявольской периодичностью посещающий моё сознание в его неконтролируемых состояниях. Я еду в поезде, и вдруг меня посещает озарение – мысль, которая перевернёт всё представление человечества о природе привычных вещей. Я достаю из походной сумки тетрадь и перо, нащупываю нить откровения, спутанную в неправильный клубок нерадивым котёнком истины, и с благоговейной осторожностью пытаюсь его распутать. Едва мне удаётся нащупать нужный ритм, как предательски заканчиваются чернила, а мысль ускользает сквозь неловкие пальцы памяти. В панике я начинаю метаться по купе, а затем и по вагону в тщетных попытках найти хоть огрызок карандаша, возбуждая всеобщее копошение попутчиков в укромных уголках и карманах своих чемоданов, сумок и сумочек. Всё, что попадает в мои руки, немедленно прекращает оставлять следы на бумаге, я диктую, но и это оказывается бесполезным – все чернила закончились, высохли, растаяли. Мысль неспешно ускользает. В нелепой попытке её догнать я бегу по составу и застываю при входе в последний вагон, доверху набитый новенькими шариковыми ручками. Моё энергичное вторжение нарушает хрупкое равновесие, и через мгновение я оказываюсь погребённым под несметным количеством дешёвых письменных орудий из Поднебесной».

Премьера имела оглушительный успех. Бронштейн купился как первокурсница. Он ухватился за мой случай , копался в нём, изучал и тихо радовался улыбке судьбы в виде не совсем вменяемого юноши. По его настоянию и моему непротивлению наши встречи продолжились и после окончания курса. А однажды он даже попытался затащить меня на какой-то симпозиум в качестве подопытной обезьянки, и впервые в жизни я хотел быть этой обезьянкой. Мне представилась уникальная возможность побить соперника на его поле, отправить в глубокий нокаут на глазах изумлённых коллег, с лёгкостью доказав своё душевное здоровье. Я мог бы из первого ряда наблюдать его сбивчивую речь, выступивший холодный пот, недоумение и отчаяние во взгляде. Триумф не состоялся. Родители решили, что всё зашло слишком далеко и, проявив принципиальность, прекратили моё общение с этим шарлатаном.

Трудолюбие иных недалёких людей не знает границ и должно по праву восхищать многих одарённых лентяев. О том, что мой случай уникален, я слышал на протяжении трёх месяцев, но, как оказалось, он стал основой огромного научного труда, увенчанного докторской степенью по психологии и гигантскими гонорарами за консультации, в сравнении с которыми прежние отчисления моих родителей теперь кажутся недостойной внимания мелочью. Стоит потребовать свою долю за авторство до поры неизвестного науке синдрома. Думаю, десять процентов будет вполне достаточно, ведь между идеей и произведением всегда стоят муки творчества, которых я, в данном случае к счастью, не испытывал.

XX

Своим рассказом я немного развлёк милых собеседниц, на время избавив их от размышлений о худшем. Мы даже поговорили о планах на будущее. Девушки мечтали посетить Барселону и даже предложили мне поехать с ними, если доведётся выйти из зала живыми. Разумеется, я согласился. Давно мечтал побродить по этому потрясающему городу, ощутить его очарование, раствориться в его звуках, подышать тем же воздухом, которым наполняли свои лёгкие Дали, Гауди, Лорка, Кабалье. Время потекло незаметно, давая нам последнюю возможность насладиться неожиданно совпавшими мечтами, поговорить об искусстве и о том, где бы каждый из нас хотел остановиться. Мы спорили о маршрутах и порядке посещения музеев, дворцов, соборов и очень быстро находили общие точки соприкосновения. Подчиняясь какому-то закону справедливости, жизнь торопилась отдать нам то, что мы по каким-либо причинам недополучили в предыдущие годы, и наша ситуация перестала казаться фатальной. Идиллию нарушило телевидение, как всегда бесцеремонно ворвавшееся в наше личное пространство. Хотя большая часть заложников увидела в этом спасение от скуки, ведь сидеть перед безжизненной сценой невыносимо. Благодаря излишней тактичности наших захватчиков пленники погрузились в атмосферу глубочайшей трагедии, смогли наблюдать за сопереживающими им первыми лицами государства, стать свидетелями процесса своего освобождения или уничтожения – тут уж как повезёт.

Итак, на сцене появился белый прямоугольник киноэкрана, на который проецировался экстренный выпуск новостей центрального телеканала. О том, что выпуск экстренный, говорили округлённые больше обычного глаза телеведущей и очень сбивчивая речь. Видимо, телесуфлёр не поспевал за стремительно разворачивающимися событиями, и приходилось импровизировать по ходу действия, что заметно сказывалось на качестве комментария.

Нашему вниманию представили несколько сюжетов и интервью с политиками и военными, а также съёмки с оперативного заседания штаба под руководством президента, сидящего в окружении лоснящихся от жира и холодного пота генералов. Интересно, сколько ещё захватов заложников должно случиться, чтобы они похудели до объёмов своих европейских коллег? Единственное, что можно было вынести из всего информационного мусора, валившегося на наши головы – начальников опять много, и пока они будут разбираться, кто главнее, в распоряжении террористов не останется заложников, если нас, конечно, не подкармливать. Особое место среди всей этой стандартно-экстренной чепухи занимала новость о раненной в плечо женщине, экстравагантным способом появившейся на позиции федеральных сил. Террористы привязали её к небольшой четырёхколёсной тележке, использовавшейся работниками сцены для перевозки среднегабаритного реквизита, накрыли соболиной шубой и вытолкнули из главного входа. Силы инерции хватило только на половину дистанции в пятьдесят метров, что само по себе уже является достижением, и транспортное средство завязло на трамвайных путях. Военные принялись решать, ловушка это или акт доброй воли, с каждой минутой всё сильнее расходясь во мнениях, пока командир десантной бригады, чьи бойцы первыми оказались на огневых позициях, не взял ответственность на себя. Его парни лихо подлетели к импровизированной карете скорой помощи на новеньком БМП, переложили заложницу к себе и так же быстро исчезли. Сейчас идёт операция, но состояние пациентки не вызывает у врачей никаких опасений. Это была первая по-настоящему хорошая новость, и зал воспринял её с необычайным воодушевлением.

Несколько раз подряд разжевав одну и ту же жвачку о бесчеловечном террористическом акте и пообещав держать страну в курсе событий, диктор объявила о небольшом перерыве.

Новостной выпуск на полчаса был заменён фантастическим сериалом про честных милиционеров, который мы смотрели без звука. Я постарался развлечь моих невольных спутниц старой забавой, которой мы предавались с товарищами в студенческие годы. Каждый из нас выбрал себе по одному герою, и мы стали озвучивать действие, стараясь не привлекать к себе ненужного внимания. Получились довольно захватывающие поиски серийного тимуровца, пачками переводившего бабушек через дорогу и занимавшегося прочим общественно полезным вредительством, вместо того чтобы работать, отрываться зимой в Таиланде и отдыхать в сауне с проститутками, как это делают все нормальные люди. Правда, начиналось всё достаточно обыденно.

Девушки включились мгновенно.

– Друзья! Честное имя каждого мужчины нашего многомиллионного города оказалось запятнанным безответственными действиями какого-то психопата, – кричал полковник милиции на своих подчинённых. – С меня требуют немедленных результатов!

Ход за мной.

– А какой криминал в том, что некий гражданин переводит бабушек через дорогу? – спросил самый молодой.

– Господи, – выдохнул недоумевающий полковник, – кто-нибудь, объясните этому зелёному юнцу, что это только начало.

Брюнетка взяла инициативу в свои руки.

– Да ты б помолчал, – подхватил сидевший рядом с ним боров, – ты просто ещё не женат и не понимаешь, какое разрушительное действие оказывают на женскую нервную систему хорошие поступки чужих мужиков. Вот представь, целый день гоняешься по городу за убийцами, карманниками, проститутками, наркодилерами.

– Наркодилеры – не наш профиль, это чужая поляна.

– Неважно. Приходишь домой весь голодный, холодный, грязный как чёрт. А оказывается, что твоя благоверная тебе ничего не приготовила в знак протеста – видите ли, ты ей не позвонил и не узнал, как прошёл её педикюр и

сколько километров она намотала в поисках тех самых туфелек.

Не думал, что девушки могут сами про себя такое сказать.

– А…

– А частота таких ментальных фрикций прямо пропорциональна количеству переведённых через дорогу старушек.

Мы давились от смеха.

– Дамы, это было слишком заумно.

– Ничего страшного, а то они у нас какие-то тупые получаются.

– Меня генерал к себе вызывает, – визжал раскрасневшийся полковник, – не за тем, чтобы коньяк пить, потому как коньяк у нас по четвергам. А потому мне нужен результат через три часа, иначе будете полы у него в коровнике мыть.

– Всё будет сделано в лучшем виде, – вступился начальник отдела уголовного розыска. – Вы же знаете – найдём какого-нибудь бомжа, посадим, он и рад будет. А что, у нас тепло, сытно, сухо, компания опять же. С маньяком будет потяжелее, как бы самосуд над ним не учинили оскорблённые граждане.

– Идите, и без ёлочки не возвращайтесь.

Озабоченные служители закона покинули кабинет начальника.

– Так, молодой, сбегай за пивом, пока старшие думают над проблемой.

– А что тут думать, – насупился молодой, – делать надо.

Он взял куртку и покинул помещение.

Побольше безумия.

– Итак, путём сложных следственных действий было установлено, что подозреваемый – человек среднего роста, примерно пятидесяти лет от роду, седой. Особые приметы: газета «Труд» под мышкой, серьёзное выражение лица и клетчатый костюм.

Девушки отреагировали.

– А огромного чёрного кота с ним не было? – спросил боров. – Если был, то я пас – с этими ребятами даже мой дедушка не справился…

– Нет, кота не было. Погодите, один из свидетелей говорил о больничных бахилах, которые подозреваемый, по-видимому, забыл снять, – продолжил начальник отдела. – А единственная больница в том районе специализируется на расстройствах психики разной степени тяжести. Мухой туда, потом ко мне для отчёта.

Они действительно выходят из кабинета. Пока нам очень везёт.

Следователи входят в какой-то кабинет. За столом человек в белом халате. В яблочко!

У меня от смеха потекли слёзы.

– Добрый день. Чем могу быть полезен?

– Добрый день, – начал боров. – Мы из уголовного розыска. Разыскиваем, что логично, особо опасного маньяка-тимуровца. Вот его фоторобот и особые приметы. Есть подозрение, что это ваш клиент.

– Да, так оно и есть. Видимо, медицина здесь пока бессильна, хотя случай чертовски интересный.

– Что тут может быть интересного?

Состязаться в терминологии с двумя дипломированными психологами было бессмысленно, но нужно было как-то вылезать из сложившейся ситуации.

– Внутренний конфликт. Видите ли, мой пациент был обычным добропорядочным гражданином с отличным советским воспитанием и престижной работой. Просто однажды потерял способность проходить сквозь окружающую его действительность.

– А проще можно, для милиционеров?

– Пожалуйста. Он узнал, что его сын работает в шоу трансвеститов.

– После такого и дедушек начнёшь через дорогу переводить.

Всё испортил экстренный выпуск новостей.

XXI

Надо же, они только что получили кадры прямо из эпицентра событий – террористы прислали на электронную почту национальных телеканалов видео захвата театра. Два микроавтобуса подъезжают к театру. Первые, кто из них выскочил, расстреливают дежурный патруль ДПС, остальные занимают периметр и входят в здание. Группа из второго микроавтобуса заходит через боковой вход. Всех, кто попадается им на пути, валят на мраморный пол, особо непонятливым достаётся чуть больше, хотя сильного сопротивления никто и не думал оказывать. Действия захватчиков выглядят очень слаженными, каждый знает своё позицию и где должен оказаться в следующую минуту. Огромные окна вестибюля и большие стеклянные двери главного входа минируются – теперь никто не сможет выйти из здания или проникнуть в него. Террористы орудуют за кулисами. Главный режиссёр пытается скрыться, получает пулю в живот и выходит на сцену. Дальнейшие события происходили непосредственно на наших глазах и бурного интереса не вызывали. Все, кроме момента, когда напряжённые лица заложников стали достоянием мировой общественности. Не хотелось бы, чтобы последующие поколения запомнили меня таким бледным и напряжённым, но ничего не поделаешь, просить переснять бессмысленно. Простой среднестатистический обыватель, столь бережно взращиваемый телекомпаниями с помощью имбецильных реалити-шоу, получил уникальную возможность если и не оказаться в шкуре заложников, то быть полностью включённым в процесс по обе стороны баррикад. Ему только осталось запастись чипсами, пивом, удобно расположиться перед своим средством связи с внешним миром и насладиться небывалым погружением в жестокую реальность, полную страха, боли и потерь. Я решительно отказываюсь верить, что это возможно, по крайней мере – в моей стране. И пусть оказавшиеся у экранов люди невольно «сделали» рейтинг этому телеканалу, они искренне переживали за нашу судьбу. Иначе быть не могло.

Настало время для прямого эфира.

У нас на связи специальный корреспондент. В правом верхнем углу экрана мы наблюдали прямую трансляцию с крыши здания, расположенного на другой стороне площади. Бойкий репортёр, долгие годы прозябавший на местных телеканалах между эфиром и стаканом, дождался своего звёздного часа и был неудержим. Его живая речь и не менее живая мимика совершенно не соответствовали трагизму момента, выдавая внутреннее ликование, даже эйфорию, возникшую от переоценки собственной значимости. Смотреть на его довольную, слегка припухшую после вчерашнего физиономию было весьма сомнительным удовольствием, особенно для тех, кто сидел в зале. Мужской голос в паре рядов позади меня пообещал отвернуть этому самодовольному гаду голову, как только они выйдут отсюда, и получил в ответ бессмертную реплику: «Я буду участвовать».

Если опустить весь бред, что нёс с экрана новый цвет российской журналистики о пока неясной судьбе заложников и неосуществимых планах властей по их спасению, можно было понять – ситуация патовая. Блокировавшие периметр десантники, как и помогавший им немногочисленный местный ОМОН, несмотря на весь свой боевой опыт, спасение заложников никогда не отрабатывали. Оставалось только ждать, пока прибудут соответствующие специалисты, что не доставляло никаких положительных эмоций: от постоянного нахождения в одном положении ноги и спина затекли, организм требовал исполнения биологических потребностей, голод начинал брать своё, усугублял ситуацию сильнейший стресс.

Ещё одной новостью, поднявшей в зале волну тихого возмущения, характерного для испытывающих страх перед расстрелом заложников, стало сообщение о неудачных переговорах между властями и террористами, в ходе которых ни одна из сторон не хотела идти на компромисс. Особенно поражало чрезмерное спокойствие наших захватчиков, посредством которого они давали понять, что эта операция для них – билет в один конец. Для наглядности они провели безумную по своей чудовищности акцию устрашения – схватили нескольких сотрудников театра и зрителей, что были ближе к сцене, затащили их на третий этаж и выбросили из окна на площадь перед театром. Вдогонку беглецам поневоле была отправлена пара гранат. Пути назад больше не было – штурм должен был начаться с минуты на минуту.

Медленно, словно двигаясь по маршруту, на площадь въехал трамвай и остановился максимально близко к театру. «Видимо, военные хотят проверить, насколько серьёзно настроены террористы», – не унималась новая звезда телеэкрана. Поток слов всё ещё продолжался, но их уже не слышал никто – происходящее на экране действо полностью захватило внимание аудитории. Это, скорее, напоминало сцену из дешёвого голливудского боевика. По двум улицам, перекрытым трамваем, к театру направились две БМП, за ними и вдоль домов перемещались бойцы спецназа. Боевики отреагировали мгновенно. Три ракеты земля-земля превратили технику в огненные шары: БМП перевернулись на бок, салон трамвая, словно вторая ступень ракеты, отстыковался от платформы с колёсами и взмыл в воздух. Шквал огня обрушился с обеих сторон. Что-то пролетело в сторону театра, и через мгновение в фойе второго этажа раздался взрыв, на нас посыпалась штукатурка. Чешская люстра дрожала, как студень, осыпая зрителей хрустальными каплями. Началась паника. Люди падали на пол, закрывали головы руками, заползали под свои кресла. Я же сидел прямо, словно не понимая, что вокруг меня рушится мир. На телевизионной картинке можно было рассмотреть практически всю парковку, и моего автомобиля там не было. Боль от очередной утраты сменилась болью физической – мои соседки вцепились мне в руки с такой силой, что я едва не закричал. Их глаза выражали ужас, они искали защиты, и я не мог их подвести в такую минуту. К тому же она застрахована.

Неожиданно стрельба прекратилась. Обрушившаяся тишина повергала в состояние шока. Теперь каждому предстояло определить для себя, жив он или уже нет. Через минуту зал зашевелился, сначала робко, потом всё уверенней. Люди радовались простой возможности сесть на свои места, посмотреть на своих соседей, ведь теперь у них никого не было ближе. Думаю, каждый из нас был готов просидеть на своём кресле сколь угодно долго и вынести любые трудности, цепляясь даже за самый крохотный шанс ещё ненадолго задержаться среди живых.

А прямо передо мной в течение пары волшебных минут при помощи одних только глаз происходило самое совершенное объяснение в любви. Заложники уже заняли свои места, а девушки так и остались сидеть на коленях на манер буддийских монахов. В это мгновение им открылось что-то новое, они проникли друг другу в душу, стали единым целым, и было понятно, что уже никто и ничто не сможет помешать их счастью. Когда самый главный в их жизни разговор, который всегда происходит без слов, был окончен и они выяснили для себя всё раз и навсегда, взаимное притяжение сделало своё дело – их полуоткрытые губы встретились в самом нежном и естественном поцелуе, какой мне только доводилось видеть. В нём не было фальши или обыденности, это был лучший способ попросить прощения перед физической смертью и неким залогом того, что их души так и останутся неразлучны. Словно через проводник, сквозь меня проходили электрические разряды чужих чувств, эмоций, ощущений. Их неожиданно крепкие ладони то сжимались сильней, то нежно поглаживали мои запястья, в такт прокатывавшимся волнам наслаждения. Грубый окрик ворвался в наш замкнутый сказочный мир, напомнив о насилии, грязи и страхе, которые нас окружали и которые мы старались не замечать с таким невероятным упорством.

Экзальтированный репортёр продолжал вещать на многомиллионную аудиторию абсолютную бессмыслицу о зашедших в тупик переговорах. Если стрельба была переговорами, то ясно, в чём причина. Все уже поняли, что после такой проверки масштабного штурма не избежать и количество жертв никого не пугает, ведь статистика – дело поправимое. Наверняка и террористы пришли к такому же умозаключению, и на середине очередной нелепой фразы бедный репортёр странно дёрнулся, а его мозг залепил объектив телекамеры. Миленькая телеведущая на мгновение перестала кивать и начала падать в обморок. По залу раздались крики одобрения и редкие аплодисменты от коллег снайпера. Картинка сменилась заставкой с часами.

Напряжение достигло крайней точки, и не всем повезло справиться с обрушившимся грузом неизбежного. Мой давешний сосед с большими губами прошёл точку невозвращения. Его причитания стали чётко слышны в погрузившемся в гробовое молчание зале. Он вскочил и неуклюже побежал по боковому проходу партера, почти прорвавшись к заветному выходу, но автоматная очередь неумолимо свела КПД от его усилий к нулю. Только теперь я узнал в нём Любима Мартыновича.

XXII

Честность всегда была наивысшей ценностью в нашей семье, некой абсолютной, непререкаемой истиной. По-настоящему я расстроил своих родителей лишь однажды, когда на похмельном автопилоте соврал о банальных подростковых вещах.

Алкоголь, сигареты и непонятные женщины воспринимались моими родителями как вполне обыденные атрибуты взросления неугомонного юноши. Но когда я впервые завалился домой пьяный и пропахший сигаретным дымом, они были слегка ошарашены от такой наглости шестнадцатилетнего подростка. Утро встретило меня невыносимо звенящей тишиной, навсегда отучив закусывать любимый коктейль Бонда манго – такой головной боли я больше не испытывал никогда. Яркий солнечный свет заливал всё вокруг, но глаза не могли вынести его жизнерадостности и наотрез отказались открываться. Я на ощупь добрался до аптечки на кухне, нашарил в ней цитрамон и заглотил две таблетки. Нарочито громко поставленная на стол кружка выдала присутствие в комнате второго лица, заставив схватиться за голову в бесполезной попытке не дать ей расколоться как ореховой скорлупе. Я медленно повернулся на звук. За столом сидела мама и пила чай с недавно сваренным клубничным вареньем. Аналитические центры моего мозга были совершенно недееспособны, и я не смог определить, что эта ситуация её скорее забавляет, нежели вызывает типичное родительское беспокойство. Её намеренно громогласное: «Доброе утро, сынок!» – едва не разорвало мои барабанные перепонки, а в беззаботно брошенной фразе: «Клёвый прикид», – я не смог уловить неприкрытой иронии. Стоит отметить, что вид у меня был как с пособия о вреде подросткового алкоголизма. Я заснул, если отключение организма можно назвать сном, прямо в одежде, а потому она была крайне измята. Пуговицы на молочного цвета рубашке были застёгнуты как попало, а двух верхних не было вовсе. Вдобавок от нагрудного кармана вниз расползлось бурое пятно от раздавленных в нём коктейльных вишен. Льняные штаны представляли собой жалкое зрелище и больше походили на транспорт для семян репейника. Носок с левой ноги ночью попытался бежать, но застрял на полпути и теперь безвольно распластался на кафельном полу. Его правый собрат оказался проворней и обрёл заслуженную свободу, волшебным образом миновав обувные охранные сооружения.

– Что у тебя в правом кармане?

Я медленно выложил на стол измятую пачку тонких сигарет.

– Это не моё, – вырвалось у меня изо рта, и, несмотря на неработающий мозг, я тут же понял, что допустил ошибку.

Я поднял глаза и встретился с самым тяжёлым взглядом, который мне когда-либо доводилось испытывать на себе. Искать оправдание было бесполезно, и, чтобы не усугубить ситуацию, я вышел из кухни.

Это стало походить на сцену из стандартной мелодрамы. Всего за полчаса бесконечно ясное небо затянуло тучами, и зарядил препротивнейший мелкий дождь. Я сидел на веранде и наблюдал за тем, как дождевые капли играли в чехарду на листьях виноградной лозы, оставляя после себя ярко-зелёные бороздки на пыльной игровой площадке. Головная боль ушла, заботливо оставив после себя шум, как арьергард своего неминуемого отступления. На веранду вышел отец, одетый в свой привычный летний домашний костюм – оранжевые шорты и почти шоколадный загар. Старая школа не помнит рамок приличий, они для неё слишком стары. Он закурил. Запах зажжённой им сигареты больно ударил по моим внутренностям, заставив их танцевать румбу. Пытаясь предотвратить неизбежное, я выскочил под дождь в поисках освежающей прохлады, но переоценил свои весьма скромные посталкогольные возможности, не смог вовремя остановиться и через какие-то мгновения лежал в пяти метрах от веранды в луже под кустом сирени. Прокатилась первая волна очищения. В соответствии с семейной традицией предстояло пережить ещё три. Я стоял на четвереньках, тело била мелкая дрожь. Подошёл отец и заботливо протянул мне бутылку минеральной воды, после чего спокойно удалился, оставив меня один на один с заслуженным страданием. Прошло около получаса, пока я покончил с отвратительнейшей процедурой промывки желудка и смог принять вертикальное положение. Дождь усилился практически до ливня. Я жадно вдыхал в себя влажный воздух свободы от остатков алкоголя внутри моего измождённого организма. Наверное, именно так должен был ощущать себя Энди Дюфрейн в момент, когда он впервые за двадцать пять лет оказался по ту сторону тюремной стены. Подобно герою Тима Роббинса, я стал снимать с себя рубашку, пусть и не настолько грязную, как у него, подставляя своё тело очистительной прохладе, падавшей на меня с неба. Всё же моё тело настойчиво требовало более привычных водных процедур, и я аккуратными широкими шагами проскочил в ванную комнату, оставив после себя на паркете редкие отпечатки испачканных землёй ступней. Душ подарил мне приятное ощущение скрипящей от чистоты кожи и лёгкое головокружение от сильной влажности и духоты – обожаю мыться в горячей воде, чтобы пар густым туманом обволакивал всё вокруг. Не лучшая идея в моём похмельном состоянии. Пока я с маниакальной тщательностью вытирался, стараясь вычеркнуть из своей жизни отвратительное утро и его последствия, заодно обдумывал план примирения с родителями.

Я зашёл на кухню, налил себе чай, осторожно отхлебнул из чашки, поставил её на стол и сел напротив мамы. Всё это время она продолжала вязать свитер в ожидании, пока доварится вторая партия варенья, и ни один мускул не дрогнул на её красивом и очень строгом лице. Тянуть дальше не было смысла.

– Мам, прости меня. Не знаю, что на меня нашло. Это было глупо.

Последовавшая пауза подавила меня окончательно.

– Хочешь, я съем их?

И тут на её губах заиграла улыбка, а в глазах засветился огонёк озорства, благодаря стараниям отца не затухший за годы супружества, – редкое достижение для семейных пар с почти двадцати летним стажем.

– Съешь. Разрешаю запивать, – такой вызов нельзя не принять.

Для начала я попробовал одну сигарету на вкус. Отвратительная горечь табака с вишнёвой отдушкой и папиросной бумаги обволокла ротовую полость. Фильтр я откусил, положил на блюдце и незамедлительно получил приказ съедать всё целиком. Оставалось ещё восемнадцать сигарет, которые я поделил поровну и проглотил в два приёма, практически не жуя и жадно запивая горячим чаем. Табачная стружка, словно заварка, прилипала к нёбу, гортани, стенкам пищевода, вызывая рвотные позывы. Прошло не больше минуты, как я выбежал из столовой в сторону ванной комнаты, зажав рот ладонью. Не помню, как, но я достиг цели и только тогда дал волю новому этапу очищения. Я склонился над раковиной, чья фаянсовая прохлада до того момента не была столь приятна, и смотрел на завораживающий поток холодной воды в ожидании избавления. Сзади неслышно подошла мама. Теперь уже её заботливая рука поставила возле меня бутылку минеральной воды.

– Ещё раз соврёшь – выгоню из дома.

На этом конфликт был исчерпан, и я с уверенностью могу сказать, что больше ей не врал.

Теперь же мне предстояло расстроить своих родителей во второй и последний раз в моей жизни. Даже представить себе не могу, насколько тяжело они будут переживать потерю старшего из трёх сыновей. Оставалось надеяться, что братья позаботятся о них и помогут справиться с этим кошмаром.

XXIII

На сцене происходило какое-то шевеление. Будаев о чём-то совещался со своими приближёнными, и было видно, что не всё идёт по установленному плану – в их разговоре чувствовался нерв. Видимо, второй штурм ожидается уже совсем скоро. Двое отделились от группы и стали по одному приводить работников театра и членов труппы. Допрос начали с тех, кто постарше. Приблизительно через четверть часа цель была достигнута, Будаев повеселел и стал обниматься со своими соратниками.

Соседки обратили моё внимание на то, как два ваххабита катили по залу заваленную военной формой тележку, к помощи которой прибегают в гостиницах горничные. Каждый заложник, перед которым падал на пол пятнистый натовский комплект, должен был незамедлительно переодеться, а свою одежду отдать им. Особенных возражений не было, но и логика этих действий стала ясна позднее. Тележка остановилась возле меня. Толкавший её бандит взял комплект формы и протянул его мне, но был грубо одёрнут своим старшим товарищем, и переодеваться пришлось сидевшему за мной парню. Они получили гражданскую одежду и пошли дальше, переругиваясь больше жестами, нежели словами. Над головами их удалявшихся фигур издевательски горела зелёная надпись «Выход» – одна из четырнадцати, что мне удалось насчитать. Хотя подозреваю, что их, как минимум, на три больше: моя позиция не позволяла мне разглядеть верхние ярусы напротив сцены. Я всегда забывал довести этот счёт до точного, не удастся и на этот раз. А жаль, может быть, тогда я, словно в игре-головоломке, выполню задание, пройду на следующий уровень и перестану попадать в это заведение культпросвета. Желание воспользоваться дверьми под этими волшебными надписями, обещающими столь желанную свободу, было неимоверно огромным, всеобъемлющим, но, стоит отметить, ничуть не больше обычного порыва во время рядового спектакля. Только если раньше мне было жаль бездарно проведённого времени, то теперь я понимал, что моя жизнь в опасности и эти часы вполне могут оказаться для меня последними. В юности, представляя себя в подобной ситуации, я ожидал получить какое-то откровение, совершенное знание, истину. С возрастом я решил для себя все философские вопросы, стал циничным, но не перестал быть максималистом, стремящимся выжать всё до последней капли из каждого момента, каждого события. И, оставшись наедине со своими мыслями всего на несколько минут, я поразился их безмятежности и отрешённости от происходящего. В оправдание могу сказать, что недавно увиденный поцелуй нёс в себе энергию атомной бомбы, и я так и не смог выбросить его из головы.

Два бородача вошли в партер с бокового входа. У них на руках висела Гермия, которую они бросили на свободное место рядом с моей брюнеткой. Разорванный корсет и превращённая в условность блузка, юбка, развернутая практически на сто восемьдесят градусов, распухшее от ударов лицо, на щеках следы от кляпа, губы в запёкшейся крови. Девушку била мелкая дрожь. Обхватив свои голени руками и прижав подбородок к коленям, она беззвучно рыдала, лишь изредка всхлипывая, и тогда её тело сотрясалось ещё сильнее. Её бесконечно прекрасные глаза были совершенно безжизненны и пусты. Она ничего не видела вокруг, кроме своего унижения. Взгляд, обращённый в себя, один из самых жестоких и безжалостных, ему невозможно соврать или отвести глаза в сторону, нельзя сделать вид, что не замечаешь, как он с безупречностью томографа сканирует душу, даёт однозначную оценку поступкам, мыслям, желаниям. Я слегка наклонился в её сторону, но так, чтобы не потревожить своей шокированной соседки. В ответ на своё движение я получил первый и последний в своей жизни настоящий леденящий взгляд. Избитая фраза, заезженная до противного скрипа несмазанных дверных петель, всегда была для меня пустым звуком неудачной метафоры бесталанного писаки, вдруг обрела свою плоть и стала законным участником литературного процесса. Наши глаза встретились всего на долю секунды, но обжигающий холод абсолютной пустоты заполнил меня, заставив замолчать бесполезную жалость, что говорила во мне своим писклявым голосом.

– Ты следующая. – Террористы схватили шатенку за руки.

Я действовал быстро и совершенно не думал о последствиях. Вскочил. Левый боковой в печень, и ближний из них сложился пополам. Дальнему, пока он копался с девушкой, прямой удар пришёлся точно в челюсть, чей хруст предвосхитил тяжёлый нокаут. Развить успех не удалось, и мой триумф закончился, не успев начаться. Подлый удар прикладом сзади по голове не позволил мне завладеть оружием. Я повалился на пол и, сколько мог, пытался минимизировать вред от обрушившихся на меня ударов. Автоматная очередь вновь призвала заложников к порядку. Меня протащили через весь зрительный зал и бросили на сцене. Боль пульсировала, накатывала волнами, то затухая, то усиливаясь до невыносимых пределов.

XXIV

Унизительно сидеть на сцене избитым, привязанным к стулу перед до смерти запуганной толпой в качестве пособия по неповиновению чужой, безапелляционной и потому крайне омерзительной воле. Толстая верёвка обвивала грудь, связывала локти за спинкой стула, от запястий опускалась к левой ноге, сильно притягивала её к ножке стула, потом проделывала то же самое с правой ногой, делала петлю чуть выше колен, фиксируя меня на пыточном сидении, поднималась вверх, совершала оборот вокруг шеи и привязывалась к спинке так, чтобы моя голова была чуть запрокинута назад. Из уголка рта вперемежку со слюной стекала по подбородку за разорванный ворот рубашки кровь. Надо мной склонился Будаев. Он поднёс к моему лицу кусок пластиковой взрывчатки.

Единственное, о чём я мог думать, это те чудесные мгновения, что подарила мне жизнь за последние три года. Рождение сына полностью перевернуло мой мир, сделав его светлее, наполнив каждый день новым смыслом. Мне в лицо тыкали взрывчаткой и говорили что-то о встрече с Пророком, а я вспоминал, как впервые держал его на руках. Я снял двухместную палату в роддоме, чтобы всегда быть с женой и поддерживать её в такой важный для нас обоих момент. Роды прошли успешно и даже легко. Наутро, когда нашего ребёнка принесли, она ещё спала, и я взял на себя смелость немного покачать его под присмотром медсестры. У меня на руках мирно спал маленький человечек с красным сморщенным лицом, недовольный непривычной для себя внешней средой. У меня не было толстовских сомнений и неприятий, я любил его заранее и безусловно.

В последний раз мы виделись вчера. Да, мы развелись, но у ребёнка должен быть отец, и после окончания телевизионно-диванного кризиса я каждый вечер приезжал, чтобы побыть с сыном. И каждый вечер доставлял мне страдание и счастье, боль и бесконечную радость. Невыносимо видеть её, быть рядом с нею и не иметь возможности прикоснуться, бояться сказать что-то лишнее, не соотносящееся с протоколом общепринятой вежливости. В то же время рядом с нами, между нами играл, ползал или мирно спал жизнерадостный человечек. Он был ещё слишком мал, чтобы судить нас, но уже достаточно повзрослел, чтобы расстраиваться, когда наутро не обнаруживал меня рядом.

Вчера погода была очень ветреная, циклон сражался с антициклоном, предлагая провести вечер дома. Я принёс с собой коробку датского сливочного печенья и футбольный мяч, вызвавший бурю восторга у нашего малыша. Большой, лакированный, разноцветный, странно прыгающий на папиных ногах, словно привязанный за невидимые нити, он обещал многое, но пока не давал ничего. Наверное, я поторопился и, скорее, исполнял свою детскую мечту о настоящем мяче, как те папаши, которые при известии о грядущем рождении сына думают о железной дороге с почти-как-настоящими локомотивами и вагонами. Но сыну нравилось. Он то неуклюже толкал, то пытался пнуть по мячу, его тело не знало, как правильно это делать, и не слушалось его команд, но он не прекращал попыток овладеть странным искусством футбола. Потом он умаялся, и мы играли с привычными игрушками на новом ковре возле камина. Я засиделся допоздна, и режим был бесповоротно нарушен. Наконец малыш уснул прямо на полу в окружении своих бесценных сокровищ – машинок, кубиков, солдатиков, пока я читал ему о добром докторе, всегда готовом мчаться на помощь больным зверушкам. Подошла жена. Мягко, нежно, чтобы не нарушить детский сон, я отнёс нашего сына в его кроватку, пока она разбирала его постель. Мы аккуратно его раздели, укрыли одеялом, поцеловали и вышли. Несколько мгновений мы были настоящей семьёй. Мне пора уходить. Я посмотрел на неё. Всё в ней было таким родным и безгранично любимым, даже выглядывавший из-под короткой майки шрам, подаренный ей пьяным дежурным хирургом во время острого приступа аппендицита на тринадцатый день рождения.

Я оделся и вышел. Зажглось уличное освещение. Ветер стих, стояла морозная погода. Несколько снежинок – остатки поверженной армии всемогущего циклона – тихо падали на освещённую фонарём дорожку. Я сел в прогретый автомобиль и медленно поехал по заснеженной дороге.

XXV

Установка взрывного устройства прошла успешно. Будаев склонился надо мной, в руках он держал цифровую видеокамеру. Его чёрные глаза горели огнём превосходства хищника над своей добычей. Он тихо сказал, что особенно любит вот такие моменты, когда жертва понимает, что завтра уже не наступит, и страх овладевает всем её существом. Отрицание, гнев, торги, депрессия, принятие – если не ошибаюсь, именно эту последовательность наблюдают врачи после объявления больному, что он безнадёжен. Я проскочил их все ещё лет десять назад, когда в приступе юношеского любопытства сдал анализ на ВИЧ. Разумеется, мне довелось попасть в десять ложноположительных процентов, и последующие два дня я безвылазно провёл в своей комнате в мучительном ожидании окончательного приговора. Помню, как полтора часа тащился на другой конец серого от дождя и слякоти города (дешёвые декорации для очередного артхаусного депрессняка), запутывая свой маршрут в нелепой попытке отсрочить объявление результата. Я уже не ожидал ничего хорошего, мысленно проклиная тот незащищённый секс на пьяной студенческой вечеринке, но, когда уже подходил к бессмысленно радостному жёлтому зданию регионального Центра по профилактике ВИЧ, во мне что-то щёлкнуло, страх улетучился, став очередным бессмысленным термином, хранящимся на дальней полке моего жизненного опыта. Я спокойно отсидел двадцать минут в очереди к врачу, попутно изучая информационные материалы на стене. Настал тот самый момент, но это не вызывало во мне абсолютно никаких чувств, кроме скуки, а потому и бумажка с заветной синей печатью минуса не вызвала во мне совершенно никаких эмоций. Врач протянул мне свою волосатую руку и поздравил с результатом, пожелал больше не оказываться в такой ситуации и попросил передать томившимся в коридоре пациентам, что приём продолжится через пятнадцать минут.

Будаева несколько озадачила кривая ухмылка моих распухших окровавленных губ. В его мозгу возникло сомнение, не лишила ли меня милосердная судьба рассудка, ведь тогда получится, что он не угадал с подопытным и сегодня его видеоколлекция не пополнится очередной порцией агонии угасающей жизни. Я продолжал пристально смотреть на него, не выказывая ни малейшего намёка на страх. Он отвесил мне пощёчину в надежде вернуть меня в чувства, заставить бояться, но это только разожгло уверенность в моём беззащитном превосходстве. Минутное недоумение сменилось восхищением – не существует более точного слова, чтобы описать то, что я увидел в его взгляде. Он смотрел на меня как на равного себе и после небольшой паузы прошептал, что встретил достойного соперника и убить меня будет большой честью. Затем Будаев предложил себя в качестве почтальона, если мне есть что передать своей семье, близким, друзьям. Даже в этот момент, когда он сознательно играл на самых святых чувствах в последней попытке спровоцировать меня, я не позволил себе даже секундной слабости и взамен взял с него слово, что ни он, ни его люди никогда не приблизятся к моей семье.

Тогда Будаев энергично повернулся и сделал несколько шагов по направлению к рампе. Он произнёс небольшую речь о том, что с началом штурма он и его люди спокойно покинут здание театра по старому подземному ходу. Также он сообщил, что таймеры на бомбах активированы и, если всё пойдёт без сбоев, самые проворные из зрителей смогут успеть выбраться до взрыва. Переодетые в террористов заложники послужат святому делу и невольно задержат военных на вполне достаточное время. По залу прокатилась волна робкой, безосновательной надежды. Никто не хотел помнить и думать о том, что все выходы заминированы, и, если бы существовал даже незначительный шанс на чудесное спасение, бандиты ни за что не открыли бы перед ними свои карты.

Мне же оставалось пять минут.

XXVI

Безупречная в своём совершенстве ирония судьбы, только теперь оценённая мной по достоинству, заставила меня сотрясаться от смеха, причиняя невыносимую боль избитому телу. Мне, возможно, самому большому ненавистнику театра в этом городе, предстояло умереть не просто в его здании, а вместе с ним, оказаться погребённым под грудой дерева сцены, потолочной штукатурки, декоративной позолоты и остатков искрящегося хрусталя весьма претенциозной люстры. Идеальная гробница для художника! Жаль, что раскопают, а потом и застроят каким-нибудь торговым центром или, что ещё хуже, новым театром.

Меня вместе со стулом поместили в проходе в середине зрительного зала. Таймер неумолимо отсчитывал секунды, и каждая из оставшихся трёхсот пульсировала у меня в мозгу, вызывая в памяти совершенно неожиданные образы. Вот я недавно захожу к своим старым друзьям. Щелчок, я бегу с футбольным мячом на ворота соперника двадцать лет назад. Ещё щелчок, я убираю волосы у неё со лба, первый поцелуй. Теперь я несусь вниз на самой быстрой горке в аквапарке, вылетаю из трубы прямо в школьную драку.

Внезапно раздался громкий хлопок – и здание затряслось. Начался штурм. Повсюду слышались звуки беспорядочной стрельбы, взрывы, крики. Нервное напряжение переросло в массовую истерию. Люди повскакивали со своих мест. Левый выход из партера, уничтоженный демонстрационным взрывом, больше никем не охранялся, и толпа, не разбирая дороги, кинулась в спасительный проём. Мой стул оказался перевёрнут. Несколько десятков пар обуви пробежали по мне. Чьи-то шпильки оставили глубокую отметину на правой щеке. Невзирая на мороз, заложники пренебрегали верхней одеждой и выбегали на улицу кто в чём был. Они жадно хватали ледяной воздух свободы и не сразу заметили, что вокруг всё спокойно, никаких боевых действий нет и в помине, а жизнь города течёт в своём размеренном ритме.

Неожиданное появление ошалелой толпы повергло инспектора ДПС в ступор, из которого его вывел горячий кофе, перелившийся через край кружки. Его рука невольно дёрнулась, и напарник получил знатную порцию кипятка в лицо. Измотанные до предела люди наблюдали последний номер сегодняшнего вечера – ритуальные пляски гаишников вокруг патрульного автомобиля, сопровождавшиеся нечеловеческими воплями и матом.

XXVII

Непостижимым образом моё тело было свободно от верёвки. Превозмогая боль, пытаясь овладеть затёкшими ногами и руками, я встал. Голова кружилась, перед глазами всё плыло. Насколько я мог судить, в зале не было ни души. Постепенно зрение пришло в норму. На сцене появился улыбающийся Алтуфьев. Он дошёл до середины, повернулся лицом ко мне и сделал пригласительный жест за кулисы. К нему присоединились Будаев с террористами, Гермия, мои очаровательные соседки, остальная труппа и даже Любим Мартынович. Все они проследовали на авансцену и поклонились.

В зале раздались мои одинокие…

XXVIII

.. аплодисменты.

Комментарии

Глава III

Ломбардо, Дейв (род. 16.02.1965)  – американский ударник, прославился в составе группы Slayer.

Глава IV

…Шекспир готовился развлечь местную публику тем, что могло присниться только летом – речь идёт о комедии Уильяма Шекспира (1564–1616) «Сон в летнюю ночь».

Глава V

Титания, Оберон, Пак, Гермия – герои шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь».

…но в роли приблудной собаки… – речь идёт о пьесе «Сильвия» американского драматурга Альберта Рамсделла Герни-младшего (род. 1.11.1930).

Эльфы – свита Титании и Оберона.

Глава VI

…услышать на аудиозаписи Берлинского фшармонического оркестра… крупнейший симфонический оркестр Германии, основан в 1882 году.

…цитатой из гениального кинофильма Эйзенштейна… – речь идёт о фильме Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) и знаменитой фразе «Кто к нам с мечом войдёт, от меча и погибнет! На том стоит и стоять будет русская земля!», которая в свою очередь является парафразом Евангелия от Матфея (26:52). Эйзенштейн, Сергей Михайлович (1898–1948)  – советский режиссёр театра и кино, художник, сценарист, педагог.

Глава VII

Шуршите женщину – обыгрывается французская поговорка cherchez la femme (ищите женщину).

…прелестные стройные ножки, опровергающие сомнения великого русского поэта одним фактом своего существования. – отсылка к «Евгению Онегину» (I глава стих XXX) А. С. Пушкина: «Люблю их ножки; только вряд//Найдёте вы в России целой//Три пары стройных женских ног».

Глава VIII

…между тщетными оскароносными попытками…  – речь идёт о кинофильме «Москва слезам не верит» (1980) режиссёра Меньшова В. В. (род. 17.09.1939), в 1981 году получил Оскара за лучший иностранный фильм.

…бессмертное произведение Россини – речь идёт об увертюре к опере «Вильгельм Телль» (1829), главная тема которой очень популярна у мультипликаторов как фон для сцен погони.

Россини, Джоаккино Антонио (1792–1868)  – итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки.

…кот и мышонок проделывают почти то же самое, но уже под произведения Ференца Листа и Иоганна Штрауса. – мультипликационный сериал «Том и Джерри», серии № 29 The Cat Concerto (1946) и № 75 Johann Mouse (1953) (обе получили Оскара).

Лист, Ференц (1811–1886)  – венгерский композитор, пианист, педагог,

дирижёр, публицист, один из крупнейших представителей музыкального романтизма, глава веймарской школы в музыке.

Штраус, Иоганн (сын) (1825–1899)  – австрийский композитор, дирижёр и скрипач, признанный «король вальса», автор многочисленных танцевальных произведений и нескольких популярных оперетт.

Наткнуться на героев Котёночкина… – разумеется, речь идёт о мультипликационном сериале «Ну, погоди!».

Котёночкин, Вячеслав Михайлович (1927–2000)  – советский режиссёр, художник и аниматор. Постановщик мультфильмов «Котёнок с улицы Лизюкова», «Попался, который кусался!», «Баня», «Лягушка-путешественница», «Странная птица», «Ну, погоди!», «Старая пластинка». Народный артист РСФСР (1987). Лауреат Государственной премии СССР (1988).

Глава IX

Хилл, Альфред Хоторн «Бенни» (1924–1992)  – английский актёр, комик. Создатель популярной во всём мире программы «Шоу Бенни Хилла». Кот-де-Вуар – исковерканное название африканской страны Кот д’Ивуар.

Глава XI

…с воспетыми тремя полосками… – речь идёт о песне «Три полоски» группы Animal Джагг.

Фея Драже – самарская рок-группа, первый альбом «Не Думай, Не Повторяй – Просто Действуй» (2009).

…другое трио перенесло моё сознание в эпическое совершенство чёрных дыр и откровений — британская рок-группа Muse, речь идёт об альбоме Black Holes And Revelations (2006).

DIY (Do It Yourself} – по началу, с 1950-х годов – самостоятельная работа по дому: ремонт электрооборудования, бытовой техники, изготовление мебели и т. д. Начиная с 1980-х стало девизом неформальной культуры, так называемая «культа самоучки»: в музыке (панк-рок, инди-рок, альтернативная музыка). …мне не судьба с тобой проснуться… – строчка из песни «Памела» из альбома «Озария» (2002) панк-группы «Скала Фреглов». Весь пассаж посвящён именно ей.

Глава XII

Стокгольмский синдром – термин популярной психологии, описывающий защитно-подсознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения (или угрозы применения) насилия.

…шедевры вроде одноимённой песни Blink 182 – речь идёт о песне Stockholm Syndrome американской панк-группы Blink 182.

Улссон, Ян Эрик – 23 августа 1973 года бежавший из тюрьмы Ян Эрик Улссон в одиночку захватил банк Kreditbanken (Стокгольм, Швеция), ранив одного полицейского и взяв в заложники четверых работников банка – трёх женщин (Биргитту Лундблад, Кристин Энмарк, Элизабет Олдгрен) и мужчину Свена

Сафстрома. По требованию Улссона, полиция доставила в банк его сокамерника – Кларка Улофссона.

Али, Мухаммед (17.01.1942)  – американский профессиональный боксёр, выступавший в тяжёлой весовой категории.

Бельмондо, Жан-Поль (род. 09.04.1933)  – французский актёр.

Глава XIII

Паж, Мартен (род. 07.02.1975)  – современный французский писатель. «Стрекоза её восьми лет» – третий роман Мартена Пажа.

Сирены – в греческой мифологии морские существа, олицетворявшие собой обманчивую, но очаровательную морскую поверхность, под которой скрываются острые утёсы или мели. Сирены чарующими песнями заманивают плывущих мимо путников, которые, забыв всё на свете, подплывают к волшебному острову и погибают вместе с кораблями.

Сент-Экзюпери, Антуан Мари Жан-Батист Роже де (1900–1944)  – французский писатель, поэт и профессиональный лётчик.

Ремарк, Эрих Мария (1898–1970)  – один из наиболее известных и читаемых немецких писателей XX века.

Набоков, Владимир Владимирович (1899–1977)  – великий русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог.

…была прекрасной иллюстрацией толстовского счастья по-своему – отсылка к первым строкам романа JT. Н. Толстого (1828–1910) «Анна Каренина» (1876). …мы и не успели сказать своему оружию «Прощай!» – отсылка к рассказу Э. Хэмингуэя (1899–1961) «Прощай, оружие!» (1929).

Глава XIV

Пугачёв, Емельян Иванович (1742–1775)  – донской казак, предводитель крестьянской войны 1773–1775 годов в России.

«Шутки в глухомани» – пьеса И. Н. Муренко.

«Фиалка Монмартра» – оперетта Имре Кальмана (1882–1953).

Суворов, Александр Васильевич (1730–1800)  – национальный герой России, русский полководец, не потерпевший ни одного поражения в своей военной карьере (более 60 сражений), один из основоположников русского военного искусства.

Глава XV

…с чего не так давно стал начинаться театр… – отсылка к крылатой фразе «Театр начинается с вешалки», которая приписывается одному из основателей Московского художественного театра Константину Сергеевичу Станиславскому (1863–1938). Но нигде в его сочинениях это выражение не встречается, как и в воспоминаниях современников о нем.

Шоу, Джордж Бернард (1856–1950)  – британский (ирландский и английский) писатель, романист, драматург, лауреат Нобелевской премии в области литературы. Общественный деятель (социалист-«фабианист», сторонник реформы английской письменности). Второй (после Шекспира) по популярности драматург в английском театре.

«Великая Екатерина» (1913) – пьеса Бернарда Шоу.

Кингстон, Гертруда (1862–1937)  – английская актриса, театральный агент, художница.

Глава XVI

Нэш, Ричард (1913–2000)  – американский драматург. Речь идёт о его пьесе «Продавец дождя» (первая постановка 1954).

…литературный донос из набоковской «Камеры»… – речь идёт о романе В. В. Набокова «Камера обскура» (1932).

…как будто смотришь «Спящую красавицу»… – балет П. И. Чайковского (1840–1893) на либретто И. А. Всеволожского (1835–1909) и М. И. Петипа (1818–1910) по сюжету одноимённой сказки Шарля Перро; состоит из трёх действий, пролога и апофеоза. Написан в 1889-м, представлен публике в 1890-м.

Entrée (фр.) – «вход; начало», первая часть танца.

en tournant (фр.) – «в повороте» – термин, указывающий на движение, исполняемое одновременно с поворотом корпуса.

pas de deux (фр.) – «движение вдвоём» – музыкально-танцевальная форма, принятая в балете с XIX века, состоящая из Entrée (начало), Adajio (адажио-дуэтного танца), Variation (вариации балерины и танцовщика), Coda (заключительная часть с fouette и grands pirouette).

arabes cues (фр.) – «арабески» – одна из основных поз классического танца, в которой опорная нога стоит на целой ступне, на полупальцах или на пальцах (пуантах), а рабочая нога поднята назад на 30°, 45°, 90° или 120° вверх с вытянутым коленом.

relevé (фр.)  – подъём на полупальцы, пуанты; поднимание ноги (Relevé lent) вперёд – devant, в сторону – a la seconde и назад – derrière (arabesque) с вытянутым коленом, на 90° и выше.

pas de bourres (фр.)  – последовательный мелкий перебор ногами на пуантах в пятой позиции с продвижением вперёд, в сторону и назад.

Coda (от лат. «хвост»)  – быстрая заключительная часть танца, следующая за вариациями. Может быть заключением балетного акта, в финале которого участвуют все персонажи спектакля и кордебалет.

Fin (фр.)  – конец.

Глава XVII

Madeleinea Lolita – вид бабочек семейства Polyommatine Lycaenidae, обитает в верховьях Амазонки, размах крыльев 10 мм, назван по имени главной героини романа В. В. Набокова «Лолита» (1955).

Глава XVIII

…заветная мечта Джоуи Триббиани… – речь идёт о 12-й серии 9-го сезона американского телесериала «Друзья», в которой один из шести главных героев

– Джоуи Триббиани (Мэтт Леблан (род. 25.07.1967) – говорит, что его самая сказочная мечта («Принцесса, конюх и лесбиянка») стала явью.

Глава XX

Дали, Сальвадор (полное имя Сальвадор Доменек Фелип Жасинт Дали и Доменек, маркиз de Пуболь) (1904–1989)  – испанский живописец, график, скульптор, режиссёр, писатель. Один из самых известных представителей сюрреализма.

Гауди, Антонио (полное имя Антони Пласид Гилъем Гауди-и-Курнет) (1852–1926)  – каталонский архитектор, большинство причудливо-фантастических работ которого возведено в Барселоне.

Лорка, Федерико Гарсиа (1898–1936)  – испанский поэт и драматург, известный также как музыкант и художник-график. Центральная фигура «Поколения 27-го года», один из самых ярких и значительных деятелей испанской культуры двадцатого века. Убит в начале гражданской войны в Испании.

Кабалье, Монсератт (полное имя Мария де Монтсеррат Вивиана Консепсьон Кабалье и Фолк) (род. 12.04.1933)  – испанская каталонская оперная певица (сопрано). Известна, в первую очередь, своей техникой бельканто и исполнением ролей в классических итальянских операх Россини, Беллини и Доницетти.

…клетчатый костюм. А огромного чёрного кота с ним не было? – отсылка к роману М. А. Булгакова (1891–1940) «Мастер и Маргарита» (1940) и его героям Фаготу и коту Бегемоту.

Глава XXI

…получил в ответ бессмертную реплику: «Я буду участвовать». - реплика из кинофильма «Человек с Бульвара Капуцинов» (1987).

Глава XXII

…любимый коктейль Бонда… – имеется в виду коктейль «Веспер»: «Три части Gordon’s, одна водки, 0,5 части Kina Lillet. Хорошо взболтайте, добавьте льда и положите кусочек лимона».

Энди Дюфрейн – главный герой кинофильма «Побег из Шоушенка» (1994) в исполнении Тима Роббинса.

Роббинс, Тимоти Фрэнсис (род. 16.10.1958)  – американский актёр, в 2003 году удостоен премии Оскар.

Глава XXV

Отрицание, гнев, торги, депрессия, принятие… – пять стадий принятия смерти пациентом, выделенных американским психологом Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004).

Примечания

1

Full mix (англ.) – в данном случае означает полное, беспорядочное смешивание.

2

DIY (Do It Yourself) (англ.) – дословно «сделай сам».

3

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

4

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

5

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

6

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

7

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

8

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

9

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

10

Французкие балетные термины. См. комментарии к главе XVI.

Content

Лабзин Дмитрий Осколки фарфорового самурая

Дмитрий Лабзин Осколки фарфорового самурая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Комментарии