Повесть о юности

ЖЕНЕ МОЕЙ

МАРИИ НИКИФОРОВНЕ,

ДРУГУ И ПОМОЩНИКУ В РАБОТЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Нет, Алексей Дмитриевич, не могу! Как хотите!

— Полина Антоновна, вы нас подводите!

— Почему? Что, на мне свет клином сошелся? Дайте кому-нибудь еще. Предмет я вести согласна, а классное руководство… Нет! Я устала.

— Да, работа большая.

— Ну вот. А я устала.

— Ничего, Полина Антоновна. Лето только начинается, отдохнете и… Да вам самой скучно будет с одним только предметом. Уверяю вас!..

В квадратной, аккуратно подстриженной бороде директора пряталась всезнающая улыбка, точно он предвидел этот разговор и никак не собирался принимать всерьез возражения учительницы. Именно это вызывало у Полины Антоновны упрямое желание не уступать и отстоять свое. Но спорить ей было трудно, хотя она и выискивала все самые убедительные, на ее взгляд, доводы.

— Ну, если бы еще это был нормальный класс — наш, старый, организованный. А это что? С бору по сосенке, из разных школ!

— Поэтому-то я его вам и предлагаю! Можно оказать, в знак особого к вам уважения, Полина Антоновна! Организованный класс — ну какой в нем интерес? А тут… Да что вам объяснять! Сами знаете.

И опять некуда было скрыться от этой затаенной улыбки и хитроватых огоньков в глазах.

— Алексей Дмитриевич! Ну, как вы не понимаете? Я только что сделала выпуск. Я вела ребят с пятого класса, я с ними сжилась, сроднилась, я израсходовала на них всю себя. Понимаете? Всю! А теперь… Да что же, учитель, по-вашему, автомат, что ли? Нет у меня в душе места для новых учеников! Как хотите!.. Я состарилась, в конце концов, если вам мало всего, что я говорила!

— Полина Антоновна! Да ведь нужно!

Хитроватые огоньки исчезли, и глаза директора смотрели теперь серьезно и твердо.

— Алексей Дмитриевич, вас ждут, — заглянув в кабинет, сказала секретарша.

— Кто?

— Родители. Кажется, новенькие.

— Вот уже и пошли… Просите!.. Ну, Полина Антоновна, значит договорились?

— Это когда же мы договорились? Вы, Алексей Дмитриевич, хитрить начинаете!

В кабинет быстро вошла кругленькая, невысокого роста женщина в платочке. Поздоровавшись, она скосила темные живые глаза на вошедшего вместе с нею коренастого широкогрудого подростка в черном костюмчике и белой рубашке «апаш» с выпущенным поверх пиджака воротником.

— С заявлением? — спросил Алексей Дмитриевич.

— С заявлением, товарищ директор. Сынка привела!

Алексей Дмитриевич пригласил женщину сесть и бросил на подростка короткий, острый взгляд. От этого взгляда тот невольно провел рукой по спутанным волосам, но потом, видно, решил, что это может показаться непростительным малодушием с его стороны и, опустив руку, продолжал стоять с довольно независимым видом. Он даже окинул взглядом стены кабинета, развешанные на них портреты, диаграммы, почетные грамоты и задержался только на маленьком, покрытом красным бархатом столике, на котором стояло несколько серебряных кубков и бронзовая фигурка физкультурника, бросающего диск.

Но как только Алексей Дмитриевич углубился в чтение документов, которые ему подала мать паренька, тот перевел свой взгляд на него. Он внимательно наблюдал, как глаза директора под черными густыми бровями то движутся по строкам документов, то задерживаются на чем-то, как будто возвращаются назад и начинают перечитывать заново. Полина Антоновна видела, как паренек даже вытянул шею, стараясь разглядеть, на чем же именно задержался директор и что он там перечитывает заново. Но в эту минуту Алексей Дмитриевич быстро и совершенно неожиданно поднял глаза и пристально посмотрел на него. Паренек сейчас же отвел глаза и с тем же независимым видом снова принялся изучать стены и только изредка краешком глаза посматривал, как директор перелистывает документы.

— Да-а-а! — сказал наконец Алексей Дмитриевич, неопределенно покачав головою. — Как фамилия-то?

— Костров.

— А звать?

— Борис…

Он отвечал неуверенно, по-видимому встревоженный тем, что директор качает головою, и не понимая, что это может означать.

— Да-а-а! — как бы в раздумье протянул опять Алексей Дмитриевич. — Не мастер ты учиться-то!

Мать тревожно переглянулась с сыном и, почувствовав какую-то заминку, торопливо стала рассказывать директору, как она вернулась с детьми из эвакуации, как сразу же тогда хотела определить сына в десятилетку и как ей это не удалось.

— Зимой приехали, учение-то уж везде шло, мест не было. Мне и сказали: пусть, говорят, пока учится в этой самой неполной школе, а потом перейдет в десятилетку. Перейти-то тогда не удалось, а теперь вот кончил семь классов… Что ж он у нас недоученным останется?

— Почему недоученным? — спросил Алексей Дмитриевич. — Учиться, конечно, нужно… Да ведь можно и в другую школу. Не обязательно к нам!

Полина Антоновна понимала эту двойную хитрость директора: с одной стороны, ему не хотелось принимать не очень хорошего ученика, который неизвестно еще как проявит себя в будущем, а с другой — он старался выпытать настроение своего будущего питомца, принять которого, видимо, все-таки придется. Последняя хитрость ему удалась: по лицу растерявшегося паренька Полина Антоновна угадала его чувства. «В другую школу?.. Значит, в эту все-таки не примут?..»

Он хотел что-то сказать, но его опередила мать:

— Уж вы, товарищ директор, не обижайте его!

— Зачем мне его обижать? Я его обижать не хочу, — ответил директор. — Но у нас мало мест. Два класса укомплектованы своими. Остается один восьмой «В», а кандидатов много.

Директор опять стал перелистывать документы, покачивая головой и изредка поглядывая на Бориса.

— Вот видишь!.. И характеристика у тебя неважная. Не знаю уж, как с тобою быть… Главное, если б ты учиться хотел!

— А я… я хочу учиться! — выдавил из себя Борис.

— Хочешь? — директор испытующе посмотрел на него. — А почему же такие отметки?

Пальцы левой руки Бориса забегали по пуговицам пиджака, точно проверяя, все ли они на месте. Но он быстро справился с собой и ответил:

— Школа такая!

— Школа такая? — вскинув брови, насмешливо повторил Алексей Дмитриевич. — Какая же это она «такая»?

Борис молчал. Видно было, что он проговорился нечаянно, отозвавшись так о своей прежней школе, и теперь с удовольствием увильнул бы от ответа. Но директор прямо и неотступно смотрел ему в глаза, и увильнуть было невозможно.

— Да так… ну… да тем другой раз и не слышишь, что учитель говорит.

— Что ж он, шепотом, что ли, говорит?

— Шепотом!.. — усмехнулся Борис. — Куда там шепотом!.. Кричит во все горло, а все равно не слышно.

— Это почему же? — как будто ничего не понимая, спросил директор.

Борис почувствовал скрытую насмешку в его вопросах и попробовал было отмолчаться. Но Алексей Дмитриевич продолжал разыгрывать роль ничего не понимающего простака.

— Так почему же?.. Как же так? Учитель кричит, а ты не слышишь. Значит, посторонними делами занимаешься?

Борис окончательно понял, что директор С ним «играет», и продолжал молчать. Но тогда вмешалась мать:

— Что же ты товарищу директору не отвечаешь? Почему молчишь?

Против такого единого фронта устоять было трудно, и Борис, сердито взглянув на мать, пробормотал:

— Ребята-то кричат!.. Дело ясное!

Двумя последними словами он хотел показать, что все понимает, все директорские уловки, и отвечает, только подчиняясь насилию. Но на директора это не произвело никакого впечатления, он так же неотступно продолжал смотреть на Бориса.

— Ребята кричат… Хорошо! Да ведь и учитель кричит?.. Что ж получается? Ребята, значит, громче кричат?.. Вот видишь! А говоришь — школа такая!

— Так ведь в плохой-то школе легче учиться, — не удержавшись, вмешалась Полина Антоновна.

— Нет! Что вы! — быстро, даже с горячностью в голосе ответил Борис.

— Да? А я думала, легче.

— Ну да еще!..

— Что это за «ну да еще»? — строго сдвинул брови директор. — Ты что? Ты с кем разговариваешь? Это наша учительница математики, заслуженная учительница Полина Антоновна Ромашина.

Борис покраснел, но выдержал директорский взгляд и ответил:

— Да ведь лучше учиться-то, если порядок!

— Ну-ну! — усмехнулся теперь в бороду директор. — Посмотрим, как ты это на деле покажешь. Принимаю тебя в нашу школу. Но с условием: учиться без троек. Согласен?

— Согласен…

— Хитроватый парень! — заметила Полина Антоновна, когда мать с сыном скрылись за дверью. — Любопытный!..

— Ваш будущий питомец! — улыбнулся директор.

— Алексей Дмитриевич! Вы опять?

— Да ведь сами же говорите — любопытный парень. Кстати, а как по-вашему: сдержит он свое слово?

— Не знаю! — Полина Антоновна засмеялась. — Трудно сказать. Вряд ли!..

* * *

Отказываясь от руководства классом, Полина Антоновна не хотела сказать директору своего последнего и самого потаенного довода. Недавно она отпраздновала тридцатилетний юбилей своей педагогической работы. И муж ее размечтался о том, что хорошо бы ей теперь уйти с работы и отдохнуть.

— Тридцать лет — это тебе не три года. Пора! Хватит! У тебя гипертония, у тебя склероз, у тебя нервы. Нужно же в конце концов подумать и о себе!

Мечтания превратились в планы, планы — в требования, и все домашние разговоры за последнее время были у них заполнены долгими и упорными спорами на эту тему. Иногда Полина Антоновна колебалась: семья их, после гибели на фронте единственного сына, была совсем маленькой — она и муж, с которым она жила тоже почти тридцать лет. Муж работал в одном из специальных журналов редактором, зарабатывал хорошо. За Полиной Антоновной оставалась бы обычная учительская пенсия. Обо всем этом и говорил ей муж. Говорили многочисленные родные и ее и мужа, женатые и холостые, замужние и вдовые, детные и бездетные. Иногда она уступала заманчивым картинам отдыха и тихой семейной жизни, возникавшим перед нею в результате этих разговоров. Но потом самая мысль о том, что все кончилось, что некуда больше спешить, нечего больше делать, казалась ей настолько дикой, что принять ее она не имела сил.

Тогда муж выдвинул другой вариант:

— Возьми один-два класса, но классное руководство — ни в коем случае. Это ж такое бремя!

В этом Полина Антоновна дала мужу слово и всеми правдами и неправдами старалась сдержать его в разговоре с директором. Однако уговоры ли директора, такие настойчивые, неотразимые, выработанное ли годами сознание долга, случайные ли, но заинтересовавшие ее наблюдения над широкогрудым парнишкой с взлохмаченными волосами, или что-то еще, внутреннее, заставили Полину Антоновну уступить, выдержать дома крупный разговор с мужем, но уступить.

…Директор оказался прав. За лето Полина Антоновна отдохнула и, полная сил и интереса к предстоящей работе, первого сентября встретилась со своим классом.

Школьный двор был заполнен ребятами. Они собирались кучками, по классам, и нестройный гул голосов стоял над этой неспокойно и празднично настроенной толпою. Праздник в этот день чувствовался и на улицах — в белых передниках девочек, в букетах цветов, с которыми они шли в свои школы.

В мужскую школу с цветами пришли только первоклассники и кое-кто из второклассников, — третий класс считал это уже ниже своего достоинства. Но настроение у всех было приподнятое, праздничное. Празднично прошел и митинг во дворе и торжественная церемония впуска в школу.

— По нашей ежегодной традиции, — объявил директор, — право и счастье первыми войти в школу я предоставляю нашим новичкам, учащимся первых классов.

Добро пожаловать!

И тронулись малыши — чистенькие, в новеньких костюмчиках, с новенькими портфелями, с круглыми, только что остриженными головенками, с цветами в руках, одновременно испуганные и важные. За ними — вторые, третьи и потом старшие классы, каждый своим строем, каждый со своим классным руководителем.

Полина Антоновна пришла пораньше, чтобы встретить свой класс, который был «чужим» в этой школе. Выйдя во двор, она сразу увидела знакомую фигуру Бориса Кострова. Он был в том же костюмчике и в той же белой рубашке с выпущенным воротником, и голова его была так же взлохмачена, точно чья-то ласковая рука только что прошлась по ней и он еще не успел привести себя в порядок.

Рядом с ним прохаживался высокий, худой подросток в очках, сквозь которые смотрели настороженные и в то же время пытливые глаза. Полина Антоновна видела его вчера в школе, но фамилию не запомнила и теперь спросила о ней.

— Баталин… Валентин, — ответил мальчик, почему-то смутившись.

Скоро один за другим стали подходить и остальные ее ученики: юркий, точно мышонок, Вася Трошкин, за ним спокойный, даже несколько флегматичный Феликс Крылов, резкий, угловатый, с первого же взгляда понравившийся Полине Антоновне Игорь Воронов, подобранный, аккуратный Лева Рубин, Витя Уваров, Саша Прудкин и кто-то еще и еще, кого она тоже видела раньше, кое с кем даже беседовала, но запомнить еще не успела. Держались ее ученики, в отличие от других классов, обособленно и разрозненно, маленькими кучками — по старому знакомству, по школам, из которых пришли. Полина Антоновна старалась собрать их вокруг себя, указала им место, где они должны стоять во время митинга, и в то же время внимательно присматривалась к ним.

И они со скрытым и настороженным любопытством рассматривали ее: кто она и какая, на что способна и чего от нее можно ждать? Она была высокая, полная, но полнота ее не бросалась в глаза, — создавалось впечатление основательности и силы. Широкое лицо ее с крепкими, немного выдающимися скулами освещалось взглядом карих, приветливых и, казалось, очень зорких глаз.

— Вы будете у нас классным руководителем? — на правах старого знакомого спросил ее Борис Костров.

— Нет. Вы сами будете своими руководителями! — улыбнулась она.

Сказала она это в шутку, и все, кажется, приняли это как шутку, и всем она показалась доброй и приветливой.

Перед самым началом митинга, когда ученики уже строились по своим классам, Полива Антоновна увидела сквозь чугунную ограду школьного двора черную блестящую машину, остановившуюся возле школы. Вскоре после этого, когда директор уже поднимался на невысокую трибуну, Петр Анатольевич, заведующий учебной частью, подвел к ней хорошо одетого юношу с матовым, красивым лицом и пробивающимися усиками и полушепотом сказал:

— Это, кажется, ваш!

В это время директор уже начал говорить, и Полина Антоновна торопливо указала новому ученику его место. Потом она о нем забыла, — нужно было организованно провести ребят в класс и тем самым сразу же задать тон всей жизни. Когда она, стоя в дверях класса, пропускала мимо себя учеников, перед ними был совсем другой человек: не просто полная приветливая женщина, а строгая, подтянутая учительница, в синем бостоновом костюме, с властным поворотом головы и требовательным, всевидящим взглядом.

Вдруг в этом взгляде сверкнула орлиная искорка — Полина Антоновна заметила ученика, державшего руки в карманах, его небрежную, шаркающую походку. Это был тот самый, запоздавший, с усиками, в светлом в клеточку, хорошо сшитом костюме. Одним жестом она вывела его из строя.

— Ваша фамилия?

— Сухоручко.

— Звать?

— Эдуард.

— Вы ученик нашего восьмого класса «В»?

— Кажется!

— Так вот, кажущийся ученик, будьте добры держать себя, как подобает подлинному ученику: выньте руки из карманов и идите как следует на место!

На виду у притихшего класса Сухоручко, уже не шаркая, прошел между партами и сел рядом с Борисом Костровым.

Потом было первое классное собрание и беседа Полины Антоновны о порядках и требованиях в школе, об общей цели, об общем деле, вокруг которого и должен сложиться их коллектив — коллектив восьмого класса «В».

И все было хорошо. Но на другой же день начались неприятности.

* * *

Когда Полина Антоновна проводила Сухоручко взглядом до самого места, Борис почувствовал, что этот взгляд скользнул и по нему.

«У этой не забалуешься!» — пронеслось у него в голове.

Баловаться он не хотел и пришел в школу, как обещал директору, а потом отцу, с честными и самыми лучшими намерениями. Намерения эти родились у него еще в прошлом году, после одной неприятной истории, которая испортила ему балл по поведению, характеристику и едва не послужила препятствием при поступлении в эту школу. Но он никому не обещал, например, не играть в футбол, а если бы и обещал, то все равно не выполнил бы своего обещания. Заядлый футболист, волейболист, хоккеист, он болел за «Спартака», знал все спортивные команды, всех вратарей и капитанов, знал, кто, когда и с кем играет, кто, когда, кому проиграл и кто у кого выиграл. Но главным удовольствием, конечно, было «постукать» самому — не мячом, так, на худой конец, консервной банкой или подвернувшимся под ноги куском асфальта. И мать, глядя на вечно ободранные носки его ботинок, без конца попрекала его тем, что у него ветер в голове, никакой серьезности, и говорила, что слово директору он дал зря. Соглашаться с этим Борис не хотел и не видел ничего несерьезного в том, чтобы лишний раз «погонять мяч». Как же было не испробовать свои силы в новой компании, в своем новом классе? Здесь немало «своих», товарищей по прежней школе, но много и «чужих», пришедших из других школ. Впрочем, «чужие» в первый же день стали для него «своими», и он решил завтра же принести футбольный мяч.

— Сыгранем? — подмигнул Борис на другой день своему соседу Сухоручко, показывая из портфеля краешек распластанного там футбольного мяча.

— Борька! Ты — гений! — патетически воскликнул Сухоручко. — Сегодня же, на большой перемене! Да? Я подбираю команды. Айн момент! Мы капитаны! Да? И сидим вместе! Два капитана! Друзья?

— Друзья!

— Классика!

Не откладывая дела в долгий ящик, Сухоручко на первом же уроке взял лист бумаги, разукрасил его узорчатыми виньетками и, разграфив на две части, на одной половине написал: «Быки», на второй — «Блохи». Потом он пустил этот лист по классу, рассылал записочки, оборачивался назад, толкал в спину сидящих впереди и, перегибаясь через проход к соседнему ряду, громким шепотом собирал дополнительные сведения:

— Где играть будешь?.. В защите или в нападении?

К концу урока он имел два замечания, зато список команд был начат и молва о предстоящей игре распространилась по всему классу.

На перемене Сухоручко окружили ребята, и ему вместе с Борисом пришлось разрешать целый ряд вопросов.

Вася Трошкин, отчаянный драчун, хвастун и забияка, получивший по этой причине прозвище «Вирус», не хотел мириться с тем, что его записали в защиту, когда он считал себя достойным играть только в нападении. Саша Прудкин хотел быть вратарем, а Сухоручко ставил его в полузащиту. Витя Уваров не желал играть с Сухоручко, а требовал, чтобы его записали в команду Бориса. А Валя Баталин — его еще в той школе прозвали «Академиком» — вдруг испугался собственной смелости и стал просить совсем вычеркнуть его из списка, куда он сгоряча, поддавшись общему порыву, вписал свое имя.

В футбол Валя играл мало и плохо. В отличие от шахмат — игры, требовавшей напряжения мысли и сосредоточенности, в которой он чувствовал себя как в родной стихии, — в игре в футбол его пугала необходимость мгновенных решений и нетерпеливая горячность игроков. Он предпочитал смотреть со стороны на суету футбольного поля и мысленно постигать ее с точки зрения шахматиста: почему мяч идет туда, а не сюда и нельзя ли из его путаной судьбы вывести какую-нибудь теорию футбола?

В новой школе Валя решил переломить себя. Глядя на других, он записался у Сухоручко, но тут же усомнился в себе и стал отказываться.

— Ничего, ничего! Учиться надо! — похлопал его по плечу Борис. — Я тебя в свою команду беру. Это ж товарищеская встреча. Да и какая там встреча! Так, погоняем — и все. Тренировка!

Валя продолжал конфузливо улыбаться, но разве можно было устоять, когда Борис возьмется уговаривать?

И вот — звонок, большая перемена. «Быки» наперегонки с «блохами» понеслись во двор, чтобы первыми захватить «поле» — уголок в конце двора, где можно было с грехом пополам развернуться.

Игра сразу приняла острый характер, и вокруг играющих собрался весь класс. В этом было, пожалуй, ее главное значение: почти незнакомые между собою, собранные из разных школ, ребята сразу сдружились, сплотились и почувствовали себя товарищами.

Но в последний, как нарочно самый последний, момент случилась беда.

Борис видел, как ловко Игорь Воронов обвел Васю Трошкина, как тот загорячился, перехватил все-таки мяч и послал его Вале Баталину. У того сжалось сердце, и он окончательно, безнадежно растерялся.

— Бей!.. Бей!.. Бе-е-ей! — обрушились на него нетерпеливые, горячие выкрики.

Валя бестолково потолокся перед мячом и, зажмурив глаза, изо всей силы ударил по нему носком ботинка. Мяч взвился куда-то вверх. Еще миг — и послышался звон разбитого стекла, из окна соседнего дома раздался крик, выглянуло перепуганное женское лицо…

Как раз в это самое время зазвенел звонок. Вся масса учеников, наполнявшая двор, хлынула в школу, и обе злополучные команды восьмого «В» мгновенно растворились в этой массе.

* * *

— Эх ты, манюня! — Сухоручко всей пятерней провел по лицу Вали Баталина, когда ребята после перемены, толпясь, входили в класс.

— Да кто ж так бьет? — подхватили кругом. — Нападающий, а бьешь пыром. Тут щечкой нужно было, с подъема!

— В двух шагах от ворот — и такую свечку зафитилил!

— Не умеешь бить, взял бы да отпаснул. А то пустой игрок рядом, а он бьет. Такую дулю подвесил!

— Ему только заворотного центр-пенделя играть!..

Дело было ясное и сразу же решенное: в футбол играть Академик не умеет. Теперь встал другой, куда более острый вопрос: что будет? И как только ребята расселись по партам, началось обсуждение этого вопроса.

Шел урок литературы. В школе, где раньше учился Борис, литературу преподавала учительница по прозванию «Пэрсик». Это была цветущая, краснощекая девушка в короткой юбке и кофточке абрикосового цвета, — за нее-то она и получила свое ироническое прозвище. Она очень мило улыбалась, мило картавила, красила губки и, желая казаться выше, носила туфли на непомерно высоких каблуках.

Пэрсик была в сущности хорошей, безобидной девушкой, несчастье которой заключалось только в том, что сама она не подумала, а ей никто не подсказал, что девушка в школе — не просто девушка, но учительница и что это определяет и манеру держаться, и костюм, и тон, и улыбку. Ребятам, конечно, до этого не было дела, — они ее просто не слушали.

Здесь учитель был совсем другой — пожилой, высокий, худой, в пенсне и вязаном шерстяном жилете. У него было выразительное «артистическое» лицо, подернутое болезненной желтизной, и седые пышные, вьющиеся волосы. Звали его Владимир Семенович. Свой первый урок он посвятил беседе о предмете литературы и ее значении для общего развития человека. Но этот урок у него не получился. Он и сам не мог понять, что происходит в классе, откуда этот непрерывный шум, бесконечное переглядывание и перешептывание, когда раньше, в других классах, тот же самый вводный урок проходил у него всегда живо, интересно и он сразу брал ребят в руки.

Владимир Семенович остановился, снял пенсне и, вытянув длинную шею, оглядел класс.

— Молодые люди! — сказал он жестким, требовательным голосом. — В чем дело?

«Молодые люди» немного притихли, а учитель, глядя на них, проверял себя: чего же не хватает ему сегодня — убежденности, огня, логики? Он напряг все свои внутренние силы, стараясь переломить обидное равнодушие класса и, вопреки ему, доказать, что не может быть образованного человека без знания литературы, без знания жизни и людей, которых она изображает, без решения вопросов, которые она ставит. Но едва он заговорил, стремясь передать классу всю силу своей собственной убежденности, как в классе снова начался шепот и волнение.

Ребятам было не до урока. Один удар — и целая уйма вопросов! Что будет, и как быть? Дознаются или не дознаются? Это — первое и основное. Сознаваться или не сознаваться? Кто должен сознаваться? И кто вообще тут виноват?

— А кто ж еще виноват? Конечно, он! — шептал Борису Сухоручко, указывая глазами на Валю Баталина. — Ишь сидит, нахохлился, за очками спрятаться от ребят хочет! Академик несчастный, слепой черт, мазила! Футбольные ворота с оконной рамой спутал! Без него ничего бы и не было. А они… Они и так и этак могут повернуть. Не было б мяча, не было бы и всей истории. А кто мяч принес? Зачем принес?.. Подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Чувствуешь?.. А могут и всех привлечь, кто играл! А играли чуть ли не все. Чувствуешь? Тут дело общее!

Надо всем этим Борис думал и сам, но решить пока ничего не мог, так как оставался неизвестным «икс», который Сухоручко назвал неопределенным, но очень емким словом «они», — то есть учителя, классный руководитель, директор, все правила и порядки, существующие в этой школе. В прежней школе все было бы ясно, там все было привычно и изучено, все можно было бы учесть, приспособить или приспособиться. А здесь — сплошной «икс», хуже, чем в алгебраической задаче.

— Вы о чем думаете, молодой человек? — прервал вдруг размышления Бориса голос учителя.

— Я?.. — Борис поднялся. — О литературе…

— И что же вы о ней думаете? — язвительно спросил Владимир Семенович.

— Что?..

— Да! Что?

— Да вот… что вы говорите, — пробормотал Борис.

— А именно?

Кругом послышался шепот спешивших на выручку ребят, и, прислушиваясь к нему, Борис попробовал соорудить некоторое подобие ответа. Но получилось что-то настолько путаное и нелепое, что Владимир Семенович, возмутившись, гневно прервал его на полуслове:

— Садитесь! Я не позволю оскорблять благородный предмет литературы такой чепухой! Не позволю!

После этого ребята притихли и конец урока просидели более или менее тихо. Но зато на перемене класс превратился, по выражению Сухоручко, в «новгородское вече». Вече, однако, ничего не успело решить, как вошла Полина Антоновна и предупредила, чтобы после уроков ребята не расходились, — есть важное дело.

Первая половина вопросов сразу отпала: значит, дознались! Теперь нужно было срочно определять тактику. И как только Полина Антоновна вышла, Вася Трошкин вскочил на парту и возбужденно крикнул:

— Не труха́й, ребята! Займем круговую оборону, и ничего они с нами не сделают. Мы здесь новенькие, нас никто не знает, а тут, кстати, звонок: все побежали, и мы побежали! Всё! Главное — держись крепче! Будем выдерживать волю!

В этом выступлении не все казалось ребятам убедительным, но оно вносило ясность и определяло линию поведения, когда никакой другой линии выбрать уже было нельзя.

После уроков Полина Антоновна пришла в класс с мячом. Впрочем, сейчас мяч уже никого не интересовал. Все смотрели на ее лицо, силясь хоть что-нибудь прочитать на нем.

Но на лице Полины Антоновны не было ни гнева, ни раздражения — никакого намека на будущее решение судеб. Борису даже показалось, что она посмотрела на ребят со скрытой усмешкой.

— Ну, игроки!..

Теперь она уже усмехалась, вглядываясь в лица, как будто бы огорченная, хотя внутренне и довольная, что ее знакомство с классом начинается именно так.

— Играть беретесь, а играть не умеете!

Ребята недоуменно молчали, не зная, что сказать и как понять ее невеселую усмешку и эти, совсем не сердитые, глаза. Полина Антоновна положила на стол перед собой мяч и еще раз осмотрела притихший, ожидающий самой свирепой кары класс.

«Как воробышки!» — подумала она про себя, вспомнив почему-то вдруг детство и свою детскую жалость к маленьким сереньким птичкам, так же вот жмущимся друг к другу лютый мороз.

У нее высокая, даже как бы величественная прическа, открывающая тоже высокий и выпуклый лоб, из-под которого смотрят умные, не по возрасту живые глаза. Их взгляд смел, определенен, и ребятам кажется, что она ни в чем не сомневается и все знает.

А Полина Антоновна ровно ничего не знала и была полна сомнений до самого последнего момента. Бесчисленное количество вариантов своего поведения перебирала мысленно она за это короткое, переполненное делами время и наметила было совсем другую линию поведения. Но то возмущение, с которым Владимир Семенович рассказал ей о своем первом уроке и о столкновении с Борисом, настроило ее на более мягкий лад.

— Ну, не поздравляю вас, уважаемая! — сказал Владимир Семенович, держа перед собою снятое пенсне.

— Восьмой «В»? — вмешалась Варвара Павловна, учительница географии. — Вы бы видели, как они бежали после большой перемены! Как дикие мустанги!

Очевидно, именно поэтому в самую последнюю минуту, когда Полина Антоновна уже входила в класс, неожиданно родилась у нее и невеселая усмешка и грустная нотка в голосе.

— Видите, как неудачно начинается наша с вами жизнь, мальчики! — с сожалением сказала Полина Антоновна.

Она помолчала, посмотрела на ребят — посмотрела тоже с грустью, с сожалением — и продолжала:

— Не успели войти в школу, как уже стали знаменитостями. Пройдите сейчас по всем классам, по всем коридорам и этажам — о ком говорят? О вас, о восьмом «В». И как говорят? Вот собрались ребятки-то! И откуда они пришли, где воспитывались? Так о вас говорят! Кто-то один набедокурил, а говорят — восьмой «В». С первого же дня получили марку. «Хулиганы»-— вот как про вас говорят. Я-то еще в этом не уверена. По-моему, так еще рано говорить… Но получилось у нас все-таки нехорошо.

Лучше бы она бранилась! Лучше бы она кричала, говорила бы острые, колючие слова, которые били бы, ранили, пробуждая стремление защищаться, дать отпор. Тогда можно было бы обидеться, раздуть эту обиду и заслонить ею упреки, на которые трудно ответить по существу.

Но обижаться было не на что. Полина Антоновна говорила тихо и очень искренне, точно сама переживала происшедшую неприятность и точно ей и в самом деле тяжело было слышать то, что говорят о восьмом «В».

Она выдерживает рассчитанную паузу и вдруг меняет тон. В ее голосе исчезает грусть, сожаление и возникает новая, звенящая, чем-то тревожащая нотка.

— Посмотрим шире! — Полина Антоновна обводит класс внимательным взглядом. — А что говорит та женщина, у которой вы разбили стекло? Она уже не о вас — она о школе говорит. «Кого воспитывает ваша школа? Хулиганов воспитывает!» — кричит она директору. Это я сама слышала, своими ушами. А директор извиняется, за вас извиняется. Кто-то разбил стекло, а директор должен переносить неприятности. И правильно — перед женщиной виновата школа. Пойдем дальше! Женщина эта поедет к себе на завод, на место своей работы, и будет поносить нашу школу. Все узнают о ней, о нас, о нашем поступке. Вот как получилось, мальчики! Очень нескладно вышло! Очень нескладно!

Ну кто с этим спорит? Конечно, нескладно! И разве сами ребята этого не понимают? Да кто же хотел бить окна? Никто не хотел, а если так получилось, то получилось нечаянно. А раз нечаянно, значит виноватых нет!

Тут открывается еще одна неожиданная щелочка, в которую можно попробовать нырнуть и улизнуть от прямого ответа.

— А может быть, это не мы! — негромко проговорил вдруг Эдуард Сухоручко и чуть-чуть, одним глазом, подмигнул Борису: «Поддержи!»

— Ах, вот как! — встрепенулась Полина Антоновна и, сделав вид, что не заметила, кто бросил эту реплику, обвела класс вопросительным взглядом. — Может быть, это действительно ошибка, недоразумение?.. Давайте так и скажем!.. Так как же? Вы или не вы?

Ученики молчали, и Полина Антоновна была рада, что этот лживый голос ни в кем не получил поддержки.

— Так вот, мальчики! Чтобы пройти тысячу километров, нужно сделать первый шаг. Вот и давайте договоримся с самого начала, как мы будем жить! — решительно сказала она. — Прежде всего не должно быть вот этого: может — мы, может — не мы. Это хуже всего! Что это за заячьи ходы? Будем честными! Каждый из нас может ошибиться, может сделать любую глупость, но вилять… — она взглянула на Сухоручко и, заметив, как он быстро спрятался за сидящего впереди Диму Томызина, еще сильнее подчеркнула: — вилять, прятаться, как мелкая душонка, за спины других мы не будем… Ну, как, по-вашему, разве это по-товарищески?

Полина Антоновна смотрит на класс и особенно внимательно, как Борису кажется, на него. Ребята молчат. Но их молчание не смущает ее, она ставит новые цепляющие душу вопросы. Она говорит о путях жизни, о двух путях, которые открываются перед человеком в самом начале ее, — путь честности, прямоты и путь лжи и лицемерия.

— Вот и смотрите! Не о мяче сейчас разговор — чей он и кто разбил окно. Вот он! — Полина Антоновна берет мяч и кладет его на подоконник. — Потом можете взять. Будем говорить о большом: кем быть? Есть такая поговорка: поступок рождает привычку, привычка — характер, характер рождает судьбу. Вот и смотрите! Сами выбирайте и сами решайте. Вам жить! Вы — будущие люди!

— Видал миндал? — Сухоручко толкает Бориса локтем.

Но Борис молчит, — он не слышит этой реплики, захваченный поворотом дела.

— Да! — убежденно, как бы отвечая Сухоручко, продолжает Полина Антоновна. — Как из зерна вырастает дерево, так из маленького растет большое. В каждом вашем поступке сейчас проступают те черты, которые определятся в будущем. А кем вы будете в будущем? Вы будете жить в коммунизме. Вот и смотрите! Не знаю, как по-вашему, а по-моему — нужно быть достойными такого будущего!

Полина Антоновна снова смотрит на класс, замечает смущенное, смятенное лицо Вали Баталина, видит лица других, тоже возбужденные, взволнованные, и по мгновенному наитию принимает решение не добиваться больше ничего, оставить ребят в их смятения.

— Ну, подумайте! — говорит она в заключение. — Сами подумайте!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Сколько раз в прежней школе ребята били стекла, и сколько раз их ругали за это, грозили исключением. И сколько раз Борис так ловко выходил из этих сложных положений, что все его товарищи потом со смеху катались.

И вот теперь тот же Борис растерянно стоит, выйдя из школы, окруженный толпой ребят. Свой злополучный мяч он так и не взял — оставил лежать в классе на окне, куда положила его Полина Антоновна.

Вокруг Бориса — весь класс. Здесь, перед школой, само собой открылось второе собрание, в том же составе и с той же самой повесткой дня, что и в классе. Всех заинтриговало это дело и его неожиданный оборот: ждали «разноса», угроз, устрашающих интонаций в голосе, а вместо этого — «подумайте».

Сухоручко поворачивает голову направо, поворачивает голову налево, прислушиваясь к тому, что говорят кругом, и хитро улыбается, всем своим видом показывая, что он лучше других понимает все эти приемы и уловки Полины Антоновны: как она «подъезжает», как «опутывает» и «ловит дураков».

— Это ж ясней ясного, — и в голосе его звучит самая неопровержимая уверенность. — О чести класса заговорила. Подумаешь! Видали мы эти педагогические штучки!.. О коммунизме. При чем тут коммунизм? Самый обычный педагогический прием для детей младшего возраста. Все для того, чтобы мы сами себя выдали!

— А что из этого? — Витя Уваров вскинул на него свои большие, немного навыкате, глаза.

— Ну и дурак! — не задумываясь, ответил Сухоручко.

Витя неопределенно пожал плечами и переглянулся с Игорем Вороновым.

— А что ты ребят дуришь? — Игорь колюче глянул на Сухоручко. — Ты что, умней всех? Что ты дуришь?.. Нет, ребята, тут нужно подумать!

— Индюк думал-думал да в суп попал. Чего тут думать? — Сухоручко пожал плечами. — Сознаемся — сразу покажем, что из нас веревки можно вить. Они тогда дадут!

— Это ж глупеньким только не видно, — послышались голоса. — Замаскированная мина!

— А вы думаете, это не вылезет?

— Факт — вылезет!

— Вылезет — не вылезет. Что за разговоры? Нужно ставить вопрос принципиально!..

— Ребята! Тут вот один принципиальный выискался!

Сухоручко вытолкнул вперед Льва Рубина, но тот не смутился и только недовольно взглянул через плечо на Сухоручко из-под своих черных, густых, сросшихся на переносице бровей.

— А что? Конечно, принципиально нужно ставить вопрос. Не успели в самом деле прийти в школу и таким дебютом начали. Полина Антоновна правильно говорит.

— Полина Антоновна твоя говорит,: можете взять, милые детки, свой мячик. А попробуй возьми! — перебил его Сухоручко.

И точно в ответ на эти слова из школы выскочил неизвестно где пропадавший до сих пор Вася Трошкин. На лице его было столько таинственного и многозначительного, что это всем бросилось в глаза.

— А-а! Вирус!

— Ну что?.. Где ты был?

Но Вася не отвечал ни на какие вопросы. Он молча полез к себе под рубашку, вытащил оттуда спущенный, распластанный футбольный мяч и так же молча протянул его Борису. Этот эффектный жест вызвал возгласы изумления, чуть не восторга, и тут же, точно в отместку за только что пережитые минуты горделивого спокойствия, Вася заговорил быстро и взволнованно:

— Как мы пошли строем из класса, я все за Полиной Антоновной следил. Думаю: «Отвернется или не отвернется? Не может быть, чтобы не отвернулась!» Смотрю, смотрю — есть! Заговорилась с кем-то! Я — фьють! — и в какой-то класс. Притаился, к стене прилип. Жду. Слышу — ушли, тихо! Ну, вернулся к себе, схватил мяч, а потом думаю: «А как же нести? Попадешься!» Потом — р-раз! Воздух выпустил — и под рубашку. Вот и все! А так разве донес бы?

— Классика! — восхищенно воскликнул Сухоручко и посмотрел вокруг, точно это он совершил такой героический подвит.

Вася Трошкин — маленького роста, худощавый, жилистый, необычайно подвижно́й. И лицо у него тоже худое, подвижное, остро реагирующее на все, что он слышит и видит кругом. От этого у него то у губ, то на лбу, меж бровей, то и дело появляются и так же быстро исчезают глубокие складки, точно следы каких-то невидимых вспышек в его неспокойной душе. И весь он — встрепанный, взбудораженный, точно куда-то спешит, чем-то недоволен, встревожен, обижен или только что выпутался из какой-то неприятной истории. Движения его резки, угловаты, ходит он стремительно, широким, слегка подпрыгивающим шагом, размахивая на ходу руками, задевая встречных. В разговоре, в споре он делает много ненужных жестов и лишних движений.

Так и сейчас, рассказывая историю своего «подвига», он и лицом и всей фигурой представлял, как он следил за Полиной Антоновной, что он думал, переживал, как сказал себе «есть!» и как притаился, «прилип» к стене, как потом сказал себе «р-раз!» и спрятал мяч под рубашку.

Ребята слушали его в напряженной тишине, каждый по-своему переживая все перипетии этой истории. Но у Бориса рассказ Васи встретил совсем неожиданный прием.

— А кто тебя просил? — Борис недружелюбно посмотрел на Трошкина. — Чего ты лез в это дело?

— А что?

— «А что?..» — передразнил Борис с необычным для него озлоблением. — Сам ничего не понимает, а лезет. Теперь и за это отвечать придется.

— Почему отвечать? Она ж сама сказала: берите…

— «Сказала…» — опять передразнил Борис, и неясно было: верит он тому, что оказала Полина Антоновна, или тоже, подобно Сухоручко, думает, что она только «подъезжает» и «ловит дураков».

Борис шел домой, по привычке насвистывая песенку, но на душе у него скребли кошки. Все получилось нехорошо. Даже нянечка, дежурная по гардеробу, выдавая ему с вешалки кепку, спросила:

— Какой класс-то?.. Восьмой «В»? Это вы окно-то разбили? И что вы за народ за такой? Носятся с вами, носятся… За этакие штучки в милицию бы сдавать, а с вами цацкаются! У-у, саранча!

Теперь перед Борисом вставал новый вопрос: сказать дома об истории с футболом или не сказать? Может быть, сказать одной маме? Она была горячая, иногда язвительная на слово, но почему-то эту ее горячность переносить было легче, чем немногословный упрек отца.

Отца Борис не то что боялся, но ему становилось всякий раз не по себе, когда тот глянет искоса, не поворачивая головы, отвернется, потом опять глянет и коротко, отрывисто окажет:

— Борис! Стыдно!

Выше этой меры осуждения был только совсем молчаливый взгляд, также искоса, и негромкое посапыванье носом. Казалось бы, ничего страшного не было, но Борис боялся этого больше всего.

Боялся он этого и сейчас, понимая, что, если сказать матери, — это все равно что сказать отцу. У них единый фронт, и она обязательно все выложит и тому.

— А ты, Боря, не думай, не горюй! — Сухоручко нагнал его и дружески взял под руку.

— А чего мне горевать? — независимым тоном ответил Борис.

— Ну и молодец! Подумаешь — стекло разбили! «Стекло как сердце — его разбить легко!» Вот фразочка! А? А можно наоборот: «Сердце как стекло — его разбить легко!» или: «Разбитое сердце — как хрупкое стекло». Нет, это хуже! А вот… Подожди, подожди!..

Коль из-за каждого стекла разбито будет сердце,

На свете не останется совсем сердец!..

Это уже целый экспромт? А? Классика! Тебе куда? Направо? А мне налево. Все равно, я с тобой пройдусь!.. Ну и попалась нам царь-баба! Она нас помотает. Меня вот с первого взгляда невзлюбила: «Почему руки в карманах?» А что тут особенного? Подумаешь, руки в карманах! Первый день, без книг пришли, руки пустые, куда их девать? А уж с мячом так и совсем загнула. Ну и хитра!.. Мне, говорит, ваш мяч не нужен, можете забрать его в любой момент. А сама построила всех и увела. Попробуй возьми! Ну, Вася ей тоже нос утер. От такой царь-бабы и то улизнул. Это у него комфортабельно вышло! Его Вирусом прозвали? Правильно прозвали! Настоящий вирус! Да что ты в самом деле?.. Или папы с мамой боишься? Они как у тебя — злые? Плюнь, береги здоровье! Что они тебе? Ну, поругаются! Что из этого? Их должность такая. Перед ними, Боря, себя тоже поставить нужно!

Эдик шел и болтал, не очень задумываясь над тем, слушают его или не слушают. Но Борису эта болтовня была приятна тем, что новый сосед не оставил его в такую минуту, а вот нагнал и по-товарищески старается развлечь всякими пустяками. На прощанье Сухоручко дружески хлопнул его по плечу:

— Ты, Боря, не расстраивайся. Что-нибудь придумаем!

Раньше все выглядело очень просто: ребята решили, значит — все! Решили молчать — все молчат, решили признаться — все встают, все виноваты. И Борис считал, что у них хороший, дружный класс. Ребята!.. Это слово для него объединялось с большой и шумной ватагой «мастеров искусств», организаторов «невинных забав», как они называли на своем языке бесконечные школьные проделки. Они задавали тон жизни класса, они вершили судьбы, они подавали команду, когда нужно делать то-то и то-то. И Борис не хотел отставать от них, он даже не думал об этом, — как же можно жить в стороне от ребят? Общительный по натуре, отзывчивый, готовый отдать все, что имеет, — учебник, книгу, тетрадь, деньги, — он охотно помогал товарищам, отдаваясь весь течению классной жизни, как бы растворяясь в ней. Все, что идет на пользу товарищу, — хорошо; выгородить, подсказать, дать списать, чтобы потом списать самому, — это так просто и естественно.

Теперь — новые ребята, и что-то новое, хотя еще очень неясное, чувствуется в начинающейся жизни класса.

Вот Игорь Воронов, Витя Уваров — новые товарищи, из другой школы, но Борис их выделил сразу же, с первого знакомства: тоже хорошие ребята, хотя они и совсем не похожи на прежних «мастеров искусств».

Вот Лева Рубин со своим пристальным, наблюдающим взглядом и суховатым голосом. Он тоже пришел из какой-то другой школы и тоже принес что-то свое, незнакомое Борису. «Вопрос нужно ставить принципиально…» Так у них в школе не говаривали.

А вот и Валя Баталин, старый товарищ, молчаливый и замкнутый. Вот он поблескивает своими очками, из-за которых пробивается напряженный, точно спрашивающий что-то взгляд. Валя мало говорит, но, видимо, все очень больно и мучительно переживает, решая тот же самый, поставленный и перед ним вопрос: по-товарищески это или не по-товарищески?

Когда-то, еще в прежней школе, расшалившиеся ребята разбили плафон на электрической лампочке. На вопрос дежурного учителя, кто это сделал, ребята, один за другим, отвечали: «Не знаю, не видел!» Так же ответил Борис, а вслед за ним и Валя Баталин. Но Валя при этом так мучительно покраснел, что дежурный педагог стал допрашивать его, и Борису пришлось показать Вале из-за парты предупреждающий кулак.

— Я не понимаю! — сказал Валя потом, когда они шли домой. — Почему врать — это по-товарищески, а сказать правду — не по-товарищески?

И то, что теперь, подчиняясь общему решению, снова приходилось врать и изворачиваться, привело Валю в полную растерянность.

А надо всем этим стояла Полина Антоновна и ее заключительное слово: «Подумайте». Когда тебя обвиняют и ты защищаешься — в этом есть свой смысл, есть азарт. Но когда тебе ничего прямо не говорят и ни за что не судят, а ты просто прячешься за товарищей, словно мелкая душонка, как сказала Полина Антоновна, это действительно хуже всего! И сказала она об этом так, точно для нее действительно хуже всего «заячьи ходы» и сама она никогда не будет прятаться за чужие спины!..

Борису хотелось разобраться во всем этом по дороге домой, но он ни в чем не разобрался и даже не решил, говорить о случившемся маме или нет. Помешала болтовня Сухоручко. В голове была полная неразбериха: точно облака, проплывали неясные мысли, исчезали, на их место приходили другие и тоже исчезали. Даже смешно!

Но все устроилось как-то само собой.

Когда Борис пришел домой, мамы не было. Дом, в котором они жили, был большой, с коридорной системой, и здесь, в коридоре, обычно собиралась детвора: здесь играли, бегали, встречались, обменивались марками, делились успехами и неудачами. И едва Борис вышел в коридор, как он услышал знакомый голос.

— Эй, Бурун!

Это звал его Сенька Бобров, старый друг-приятель, с которым они вместе когда-то играли в расшибалочку, вместе учились в прежней школе и вместе занимались там разного рода «невинными забавами». Теперь их дороги расходились: школу Сенька кончил с грехом пополам, и что с ним дальше будет — он и сам не знал.

— Подал в техникум, на электромонтера учиться. Может, дуриком проскочу. А не примут — дед с ними, на завод пойду.

Затем к ним подошли еще двое ребят. Товарищи вспомнили прошлое, поделились впечатлениями дня, поострили насчет соседской девочки, которая в коричневой новой форме и белом фартуке возвращалась тоже из школы. Мальчики подмигнули друг другу, но она, в ответ на их шутку, высоко и демонстративно подняв голову, простучала каблучками мимо.

Здесь же, в коридоре, Борис встретил и возвратившуюся наконец мать.

— Ну, как в школе? Как дела? — спросила она.

— Ничего, хорошо! — бодро ответил Борис.

— О хорошем хорошо и слышать.

Борис тут же спохватился, сообразив, что он уже солгал. Но было поздно. Да и нельзя же было говорить о разных неприятных вещах при посторонних — при товарищах, при прославленных «мастерах искусств», с которыми только что «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они».

Потом мама занялась хозяйством, потом, когда Борис совсем было собрался начать с ней разговор, заглянула соседка, — заглянула, как она сказала, на минутку, а проболтала о всяких пустяках битый час. Так разговора и не получилось.

Позднее, когда Борис уже ложился спать, он, правда, подумал, что история с мячом может все-таки дойти до родителей и тогда будет совсем нехорошо. Но на смену этой мысли откуда-то пришла другая, противоположная: а может, ничего и не дойдет? Может, ничего и не раскроется, как говорили ребята — «не вылезет», и все заглохнет? И зачем беспокоить отца и мать, когда ничего подобного больше не будет и дела в новой школе пойдут по-новому?..

Утром это показалось вполне вероятным. Ночь как бы заслонила вчерашний день, уменьшила масштабы и значение происшедшего. Очевидно, то же самое произошло и с другими ребятами.

— Ну, народ! Как же решаем-то? — спросил перед уроками Феликс Крылов.

Круглое, как луна, лицо его расплылось в мягкой, благодушной улыбке, хотя и не совсем было понятно, к чему эта улыбка относится.

— А вы думаете, она помнить будет? — спросил Вася Трошкин. — Забудет!

— Ну, эта, пожалуй, не забудет! — усомнился Саша Прудкин.

— Забудет! Они все такие: поругаются, поругаются — и забудут.

Ребята пошумели еще и решили молчать..

* * *

— Ну, как младенцы ваши? — в глазах директора мелькали хитрые, смешливые живчики, и Полина Антоновна не могла понять, что они означают. — И мяч выкрали? — уточнил директор свой вопрос.

— Выкрали.

— Ловкие ребята. Как же это вы так… проштрафились?

Тон директора никак не давал повода всерьез увидеть выговор в этом последнем не то укоризненном, не то просто так, шутливом вопросе. Но Полина Антоновна чувствовала себя неловко: как она могла действительно «проштрафиться». Она улыбнулась и развела руками:

— И на старуху бывает проруха. Что ж, виновата!..

— Да-а-а…

— Я, может быть, совершила ошибку, — снова не поняв это многозначительное директорское «да», нерешительно сказала Полина Антоновна. — Может быть, нужно было проявить больше настойчивости, требовательности, но…

— Формы требовательности разные бывают, Полина Антоновна! — перебил ее директор. — Вы заложили дрожжи и надеетесь со временем пить хороший квас. Так я вас понимаю?

— Хороший квас? — встрепенулась Полина Антоновна. — Да! Надеюсь! На «подумайте» тоже может формироваться коллектив. Я так считаю!

Полина Антоновна горячо, с вызовом посмотрела на директора, хотя вызов этот относился скорее не к нему, а к маленькой, толстенькой Варваре Павловне, которая сегодня сказала что-то двусмысленное насчет разных там «подумайте» и прочих нежностей с ребятами. Но директор ничего этого не знал, а потому не понял и недоуменно пожал плечами.

— А я не спорю. Но пусть все-таки скажут! — он предупреждающе поднял палец кверху. — Пусть скажут!

— Скажут, Алексей Дмитриевич. Они хорошие ребята. Уверяю вас! Я в них верю.

— И я верю!

Смешливые живчики исчезли в его глазах, он смотрел твердо, уверенно.

Полине Антоновне всегда нравилась в нем эта спокойная, нерушимая уверенность, и, кажется, именно в ней она чувствовала видимую основу его педагогической линии: директор — олицетворение порядка, директор — олицетворение требовательности, директор — олицетворение уверенности. Иногда эта уверенность казалась чересчур смелой и рискованной, иногда его безапелляционный тон раздражал, будил желание возразить и поспорить. Но сейчас Полине Антоновне было приятно слушать директора. Он укреплял в ней собственную веру в ребят, в здоровые начала ее нового класса, и увеличивал силы для предстоящего ей большого труда.

Много лет, работает Полина Антоновна в школе и успела сделать на своем веку не один выпуск. В волосах ее серебрится иней, но в душе не заглохла та живая, беспокойная струна, без которой работа превращается в отбывание должности. В каждый выпуск она вкладывала всю себя, каждый раз жалела об ушедших от нее питомцах, чувствовала себя опустошенной. И она совершенно искренне говорила об этом директору, когда, уступая требованию мужа, отказывалась от нового класса. Ей казалось, что она не сможет теперь по-настоящему полюбить новых, чужих, тех, которых она должна принять в свою душу, что для них там действительно не найдется больше места.

Но вот случилась эта история с футболом, вот она вошла в класс, встретилась глазами с одним, с другим, с третьим, заметила юркнувшее за чью-то спину матовое лицо с дерзким взглядом — и все в ней точно ожило, встрепенулось, напряглось. А исчезновение мяча ее еще больше задело. Задел ее не самый факт, — она ведь искренне сказала тогда ребятам: «Берите! Чей он? Берите!» Правда, она не представляла себе, как они возьмут и когда, забыла об этом, не продумала. А они вот все продумали и нашли эти «как и когда».

Ведь она только что проводила их из школы, всех, кажется, проводила, одела и попрощалась. И все, кажется, ушли. А потом она вспомнила о мяче, вернулась в класс, но мяча уже не было. Провели! Ее, старого, стреляного воробья, провели, как молоденькую, только что начинающую работать девчонку. Это было даже интересно!.. Но, значит, она что-то упустила, что-то у нее прошло между пальцев. И… «Не поверили! — вдруг вспыхнуло в ее сознании. — Вот это, пожалуй, хуже всего: не поверили!»

Нет, этих ребят она никому не отдаст! И добьется… Конечно, сразу найти общий язык с классом трудно, почти невозможно, так не бывает. Над этим придется поработать и помучиться, но она добьется своего.

Поэтому, когда директор в дальнейшем разговоре предложил ей сделать на педсовете доклад о формировании детского коллектива, она охотно согласилась. Ей и самой хотелось перед началом работы еще раз разобраться в этом вопросе и привести свои мысли в порядок.

И вот она идет в специальную педагогическую библиотеку имени Ушинского и спрашивает, что есть нового по организации коллектива. Вот она роется в своем книжном шкафу.

Чтобы все было на виду, она выложила значительную часть его содержимого прямо на пол, склонилась, копаясь в бумажном старье. Сейчас она совсем не та собранная и подтянутая учительница в темно-синем костюме, с орлиной искоркой во взгляде. Это полная пожилая женщина в широком домашнем халате с крупными розовыми цветами, за которые муж в шутку зовет ее «клумбой».

Полина Антоновна отыскивает и пересматривает старые конспекты и записи, разбросанные по многочисленным тетрадкам и блокнотам. Их давно надо бы свести воедино, и для этого стоило бы засесть и поработать. Но времени нет — у учителя всегда нет времени, — и вот теперь сиди и копайся.

Попались перевязанные ленточкой, заставившие ее всплакнуть, тетради покойного сына — и по трем линейкам с косыми, каким-то случаем уцелевшие от его детства, и последние «выпускные», с не оформившимся еще, но уже беглым, явно претендующим на «взрослость» почерком. Среди тетрадей почему-то отбившееся от всей пачки фронтовое письмо.

«Мама, прости, что я не попросил у тебя разрешения и стал курить. Здесь без этого нельзя. А когда вернусь, я курить брошу…»

И не вернулся: погиб в бою за деревню Морозова Воля, Варшавского губернаторства…

Вот пачка бумаг, каких-то благодарностей еще за старые, довоенные годы, а среди них — групповая фотография ее предвоенного выпуска: молодые, красивые юноши и девушки смотрят на нее с этой уже тронутой временем карточки. И среди них она сама — тоже еще молодая, сильная, без досадных морщинок и без почетной, но тоже не очень радостной изморози в волосах. Годы бегут и бегут, отщелкивая, как счетчик в такси, пройденный путь, — бегут так быстро, что иной раз хочется спросить у водителя: «А у вас счетчик в порядке?» Но что значат годы по сравнению с этой карточкой? Одного нет, и другого нет, и о третьем мать все глаза выплакала, а четвертый вернулся без обеих ног. Война, война! Чего она только не натворила!..

А вот и записи:

«Если бы меня спросили, что самое главное требуется в настоящее время от учителя, то я бы сказал: растить нового человека. У нас создается новый человек социалистического общества. Этому новому человеку нужно прививать самые лучшие человеческие качества»

(Калинин).

«Только личность может действовать на развитие и определение личности, только характером можно образовать характер»

(Ушинский).

Золотые, неувядаемые слова, основа педагогики!

Как это правильно и в то же время как просто! А формы этого воздействия? Пути влияния? А передаточный механизм? А общественный тонус класса, встречные, побочные влияния? А весь строй нашей жизни?..

Полина Антоновна читает и думает, думает и читает.

Она давно поняла наивность старой примитивной формулы: учитель учит, ученик учится. Так думать теперь можно или по крайней неопытности или по непростительной лености мысли. В действительности все обстоит сложнее и серьезнее. Ага! Вот и ироническая цитата из Макаренко:

«Воспитатель помещается в некоторой субъективной точке. На расстоянии трех метров находится точка объективная, в которой укрепляется ребенок. Воспитатель действует голосовыми связками, ребенок воспринимает слуховым аппаратом соответствующей волны. Волны через барабанную перепонку проникают в душу ребенка и в ней укладываются в виде особой педагогической соли».

И дальше — мысли Макаренко о коллективе, его главном герое и помощнике. Полина Антоновна заново продумывает, проверяет, примеривает и снова соглашается с ними.

— Э, милочка! Макаренко было хорошо! — сказала как-то в откровенном разговоре Варвара Павловна, учительница географии. — Разве у него были такие программы, как у нас, такие требования? Ему подъем нужно было создать. А как — дело вольное. Хочешь — мастерские строй, хочешь — игру затевай. А у нас попробуй-ка поиграй, когда у нас одни формулы по химии, формулы по математике, формулы по физике. Это же скучно!

— А разве кирпичи таскать было не скучно? — спросила Полина Антоновна. — А ведь сумел же Макаренко…

— Романтика! — махнула рукой Варвара Павловна.

— А у нас, по-вашему, нет романтики?

— У нас?.. Впрочем, ведь вы тоже романтик, я и забыла! — улыбнулась Варвара Павловна. — Я даже удивляюсь, как это вы математику преподаете.

— А в математике тоже есть романтика.

Так они поспорили однажды, и каждая осталась при своем.

Полина Антоновна тоже, конечно, считала наивностью брать Макаренко так, как он есть. Но нужно же уметь бы делить идеи из конкретной истории их зарождения!

И как не выделить идею коллектива, — может быть, самое главнее, что есть у Макаренко? Сплотить коллектив и опереться на него — разве можно без этого? Без этого вообще нельзя, немыслимо работать. Пусть ребята сами идут и сами добиваются и сознательно делают то, что нужно!

Но ведь в этом и заключается вся «химия» жизни — сплотить их, чтобы они поверили — поверили тебе и поверили цели, которую ты перед ними ставишь, чтобы они почувствовали плечо товарища.

Как это сделать? Об этом в отчете не напишешь, и товарищам не передашь, и самой себе не составишь рецепта. В одном случае — так, в другом случае — иначе. И в этом «иначе» — все, в этом творчество, а без творчества — штамп и уход от жизни.

В дверь постучали. Это соседка напоминает о кухне. В самом деле, на плите жарится телятина, стоит давно и теперь, как видно, пригорела.

Полина Антоновна вскакивает и, перешагивая через наваленные на полу груды книг и бумаг, бежит, на кухню. Так и есть, телятина пережарилась, и муж опять будет недоволен!.. Он, конечно, ничего не скажет, но по тому, как он отвернется, посмотрит в окно и побарабанит пальцами по столу, Полина Антоновна угадает его настроение.

Ну как это опять так получилось, что она зачиталась и забыла, совсем забыла о кухне?.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Незаметно, но настороженно прислушиваясь к настроению своих «воробышков», Полина Антоновна вскоре почувствовала, какое решение они приняли. В глубине души ей было обидно. «Подумайте!..» Совсем другого ответа ждала она на этот свой призыв. Значит, не поверили! Значит, чего-то она не нашла в себе, чего-то не донесла до ребят, не сумела пробудить в них ответной хорошей волны. Воспитание — двусторонний процесс, и заключается оно не в пассивном усвоении и механическом выполнении учеником того, чего хочет от него воспитатель. Конечная цель воспитания в том, чтобы ученик не просто воспринял бы то, чему учишь. Нужно, чтобы это стало его собственным, его достоянием, убеждением и чтобы он потом, на основе этого, пошел дальше. Поэтому главное в ходе воспитания состоит в том, чтобы вызвать в ребенке ответную волну собственных усилий, собственной активности и сознательности. Это очень трудно. Иногда бывает, до боли обидно, когда между тобою и учеником: возникает какой-то барьер, который ты не можешь преодолеть. Но в преодолении барьера — ключ ко всему.

Вот почему ей хотелось переломить их молчаливое упорство. Эти тридцать три мальчика — незнакомых, испытующе присматривающихся к ней — уже как-то вошли в нее, и не как тридцать три одинаковых, пассивно воспринимающих все, что ты им окажешь, ученика, а как тридцать три разных призмы, каждая по-своему преломляющая поток жизни. Они все — в будущем, в возможностях, и неизвестно, какими выйдут они через три года из школы. Поистине — будущие люди!

И в то же время они — итог, какой-то уже итог того, что пережито ими. Понять все это, разобраться, помочь и направить, что-то приглушить, что-то усилить, взрастить и выпустить в конце концов почти сложившихся людей, довести до конца, до аттестата, и с улыбкой смотреть потом на вытянувшихся, широкоплечих и басовитых молодых людей, которых она принимает мальчишками, — ради этого разве не стоит пожить и поработать?

И, забыв о своих огорчениях, Полина Антоновна принялась за обычные, будничные дела по организации класса. Ведь в классе, как и в жизни, всегда что-нибудь совершается. То на перемене ребята подняли возню, сдвинули парты, набросали бумажек, натоптали мела, так что учительница отказалась войти в класс. То на уроке химии во время опытов разбили ценную колбу. То за недостойное поведение на улице милиция задержала Васю Трошкина.

Одна за другой возникали проблемы — частные и в то же время жизненно важные: как обнаружить и обезвредить курильщиков, чтобы они не влияли на остальных? Как изжить взаимное покрывательство? Как в корне пресечь сквернословие, грубость и невоздержанность?

Приходилось заниматься и тем, и другим, и третьим. Ребята, казалось, свыкались и сплачивались, но необходимого перелома в их настроении не было. Порой это расстраивало, порой, наоборот, Полина Антоновна пыталась смотреть на все спокойно, старалась уверить себя, что «все образуется» и придет само собой в свое время. Но ждать, когда что-то придет и само собой «образуется», было не в ее характере, и она с новой силой бралась за свою кропотливую, мало приметную для непосвященного глаза работу.

Нужно было все выявить и понять, куда тянут одни, к чему стремятся другие. Нужно было выдвинуть положительное, изолировать отрицательное, чтобы оно не пошло вглубь, чтобы равнялись на хорошее, а не на плохое, на ту общую цель, которая маячила впереди. И в первую очередь нужно было найти тех, на кого можно было бы опереться, чтобы сплотить коллектив и повести за собой.

Комсомольцев в классе было только шесть человек, и всем им надо было еще помочь сделаться настоящими комсомольцами. Секретарем у них стал Лев Рубин, высокий, всегда подтянутый, с густыми угольно-черными, немного высокомерными бровями и такими же густыми и черными красивыми ресницами, оттеняющими бледность его лица. У него был пристальный, немного исподлобья, строгий взгляд, резковатый голос и очень уверенный тон ни в чем не сомневающегося человека. Он сам, по своей инициативе, пошел в школьный комитет комсомола и поставил там вопрос об оформлении комсомольской организации в новом восьмом классе «В». Полине Антоновне это понравилось, и она охотно поддержала его: он был как будто умен, сознателен, из комсомольцев класса лучше всех учился. А это очень важно — секретарь комсомола должен быть примером для всех.

Старостой класса ребята выбрали Феликса Крылова. В прежней школе он тоже был старостой, и Полина Антоновна вполне доверилась этому обстоятельству. Особенно подкупала ее улыбка Феликса. Когда она появлялась на его лице, круглом, мягком, с ямочками на щеках, хранящем еще неизжитые следы некоторой «детскости», она словно освещала его, делала открытым, чистосердечным. В этом чистосердечии было что-то подкупающее, очень хорошее.

На одном из первых же классных собраний была создана и редколлегия. Стенгазету назвали «Голос класса». Название Полине Антоновне не нравилось — беззубое! — но лучшего ничего не придумали. Главным редактором стал Витя Уваров, тихий паренек с красивыми, выразительными, немного навыкате, карими глазами, сразу же, с первых уроков, проявивший себя как отличный, образцовый ученик.

Вступала в действие и вся сложная, постепенно разветвляющаяся система «ответственных». Великолепно повел работу «хозяйственника» Игорь Воронов, с воодушевлением взялся за организацию спортивной работы Борис Костров, добросовестно начал поливать цветы Валя Баталин. Белокурый, белобровый и ясноглазый Саша Прудкин учитывал посещаемость.

Это было правилом у Полины Антоновны: не концентрировать работу в руках немногих активистов, скоро вырастающих в заправил класса, а распределять ее между всеми: каждый за что-то отвечает, каждый чему-нибудь учится и каждый в чем-то проявляет себя. Все по очереди должны были делать политинформацию и быть председателями и секретарями классных собраний. Иногда Полине Антоновне приходилось слышать упреки, что у нее в классе слишком много обязанностей и должностей, это-де мельчит и распыляет работу.

— Распыляет? Вот и хорошо! — отвечала она в таких случаях. — Зато у меня все хозяева. А вы что хотите? Один командует, а что остается остальным?.. Остальным — что прикажут?.. Подчиняться?

Поэтому, кроме старосты класса и его обычных помощников — физорга, хозяйственника, санитара, — у нее в классе было еще множество разного рода «ответственных». Дел в классе много, они мелки и многочисленны, но каждое нужно наладить и к каждому кого-то прикрепить. Когда их не хватало, она их выдумывала. Так появились ответственные за альбомы «Честь класса», «Вокруг света», «События в Корее», за бюллетень «СССР на страже мира и безопасности».

И каждому она говорила:

— Вы отвечаете перед коллективом!.. Коллектив с вас спросит! Вы отчитываетесь перед коллективом!

Так во всем: коллектив, коллектив, коллектив! Сама она как бы совсем ни при чем, всюду и везде вместо себя она выдвигает коллектив. Ученик забыл тетрадь, ученик получил двойку, ученик опоздал на урок, не обернул в чистую бумагу дневник — и опять:

— Вы забыли, что за вами стоят товарищи! Вы не просто ученик и отвечаете не только за себя. Вы — член коллектива, вы ученик восьмого класса «В». А разве ваш класс не хочет быть лучшим? Почему мы не можем быть в числе лучших?

Полина Антоновна обводит глазами класс, словно заранее и безусловно считая всех своими единомышленниками, словно не было у нее с ребятами никакой размолвки.

Но на самом деле она все помнила. Она ничего не выпытывала, не нажимала, как и договорилась с директором. Но по отдельным признакам, намекам, бессознательным или сознательным обмолвкам начинала кое о чем догадываться. Так, например, после родительского собрания она разговорилась с матерью Вали Баталина и вдруг обнаружила, что та ничего не знает о происшествии с футболом. Валя ей ни слова об этом не сказал. Обе они удивились, и обе увидели здесь что-то неладное.

Придя домой, мать Вали спросила его об этом. Тот покраснел, растерялся, но ответил, что просто забыл сказать, не придал значения. В эту ночь он долго не спал, а на другой день остался после уроков и, дождавшись, когда все ребята уйдут, вызвал Полину Антоновну из учительской.

Смущаясь и не зная, куда девать глаза, он сознался в том, что стекло разбил он.

— Я нечаянно, Полина Антоновна… Так как-то получилось.

— Я же с самого начала об этом говорила, — ободрила его Полина Антоновна. — Здесь ничего нет серьезного, и мало ли что бывает. Вы плохо играете, вы захотели потренироваться, принесли мяч и…

— Нет, мяч принес не я! — перебил ее Валя, но тут же спохватился, и глаза его за очками метнулись в сторону. — Я не знаю, кто принес мяч!.. Меня ребята позвали, я стал играть. А чей мяч, я не знаю. Не скажу! — добавил он твердо.

Признание Вали, сделанное с глазу на глаз, по секрету, порадовало Полину Антоновну, но не удовлетворило. Оно вносило интересную черту в его личный облик, но ничего не давало для коллектива. А для Полины Антоновны сейчас важен был прежде всего коллектив. Но она верила, что произойдет, что-то такое, на чем можно будет дать урок и всему классу.

Однажды, подходя к школе, она заметила шумную ватагу своих «воробышков», что-то азартно, до самозабвения обсуждавших. Она слышала захлебывающийся голос Сухоручко, задорные выкрики Васи Трошкина и иронические реплики Игоря Воронова. В центре ватаги был Борис Костров. Полина Антоновна видела его крупную голову, легкую усмешечку на лице. Он первый заметил Полину Антоновну, первый поздоровался с ней, и вся компания, окружив ее, наперебой стала рассказывать о вчерашнем футбольном матче и о неожиданной почему-то для них победе «Крылышек», — так они называли команду «Крылья Советов».

Полина Антоновна даже пошутила по этому поводу в учительской. Она подходила к каждому из учителей и каждому подавала руку:

— Поздравляю вас!

— С чем?

— Поздравляю!

— Ничего не понимаю. С чем?

— А как же? Вы, товарищи, отстаете от; жизни! «Крылышки» победили! — объяснила наконец Полина Антоновна, и учителя, поняв шутку, ответили ей дружным сметам.

Из своих наблюдений Полина Антоновна сделала для себя один вывод: в футбольных делах Борис был главным болельщиком.

Борис нравился ей. Она приметила его в ту самую первую встречу, весной, в кабинете директора, и с тех пор не выпускала из виду его коренастую, приземистую фигуру с развернутой грудью, его взлохмаченную голову. Нравился ей его умный взгляд, хитроватая улыбочка и особая, постепенно выявляющаяся черта: не было, кажется, ни одного ученика в классе, с которым он не нашел бы повода поговорить и который, каждый по-своему, не привлекал бы его. Но неужели этот компанейский, открытый душа-парень окажется таким же трусишкой и заурядным мелкотравчатым проказником, как его сосед?

В этот же день Полина Антоновна вызвала Бориса по алгебре и геометрии, и по обоим предметам он получил два.

— В чем дело, Боря? — спросила Полина Антоновна.

Борис смутился, глаза его забегали по сторонам.

— «Крылышки» виноваты? — понимающе заметила Полина Антоновна.

— Я выучу, Полина Антоновна! Выправлю…

Полученные двойки он действительно выправил, но вскоре на их месте появились новые, по другим предметам. И — опять обещание:

— Я выучу, Полина Антоновна! Выправлю…

Это — совсем не то, что Сухоручко. Тот никогда не признается честно и прямо и, хотя явно не знает урока, начинает путать и петлять, выигрывая время в ожидании подсказки или какого-либо другого выхода из положения. Совсем разные характеры, и почему они дружат — неизвестно.

Одним словом, у Полины Антоновны стали накапливаться вопросы: одни — к Борису, другие — к Сухоручко, Трошкину, Вале Баталину или еще к другим, кого она успела выделить из основной массы. И для выяснения этих вопросов Полина Антоновна решила пойти по домам своих учеников.

* * *

Бориса Полина Антоновна не застала, зато родители были дома. Отец, очевидно отдыхая после работы, лежал на диване и читал газету, а мать пила чай. Возле нее сидела маленькая, лет четырех-пяти, девчушка и что-то царапала цветными карандашами на листе бумаги.

Полине Антоновне прежде всего понравилась комната. Большая, чистая, с двумя широкими окнами, занавешенными небогатыми кисейными шторочками, она была довольно хорошо обставлена. Диван, зеркальный шкаф, отгораживающий кровать родителей, обеденный стол с оранжевым абажуром над ним, у окна — другой стол, поменьше, с книгами и настольной лампой, на подоконнике — горшки с цветами, в углу — небольшой шкафчик с книгами, швейная машина, покрытая вышитой салфеточкой, — все было на месте, все производило впечатление домовитости и скромного уюта.

Понравились Полине Антоновне и родители. Отец был высокий, плечистый, широкогрудый, как и Борис, с большими пушистыми усами на сосредоточенном, слегка тронутом: оспой лице. При появлении Полины Антоновны он поднялся с дивана и степенно поздоровался. Мать — Полина Антоновна помнила ее по первой встрече — маленькая, кругленькая и очень живая. Увидев Полину Антоновну, она охнула, вскочила, принялась было убирать посуду, потом спохватилась и бросилась к шкафу за чистым стаканом.

— Чайку!.. Стаканчик чайку, Полина Антоновна!

— Нет, нет, спасибо. Я не хочу, — попробовала отказаться Полина Антоновна, но хозяйка только по-приятельски махнула на нее рукой:

— И не отказывайтесь! Вы со мной, в компании! Люблю чай пить в компании. А хозяин мой, видите, какой? Не водохлеб! Другого характера!

Она блеснула глазами в сторону своего хозяина, но тот как бы не заметил ее шутки.

Видно было, что эти люди действительно разных характеров. «Лед и пламень!» — подумала Полина Антоновна. Но это, казалось, не мешало им жить дружно. А то, что они живут дружно, становилось все более ясным по мере того, как развивался разговор и речистая, словоохотливая хозяйка бойко, с веселым блеском глаз, рассказывала Полине Антоновне чуть ли не всю историю их семейной жизни.

— Если хотите о Борисе говорить, вы со мной говорите. Потому что я всегда с ним… Я всю тяжесть вынесла, как война началась: и бомбежки и эвакуацию — все. Забываться стало плохое-то, будто не было, а как вспомнишь — одно только и думаешь: как бы снова этого не было? А отец у нас… Видите? — она указала на грудь мужа. — Ордена по большим праздникам надевает, а гвардейский значок всегда носит. На войне был, в гвардии! С самого первого дня и до отбоя. Из Москвы пошел, из Берлина вернулся.

И принес…

Ольга. Климовна встала, быстрым, порывистым движением открыла шкаф и достала узелок с разными семейными реликвиями. Муж недовольно скосил на нее глаза, но она решительно махнула на него рукой.

— Ну-ну, ладно! А чего не похвалиться, если есть чем хвалиться? И кто она нам? Чужой человек, что ли? Учительница! Должна она знать, кто есть у ее ученика отец? Вот пусть и знает. Вот! Вот!.. Что ни город, то благодарность!

Ольга Климовна одну за другой выкладывала перед Полиной Антоновной поблекшие фотографии, видавшие виды грамоты, бумажки, на которых значилось, за что, за взятие каких городов и преодоление каких водных преград была объявлена благодарность старшему сержанту артиллерии Федору Петровичу Кострову.

— Потрепались твои благодарности! — пошутила Ольга Климовна.

— Да я и сам потрепанный стал! — шуткой на шутку ответил муж.

— Ну-ну!.. Я тебе дам — «потрепанный»! — с той же шутливой строгостью накинулась на него жена.

— А что? Молодое растет, старое старится… Законно!

— Ну-ну!.. Законно!.. Нам детей еще до дела доводить нужно. Сама я неученая, а хочу, чтобы дети наши настоящими людьми были.

Разговор зашел о детях.

Младшая, «послевоенная», сидела и тоже смотрела на непонятные ей бумажки и фотографии.

— Мама!

— Аиньки? — отозвалась Ольга Климовна.

— Этот дядя — генерал? — спросила девочка, указывая на фотографию бравого усатого солдата.

— Ух ты, моя крохотуля! — мать обняла и прижала ее к себе.

Старшей из детей была дочь Надя. Она вошла во время разговора, скромно поздоровалась с Полиной Антоновной, положила на письменный столик портфель с книгами и, подвязав красный в белую полоску фартучек, куда-то вышла, очевидно на кухню.

— Поздно, а за ум все-таки взялась! — кивнула ей вслед Ольга Климовна. — Кончила семь классов! — и ни в какую! «Не хочу больше учиться, работать хочу!»

— Возраст такой, не поняла самое себя! — коротко заметил Федор Петрович. — А мы не настояли.

— Ну, не настояли! — согласилась жена. — Да ведь как настоишь-то? Палки у нас теперь не существует. И правильно это: добрее слово крепче колотушки. А тут — товарки! Товарки ее, я считаю, и сбили. Знаете, девушки-попрыгушки, одна за другой, одна за другой, как стайка! А теперь поработала на производстве, — нет, говорит, хочу учиться. Сама дошла! Вот, теперь и работает и учится. Ей бы, девичье дело, погулять, а она — с книжками.

— Что значит «девичье дело»? — возразил муж. — А учиться — не девичье дело? С этим вся жизнь связана.

— Ну, а девичье дело — особое, что ни говори! — стояла на своем жена.

— А с Борисом как? — спросила Полина Антоновна.

— А с Борисом что ж? С ним у нас тоже разговоры были, — ответил отец, а потом, подумав, добавил: — Объясните вы мне вот что, Полина Антоновна: почему у нас так выходит — программы одни, а школы разные.

— Да, Федор Петрович, случается! — Полина Антоновна задумалась на минуту, не зная, как лучше объяснить это не до конца понятное и ей самой явление.

Она немного знала школу, в которой раньше учился Борис, — была в ней на одном обследовании, знала ее директора. Директор был слабый, растерянный человек, не имевший системы и, желая удержать школу от полного развала, хватающийся то за одно, то за другое. Среди многих испробованных им средств было одно — давнее, испытанное и, как ему казалось, самое надежное: почаще ругать учеников. Ругать он умел действительно артистически — прочувствованно, трогательно, как ребята говорили, «со слезой». Но, выслушивая директорские нотации, они все-таки относились к ним иронически и на своем языке называли это «чай пить». Так было и во всем: от растерянности и хаотичности директора происходили неурядицы в школьном коллективе и во всех делах школы. Полина Антоновна рассказала обо всем этом Федору Петровичу.

— Да! Часто бывает и школа виновата. Бездушие, формализм, неумение… Бывает!

— А от школы, я считаю, и к детям настроение передается, — сказал ей на это Федор Петрович. — Я по своему Борису смотрю. Школа прежняя у него была… как вы и сами говорите, плохая школа. Ну и он… Тоже было крылья опустил в седьмом. И товарищи такие нашлись — абы прокоротать семилетку, а там как-нибудь. Ну, тут я скомандовал поворот, направление пришлось дать, как нужно. Потому, я сам на себе испытал, что значит в жизни образование.

— Ведь их, знаете, Полина Антоновна, — показала Ольга Климовна на мужа, — их семь человек от отца с матерью осталось! Он старший. Изба у них словно рваный лапоть была, и жили они — ну, как это говорится? — хрен да лук не выпуская из рук. Всех пришлось ему вытягивать, всех к месту определять. И все кто чему выучился — и инженер есть, и агроном, и по строительной части братень у него на Дальнем Востоке работает, а сам вот литейщиком стал.

— Что ж, это прекрасная специальность! — сказала Полина Антоновна.

— И, скажу я вам, большой квалификации требует! — оживился хозяин. — Ведь я как рос? Я, можно сказать, практически рос, по всем ступенькам прошел. И разливальщиком был, и стерженщиком был, в земледелке работал, и на формовке работал, и на очистке. После войны бригадиром назначили, а теперь вот на мастера выдвигают. А только вижу — большого горизонта у меня нету.

— На курсы поступает, — не без гордости добавила Ольга Климовна.

— Я вот и сыну об этом говорю, — продолжал Федор Петрович, не обратив внимания на замечание жены. — Чтобы на большую дорогу в жизни направление брать — вот о чем разговор идет. Тут по-серьезному нужно браться, а не то что вразвалочку. А не хочешь, говорю, тогда другую дорогу выбирать нужно.

— Какую это другую? — насторожилась Ольга Климовна.

— Дорог много! — уклончиво ответил отец. — И по рабочему пути если пойдет, тоже ничего зазорного нет.

— Учиться должен, вот ему вся и дорога, а не футболы гонять! — категорически заявила Ольга Климовна, пресекая этим какие-то, очевидно давнишние, семейные споры.

Федор Петрович промолчал, но потом, видимо решив, что учительница действительно свой человек в доме, добродушно кивнул ей на жену, словно хотел сказать: «Горячая она у меня, а понимать всего не понимает».

И Полина Антоновна не могла разобраться: кто же из них ведет главную линию в доме — «лед» или «пламень»?

А Федор Петрович продолжал:

— От учения он никуда не уйдет. Теперь вся жизнь такая — гулять не дает. Где работа, там и учение. Вот я, к примеру… Я всю жизнь работал и всю жизнь, считай, учился. И в школе образовательной для взрослых и на курсах разных. Партия сильно помогла, вытягивала. Ведь это ж, я считаю, самое первое дело для человека — образование. Какой теперь человек без образования? А только нужно, чтобы это по сознанию шло!

— Вот это верно! — согласилась Полина Антоновна. — Ну, так давайте вместе добиваться, чтобы Борис хорошо учился. Чтобы он как нужно учился, по сознанию!

— А что? Или плохо учится? — тревожно подалась к ней Ольга Климовна.

— Да ведь как сказать?.. Вы табель просматриваете?

— А как же? — ответил отец. — Это я вижу: опять осечки пошли да оступки.

— Нет, мы за ним смотрим! — добавила Ольга Климовна. — Я одна с ними в войну жила, и то из глаз не выпускала. Он у меня… был такой случай… Рассказать, что ли, отец? — обратилась она к мужу и тут же решила сама: — А почему не рассказать? Учительница все должна знать. Правильно я говорю?

— Правильно, Ольга Климовна! Правильно! — обрадовалась Полина Антоновна. — Так что за случай?

— Он у меня раз десять рублей вытащил, в расшибалочку проиграл. Я его сама отутюжила, а потом отцу написала. А отец ему с фронта отписал. Спросите его как-нибудь, это письмо у него до сих пор бережется. Одним словом, наказ получил как следует.

— Очень хорошо! — одобрила опять Полина Антоновна.

— Без «нельзя» нельзя! — в своей резонерской манере заметил отец. — Еще мой дедушка покойный говаривал: «Если б все можно было, то ничего бы и не было». А все берется с малого. Нынче на одном сбаловал, завтра на другом — глядь, и засосало. Нет, я в этих делах строгий!

— Ну, с тех пор, с того письма, — продолжала свой рассказ Ольга Климовна, — как перед самой собой скажу: ничего не замечала. И у меня этого в порядках нету: шкаф запирать, да следить, да бояться. Если уж своих детей бояться, это что ж? Это уж никакой жизни не будет!.. Нет, мы за детьми следим. Но вот с Борисом тут год-два хуже пошло. И в школе прежней что-то не так было… Это верно. Да нет! И мы ослабили! Правда, отец? По совести? Ослабили!.. А теперь мы ему прямо сказали: хочешь учиться — учись! Сам учись! На добавочных учителей не рассчитывай. Учитель говорит в школе — лови! С лету лови!

— В классе он работает, не жалуюсь, — сказала Полина Антоновна. — А дома… вообще вне школы… Вот где он, например, сейчас?

— Да я уж и не знаю, где он запропастился! — забеспокоилась мать. — Сказал, пойду к товарищу задачки решать.

— Задачи решать?.. А зачем? Пусть сам решает! Сколько времени я у вас сижу, — ему давно бы пора все задачи перерешать… Кстати, к какому товарищу он пошел?

— Да я не знаю… Видно, к этому футбольщику кудлатому. Ох, не люблю его!.. Будь моя власть, я бы эти футболы-волейболы начисто запретила! — сказала Ольга Климовна.

— А у нас с этого футбола год начался. Вам Боря, вероятно, рассказывал…

— Нет, что-то не помню, — настороженно ответил Федор Петрович.

— Как же! Большая неприятность была! — И Полина Антоновна вкратце рассказала историю с разбитым окном.

— Гм… Интересно! — Федор Петрович покачал головой.

— А вообще как он с вами? Делится?

— Да нет! Он парень не лживый! — заступилась за Бориса мать, но отец опять покачал головой и еще раз повторил:

— Интересно!

В этом «интересно» было то главное, на что рассчитывала Полина Антоновна, и больше задерживать разговор на этом вопросе она не хотела.

Поговорив еще немного, так и не дождавшись Бориса, она стала прощаться.

— Ну что ж, будем вместе воспитывать сына! — сказала она. — Не забывайте школу!

— Как можно забывать? — ответил Федор Петрович. — Дело-то общее!

* * *

Полина Антоновна не жалела, что засиделась у Костровых. Хороший, дружный дух в семье, бойкая, горячая мать, рассудительный отец, дети… Такие семьи иногда вызывали у нее даже грусть. Было обидно за себя, за то, как сложилась своя собственная жизнь: жила одним-единственным сыном, дышала им, случалось — ночи не спала. И вот вырастила и прямо со школьной скамьи отдала родине в грозные годы великих испытаний. Не полюбовалась, не порадовалась. Поэтому она, может быть, больше стала любить и тех, кого поручало ей государство, но мысли о своем, о безвозвратно потерянном, продолжали томить сердце. И Полина Антоновна, выйдя от Костровых, в раздумье остановилась у подъезда.

Был поздний вечер. Безликое, мглистое небо висело совсем низко над фонарями, над крышами домов, и все-таки его нельзя было ни разглядеть, ни почувствовать. Проходили редкие прохожие. Какая-то женщина гуляла с большой серой собакой и о чем-то строго разговаривала с ней. Из-за угла вынырнула машина и ярким светом озарила всех — и прохожих, и женщину с овчаркой, и дворничиху у ворот. В этом свете Полина Антоновна ясно увидела коренастую фигуру мальчика, торопливо пересекавшего мостовую. Не обращая внимания на сигнал, мальчик пробежал почти перед самыми фарами машины и как вкопанный остановился перед Полиной Антоновной.

— Ну, здравствуйте! — подчеркнуто сказала та в ответ на безмолвное смущение Бориса.

— Здравствуйте, Полина Антоновна! Простите… Я вас не узнал.

— Где уж тут!.. А когда же вы будете учить уроки?

— А у нас к завтрашнему мало, — ответил Борис обычным в таких случаях ученическим доводом.

— Почему же мало? — усомнилась Полина Антоновна. — Да и все равно: сначала нужно было сделать уроки. Вы где были?

Под ее пытливым взглядом простое и бесспорное, казалось бы, объяснение («был у товарища, решали вместе задачи») рассыпалось в прах. Приходилось отчитываться: и у какого товарища был, и почему понадобилось делать задачи вместе, и сколько времени на это ушло. А за всем этим, уже перед самим собой, вставали дела и занятия, ничего общего с математикой не имеющие: и фехтование на рапирах, которых ни у кого в классе, кроме Сухоручко, не было, и телевизор, не посмотреть который, тоже было нельзя, и эти картинки… В картинках этих было много заманчивого и в то же время стыдного, от чего Борису стало неловко еще там, у Сухоручко, и еще более неловко сейчас, перед лицом учительницы. Стоило только подумать обо всем этом, как глаза начали косить в сторону и голос потерял твердость. Пришлось прятать глаза и безнадежно путаться в объяснениях.

Однако все это было пустяками по сравнению с внезапно, как молния, мелькнувшей у Бориса мыслью: «А зачем приходила Полина Антоновна?..»

Как это все-таки скверно — жить и каждую минуту ждать разоблачения! И почему он не рассказал обо всем отцу с самого начала?

Все эти мысли всколыхнули душу Бориса, но он подавил их и, простившись с Полиной Антоновной, пошел домой с подчеркнуто бодрым видом.

— У нас Полина Антоновна была? Я ее у подъезда встретил…

— Была! — коротко ответил отец, и в его голосе послышалось что-то, заставившее Бориса насторожиться.

Но Борис тут же постарался приглушить в себе шевельнувшуюся тревогу и как ни в чем не бывало, насвистывая, стал подбирать книги к завтрашнему дню.

— А свистеть-то дома не положено! — заметил отец.

Свистеть Борис перестал, но теперь у него создалось совершенно ясное ощущение, что отец им недоволен.

Ощущение это превратилось в уверенность, когда отец разгладил усы и скосил на него глаза.

— Ну?

— Что «ну»? — попытался еще сопротивляться Борис.

— Ты что ж нам ничего не расскажешь?

Теперь было совершенно очевидно — надвигалась гроза, но Борис никак не мог понять, откуда и с какой стороны.

А отец опять бросил на него косой взгляд:

— Борис!.. Стыдно!

— А что?.. Я не знаю, что вам тут Полина Антоновна наговорила.

— Наговорила?.. Ничего она нам не говорила. А плохое дело, брат, далеко слышно!..

Положение прояснила мать. У нее не хватило терпения так долго выдерживать характер, и она спросила:

— Что ж ты нам не рассказал, что у вас в школе было?.. Как это вы стекло-то разбили?

Теперь все было ясно! Даже стало немного легче… Странно: впереди еще разговоры, упреки, может быть, наказание, а ему — легче!..

И уже совсем легко стало на душе, когда Борис рассказал отцу, как было дело.

— Значит, это твой мячик-то был?

— Мой.

— И Полина Антоновна об этом знает?

— Нет.

— Как нет?.. Почему?

Борис молчал, и голова его все ниже склонялась под взглядом отца. А отец не спускал с него своего взгляда, не смягчал его и говорил суровые, увесистые слова, тяжестью ложившиеся на душу Бориса.

— Этому мы вас учили?.. Мы вас в правде воспитывали!.. Потому что правда дороже золота. А ты? Ты что же думал: ничего не узнается?.. Знай: все узнается! Ничего тайного на свете нет, все узнается! Не сегодня, так завтра!

— И как же тебе не совестно за старое снова браться? — вторила мать. — И говорили мы с тобой и вопросы решали, и сам же ты нам слово крепкое дал. Или ты слову своему не хозяин?.. Эх, Борька, Борька!

— Насчет мяча вот тебе мой указ, — сказал отец: — чтобы завтра все рассказать учительнице и во всем повиниться. Чтобы позора такого на себе не носить!

Но легко сказать — «завтра», и совсем не так-то легко сделать. Сначала была контрольная по алгебре, и Борису было не до того. Потом Полина Антоновна задержалась в другом классе. А большую перемену пришлось целиком провести в школьной комнате комсомола и разговаривать там по физкультурным делам.

Вечером отцу пришлось повторить свое приказание, и на другой день Борис совсем уж было собрался заговорить с Полиной Антоновной, но в самый последний момент вдруг подумал, что это будет нехорошо перед ребятами.

Так он и сказал своей сестре Наде, когда она наедине заговорила с ним о его делах.

— Все ребята решили молчать, а я вдруг выскочу.

— Ну и что из этого? Ничего тут плохого нет, — ответила Надя. — Мало ли что ребята будут решать!

— Ну, это, может, по-вашему, по-девчоночьи. А у ребят так не полагается!

— И совсем не по-девчоночьи. Я с тобой как старшая сестра разговариваю!

— Хоть ты и старшая, а все равно девчонка. Какой же я член коллектива буду? Все договорились, а я нарушу. Решили — значит, решили! А изменником я не хочу быть!

Он попробовал тут же приняться за уроки, но ему ничего не шло в голову: задача по алгебре не выходила, формулы по химии казались особенно трудными.

Борис храбрился, но возвращения отца ждал неспокойно. И когда за дверью послышалось характерное негромкое покашливанье, он особенно старательно углубился в книгу, хотя ничего в ней не видел и не понимал. Он слышал каждое движение отца, по звукам шагов, по покашливанию пытаясь определить его настроение.

— Учишь? — спросил отец.

— Учу!

— Ну, учи!

Борис по тону не мог понять, что это значит, а отец, словно нарочно, не спешил с разговором, как бы даже забыл о том — самом злополучном вопросе. И Борис не знал, нужно ли ему самому заговаривать, или ждать, когда отец его спросит. А может, и так обойдется?

С грехом пополам он выучил уроки и с непринужденным видом стал собирать книги.

— Ну, докладывай обстановку. Что стряслось-случилось на твоем фронте? — опросил отец.

— Ничего! — Борис пробовал сохранить непринужденность, но по тому, как отец отвел в сторону лицо и недовольно стал посапывать носом, тут же понял, что разговора не избежать.

— Папа! — решился наконец Борис. — Я все-таки не сказал Полине Антоновне.

— Почему? — Отец повернулся к нему.

— Ну, как же так?.. Ни с того ни с сего…

— Правду всегда можно говорить!.. И ни с того ни с сего можно говорить. Ты имей это в виду! Я, как старый комсомолец, а теперь коммунист, сам тебя на комсомольское собрание вытяну! Комсомол-то у вас, видно, не работает. Вот я сам пойду и поставлю вопрос: можно ли быть таким комсомольцем?.. Что?.. Думаешь, слушать не будут? Будут! А не будут, я и в райком схожу.

— Ну и иди! Иди! А я так не могу! — с неожиданными слезами в голосе сказал Борис и выскочил из комнаты.

Отец молчал. Это был, кажется, первый случай, когда Борис так разговаривал с ним. Притихла и мать, и Надя, и даже Светочка, почувствовав что-то неладное, перестала щебетать свою детскую чепуху.

— И что ты на него навалился? Не сказал, ну в другой раз скажет! — проговорила наконец мать. — Выберет время и скажет. Ведь у него тоже своя гордость есть.

— Гордость! — недовольно повторил отец. — А какая тут может быть гордость?

— Такая! Мальчишеская! Знаешь, отец, обижайся не обижайся, а ты иной раз через край перемахиваешь. Все хочешь как по линейке! А по линейке тоже не проживешь.

Федор Петрович посопел носом, но промолчал — спорить сейчас с женой ему не хотелось.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Формирование классного коллектива шло своими сложными и трудными путями. Постепенно складывались традиции, критерии, определялись характеры, их взаимоотношения. Вслед за наиболее яркими, бросающимися в глаза учениками, такими, как Борис, Вася Трошкин, Сухоручко, Рубин, Игорь Воронов, выявлялись и другие, к которым еще нужно было присмотреться.

Изучение того, кто чем дышит и чем живет, по мнению Полины Антоновны, было одной из основ воспитательной работы в школе. Хотя трудно, конечно, сказать, что является основой в педагогике, — в ней тоже есть свой закон взаимозависимости элементов.

Но без изучения детей невозможно обойтись, нельзя определить меру требовательности и чуткости, выдержки и воодушевления, меру волевого нажима и убеждения, — без этого вообще трудно что-либо понять и сделать.

Нельзя же только просто и бездумно учить. Ведь знания не существуют сами для себя. И тут самое главное — разгадать человека, которому нужно передать знания, — главное и, пожалуй, самое трудное! Каждый идет своей тропой в жизни, и каждый по-своему ее проходит. Иной раз невозможно и разглядеть, откуда ведет эта тропа, и где, с чьими путями она пересекалась, и как эти пересечения влияли на судьбу человека.

Все эти вопросы с особой силой возникали перед Полиной Антоновной, когда она думала о Вале Баталине.

Вот он сидит этаким букой, облокотившись локтями на парту, как бы устремившись вперед, и Полина Антоновна никак не может решить: то ли он внимательно следит за уроком, то ли мысли его где-то витают. Глаза за очками поблескивают живо и в то же время как-то скрытно. Похоже, что он ничего не пропускает, видит все окружающее его, но все переживает по-своему, прячет внутри себя. Что он, и кто он? Почему он не выступает никогда на собраниях? Почему он так смущается во время ответов, даже во время хороших ответов? С каким напряжением он начинает тогда подбирать слова, делая при этом своеобразный, хватающий жест рукой, точно вынимая из сердца каждую фразу. И тогда хочется помочь ему, подтолкнуть, подсказать, лишь бы облегчить это трудное рождение мысли.

Это тем более было непонятно, что из других наблюдений Полины Антоновны и из рассказов ребят Валя вырисовывался перед ней совсем другим. Он был математиком, шахматистом и в первом же соревновании за честь класса сразу вырвался вперед: на таблице соревнования против его фамилии пестрели солидные цифры, означающие набранные им очки. Он всегда чем-то занят, всегда что-то делает или о чем-то сосредоточенно думает. То он решает задачи, то разгадывает кроссворд, то строит шахматные комбинации, то составляет словарик иностранных слов или чертит китайские иероглифы. Казалось, голова этого невзрачного на вид паренька не могла переносить покоя и постоянно была чем-нибудь занята. В ней всегда бродили, клокотали напряженные мысли, он вечно старался что-то понять, найти во всем свой смысл.

Полина Антоновна привыкла к характерам шумным и радостным, к озорному блеску глаз и беспокойной энергии. Правда, ее, этой энергии, порой бывает слишком много, и она бушует, как вода, прорывающаяся сквозь ущелье. Тогда приходится напрягать все силы, чтобы справиться с бурлящим потоком, и вечером после этого болит голова. Но в конце концов ребята есть ребята, и во имя их юности прощаешь им головную боль и бессонницу.

У Вали Баталина — все другое, совсем непохожее на бурлящий поток: сконфуженная улыбка и замкнутость. Может быть, придется и его ставить на ноги? Это не легче, это, пожалуй, труднее, чем обуздать энергию какого-нибудь Васи Трошкина. Во всяком случае, это важнее. Вася не даст забыть о себе. Он заставит работать над собой всех, самых равнодушных ив учителей и самых благодушных. А о таких, как Валя Баталин, можно забыть, — сидит и сидит себе тихонький мальчик, средний ученик, не шалит, не выделяется, не отстает. С ним спокойно, и его легче всего просмотреть.

Вот почему Полина Антоновна решила зайти и к нему. Она думала увидеть родителей, поговорить с ними. Но — папа еще на работе, мама куда-то ушла, и дома один Валя.

— Ну, здравствуй! — говорит Полина Антоновна, переступая порог комнаты. — Что это ты, будто испугался меня?

— Нет, ничего! — отвечает Валя, хотя он, конечно, испугался: на столе должны бы лежать раскрытые учебники, а лежит шахматная доска с фигурами.

Полине Антоновне ясно: уроки не сделаны, возможно даже — он вовсе еще и не брался за них. Но ей не хочется вступать сейчас на легкую тропинку педагогической нотации: «Ага! Попался! Как тебе не совестно, да как тебе не стыдно!» Эта тропинка может привести в тупик.

И Полина Антоновна спокойно спрашивает:

— А где же твой партнер? — Здесь, дома, она решила обращаться к нему на «ты», попроще.

— А я один играю, — ответил Валя.

— Как один? Неужели у тебя и дома товарищей нет? — спросила Полина Антоновна, и по тому, как вспыхнул Валя, как блеснули его глаза, она почувствовала, что попала в самое больное место.

Но Валя тут же оправился и сказал:

— Почему нет?.. Есть… Вернее — был… нет, есть… из соседней квартиры.

— Так что же он — был или есть?

— Есть. Он только в техникуме теперь учится… А так мы с ним дружим.

— А почему же ты один играешь?

— Я люблю один. Вдвоем интересно, если партнер сильнее тебя, думать заставляет. А если слабее… Он только впечатление портит. Нарушает ход мысли.

— Нарушает ход мысли? — вдумываясь в эти слова, повторила Полина Антоновна.

— А как же?.. Если противник слабый… Ты же сам видишь, куда он должен пойти. А он делает глупости. Только злишься. Одному лучше — тут ты сам все варианты изучишь. А вы в шахматы играете, Полина Антоновна?

— Нет.

— Почему? Математик, по-моему, должен играть в шахматы.

— Да так, как-то не вышло… Не научилась! — оправдывается Полина Антоновна.

— Жалко. А это интересно! Это — как хорошая задачка. А если богатую комбинацию построить, так это даже удовольствие!

Валя берет с полки недавно купленную им у букиниста книгу по шахматам и показывает партию, в которой он нашел ошибку и нашел, кажется, даже новое решение.

— Вот только проверить нужно! — говорит он совершенно серьезно. — Я уже проверял, но… еще раз нужно. Чтобы наверняка!

Он, правда, не все говорит, — он скрывает, что у него в особой тетради уже записана по всем правилам шахматной техники эта новая партия с особенно старательно выведенным заголовком «Вариант Баталина». Но разве можно об этом говорить?

Да нет! Какой он бука? Он совсем не бука! Полина Антоновна следит за его глазами, за его оживившимся лицом. У него даже появляется юмор, когда он рассказывает, как они со своим дружком играли в шахматы без фигур.

— Как без фигур? — удивляется Полина Антоновна.

— Мысленно! — разъясняет Валя. — Смотришь на доску и представляешь расположение фигур.

— Так это же очень трудно! Все нужно держать в голове!..

— Вот и интересно! Пошли мы с ним, с этим товарищем, в Парк культуры, взяли шахматы и сели за столиком. Фигуры рядом лежат, а мы смотрим на пустую доску и думаем. Подошел один мальчишка, посмотрел, пожал плечами, ушел. Потом остановился другой, за ним третий. Стоят, смотрят. А мы называем ходы, мысленно берем фигуры. Ну, а потом поссорились.

— Почему?

— Ошибся кто-то из нас. Я его обвиняю, а он меня. Я-то твердо помню, что мой конь на е7 был, я на этом целую комбинацию строил… А он уверяет, что на е6. Вот и поссорились. Мальчишки ужасно рады были.

— А с папой вы играете?

— Нет. Ему некогда.

— А вы как с ним, дружите?

— Ничего…

— А с мамой?

— Ничего…

Так интересно развернувшийся было разговор кончился почему-то бессодержательным «ничего». Валя стал отмалчиваться или ограничиваться короткими несвязными ответами. Он снова походил на того буку, которого Полина Антоновна привыкла видеть в школе.

* * *

От Вали Полина Антоновна решила заглянуть и к Игорю Воронову — это было совсем рядом, по соседству.

Дом, в котором жил Игорь, был старый, предназначенный на слом. Полине Антоновне пришлось подниматься на второй этаж по очень неопрятной лестнице со стертыми каменными ступенями. Дверь выглядела тоже неказисто: исцарапанная и исписанная мелом. Звонка не было, и на стук Полине Антоновне открыла женщина с таким выражением лица, точно она только что лизнула горчицы. На вопрос, где живут Вороновы, она молча ткнула рукой и ушла. Медленно двигаясь в темном коридоре по этому направлению, Полина Антоновна остановилась перед дверью, из-за которой доносился громкий разговор. Она сразу узнала жесткий голос Игоря.

— А куда ты опять собираешься? Вчера гуляла, в воскресенье гуляла, нынче опять собираешься?

В ответ ему девичий, демонстративно беззаботный голос напевал какую-то легкую мелодию. Игорь продолжал с нарастающими нотками гнева:

— Мама приходит с работы, идет в магазин… Я хожу в магазины, а почему ты… почему ты ничего не делаешь?..

В ответ на это песенка зазвучала еще громче и еще беззаботней.

— Птичка! — пренебрежительно проговорил Игорь.

Полина Антоновна постучала. Ей открыла девушка в шелковом, цвета беж, платье.

— Вам кого? — спросила девушка.

— Я учительница Игоря.

— А-а! — улыбнулась девушка. — Проходите! А мы с ним воюем. Не знаю, как только вы его учите, злюку такого!

Игорь посмотрел на сестру и в самом деле злым взглядом, но ничего не ответил, сдержался. Он встал из-за обеденного стола, где были разложены его книги, а рядом — книги младшего братишки, который сидел тут же, заткнув уши пальцами. На это Полина Антоновна сразу обратила внимание — у детей не было отдельного рабочего столика. Но, оглядевшись, она поняла, что столик этот, пожалуй негде было бы и поставить: комната была маленькая, квадратная, заставленная необходимыми в быту вещами — койками, стульями, шкафами.

— А может, зря вы с ним воюете? — сказала Полина Антоновна. — Я им довольна!

Игорь при этом даже не взглянул на сестру и молча стал ожидать, что будет дальше. Он был неразговорчив, любил больше слушать, чем говорить. Поэтому разговор с Полиной Антоновной развивался туго, медленно, а к тому же Игорь искоса продолжал наблюдать за сборами сестры — как она, стройная, в отличие от брата, живая и красивая, повертелась перед зеркалом, надушилась и стала натягивать перчатки на тонкие, словно точеные, пальцы, на кончиках которых горели длинные, налакированные ногти. Только когда сестра вышла, он не сдержался:

— Вот человек!..

Вскоре пришла мать Игоря, Клавдия Петровна, с сумкой и сеткой, наполненными разными пакетами. Черты лица у нее были такие же острые, колючие, как у сына, но выглядела она приветливее и живей. Она передала свои покупки Игорю, который при ее появлении предупредительно пошел ей навстречу, и кинула короткий взгляд на другого, тоже обрадовавшегося ей сынишку.

А когда Полина Антоновна упомянула о «войне», которую ей пришлось наблюдать, Клавдия Петровна мягко и ласково посмотрела на Игоря.

— Он у меня такой! — сказала она. — Мой заботник! Главный помощник и надежда.

Разговор на этот раз получился довольно общий, и только позднее, из других встреч и своих наблюдений, Полина Антоновна восстановила общую картину семейной жизни Игоря Воронова.

Клавдия Петровна работала портнихой в ателье. Мужа она потеряла во время войны и осталась после него с тремя детьми, из которых Игорь был вторым. И все у нее в семье шло гладко, кроме одного: вечной и непримиримой вражды Игоря и его старшей сестры Таи. Вражда эта уходила своими корнями в детство, в военные годы.

Игорь навсегда запомнил тот, страшный день, когда мать получила извещение о гибели отца в боях за Будапешт, запомнил, как она металась из угла в угол по комнате, натыкаясь, словно слепая, на стены, как кричала диким, нечеловеческим криком, как она схватила младшего, недавно родившегося братишку и, прижимая его к груди, что-то горячо, неистово бормотала над ним. Может быть, с тех пор, с этого самого дня, и появилась у Игоря его тяжелая суровость и неулыбчивость. Эта суровость крепла потом из года в год, когда Игорь почувствовал себя мужчиной в доме, «заботником» и хозяином — ему нужно было ездить с санками за дровами на склад, возить картошку, копать землю в огороде и выполнять многое множество дел, лишь бы облегчить тяжелую жизнь матери.

В то же время избалованная с детства беззаботной довоенной жизнью сестра не проявляла ни заботы, ни понимания! Все, казалось, проходило мимо нее: и гибель отца, и горе матери, и трудности, выпавшие на долю осиротевшей семьи. Она всегда и прежде всего думала о себе, заботилась о себе. Окончив школу, Тая поступила на работу, несколько раз меняла ее и теперь работала машинисткой. После работы она часто где-то пропадала, приходила поздно и за домашние дела почти не бралась. Она любила хорошо, нарядно одеваться и из-за своих нарядов нередко устраивала матери жестокие скандалы. Игорь в этих скандалах всегда становился на сторону матери. Но мать, немного поспорив с дочерью, уступала ей и даже пробовала успокаивать непримиримого сына:

— Дело молодое, Игорек! Что же поделаешь!..

Игорь никак не хотел соглашаться с этим и вопреки материнской мягкости и уступчивости продолжал свою войну с сестрой, не скупясь на гневные упреки и презрительные клички. Сестра отвечала на это или деланно беспечным пением, или, наоборот, визгливыми криками, совершенно, однако, бессильными перед презрительной усмешкой брата.

…«Род людской удивительно однообразен», — случайно раскрыв гетевского «Вертера», прочитала Полина Антоновна. Нет! У нее такого впечатления не создавалось. Каждый человек является чем-то особым, неповторимым и интересным до увлекательности. Это представление сложилось у нее на опыте всей жизни, на сотнях учеников, прошедших за эту жизнь через ее руки. Шумливые, непоседливые и на первый взгляд как будто и схожие друг с другом, они в какой-то момент вдруг вспыхивали, точно фонарики, и горели каждый своим, отличающим его светом. Так «вспыхнул» Валя Баталин, Игорь, за ними — Леня Матвеев, Петя Нестеренко, Федя Половцев. С каждым днем число этих «фонариков» увеличивалось, а вместе с тем росли интерес и содержательность работы.

* * *

История с мячом раскрылась самым неожиданным образом, когда Борис меньше всего этого ожидал. Речь в классе шла совсем о другом — о поведении Сухоручко, который успел получить уже много замечаний, дважды был записан в дисциплинарный журнал, а учительница географии даже удалила его из класса. Сухоручко отнекивался, оправдывался, юлил, и тогда раздался насмешливый голос Игоря Воронова:

— Как заяц! Правильно Полина Антоновна сказала тогда: как заяц.

— А когда?.. По какому поводу я это сказала? — спросила Полина Антоновна, показывая своим тоном, что она все очень хорошо помнит.

Ребята почувствовали это и примолкли, не зная — продолжать затянувшуюся игру в прятки или нет. А Полина Антоновна, не дав им опомниться, вдруг сказала:

— А кстати, мальчики, я давно уже знаю, кто разбил стекло.

— А он сознался? — спросил Вася Трошкин.

— Сознался.

— Тайком, значит?.. А почему он не перед классом сознался? — послышались голоса.

Игорь поднялся и, по своему обыкновению упершись одной рукой в бедро, сказал:

— А по-моему, ребята, ладно! Сознался — и ладно! И хорошо! Я вот тоже говорю, что я играл. Пусть и другие! И Борис пусть про себя скажет, и Трошкин Вася пусть скажет. Довольно! Что мы, как зайцы, на самом деле?

Борису пришлось признаться, что он принес тогда мяч в школу, а от Васи Трошкина Полина Антоновна узнала, как, в какой момент он ухитрился унести мяч из класса. Рассказ получился очень смешным, и все смеялись, и вообще весь вопрос показался удивительно мелким.

— Вот видите, мальчики! — сказала в заключение Полина Антоновна. — Ошибка не преступление. Ошибку скрывать только не нужно. И давайте то, что мы сейчас выяснили, признаем как нашу победу. Давайте условимся, мальчики, и установим себе как свой закон жизни: говорить правду!

— Я так и в протоколе запишу: говорить правду! — сказал Витя Уваров, избранный сегодня секретарем собрания.

Так и записали.

Когда Борис обо всем этом рассказал отцу, тот посмотрел на него из-под насупленных бровей и спросил:

— Ну что, дождался?

Потом он отвернулся, посопел носом и еще раз, так же искоса, кинул короткий взгляд на Бориса, на его понурую фигуру.

— Стыдно!

Конечно, стыдно! Теперь Борис и сам понимал, что зря он не послушался отца и не сознался в свое время Полине Антоновне, как Валя Баталин. Правда, у Вали получилось тоже не совсем хорошо. Почему он сделал это тайком от своего класса? А все-таки он сказал правду, сам сказал, а не по принуждению, как пришлось сделать Борису. И почему всегда так получается, что сознание приходит после, когда уже бывает поздно?

Все это было очень ясно написано на сконфуженном лице Бориса, и отец понял его переживания. Другим, тоже еще не мягким, но уже и не таким суровым голосом он сказал:

— Вот так и бывает, сынок! Человек прячется в кусты и думает там от правды отсидеться, а потом его вытаскивают оттуда как миленького и ставят перед всеми, и стоит он у всех на виду. Стыдно, Борис! Нехорошо это! Это не наша черта, не нашей породы… А разве плохо, сынок, прямо стоять перед людьми и прямо глядеть им в глаза? Пусть ты живешь в переулке, а на тебя все равно весь мир смотрит — вот как нужно жить!

Борис хорошо знал эту черту отца — поучать, а иной раз и пофилософствовать. Иногда он это делал строго, иногда немного возвышенно, но всегда такие поучения были лучше, чем просто суровый взгляд и безмолвное посапывание носом: они говорили, что гроза прошла и только обманчивые раскаты беззлобного уже грома перекатываются в небе. Поэтому и сейчас Борис выслушал отца с облегченным сердцем и, все еще не поднимая глаз, сказал:

— Я понимаю, папа!

— А теперь и дурак поймет! — сказал отец. — Ты учись жить так, чтобы не делать их, этих ошибок. Обдуманно надо жить, Борис, и обдуманно действовать, а не то что — куда кривая вынесет… Все нужно делать с трепетом! А у тебя что? Тут осечки, там осечки. Две двойки в один день — почему это?

— Школа такая, — пробормотал Борис. — Спрос другой.

— Как так другой? — Брови у Федора Петровича снова недобро сдвинулись на переносье. — Опять школа виновата? Ты это у меня брось — на школу валить! Ты на себя смотри!..

— У него на все сто причин найдется и сто отговорок, — вставила свое слово штопавшая чулки мать.

Но отец не придал этому ворчанию большого значения.

— Мы в твои годы и рады бы учиться были, да жизнь не позволяла. А вы что? Вам чего не учиться? Перед вами все семафоры открыты — свисти, поехали!.. Имей в виду, я гулять не дам! Хватит!

* * *

Борис и сам понимал, что «гулять хватит». Это он сказал себе еще весной, когда поступал в новую школу, и думал, что этого достаточно: сказал — и ладно! А оказывается, сказать — одно, а сделать — другое. Вот, кажется, принято совсем твердое решение: делать все уроки, заполнять все пробелы, которые чувствуешь в знаниях, и не допускать ни одной «осечки». Но как их можно не допускать, когда они сами родятся и не поймешь иной раз из чего?..

На стадионе «Динамо» как раз в это время разыгрывалась ежегодная битва за Кубок СССР.

Сухоручко бывал там чуть не каждый день и приносил все новые и новые вести. Борис ему завидовал: он мог посещать стадион только раз в неделю, по воскресеньям, когда отец давал деньги.

По мере того как сужался в соревновании круг участников и дело шло к решающим финальным схваткам, шум этой битвы докатывался и сюда, в восьмой «В», на третью парту справа, где сидели «два капитана», болеющие одной болезнью. Здесь подводились итоги минувшим боям, намечались перспективы на будущее и обсуждались вероятные кандидатуры на звание чемпиона.

Обычно это происходило на переменах, но на переменах и без того оказывалась целая уйма дел, и нерешенные проблемы футбола приходилось решать тогда и на уроках.

Вот Сухоручко вчера ездил со своим отцом на «полуфинал» и никак не может держать это под спудом и ждать перемены. Прикрыв рот рукою, он на первом же уроке начинает подробный рассказ о том, как «Зенит» проиграл московскому «Динамо». Глаза его непрерывно следят за учителем, и он производит впечатление внимательно слушающего ученика. На самом деле он ничего не слышит и только наблюдает: когда нужно помолчать, когда можно пустить новую очередь слов.

Борис и слушает его и не слушает. Он старается вникнуть в то, что говорит учитель, но приглушенный шепот соседа все время вплетается в ход мыслей и не дает сосредоточиться.

— А ну тебя! Подожди! — сердито говорит он Сухоручко.

Поток слов на время утихает, но потом Сухоручко, вспомнив новый эпизод борьбы, снова начинает свой рассказ. Теперь это оказывается настолько важным и интересным, что не ответить нельзя. Но Борис не умеет так искусно маскироваться и получает замечание.

— Костров! Что у вас там за дискуссия?

В результате — запись в дисциплинарный журнал.

…В школьный киоск привезли новый учебник физики. Борис узнал об этом поздно и пришел, когда к киоску выстроилась длинная очередь.

В ней он заметил очкастую фигуру Академика, Вали Баталина, и, по-свойски подмигнув ему, как старому приятелю, начал втискиваться перед ним.

— А он здесь стоял? — раздалось сзади.

— Нет, не стоял, — ответил Валя.

— Как не стоял? — Борис многозначительно глянул на него.

Но Валя выдержал его взгляд и так же прямо подтвердил:

— Нет, не стоял.

Началась возня, и в возне Борис со зла ударил Валю Баталина. Тот покачнулся, очки его полетели на пол. В тот же момент Борис вдруг почувствовал резкий рывок, и между ним и Валей возникла угрожающая фигура Игоря Воронова.

— Ты что?

— А ты что?

— Дадим в лоб?.. А? Боря!.. Дадим! — подзадоривал Бориса неизвестно откуда взявшийся и готовый на всякую драку Вася Трошкин.

В этот момент в зал вошла Полина Антоновна. Вася моментально исчез в толпе. Борис тоже сделал вид, что ничего не произошло, и только Игорь продолжал стоять в той же боевой позе.

— На кого это вы ополчились, Игорь? — спросила Полина Антоновна.

Игорь ничего на ответил, продолжая с неостывшим еще задором смотреть на Бориса.

Но Полина Антоновна уже обо всем догадалась.

— Что? Опять Костров?..

…Вот играет «Спартак», давнишняя и несчастная страсть Бориса. «Спартак» проигрывает, но Борис упорно «болеет» за него. И, как нарочно, Сухоручко приносит билет. Он даже отказывается от денег, которых у Бориса, кстати, все равно нет. Он даже ведет потом Бориса в буфет, и они выпивают бутылку пива. А на другой день Сергей Ильич, учитель физики, вызывает Бориса и спрашивает о движении. Борис молчит, что-то мямлит и опять молчит.

— Та-ак! — говорит Сергей Ильич тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Не выучил?

Борис опускает голову.

— На стадионе был?

— Был, — уныло отвечает Борис.

— За кого болеешь?

— За «Спартака».

— Зря. За «Динамо» нужно болеть. Садись! Два!

Нет! Пусть это будет последняя «осечка»! Решения нужно выполнять!

И — новая неприятность, теперь уж совсем из-за обидного пустяка.

В школу свой мяч Борис больше не носил, но вне школы… Нет! Играть в футбол он не зарекался, и никакая сила не могла заставить его это сделать. Футбол для него — это все: его страсть, его болезнь, его высшее наслаждение. И по сравнению с ним какая-нибудь гимнастика кажется никчемным, даже совершенно презренным делом!. В гимнастике каждый борется за себя, за личное первенство. А футбол… В футболе от тебя зависит общее дело, а ты зависишь от того, как все ребята сыгрались, и ничего ты один, без товарищей, не стоишь.

Борис, может, и не сумел бы дать себе точный ответ, почему и за что он любит футбол. Но каждый раз, когда мяч взвивался в воздух, он забывал себя, охваченный стремительным потоком чувств. Ведь сколько этих чувств, переживаний возникает, исчезает, сталкивается между собой в один какой-нибудь короткий миг игры!

И первому хочется быть, хочется ударить самому, послать мяч в ворота, — такой мяч, чтобы всему миру на удивленье! Но, как молния, пронижет тебя в эту минуту отрезвляющая мысль — о команде, об общем успехе, о верном ударе, о том, что, может быть, тебе лучше не бить, может быть, лучше «перепаснуть» товарищу, который вместо тебя забьет гол! И вот в один короткий миг нужно решить все, все перечувствовать и сделать как лучше.

Но в этот миг подбежавший противник уже отнял у тебя мяч и повел, и ты бежишь за ним, ругая себя за то, что «дал зевака», — ругаешь и бежишь, и борешься, и в борьбе забываешь то, что пережил минуту назад, и новые страсти волнуют душу. Разве можно отказать себе в таком удовольствии?

Вокруг Бориса быстро сколотилась компания таких же любителей футбола. Они ловили всякие возможности, они изыскивали их, подстраивали и создавали, — только бы «постукать», только бы лишний разочек «погонять» мяч.

У Вити Уварова возле дома оказался подходящий дворик — играли там. У Игоря Воронова тетя работала на стадионе — играли там. Поехали с Анной Дмитриевной, учительницей анатомии, на экскурсию за город — играли там. А потом смекнули, что экскурсия вообще очень удачный предлог для футбольных встреч.

Так и встречались, и на этих встречах сдружились, ближе узнали друг друга. По футболу очень легко узнавать ребят — такое заключение Борис сделал уже давно. Сыграешь два раза — и каждый у тебя как на ладони.

— Ну, я пошел! — заявляет вдруг Феликс Крылов в самый разгар игры.

— Куда ж ты? Мы ж проигрываем!

— Нет, ребята! Мне нужно.

И пошел.

А кому не нужно? Кого не ждут уроки? Кто не поглядывает с опаской на измазанные брюки или побитые носки ботинок? Кого не ждет дома отчаянная ругань матери или суровый взгляд отца?

Лев Рубин — тот для себя старается. Всё вперед, всё вперед — точно никого кругом нет, кроме него.

— Пасуй! Пасу-уй!

Нет! Ударил и заработал штрафного.

Игорь играет зло, решительно. Бежит — земля дрожит.

Витя Уваров, тот играет весело, от души. Получается, не получается — а от души! У него больное сердце, ему нельзя быстро бегать, и он не прочь иногда схитрить, подставить ножку. Если не удается схитрить, он откровенно разводит руками и смеется.

Вася Трошкин ругает его за это, спорит, яростно что-то доказывает, готов лезть в драку.

Ну, а Валя Баталин — как всегда: нужно бить, а он «формулу строит». Его вообще не принимали в расчет и брали «в придачу» то к одной команде, то к другой.

По-своему играет Сухоручко — размашисто, залихватски, как он говорит, «вольным стилем». Он весь в движении. Движения эти лихорадочны, сумбурны, но напористы, удар — часто неточный, непродуманный, но сильный. Ведет он себя во время игры непринужденно: то шутит, пересмеивается с товарищами, то выкинет неожиданное коленце, а то выбежит из игры и закурит. На протестующие выкрики ребят он только панибратски подмигивает, а потом вдруг очертя голову бросается в самую свалку и тогда «показывает класс».

Несколько раз раздавались голоса, что Сухоручко нужно «снять из капитанов». Но на его защиту всегда вставал Борис, и Сухоручко оставался капитаном второй команды — «Капитаном-два», как он сам себя величал.

В одну из суббот, после школы, капитаны назначили очередную «экскурсию». Поехали в Сокольники, чтобы как следует ради субботы «постукать». Игра завязалась большая, острая, счет все время менялся. То одни выигрывали, то другие. Витя даже забыл о своем сердце, о подножках и играл во всю силу. Один раз он овладел мячом, долго водил его, упустил, опять перехватил, и, наконец, ударил. Гол был забит, но ботинок на правой ноге разинул вдруг пасть, как крокодил. Пришлось выйти из игры. Борис заменил Витю другим игроком, и сражение продолжалось своим чередом. А Витя, вертя в руках ботинок, старался соединить отставшую подошву с верхом и со скорбью думал о предстоящем объяснении с матерью.

После игры вокруг Вити собрались все ребята и стали обсуждать, как быть и что делать. Каждый старался успокоить его, подбодрить, но каждому было ясно, что Вите сегодня «влетит».

— В мастерскую нужно, — предложил Борис. — Сейчас и починят, и ничего не будет заметно.

Встал вопрос о деньгах. Каждый принялся подсчитывать свою наличность, но наличность у большинства оказалась грошовая. И тогда Сухоручко заявил:

— Ладно, ребята! Чего там считать? Я заплачу!

Борису это понравилось, и, похлопав Сухоручко по плечу, он сказал:

— Молодец, Эдька! Ты хороший товарищ!

Решив, что теперь все устроено, ребята стали расходиться. С Витей остались Борис, Игорь Воронов и Сухоручко.

Пошли искать сапожную мастерскую. Но их ждало разочарование: приемщица сказала, что ботинку нужен капитальный ремонт, и назначила самый невероятный срок — неделю.

— А ну их! — ругнулся Игорь. — Пошли ко мне. Сами починим.

И действительно, Игорь нашел у себя гвозди, молоток. Они долго возились, но общими усилиями с грехом пополам «крокодилью пасть» в Витином ботинке заделали. Их работу на другой же день заметила Витима мать и удивилась:

— Витек! Что у тебя с ботинками?

Пришлось сочинять целую историю о том, как они вчера ходили на экскурсию в зоопарк, как подвернулся под ноги камень, оторвалась подметка и как уличный «холодный сапожник» наскоро подбил ее.

— Что же это за сапожник? — мать покачала голевою.

А потом пошла в школу и поинтересовалась:

— Я вас хочу спросить, Полина Антоновна: что-то у наших ребят экскурсий много проводится.

— Каких экскурсий? — удивилась Полина Антоновна.

— Да разных. То туда, то сюда. А на днях в зоопарк экскурсия была. Мой Витек даже ботинки там разорвал.

Полина Антоновна проверила у одного учителя, у другого, у третьего: не было никаких экскурсий в восьмом «В» за это время. Она повела настоящее строгое следствие и все разузнала. Теперь, когда она говорила с ребятами в классе, у нее уже не было ни улыбки, ни грустной нотки в голосе. И теперь она не предлагала подумать, а спрашивала, упрекала и предъявляла требования.

— Вы можете увлекаться игрой. Но если при этом вы хотите всех обманывать, я с этим не примирюсь! Ведь мы договорились: закон нашей жизни — правда. Ложь — это худшее, что может быть в человеке. А я, я уважать вас хочу!

Но больше всего она обрушилась на Бориса.

— Вы капитан, вы организатор всего этого безобразия, вы в первую очередь и отвечаете за него. Да, вы! — глаза ее горели гневным, непримиримым огнем. — И вы не впервые выступаете в роли такого организатора; очевидно, ровно ничего не вынесли из прошлого. Идите домой и не приходите в школу без родителей.

В школу пошел сам отец, и Борису пришлось снова держать перед ним ответ.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Борис боялся отца, но вместе с тем очень уважал его и по-своему гордился им. Гордость эту поддерживала большая конторская книга, на первой странице которой значилось:

«Посвящаю детям моим.

Возможно, на будущее в жизни для них будет полезно вспомнить про жизнь отца в годы этой войны».

Федор Петрович был парторгом батареи, которая прошла путь от Москвы до Берлина. На клочках бумаги он всю войну вел записи и, придя домой, долго переписывал их в эту самую конторскую книгу в сером переплете.

Борис не раз перечитывал ее, и всегда за короткими, сухими записями: «Форсировали Вислу», «Форсировали Одер», «Подходим к Берлину», — вставали перед ним картины боев, виденные когда-то в кино, вычитанные в книгах и во много раз усиленные и дополненные воображением. И тогда он слышал, как разрывались снаряды, пикировали бомбардировщики, гремело «ура», и видел красное знамя победы над полуразрушенной крышей рейхстага…

Но особенное впечатление произвело на Бориса письмо, которое он получил от отца с фронта и которое хранилось у него до сих пор. Оно воскрешало то время, наполовину уже забытое Борисом.

Все, что было до войны, у Бориса исчезло из памяти, — все как бы закрылось картиной, которую он увидел, когда они первый раз бежали с матерью в бомбоубежище. Даже тот день, когда они провожали отца на фронт, остался в памяти не таким ярким.

Ночное небо, исполосованное рыскающими лучами прожекторов, разноцветный пунктир трассирующих пуль, жесткий кашель зенитки где-то совсем рядом, на крыше, и суровый голос дежурного, раздавшийся над ухом зазевавшегося мальчугана:

— Быстро! Сюда! Вниз! Не оступитесь — порог!

Борису удалось выскользнуть в темноте из бомбоубежища. Этим он причинил много волнений матери, но зато и многое увидел. На его глазах зажигалка упала в кузов стоявшей во дворе автомашины и, выброшенная смело вскочившим туда парнем, догорала потом на земле холодным белым пламенем.

Больше убегать из бомбоубежища Борису не удавалось. И он сидел в голубоватом полумраке убежища и слушал рассказы седой одноногой женщины на костылях. Это была старая большевичка, которая в гражданскую войну потеряла ногу. Она каждую ночь приходила в бомбоубежище, вела беседы, разговаривала с женщинами, и ее спокойный негромкий голос заставлял забывать о том, что делается там, наверху…

Потом — эвакуация, жизнь в колхозе, работа там и возвращение в Москву, ожидание писем от отца и сводки Совинформбюро, сбор железного лома, работа всем классом на почте по сортировке писем, замирание сердца, когда на экране кино «нашим!» приходилось туго, и торжествующие клики при виде бегущих фашистов, и буйная радость при каждом новом салюте…

Картину «Секретарь райкома» Борис вместе с Сенькой Бобровым смотрел в течение двух дней семь раз подряд, купив всего-навсего два самых дешевых билета — по одному билету на день. Как только кончался сеанс, они ныряли под стулья и сидели там, пока в зал не начинали входить новые зрители.

А игры?.. Больше всего играли в войну. До драки спорили о том, кому быть «нашими», кому фашистами, выслеживали воображаемых шпионов, ходили двор на двор и устанавливали знамя победы на завоеванном сарае.

Были и другие игры. Один раз, например, возник вопрос: что, если разжечь огонь в водосточной трубе, — пройдет ли дым по этой трубе вверх, до самой крыши, или не пройдет? И, чтобы не спорить зря, решили испробовать.

Бориса поставили на пост и дали ему в руки детскую дудку.

— Как дядю Степана увидишь, так дуди!

Дворник, дядя Степан, был ребячьим врагом. Он вечно торчал на дворе и всегда и во всем мешал. Самым неожиданным образом он оказывался везде, где ребята его совсем не ждали, и обязательно разрушал все их затеи.

Но на этот раз его не было видно, и Борису это показалось скучным. Он стоял-стоял и от нечего делать задудел в свою дудку. Ребята всполошились и, не успев решить вопрос, пойдет ли в конце концов дым в водосточную трубу, разбежались. А когда выяснилось, что это была ложная тревога, Бориса избили.

— Какой же ты часовой после этого? — пренебрежительно сказал Сенька Бобров.

Сенька и втянул его в злосчастную игру — в расшибалочку. Теперь он, кажется, парень как парень, говорит — на завод поступает, учеником слесаря-инструментальщика. А тогда это был первый заводила во дворе, как старый боец, покрытый шрамами и синяками. Рыжий, конопатый, со вздернутым задорным носом и крепкими кулаками, Сенька весь был в чернильных пятнах: чернила на шапке, чернила на носу, чернила на рубашке, чернила на коленках. Барышник и спекулянт, он вечно что-то менял, что-то покупал и продавал: какие-то гайки, картинки, елочные игрушки, марки и цветные карандаши. Кроме того, он был спорщик и нахал, всегда норовил обмануть и чуть что — тут же пускал в ход кулаки. Играя с ним, Борис всегда оказывался в проигрыше и, чтобы рассчитаться с Сенькой, вынужден был однажды стащить у матери десять рублей.

Борис точно сейчас помнит это тяжелое время — как мать узнала о пропаже денег, как замерло у него при этом сердце, как она допытывалась, куда он девал деньги, плакала и обещала отстегать его ремнем. И лучше бы она отстегала, чем сделала то, что сделала. Она написала письмо отцу на фронт, и вот Борис получил от него ответ. Вот он, исписанный карандашом лист бумаги. Борис бережет его, запрятав в потайную тетрадь, и теперь, снова размышляя о себе и о своей жизни, развертывает и читает.

«Здравствуй, милый сынок Боря!

Шлю я тебе свой фронтовой родительский привет, хорошее пожелание в твоей детской жизни. Милый сынок, ты сейчас, наверное, на летних каникулах. Это хорошо, но не забывай и книжки, почаще заглядывай в учебники и меньше занимайся баловством, особенно не играй в расшибалку и не занимайся курением, потому что мамке и некогда, может, досмотреть за тобой. А я на тебя всегда надеялся, даже когда был в боях и жизнь была на волоске. Я всегда думал, что если меня убьют, то у меня растет хороший сынок, примерный во всем. Я, конечно, и сейчас в это верю, что ты у меня будешь умным сынком.

Но когда я узнал, что ты позволил себе взять без спросу у мамки деньги на какую-то там расшибалочку, мне стало очень больно, — это плохое начало твоего детства. После этого возьмешь на табак, а там на карты, а дальше и всю мамкину сумку. Так, милый сынок, можно дойти путем этого баловства до очень нехорошего и всю свою жизнь погубить с самого начала.

Вот, милый сынок, ты, может, и обидишься на меня, когда прочитаешь это письмо, но я тебя прошу: не обижайся. Я пишу это письмо, и у меня слезы на глазах. Боря, пойми, что я на войне защищаю родину свою для того, чтобы всем советским детям в будущем жилось хорошо. Мы идем под градом пуль и снарядов; и бомбежки с воздуха, и танки на нас пускают, и все же мы отбиваем все эти атаки и сами идем и гоним врага со своей земли. Может, меня убьют завтра, и все мы на это идем, и я хотел бы тогда умереть и знать, что у меня остался хороший юнец, он будет помогать мамке и будет продолжать то, за что погиб его отец. А что, если я вернусь и меня встретят чужие мальчишки и скажут: «Дядя Федя, а ваш Боря — хулиган и вор». Как мне это будет тяжело и горько переживать! Ведь никогда из нашего рода Костровых не было воров. Ты сам знаешь: дядя Ваня — инженер, механик, дядя Петя тоже инженер по строительной части, сейчас сапером воюет, тетя Катя — агроном, а я литейщик, рабочий человек. Все — Костровы, и все свое дело делают, и никогда мы своей фамилии в грязь не роняли. И ты тоже Костров, и тебе нужно быть честным человеком.

Ну, сынок, я думаю, что прочтешь это письмо и все поймешь и дашь мне ответ, в котором скажешь, что больше этого делать не будешь.

Теперь прощай, сынок, расти быстрей. Получишь это письмо — прочитай его не один раз и береги, пока жив. Приеду — спрошу.

Т в о й  п а п а».

Боря никогда не играл после этого в расшибалочку и никогда не взял у матери без спросу ни одной копейки.

Почему же теперь у него ничего не получается? Разве неправильно говорит отец? Все правильно. Нехорошо прятаться в кусты, и всегда нужно говорить правду. Лучше прямо стоять и прямо глядеть в глаза людям. Все правильно! А вот попал в какие-то переулки, и никак из них не выберешься.

Так же и с «осечками»!.. С ними тоже нужно бороться по-серьезному, а то сами они никак не выведутся…

Все эти мысли неожиданно перекликались с тем, что Борису пришлось услышать и от своего комсомольского секретаря Левы Рубина. Стараясь замаскировать неловкое чувство, которое вызвала в нем новая полученная двойка, Борис непринужденно сказал кому-то из ребят:

— Думаешь, я ничего не знаю? Просто не выучил! Вчера с Сухоручко очень долго телевизор смотрели…

— А ты думаешь, это хорошо? — в ответ на это спросил Рубин. — Какой же ты комсомолец, если ты уроки не учишь?

Для Бориса это было ново — чтобы так разговаривали ребята, свои же товарищи. Так говорили обычно учителя, но на то они и учителя, их слова совсем не имели такого значения. И вообще до сих пор это были трудно связываемые вещи: комсомол и уроки. Что значит уроки? А комсомол…

Комсомол — это Павка Корчагин, это Зоя, Олег Кошевой и Александр Матросов. Комсомол — это подвиги, все необыкновенное и потрясающее, спирающее дух, о чем песни поют, показывают в кино и пишут в книгах, за чтение которых на уроках Борис самоотверженно получил не одну двойку. Но что значит двойка по сравнению с приключениями героя гайдаровской «Школы» или молодчины разведчика, действовавшего где-то под Ровно? А потом — тот же Павка Корчагин или совсем замечательный Сережка Тюленин! Да и всё: и «Пионерская правда» и каждая передача по радио — все говорило о героическом, все подымало в душе неудержимые горячие волны, без которых Борис не мыслил своей жизни.

Поэтому и вступление в комсомол для него было как бы преддверием к героическим делам, которые его ожидают. Он не мог дождаться, когда ему стукнет четырнадцать лет, и точно в день рождения в прошлом году подал свое заявление Степе Мешкову, школьному комсомольскому секретарю, ходившему в сапогах и напоминавшему этим Борису комсомольца времен гражданской войны.

Борис думал, что ему сейчас же поручат что-то совершенно необычайное: заставят, например, день и ночь дежурить в школе, или делать какую-нибудь тяжелую-тяжелую работу, или пошлют в колхоз на уборку.

Колхоз он помнил по детским впечатлениям, когда ему с матерью пришлось жить там в дни эвакуации: жара и бесконечно длинный день, работаешь, ездишь верхом на лошади взад и вперед и ждешь обеда. А солнце медленно, неимоверно медленно движется по небу: то, кажется, оно не подымается, потом — не опускается.

Но Борис был готов и на это.

«Ничего! Выдержу! — думал он про себя. — Раз нужно, значит нужно. Выдержу!»

А когда он шел в райком, на заседание бюро, ему хотелось, чтобы там спросили его: «Готов ли ты к мировой революции? Согласен ли ты, Борис Костров, ехать за границу, бороться с фашистами или поднимать восстание где-то на острове среди океана?!»

Вместо этого секретарь райкома спросил:

— Тройки есть?

Борис сначала не понял.

— Тройки есть? — повторил секретарь райкома.

— Сейчас нет, — ответил Борис.

— Почему — сейчас?.. Значит, были?.. Или будут?

— Были, — пробормотал Борис.

— И будут, — улыбаясь, подсказала ясноглазая девушка, член бюро, очевидно хохотушка и насмешница.

Все засмеялись, а Борис смутился.

— Бывает и так, — тоже улыбаясь, сказал секретарь райкома. — Пока готовятся в комсомол, подтянутся с учебой, а потом опять как с горки на санках.

Бориса задели эти слова. Он не нашелся тогда, что ответить секретарю райкома, но задумался. Ему очень хотелось, чтобы так не получилось и чтобы действительно после вступления в комсомол не сползти опять на тройки и двойки. К тому же приближался конец года, а вместе с ним конец учения в семилетке. Вставал вопрос о дальнейшем: о продолжении образования, о вузе, о жизни, о будущем, — нужно было заниматься серьезно. Но тут стали обнаруживаться провалы и пугающие пустоты в знаниях. Раньше он никогда не боялся на уроках: спросят — не спросят, все равно! Теперь стал бояться. Ну, а когда боишься, так и выходит: хочешь, чтобы не спрашивали, — обязательно спросят! Вот и плаваешь, и подмаргиваешь ребятам, и ловишь подсказки. Очень неприятное состояние! Противное!.. Хотелось с кем-нибудь поговорить, посоветоваться — не с кем. Классным руководителем у них была учительница химии, которой ребята дали прозвище «Селитра», — маленькая, злая, с жиденькими косичками. Она злилась на ребят за все и за малейший проступок выгоняла из класса. Ребятам это доставляло только удовольствие. С таким же удовольствием они мстили ей за мелочные придирки и в мстительности своей были изобретательны и остроумны.

Говорить с ней не было никакой охоты.

В этой же школе все складывалось по-новому, все было по-другому, все подталкивало и заставляло смотреть на многое тоже по-новому и по-другому.

На переменах тут, как и в той школе, полагается выходить из класса. Но кто выполнял это требование там? В конце концов это перестало быть требованием — за его выполнением никто не следил. А тут вдруг является какой-то лопоухий паренек с красной повязкой и, как учитель, окинув взглядом оставшихся в классе ребят, спрашивает:

— Почему вы здесь?

— А тебе что? — задорно вскидывает голову Борис. — Ты что за птица такая?

— А-а! Это восьмой «В»! Футболисты! — вспоминает «птица». — Я дежурный по школе. А ну, выходи!

И ничего не скажешь — приходится подниматься и выходить.

Перед началом занятий здесь организованно проводится зарядка. Это было первым, что поразило Бориса: по команде, передаваемой по радио, по всем этажам, в залах, в коридорах, выстраивается вся школа — несколько сот человек — и все делают гимнастику.

Но что особенно начинало нравиться Борису — это свой класс и, прежде всего, Полина Антоновна. Ему нравилось, как она молча посмотрит на класс, прищурится, хотя все хорошо видит, и все умолкают от этого взгляда. Нравилось, как она произносит свое любимое: «посмотрим шире», как говорит о коллективе, и это примелькавшееся слово, точно оживая в ее устах, звучит то требовательно, то гордо, то очень взыскательно. Ему нравилось, что ей все — «не все равно», что обо всем она говорит как о своем кровном, и тогда в глазах ее светится то, чем она сейчас живет. А порой кажется, что, если бы не ее положение учительницы, она села бы вместе с ребятами за парту и рассмеялась бы самым беспечным образом, как мальчишка. У нее и так среди серьезного разговора, среди урока сорвется вдруг неожиданная шутка и улыбкой, смешком отзовется в классе.

Борис хорошо видел усилия Полины Антоновны выправить, подтянуть класс, и ему хотелось ответить ей тоже чем-то хорошим.

Отец правильно говорил: раньше он и в самом деле учился «вразвалочку». То принесет пятерки, то, как отец скажет, «вагон двоек», то поправится и к концу четверти сведет концы с концами. От двоек он не огорчался, пятеркам не радовался, — переходил из класса в класс без задержек — к хорошо. Учение давалось ему легко, и он о нем просто не думал. Да и что о нем думать, когда на свете существует столько увлекательных вещей? Футбол, кино…

Интересно было поработать и в кружке «Умелые руки» при Доме пионеров — попилить, построгать, поломать голову над моделью реактивного самолета или висячего моста через реку или дома сделать маме полочку для кухонной посуды.

Любил Борис и почитать, но только если попадалась очень интересная книга, как, например, «Это было под Ровно». Тогда он забывал уроки, забывал все на свете и с замиранием сердца следил за отважными поступками удивительного по своей храбрости героя. Ну, разве пойдет тогда в голову какой-нибудь Карл Пятый или Фридрих Барбаросса? Открытый учебник лежит в стороне, а Борис глотает и глотает главу за главой. Глянет на часы — ой-ой!

«Ну, прочитаю еще главу, а потом возьмусь за историю!»

Но глава прочитана, а за ней идет другая, еще интересней, и опять Фридриху Барбароссе приходится дожидаться, пока герой не выпутается из очередного приключения.

Да мало ли вообще интересного в жизни? А в учении…

Ну, что мог сказать Борис об учении?.. Школа ли действительно была виновата, или он был такой, а только не видел он в нем пока большого смысла.

Учился он потому, что так нужно было, потому что это когда-то, кем-то и почему-то было установлено, а ему это не стоило большого труда. Но школа не вызывала в нем больших эмоций.

Зато как интересно было, обманув всех, выскользнуть с ребятами во время уроков задним ходом из школы и лишний раз сразиться в футбол. Ничего, что учитель нервничает, кричит, ругает за это или, наоборот, начинает уговаривать, взывать к совести, к сознанию. Он взывает, стыдит, а почему-то не стыдно. И говорит он, учитель, точно на другом языке — его не понимают, не воспринимают, как будто между ним и классом стоит барьер, прозрачный, но непроницаемый. Интересно было подразнить очкастого Академика, Валю Баталина, интересно подшутить над Пэрсиком — учительницей литературы.

Поэтому у Бориса никогда не было раньше погони за отметками: ни умения «сманеврировать», попасть в точку и любыми средствами «набрать очки», ни желания выпросить, вымолить отметку, как это делали некоторые. Не было у него и той самолюбивой, болезненной реакции на плохую отметку, чем Вася Трошкин смешил весь класс: получив двойку, он подчеркнуто твердым шагом пройдет на свое место, бросит табель, ругнется себе под нос, потом соберет книги, тетради, сунет их в парту и, отвернувшись, станет смотреть в окно. Бориса неудачи обычно не расстраивали.

И вот теперь все менялось. Теперь Бориса начинало интересовать: почему же все-таки он получил по химии три, а не четыре? Он даже не прочь был, по общей ребячьей привычке, обвинить «химика» в том, что он «придирается».

Расстроила Бориса и тройка, которую он получил по истории.

В прежней школе ее преподавал очень знающий и культурный старичок, но безнадежный добряк и либерал. На дисциплину в классе он давно махнул рукой и читал свой предмет независимо от того, слушают его ребята или занимаются какими-нибудь другими делами. Поэтому одна половина класса его не слушала, другая — не слышала, и все учили историю кое-как, «отсюда и досюда».

Здесь это оказалось невозможным.

— Не будьте попугаями! — выслушав несколько подобных — «отсюда-досюда» — ответов, заявила учительница истории, молодая, энергичная женщина с веселыми голубыми глазами и белокурыми волосами, гладко расчесанными на прямой ряд. — Умейте понимать и самостоятельно мыслить.

— Расскажите мне вот о чем, — говорит она, вызвав Бориса к доске: — о развитии общественного строя восточных славян первого тысячелетия. Пожалуйста!

Борис откашливается. Взяв указку, подходит, к карте и начинает рассказывать все, что он выучил о восточных славянах.

— Вы не поняли вопроса, — перебивает его Зинаида Михайловна. — Я вас спрашиваю о развитии общественного строя.

Борис молчит, думает, кладет указку и начинает рассказывать об общественном строе: сначала упоминает о памятниках первобытно-общинного строя, о трипольской культуре, потом говорит о родовом строе и его разложении.

— Раньше люди были равные, а потом стали неравные… Появились богатые и бедные… Богатые стали захватывать земли… общинные земли.

Борис думает еще, но, решив, что больше говорить не о чем, умолкает.

— Следовательно? — спрашивает Зинаида Михайловна.

Борис смотрит на нее, молчит.

— Следовательно, мы видим переход от одного строя к другому, — подсказывает ему Зинаида Михайловна. — К какому?

— К феодальному, — коротко отвечает Борис.

— А если мы сравним общественный строй восточных славян и некоторых других народов нашей страны? Например, в государстве Урарту или в древнем Хорезме? — не унимается Зинаида Михайловна.

Борис думает и так же добросовестно начинает рассказывать об Урарту и древнем Хорезме, хотя чувствует, что учительница чем-то недовольна.

— Можно ли сказать, что все народы нашей страны прошли все ступени общественного развития? — спрашивает Зинаида Михайловна.

— Можно, — сразу же отвечает Борис. Зинаида Михайловна обводит глазами класс.

— Все согласны?

Тогда поднимает руку Витя Уваров. Он пришел из другой школы и принес оттуда совсем другие навыки.

— Нет, нельзя! — говорит он, говорит точно, ясно, словно по писаному. — Все народы прошли через первобытно-общинный строй, но рабовладельческий строй некоторые миновали. Например, восточные славяне. Славяне не знали рабства.

— Не знали развитого рабовладельческого строя, — поправляет Зинаида Михайловна и, укоризненно кивнув Борису, говорит: — Видите! Обобщать-то вы и не умеете!

Эта тройка расстроила Бориса, но не обидела, — не согласиться с нею он не мог. Зато тройка, полученная в этот же день по литературе, уже не огорчила, а обозлила.

Натянутые отношения с Владимиром Семеновичем у Бориса установились с самого первого дня, когда, расстроенный неудачей вводного урока, тот вызвал занятого своими думами Бориса и на его путаный ответ сказал свое гневное: «Я не позволю». Борису тогда уже это показалось обидным. Ему вообще не понравился этот учитель, его высоко, как бы заносчиво вскинутый подбородок, желтоватое лицо, не в меру требовательный, кажется недружелюбный, взгляд и язвительно-официальное обращение к ученикам: «Молодые люди».

Но все-таки Борис добросовестно старался учить все, что полагалось об Остромировом евангелии, летописях и каких-то апокрифах, до которых ему не было ровно никакого дела.

С большей охотой он приступил к «Слову о полку Игореве». Он много раз слышал по радио знаменитую арию «Ни сна, ни отдыха измученной душе», переживал страдания плененного князя и его горячий порыв: «Ах, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить!» И теперь, конечно, интересно было поближе познакомиться со всей этой историей.

Борис прослушал объяснения Владимира Семеновича, и они ему понравились. Учитель рассказывал о половцах, о феодальной раздробленности Руси, говорил об образах и поэтических средствах и, читая на память отрывки, целые куски, кроме Игоря, Ярославны и других героев поэмы, показал еще одну личность — самого певца, лирического героя, любящего свою родину и болеющего о ее судьбах.

«А разве диво, братия, и старому помолодеть?..»

В эти минуты, как показалось Борису, и глаза учителя блестели по-другому, и с лица сбежала болезненная желтизна, и сам он стал мягче и лучше. Но стоило кому-то в углу заговорить, как он опять весь напрягся, подбородок его угрожающе взлетел вверх, из глаз посыпались гневные стрелы.

— Молодые люди! В чем дело?

У Бориса в эти дни была самая горячка с футболом, и все-таки он добросовестно выучил заданное. Когда его вызвал Владимир Семенович, он хорошо ответил и об идее «Слова» и о композиции и проанализировал образ Ярославны.

— Н-ну-с, а какой вы отрывок выучили? Прочитайте! — сказал Владимир Семенович.

Для заучивания наизусть он указал ученикам несколько отрывков — на выбор, на вкус. Из них Борис выбрал «Что на ранней заре шумит и звенит вдалеке?» Беда была только в том, что он этот отрывок не доучил, и спасти его теперь могло только одно: если учитель остановит его, не дослушав до конца. Следовательно, прочитать нужно было как можно более твердо, уверенно и выразительно. Борис так и прочитал — твердо и выразительно, и, судя по всему, Владимир Семенович был доволен. Вытянув шею, он уже поднял подбородок, чтобы кивнуть ему и сказать: «Достаточно, молодой человек, садитесь!» Но молодой человек в этот момент остановился — дальше он не знал. Владимир Семенович подождал немного, оставаясь в той же позе, с вытянутой шеей, а потом понимающе вскинул левую бровь.

— Возьмите книгу, молодой человек, и посмотрите, где вы остановились, — язвительно сказал он. — Какой там стоит знак?

— Точка с запятой, — ответил Борис, заглянув в книгу.

— Так вот!.. — в голосе учителя зазвучал угрожающий холодок. — Вы могли не выучить все, не успеть. Но… «Тут расстались два брага на берегу быстрой Каялы», — читаете вы и на этом останавливаетесь. А дальше?.. «Тут не хватило кровавого вина и храбрые русские окончили пир, напоили сватов и полегли сами за землю русскую. Никнет трава от жалости, — палец Владимира Семеновича многозначительно взлетел вверх, — и дерево печально склонилось к земле… Поднялась беда на Руси, встала в образе девы на землю Троянову и заплескала лебедиными крыльями на синем море у Дона». Вот какие красоты идут дальше! Как же вы могли дозволить себе остановиться на точке с запятой?.. Это говорит о том, что вы учили без смысла. А учить без смысла нельзя. Три балла я вам ставлю, молодой человек!

Борис обозлился и неожиданно для самого себя сказал Владимиру Семеновичу дерзость, тот удалил его из класса. Борису пришлось объясняться с Полиной Антоновной, выслушивать разные неприятные вещи на комсомольском собрании и в конце концов извиниться перед Владимиром Семеновичем. Но сделал он это неискренне, скрепя сердце. В глубине души он считал, что Владимир Семенович к нему придирается ни за что, и невзлюбил его еще больше.

И все-таки Борису искренне хотелось сдержать свое слово перед отцом, перед самим собой и перед директором. Он твердо помнил свой первый разговор с ним при поступлении в школу, но был так же твердо уверен, что директор о нем забыл.

Директор здесь тоже был совсем другой — не такой, как в прежней школе. Он не кричал, не ругался, и никогда не было слышно его повышенного голоса. Но он только еще подходит к школе, а по всем этажам уже несется предупреждающий шепот:

— Алексей Дмитриевич идет!.. Алексей Дмитриевич идет!

Директор войдет в зал, встанет, заложит руки назад и, выставив вперед квадратную черную бороду, поведет глазами — и ребята стараются не бегать, норовят пройти мимо него и поздороваться:

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич!

А он — кому кивнет, кому улыбнется, кого поманит пальцем и о чем-то поговорит..

И так же остановившись в дверях зала, директор однажды поманил пальцем Бориса.

— Ну как?.. Помнишь наш уговор?

— Помню.

— А результаты?

Борис замялся. Директор внимательно следил за ним.

— Цыплят, говорят, по осени считают… Ну что ж! По осени и мы будем считать, в мае месяце!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Чтобы понять человека, не всегда и не обязательно нужно знать его биографию. Случайное слово, взгляд или интонация голоса иной раз позволяют почувствовать его внутреннюю сущность лучше самой подробной биографии, и все последующее становится только раскрытием этой первой догадки. Так рассуждала Полина Антоновна, думая о «капитане-два».

С первой же встречи, с того дня, когда Сухоручко подкатил к школе на «зиме», когда она увидела его развинченную походку и руки, засунутые в карманы, Полина Антоновна насторожилась и прежде всего запретила ему ездить в школу на машине. Если она скоро поняла, что в отношении Вали Баталина первое впечатление обмануло ее, то Сухоручко всем своим поведением лишь больше и больше подтверждал его.

Полина Антоновна ждала, например, с его стороны хотя бы какого-то признания ошибочности его лживой реплики при разборе истории с мячом. Но Сухоручко не проявлял ни малейших признаков сознания, раскаяния или просто смущения и вместо этого ни с того ни с сего заявил ей:

— А я пишу стихи!

— Да? — Полина Антоновна вскинула на него глаза.

— А почему вы так иронически говорите? — обиделся Сухоручко.

— Разве? Я просто принимаю к сведению. Или вы чего-то еще ждали от меня? А если хотите знать мое мнение, — пожалуйста! На мой взгляд, писать стихи имеет право далеко не каждый. Для этого… Для этого прежде всего нужно очень много знать!

— А почему вы думаете, что я мало знаю?.. К тому же вы математик, и вам трудно судить о стихах. Много знать нужно только для прозы, а для стихов большого не требуется!..

Потом, много позже, вспоминая этот разговор, Полина Антоновна иногда думала: а не сделала ли она здесь ошибку? Не началось ли отсюда то отчуждение Сухоручко от нее, которое принесло ей впоследствии так много хлопот? Но каждый раз, когда она вспоминала об этом, она как бы заново окидывала взглядом стоящего перед нею щеголеватого молодого человека. На нем ядовито-желтого цвета щегольская кожаная тужурка с «молниями», хорошая рубашка, галстук. Он красив. Капризно вздернута верхняя губа с пробивающимися уже усиками, тонкие брови, выделяющиеся на матовом лице, тоже с капризным изломом, ямочка на подбородке и дерзкие, ничем не смущающиеся глаза.

У Полины Антоновны от всего этого: от разговора, от галстука, от дерзких глаз, от ямочки на подбородке — начала подниматься тогда такая волна чисто человеческого раздражения, которую она с трудом подавила, а подавив, сухо ответила:

— Вы глубоко ошибаетесь… Для стихов, как для каждой области искусства и как для жизни — имейте это в виду! — прежде всего требуется честная натура.

— Вы на что намекаете? — насторожился Сухоручко.

— Я говорю вообще… Рассуждения математика о существе поэзии!.. А почему, кстати, вы так вели себя в истории с футболом, в тот первый день? — совсем неожиданно задала она вопрос. — И что это вообще за манера: подавать реплики, а потом прятаться за спину товарища?

— Это совсем другая тема! — не моргнув глазом, ответил Сухоручко.

— А у нас с вами тема одна: научиться жить и работать. Тогда вы будете иметь право и стихи писать.

Полина Антоновна внимательно просмотрела личное дело Сухоручко. Мальчик учится уже в четвертой школе, два раза оставался на второй год и, следовательно, на два года старше других учеников. Сначала эти блуждания по школам объяснялись обстоятельствами военного времени, а в последнее время, очевидно, ухищрениями родителей. Между строк официальных характеристик Полина Антоновна ясно чувствовала усилия родителей Сухоручко: парень не работал, учился плохо, кое-как тянулся с репетиторами, а в решающие моменты на помощь приходила родительская рука и перетаскивала сыночка в другую школу, где к нему не будут «придираться»…

Все это она так ясно представляла себе, что когда в школу пришла мать Сухоручко, Полина Антоновна будто узнала в ней старую знакомую. Пришла она в первый раз сама, без вызова, что должно было порадовать классного руководителя, а Полину Антоновну это, наоборот, насторожило.

Мамаша была в заграничном светлом габардиновом пальто, на пышных, подкрашенных хной волосах — зеленая шляпка с пером, а в руках — сумочка нового, к слову сказать, заинтересовавшего Полину Антоновну фасона. Накрашенные губы у мамаши плотно сжаты, — маленькие, упругие, они, казалось, прятали в себе что-то свое, затаенное. Увидев Полину Антоновну, она встала ей навстречу и старательно улыбнулась.

— Полина Антоновна?.. Очень рада! У вас учится мой мальчик, Эдик Сухоручко. Я его мама, Лариса Павловна. Ну, как он?.. Как он вам… показался?

Но сквозь ее любезную улыбку Полина Антоновна в глазах мамаши уловила ту настороженность, готовность к отпору, которая предвещала в будущем жестокие схватки и вообще то положение, когда с папой и с мамой школе приходится возиться не меньше, чем с их сыночком. Все это Полина Антоновна сразу почувствовала и со своей стороны тоже насторожилась.

— Скажу прямо: пока он меня не очень радует, — ответила она.

— Ну, это пока, — убеждающе улыбнулась Лариса Павловна. — Ведь вы его так мало знаете!

Разговор этот не совсем удался. Лариса Павловна продолжала очень мило улыбаться, но, точно угорь, увиливала ото всех вопросов, которые пробовала ставить перед нею Полина Антоновна. А Полина Антоновна была согласна, что Сухоручко она знала еще мало, и потому не очень настаивала на своих вопросах. Но чем больше она узнавала его, тем больше укреплялась в своем первоначальном мнении.

На уроках он вертится, вихляется, как на шарнирах, подает реплики, пытается острить, дурачится, что-то бубнит себе под нос. То нарочно столкнет с парты стопу книг и потом медленно, не спеша, поднимает их одну за другой. То перегнется через парту за упавшей промокашкой, изображая из себя акробата на трапеции. То поднимет руку, вызываясь ответить на вопрос учителя, начнет говорить и остановится, будто забудет. И все это для того, чтобы вызвать смех, чтобы обратить на себя внимание.

— В чем содержится витамин C? — спрашивает учительница на уроке анатомии.

У Сухоручко моментально готов ответ:

— В аптеках!

— Очень неостроумно! — замечает учительница.

Но Сухоручко это неважно. Он повертывается направо, повертывается налево и смотрит, какое впечатление его острота произвела на ребят.

— Что такое динамометр? — спрашивает его учитель физики.

— Полагаю, что предмет, — не задумываясь, отвечает Сухоручко.

— Я тоже полагаю, — говорит Сергей Ильич. — В таком тоне я не желаю с вами разговаривать. Садитесь!

Но Сухоручко это тоже неважно, и он идет на место с видом победителя: он сострил!

На уроке истории он пересел на другую парту. Но Зинаида Михайловна не из таких, чтобы не заметить этого.

— А почему вы не попросили разрешения? — спрашивает она Сухоручко.

Тот театральным жестом прикладывает руку к сердцу.

— Ну, стоит ли вас беспокоить из-за такого пустяка!

— Эдя! У вас неблагополучно с дисциплинарным журналом! — говорит ему наконец Полина Антоновна.

— Разве? — с невинным видом спрашивает Сухоручко. — А я думал, наоборот, хорошо!

— А вот посмотрим!

Полина Антоновна открывает дисциплинарный журнал и читает:

— «Ведет себя очень развязно», «разговоры, выкрики с места», «препирался с учителем»… Ну как?.. Достаточно?

— Честное слово, Полина Антоновна, не знаю, за что записывают. Написать все можно, — нисколько не смутившись, заявляет Сухоручко. — Ну, может, и поговорил когда, так это от усталости.

— Не от усталости, а от несдержанности.

— Но с усталостью уменьшается сдержанность. По учению Павлова.

Полина Антоновна укоризненно качает головою, а глаза Сухоручко смотрят на нее и смеются.

Полина Антоновна дала своим ученикам небольшую анкетку — о семье, о дневном режиме, о прочитанных книгах, об интересах. В числе других там был вопрос: «Кем ты собираешься быть?» В ответ на это Сухоручко размашисто накатал:

«Поэтом или милиционером».

В его чудачествах не всегда проступал злой умысел, но если учитель ловил его на чем-нибудь, то в ответ на замечание следовал невинный взгляд и такой же невинный ответ:

— А что?.. Я ничего… Я нечаянно… А что тут особенного?

«Что тут особенного?» — эту фразу Полина Антоновна, к удивлению своему, услышала и от Ларисы Павловны, когда вызвала ее после футбольной «экскурсии» в Сокольники.

— Полина Антоновна! Вы просто не понимаете психологии мальчишек. Для нас с вами футбол, конечно, пустое слово, а для них… Ничего не поделаешь — мужчины! Мой муж… вы понимаете?.. о-очень ответственный работник министерства, у него персональная машина, но когда бывают эти самые розыгрыши, он даже с работы уезжает. Это, конечно, между нами, но… Да, да! Заезжает за Эдиком, и они вместе едут, как я выражаюсь, «хворать». Что же вы еще от ребят хотите?

Все это было очень грустно, но все попытки Полины Антоновны растолковать ошибочность и гибельность такого воспитания сына наталкивались на глухую стену непонимания и самодовольство. Перед нею была женщина, довольная всем — мужем, персональной машиной мужа, квартирой, ну и, разумеется, Эдиком.

— Он такой живой, такой остроумный, прямо-таки талантливый мальчик! И не подумайте, что это говорю я, мать. Это все говорят. Когда у меня собираются гости, все бывают в восторге от него. Так он умеет острить, сказать какую-нибудь шутку, скопировать кого-нибудь! Вчера он рассказал о каком-то своем столкновении с милиционером…

— Какое столкновение? Из-за чего? — насторожилась Полина Антоновна.

— Не знаю… Какая-то мелочь. Ну, вы понимаете: милиционеры всякие бывают!.. Но, вы представляете, он его так изобразил, ну совершенно изумительно — милиционер как живой! Вообще удивительно оригинально складывается ребенок! К тому же — вы знаете? — он пишет стихи. Все, кто у нас бывает, — а у меня брат — лауреат, бывают очень образованные люди, — все пророчат Эдику блестящую будущность.

— Да, — сказала Полина Антоновна, — если он ее завоюет!

— Да, конечно, — не поняла мамаша, а когда поняла, в глазах ее разгорелся огонек решимости постоять за честь своего «мальчика». — Вот мы и должны помочь ему, чтобы он…

— Помочь? Согласна! — прервала ее Полина Антоновна, тоже ощутив в себе растущую педагогическую решимость. — Но в основном он прежде всего сам должен к этому стремиться, сам должен работать. А он не умеет… Вы понимаете? Он не приучен к труду. А потом он такой разболтанный, неорганизованный, несдержанный…

— Нет, за это вы его не судите, у него нервная система такая! — тут же отпарировала это замечание мамаша. — С него нельзя спрашивать, это — болезненное состояние. Он еще ребенком болел этим… как его?.. такое трудное название… Ну, одним словом, нервное расстройство было. И врач сказал, что его нельзя заставлять сдерживать себя, — для него нужна разрядка, этого требуют его больные нервы. И ему можно кое-что простить.

— То есть как простить? Извините, пожалуйста! Я советская учительница! Я должна воспитывать в учениках человеческие качества. Я отвечаю за это перед государством. И если он не выполняет одно задание, не выполняет другое задание…

— Да, но задания у вас… Полина Антоновна! Можно откровенно? Эдик говорит, что у вас очень трудные задания.

— Трудные? — переспросила Полина Антоновна. — А почему же для других не трудные? А Эдику, если хотите знать, я бы еще трудней давала. А потом математика такой предмет. Трудно! Неинтересно! Никаких фейерверков! А мы все равно должны заставить делать это трудное и неинтересное дело. А иначе что же получится? А в жизни?.. Если он задачу не может сделать, воли не хватает, как же он в жизни будет?.. Кем будет?..

— Тут я вас понимаю, — поспешила согласиться мамаша. — Но… Полина Антоновна! Вы меня, конечно, извините… Я в математике мало разбираюсь, но у вас, очевидно, какой-то другой метод. В школе, где раньше учился Эдик, все разъясняли, прямо-таки разжевывали, а вы их самих заставляете думать!

— Очень хорошо!.. Передайте мою благодарность вашему сыну за его наблюдения, — сказала Полина Антоновна. — Он совершенно правильно понял мой метод. Но менять я его не собираюсь. Я как раз и вижу свою задачу в том, чтобы научить своих учеников думать.

Мамаша была совершенно ясна, и Полине Антоновне хотелось теперь познакомиться с отцом. Но в ответ на высказанное ею это пожелание Лариса Павловна сделала большие глаза и сказала, что отец — «о-очень крупный работник министерства», у него государственные дела и он так занят, что «ходить еще по школам ему некогда».

Было совершенно очевидно, что Сухоручко — это баловень, которого нужно ломать. И Полина Антоновна стала к нему еще требовательней.

Но чем больше она предъявляла требований, тем больше росло его скрытое сопротивление. А может быть — и не только его. За развязностью, дерзостью юноши Полина Антоновна угадывала настроения семьи.

Сухоручко опоздал на урок и в оправдание предъявил записку от матери о том, что он задержался по уважительным домашним обстоятельствам. Обстоятельства эти, как потом выяснилось, заключались в том, что у них что-то случилось с домашней работницей и в свое время не был готов кофе.

У Сухоручко не оказалось тетради, и он сдал работу на вырванном из другой тетради листочке. Полина Антоновна снизила ему за это оценку.

— Почему? — спрашивает Сухоручко. — Я же сделал! А почему я не могу решить на листке?

На другой день с этими же самыми вопросами приходит мать, говорит о формализме, бюрократизме и прочих сильных вещах.

Полина Антоновна заглянула к Сухоручко в тетрадь и, увидев, что задание не выполнено, поставила ему два.

И опять:

— Почему?.. Вы меня не вызывали к доске. За что двойка?

И то же самое через несколько дней повторяет мать, говорит о несправедливости, придирках. Теперь на ее лице уже нет той любезной улыбочки, с которой она пришла к Полине Антоновне первый, раз. Теперь она — воплощенная воинственность и непримиримость.

— Как же так, на ходу, можно ставить двойки? Это методически неправильно! Это невнимание к ученику!

— Да, но задание-то он не выполнил! — твердо противостояла ее натиску Полина Антоновна. — А что изменилось бы, если бы он пошел к доске, постоял там пять минут и сел на место? Только бы время занял!

— Что значит «время занял»? — обиделась мамаша. — Вы несправедливы к моему сыну, придираетесь к нему с самой первой встречи.

— Что же, вы на вашем семейном совете об этом говорите? — спросила Полина Антоновна.

— А как же мы можем не говорить? Это же касается нашего мальчика!

— А вы говорите об этом при вашем мальчике?

— Да… Нет, не то что при нем, но… А почему мы не можем говорить при нем?

— Потому что вы этим губите его!

— Первый раз слышу, чтобы родители могли губить детей тем, что обсуждают их школьные дела!

— Не тем, что обсуждают, а тем, как обсуждают, — поправила ее Полина Антоновна, но поняла ли ее воинственно настроенная Лариса Павловна, в этом она совсем не была уверена.

Наконец послышался и голос отца. Правда, прийти в школу «о-очень крупный работник министерства» не выбрал времени, но он позвонил.

— Это директор?

— Директор.

— Послушайте! Что у вас там в школе творится?

— Простите, с кем я имею честь разговаривать?

— Говорит Сухоручко, отец вашего ученика.

— Ну, а если вы отец моего ученика, то вам следовало бы прежде всего знать имя и отчество директора той школы, в которой ваш сын учится. Это — первое. Второе: у меня, разрешите вам сказать, есть большой разговор к вам. Но говорить об этих вещах лучше всего лично. Прошу пожаловать!..

Но «о-очень крупный работник министерства» не пожаловал. За него продолжала воевать его супруга.

* * *

История с «экскурсиями» очень рассердила Полину Антоновну. Она готова была согласиться с Ольгой Климовной, матерью Бориса, и «начисто запретить все эти футболы-волейболы».

— Нужно в конце концов принимать меры! — горячо говорила она Александру Михайловичу, преподавателю физкультуры. — Нельзя же в самом деле без конца и без ума гонять мяч. Это мне все дело портит.

— Полина Антоновна! Да я разве спорю? — отвечал Александр Михайлович. — К тому же это, если хотите знать, и не футбол. Какой это футбол? Так, размахай какой-то! Но запретить-то просто нельзя. Ценное в нем все-таки есть, согласитесь. Коллективная игра, с чувством локтя!

Полина Антоновна понимала, что просто запретить футбол, конечно, невозможно, и в то же время не хотела больше мириться с этой стихией.

— Тогда ценное нужно отделить от размахая, — сказала она. — А если нынче играют, завтра играют и ничего не признают, кроме этой вашей ценной игры, что же получается? В русло вводить нужно.

— Вот это правильно, — согласился Александр Михайлович. — Займусь, Полина Антоновна, займусь!

И вот, теперь уже не в шутку, а всерьез, восьмой «В» получил предложение от соседнего восьмого «А» провести товарищескую встречу по футболу.

Восьмой «В» заволновался. Дело не шуточное — на карте честь класса! Нужно было подобрать хорошую команду и прежде всего капитана. Были названы три кандидата — Борис, Игорь Воронов и Сухоручко. На следующем же уроке, на химии, Сухоручко вырвал из тетради лист, разграфил его на три части, над каждой графой написал фамилию кандидата на звание капитана сборной команды и пустил этот лист по классу. Каждый должен был поставить свою подпись под фамилией кандидата, за которого он голосовал.

Большинством голосов был избран Борис. Он понимал всю сложность своей задачи. Нужно было подготовиться, сыграться, а времени для этого не было. Нужно было продумать и состав команды. Просились в нее все, даже те, кто мало и плохо играл: Миша Косолапов, Петя Нестеренко, Федя Половцев. Только Валя Баталин не решился предложить свою кандидатуру.

Борис мысленно перебрал ребят: один «заводится», другой на ногах плохо держится — за одну игру двенадцать раз упал, третий высокие мячи плохо берет — ростом не вытянул, четвертый берет мячи цепко, но труслив, игроков боится. Одних он отвел сразу, о других долго думал, взвешивал их достоинства и недостатки, примерял, кого и куда можно поставить.

Много шуму было в классе, споров, замечаний и соображений, но в конце концов все улаживалось — или ребята соглашались с тем, что говорил капитан, или капитан соглашался с тем, что говорили ребята. Только с Сухоручко у Бориса получилось жестокое столкновение. Он долго и очень тщательно взвешивал его кандидатуру, но ответственность за честь класса взяла верх над дружескими чувствами, и в списке против фамилии Сухоручко Борис поставил знак вопроса.

— И никакого вопроса тут нет: играю — и все! — в ответ на это заявил Сухоручко.

— Ты не обижайся, Эдька! — попробовал объяснить ему Борис. — А только ты часто без толку бегаешь и без толку машешь руками.

— Как это без толку?

— Да очень просто: для вида только. Никакой системы у тебя, никакой устремленности в игре нет.

— Устремленности нет? Ах, ах! — паясничал Сухоручко. — Мистер Твистер, вы, кажется, начинаете высоким штилем изъясняться?

— Никакой я не мистер Твистер, — сказал Борис, — а только в команду я тебя включить не моту… Восьмому «А» хорошо! Они учатся вместе чуть не с первого класса, сыгрались. А мы… Что мы? Нет, Эдька, хочешь — обижайся на меня, хочешь — нет, не могу!

— А еще товарищ! Другом называется! — разобиделся Сухоручко.

Команду в конце концов сколотили, но потренироваться почти не пришлось — нужно было играть.

Играли на стадионе, на котором работала тетя Игоря Воронова.

На игру пришли целиком оба класса, пришел Александр Михайлович и даже Полина Антоновна.

— Ну, игроки! Покажем класс? — улыбаясь, спросила она своих «воробышков».

Через три минуты после начала игры Витя Уваров, поставленный Борисом у ворот, пропустил первый мяч и, по своему обыкновению улыбнувшись, развел руками.

— Счет «один — ноль» в пользу «А»! — объявил Александр Михайлович.

Вскоре был забит и второй гол. Счет «два — ноль»!

Потом Вася Трошкин заработал штрафной, и с близкой дистанции был забит третий гол.

Дело оборачивалось нехорошо, и Витя Уваров уже не улыбался и не разводил руками.

Борис подтянул трусики, окинул подбадривающим взглядом команду: «Ничего, мол! Держись!» — и решил, что пора всерьез браться за дело. Вскоре ему удалось прорваться к правому краю и повести мяч к воротам противника. Впереди никого не было, путь был свободен, только сзади себя он чувствовал чье-то горячее дыхание.

— Не мотай, Боря! Пасуй! — крикнул ему Игорь. Но слишком тяжелы были эти так стремительно полученные три гола, и Борис усомнился в товарищах.

«Еще проведу!» — решил он и, слыша подзадоривающие крики ребят: «Боря, жми! Боря!», «Ножками, ножками!», старался прибавить скорость.

Но противник тоже прибавил скорость, стал обгонять, и когда Борис решил наконец «перепаснуть», было поздно: противник, черноволосый парень с горбатым носом («Прянишников!» — вспомнил вдруг Борис его фамилию), перехватил мяч и повел его в обратную сторону.

Много жестоких схваток пришлось еще пережить Борису в этот тяжелый день.

— Проигрываем! Держись! — крикнул он после четвертого гола. Он дрожал и, подавляя эту дрожь, собирал все свои силы, бегал, прыгал, падал, поднимался и снова падал.

Но ничто не помогало. Борис мечтал теперь об одном — «размочить» счет. Не удалось сделать и этого. Игра была закончена со счетом «пять — ноль» в пользу восьмого класса «А». Ребята из восьмого «В», обескураженные и злые, даже не поприветствовав победителей, переругиваясь между собою, пошли с поля.

Проигрыш ошеломил Бориса. Что проиграть они могли — в этом не было ничего необыкновенного: на то и игра. Но «пять — ноль» — над таким счетом можно только смеяться и отвечать на этот смех нечем.

Весть о результатах игры быстро разнеслась по школе, даже была передана по школьному радио, и за восьмым «В» закрепилась начавшая было забываться кличка «футболисты». Эту кличку приходилось слышать теперь не только от ребят из восьмого «А». Те ходили победителями, ехидно посматривая на побежденных, особенно этот Прянишников, но как победители помалкивали. Остальные же, даже малыши, не давали покоя. Когда восьмой «В» шел строем после общешкольной линейки, из рядов одного из шестых классов послышалось:

— Футболисты пошли!

Оглянувшись, Борис увидел зловредную ухмылку рыжеватого мальчугана с широким приплюснутым носом, и ему захотелось выскочить из строя и еще сильнее приплюснуть тому нос. Но впереди, вскинув бороду, стоял директор и, казалось, смотрел прямо на Бориса. Пришлось стерпеть…

Поражение внесло большой раздор в ряды побежденных. Начав ругаться еще на футбольном поле, они доругивались потом, когда расходились по домам. И на следующий день в школе шумели на всех переменах. Каждый старался вспомнить ошибки другого и в этих ошибках найти причину неудачи, а тем, кто не играл, кто не был включен в команду, казалось, что причина поражения команды — в ее составе.

— Уже что-что, а такой бы сухой не было! Это только «чемпионы» могут!

Полина Антоновна была и довольна, что у ее возомнивших о себе «игроков» сбили спесь, и в то же время ей было немного обидно за своих «воробышков». Она стала болельщиком своего класса, и в глубине души ей уже хотелось, чтобы он со временем взял у восьмого «А» хороший реванш. Поэтому она с удовольствием прослушала анализ игры, который провел Александр Михайлович с побежденной командой. И то, что ее непривычному взгляду представлялось сплошным хаосом, из которого как-то и почему-то, с непонятной закономерностью постепенно вырисовывалась победа одних и поражение других, вдруг в анализе Александра Михайловича начало распадаться на отдельные эпизоды, и из них складывалось поведение того или другого игрока на том или ином этапе борьбы.

— Почему вы проиграли? — говорил Александр Михайлович, обращаясь к притихшим ребятам!. — Причин много, но главная — коллектива не было. Не было сыгранности, слаженности. Капитана не чувствовалось! — Александр Михайлович посмотрел на Бориса. — Капитан должен быть душою, главное — волей команды. А у вас капитан, как мне кажется, сам растерялся. Было это? — Александр Михайлович опять взглянул на Бориса.

— Было, — ответил тот.

— Уйти и не поприветствовать! — продолжал выговаривать Александр Михайлович. — Никуда не годится! «Игра учит уважать противника», — говорил Макаренко. Противника нужно уважать даже при своем проигрыше.

Потом оказалось, что и с чисто физкультурной точки зрения ребята из восьмого «В» играли неважно: один не смог прыгнуть и повернуться в воздухе, другой слабо выкинул мяч из аута, третий плохо работал корпусом.

У Бориса Александр Михайлович отметил недостаточное развитие ног и плохую постановку дыхания.

— Грудь у вас широкая, емкая — и вдруг одышка. Дыхание нужно ставить! Вообще, мальчики, — закончил свой разбор преподаватель, — футбол, как видите, игра сложная. Плохого я про вас не скажу, техника владения мячом у вас чувствуется. Но в игре участвует весь организм. Мало просто ударить мяч, мало хорошо ударить мяч, — надо хорошо бегать, прыгать, работать корпусом, нужны сила, ловкость, выносливость, смелость, находчивость, нужны и крепкие морально-волевые качества. Одним словом, нужно всестороннее развитие всего организма, нужна гимнастика. Вот вы уже улыбаетесь! Это не ново! Игровики всегда против гимнастики. Но ни один спортсмен не может без нее обходиться. Она укрепляет мышцы, суставы, связки, увеличивает гибкость. Это основа всех игр, всех видов спорта.

Борис серьезно отнесся ко всему, что сказал Александр Михайлович. Оставшись как-то дома один, он обследовал свое тело, ощупал его и нашел, что ноги у него действительно слабоваты. Не понравились и руки. Ему хотелось, чтобы мускулы у него были крепкие, железные, чтобы он мог безотказно делать любые упражнения.

Борис переборол свое презрение к гимнастике и написал заявление в гимнастическую секцию школы.

«Два капитана» по-прежнему считались в классе закадычными друзьями, но дружба их постепенно начинала ломаться. Сухоручко не мог простить Борису того, что тот не включил его в «сборную» по футболу, а Борис не мог поступить иначе. Это было их первой размолвкой, а за нею стали накапливаться и другие.

Сухоручко производил впечатление компанейского, общительного парня, а Борис сам был такой и таких любил. Сухоручко был к тому же добрым парнем: он приносил в школу яблоки, бутерброды и, не жалея, раздавал их направо и налево. Давал он и деньги, которые у него всегда водились. Все это Борису очень нравилось.

Но за всем этим было в нем что-то и неприятное. Сухоручко знал почти все школьные дела, чего не знал — додумывал. Он брался обсуждать какой угодно вопрос и, играя своими тонкими, точно нарисованными бровями, вмешивался в любой разговор. Этим он походил на Васю Трошкина. Но если Вася больше любил подраться, то Сухоручко — только присутствовать при драках и разжигать ту и другую сторону подзадоривающими репликами: «Р-р-ряз его! Р-р-ряз!» И если Васю все-таки в классе любили, то к Сухоручко большинство ребят понемногу начинало относиться с полудобродушной, полупрезрительной насмешкой. Ему дали ядовитое прозвище «Сплетефон». А он и действительно был неисправимым болтуном, постоянным нарушителем порядка в классе, человеком-погремушкой, и поэтому он не смущался ни этим прозвищем, ни отношением ребят к себе. Как бы не замечая его, он со всеми был панибратски близок и фамильярен. «Эй ты, браток», «Здорово, братишка!» или особенно любимое им бессмысленное словечко «манюня» так и сыпались из его уст, точно он действительно всем был друг и приятель. Иногда эти обращения заменялись не менее бессмысленным «моня-моня» или иронически-высокопарным «сэр», «милорд», «мистер Твистер».

Сухоручко принес с собою в класс свой неизвестно где и из каких источников набранный словарь. Директор у него назывался «великий государь», учительская — «дворянское гнездо», звонок на урок — «что делать», уход с урока — «побег с каторги» и так далее.

Рубаха-парень с товарищами, с учителями Сухоручко держался независимо, иной раз вызывающе, даже дерзко. Это у него называлось «вырабатывать характер» и «проявлять свободолюбие».

Сначала Борису кое-что нравилось и в этом — у него самого еще жили какие-то традиции Сеньки Боброва и прочих «мастеров искусств». Но, по мере того как он брался за свои «осечки», эти традиции стали терять для него былую привлекательность. А у Сухоручко они, наоборот, приобретали теперь все более неприятный вид.

Борис даже не знал, учил ли когда-нибудь Сухоручко уроки. Память у него была исключительная, он схватывал все на лету, но схватывал верхушки, без труда и усилий, дополняя схваченное изворотливостью и разными ловкими проделками. У него, например, была очень сложная система лавирования и тонких расчетов — когда его должны и когда не должны спросить. Тут у него была своя стратегия и своя тактика. Он вел даже специальный график: кого, когда и по какому предмету спрашивали. По такому графику он старался определить систему и приемы учителей, или, как он говорил, их психологию, как они «ловят» и как «подлавливают». В зависимости от этого он и строил свои «прогнозы» для себя и для других ребят — в этом он тоже видел свою обязанность товарища.

— Маэстро! Вам угрожает химия! — подает он кому-нибудь предупреждающий сигнал. «Маэстро» смеется над этим, но на всякий случай берется за книгу: кто знает, может, и в самом деле спросят?

Иногда такие расчеты помогали Сухоручко, иногда не помогали, и тогда он, не очень огорчаясь очередной двойкой, вносил корректив в свою систему и строил новые «прогнозы».

Только с математикой у него ничего не получалось: предмет такой, что не наболтаешь. Да и Полина Антоновна постоянно ломала все графики и прогнозы. Как нарочно: сделаешь уроки — она ни за что не спросит, не сделаешь — обязательно вызовет. Нужно готовить уроки каждый день, но как можно каждый день готовить уроки?

Поэтому, придя в школу, Сухоручко без всяких обиняков спрашивал у Бориса:

— Задачку сделал? А ну-ка покажи! Занят был вчера. Колоссально!

И начинал списывать. Это у него называлось «сверять ответы».

Иногда Сухоручко заходил к Борису домой, — заходил с той же целью:

— Ну, как у тебя? У меня, понимаешь, дело пахнет керосином — ничего не получается!..

Если и у Бориса задача тоже не выходила или задание не было еще выполнено, Сухоручко разочарованно кривил губы:

— У-у!.. А я думал, ты сделал!

— Ну, давай вместе делать! — предлагал Борис.

Сухоручко соглашался, но мысль его пассивно следовала за ходом мысли Бориса, а может быть, даже не следовала, — может быть, он просто выжидал окончательных итогов. Не дождавшись, он заводил речь о чем-нибудь постороннем, отвлекающем от занятий, и тогда Борис замечал взгляды отца, которые тот бросал на них из-за газеты.

Борис и сам, наконец заметил: Сухоручко не любил думать. Он начинал решать задачу, не разобравшись в ее условии, и, не доведя логической нити до конца, бросал:

— А ну ее к аллаху! Тут надо долго сидеть! То ли дело история! Там только даты глянуть, а наболтать-то я им наболтаю.

Заходил и Борис к Сухоручко — и тогда он с удивлением видел, что дома Эдуард совсем не такой, как в школе.

Жили Сухоручко в большой, хорошо обставленной квартире. Сыну была выделена отдельная комната. Борис с завистью оглядывал ее, представляя, как бы он хорошо работал, если б можно было вот так запереться и целиком уйти в свои занятия.

Сухоручко, когда приходил Борис, повертывал ключ в двери, и они оставались одни и болтали о чем угодно. Сухоручко показывал Борису велосипед с каким-то особенным рулевым управлением, один фотоаппарат, потом другой — с усовершенствованным видоискателем. Он снимал рапиры, висящие на стене, на ковре, и демонстрировал Борису приемы фехтования, которым он оригинальности ради занимался. Он хвалился, что если он перейдет в девятый класс, то отец купит ему мотоцикл, — об этом у них уже заключен договор.

А когда в это время к ним в комнату зачем-то постучала мать, Сухоручко, не открывая двери, недовольно ответил:

— Мама, мы работаем!

Так повторялась и раз, и другой, и третий, и Борис увидел, что Сухоручко действительно сумел, как он говорил, «поставить себя перед родителями».

— Мама, носки!.. Мама, платок!.. Мама, не мешай!

Один случай показался Борису особенно противным. Сухоручко несколько дней не приходил в школу. Выяснилось, что он болен гриппом. Борис счел своим долгом навестить его.

Дверь ему открыла мать Сухоручко и, постучав в комнату сына, сказала:

— Эдик! К тебе товарищ пришел.

Когда Борис вошел, Сухоручко лежал на кровати. Руки его безжизненно были вытянуты поверх одеяла. Но едва только мать вышла и за нею закрылась дверь, как он поднялся и, размашисто протянув руку, сказал:

— А-а, милорд! Здоро́во!

Когда же опять раздался стук в дверь, он снова лег и снова на его лице появилось томное выражение.

— Эдик, тебе пора завтракать, — заботливо сказала мать, подавая ему котлетки.

— Вчерашние? — недовольно спросил Эдик.

— Нет, свежие! Только что зажарили!

Сухоручко взял вилку, ковырнул котлету, и на лице его появилось брезгливое выражение.

— С луком? — спросил он.

— В них совсем мало лука, — ответила мать, точно оправдываясь.

— Ты же знаешь, что я лук не люблю!

А когда мать вышла, не очень плотно притворив за собою дверь, больной нашел в себе достаточно силы, чтобы крикнуть ей вслед:

— Мама! Нужно же в конце концов затворять дверь!

Он еще раз поковырял вилкой котлету и оказал:

— В кулинарии у них нет никакого новаторства!

Борису от всего этого стало неловко. «А какая ж ты, оказывается, свинья!» — подумал он и взялся за кепку.

— Что так скоро? — удивился Сухоручко. — Посиди!

— Нет! Я пойду!

Однажды Эдик заявился к Борису вечером. Он пришел, казалось, без определенного дела, так просто — сидит и болтает. Все как будто было уже переговорено, и мама начала вопросительно посматривать на Бориса. А Борис и сам не знал, что, собственно, нужно Сухоручко и когда он собирается уходить. Наконец, когда они остались одни, Сухоручко как бы между прочим сказал:

— Да, Борис! Я хочу у тебя переночевать. Можно?

— Переночевать? Почему? — удивился Борис.

— А что особенного? Разве товарищ не может переночевать у товарища?

В это время в комнату снова вошла мать. Борис замялся. Вопрос он сам, конечно, решить не мог, но и говорить об этом с мамой ему не хотелось.

— Но все-таки почему это? — еще раз спросил он, когда мать опять вышла.

— Ну, семейный конфликт!.. Хватит этого?.. С предками поссорился. Я денег попросил, а мой фатер решил меня поприжать. Ну, я и ушел. Адреса твоего они не знают, пусть-ка попрыгают!

— Нет! Я с мамой говорить не буду! — решительно заявил Борис.

— Дрейфишь? — Сухоручко усмехнулся. — Ну что ж!.. Твое дело телячье! А я пойду к Сашке Прудкину. Он один живет, с бабкой. А бабка — это зверь не страшный!

Но окончательно нарушилась дружба Бориса с Сухоручко после случая с контрольной работой по алгебре.

Контрольная была трудная, и Борис очень долго возился со своим вариантом. К тому же в одном месте он ошибся в знаке, и у него получилось непомерно громоздкое выражение. Пока он проверил, пока нашел ошибку и перерешил все упражнение заново, пришлось основательно переволноваться, поработать, и последние строчки Борис дописывал уже под звонок.

Во время работы он видел, что у Сухоручко тоже не ладится. Сначала он что-то быстро и размашисто писал, потом перечеркнул, снова начал писать, но тут же бросил. Он толкнул локтем Бориса и подвинул к нему билетик со своим вариантом. Но что мог сделать Борис? Вариант был совсем другой.

У Полины Антоновны так было поставлено дело: на класс она давала шесть — восемь вариантов контрольных; одинаковые задания попадали к ученикам, сидящим далеко друг от друга, — не спишешь!

Торопясь закончить свою работу, Борис не все уловил, что произошло после того, как прозвенел звонок. Но ему показалось, что Сухоручко сунул свою тетрадь в парту и, поднявшись вместе со всеми, влился в общий поток учеников, направлявшихся с тетрадями к учительскому столу.

Когда все это дошло до сознания Бориса, он на мгновение оторвался от работы. И в это мгновение он увидел, что Сухоручко, потолкавшись в толпе ребят, сдававших тетради, прошел мимо стола.

Как всегда, на следующий день Полина Антоновна принесла контрольные работы. Борис получил «четыре». Раздав тетради, Полина Антоновна сказала:

— А тетради Сухоручко у меня нет.

— Как? — удивился тот.

— Нет! — подтвердила Полина Антоновна. — Ведь вы были в прошлый раз в классе? Писали контрольную?

— Был. Писал.

— Так где же ваша тетрадь?

— Не знаю… Может, у вас где-нибудь затерялась. Я сдал тетрадь.

Сухоручко смотрел прямо в глаза Полине Антоновне, и от этого взгляда у нее до боли сжалось сердце. Прямой взгляд обычно говорит о непоколебимости, но непоколебимость в подлости — это поистине страшно.

Что Сухоручко не сдал тетрадь, в этом Полина Антоновна была уверена. Вчера она тут же, в классе, перевязала стопку тетрадей бечевкой, потом в учительской положила в сетку-«авоську» и принесла домой. Дома она выложила их на письменный стол и стала проверять. Детей у нее нет, живут они с мужем вдвоем. Куда же, спрашивается, могла деваться тетрадь?

В своих подозрениях Полину Антоновну укрепил случайно подмеченный ею взгляд Бориса. Когда Сухоручко, все так же глядя ей в глаза, повторил еще раз: «Не знаю, я сдавал», Борис повернулся и бросил на него быстрый взгляд. Сказать он ничего не сказал, но этот поворот головы и выражение лица показались Полине Антоновне многозначительными.

Сухоручко упорно стоял на своем.

— Я вместе с ребятами сдавал. Вот… — он обвел глазами класс. — Мы вот вместе сдавали: и Миша Косолапов, и Половцев, и Прудкин.

— Да, мы вместе сдавали! — подтвердил Саша Прудкин.

— Я в свидетелях не нуждаюсь! — твердо сказала Полина Антоновна. — Я утверждаю, что тетрадь вами не сдана. А потому я вам ставлю единицу.

— Почему? — возвысил вдруг голос Сухоручко.

— Я вам с самого начала сказала: прошу без «почему»!

— А почему? — Сухоручко теперь открыто дерзко, с вызовом смотрел на Полину Антоновну.

Она поняла этот вызов, но отвечать на него не сочла нужным и, мобилизовав всю свою выдержку, холодно и строго приказала:

— Садитесь!.. Я с вами не желаю разговаривать по этому вопросу. Ученик Сухоручко, садитесь!

— Это несправедливо! — крикнул еще раз Сухоручко, но сел на место и, уже сидя, проворчал: — Сама теряет, а мы виноваты!..

Это происшествие взбудоражило весь класс. На перемене ребята разделились на две партии: одни были за Сухоручко, другие — против него. И среди противников первым был Борис.

— А я говорю, ты не сдавал тетрадь! — горячо и гневно говорил он Сухоручко.

— А ты видел?

— Видел!

— О?.. А ты сам что в это время делал? Ты ж сам строчил!

— Строчил, а видел! — убежденно стоял на своем Борис.

— А вот Саша другое видел! — возразил Сухоручко и обратился к Прудкину. — Мы сдавали тетради?

— Сдавали.

— Вместе?

— Вместе.

— Ну что? — Сухоручко бросил победный взгляд на Бориса, но тот не смутился и, повернувшись к ребятам, спросил:

— А еще кто видел?

— Я… — неуверенно сказал Вася Трошкин. — Он тут, вместе со всеми, у стола был.

— А сдавал?

— Как будто сдавал.

— Как будто! — повторил Борис и, взглянув на Сашу Прудкина, спросил: — Может, и ты скажешь «как будто»?

— Да нет, я сам видел!

— Врешь! Ничего ты не видел! — уверенно обрезал его Борис.

— Да чего ты-то в бутылку лезешь? — перешел в наступление Сухоручко. — Тебе что?.. Очень это тебе нужно?.. Сознательным становишься?

— А что?.. Сознательным!

Борис прямо посмотрел в глаза Сухоручко. Тот сделал театральный жест, каким рыцари на сценах театров приветствуют друг друга, и проговорил:

— С чем тебя и поздравляю!.. А только знаешь… так легко и предателем стать!

— Что-о?.. Предателем?.. — Борис схватил Сухоручко за грудь и, размахнувшись, изо всей силы ударял.

— Борька!.. Ты что?.. Ребята! Да ну вас! — послышалось со всех сторон.

Борис оттолкнул Сухоручко и, ни на кого не глядя, пошел из класса.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Полина Антоновна взяла мел и написала на доске букву «а».

— Как, по вашему, мальчики, это число больше нуля или меньше?

— Бо-ольше! — ответили ребята хором!.

— Почему?

— Положительное, без минуса.

— А откуда это видно? Численное выражение «а» у меня — минус три.

— А-а!.. Ну, тогда отрицательное! — так же хором загудели ребята.

— Вот видите! — сделала вывод Полина Антоновна. — Оно может быть и положительным и отрицательным. Величина алгебраического выражения зависит от численных значений входящих в него букв. Значит, нельзя судить поверхностно, формально, — надо смотреть по существу. Думать нужно!

Так, знакомясь с прежними знаниями класса, Полина Антоновна начала свои занятия по алгебре. Ее слова «нужно думать» перекликались с тем, что Борис услышал потом на уроках литературы, истории. Но Полина Антоновна повторяла эти слова особенно часто, при каждой возможности и по самым различным поводам.

Вот она говорит о пропорциональности величин и как бы в шутку дает маленькую арифметическую задачку: «Ребенок за первый год жизни вырос на двадцать пять сантиметров. На сколько сантиметров он вырастет за десять лет?»

— На два с половиной метра! — выкрикнул кто-то торопливо.

Полина Антоновна выразительно глянула на любителя быстрых ответов.

— Вычислять-то вы правильно умеете! — с шутливой серьезностью заметила она. — Но механически вычисляет, только счетная машина. А человеку полагается думать.

То, выслушав доказательство теоремы, Полина Антоновна вдруг спросит:

— А можно доказать ее другим способом? Подумайте!

И вот Борис сидит вечер, — сидит, и думает, и ищет этот другой способ доказательства.

То она вдруг совсем откажется от доказательства и потребует только его логическую схему.

Вот Вася Трошкин сделал на доске чертеж, написал: «Дано», жирной чертой подчеркнул это слово, затем добросовестно выписал условие и начал доказывать теорему. Все это он делал смело, быстро, даже чуть небрежно, уверенный в своих силах и в хорошей отметке.

Но Полина Антоновна его неожиданно прерывает:

— А вы не давайте полного доказательства. Я вижу — вы его знаете. Вы укажите его логические этапы.

Вася повернулся к ней, поморгал, что-то хотел сказать, опять поморгал:

— Какие логические этапы?

— Вы же понимаете значение слова? По каким этапам, по каким ступеням шла ваша мысль? Что нужно доказать во-первых, во-вторых, в-третьих. План доказательства!

Полина Антоновна любила такие повороты в ходе урока. По программе этого не требовалось. По программе требовалось одно: уметь доказать такую-то и такую-то теорему. Но доказывать можно по-разному. Ученик может очень резво начать ответ, но достаточно переставить буквы на чертеже, и все в голове у него смешается, все доказательство пойдет насмарку. Он просто заучил, а что к чему — не понял.

А учитель должен растить человека, понимающего логическую связь вещей. Пусть доказательство забудется, но логика останется — вот чего должен добиваться учитель.

Поэтому Полина Антоновна терпеливо ждала, когда Вася соберется с мыслями, и смотрела, как он перетирает в руках мел. Она уже заметила: если Вася начинает тереть мел, значит он волнуется. Время шло, кусок мела в его руках таял, а с мыслями Вася собраться не мог.

— Разрешите, я отвечу, как в книжке! — сказал он и с решительным видом стал продолжать выученное им доказательство.

Полина Антоновна слегка улыбнулась, но прерывать не стала и, когда Вася кончил, вернулась опять к тому же вопросу.

— Ну, хорошо! Вот вы доказали теорему, доказали правильно, как в книжке. Наметьте теперь тот логический путь, по которому вы шли.

Вася опять начинает тереть мел, но с логическим путем у него ничего не получается.

— Кто может сказать? — обращается Полина Антоновна к классу.

— Я же выучил! — Вася с недоумением смотрит на нее.

— А я не спорю! Но, кроме того, нужно понимать. Садитесь.

Совершенно обескураженный, Вася бросает мел, мел падает на пол и раскалывается на мелкие кусочки. Вася идет на место, демонстративно отвертывается от доски и смотрит в окно.

А за окном — крыши домов, голые вершины деревьев и волнистый след от самолета в холодной сини осеннего неба…

— И что ей надо? — ворчит Вася себе под нос. — Сама не знает, что ей надо.

— Кто может выделить логические этапы доказательства? — повторяет свой вопрос Полина Антоновна.

Она видит, что многие, подобно Васе, тоже не понимают, что ей надо, другие думают — с напряжением, натугой, но придумать ничего не могут. Третьи… Вот Борис Костров что-то сообразил, сделал движение, но остановился, как бы еще раз проверяя себя.

В эту минуту не очень высоко, но уверенно поднялась рука Вали Баталина.

— Разрешите мне!

— Пожалуйста!

Валя вышел, одернул свою вельветовую курточку и начал:

— Ход мысли таков…

Он встрепенулся, вспомнил свой разговор с Полиной Антоновной по поводу шахмат и бросил на нее вопросительный взгляд.

— Правильно, правильно! — одобрила его Полина Антоновна. — Именно это я и хочу установить: ход мысли!

Глаза Вали сверкнули из-за очков, и он стал строить полную схему доказательства теоремы: сначала доказываем это, потом другое, за ним третье и на основе всего этого получаем то, что требуется доказать.

Когда Валя кончает, Полина Антоновна подчеркнуто одобрительно говорит:

— Очень хорошо!

Она берет ручку, открывает журнал, и весь класс настораживается, следя за движениями ее руки.

— Пять! — слышится чей-то приглушенный шепот. — Ай да Академик!

Потом снова напряженная тишина, и тот же шепот доносит:

— Вирусу три!

Среди общей тишины вдруг раздается треск разрываемой тетради. Это выражает свой протест Вася.

— В следующий раз вы мне покажете свою тетрадь! — спокойно говорит ему Полина Антоновна. — И чтобы в ней все было восстановлено! — А потом, окинув таким же спокойным взглядом весь класс, продолжает: — Итак, пойдем дальше!..

В ответ на это Вася схватывает книги и со слезами на глазах стремглав выбегает из класса. Не было его и на следующих уроках — он ушел домой.

* * *

Борису было обидно, что он не успел додумать все до конца. Сначала он тоже, как и Вася Трошкин, не мог понять, что именно нужно Полине Антоновне. Потом, глядя на Васю, бессмысленно перетирающего мел пальцами, он вдруг вспомнил урок истории и то, как он сам так же бессмысленно мычал и мялся, запутавшись в пустяковом вопросе.

«Обобщать-то вы и не умеете!» — вспомнил он слова учительницы. И тогда у него мелькнула догадка: «Тут, может, тоже нужно найти что-то общее… Но что? В чем?.. В доказательстве, что ли? В рассуждении?»

Но перед глазами все время маячил чертеж, сделанный на доске Васей Трошкиным, — треугольник, сильно осевший на правую сторону, и высота с перечеркнутыми у ее основания углами. Борис хотел отвлечься от чертежа, но накренившийся направо треугольник смешил его своею неуклюжестью и мешал сосредоточиться. Борис зажмурился и мысленно стал представлять себе, как бы он стал доказывать эту теорему; ясно понял, что именно требовала от них Полина Антоновна, — и это было открытием! Оставалось додумать, уточнить что-то немногое, последнее, И главное — решиться! Борис, быстро открыв глаза, посмотрел на Полину Антоновну. Но в этот момент Валя Баталин поднял руку, и Полина Антоновна вызвала его.

Слушая Валю, Борис видел, что тот говорит примерно то же самое, что хотел оказать он. Это было обидно, хотя и радовало: значит, он тоже мог бы получить пятерку, а главное — значит и он начинает понимать не хуже Академика.

Но потом он убедился, что это не совсем так, что до Вали ему еще далеко.

Полина Антоновна вызвала Бориса к доске, и он стал решать сделанную дома задачу. Задача у него вышла, и он писал ее решение спокойно и уверенно.

А когда он кончил, вдруг поднимает руку опять Валя Баталин.

— А я по-другому решал эту задачу!

— Это интересно! — живо отзывается Полина Антоновна. — Прошу к доске!

— Вот и дурак! Сам напросился! — слышит Валя ворчанье Саши Прудкина, но раз напросился, ничего не поделаешь: он идет к доске и на второй ее половине пишет свое решение.

Ребята заинтересовались, притихли, да и Борис, следя за куском мела, выстукивающим торопливые цифры, видел, что решение получается действительно другое.

— Ничего не разберешь! — слышится сзади.

— В самом деле, пишите яснее! — говорят Полина Антоновна.

Валя старается писать крупнее, разборчивее, но такой уж у него почерк бисерный. Он снова начинает волноваться, спешит, и цифры опять получаются все мельче и мельче.

Наконец решение окончено, и Валя вопросительно оглядывается на Полину Антоновну.

— Ну как? Чье решение лучше? — вместо ответа обращается она к классу.

— У Баталина лучше, — признает стоящий тут же Борис.

— Изящнее! — добавляет Полина Антоновна и делает легкий жест, точно речь идет о чем-то легком, воздушном.

— Видите, мальчики! Математика тоже имеет свою красоту! Очень хорошо сказала об этом Софья Ковалевская: «Нельзя быть математиком, не будучи в то же время поэтом в душе». Мне припоминается рассказ об одном нашем русском ученом-математике. Еще студентом он полюбил девушку, свою будущую жену. Она занималась музыкой, любила живопись, вообще была эстетической натурой. И в одну из задушевных минут она сказала ему: «Я тебя очень люблю, у тебя хорошая, чистая душа. Но зачем ты сушишь ее какой-то математикой?» На это будущий ученый сказал: «Ты любишь красоту красок, любишь красоту звуков — это хорошо. Но ты не научилась еще любить красоту человеческой мысли…»

И вот на какой-то короткий миг математика вдруг перестала быть математикой, перекликнулась со всей красотой жизни и затронула новые, еще не звучавшие струны в душах ребят. А Полина Антоновна, окинув в этот миг взглядом класс, заметила полную тишину, напряженные, внимательные взгляды, а рядом с собою — озаренное лицо Вали Баталина. В нем не было ни отчуждения, ни замкнутости, — в нем горели отблески того одушевления, с которым и сама она только что говорила…

Бориса она не заметила, не всмотрелась в него. Но если бы всмотрелась, она и в нем заметила бы эти радостные для себя отблески.

Полина Антоновна любила переглянуться иногда вот так с учениками, всмотреться в их глаза. Все смотрят на тебя, но каждый смотрит по-разному. Один сосредоточенно, упорно, след в след идет за ходом твоей мысли, и видно, что каждое слово твое ложится ему в душу — одно к одному, как кирпичи на стройке. У другого мелькнет внезапная радость открытия или внутреннее озарение человека, нашедшего вдруг подтверждение чему-то своему, каким-то собственным догадкам и предположениям. У третьего в глазах усилие, напряженное, тяжелое, граничащее с беспомощностью. У четвертого — скука или равнодушие. А пятый и вовсе «ушел из урока» куда-то в дальние страны, в область своих воспоминаний и размышлений или пустого бесформенного мечтания, хотя тоже сидит здесь, в классе, и руки его смирно лежат на парте.

Полина Антоновна вообще не понимала тех учителей, которые за лесом не видят деревьев и всю работу сводят лишь к одному: пройти программу.

Что значит пройти программу? А как она укладывается в сознании ребят, какие ответные токи вызывает и какие человеческие качества воспитывает?

Полина Антоновна с детства любила математику, любила строгий, четкий строй мысли, точность выражений и всегда считала, что математика вовсе не сухая цифирь. И это свое понимание, ощущение, свою любовь к предмету она прежде всего старалась передать ученикам.

— Говорят, в математике нет ничего живого, одни вычисления, — сказала она им на одном из первых уроков. — Да! Фейерверков перед вами я пускать не буду и не могу дать никаких интересных картинок и опытов, захватывающих событий и происшествий. Здесь — голая мысль. Но за мыслью этой стоит вся жизнь.

Полина Антоновна остановилась, подумала, неуверенная в том, как и в какой степени доходит до учеников то, что она хотела бы оказать. Как легко и коротко можно было бы выразить ее мысль сгустком философской формулы, но как трудно отыскать простые слова, которые нашли бы путь к уму и сердцу тех, кто до этой формулы еще не дотянулся!..

— Вот перед вами прекраснее здание с мраморными колоннами, с тонким орнаментом, с резными дубовыми дверями и золоченым шпилем на крыше. Так выглядит здание, если смотреть на него глазами художника. Но вот пришел техник-строитель. Что для него это здание? Кирпич, цемент, известка, железо и дерево, их твердость и прочность, их строительные качества. Своими глазами посмотрит на здание физик и химик. Но вот все исчезло: и красота орнамента, и блеск мраморных колонн, и физические свойства кирпича. Остался как бы скелет — длина, ширина, высота и форма стен, колонн, лишенных всяких свойств и красок. Остались количества и пространственные отношения. Это к зданию пришел математик. Но без этих количеств не было бы здания, люди не сумели бы его воздвигнуть. Можно ли сказать, что в этих количествах нет ничего живого?

В своем строгом и требовательном предмете Полина Антоновна видела и другое — совсем не математическое, но до крайности важное. Все, что ей самой нравилось в людях и что, по ее убеждению, нужно нашему человеку, все это математика растит и формирует: и волю, настойчивость, упорство, и фантазию, гибкость мысли, и в то же время железную логику, умение осмыслить вопрос и, не растекаясь в частностях, найти его главный стержень.

Конечно, эти же самые качества по-своему воспитывают и другие предметы и другие уроки, но математика — в первую очередь. Отсюда все: и подбор материала, и способ объяснения и опроса, и темп, и самый строй урока, и речь, и тон — весь стиль поведения учителя.

Так и Полина Антоновна. Она должна видеть на уроке всех и всех держать в состоянии готовности: одного она спрашивает у стола, другие у доски выполняют свои задания. Но вот двое на задней парте мирно беседуют о том, каких девочек, из какой школы пригласить на предстоящий вечер, кто-то в другом углу мастерит из бумажки голубя, — все это нужно видеть и на все реагировать и в то же время вести урок, его логическую линию.

Конечно, все это не всегда удается, — тогда Полина Антоновна выходит из класса расстроенная, разочарованная в себе и долго разбирается потом в причинах неудачи. А иногда, наоборот, она и сама видит, что дело идет хорошо, — ребята работают, слушают, ребята увлечены, и сама она ощущает приятную взволнованность, отчего урок начинает звучать, как музыка, и кончает, она его с таким чувством, с каким, по ее мнению, уходит со сцены артист после хорошо сыгранной роли. Разница только в одном: артиста провожают аплодисментами, его вызывают еще и еще раз, он выходит, кланяется и улыбается, а учительница радость победы переживает внутри себя. Разве только случится так, что через много лет к ней, постаревшей, усталой, заявится незнакомый человек и, напомнив свою фамилию, признательно пожмет ей руку: «А знаете, я на всю жизнь запомнил один ваш урок!..»

Только такую работу и признавала Полина Антоновна: по-человечески серьезную, вдумчивую и вдохновенную. Тогда лес распадается на живые деревья, которые нельзя уже спутать: и чистенькая стройная березка, и коренастый, приземистый дубок, и взлохмаченная ель, и взметнувшаяся к небу красноствольная сосна, и чахлая, трусливая осина — все приобретает свое лицо, свой характер.

Постепенно стал обнаруживать подлинный характер и Борис.

— Полина Антоновна! А отстающему можно догнать? — спросил он однажды.

— А почему нельзя? Все можно! — ответила Полина Антоновна.

Началось, как это чаще всего бывает, с аккуратного выполнения домашних заданий, с посещения консультаций. Но аккуратное выполнение заданий может быть и у самых безразличных. У Бориса же безразличия нет, у Бориса Полина Антоновна стала замечать хорошую, все возрастающую духовную жадность.

— Полина Антоновна! Эту задачу я не сам решил, мне ребята подсказали. Дайте мне другую, похожую, я хочу сам решить.

Следующий шаг: Борис стал забегать вперед. Полина Антоновна задает задачу, а он ее уже решил.

Потом Борис подошел к ней после урока и сказал:

— Полина Антоновна! Дайте мне задачку какую-нибудь, знаете, похлеще. Сюрпризную!

…Полина Антоновна дала классу самостоятельную работу. Ученики примолкли, занятые каждый своим делом, а она ходит между рядами парт и смотрит. Вот Валя Баталин, — он никогда не спешит ловить первую ниточку, торопливо хвататься за перо и после длинных вычислений разочарованно бросать его — не выходит! Он сначала основательно думает, затем начинает решать. Вася Трошкин, наоборот, решительно берется за дело, что-то пишет, потом спохватывается, зачеркивает, опять пишет и, бросив перо, растерянно озирается кругом. Игорь Воронов работает как пришитый. А Сухоручко вертится на месте, начинает грызть ручку, заглядывает в тетрадь соседа, потом смотрит в окно, задумывается и, забыв обо всем, «уходит из урока». Борис лохматит голову, — значит, на чем-то споткнулся, но спрашивать не хочет и старается все решить сам. Затем он быстро и напряженно пишет и, весело блеснув глазами, поднимает руку:

— Я сделал! А что дальше?

Он с гордостью оглядывается кругом: все еще работают, даже Академик, а он кончил!

Полине Антоновне все больше нравится этот взлохмаченный парнишка с умными, иногда хитроватыми, иногда веселыми глазами, очень напоминающими его бедовую, говорливую мать. От отца у него фигура, посадка головы, размах бровей и та внутренняя положительность, которая так привлекательна в немногословном литейщике. И Полина Антоновна искренне радуется каждому успеху Бориса.

Очень ее порадовало и немного насмешило, когда она прочитала длинный список того, что Борис считал своей «недоработкой».

В своей кропотливой, обычно никому не видной работе Полина Антоновна все хотела довести до сути — разобраться в основе каждого дела. Мало объяснить, нужно, чтобы ученик понял, и понял именно то и именно так, как нужно. Мало по-казенному оценить успеваемость: знает — не знает, «два» или «четыре»? Важно установить, что именно не знает такой-то ученик и на что ему и ей самой нужно обратить внимание.

В течение многих лет она вела особую тетрадочку, в которой каждому ученику была отведена страничка, как бы лицевой счет. Однажды она вскользь упомянула об этом в статье, которую написала для математического журнала о своем опыте работы. Года через два после этого на районном собрании математиков к ней подошла молодая учительница и сказала:

— Я когда-то читала вашу статью, где вы писали о лицевых счетах учеников. Это очень правильная мысль, и я попробовала ее применять сама. Но знаете, что получилось? Ведь эти счета вы ведете для себя. А ученики?.. Их-то это не стимулирует!. Я теперь делаю так: я требую, чтобы у каждого в тетради был особый вкладыш… Туда я и записываю все недоработки ученика, — получается своего рода напоминание.

Полину Антоновну тронула тогда эта товарищеская поправка молодой, вдумчивой учительницы. Она долго и признательно жала ей руку и сказала, что непременно воспользуется ее советом. Но теперь она в эту систему в свою очередь внесла небольшую, но очень важную поправку: во вкладыше о недоработках учеников может сделать пометку не только она, учительница, но и сам ученик.

Так она в этом году и сделала. В тетради каждого ученика в обязательном порядке должен был лежать вкладыш: «Чего я не знаю по математике?» За отсутствие этого вкладыша Полина Антоновна стала даже иногда снижать отметки.

И вот во время очередной проверки тетрадей она заглянула во вкладыш Бориса и улыбнулась: крупным, твердым, хотя и не окончательно еще установившимся почерком там был написан длинный перечень того, в чем Борис чувствовал себя неуверенным. А в конце была сделана приписка:

«И вообще я еще очень плохо знаю математику».

— Ну что же, — оказала ему Полина Антоновна, возвращая тетрадь, — давайте работать!

* * *

С Валей Баталиным у Полины Антоновны отношения складывались по-другому.

С каждым днем она все больше убеждалась в неправильности своего первого впечатления. Нет, он, конечно, не бука!

На переменах, правда, он ведет себя тихо, на уроках тоже не проявляет большой активности — не вызывается, стесняется поднять руку, но на заданные вопросы отвечает хорошо. Полина Антоновна, случалось, и ему ставила двойки: это означало, что он просто не выучил урока — заигрался в шахматы или занялся чем-нибудь еще, посторонним. Он никогда не старался выпутаться, спрятаться за шелухой слов, а откровенно, даже немного наивно, говорил:

— Не знаю… Не выучил.

Но когда нужно было понять и разобраться, у него раньше других вспыхивали глаза, и это говорило о том, что Валя схватил суть дела. В решении задач он тоже обычно находил оригинальный, неожиданный ход, который обнаруживал в нем свои, самостоятельные пути мысли.

Эта черта многое обещала и особенно нравилась Полине Антоновне. Поэтому при организации математического кружка она предложила избрать его секретарем именно Валю Баталина. И нужно было видеть, как вспыхнули, как засветились глаза у этого «молчальника», которому никогда ничего не поручали в классе: для этого он был слишком тих и незаметен. А теперь он старательно разрисовывал цветными карандашами объявление о начале работы математического кружка, начал вести список его членов, и с увлечением агитировал за него среди ребят.

Валя тоже незаметно, но пристально присматривался к Полине Антоновне — и думал. Такая уж у него была привычка: он любил думать. Мысли у Вали были обычно непослушные, вольные, порой неуловимые. Вот он задумается, размечтается, и они уйдут далеко-далеко, а когда он спохватится, так не сразу даже поймет, как он здесь, в этой точке своих мечтаний, оказался. Тогда Валя начинал, как он говорил про себя, «отдумывать назад» — обратным ходом восстанавливать течение своих мыслей.

С детства он привык не скользить по поверхности, а думать о том, что попадается на глаза, что приходится делать и переживать. Едва научившись писать, он завел тетрадку, где стал записывать все важнейшие наблюдения и происшествия в своей жизни: какие игрушки были на елке, когда ему мама купила мороженое, сколько раз мимо их дома прошел «полома́тый», как он тогда почему-то называл грузовой трамвай.

Один раз они с мамой были в кино. Перед сеансом в фойе была какая-то лекция. Из этой лекции он понял только то, что в ней говорилось о бабочках и о какой-то борьбе за существование. И когда они с мамой потом были за городом и Вале попалась красивая бабочка, он в восторге закричал:

— Мама! Смотри, какую я борьбу за существование поймал!

И в детских играх своих, уединенных, обособленных, он тоже всегда думал, что-то соображал и воображал. Он любил представить ландшафт местности, в которой никогда не был, представить в лицах историческое событие, о котором прочитал в книге.

Из-за этой своей привычки много думать и наблюдать он и казался этаким букой с зеленоватыми, непонятными глазами. Сидя за партой, он смотрел сквозь очки с толстыми стеклами, все видел, за всем наблюдал — за собой, за своими товарищами, за учителями. Учителя ведь тоже разные бывают. Слушаешь одних — и у тебя обязательно возникают какие-то мысли, хочется спросить о том-то и о том-то. А бывают такие, у которых на уроках не думается, — так просто, запомнишь — и все. Учиться у них легко, но скучно — точно по тесному переулку идешь и ничего не видишь, кроме этой тесноты.

Вот у Полины Антоновны наоборот: она никогда не дает скучать.

Валя и раньше любил математику. Еще совсем маленьким он любил откладывать на отцовских счетах одно за другим толстенькие колесики и смотреть, что из этого получается. Потом он полюбил собирать и считать разные вещи — считал календарные листки, конфетные обертки, спички в коробке, игральные карты. Играя, он научился читать, научился считать, складывать и вычитать. Так же, играя, складывая спички рядами, он догадался, что такое умножение, и, наконец, постиг сущность деления.

Случилось это таким образом. Ребята играли на дворе в прятки. Валю долго не находили и в конце концов забыли о нем. А он, сидя за сваленными у забора бревнами, занялся от нечего делать своими пальцами — стал делить их на группы по два, по три и вдруг обнаружил, что если брать по два пальца, то получается ровно пять пар, а если по три, то один палец остается лишний. Валя слышал до этого, что, кроме умножения, есть еще и деление, только не знал, как оно делается, и теперь у него мелькнула догадка. Он побежал к маме и спросил:

— Это деление?

— Деление, сы́нка, деление! — ответила мать и поцеловала его в голову.

Валя очень обрадовался, тут же побежал к ребятам и стал хвалиться, что он знает деление.

Но в школе он учился не очень охотно: то, что проходили в классе, его не интересовало, он всегда забегал вперед. В конце первого класса он научился у третьеклассника умножать большие числа с нулями в середине. Потом, он узнал о существовании иностранных языков и стал писать русские слова иностранными буквами. Познакомившись с географической картой, он стал увлекаться ею — рисовал на ней выдуманные им страны, их государственные флаги.

Увлечений было много, но больше всего Валя все-таки любил математику. Он не понимал тех ребят, которые примеры, «столбики», предпочитали задачкам, и его никогда не радовала знакомая или очень легкая задача. Наоборот, он любил, когда задача не получалась. В этом было особенное удовольствие: не получается, не получается, а потом получится! Он любил посидеть, подумать, поломать голову и нащупать то главное, с чего все начинается.

И вот Полина Антоновна говорит то же самое: «Математика учит думать». Недаром ребята так и прозвали ее: «Посмотрим шире!» Некоторые повторяли эти слова полунасмешливо, но Валя не вкладывал в них никакой иронии.

Полина Антоновна действительно любила на своих уроках раздвинуть рамки того, о чем шла речь, и за частным вопросом показать общее, всегда новое и неожиданное. Это не было расширением программы. Наоборот, она была сторонницей всемерного сокращения программ и на всех учительских совещаниях горячо доказывала, что детская голова не чулан, в который можно складывать что угодно, как угодно и сколько угодно. Но она была такой же горячей противницей и бесплодного, сухого формализма в самом живом деле из всех человеческих дел — в обучении.

— Ну вот, мальчики! Мы изучали положительные числа, а теперь будем изучать отрицательные! — так в шестом классе начала новую тему учительница, на уроке которой Полине Антоновне, как председателю математического объединения школы, пришлось присутствовать.

А почему? Зачем? Откуда вдруг взялись эти отрицательные числа? А может быть, без них можно обойтись? Что это? Ученые изобрели? Учителя придумали на горе детям? А где жизненные корни этих самых отрицательных чисел и их практическая необходимость? Где понимание их?

Вот так и получается: формулы ученик выучил, а как применить их — не знает.

Поэтому у Полины Антоновны были свои любимые темы, где можно распахнуть горизонты и показать идеи, которые таятся за «сухой цифирью». Она глубоко убеждена: учение — это не только усвоение того, что есть, и учитель не должен просто, как вещь, переложить знания из одних рук в другие. Толкать, будить творческие мысли, намечать жизненные дороги, бросать языки пламени, которые зажгут души, ищущие подвига, — вот что, по ее мнению, должен делать учитель.

«Что это, дядя?» — спросила маленькая девочка, увидев непонятные ей знаки интегралов. Потом из этой девочки выросла Софья Ковалевская, гордость русской математической школы. И Полина Антоновна любила, не скупясь, бросать эти «языки пламени» всегда, когда это было возможно. Пусть они не все возгорятся. Но разве каждое семя всходит из тех, которые сеятель бросает в землю?

Вот простое повторение того, что было пройдено раньше. Кто-то из учеников, ссылаясь на аксиому о параллельных прямых, говорит, что через одну точку, лежащую вне данной прямой, можно провести только одну не пересекающую ее, то есть параллельную, линию. И вдруг Полина Антоновна делает короткое, как будто совсем мимолетное замечание:

— Конечно, это относится к геометрии Евклида. Но существует другая геометрия, по которой через эту точку можно провести по меньшей мере две, не пересекающие данную, прямые.

— Как две? — раздается недоумевающий голос Вали Баталина.

— По меньшей мере две, — повторяет Полина Антоновна. — Есть такая система геометрии, созданная нашим великим русским математиком Лобачевским.

— Но как же это может быть?

— По этой системе может быть.

После урока Валя подошел к Полине Антоновне. Вместе с ним подошел и Борис Костров и прямо сказал то, что Валя сразу не решился высказать:

— А мы раньше-то правильно учили?

— Правильно.

— Так что же?.. Значит, у Лобачевского неправильно?

— Нет, и у Лобачевского правильно.

— Как же так? — спросил теперь Валя. — Ведь простая человеческая логика…

— Человеческая логика не такая уж простая, — ответила Полина Антоновна. — Вы хотите сказать об очевидности…

— Ну, и об очевидности…

— Да, но иррациональные числа тоже не укладываются в простую очевидность. Это тоже скачок в новое качество. Так и здесь. Одним словом, совсем другая система. Если хотите, мы познакомимся с нею на математическом кружке.

Все это казалось необычайным, все перевертывало, будоражило мысли.

Как же так? Как это может быть, чтобы об одном и том же утверждать разные вещи и чтобы они были одинаково правильные? И как примирить с этим простую очевидность, от которой никуда не уйдешь, и обыкновенную человеческую логику, от которой тоже никуда не денешься?

Валя взял энциклопедический словарь, нашел там статью о Лобачевском, прочитал и ничего не понял. Но это не охладило его, а еще больше раззадорило. Он должен познакомиться с Лобачевским и понять его, он добьется этого во что бы то ни стало и чего бы это ему ни стоило. По сравнению с этим и шахматы и все другие его увлечения показались ему детскими, пустыми забавами.

Валя спросил у Полины Антоновны, что можно почитать о Лобачевском, и она указала ему ряд названий. Он обежал чуть ли не все букинистические магазины, нашел из этого списка несколько книг и, сидя в троллейбусе, нетерпеливо перелистал их. В первую очередь, казалось, нужно было бы прочитать большую, в черном переплете книгу «Лобачевский». В ней было много чертежей, рисунков, портретов великого математика, и, прежде чем приступить к чтению, Валя долго и внимательно вглядывался в эти портреты. Они разные и сделаны, очевидно, в разные периоды жизни ученого. В одних больше светлой романтической молодости, на других лежит налет глубокой жизненной горечи. Но на всех бросается в глаза лоб, невысокий, выпуклый, и полный мысли сосредоточенный взгляд.

В то же время привлекала Валю и другая книга: Костин — «Основания геометрии». В ней было больше чертежей и формул, она казалась более трудной и потому более интересной.

Валя целиком ушел в чтение этих книг, и вот геометрия вдруг перестала быть для него простым школьным предметом — собранием теорем, выдуманных учителями для того, чтобы досаждать ученикам. Вся многовековая история этой науки раскрылась перед Валей, начиная с древнейших и примитивнейших способов передела земель в долине Нила. Было очень интересно узнавать, как постепенно открывались и накапливались те теоремы, которые теперь приходится учить. Открытие каждой из них было в свое время великим достижением, ступенью в развитии человеческого мышления, прежде чем они не были объединены в строгую систему знаменитыми «Началами» Евклида.

«Нет ничего удивительного в том, что эта наука, как и другие, возникла из потребностей человека. Всякое возникающее знание из несовершенного переходит в совершенное».

Вале очень интересной показалась эта мысль древнего грека, Евдема Родосского, и он решил выписать ее в свою записную книжку.

Постепенно углубляясь в вопрос, он узнавал о несовершенствах Евклидовых «Начал» и о знаменитом пятом постулате — о том, что через точку С, лежащую вне данной прямой, в той же плоскости можно провести только одну, не пересекающую эту прямую линию.

Но уже в древности, после Евклида, заметили, что истина, утверждаемая здесь, совсем не так очевидна, чтобы ее можно было принимать на веру. Так, может быть, это не постулат, а теорема? Может быть, ее можно доказать, выведя из других более простых и очевидных истин? Многие крупнейшие умы в математике, от Птоломея до Лобачевского, на протяжении двух тысяч лет бесплодно бились над этим доказательством.

«Я прошел весь беспросветный мрак этой ночи и всякий светоч, всякую радость жизни я в ней похоронил», —

так Вольфганг Больяи в письме к сыну Иоганну подводил итоги своих бесплодных изысканий, которым он посвятил целую жизнь.

И вдруг оказалось, что в этих доказательствах нет нужды, что возможна геометрия, которой этот недоказуемый постулат не нужен. Эта геометрия абсолютно стройна, абсолютно логична и так же свободна от внутренних противоречий, как и геометрия Евклида с ее злополучным пятым постулатом.

Такую геометрию создал Лобачевский.

Валя совершенно забросил уроки и нахватал двоек. За двойки Полина Антоновна его поругала, но внутренне была очень довольна: двойки он исправит, а семя мысли, брошенное ею когда-то, в начале года, уже давало всходы.

Но вот на математическом кружке возник вопрос о распределении докладов. Общая тема работы — «Великие русские математики». Первый из них — Лобачевский. Кому поручить этот доклад?

Полина Антоновна назвала Валю Баталина. Но Валя вздрогнул и испуганно, чуть ли не исступленно, затряс головою.

Он никогда не выступал ни на каком собрании, он никогда не говорил публично, кроме ответов в классе, и считал, что не умеет говорить, не может связать двух слов. Он действительно не умел связать двух слов, как только переставал быть наедине с собой. Сам же с собой он часто говорил, составлял целые речи, произносил большие, горячие монологи. Но его смертельно пугала аудитория, взгляд многих десятков глаз, перед которыми он должен стоять один, говорить что-то такое, что другие должны принять и с чем должны согласиться. Ему всегда казалось, что для этого нужно очень много знать или очень много сделать, — одним словом, нужно иметь большое право, чтобы говорить перед людьми, а он, Валя Баталин, такого права не имеет. Он обязательно скажет или не так, или что-нибудь такое, что другие уже давно знают, и все будут смеяться над ним, ну, может, не смеяться, а будут думать, что он напрасно отнял у них время, напрасно говорил о том, что и без него ясно. Правда, потом нередко оказывалось, что другие ребята говорили то самое, что собирался сказать Валя, и ничего не было в этом ни смешного, ни глупого. Но Вале никто на помог побороть в себе эту робость, и он так и продолжал ходить в «молчальниках», «пассивных», стесняясь сам себя.

Не мог он побороть своей нерешительности и теперь. Если бы еще выступить с докладом в классе, перед своими ребятами… Но на кружке собираются ученики всех старших классов, будут ребята и их соседнего восьмого «А», задиры и насмешники, и одна мысль, что ему придется перед ними выступать, приводила Валю в трепет.

— Напрасно! — огорченно сказала Полина Антоновна. — Вы секретарь кружка и отказываетесь… Почему?

— Нет, Полина Антоновна! Я не буду! Не могу! — заявил Валя, решительно тряхнув головою.

Полина Антоновна обвела взглядом сидевших вокруг нее ребят: один потупил глаза, другой улыбается, третий — явно случайный посетитель кружка, и неизвестно, придет ли он в следующий раз. А «Лобачевский» слишком сложная и ответственная тема. Такую тему рискованно поручить кому-нибудь. Вот Дробышев из восьмого «А». Он бы, пожалуй, с ней справился. Неторопливый и медлительный, он обладал строгим математическим складом ума и большим упорством. Но он почему-то молчит, а заметив устремленный на него взгляд учительницы, произносит!

— Меня интересует Софья Ковалевская, Полина Антоновна.

Да, это мальчик вроде Вали Баталина — со своим, самостоятельным кругом интересов!

А Прянишников из того же восьмого «А» иронически улыбается и говорит:

— Чудна́я эта геометрия! Запутаешься!

Тогда неожиданно поднялся Борис.

— Позвольте я возьму эту тему.

— Вы?

— Да! — Борис прямо и испытующе смотрел в глаза Полины Антоновны, точно спрашивал: «Вы думаете, я не справлюсь?»

Это предложение обрадовало Полину Антоновну, но и смутило. С одной стороны, ей бросилась в глаза та порывистость, с которой Борис встал в ответ на легковесную реплику Прянишникова. Явный вызов! Но не дерзок ли он, этот вызов, И нет ли в нем горячности спортивного азарта? И справится ли, на самом деле, с этой темой Борис? Для него она хотела наметить что-нибудь другое, попроще. И в то же время как обрезать рвущиеся к полету крылья?

Малодушие Вали Баталина ее возмутило. «Вот уж действительно унижение паче гордости», — подумала она. И в укор ему и в наказание ей захотелось сейчас же передать доклад о Лобачевском именно этому решительному и быстро растущему парнишке, — пусть подумает, поработает и покопается в книгах. Почему бы в самом деле ему и не справиться?

Но, взглянув на Баталина, она поняла, что творилось в его слабой, не уверенной в себе душе. Бывают лица, на которых ничего нельзя прочесть. Плохо это или хорошо — Полина Антоновна затруднялась сказать. Может быть, хорошо, может быть, и плохо. Но бывают лица, на которых, как в зеркале, отражается все, что переживает человек. Обычно так бывает у непосредственных, искренних, хотя и не очень волевых людей.

Вот точно так же на лице Баталина отразилось и смущение, и сожаление, и раскаяние, и простодушное желание сделать доклад, который предложила ему Полина Антоновна. В глубине души это предложение было очень приятно Вале, оно льстило ему. Но… Есть характеры, тяжелые для окружающих, и есть черты характера, тяжелые для самого человека. Одну такую черту — болезненную неуверенность в самом себе — и почувствовала сейчас Полина Антоновна в Вале.

Она посмотрела на него, на Бориса и вдруг поняла, что оба они стоят сейчас, может быть, на каком-то большом повороте, от которого зависят их дальнейшие пути. Нельзя отпугнуть одного, и нужно поддержать другого.

Тогда ей пришла единственно правильная в данном случае мысль.

— Может быть, мы так сделаем, — предложила она, — мы разобьем эту тему на два доклада: «Жизнь и деятельность Лобачевского» и «Учение Лобачевского». Первую тему возьмет, Костров, вторую — Валя Баталин.

На том и порешили.

Так перед Борисом выросла неожиданная, но жизненно важная задача — не отстать от Академика и не ударить лицом в грязь перед горбоносым Прянишниковым, которого он невзлюбил со времени того злополучного футбольного состязания. Теперь это было для него делом чести.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Случай с Васей Трошкиным Полина Антоновна пережила очень тяжело.

Уже тогда, когда он, разорвав тетрадь, выбежал из класса, она поняла, что совершила ошибку. Она почувствовала это по растерянным взглядам ребят и по тому собственному внутреннему смущению, которое она ощутила в себе. И, придя после урока в учительскую, она не положила, как обычно, классный журнал на свое, полагающееся ему, место, а бросила на стол и тяжело опустилась на диван.

— Что это вы, Полина Антоновна? — спросила Зинаида Михайловна.

— И не говорите! — ответила та, стиснув руками свои виски.

Она откровенно рассказала обо всем, что произошло в классе, и так же откровенно призналась:

— И вот не знаю, как все это понять.

— А что тут понимать? — вмешалась прислушавшаяся к разговору Варвара Павловна. — Нужно потребовать, чтобы он переписал тетрадь. Это прежде всего. А потом…

— Н-да-а!.. — заметил куривший здесь же на диване Владимир Семенович. — Потребовать, уважаемая Варвара Павловна, легче всего!

— Требовать можно, когда имеешь на это моральные основания, — добавила Зинаида Михайловна.

Это замечание молодой и умной учительницы лишь подтверждало тот вывод, который начал складываться у самой Полины Антоновны: этого морального основания она не имела.

— Вы понимаете, — стараясь объяснить происшедшее не то сгрудившимся вокруг нее учителям, не то самой себе, говорила Полина Антоновна, — у него все выглядело уж очень по-ученически. Я хотела его немножечко оторвать от книжки, от учебника и толкнуть на самостоятельную мысль.

— Так это не тот парень, — сразу же заметила Зинаида Михайловна.

— Скажите спасибо, что по книжке-то выучил! — усмехнулась Варвара Павловна.

— Так что из того — не тот парень? — энергично вмешался Сергей Ильич, учитель физики. — А имеет учитель право на риск? Парень не тот, а Полина Антоновна вот решила попробовать. Может она попробовать?

— Да, но при этом нужно считаться с тем, на ком вы пробуете, — не согласилась Зинаида Михайловна.

— А проба на то и проба — либо выйдет, либо не выйдет. А иначе что же?.. Тогда таблицу Менделеева нужно составлять: с таким парнем так-то обращаться, с другим парнем этак. По расписанию!

Полина Антоновна слушала эти споры товарищей и примеривала их к своему положению. Конечно, нельзя не согласиться с Зинаидой Михайловной: как ученик, Вася, ясно, не из лучших, — не тот парень! Но безусловно прав и Сергей Ильич: без риска нельзя!

В этом и заключается ювелирная тонкость труда учителя: ему приходится идти, как по канату, руководствуясь тем внутренним чувством, которое одно только и может помочь ему сохранить равновесие. Такт и риск. Такт — половина успеха, без риска его тоже не может быть. Двойкой можно подогнать, а можно и убить, пятерка в одном случае поощрит, в другом — вскружит голову, так что станет море по колено! Одного достаточно спросить раз-два в четверть, другого приходится тревожить чуть ли не через день. Но все это может и напортить, на то риск: нынче — удача, завтра на этом же срыв, послезавтра — снова удача.

Здесь внутреннее чувство изменило Полине Антоновне — это она со всей откровенностью вынуждена была признать. Теперь вставал другой вопрос: как быть, как вести себя по отношению к Васе?

И об этом был разговор в учительской, и из него Полина Антоновна вылавливала тоже крупицы мыслей. Товарищи ведь! Коллектив! Конечно, в известной степени Варвара Павловна права: учитель прежде всего должен думать о своем авторитете. Вопрос только, в чем он и как лучше его утвердить. Вот в этом Полина Антоновна во многом была не согласна с экспансивной и не всегда выдержанной учительницей географии: никакими внешними приемами не создашь авторитета, если нет главного — человеческого уважения. А человеческое уважение вырастает из человечности отношений. И тут нужно найти тоже очень тонкую линию: сохранить человечность и соблюсти авторитет. И Полина Антоновна решила: как бы то ни было, но искренний, человеческий разговор авторитету никогда не повредит.

— Вы на меня, конечно, в обиде, Вася? — сказала Полина Антоновна, задержав его после уроков.

Вася уставился глазами в пол и молчал.

— Ну, признайтесь, в обиде? — улыбнулась учительница.

— Да, конечно, Полина Антоновна, — не отрывая глаз от пола, пробормотал Вася. — Главное — если б не выучил!

— Да, это действительно! — Полина Антоновна старалась говорить как можно мягче и дружелюбнее. — Но вы понимаете, чего я от вас хотела?

— Понимаю, — неохотно ответил Вася.

— Я от вас бо́льшего хотела, Вася! Лучшего! И считаю, что вы способны на большее. Ну, а пока… Да, пока я, очевидно, переоценила ваши силы. Ошиблась. И может быть, вы вправе на меня обижаться.

— Да ведь обидно! — опять повторил Вася.

— Ну ладно! Это дело поправимое. Я еще вас буду спрашивать… Одним словом, поправить сумеем. А вот как быть с тетрадью?

Вася опять уставился в пол и молчал.

— Что же будет, если мы так будем выражать свои обиды? Сегодня вы тетрадь разорвали, завтра книгу порвете, послезавтра стекла бить будете — так, что ли?

— Что ж, я дурак — окна бить?

— Зачем дурак? Дураком вас никто не считает. Но невыдержанность… Перед всем классом… Согласитесь, что это тоже нехорошо, неправильно. Ведь у нас школа!

Вася пытался отмолчаться и отпереться, но не согласиться с этим было нельзя. А согласившись, нельзя было не обещать все исправить и загладить и полностью восстановить тетрадь. И действительно, через несколько дней перед началом урока Вася положил на учительский стол заново переписанную тетрадь.

— Очень хорошо! — оказала Полина Антоновна, кинув опять на него мягкий и ободряющий взгляд.

Все как будто было ликвидировано, но полного контакта с Васей у Полины Антоновны все-таки не получалось. Может быть, здесь сказывались следы происшедшей размолвки, а может быть, просто характер Васи. Хотя и пришел он в школу уже комсомольцем, но был одним из беспокойнейших учеников в классе. С ним постоянно происходили разные приключения и инциденты. То Вася с кем-то подрался, то он кого-то толкнул, кому-то нагрубил, а то вот расплакался и ушел из школы. И никогда он ни в чем не бывает виноватым, всегда у него виноват кто-то другой — товарищи, обстоятельства, какие-то скрытые и коварные, везде подстерегающие его враги, ну и прежде всего, конечно, учителя. Послушать его, так без учителей вообще жизнь была бы совсем другая.

Он был представителем той постепенно разрушавшейся в классе теории, по которой мир делится на две неравные части: «мы» и «они» — бедные, невинные ребятишки и злые, вечно вредящие им учителя.

— А чего она? — объяснял Вася Полине Антоновне какую-нибудь очередную свою выходку против учительницы. — Я урок выучил, а мне кто-то подсказал. Чем я виноват? А она мне оценку снизила. Разве это справедливо?

— А чего он? — в том же тоне возмущения совершившейся несправедливостью говорил он в другой раз об учителе. — Я поднимаю руку, а он не спрашивает. Небось как не выучу, так тут же вызовет! А то тянешь, тянешь руку…

На уроках он вертится, перебивает учителя, подает реплики, высоко и порывисто поднимает руку, при успехе бурно радуется, при неудаче рвет бумагу, ломает карандаши, ручки или, бросив книги в парту, демонстративно смотрит в окно. Он может охотно, наперебой с другими, броситься выполнять любое поручение учителя и в то же время на его просьбу поднять упавшую у доски тряпку ответить недовольным ворчаньем:

— Все я да я!

Он вообще — как ежик, живущий в мире врагов, вечно готовый к обороне. И военная сумка, с которой он ходит в школу, и книга, и любой предмет могут стать для него орудием борьбы. А если ничего нет под руками, он выпятит вперед грудь, сделает страшные глаза и идет на врага с открытым забралом.

— Ты что?.. В лоб хочешь? А ну, давай!

* * *

После случая с тетрадью Полине Антоновне захотелось поговорить с матерью Васи. Однако на все ее приглашения он приносил ей один ответ: «мама работает», «мама не может», «мама больна». Заподозрив, что Вася просто не передает матери эти приглашения, Полина Антоновна пошла к ней сама.

— А мама на работе! — прямо в дверях, лишь только увидев учительницу, заявил Вася.

— Ну, а войти-то мне все-таки можно? — улыбнулась Полина Антоновна.

Она вошла, окинула взглядом комнату. Комната длинная, узкая, «холстиком». У одной стены две кровати, у другой — стол, небольшой диванчик; у окна другой столик с книгами, с отдельной лампочкой, — рабочий столик Васи. Над этим столиком — самодельный плакат, на нем портрет и старательно выведенная витиеватым шрифтом надпись:

«Бороться и искать, найти и не сдаваться».

— Что это? — спросила Полина Антоновна.

— Да так! — уклончиво ответил Вася.

— А портрет чей?

— А вы разве не узнаете?

— Я вижу — Циолковского. А почему?

— Так!

— Ну, если «так», пусть будет «так». Не хотите говорить — не нужно, — верная своей тактике не нажимать в разговорах, сказала Полина Антоновна. — Значит, мамы нет? Что же, она всегда так поздно работает?

— Она сегодня дежурит.

— Она у вас… — старалась припомнить Полина Антоновна, — медицинская сестра, кажется?

— Старшая медицинская сестра. В больнице.

— Хорошая работа!

— Работа-то хорошая… — как-то неопределенно согласился Вася.

— А что?

— Да ничего. Так!

Но потом Вася разговорился, и тогда оказалось, что он очень любит свою мать. Полина Антоновна улавливала в его голосе то заботливые, то теплые, то почему-то тревожные нотки.

— Да так-то она у меня сознательная! — говорил Вася, и лицо его становилось мягким, теплым. — Нервная только! — На лице Васи появлялось тревожное выражение. — Войны очень боится, атомной бомбы. — На лице Васи улыбка, мягкая, немного снисходительная. — Только не за себя она боится, — вдруг опять тревожно, почти испуганно замечает Вася. — Нет, вы не думайте! Она за людей боится. Люди, говорит, опять будут мучиться! Она вообще к людям хорошо относится, за людей страдает. Вот плохо кому-нибудь у них в больнице, умирает кто-нибудь — она ночь не будет спать, плачет даже. Или выздоровел кто-нибудь, а близких-то у него нет, ну, знаете, инвалид какой-нибудь, или старушка одинокая, или приезжий. Ну, одним словом, помочь человеку надо. Она ничего не пожалеет, свое отдаст… Вот только нервная! Больная она у меня совсем!

Полина Антоновна представляла себе мать Васи действительно больной, изможденной женщиной. Когда же та в конце концов пришла в школу на родительское собрание, Полина Антоновна увидела женщину довольно молодую, энергичную, даже красивую, с горячими, пожалуй слишком горячими, черными глазами. Они, эти глаза, в упор смотрели на собеседника и своим блеском реагировали на каждое его слово.

Полина Антоновна в это время была как раз очень рассержена на Васю за какую-то новую грубую выходку и после собрания попеняла на него его матери, Надежде Ивановне. При этом она сгоряча даже несколько преувеличила Васину вину, ожидая, как это обычно случается, сопротивления со стороны матери, защиты и оправдания сына. Но вместо этого глаза Надежды Ивановны сверкнули негодованием, и она как будто бы даже обрадовалась.

— Ну вот! — горячо проговорила сна. — У других дети как дети, а мне за своего только краснеть приходится! Ладно ж! Я с ним поговорю! Ему и за новое попадет, и за старое, и за три года вперед попадет!..

Этот разговор, происходивший после собрания, когда тебя окружают родители и нужно побеседовать и с одним, и с другим, и с третьим, естественно, получился коротким и поверхностным. Но нотка строгости, прозвучавшая в словах Васиной матери, Полине Антоновне понравилась. Редкая нотка!

Поэтому Полине Антоновне очень хотелось повидаться с нею еще раз и обо всем как следует договориться. Но та опять где-то пропала, а когда пришла, то была совсем в другом настроении. В выражении лица ее не было той энергии и решительности, которые показались привлекательными Полине Антоновне при первом знакомстве, и настроена она на этот раз была на жалобный тон.

— Ну что я с ним сделаю? И сама я… Я всей жизнью измучилась и с ним измучилась!

— А отчего это? Как по-вашему? — спросила Полина Антоновна. — Откуда у него эта неуравновешенность, растрепанность?

— От растрепанной жизни. Вот откуда! — с неожиданной злобой в голосе ответила Надежда Ивановна. — Как муж бросил меня, так и пошло! Ведь он то от меня к отцу бегал, то от отца ко мне. А от меня снова к отцу. А тут в школе кто-то из ребят подсмеялся: «Тебя, говорят, отец бросил!» Избил он тогда этого мальчишку, в кровь избил, еле отняли. Его за это из школы хотели исключить… Так и пошло! А вы говорите — откуда?.. Вот и терзаюсь! Все одна, в одни руки. А я себя не жалею, всю жизнь на сына трачу, всю себя кладу. Посмотришь теперь, взглянешь иной раз на него — жениха вырастила! А легко ли? Уж я с ним… И ругаю я его и… ну, и по-всякому борюсь с ним. А он, видите, какой! А я не хочу этого! — глаза Надежды Ивановны сверкнули опять решительным огнем. — Я не хочу, чтобы его безотцовщиной попрекали! Я хочу, чтобы из моего сына хороший человек вышел!

Через некоторое время Надежда Ивановна пришла сама, без вызова.

— Какой ужас! — она прижала ладони к своим щекам. — Вася курит!

— А вы только теперь узнали? — спросила Полина Антоновна.

— Он раньше не курил. Это он в вашей школе научился такой гадости!

— Напрасно вы так думаете! Когда он пришел в нашу школу, он уже курил. Вы просто недостаточно знаете своего сына, не приглядываетесь.

— Я не приглядываюсь?.. — негодующе переспросила Надежда Ивановна. — Да сколько я с ним вожусь!.. Ни одна мать столько не занимается своими детьми, как я! — И она горячо и в упор глянула на Полину Антоновну своими черными, гневными глазами.

И Полине Антоновне было неясно: действительно ли это нервнобольной, неуравновешенный человек или измученная и растерявшаяся одинокая мать, не знающая, как довести до конца дело воспитания своего тоже взбаламученного, неуравновешенного сына. Полина Антоновна понимала, что в жизни Васи нужно хорошенько разобраться. Но если бы он был один, в ком нужно разбираться!..

* * *

Лев Рубин раскрывался постепенно и очень медленно. Подтянутый, сдержанный, он в первое время и привлек Полину Антоновну собранностью и выдержкой. Он был прямой противоположностью таким размашистым и безалаберным натурам, как Сухоручко или Вася Трошкин, — натурам, которые могут стоить учителю половины жизни. Он казался ей лучше Бориса Кострова. Тот явно старался выправить свое поведение, но сквозь эти старания то и дело прорывались не перебродившие еще и порой самые противоречивые силы. До некоторой степени Рубин напоминал Полине Антоновне Игоря Воронова, тоже натянутого, как тетива, но пока не вполне разгаданного.

Лев Рубин, наоборот, сначала казался Полине Антоновне очень ясным: прекрасным, с первых же дней проявившим себя отличником, исполнительным и активным. В силу своей активности он стал инициатором создания комсомольской организации в классе и ее первым руководителем.

И Полина Антоновна была им довольна. Она считала, что Рубин внес в жизнь класса элемент сознательности и принципиальности, — во всяком случае, он раньше других заговорил об этом.

На первом же ученическом вечере он проявил себя и с другой стороны: декламировал Маяковского, играл на пианино и сдержанно раскланивался в ответ на аплодисменты.

Понравилось Полине Антоновне и то, как-Рубин приступил к комсомольской работе: он хорошо и организованно провел первые собрания, сделал доклад о международном положении, дал каждому комсомольцу поручение и принялся за составление плана комсомольской работы на год.

В связи с этим и возникло у них первое недоразумение.

— Ну, как дела с планом? — спросила его Полина Антоновна.

— Составляю.

— Вы бы показали!

Но Рубин опустил свои длинные ресницы и коротко сказал:

— У меня еще не все продумано!..

Потом сказалось, что у него не все написано, не все переписано, затем ему нужно было посоветоваться с комсомольским комитетом школы, после этого обнаружилось, что тетрадка с планом забыта дома. И неожиданно, в тот день, когда Полины Антоновны по расписанию не было в школе, Рубин вдруг собрал комсомольское собрание класса и поставил свой план на утверждение.

План был обстоятельный, но очень громоздкий, пространный. Читал его Рубин так же, как и говорил, — наставительно и сухо, изредка бросая на ребят строгие взгляды исподлобья. Ребята слушали-слушали его и начали роптать.

Первым не выдержал Вася Трошкин. Он заглянул в тетрадь, по которой читал Рубин, и, увидев, что читать ему еще много, выразительно присвистнул сквозь зубы.

Рубин оторвался от тетрадки и строго посмотрел на Трошкина.

— Я тебе выношу замечание.

— А так нельзя говорить: «выношу замечание», — между прочим заметил Борис.

— Почему нельзя? — спросил Рубин. — Можно!

— Нет, нельзя! — теперь уже всерьез оказал Борис. — Замечание делают, а выносят выговор.

— А я утверждаю, что можно! — стоял на своем Рубин.

— Зря утверждаешь и зря упираешься! — поддержал Бориса Витя Уваров. — Конечно, нельзя, неправильно!

Но Рубин, с непонятным и удивившим всех упрямством, уперся на своем и никак не хотел признать своей ошибки. Шум нарастал, и, чтобы восстановить порядок, Рубин повысил голос.

— Трошкин, тише! А то…

— Что «а то»? — напружинился весь и сжал кулаки Вася. — Что ты из себя изображаешь?

Рубин посмотрел на него своими строгими, немигающими глазами, а Вася в ответ на это вдруг скорчил гримасу.

— Трошкин! Я удаляю тебя с собрания! — строго сказал Рубин.

— Удаляешь! Здрас-сте!

Вася Трошкин собрал книги и, хлопнув дверью, вышел из класса. Через минуту дверь отворилась, из нее выглянула вихрастая голова Васи и раздалось кошачье «м-мяу-у-у».

Собрание было сорвано.

Рубин ни словом не обмолвился об этом с Полиной Антоновной, а она, узнав о случившемся, вскипела:

— Как это получилось?

— Ребята несознательные — так и получилось. Разве это комсомольцы?

— А почему вы не посоветовались? Почему вы тайком от меня назначили собрание?

— Я не тайком. Я согласовал это с комитетом… А потом… В конце концов, Полина Антоновна, это же моя работа!

— Да, но ваша работа есть в то же время и моя работа! Мы оба воспитываем коллектив! — заметила Полина Антоновна.

В ответ — лишь молчаливое пожатие плечами, взлет бровей и усмешка, означающая: «Как посмотреть!»

Потом получилось так: они договорились о проведении комсомольского собрания, а ребята не пришли.

— В чем дело? — спросила Полина Антоновна Рубина.

— Я им не сказал.

— Почему?

— Забыл… Извините.

Но Полина Антоновна не была уверена, действительно ли Рубин забыл или нарочно не сказал, чтобы лишний раз показать свое «я».

«Я», казалось, было главным пунктом, на котором сосредоточивалось все внимание Рубина. Полина Антоновна начала понимать это по мере того, как стала внимательнее присматриваться к нему. Ей не хотелось слишком активно вмешиваться в жизнь комсомольской организации, но и лишить ее всякого контроля со своей стороны она считала невозможным. И каждый раз при попытке вмешаться в комсомольские дела Полина Антоновна чувствовала скрытое сопротивление рвущегося к чрезмерной самостоятельности секретаря. Сопротивление это было не всегда таким явным и таким откровенным, как в случае с собранием, но всегда она замечала настороженный взгляд, видела характерную жесткую складку тонких, немного презрительных губ Рубина и без труда разгадывала уловки, которыми он упорно старался защитить свою независимость. И вообще его понравившееся сначала Полине Антоновне упорство настолько явно стало переходить в упрямство, что кто-то из классных острословов назвал его «цельнометаллическим человеком».

Другое столкновение с Рубиным произошло у нее из-за новой затеи, которую он с таким же упрямством решил отстаивать. Рубин потребовал от старосты, Феликса Крылова, чтобы тот представлял ему еженедельные сводки об успеваемости класса.

Феликс попробовал сопротивляться, но Рубин сломил это сопротивление самым крепким и, по его мнению, неотразимым доводом:

— Я — политический руководитель класса, и ты должен меня слушаться. Тебе дали указание — выполняй. Не выполнишь — на комитет!

Феликс был не из боевых натур. Круглолицый, добродушный, с пухлыми мягкими губами и мягкими чертами лица, он любил мир, любил ладить со всеми и старался ни с кем не обострять отношений. Шло это у него от его семьи, в основе своей от чего-то доброго и хорошего: он сам стремился делать все хорошо, добросовестно, сам готов был любому помочь, отозваться на любую просьбу, на любую нужду и считал само собой разумеющимся, что и другие должны отвечать ему тем же. Ну, а если не отвечают, что ж, он обойдется и без этого, — ребят все равно не заставишь, с ними не справишься, получится только ссора. А ссориться он не любил.

Поэтому своим положением старосты класса Феликс тяготился и относился к нему по существу формально: лишь бы соблюдался видимый порядок, а как — в конце концов неважно.

Было, например, установлено, что дежурные после урока должны убирать мел, иначе ребята сбросят его на пол, растопчут, загрязнят пол. Так оно и получалось, и из-за грязного пола несколько раз задерживалось начало уроков: учителя отказывались войти в класс, пока он не был приведен в порядок. Эти случаи обсуждались на классных собраниях, к ответственности привлекались как провинившиеся дежурные, так и староста. Дежурные поднимались один за другим и произносили свое обычное: «Я больше не буду», а Феликс беспомощно разводил руками.

— Ребята не слушаются… Я им говорил, а они не слушаются.

Феликс пробовал требовать, даже пытался повысить голос, но у него ничего не вышло, и он выбрал другое: он стал сам убирать мел после урока.

Понятно, что при таком мягком и покладистом характере противостоять Льву Рубину Феликс никак не мог.

Да и трудно было противостоять Рубину. Властный, настойчивый, упорный, Лева с детства привык, что ему все и во всем подчиняются: он — старший, он — единственный сын, он привык к услугам матери, к услугам младшей сестры и к снисходительности отца, крупного юриста, который прочил сыну тоже большую юридическую карьеру и полушутя, полусерьезно называл его будущим прокурором. Еще ребенком «будущий прокурор» объявлял голодовку и готов был целый день ничего не есть или, отвернувшись к стене, ни с кем не разговаривать, если ему что-нибудь не нравилось, что-нибудь было не по нем.

Он знал, что, рано ли, поздно ли, ему уступят, сдадутся и все будет так, как хочет он. И ему уступали, сдавались, и все в семье делалось так, как он хотел.

— Лева, иди завтракать! — зовет его мать.

Лева молчит.

— Лева! Иди завтракать!

Лева не отвечает, как будто не слышит.

— Лева!

— Ну?

— Иди завтракать!

— Сейчас!

Проходит две, три, пять минут.

— Лева! Да придешь ты в конце концов завтракать?

— А что ты кричишь?

Он делает вид, что ищет какую-нибудь книгу. Проходит еще пять, десять минут, и мать, еле сдерживая душевную боль, еще раз делает попытку пригласить к столу своего первенца.

— Лева! Завтрак стынет, мне надо уходить!.. — просительно говорит она.

— Да нужно же мне найти книгу! — раздраженно отвечает сын и, выдержав еще приличную, по его мнению, паузу, идет мыть руки и, наконец, садится за стол.

Поступив в школу, Рубин после нескольких схваток с ребятами понял, что ребята — не мать, капризами их не возьмешь и своей воли не навяжешь.

Но он понял и другое: школа есть школа и самое главное в ней — учение. Школа, в которой учился Рубин, была крепче и слаженней, чем та, из которой пришел Борис. Классная руководительница в ней упорно работала над тем, чтобы поднять успеваемость и вывести свой класс на первое место. Одним из главных лозунгов ее в этой работе было: «Равняйся на лучших!»

Но все имеет оборотную сторону, и этот правильный сам по себе лозунг незаметно повернулся для Рубина своей обратной стороной: «Смотрите, как учится Рубин!.. Смотрите, как ведет себя Рубин!.. Смотрите, как выступает Рубин!»

И Рубин старается учиться, старается выступать, старается вести себя как можно лучше. Рубин напрягает все силы, хотя иногда ему бывает и очень нелегко.

Кто-то когда-то признавал у него идеальный слух. Родители начали учить его музыке. Способности у него были, но далеко не такие блестящие, как кому-то показалось в свое время, и музыка давалась Рубину с трудом. Но труда Рубин не боялся. Он считал позором для себя отступить, отказаться от музыки и стоящей за нею сокровенной мысли о своей исключительности. Он просиживал за пианино вдвое, втрое больше времени, чем это требовалось, не думая об окружающих, настойчиво твердил свои упражнения и в конце концов добивался своего: упражнение заучено, и Рубин получал за него хорошую оценку. Музыка отнимала время от школьных уроков, но Рубин привык быть первым, привык быть лучшим и знал, что когда его вызывает учитель, он ждет ответа на пять. И Рубин считал, что он должен ответить на пять. Поэтому он сокращал время прогулки, отдыха, он сидел за уроками до позднего вечера и не вставал до тех пор, пока не выучивал их на пять. Он учился, читал, занимался музыкой, не зная никаких обязанностей по дому, не задумываясь над тем, как добывается, откуда берется все, что он пьет и ест. Бабушку он вовсе не замечал, с матерью почти не считался, сестру иронически называл «убиралкой» и недовольно ворчал на нее, если не находил на месте что-либо из своих вещей. Отец со своей неизменной снисходительной улыбкой тоже не был страшен… Все это утвердилось для него как норма жизни: все существует лишь для того, чтобы он учился и получал пятерки.

Как пятерочник он в свое время стал старостой класса, как пятерочник первым вступал в пионеры, первым вступил в комсомол и стал первым комсомольским организатором своего класса.

С этой привычкой руководить и быть первым Рубин и пришел в новую школу. А после того как он стал комсомольским секретарем, у него все больше начал обнаруживаться неприятный повелительный тон: «Я предлагаю!», «Я не разрешаю!», «Так надо сделать!», «Вот тебе задание. Не сделаешь — на комитет!» И вот завершение:

— Я — политический руководитель класса, и ты должен меня слушаться!

И Феликс, конечно, послушался. Он несколько раз подавал Рубину сводки об успеваемости класса, пока Полина Антоновна не разоблачила и не осудила эту затею. Но и тогда Рубин продолжал ее отстаивать упорно, упрямо, и Полине Антоновне пришлось просто запретить составление этих сводок.

Но самый крупный конфликт произошел из-за вопроса, которому Полина Антоновна придавала первостепенное значение и в котором Рубин проявил как раз наибольшее упрямство.

В плане Рубина, с которым Полина Антоновна в конце концов познакомилась, она указала ему на один недостаток, — там не было пункта о вовлечении в комсомол новых членов. В ответ на это замечание Рубин выразительно пожал плечами.

— Ну, это само собой разумеется!

— Очень хорошо! — сказала Полина Антоновна. — Значит, давайте наметим, кого мы будем готовить в комсомол.

И тогда оказалось, что готовить некого: тот плох, этот недорос, третий несознательный, четвертому не хватает принципиальности.

Почти для каждого, кого они обсуждали, у Рубина находилось критическое слово, или неопределенное пожимание плечами, или многозначительный взлет бровей. Даже Игорь Воронов, который, не дожидаясь никакого вовлечения, подал заявление в комсомол, получил от Рубина неожиданную характеристику:

— Индивидуалист!

— Почему? — удивилась Полина Антоновна.

— Анархист! — все так же коротко и безапелляционно добавил Рубин.

И только на комсомольском собрании, когда разбиралось заявление Игоря, выяснились истоки этих резких, по-рубински «принципиальных» характеристик.

Игорь Воронов невзлюбил Феликса, старосту класса. Он, Игорь, совершенно другой человек, совершенно другой характер. Он и внешне весь был как бы составлен из острых углов. У него острый, но красивый, с горбинкой, нос, острые скулы, сухое умное лицо с энергичным подбородком, жесткие, упрямые волосы, непослушно спадающие на лоб. Взгляд у него тоже острый, прямой, смелый. И улыбка, когда она возникает на его лице, кажется, проходит только по его поверхности. Он не любит больших речей, красивых слов и говорит всегда коротко, определенно и решительно. Решительно и прямо, опершись одной рукой о бедро, выступает он, когда с чем-нибудь не согласен, а в столкновениях с ребятами бывает горяч и невыдержан, вплоть до кулаков. Но в этих случаях он быстро овладевает собой и, сжав зубы, цедит сквозь них:

— У! Несчастная личность!

Невзлюбил Игорь Феликса давно, чуть ли не с первых дней, с того самого раза, когда ребята, шутки ради, стали толкать Феликса в школьном коридоре, перебрасывая его, как волейбольный мяч, из рук в руки. Феликс летал от стены к стене, от одного к другому и улыбался. Эта улыбка и возмутила тогда Игоря: игра-то игра, но игра нехорошая, и чему тут улыбаться — неизвестно!

После этого Игорю все стало не нравиться в Феликсе: и как он говорит, как обращается с ребятами, как слушает учителя и отвечает урок. Особенно не нравилось ему, что Феликс, перед тем как отвечать, непременно откашляется и начнет говорить тихо, ровно, с небольшими остановочками, будто для того, чтобы подыскать необходимое слово. Но слова, которые он находил, всегда были правильные и нужные, он осторожно укладывал их в ряды, не допуская тех мелких неправильностей, которые так естественны в разговорном языке. Прекрасно рисуя, Игорь изображал Феликса в разных видах, резкими, злыми линиями карикатуриста подчеркивая его пухлые щеки, губы и неизменную улыбку, которую он возненавидел больше всего. Он высмеивал предупредительность Феликса, его аккуратность и — особенно — мягкость. Он, наконец, переиначил и самое имя Феликса, получилось злое и беспощадное прозвище — «Фёклис».

Когда однажды Феликс с чем-то обратился к нему, Игорь смерил его острым и неприязненным взглядом:

— А кто ты есть?.. Я тебе… Я тебя и знать не хочу!

Это слышал Рубин и, записав Игоря в анархисты, решительно возражал теперь против его приема в комсомол.

— Я полагаю, — говорил он авторитетным, не допускающим сомнений тоном, — что такие комсомольцы нам не нужны. Комсомолец должен быть выдержанным… Об этом и на собрании в райкоме сам секретарь райкома говорил. Комсомолец должен быть дисциплинированным, чтобы держать в чистоте незапятнанное знамя комсомола!

Сидя, как обычно, на задней парте, Полина Антоновна отметила и это категорическое «должен» и столь же навязчивое подчеркивание того, что в комитете сказа́ли и что в райкоме указа́ли, причем единственным проводником всех этих указаний оказывался Рубин. Отметила она и глухое сопротивление, которое вызывала у ребят эта магия слов: они не могли не считаться с указаниями, но хотели разобраться сами, как подсказывал им собственный разум. Говорили о бдительности и сознательности, о том, что «плохих комсомольцев у нас и так хватает», и о том, что «кого ж тогда принимать в комсомол, если не Игоря». Поспорив и поругавшись, они все-таки Игоря приняли.

Но не такой человек Рубин, чтобы легко сдаться и уступить. Решение классного комсомольского собрания нужно было передать на утверждение комитета школы. Рубин с этим не очень спешил: нынче ему некогда, завтра секретарю комитета некогда, — так прошло около месяца. Кончилось тем, что мать Игоря недоуменно спросила об этом на родительском собрании:

— В чем дело?.. Я не говорю о своем сыне. Но неужели никого нет достойных среди наших детей, чтобы вступить в комсомол?

Ее все в один голос поддержали. С разных сторон посыпались жалобы на комсомольского секретаря:

— Собраниями замучил ребят!

— Да он какой-то чудной! Всем выговаривает, всех учит! Не любят его!

Когда же Полина Антоновна сказала Рубину о претензиях родителей, он коротко ответил:

— За комсомольскую организацию класса отвечаю я, а не родители!

Полина Антоновна пошла в комитет комсомола и побеседовала с его секретарем — и об ускорении приема и о всей линии поведения Льва Рубина.

Секретарь комитета, Вадим Татарников, встрепанный, вечно занятый ученик девятого класса, выслушал все, что рассказала ему Полина Антоновна, и, по привычке взлохматив обеими руками свою пышную шевелюру, расхохотался.

— Вот глупый!.. Ну и глупый! Простите, Полина Антоновна, упустили мы это дело. Надо признавать ошибки — упустили! Работы столько, понимаете — голова не вмещает!.. Нам он показался настоящим, дельным секретарем. Мы его в члены комитета намечали. А он… Наполеончик какой! Ну, мы это исправим! Решение о приеме Игоря Воронова и других мы утвердим на ближайшем заседании комитета. Комсомольская организация вашего класса, таким образом, увеличивается, и в ней нужно будет создавать бюро. Вот тут мы его и прокатим! Любит командовать — пусть в рядовых посидит!

— Нет, зачем же? — возразила Полина Антоновна. — Это легче всего. С ним следует поработать!

— Хорошо, мы его вызовем! — согласился Татарников. — Мы его самого вызовем на комитет и пропесочим!

Сделал он это не так скоро — ему опять было некогда, но Рубина в конце концов вызвали в комитет и «пропесочили».

Рубин и это воспринял по-своему: он обиделся.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Ну, как твой Лобачевский? Подвигается? — спросил Бориса отец.

— Трудно!.. Боюсь! — признался тот.

— «Трудно» — это хорошо, а «боюсь» — плохо! — ответил отец.

Сам Федор Петрович учился теперь на курсах мастеров социалистического труда и, кроме специальных предметов, изучал и русский язык и математику. Не поладив с «икс-игреком», он вынужден был обращаться за помощью к сыну. Тот с удовольствием объяснял ему, но отец хотя и говорил, что все понятно, но потом признавался, что у него «все мешается в голове».

— Ты подожди, подожди! Не спеши! Растолкуй мне вот что!..

Борис смеялся, отец сердился, но потом тоже улыбался в усы, и оба были довольны: один тем, что приходится выступать в роли учителя и растолковывать отцу совсем азбучные истины, другой — тем, что его, старика, «обскакал» собственный сын, восьмиклассник Борька, и вот помогает ему в трудную минуту. Когда же Борис сказал ему, что будет делать доклад и назвал фамилию Лобачевского, о котором старик и не слыхивал, он с гордостью рассказал об этом у себя на заводе и на курсах, на которых учился.

— Вот куда парень шагать начинает!

Поэтому, услышав о сомнениях Бориса, Федор Петрович насторожился.

— А что пугает?.. Сам-то понимаешь? А то, может, рассказал бы нам? А ну, мать! Иди! Давай лекцию слушать!

— Да я, может, и не пойму ничего, — попробовала отказаться Ольга Климовна.

— Поймем — не поймем, а послушаем! — ответил отец.

— Ну, подождите, дайте я на кухню сбегаю!..

Ольга Климовна сходила на кухню и, вернувшись, вытирая руки фартуком, села рядом с мужем на диван.

Борис начал рассказывать о Лобачевском, о его значении, стараясь козырнуть всем, что успел узнать за это время. Козырнул и цитатой — отзывом английского ученого Клиффорда о Лобачевском:

«Между Коперником и Лобачевским существует любопытная параллель: оба они славяне по происхождению; каждый из них произвел революцию в научных воззрениях, и обе эти революции имеют одинаково громадное значение — это революции в нашем понимании космоса».

— О? — сказал отец. — Значит, и у них там честные люди есть, правду видят! Ну, а что же это за революция? Что Лобачевский изобрел-то?

— Не изобрел, а открыл, — поправил Борис.

Он попробовал было объяснить, но скоро сбился.

— Нет! Я еще и сам не все понимаю.

— Ну, ничего! Не расстраивайся! Подумай еще, почитай!

Борис читает опять и думает. Пробудившийся интерес ведет его все дальше и дальше за пределы его темы, заставляя вникать и в самую сущность учения великого математика. Но тут дело сложнее: не хватает знаний, понятий, не хватает умственных сил, чтобы сразу обнять и переварить всю ту массу новых идей, которые вытекали из открытия Лобачевского. Борис старается, напрягает всю силу мысли, но все очень туманно, трудно и настолько плохо укладывается в голове, что иногда хочется махнуть рукой и бросить.

Удержало его от этого одно: каким убийственным огоньком блеснут насмешливые глаза Прянишникова из восьмого «А», если в кружке станет известным, что Костров «сдрейфил».

Удерживало его и другое. Борис все хотел преодолеть сам, — если что-то понимает Валя, то почему не может понять он?

Но вот Валя спросил:

— Идешь на лекцию?

— Какую лекцию?

— А как же? О Лобачевском.

— Когда? Где?

— В Политехническом музее. Идем вместе?

— Идем.

Они пошли пораньше и заняли места в первом ряду, прямо против трибуны.

Народу было много. Были и солидные люди, с бородами, в очках, с портфелями, но большинство — молодежь: ребята с важными, серьезными лицами, с приготовленными «самописками» и развернутыми заранее блокнотами, девчата в коричневых платьях с белыми воротничками, рассевшиеся отдельно, небольшими стайками, очевидно по школам, и о чем-то оживленно шептавшиеся. Иногда сквозь их шепот прорывался приглушенный смех, и тогда Борис невольно поворачивался в ту сторону. Но потом он спохватывался, на лице его появлялось серьезное выражение, и, переглянувшись с Валей, он укоризненно качал головой.

Лекцию читал известный профессор с большим лбом и совершенно белой, точно намыленной, головой. На груди его поблескивал лауреатский значок.

Когда он поднялся на трибуну, Борис достал тетрадку. Сначала записывать было легко: лектор говорил о жизни Лобачевского, о его ученических и студенческих годах, о том, как он стал профессором математики и наконец ректором Казанского университета. Из этой части лекции Борис узнал много любопытных подробностей. Оказалось, что будущий великий математик сначала вовсе и не думал о математике, а хотел стать медиком, что у него был веселый и задорный нрав и он не прочь был развлечься ребячьими «невинными забавами» — пустить вечером самодельную ракету или прокатиться по улицам Казани верхом на корове, хотя бы за это и пришлось отсидеть в карцере.

Потом, когда речь зашла об учении Лобачевского, стало труднее. Правда, кое-что Борису уже было знакомо, но о многом он догадывался только по ходу изложения, а многого и вовсе не понимал. Он бросал ревнивые взгляды в сторону Вали и еще больше напрягал внимание. Схватив какую-то новую, но понятную мысль, он соединял ее с тем, что знал раньше или понял только сейчас, на лекции, и, связав все это в один узел, шел за лектором дальше.

Лектор говорит медленно, не торопясь, с уверенностью, четко разграничивая одни этапы изложения от других, подчеркивая важные места то голосом, то легким, почти неуловимым жестом. Он шаг за шагом прослеживает путь, по которому шла мысль Лобачевского, и Борис бредет за ним своим нетвердым шагом. Вот из одного, совершенно противоположного Евклиду, допущения логически вытекает второе, за ним — третье, четвертое. Вот лектор дает оказавшееся необычайно простым доказательство того, что сумма углов треугольника меньше двух прямых, вслед за этим сумма углов четырехугольника становится меньше четырех прямых, а вместе с тем исчезают прямоугольники, исчезает квадрат, исчезают все подобные фигуры — ничего этого нет в геометрии Лобачевского, в ней все иначе, все по-другому и в то же время все правильно и логически непогрешимо.

— Он идет от противного, он ищет абсурда и не находит его. Абсурда нет! Что же это такое? — спрашивает лектор с эффектным, заранее рассчитанным жестом и отпивает глоток холодного чая.

Борис кидает взгляд на Валю, но тот, как зачарованный, смотрит в рот профессору, и в глазах его — восхищение, почти восторг, точно он слушает не трудную лекцию, а целиком захватившую его вдохновенную поэму.

А профессор выжидает еще минуту и, постепенно воодушевляясь и возвышая голос, идет дальше:

— Ум слабый, незрелый, ум робкий, не исторический испугался бы этого Рубикона, как его пугались подходившие к нему многие и многие даже очень большие умы. Но в том и роль гения, которого дала наша Россия: он мужественно перешагнул эту границу и сказал: «Да! Так это и должно быть!» И в этом заключается главное, принципиальное и историческое значение Лобачевского — в идее второй геометрии. Теперь их много, их можно создать бесконечное множество, но вторую создал Лобачевский, и это послужило толчком для всего последующего великолепного развития геометрии, толчком к новому. Он сдвинул неподвижность, он разбудил математическую мысль, заставил ее отказаться от привычных, закостенелых форм. Две тысячи лет билась она в этих застывших формах, данных Евклидом, и по сути дела не развивалась. И вот лед сломан! Дан толчок: «Думайте смелее! Смелее, шире смотрите на пространство!» Это… Это революция!

Оба приятеля до красноты, до боли в ладонях хлопали по окончании лекции и всю дорогу потом говорили о том, что слышали и пережили. Они не поехали ни в метро, ни в троллейбусе, а пошли пешком по улицам вечерней шумной и многолюдной Москвы. Спустились по Лубянскому проезду, мимо памятника русскому первопечатнику, мимо огней «Метрополя» и монументальных колонн Большого театра. Постояли у светофора на углу улицы Горького и Охотного ряда и, когда по зеленому свету, точно удар пульса, толпа людей тронулась дальше, пошли вместе с нею до нового угла, до нового светофора. Университет, манеж и неугасимые звезды Кремля, пламенеющие высоко в ночном небе…

Они шли увлеченные, взволнованные тем, что слышали, и тем, о чем думали, и тем, что вперебой говорили друг другу. В лекции им понравилось разное: Вале Баталину — логика и всесилие мысли, Борису — величие подвига, совершенного ученым во славу родины. Но оба они впервые почувствовали, поняли, что за рамками школы, за рамками учебников, которые кажутся ученикам верхом премудрости, бушует необъятное пламя дерзновенной, неограниченной человеческой мысли. И вот языки этого пламени прорвались к ним и опалили их.

С этого вечера они стали друзьями.

* * *

Начинался урок анатомии. Ребята перешли из класса в кабинет естествознания и стали с шумом рассаживаться по местам: одному хотелось сидеть с этим, тому — с тем, один ударил другого портфелем по спине, тот ответил, вмешался третий, началась возня. Прозвенел звонок, и ребята сразу притихли: Анна Дмитриевна, учительница естествознания, вошла не одна, а вместе с завучем школы.

Завуч сел на заднюю парту, а учительница занялась своими, необходимыми для начала урока делами: отметила отсутствующих, проверила нужные по теме наглядные пособия, оглядела учеников, приглушая этим последние разговоры. И вот, только все умолкли, только все приготовились работать, как отворяется дверь и входит Сухоручко. На верхней губе его красуются пышные рыжие усы.

Послышался смех. А когда ребята увидели, как он, заметив завуча, изменился в лице, согнулся, сжался и торопливо сдернул усы, раздался оглушительный хохот.

Учительница быстро и решительно подняла вверх руку, но на этот раз установить порядок было труднее.

Так и не дождавшись полной тишины, Анна Дмитриевна обратилась к Сухоручко и строго сказала:

— Я должна вас не допускать к уроку. Но… у нас сегодня очень важный материал, я не хочу, чтобы вы пропускали. Садитесь!

Сухоручко сел на первое попавшееся место и, подмигнув соседу, сказал:

— Влип!

Анна Дмитриевна еще раз подняла руку и взглянула на часы.

— Пять минут из урока пропало. А я ведь тоже работаю по плану, мальчики. Староста! — Феликс Крылов поднялся. — Вы должны сделать из этого выводы.

Но Феликс никаких выводов не сделал. После уроков он спешил домой, на другой день он не сразу вспомнил о происшествии с усами, и, к стыду своему, Полина Антоновна узнала о новой выходке Сухоручко от директора.

В этот же день, после уроков, было назначено классное собрание. И на нем ребята разговорились.

Помог этому, может быть, сам Сухоручко и тот ловкий ход, который он попытался сделать. Он вышел к столу с очень хорошо разыгранным скромным видом и сразу же покаялся:

— Простите меня, ребята, я сделал ошибку. — Потом помолчал и добавил: — Больше не буду.

Кто-то в классе хихикнул, и этот смешок показался Полине Антоновне знаменательным: покаянию Сухоручко она тоже не поверила. Как всегда на собраниях, она сидела на задней парте, уступив свое место за столом председателю. Она твердо решила сегодня как можно дольше не вмешиваться в ход дела. Пусть решают сами!

— А почему ты это сделал? — спросил Рубин.

Он председательствовал сегодня, и Полина Антоновна не могла не отметить про себя, что вел он собрание безукоризненно. Рубин тоже не поверил Сухоручко и смотрел на него своим упорным, тяжелым взглядом исподлобья.

— Почему?.. Ну, как сказать — почему? Ребята понимают. — Сухоручко хотел было улыбнуться.

— Ребята-то понимают!.. Ты сам скажи.

Сухоручко глянул на ребят, надеясь найти в них поддержку, но ребята молчали. В поисках сочувствия Сухоручко натолкнулся на взгляд Бориса. Несмотря на недавнюю стычку, он все еще считал его своим другом и от него в первую очередь ждал поддержки. Но встретил совсем недружелюбный взгляд.

Выходка Сухоручко возмутила Бориса. И все же не то какая-то нерешительность, не то последняя надежда, что Сухоручко сам все осознает и выправит, удерживали Бориса от выступления. И в то же время как не выступить и как не сказать того, что думаешь, раз Сухоручко только переминается с ноги на ногу и явно пытается увильнуть от ответа!

— Ну… — мялся он, — ну, почудить захотелось. Думал, смешно получится.

— А получилось? — Рубин жестом остановил Игоря Воронова, порывавшегося подать реплику. — А получилось? — Он продолжал так же упорно и тяжело смотреть на Сухоручко.

— Ну, нехорошо получилось… Неудобно.

— Глупо получилось! — не вытерпел Игорь.

— А я ничего и не говорю. Я не оправдываюсь! — пробормотал опять Сухоручко, опуская глаза.

— Ну, раз признается — простить его! — раздался примирительный голос Феликса.

В этом предложении Феликса Борис увидел вдруг то, к чему он и сам, может быть, только что склонялся и что теперь сразу показалось ему непростительной слабостью.

— Как простить? — вскипел он, оглядывая и класс и напряженно следившую за ходом событий Полину Антоновну. — А что же у нас получится, если мы это прощать будем?

— А я тебе слова не давал! — попытался остановить его Рубин, но остановить Бориса сейчас было уже нельзя. Он повернулся к Сухоручко и, решительно смотря ему в глаза, сказал:

— Ты, брат, не виляй! Ты не перед кем-нибудь… Ты перед своими ребятами говоришь. А ты что — от ребят спрятаться захотел?

— А чего мне прятаться? Я и говорю — виноват! — продолжал свое Сухоручко.

— Виноват, виноват! Это легче всего сказать — виноват!

— Вот так на́! — попробовал перейти в наступление Сухоручко. — Если б легче, у нас бы везде самокритика вот какая была!

— Самокритика!.. А ты думаешь, у тебя самокритика? Если б заведующий учебной частью не пришел на урок, ты, думаешь, сказал бы так? А теперь что ж, теперь конечно: сдаюсь, лапки кверху, простите меня, братцы-товарищи, больше не буду. Расчет это, а не самокритика!

— Всё? — спросил председательствующий.

— Всё! — с неостывшей злостью ответил Борис и хотел было уже садиться, но тут же спохватился: — Нет, не всё! Ты вот говоришь: посмешить хотел! — снова обратился он к Сухоручко. — А почему смешить? Зачем смешить?.. Ты на ребят ссылался: ребята понимают. Ребята все понимают! И зачем смешить хотел — тоже понимают. Чтоб геройство свое показать, героем перед нами выставиться — вот зачем! А геройства тут никакого нет!

— Хулиганство тут есть, а не геройство! — подсказал Игорь, но тут же спохватился и кивнул Борису: — Ну, продолжай, продолжай!

— А тут и продолжать нечего. Все ясно! — сказал Борис, уже садясь на место. — Это мы раньше думали: вот какой он молодец — урок сорвал! А теперь… теперь мы так не думаем!

Наконец-то ребята разговорились!

Это была первая большая радость, которую пережила Полина Антоновна в этом классе. Она, эта радость, приходила всегда, когда после большой, напряженной и, казалось, бесплодной работы пробивались вдруг первые побеги и намечались какие-то успехи. Каждый раз эта радость приходила по-разному и ощущалась по-разному, но каждый раз она имела свою неповторимую прелесть.

Так и теперь, сидя на задней парте, одна, сама с собой, она пережила теплую, хорошую минуту.

Ребята, конечно, не видели этой ее радости и, может быть, даже вовсе не думали сейчас о сидящей сзади учительнице. Они смотрели на Сухоручко, на то, как виноватое выражение на своем лице он пытался скрыть улыбкой, стараясь перевести все в шутку, в смех. Но сделать это не позволял ему суровый председатель, и виноватое выражение снова проступало на лице Сухоручко.

— Так как же будем решать? — спросил председатель собрания.

— Пусть извинится перед Анной Дмитриевной! — раздался чей-то голос.

— Потребовать от Сухоручко, чтобы он извинился перед учительницей естествознания Анной Дмитриевной, — сформулировал предложение председатель. — Голосуем?

Но тут, в самый последний момент, молчавшая все время Полина Антоновна вставила неожиданное замечание:

— А разве в этом происшествии виноват один Сухоручко?

Лица учеников вопросительно повернулись в ее сторону.

— Кто такой Сухоручко? — продолжала Полина Антоновна. — Разве он не член вашего коллектива? И разве не вы хором засмеялись на его — Игорь прав — хулиганскую выходку? Нет, мальчики! Здесь дело серьезнее! Шире! И в этом виноваты вы все, весь класс!

Полина Антоновна видела, как менялись, вытягивались лица ребят, приобретая новое, уже растерянное выражение. Из обвинителя класс неожиданно превратился в обвиняемого.

— Один сделал, а все виноваты? — проворчал вдруг Феликс Крылов.

Полина Антоновна встрепенулась: Феликс начинал показывать себя с очень огорчавшей ее стороны. Но она сдержалась и коротко заметила:

— На это пусть ответят вам ваши товарищи.

Ребята как будто забыли о Сухоручко, переминавшемся с ноги на ногу у стола, и горячо заспорили: отвечают ли все за каждого и вообще как можно отвечать? Спор затянулся. Полина Антоновна настороженно следила за ним, то огорчаясь, то радуясь, то с нетерпением ожидая, что вот-вот родится нужная формула и будет сказано необходимое слово.

Выступил Витя Уваров.

Полине Антоновне всегда нравилось, как он говорит, как отвечает урок: выслушав вопрос, Уваров немного потупится, помолчит, как бы собираясь с мыслями, а потом сразу начинает отвечать по пунктам: первое, второе, третье… Так же, словно по писаному, как взрослый, Витя говорил и сейчас.

— В каком случае мы отвечаем друг за друга, в каком — нет? Если мы — случайное сборище, если мы — чужие друг другу люди, мы ни за кого не отвечаем, каждый отвечает за себя. А если мы едины, спаяны, если каждый сознает себя как часть целого, тогда мы — коллектив, и тогда мы не можем не отвечать за нашего товарища.

Это и было основой радости Полины Антоновны: ребята начинали сознавать себя как коллектив. И она видела, как сразу просветлели их лица, — оказывается, и на сложный, испугавший сначала вопрос классной руководительницы можно найти ответ! Теперь все ясно, кроме одного: что делать и как быть с Сухоручко и как вообще закончить всю эту историю?..

Этот вопрос решил Борис Костров.

— Я предлагаю вынести выговор Сухоручко, а старосте поручить извиниться перед Анной Дмитриевной от имени всего нашего класса.

— Пр-равильно, Боря! Молодец! — послышались выкрики, и уже кое-где сами собой взметнулись руки.

— Проголосуем? — предложил опять председатель, но голосовать и на этот раз не пришлось.

— А почему я должен извиняться? — заявил вдруг Феликс. — Завтра кто-нибудь еще выкинет колено, а я за всех извиняться буду?

Разговор пошел по новому руслу — о чести класса и узком самолюбии, о Феликсе Крылове и его улыбочке, о его достоинствах и недостатках, о его обязанности выполнить то, что решает коллектив.

— А как же я? — неожиданно для всех подал голос Сухоручко, до сих пор стоявший у стола.

— Ты?.. Что — ты?.. — не сразу понял его председатель.

— Можно садиться?

— Ах, ты об этом? Ну, конечно, можно садиться. Садись!

Своей обычной развязной походкой Сухоручко пошел на место.

После происшествия с усами Борис думал, что Сухоручко теперь обиделся на него всерьез и окончательно. Но тот только похлопал его по плечу и неопределенно усмехнулся:

— Ты, Боря, умный стал, как утка.

Что это значило, Борис не понял.

* * *

Приближался день, когда нужно было делать доклад. Борис готовился к нему с необыкновенным и даже удивительным для самого себя волнением. Он старался его не выказывать, но порою в душе подымалась такая сумятица, что хотелось пойти к Полине Антоновне и заявить: «Вы меня простите, Полина Антоновна, а только я не могу! Ничего не получается!»

К Полине Антоновне он не шел, ничего не заявлял, — он шел к своему новому другу, Вале Баталину, и тот объяснял ему все, что было непонятно. После этого Борис с новой энергией садился за доклад и, взлохматив голову, копался в накопившихся у него материалах. Материалов было много, и трудно было разобраться, что нужно и что не нужно, о чем говорить, о чем не говорить, где то главное, что необходимо сказать о Лобачевском и его личности.

Вот отзыв — статья в «Сыне Отечества» — о работах великого ученого. «Мрак» и «непроницаемое учение», «шутка» и «сатира на геометрию», «наглость и бесстыдство» — вот слова, которые обрушивал критик на недоступные своему разуму работы гения.

И все-таки Лобачевский не испугался, все-таки продолжал развивать свою «воображаемую геометрию» и на краю могилы, полуслепой, продиктовал «Пангеометрию», свое научное завещание, итог того, что он сделал.

Почему Иоганн Больяи, шедший вслед за своим отцом Вольфгангом по этому же пути, опустил крылья, впал в меланхолию и, не доведя дела до конца, забросил математические исследования? Почему Тауринус сжег свои работы, не поверив в то, что он сделал? Почему Гаус, «король математиков», тридцать лет держал под замком свои вычисления, испугавшись, как он сам говорил, ос, которые поднимутся над его головой? Почему же Лобачевский не испугался этих «ос», не побоялся пойти против всего на свете — против освященных веками устоев науки, против непосредственного здравого смысла и очевидности, против двухтысячелетних традиций Евклида, — почему он решился первым в мире провозгласить то, что сначала было принято всеми как сумасшествие?

Да! Вот в этом, пожалуй, главное!

Сколько мужества нужно было иметь, сколько достоинства и научного героизма, чтобы слышать страшную кличку сумасшедшего — даже от самых родных и близких, которую пришлось носить великому математику, перешагнувшему границы эпохи! Какую драму нужно было пережить и не сломиться!..

От всего этого у Бориса складывалось ощущение большой и мужественной человеческой личности, ощущение, которое он и решил положить в основу своего доклада, — то главнее, без чего Лобачевский не стал бы тем, чем он стал. Вот о чем Борису хотелось рассказать ребятам.

Но работа над биографией ученого вызвала в нем и другие, совсем другие и неожиданные мысли: Борис задумался над собой и над своим характером. Почему же он не может до конца овладеть тем, что сначала показалось ему таким интересным? То ли дело Валя Баталин! Он где-то вычитал, что без Лобачевского не было бы теории относительности, а теория относительности легла в основу расщепления атомного ядра. И он уже твердо наметил: сначала изучить геометрию Лобачевского, потом теорию относительности и в будущем работать в области атомной физики. А вот у него, у Бориса, нет ничего твердого и определенного! В душе по-прежнему бродят ребяческие мечты о подвиге, горячие и настоятельные, но совершенно туманные.

Теперь Борис начинал понимать, что подвиг не только в том, чтобы во время войны жертвовать жизнью, или ехать за границу и там бороться с фашистами, или в крайнем случае забивать сногсшибательные голы всем на удивление. Вот перед ним открылся удивительный по своему героизму подвиг ученого, дерзнувшего перешагнуть через границы обычного, и Борис в глубине души своей чувствует, что этот подвиг — не для него. Так что же ему нужно? И способен ли он вообще на те большие, головокружительные дела, предчувствия которых бродят где-то в глубинах его существа?

Все эти мысли толкутся в голове и никак не дают сосредоточиться. А тут — уроки, контрольная одна, контрольная другая, сочинение по литературе, тут экскурсия, комсомольское собрание. Дела, как нарочно, сбились в кучу — передохнуть некогда. Мама теперь уже не подгоняет, а с опаской глядит на засидевшегося до позднего вечера сына.

Времени просто не хватало. И вот завтра надо выступать на математическом кружке, а доклад не готов. И Борис, придя с занятия гимнастической секции, прежде всего сел за доклад — только потом принялся за уроки.

Уже поужинали, уже Надя пришла со своих занятий, и Светланка, ложась спать, пожелала ему спокойной ночи.

— Ну, как обстановка на твоем фронте? — спросил отец, снимая сапоги.

— Много уроков нынче, — ответил Борис.

— Успеешь?

— Успею…

Но не успел.

Литературу, как самый нелюбимый предмет, он отложил под конец и взялся за нее, когда у него уже стали слипаться глаза. Он кое-как просмотрел по учебнику, что там говорится об Онегине, о Ленском, и закрыл книгу. Владимир Семенович спрашивал его на днях и завтра, конечно, не спросит.

Но Владимир Семенович рассудил иначе. Он обратил внимание, что в последний раз Борис хорошо отвечал о «Цыганах» Пушкина — совсем хорошо, так что можно было даже поставить пять. Но Владимир Семенович счел это баловством тогда и поставил четыре, с тем чтобы через день-два проверить: случайно это или Костров всерьез взялся за работу? И поэтому теперь он первым вызвал Бориса.

— Ну, что вам понравилось из «Евгения Онегина»? Прочтите! — сказал он и, сняв пенсне, приготовился слушать.

— А вы не задавали, Владимир Семенович, — ответил Борис.

— А разве обязательно нужно задавать? — и на губах его уже играет знакомая язвительная усмешка. — Неужели вам самому ничего не захотелось запомнить из этого бессмертного произведения? Неужели ничего не понравилось?

Борис молчит, Борису стыдно, и, как бы для того, чтобы усилить этот стыд, Владимир Семенович читает на память:

…Ах, новость, да какая!

Музыка будет полковая!

Полковник сам ее послал.

Какая радость: будет бал!

Девчонки прыгают заране;

Но кушать подали. Четой

Идут за стол рука с рукой.

Теснятся барышни к Татьяне;

Мужчины против; и, крестясь,

Толпа жужжит, за стол садясь.

Он читает негромко, без малейшей приподнятости, декламации, и пушкинский стих вдруг оживает, начинает говорить и совсем по-новому звучать, наполняясь незамеченными до сих пор смыслом и красотою.

— Вот мы с вами не жили в той жизни, не бывали на дворянских балах, а представляем»: «Толпа жужжит, за стол садясь». Это делает слово! — говорит Владимир Семенович классу, а потом, резко повернувшись к Борису, замечает:

— Любить нужно слово, молодой человек! Любить!.. Н-ну-с! Обрисуйте мне образ Онегина. Это, по-моему, как вы говорите, задавали!

До чего ж это тяжко, когда хочешь сказать, а не можешь — не хватает слов! А еще хуже, когда и сказать нечего!

— Евгений Онегин… — начал Борис, переминаясь с ноги на ногу, — Евгений Онегин — главный герой гениальной поэмы Пушкина.

— Не поэмы, а романа в стихах, — поправил Владимир Семенович.

— Романа в стихах, — как эхо, повторил Борис и откашлялся, соображая тем временем, о чем же ему говорить дальше. — Родился он… э-э-э… «родился на брегах Невы»… Отец его был барин, помещик, и дал сыну аристократическое образование… Он обладал умом.

— Кто обладал умом? — спросил учитель. — Отец или сын?

— Сын.

— Из вашей фразы можно понять и так и этак. Потом, что это за язык? «Он обладал умом»… Должен вам заметить, я не первый раз слышу от вас это слово. И один герой обладал умом, и другой герой обладал умом. Слова! А за ними — ни мысли, ни понимания. А еще чем он обладал?.. А откуда это видно? Чем это объясняется? И что из этого вытекает? Какую роль это играет в сюжете произведения? И, кстати, может быть, вы подыщете какой-либо другой глагол? «Обладал»… Нехорошо! Сухо!

Так, с грехом пополам, поминутно «экая» и покашливая, Борис рисовал некоторое подобие Онегина. Но подобием Владимир Семенович удовлетвориться не хотел, и обмануть его было трудно.

— Что ж это, молодой человек? — спросил он, берясь за ручку. — Думали: раз спросил учитель — можно не учить? Так-с?

— У него сегодня доклад, — среди общей тишины раздался робкий голос Вали Баталина.

— Доклад? — переспросил Владимир Семенович. — Какой доклад?

— По математике. О Лобачевском, — ответил Борис.

— Ах, о Лобачевском! Причина вполне уважительная! По этому случаю я вам поставлю два балла, молодой человек!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Полина Антоновна любила свой учительский коллектив и сжилась с ним. Пусть это были разные люди, иной раз очень разные — и энтузиасты, отдающие душу, и «урокодавцы», совмещающие в двух, а то и в трех школах, — но с годами между ними, возникло что-то общее, сблизившее их. Привыкли понимать друг друга с полуслова и в короткие встречи на переменах оценивать то или иное событие, нарушившее нормальный ход жизни; или в свободный час, попросту именуемый «окном», поспорить об ученике, плохом или хорошем, о том, как же нужно его в конце концов понимать, о своих удачах и неудачах в работе с ним; или затеять дискуссию о больном педагогическом вопросе, посетовав попутно на неповоротливость министерства и нехорошую, затянувшуюся оторванность от жизни школы Академии педагогических наук; или поделиться своими впечатлениями о прочитанной книге, о последнем занятии политкружка, о виденном спектакле.

Здесь же, в учительской, спустившись со вздохом на мягкий диван, можно было в беседе с товарищем пожаловаться на здоровье, на усталость, на безмерную тяжесть педагогического труда, на непонимание этого многими и многими, которым нужно бы это понимать и ценить, посоветоваться о том, как лечить больные ноги, на которых приходится часами стоять в классе, поговорить о личной жизни, о жизненных наблюдениях и впечатлениях, событиях и происшествиях, о том, как то или иное событие отзывается на детях, на молодежи, — и вот, смотришь, снова разговор вернулся к своему, к основному, дорогому и близкому — к работе.

Так постепенно, годами, создавалось то чувство локтя, которое сплачивало ядро учительского коллектива. Из него уходили одни, приходили в него другие, но чувство локтя сохранялось. Некоторые из новых учителей были неудачны, другие, наоборот, интересны и приносили в коллектив, в его традиции что-то свое.

Так, очень неудачным оказался преподаватель психологии Иван Петрович Рябцев, маленький, невзрачный на вид, с тонким, пискливым голосом, казавшимся совсем детским по сравнению с басами его учеников. Проходя по коридору во время уроков, можно было безошибочно определить, где ведет урок Иван Петрович, — из его класса всегда несется сплошной шум, гул и крики. Полине Антоновне еще не приходилось иметь с ним дела — психологию ее «воробышки» будут изучать только на будущий год, в девятом классе. Но об Иване Петровиче шли разговоры в учительской, шла речь и на педсовете, и директор на одном из районных собраний сетовал на педагогические вузы, выпускающие зачастую совершенно неподготовленных и неприспособленных учителей, не знающих, как приступиться к делу.

Очень ценным пополнением коллектива был пришедший в этом году Сергей Ильич Косарев, преподаватель физики. Подвижной и деловитый, он был врагом всяких сентиментальностей с учениками и в основу своей работы положил правило, что с ребят нужно больше требовать и больше их занимать.

Раньше физику в школе вел старичок, доживавший последние годы, слабый и равнодушный ко всему. Сергей Ильич застал в физическом кабинете полное запустение: шкафы без стекол, приборы без подставок, электрораспределительный щит, который не действовал. Вот он и начал, как он говорил, подражая Василию Теркину, «сабантуй». Он все вычистил, привел в порядок и стал добиваться у директора средств на остекление и дооборудование физического кабинета. Директор хитро улыбался, делая в смете свои пометки карандашом, но Сергей Ильич оспаривал эти пометки, отстаивая каждую цифру и утверждая, что ему совесть не позволяет держать физику в черном теле.

С некоторым сокращением сметы Сергей Ильич в конце концов согласился, но не смирился и, продолжая «сабантуй», стал дооборудовать кабинет своими силами: сам отремонтировал электрораспределительный щит, потом купил рубанок, молоток, пилу-ножовку и в маленькой комнатке при физическом кабинете в нерабочее время с помощью учеников стал изготовлять подставки к приборам.

Зинаида Михайловна, преподавательница истории, начинала свою учительскую карьеру иначе. Старичок директор, под начало которого она была назначена, подвел ее к зеркалу и сказал:

— Голубушка! Ну, посмотрите на себя! Ну, разве можно с таким добродушным личиком к ребятам идти? А ну, сдвиньте брови! Больше! Еще больше! Вот так!

Но, как ни старалась Зинаида Михайловна сдвигать свои непослушные брови, серые с ясной голубизной глаза ее смотрели из-под них весело и светло. И говорила она не только словами — говорила глазами, бровями, движением складок на лбу, всем своим живым и выразительным лицом.

Вот за глаза, за улыбку и выразительность, за горячность и живой интерес ко всему и полюбилась Полине Антоновне эта белокурая энергичная женщина. Иная уйдет в свой предмет, в свои уроки, и ни до чего другого ей нет дела. А этой все нужно, все интересно, и все она, кажется, повернула бы по-своему. Пришла она в школу тоже сравнительно недавно, но уже вошла в коллектив как старый товарищ. Член партии, она сначала вела политкружок для технических работников, — вела, как они отзывались, живо и интересно, — а в этом году ее избрали секретарем школьной партийной организации. Постепенно она становилась душой коллектива. Директора учителя все-таки стеснялись и немного побаивались, а к Зинаиде Михайловне можно было прийти с любым вопросом, и она на любой вопрос отзывалась со всей непосредственностью своей открытой и приветливой натуры.

Роднило Полину Антоновну с молодой учительницей и сходство во взглядах. «Не будьте попугаями! Учитесь думать!» — требовала Зинаида Михайловна от своих учеников, как требовала этого и Полина Антоновна. Зинаида Михайловна добивалась от них понимания исторических явлений, причинных связей и закономерностей этих явлений и, самое главное, убежденности.

Зинаида Михайловна отвечала Полине Антоновне полной и горячей взаимностью. Сама не зная устали в работе, она не любила людей бесстрастных, бездумных, отбывающих часы, и многим молодым учительницам, не вошедшим еще во вкус своего дела, ставила в пример Полину Антоновну. Зинаиде Михайловне нравилась принципиальность Полины Антоновны, широта ее взглядов, ее умение постоять за свое, беззаветная, почти жертвенная преданность работе и в то же время умение попросту, по-человечески, несмотря на свои годы, и пошутить и посмеяться.

Она прямо обожала Полину Антоновну за умение подойти к детям, поговорить с ними и задуматься о них. Из какого-нибудь мелкого происшествия, столкновения на перемене у Полины Антоновны возникали разговоры и знакомства с ребятами любых классов, в которых она и не преподавала и до которых ей как будто бы не было никакого дела. А она выпытывала в этих разговорах какое-то признание и какую-то деталь биографии у надоевшего всем «хулигана» и, при случае, вставляла вдруг замечание, заставлявшее поглядеть на этого ученика совсем с другой, неожиданной стороны.

— Смотрю я на вас, — заметила ей как-то в дружеской беседе Зинаида Михайловна, — вы детей любите, как собственных!

— А кого же тогда любить? — ответила та, а потом, с неожиданно прорвавшейся ноткой грусти, добавила: — Дети меня спасли, Зинаида Михайловна! Вы же знаете мое горе?

— Знаю.

— Единственный сын был. И вся моя жизнь была в нем. Заболеет бывало — кажется, не выдержу, не перенесу. И когда он погиб… Кто мне помог выдержать это? Дети!

Они подружились, две учительницы, молодая и старая, и часто беседовали по душам. Зинаида Михайловна многое знала о работе Полины Антоновны, знала о математическом кружке и предстоящих там интересных докладах. Она даже собиралась пойти на это занятие кружка, но не смогла: как раз в этот вечер стоял ее отчетный доклад на бюро райкома партии, и на другой день, перед уроками, она с живостью расспрашивала Полину Антоновну:

— Ну, как вчера? Как доклады? Рассказывайте!

— Хорошо! Очень хорошо! — ответила Полина Антоновна. — Признаться, я даже не ожидала.

— Что?.. Как вели себя? — допытывалась Зинаида Михайловна.

— Вот это вам было бы интересно посмотреть! — с той же живостью отвечала Полина Антоновна. — Сказались характеры! Баталин великолепно дал математическую сторону — самое учение Лобачевского. Великолепно дал! Мне кажется, это вообще будущий математик. Но если бы видели, как он волновался! Он шел к столу, как на эшафот, у него дрожали руки, он боялся поднять глаза на своих слушателей и так и не поднял до конца доклада, говорил куда-то в пространство. И только когда кончил, точно спустился на землю и растерянно улыбнулся.

— Послушайте! — перебила ее Зинаида Михайловна. — А почему он у вас не в комсомоле?

— Говорила я ему! — ответила Полина Антоновна. — Улыбается и молчит… — А потом, подумав, добавила: — Это вообще очень сложный характер… Из хаоса рождающийся человек…

— Ну-ну! — сказала Зинаида Михайловна, собираясь слушать Дальше. — А Костров?..

— Вот за него я больше всех боялась! И вдруг… Вы представляете! Вышел совершенно спокойно, уверенно…

— Н-ну!.. Костров! Костров — это парень! — заметила Зинаида Михайловна. — Я не знаю, кем он будет, но это будет общественный человек. Вы знаете, как он ответил мне о «Коммунистическом манифесте»?

— А мне так вот ничего не ответил! — сказал прислушивавшийся к их разговору Владимир Семенович.

— Как? — удивилась Полина Антоновна. — Два дня назад вы его хвалили!

— Тогда похвалил, а вчера поставил двойку. Из-за вашего Лобачевского, уважаемая.

— Я вас не понимаю, Владимир Семенович. Лобачевский в математике, как Пушкин в литературе, был выразителем зрелости культуры русского народа. И если я поставлю кому-нибудь двойку и скажу: из-за вашего Пушкина!.. Не понимаю! Виноват ученик, а не Лобачевский!

— Да, но если ученика захватили в плен!..

— То есть как «в плен»?.. Владимир Семенович! А по-моему, вся наша работа заключается в том, чтобы захватить «в плен», «пленить», привлечь на свою сторону. И если ученик, выходя из школы, не знает, куда ему идти и что ему вообще интересно, — это приговор учителю. Значит, не сумел «пленить»!

Начался спор — один из тех споров, когда скрещиваются «предметы», интересы, направления мыслей и профессиональной устремленности. Полина Антоновна была убеждена, что в мужской школе главное место должны занимать точные науки, потому что ребята идут по преимуществу в технику. А у Владимира Семеновича это вызывало чуть ли не пароксизм ярости. Вскочив с места, он, как всегда в волнении, снял пенсне и, держа его перед глазами, заговорил:

— А что ваша техника значит без общего развития? Да и как можно говорить об этом в средней школе? Специализироваться они и в вузе успевают. Там специализация начинается! А в школе нужно формировать всесторонне развитого, образованного человека, гармонического человека. В школе создается человек, а не специалист. И нужно, чтобы он знал все, что полагается культурному человеку. А то так и уйдет с Большой Медведицей или, положим, с Лобачевским, при всем моем к нему уважении.

— Что же, значит, по-вашему, — тоже разгорячилась Полина Антоновна, — Лобачевский, математика вообще не воспитывает человека? Она важнейшие стороны его воспитывает!

— Именно — сто́роны, разрешите вам заметить! — не сдавался Владимир Семенович. — А человек?.. Его общий облик?.. Его мировоззрение, целенаправленность? Моральные критерии? Знание жизни и умение разбираться в людях? А значит, и внутренняя работа над самим собой!

— Послушаешь вас, товарищи, точно на вас весь мир держится! — вступила в разговор учительница географии. — А разве для полноты мировоззрения человеку не нужно знать лицо своей страны, лицо земли? Мировоззрение, разрешите вам сказать, — это очень сложное понятие!

— Ну, а тогда и о нас, маленьких людях, не забудьте! — улыбнулась преподавательница английского языка. — Без знания языков тоже не может быть культурного человека!..

Сергей Ильич был занят — просматривал классный журнал, но едва Владимир Семенович начал свою тираду, он стал прислушиваться и теперь решительным жестом захлопнул журнал.

— Ну, сабантуй начинается! — подшутила Варвара Павловна.

— А чего вы смеетесь? — так же решительно повернулся к ней Сергей Ильич — Да, сабантуй!.. Мне мамаша одна говорит нынче: «И зачем дети теряют время в вашей рабочей комнате на изготовление каких-то ручек для щеток. Неужели купить нельзя?» А мы говорим о мировоззрении, о формировании!.. Нам ломать все нужно! Человек формируется — разрешите сказать вам, Владимир Семенович, — во времени, а не абстрактно, для своего времени и для своей эпохи формируется. А у нас эпоха великих строек и электрификации, атомная эпоха начинается. У нас техника на каждом шагу — от домашнего утюга до реактора. А где основа техники?

— Физика! — в том же шутливом тоне подсказала Варвара Павловна. — Сергей Ильич прямо локтями распихивает место для своей физики.

— И плохо распихивает! — еще больше распаляясь, набросился на нее Сергей Ильич. — Будь моя власть, я бы все ваши гуманитарные науки на пятьдесят процентов сократил.

— Почему не на сто? — усмехнулся Владимир Семенович.

— Хватит и на пятьдесят! И педагогику вашу — по книжечкам да по учебничкам, отсюда и досюда — всю перекроил. Да, да! Труда нужно больше, работы, самостоятельности!

— Товарищи! О чем вы спорите? Даже смешно! — сказала наконец внимательно слушавшая всех Зинаида Михайловна. — Мы все делаем одно дело. Каждый из нас оттачивает ту или иную грань в личности человека, и история, кстати сказать, тоже играет в этом крупнейшую роль. Одна грань может быть меньше, другая больше, но каждая нужна, каждая создает тот психологический рисунок, по которому мы формируем сознание будущего человека коммунистического общества. Здесь не может быть спора! Тут вопрос о том: как это сделать? Как тоньше, чище отшлифовать эти грани, чтобы они сверкали.

— И другой вопрос, — не унимался Сергей Ильич, — какую грань делать больше, какую меньше. А от этого весь этот самый психологический рисунок зависит.

В это время прозвенел первый звонок, и учителя стали разбирать журналы.

— Да, но разговор-то у нас начался с Кострова, — сказала Полина Антоновна. — Вы все-таки его недооцениваете, Владимир Семенович.

— Скажите попросту: придираюсь! — съехидничал Владимир Семенович.

— На воре, видно, шапка горит! — усмехнулась Зинаида Михайловна, легким движением доставая нужный ей журнал. — Нет, что ни говорите, быстро растущий мальчик. Другого ведь с места не сдвинешь, не растормошишь. А Костров… Он, как Гвидон, не по дням, а по часам растет.

— Это вы говорите потому, что Костров по вашему предмету… так сказать… — хотел что-то ответить ей Владимир Семенович, но она укоризненно поглядела на него.

— Владимир Семенович! Я вас не понимаю! При чем здесь предмет?.. Нельзя же решать все так узко, по-цеховому. Можно любить предмет и нужно любить свой предмет, но за предметом нельзя забывать человека, ученика! В конце концов не дети для предмета, а предмет для детей.

— Ну, простите!.. — попробовал было возразить Владимир Семенович, но Зинаида Михайловна его тут же перебила:

— И прощать нечего! Я знаю, что вы хотите сказать: предмет несет в себе свои требования.

— И свои прелести, — добавил Владимир Семенович.

— И с этим согласна! Но их донести нужно до детей, эти прелести. Чтобы они их полюбили, пеняли и приняли. А если они превращаются в жупел…

— Товарищи! Что же вы? — раздался вдруг голос вошедшего завуча. — Сейчас будет второй звонок, а вы занимаетесь разговорами!

Не закончив спора, учителя стали быстро расходиться по классам. До четвертого этажа Полине Антоновне пришлось идти с Зинаидой Михайловной; и по пути она сказала ей о несговорчивом литераторе:

— Ведь это же ворчун! Я его давно знаю. Он милейший человек и великолепный учитель. В литературу свою влюблен до помрачения. Но он просто ворчун. И вся жизнь у него такая!

— А именно?

— Да так… Когда-то, в молодости, он сам, кажется, пробовал писать, напечатал даже два рассказа. А потом пошли неудачи. Но они разочаровали его, пожалуй, больше в себе, чем в литературе. К ней у него, как видите, сохранилась святая и требовательная до щепетильности любовь. И в личной жизни что-то было… Одним словом, мечта не сбылась, любовь не удалась… Неудачи! Ну, в конце концов это его личное дело!

А «ворчун», растревоженный этим разговором, таким неожиданно горячим и по-товарищески прямым, тоже взял журнал и тоже пошел в класс. Привычным кивком головы он поздоровался с учениками, сказал обычное: «Садитесь, молодые люди», отметил отсутствующих и начал опрос. Он делал все, что надо, что нужно было делать, потому что это была его обязанность, но ребята заметили, что урок сегодня идет как-то по-особенному: Владимир Семенович не так резок и часто, точно забывшись, смотрит куда-то через головы учеников…

* * *

День начинался как обычно.

Восьмой «В» дежурил по школе, и Полина Антоновна пришла в половине восьмого утра. Без четверти восемь все ее «воробышки» тоже были в сборе, и Феликс, староста класса, стал раздавать им красные повязки. Но когда он расставлял ребят по постам, то получилось первое недоразумение. В расписании, составленном Феликсом, оказались пропущенными некоторые посты, — пришлось перестраиваться на ходу. Тогда возник спор — одни не хотели уходить с тех постов, на которые они были назначены по расписанию, другим, наоборот, их новые места нравились больше, чем старые. Феликс не сумел быстро и решительно подавить эти разногласия и, благодушно улыбаясь, посматривал то на одних, то на других.

— Ну, народ! Народ! Ну, давайте ж как-нибудь!..

Но улыбка на «народ» не действовала, а твердости Феликс не проявил.

Наконец все было улажено, и неразрешенным оставался только вопрос о дежурствах в туалетных комнатах. Вася Трошкин, а глядя на него и Витя Уваров, на которых по новому расписанию падала эта неприятная обязанность, упорно от нее отказывались.

— А почему я должен там дежурить? — кипятился Вася. — То ты меня в буфет назначил, а теперь… Здрассте!

— Ну, раз нужно! Так получилось! — видя беспомощность Феликса, поддержал его Борис.

— А почему меня? — не сдавался Вася. — Что я — хуже других? Почему меня?

Спор затягивался, а время подходило к восьми, и Полине Антоновне пришлось вмешаться самой: в восемь все дежурные должны быть на местах.

В восемь — впуск в школу. В восемь открываются ее двери, в восемь включается школьное радио, в восемь появляется директор и, заложив руки назад, встречает учащихся.

Полине Антоновне нравилась эта традиция, установленная, вернее, восстановленная, после войны, — с тех самых пор, как Алексей Дмитриевич, вернувшись с фронта, пришел опять в школу. На громадном полотнище — текст присяги молодогвардейцев своему народу, по сторонам — скульптуры Олега Кошевого и Зои Космодемьянской, перед ними — директор, дежурный педагог и дежурный ученик с красными повязками на рукавах. Мимо них, под звуки марша, один за другим идут ученики, и каждый, от самого большого до самого маленького, поклонится директору, и каждый почувствует на себе его внимательный взгляд. Полина Антоновна была убеждена, что этим взглядом уже закладывается зерно того порядка, по которому должен быть проведен начинающийся день.

В восемь часов семнадцать минут по всем этажам раздается передаваемая по радио команда:

— На зарядку, стройся!

Начинается зарядка — длинные ряды мальчиков приседают и поднимаются, разводят руки, раскачиваются направо и налево. Полина Антоновна помнила, скольких трудов стоило ввести эту зарядку после войны, зато ее новый, собранный из разных школ класс принял ее почти с самого начала как что-то незыблемое.

Таким же твердо установленным порядком все шло и в этот день. Так же прошел впуск в школу, зарядка. Начались уроки. На переменах весь восьмой «В» был на постах. С красными повязками на рукавах «воробышки» дежурили в вестибюле, на лестницах, в коридорах — везде, где это было установлено расписанием. Но на большой перемене случилась беда.

Саша Прудкин плохо выучил дома физику и боялся, что его могут спросить — может быть, даже сегодня, сейчас, прямо после перемены. Поэтому, отправляясь дежурить на площадку второго этажа, он на всякий случай захватил учебник. Сначала все шло хорошо. Ребята не толпились, не бегали по лестнице, не катались по перилам. Но потом Саша подумал, что скоро будет звонок, начнется физика. Он вытащил из-под тужурки учебник и стал читать. Воспользовавшись этим, кто-то из малышей решил скатиться по перилам, упал и расшиб голову.

Саша спохватился, когда услышал крик. Пострадавшего тут же отвели к врачу, сделали перевязку и отправили домой.

Сашу Прудкина действительно спросили по физике. Он с перепугу забыл и то, что знал, и получил двойку. А на следующей перемене была объявлена экстренная линейка всей школы. На линейку пришел директор, объявил о случившемся и в присутствии всех приказал восьмому «В» снять красные повязки.

— Право дежурить по школе — это честь! — сказал он. — Этим правом могут пользоваться только те, у кого есть чувство ответственности. А у кого такого чувства нет, должен еще завоевать себе это право!

Бориса это событие ошеломило больше, чем в свое время обидный проигрыш восьмому «А», тем более что дежурство на оставшуюся часть дня директор передал тому же восьмому «А». Он ничего не видел вокруг, когда снимал с рукава красную повязку, значение которой понял только теперь. В волнении, как назло, дернул не за тот конец завязки, и из петли получился тугой узел, и чем больше торопился Борис, тем узел туже затягивался.

— Кто там задержался? — ни весь зал спросил директор, устремив взгляд в его сторону. — Снять повязку!

Вот теперь Борис почувствовал, что значит честь класса. Ему стыдно было стоять на виду у всех и слушать бичующие слова директора, стыдно было поднять глаза, стыдно было снимать свою повязку да еще передавать ее, как нарочно, Прянишникову.

Следующим уроком был английский язык, но Борису сейчас было не до него. Он сидел и думал: кто виноват во всем случившемся?

Конечно, Саша виноват. Действительно: «Стоишь на посту, так стой!», как написал в своем экспромте Сухоручко:

Саша, Саша!

Где зоркость ваша?

Стоишь на посту, так стой!

А разве этот «артист» Сухоручко не подрывает честь класса каждый час и каждую минуту? И разве он, Борис, не участвует в этом? Почему он в ответ на болтовню Сухоручко только помалкивает да посмеивается, а то и сам вдруг примет в ней участие?

Борис сделал усилие над собой, чтобы вдуматься в смысл того отрывка, который сейчас переводили в классе. Но отрывок никак не вязался с тем, что бродило у него в голове. А то, что бродило, было чрезвычайно важно и потому взяло верх и овладело всеми мыслями Бориса.

Кто же виноват?

Разве в разного рода событиях, которые то и дело совершаются в классе, бывает замешан один Сухоручко? А Вирус? А тот же Саша Прудкин? А Усов и Урусов? А остальные ребята? Как они, остальные ребята, отвечают на эти события?

Вот Вася Трошкин на глазах у всех разорвал тетрадь, потому что Полина Антоновна поставила ему не тот балл. Борис видел, как дрогнула тогда какая-то жилка на лице Полины Антоновны, а что он сказал Васе? Что сказали ему остальные ребята, весь класс? Чем они помогли Полине Антоновне? Только Игорь Воронов после того урока колюче посмотрел на Трошкина: «Я тебя, знаешь что?.. Я тебя из школы бы выгнал за это!»

«Все виноваты! — решил Борис. — Была бы у нас настоящая сознательность, ничего бы этого не получилось».

Это он и высказал на чрезвычайном классном собрании, созванном тут же после уроков. Ему возразил Игорь:

— Самотек и обезличка! Дисциплина от руководителя зависит, а у нас староста только улыбается.

Но Борис упорно отстаивал свою мысль, и у них получилась горячая перепалка. Каждая из сторон была в чем-то права, в чем-то не права, и председательствовавший на собрании Витя Уваров никак не решался прервать их. И тогда, не спрашивая слова у председателя, поднялся Рубин и авторитетно, медленно, никак не отвечающим горячности момента тоном, сказал:

— А я полагаю… я полагаю, это пустая дискуссия и что говорит Костров — глупость. Как это все виноваты? Все виноваты — значит никто не виноват. А это неверно! Ученик совершил проступок, ученик нарушил свой долг, ученик подвел весь класс. Мы должны сейчас говорить об этом ученике. Мы должны добиться, чтобы он осознал, мы должны вынести о нем решение, мы должны…

— Должны, должны… Надоел ты со своим «должны»! — неожиданно и, как всегда, возбужденно выкрикнул Вася Трошкин.

Рубин повел на него глазами, но не успел сказать ни одного слова, как со всех сторон посыпались такие же горячие выкрики:

— Ему только решения выносить!

— А сам-то он все осознал?

— Поучать любит, а сам…

— А почему у нас комсомольцы примера не подают?

— А почему в комсомол мало вовлекают?

— Подождите, подождите! Ребята! Берите слово! — стараясь перекричать всех, взывал растерявшийся Витя Уваров, председатель собрания.

Сло́ва никто не брал, но крики не утихали. Среди этого шума вдруг поднялся Сухоручко.

— «Ученик совершил… ученик нарушил…» Ты же о товарище говоришь! Как можно?

— А кто же совершил? — обороняясь, спросил Рубин.

— Саша Прудкин совершил! Саша Прудкин нарушил! А не просто — «ученик».

— Правильно, Эдька! — поддержал его Борис. — Мы вот говорим: «Сухоручко! Сухоручко!» А знаешь что? Как товарищ он, может быть, лучше, чем ты! — сказал он, обращаясь к Рубину.

Все опять страшно зашумели, и Витя Уваров в отчаянии поднял над головою обе руки.

— Ребята, тише! Давайте по порядку!

Но порядок устанавливался с трудом. Видно было, что слова Рубина чем-то действительно очень растревожили ребят. И они говорили и говорили, может быть, в первый раз так откровенно и смело!

* * *

Когда Рубин после этого собрания пришел домой, мать ахнула.

— Лева! Что с тобой?

— Ничего…

— Что случилось?

— Ничего!

— На тебе лица нет!

— Я сказал — ничего!

Не удостоив мать больше ни словом, Рубин поехал в музыкальную школу, а вернувшись оттуда, сел за уроки.

Усилием воли он подавил в себе мысли о только что пережитом и, как всегда, отлично сделал уроки — все, от начала до конца. И только когда он разделся и лег, чувства, которые он целый день сдерживал в себе, нашли наконец выход, и Рубин со стоном закусил подушку.

Умом он понимал, что сердиться на ребят невозможно. Но в то же время из глубины души поднималась такая буря протеста, в которой совершенно терялся трезвый, но слишком слабый сейчас голос разума.

«К носу гирьку нужно привесить, чтобы не задирался».

«Как секретарь плохо работает, только жалуется, что ему не помогают. А сам подходит сухо, с закрытой душой. Вовремя не говорит как товарищу, а бережет до собрания и начнет крыть, чтобы свою руководящую роль показать».

«Очень искусственный. Что он думает — не поймешь».

«Ученик отвечает, ошибся в чем-нибудь, не так выразился, а он усмехается. Главное — не смеется открыто, а усмехается…»

Одна за другой вспоминались Рубину эти безжалостные в своей прямоте реплики, обрушившиеся на него, словно лавина, и голоса ребят, узнанные и неузнанные, и среди них громче всех звучал задиристый голос Васи Трошкина. Потом выплывало лицо Сухоручко с его прямым вопросом: «Ты же о товарище говоришь! Как можно?» И слова Бориса Кострова о том же. Но к Борису Рубин относился несколько по-особенному: он считался с ним и, в глубине души побаиваясь его, думал привлечь на свою сторону. Поэтому раздражение, поднимавшееся в сердце Рубина, искало того, на кем бы оно могло сосредоточиться — на Васе ли Трошкине, зловредном Вирусе, уж сколько раз проявлявшем свое непочтение к нему, Рубину, «политическому руководителю класса», или на Игоре, или, пожалуй, больше всего на Полине Антоновне. Ее неотступный глаз преследует его на каждом шагу и не дает ему развернуться и показать себя.

Это она своим постоянным вмешательством лишила его привычных похвал и создала тем самым возможность такого явного бунта против него, Рубина, и его авторитета.

И это несомненно она настроила против него и Вадима Татарникова, который воображает, что он уж очень хороший секретарь!..

Так, в бессоннице и едких думах, определился у Рубина главный вывод, который он сделал для себя из всего совершившегося: «Ладно! Посмотрим, как вы будете без Рубина обходиться!»

Вывод этот был злой и неискренний. В самой глубине своей души Рубин все-таки никак не мог допустить, что без него могут обойтись и кем-то его заменить. Да и кем?

Феликс?.. Лапша, безликая личность.

Витя Уваров?.. Куда ему! Со стенгазетой и то не справляется.

Вирус?.. Рост небольшой, а шуму много. Но — трус. Сам лезет в драку, а трус. И учится плохо.

Игорь?.. Молодой комсомолец, только что принят и невыдержанный, много о себе думает.

И так опять оказывалось, как у Собакевича, все окрашенным в одну краску: этот — дурак, тот — подхалим, а третий никуда не годится. Заменять его, Рубина, было некем.

Оставался Борис. Против Бориса он ничего выдвинуть не мог.

Но против Бориса было другое — успеваемость. Хотя и лучше он стал учиться, все-таки до него, до Льва Рубина, далеко! А руководитель комсомольской организации должен быть примером. На это и рассчитывал Рубин.

Когда он на другой день пришел в школу, под глазами у него обозначились синие полукружия и на лице еще больше была заметна печать утомленности. Но он был, как всегда, выдержан, подтянут и получил две пятерки подряд — по химии и по истории. На большой перемене он подошел к Полине Антоновне и, посматривая на нее исподлобья недружелюбными глазами, сказал, что он думает собрать комсомольское собрание.

— Очень хорошо! — согласилась Полина Антоновна. — После такого события — обязательно!

А на комсомольском собрании Рубин вместо всякого разбора задач, вставших перед классом, выступил с неожиданной для всех просьбой об освобождении его от обязанности секретаря.

— Самое время! — не выдержав, вмешалась Полина Антоновна. — Лева! Класс оказался в таком положении, а вы…

— Вот потому я и ставлю этот вопрос, что класс оказался в таком положении! — не поднимая глаз, ответил Рубин. — Значит, руководство мое было плохое, авторитета среди ребят я не сумел завоевать… Вот и прошу…

— Значит, руководил плохо, а теперь бежать? — спросил Борис. — Не беспокойся! Нужно будет, мы сами тебя снимем.

— И еще в личное дело запишем! — подсказал Витя Уваров. — А сейчас не о том разговор.

— Да что ты его уговариваешь? — выкрикнул Вася Трошкин. — Не хочет — пусть выкатывается, мы другого выберем.

— А на что нам это нужно? — возразил Борис. — Снимать да выбирать. Сейчас работать нужно, класс нужно вытягивать. Помните, что директор сказал?

— Он сказал: мы еще должны завоевать свое право дежурить в следующий раз, — закончил за него Игорь Воронов. — Значит, мы должны его завоевать! А если так… Тогда, значит, Трошкин прав — Рубина снимать нужно. Не сумеет он поднять ребят. Он карьерист, он о себе только думает.

Рубин побледнел. Для него было совершенно неожиданно все. И теперь было ясно, что спасение для него сейчас в обратном: доказать, что он не карьерист, что он думает совсем не о себе, а о классе.

Собрав все силы, Рубин посмотрел на притихших комсомольцев и сказал:

— Вы как хотите, ребята, а это неверно. У меня вне школы ничего нет. Я все силы отдаю классу… как умею! Плохо — снимайте и выбирайте другого. А доверяете — давайте работать и вытягивать класс. Это Борис правильно сказал, в этом сейчас самое главное. И прежде всего должны мобилизовать себя на это комсомольцы, должны показать свою авангардную роль. Нам дежурить через две недели. Чтобы за это время у нас не было ни одной двойки. Чтобы у нас не было никаких происшествий, никаких замечаний чтобы не было. Проведем соревнование на чистоту, чтобы в классе — ни одной бумажки! Что еще?.. Стенная газета чтобы в этом приняла участие. Уваров подает тут разные реплики, а сам работает, как… Никак он не работает! От праздника до праздника, юбилейная газета у нас получается. А она должна быть боевой и принципиальной!

Полина Антоновна, сидя на задней парте, внимательно следила за ходом дела, готовая вмешаться, как только в этом будет необходимость. Но необходимости не было. Полина Антоновна отмечала горячность Васи Трошкина, прямолинейную принципиальность Игоря Воронова и думала над позицией Бориса Кострова. Но раньше всего ее заинтересовал внезапный перелом в настроении Рубина. Он кончил теперь тем, с чего должен был начать: что нужно делать, чтобы еще лучше организовать класс, чтобы снять позор, который лег на него. И комсомольцы стали понемногу откликаться на эту программу, сначала с настороженностью, с неостывшей, может быть, еще враждебностью, потом все более и более искренне и по существу. Они поднимались, и каждый предлагал что-то свое, какое-то мероприятие, лишь бы на ближайшее время поднять успеваемость, предотвратить возможность каких бы то ни было происшествий и обеспечить себе право на следующее дежурство.

— Чтобы все было — во! Как колокольчик! — услышала Полина Антоновна на лестнице возбужденный голос Васи Трошкина, когда ребята после собрания побежали домой.

Но Вася первый же после этого получил двойку по физике, и все ребята набросились на него, как коршуны.

Зато Борис как раз в это время отличился по литературе.

После полученной за «Евгения Онегина» двойки он дал себе слово литературу выправить. Ведь нельзя же сказать, что он не любил ее — не предмет, а самую литературу. Да и предмет. Он недолюбливал Владимира Семеновича, но преподавание его начинало Борису нравиться. Новым для него, да и для всех ребят было стремление Владимира Семеновича связать преподавание с экскурсиями в Третьяковскую галерею и даже с музыкой. Так, например, очень хорошо прошел вечер «Пушкин в музыке». Привлекла ребят и такая форма работы, как писание рецензий на сочинения товарищей.

Теперь, садясь за уроки, Борис начинал с литературы и не брался ни за что другое, пока не сделает по литературе все, что нужно. Так он проработал «Бориса Годунова», «Медного Всадника», и когда пришлось писать домашнее сочинение, Борис получил за него четыре.

Потом перешли к Лермонтову. Уже в мастерском чтении его лирики и в объяснениях Владимира Семеновича вставал образ мятежного певца, образ борца, в котором бродили могучие, ищущие применения силы, и его тяжелый разлад со своим мрачным временем.

«Печально я гляжу на наше поколенье…»

Но особенно заинтересовал Бориса разбор «Героя нашего времени». Он и раньше читал это произведение. Но тогда его интересовало похищение Бэлы, история с Азаматом и приключения Печорина в Тамани. Ничего другого он тогда не заметил. А теперь в той же самой «Тамани» он обнаружил значительную фразу, которая вдруг перекликнулась с тем, что говорил поэт о своем поколении в горькой «Думе»: «Да и какое мне дело до радостей и бедствий человеческих?» Теперь Борис осуждал уже Печорина и за историю с Бэлой, и за Максима Максимыча, и за то, что он себя так нехорошо вел по отношению к Вере, к княжне Мэри и вообще занимался всякими пустяками. Такой молодой, полный сил, и писать мог, и дневники вел, а пустоцвет, «нравственный калека», как Печорин сам назвал себя в своем дневнике.

«Зачем я жил, для какой цели я родился?..»

Борис с интересом слушал Владимира Семеновича, — объяснения, цитаты из Белинского. И когда Владимир Семенович вызвал его к столу, он обстоятельно проанализировал образ Печорина, а отвечая на дополнительный вопрос, провел сопоставление его с Онегиным. Это было особенно важно — что общее у них и в чем их различие? Скука, разочарование… Но какие они в то же время разные! И как за безнадежным эгоизмом Печорина скрывается иная глубина осуждения той жизни, в которой ему пришлось жить. И большее страдание!

— И большее страдание! — повторил Владимир Семенович. — Хорошо, молодой человек! Садитесь!

За этот ответ Борис получил пять, первую пятерку по литературе в году, и был очень рад, что в такое решающее время не подвел свой класс.

И все ребята в эти дни стремились делать все как можно лучше: старательно кланялись директору на утренней встрече, старательно делали зарядку, следили друг за другом, чтобы все было хорошо и безупречно. Когда Сухоручко, смастерив из проволоки очки, стал вертеть ими на уроке, словно крыловская мартышка, Борис вырвал их у него и смял. У Саши Прудкина под партой оказались клочки изорванной бумаги, — его заставили собрать их и вынести. Витя Уваров решил выпустить специальный номер «Голоса класса», и ребята, оставшись после уроков, устроили «час заметки» — каждый написал то, что он находил нужным и важным.

Весь класс волновался: разрешит ли директор очередное дежурство или не разрешит? А когда накануне разрешение было получено, то на другой день, уже без четверти восемь, все ребята с выглаженными повязками на рукавах стояли по своим постам!.

После этого дежурства приказом по школе директор объявил восьмому классу «В» благодарность.

* * *

Еще в прежней школе Баталин с завистью, бывало, смотрел на шумную возню ребят. В глубине души он всегда тянулся к веселью и непосредственности. Валя чувствовал, что он какой-то другой — непохожий на остальных, и ему очень хотелось быть как все. У него только ничего не получалось из этого.

Поэтому переход в новую школу для него был связан с затаенными планами: новая школа — новые ребята, новая жизнь. Вот почему в первый же день он пошел даже на то, чего раньше боялся как огня, — согласился играть в футбол. Неудача в этой злосчастной игре была для него неудачей в жизни — он оказался посмешищем класса. Сухоручко назвал его «манюней», и все махнули на него рукой. Так по крайней мере казалось Вале.

Потом Полина Антоновна заговорила с ним о комсомоле, и Валя снова загорелся. Он даже осмелился заглянуть в класс, в котором происходило комсомольское собрание: Рубин что-то говорил, а ребята слушали. Когда все обернулись на открывшуюся дверь, Валя испугался и поспешил ее закрыть.

Ему захотелось быть с комсомольцами и обсуждать с ними какие-то важные вопросы. Он долго не решался заговорить с Рубиным об этом своем желании, а когда заговорил, то получил ответ, который его испугал.

— Ты?.. — Рубин удивленно посмотрел на него. — Какой из тебя комсомолец?

Вспыхнувший было огонек снова потух для Вали, и больше он о комсомоле уже не думал.

Теперь загорелся новый огонек — математика, Лобачевский…

Работа над Лобачевским открыла Вале новый мир. Математика потеряла для него школьную ограниченность. Как когда-то, забегая вперед, он постигал сущность деления или перенимал у старших товарищей умножение больших чисел с нулями посредине, так теперь он сидел над книгой Костина «Основания геометрии», решив проработать ее, сколько бы времени на это ни потребовалось. А прочитав афишу о цикле лекций по математике при Московском государственном университете, он так же категорически решил прослушать эти лекции, все до единой. Ему даже не нужно было раздумывать над программой этих лекций, достаточно было прочитать ее, чтобы загореться: «Что такое счет?», «Кривые второго порядка», «Элементы комбинаторики», «Числа ряда Фиббоначи». Что стоило хотя бы одно это последнее название: «Числа ряда Фиббоначи». В нем все непонятно, но в этом и был главный интерес. «Фиббоначи»!

И вот Валя в университете!

Там, за Москвой-рекой, на Ленинских горах, растет новое, устремленное ввысь здание университета, но и это, старое, для Вали полно величия и славы и самых безграничных надежд. «Московский ордена Ленина Государственный университет имени Ломоносова», — читает Валя на его фронтоне. Он входит за чугунную решетку и смотрит на памятник его великому основателю. Мимо Вали взад и вперед снуют ребята, девчата, почти такие же, как он, ну, может быть, немного постарше. Но не всегда же он будет несчастным восьмиклассником? Во всяком случае, вот он и сейчас идет, отворяет массивную дверь, н никто его не останавливает, а если кто остановит, он сумеет ответить, как нужно. Он идет на лекцию!

«Сосчитать — это значит поставить некоторое количество предметов во взаимно-однозначное соответствие с натуральным рядом чисел».

Валя с удовольствием записывает эту мудреную формулировку, которая после лекции уже не кажется такой мудреной. Дальше оказывается, что можно сосчитать бесконечное множество и что в бесконечных множествах целое может равняться своей части. Это так же не укладывается в голове, как в свое время геометрия Лобачевского, но и это было доказано так просто и, как Полина Антоновна говорила, изящно, что приходилось только удивляться гибкости человеческой логики.

«Числа ряда Фиббоначи» Валю разочаровали. Сплошь формулы!

Особенно заинтересовали Валю «Кривые второго порядка». Эта тема так и осталась в его сознании как жемчужина математической мысли. Она привлекала своей таинственностью.

На одной из лекций Валя услышал поразившие его слова: для геометра неважно, что такое точка. Пусть этой точкой будет колесо или шар диаметром в целый километр, а линиями между подобными точками — трубы такого же диаметра, но геометрия для них останется той же. Важна логика и последовательность в рассуждениях.

Это было необычайно! Чертеж терял свое вещественное значение и становился простой иллюстрацией. Логика отрывалась от видимого, материального и начинала жить сама по себе.

Такой ход мысли отвечал потребностям замкнутой натуры Вали. «Логика — это все!» — решил он и стал признавать только логику, как мерило всего, что есть на свете. Однако его логика, самонадеянная, дерзкая, но по существу слабая и беспочвенная, очень часто граничила с фантазией.

Он думал о жизни, и ему хотелось свести ее к чему-то одному, к каким-то аксиомам, из которых вытекало бы все, и чтобы все в жизни можно было бы доказывать, как теоремы. Ничего из этого не вышло.

Валя стал сомневаться в логике.

«Перпендикуляр и наклонная к одной прямой не всегда пересекаются».

Когда в первый раз Валя прочитал это предложение Лобачевского, оно просто поразило его своей новизною. Но вот он второй раз натолкнулся на него и задумался:

«Как же это так? Почему — не всегда?»

Валя ставит на стол один карандаш вертикально, другой — наклонно к нему. Они явно должны пересечься! И если такая очевидность подвергается сомнению, то можно усомниться в чем угодно!

«Ты представляешь так, а на самом деле не так!.. А вдруг все не так?» — как молния, пронизывает его неожиданная мысль.

Все мешалось и перевертывалось кверху дном.

Валя сидит на уроке анатомии. Учительница говорит что-то об учении Павлова, об условных рефлексах, а он смотрит неподвижными глазами на парту и думает:

«А может, это не парта?»

Валя очень хорошо знает, что так думать нельзя, а нелепые мысли лезут и лезут в голову.

— А что Баталин скажет по этому поводу? — вторгается вдруг в сумятицу его мыслей голос учительницы.

Валя встает, мнется, слышит чей-то приглушенный шепот, подсказку, но разобрать ничего не может, да и вообще не может собраться с мыслями.

— Простите, Анна Дмитриевна, я не слышал.

— Вы даже не слышите, о чем идет речь в классе?

…Валя доказывает у доски теорему, доказывает легко, гладко и для доказательства ссылается на вторую аксиому Евклида:

«Если к равным прибавить равные, то и целые будут равны».

«А вдруг не равны?» — неизвестно откуда выскочила неожиданная мысль, и все сразу спуталось, перемешалось.

Валя осекся, сбился и покраснел, и Полина Антоновна с недоумением смотрит на него.

— Что с вами, Валя?

Но разве всегда можно ответить на этот участливый вопрос — что с вами? Разве можно сказать о всех потаенных мыслях, которые возникают, исчезают, и снова появляются, и настойчиво требуют своего разрешения, и не идут с языка, прежде чем не найдут этого разрешения?

«А вдруг не равны? — продолжает потом думать Валя. — Что тогда будет? Тогда будет совсем другая логика — логика не для человеческого ума. И вообще — что такое аксиома? Это очевидная истина, не нуждающаяся в доказательстве. А если очевидных истин нет и сама очевидность теряет свою очевидность… Значит? Что же тогда получается?.. Значит, это только условность, допущение. Люди уговорились так, значит — так. А если не так?»

Отсюда один шаг до «своей аксиоматики». Валя придумывает какую-то свою «аксиому», на основании ее вычисляет целый день и приходит к выводу… что треугольник имеет два прямых угла!

Потом, при проверке домашних работ, Полине Антоновне в тетради Вали Баталина попадается листочек — обыкновенная тетрадная четвертушка, исписанная его бисерным, трудно разбираемым почерком. На ней тоже «аксиомы», «предложения» и «интерпретации». Точка — цвет, прямая — смешение двух цветов. И — формулы, формулы, формулы. А надо всем этим — надпись: «Геометрия цветов».

«Существует двуцвет «а», смешанный с каждым из двух данных цветов А и В».

«Если имеется три цвета А, В и С и если не существует двуцвета, смешанного со всеми этими цветами, то существует не более одного трехцвета, смешанного с каждым из этих цветов».

— Что это такое? — спрашивает Полина Антоновна.

Валя смущен, Валя не знает, что сказать, куда смотреть, а главное, он не может понять: как же это так получилось и как он мог засунуть в рабочую тетрадь свою «Геометрию цветов»?

— Что это такое? — уже наполовину догадываясь обо всем, допытывается Полина Антоновна.

Из полуслов и полуфраз, которые ей удается вытянуть от Вали, она восстанавливает другую половину, и все ей становится ясно.

— Аксиоматика — это не чистая условность и не произвольность, — говорит Полина Антоновна. — Она отражает реальное положение вещей в реальном мире. А реальное положение вещей для вас таково, — тут же шутя переводит она разговор на другие рельсы, — вы — накануне экзаменов, к которым нужно готовиться. Спуститесь на землю, к Евклиду, и извольте заниматься тем, чем требуется. А хотите работать углубленно — работайте организованно, без отсебятины. В математической олимпиаде думаете участвовать?

Валя, конечно, думает, Валя, конечно, будет участвовать и уже начинает готовиться — и в школе, где для этого Полина Антоновна организует особые занятия, и дома, и в университете, куда он ходит на консультацию и решать задачи. Задачи здесь не школьные — очень оригинальные, почти не требующие вычислений. Решать «по идее», найти путь, метод решения — вот что в них самое главное. Решал их Валя упорно, закусив губы, давая себе слово ни к кому не обращаться за помощью, ни к каким консультантам. Некоторые из задач были очень трудны и никак не давались в руки. Но когда одну из таких очень трудных задач он в конце концов, длинным путем исключения, сделал сам, без помощи консультанта, это было для него победой.

Следующей победой было то, что он прошел первый тур олимпиады. Но первый тур — предварительный, решает — второй. Отправляясь на этот второй тур, Валя сознательно и, как ему казалось, искренне успокаивал себя:

«Ну, не решу!.. Ну, что из этого?.. Попробую свои силы — и все!»

Этот голос говорил очень уверенно и громко. Но где-то, в каком-то уголке души, притаилась малюсенькая, но коварная мыслишка: может быть, он и решит? Ну, какую-то, ну, хотя бы одну задачку, а решит! Иногда эта мыслишка пыталась громче заявить о себе, но тогда на нее обрушивался тот уверенный голос, и она опять ныряла в свой уголочек, из которого ее уже никакими силами нельзя было вытравить.

Так, не решив этого спора, Валя вошел в аудиторию, где должна была происходить олимпиада. Аудитория большая, народу много: мальчики, девочки, разместившиеся за многочисленными столами, впереди, за особым столом — комиссия.

Предложено было четыре задачи. Получив условия, Валя прочитал их сначала «в общем». В последней не уяснил условие и разбираться не стал, решил делать с первой, по порядку. Над первой задачей сидел долго, сначала просто думал, не приступая к решению, затем начал вычисления. В исследованиях ушел очень далеко, но в правильности логического пути не сомневался и решил идти по нему до конца, куда он приведет.

Окна открыты. Ясно слышен бой кремлевских часов. Часы отбивают каждые четверть часа, но в ушах стоит непрерывный звон, — так летит время. Мимо него, из задних рядов, очень быстро, вся красная, пролетела какая-то девушка и выскочила из аудитории, за нею — другая. Потом вразвалку, не спеша вышел неуклюжий паренек с обвислыми щеками.

«Неужели решили?» — пронеслось у Вали в голове, но он тут же сказал себе, что ему безразлично и что ему не нужно отвлекаться.

И он не отвлекался — сидел и думал. Оставался один «гвоздик», из-за него ничего не получалось. Юноша, сидевший перед ним, все время писал и писал, потом рвал написанное и опять писал, и в конце концов рядом с ним образовалась целая гора рваной бумаги. Эта бумага раздражала Валю, но он старался не смотреть на нее, закрыл глаза и весь отдался логическому течению мыслей: вот это так!.. это так!.. это… Нет, ничего не получается!

Бросил, перешел ко второй. А часы на Спасской башне все звонят и звонят. Со второй тоже не получается. Мешает мысль о первой, — она все время вторгается в сознание и не дает сосредоточиться. Эта задача его очень интересует. И вдруг… Та самая ехидная мыслишка, которая преследовала его всю дорогу, каким-то образом выбралась из своего закоулка и распространилась, распространилась по всей душе и закричала во весь голос. «Гвоздик» был найден!

Теперь Валя даже не слышит звона часов! Он возвращается к первой задаче и записывает ее решение на трех больших листах.

Ко второй он больше не вернулся, взялся за третью. Решал ее тоже долго и довольно путано, пока не нашел более простое и стройное решение.

Все! За семь часов решены две задачи.

Валя обескуражен. Две задачи! Но и они — правильно решены или неправильно? Особенно первая! В ней, по ходу решения, пришлось доказать две теоремы и одну лемму. Нужно ли это было?.. Может быть, слишком сложно?

Из разговоров с другими участниками олимпиады выяснилось, что четвертую задачу не решил никто, а вторую — только один из всей Москвы. Зато третью решили двое: красивая девушка в белом переднике и он, Валя.

Потом — две недели томлений и, наконец, заключительный акт: итоги олимпиады.

Большим удовольствием было уже слушать разбор задач, который проводил известный академик, лауреат Сталинской премии. Валя с напряженным вниманием слушал его пояснения и ревниво сравнивал их со своими решениями. Третью задачу он решил почти так же, как говорил академик, первую, наоборот, совсем иным методом. Не называя фамилий, академик это как раз и отметил. Валя не понял — хорошо это или плохо? Но с особым интересом прослушал он анализ четвертой задачи, которую никто не решил.

— При решении ее не нужны были никакие готовые рецепты и формулы, — сказал академик. — Нужно было преодолеть формализм нашего мышления, нужно умение широко, логически мыслить и находить новые, неизведанные пути. В ней необходимо было умение расчленять сложные проблемы на более простые. Начнем с самого элементарного и естественного…

Академик пишет на доске ряд чисел, требуемых задачей, и, не применяя действительно никаких особых формул и вычислений, путем простого логического рассуждения раскрывает сущность задачи.

«Красивое решение!» — думает Валя и видит, что и у других на лицах тоже появляется довольная улыбка.

И наконец — вручение премий. Большой зал, за столом президиума — профессора, организаторы олимпиады, представители различных ученых учреждений. Они едва видны за стопами книг, возвышающимися на столе. Это премии, предназначенные для победителей.

Первая премия достается тому, кто один из всей Москвы решил вторую задачу. Это очень высокий, очень крепкий юноша с комсомольским значком на хорошем темно-сером костюме. Ему аплодируют, жмут руки, ему преподносят громадную стопу книг, которые он не в силах унести на место. Ему помогают в этом.

Потом — еще фамилия, выходит девушка в белом переднике. Спять аплодисменты и пожатия рук. Потом…

Валя вздрагивает. Он слышит свою фамилию. Номер школы, класс, фамилия, имя — все правильно! Это он! Он поднимается и идет, как в тумане, он жмет чьи-то руки, получает почетную грамоту и с трудом несет стопу торжественно врученных ему книг.

Он получил вторую премию.

— Проведенная олимпиада, — сказал в заключение академик, — была проверкой и ваших знаний и вашей способности овладевать научным методом, который ведет к большим будущим открытиям в области математики. Радуйтесь те, кто победил, и не унывайте те, кто не премирован. Первые — не зазнавайтесь, вторые — не падайте духом, работайте, учитесь мыслить. Наша страна является родиной передовой математической культуры, но нам нужно поднять ее на еще более высокий уровень. Рады приветствовать наших будущих коллег, тех, кто будет двигать и развивать нашу науку дальше!

Едва опомнившись от всего этого, Валя решил сейчас же позвонить Полине Антоновне и сообщить ей о своей победе. Но, взявшись за телефонную трубку, он не захотел доверять этому холодному предмету свои чувства. Он сам пошел к Полине Антоновне.

— Очень, очень рада за вас, Валя! — взволнованно проговорила та, выслушав его путаный рассказ.

— А это не моя победа, Полина Антоновна! — сказал Валя. — Это ваша победа!.. «Смотрите шире!» Мы посмеивались иногда над этой вашей поговоркой, а сегодня… академик сегодня то же самое говорил.

— Это требование науки, поэтому он и говорил! — ответила Полина Антоновна. — Идите и дальше по этому пути, Валя. Идите! Я в вас верю!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

За всеми этими делами и треволнениями прошел год. Незаметно подошли экзамены и как будто так же незаметно прошли. Были страхи, переживания, но все миновало, все кончилось.

Полина Антоновна раздавала табели с итоговыми оценками. Все ее «воробышки» перешли в девятый класс. Даже Сухоручко, правда, после больших колебаний, был допущен до экзаменов и сдал их.

— А вы могли бы очень хорошо учиться! — сказала Полина Антоновна, Еручая ему табель.

Борису она тоже выразительно заметила:

— Две троечки!

Эти две троечки — по литературе и по химии — портили Борису весь праздник, и он уже представлял себе выразительный, хотя и молчаливый, взгляд отца. Да и самому ему теперь хотелось бы иметь табель без троек, как у Игоря, Рубина, Вити Уварова и у многих других. Прошли те времена, когда отметки ему были безразличны, не вызывали ни огорчения, ни радости.

Но Борис забыл еще об одном человеке, перед которым ему пришлось держать ответ, — о директоре. Тот вызвал его и, устремив на него свой пристальный взгляд, сказал:

— Ну! Люди цыплят по осени считают, а мы — по весне, в мае. Давай подсчитывать!

Борис удивился, что из тысячи с лишним учеников директор помнит его, помнит до сих пор тот первый разговор при поступлении и мимолетную встречу в зале. Он покраснел и потупился. А директор положил локти на стол, точно собрался долго сидеть вот так, и ждать, и смотреть на Бориса.

— Есть русская пословица: «Не давши слова, крепись, а давши, держись». Знаешь такую?

— Знаю, — выдавил из себя Борис.

— И что ты на это скажешь?.. Опять школа плохая?

— Нет, школа хорошая! — искренне признался Борис.

— Так в чем же дело?.. Всякое явление должно быть объяснено, и во всем нужно отдавать себе отчет. Так?

Борис опять потупился и еле слышно пробормотал:

— Не вышло!

— Не вышло! — в тон ему усмехнулся директор. — Очень хороший ответ! Достойный ответ!.. А знаешь, кто так может говорить? Так могут говорить или лентяи, или безвольные люди, рабы обстоятельств. Человек должен быть хозяином самого себя. Он должен сам строить свою жизнь, а не ждать, когда у него что-то само собой «выйдет».

Так пытливо и настойчиво, немного резко начал этот разговор директор, — разговор, от которого никуда нельзя было уйти и спрятаться, который цеплял самые больные и самые скрытые струны души.

Борис внимательно слушал эти как будто бы строгие слова директора, но, взглянув на него, увидел, что в глазах его не было никакой строгости. Наоборот, в них бегали какие-то дружественные, даже веселые и хитроватые искорки. И робость, с которой он сначала вошел в кабинет, вдруг исчезла. Борис задал неожиданный для самого себя вопрос:

— А это можно сделать: быть хозяином самого себя?

Глаза директора остановились на Борисе, постепенно теряя свое хитроватое выражение. Но Борис выдержал этот взгляд, и директор, кивнув на стоящее у его стола кресло, сказал:

— А ну, садись!

Борис сел, и директор, сняв со стола локти, удобнее устроился в своем кресле.

— Говоришь: можно ли сделать? — тоже совершенно иначе, теперь уже не пытливо и не настойчиво переспросил он. — А как по-твоему? Как это ты, например, на себе замечал? Ты о себе думал?

— Ду-умал, — нерешительно, но теперь без всякой робости протянул Борис. — Только что-то ничего не получается.

— О себе трудней всего думать, это верно! — уже совсем задушевно, будто отвечая на какие-то свои собственные мысли, произнес директор. — А почему не получается?

— Не знаю… Очень много всего! — все так же нетвердо, в раздумье ответил Борис.

Он видел, что директор вместо ответа на прямой вопрос явно начинает выпытывать его, но ему это не показалось ни обидным, ни подозрительным. Наоборот, ему даже вдруг захотелось поделиться с директором тем, о чем думалось самому, о чем приходилось разговаривать и спорить с Валей Баталиным, что пережито им за прожитый год.

— Вы знаете… — оказал Борис, сказал доверчиво и искренне, забыв, что он разговаривает с директором, которого все боятся как огня. Но потом он спутался в мыслях и сказал другое — простое и житейское: — Ну, как я, бывало, раньше? Раньше я делал, что хотелось. Хочется в футбол играть — играешь. Хоть из школы сбежишь, а играешь! Хочется поговорить на уроке — говоришь. Хочется побаловаться — балуешься.

— А теперь? — с плохо скрытым нетерпением спросил директор.

— А теперь — думаешь.

Директору очень хотелось узнать, что же именно думает Борис, как вообще осмысливает свое поведение подрастающий человек. Но лишним вопросом, чрезмерной любознательностью он боялся спугнуть то доверчивое настроение, которое так неожиданно и удачно возникло у них при разговоре. А Борис, как нарочно, замолчал, будто высказал все, исчерпал всю меру доверия, которую сам для себя отмерил. И только когда директор, боясь потерять нить разговора, хотел уже задать наводящий вопрос, Борис высказал то, что созрело у него за это время:

— Тут самое главное: заставить себя делать то, что нужно. Не что интересно, а что нужно.

— А можно заставить? — не удержался директор.

— Пожалуй, можно! — ответил Борис. — Нужно только захотеть и очень захотеть, и тогда можно заставить себя сделать что угодно… Захотеть вот только…

— Трудно бывает! — улыбнувшись, подсказал директор.

— Трудно! — тоже улыбнулся Борис. — И тут опять не разберешь.

— Почему не разберешь? — теперь уже смело спросил директор, видя, что Борис разговорился, но, разговорившись, остановился у какого-то порога, который и сам еще, может быть, не сумел переступить.

— Да так… — уклончиво ответил Борис, но потом, подумав, добавил: — А почему ты захотел? Потому, что это нужно, или потому, что интересно стало? Вот и не разберешь.

— Ну, например? — допытывался директор, решив теперь уже выжать из этого разговора все, что только можно.

В этот момент дверь отворилась, и вошел завхоз школы с какими-то бумагами.

— После, после!.. Потом! — замахал на него руками директор и, когда завхоз исчез, повторил тот же вопрос: — Ну, например?

Он испугался, что несвоевременное вторжение постороннего человека расстроит наладившийся разговор, но Борис не смутился и очень охотно ответил:

— Ну, например, математика! Раньше она была мне совсем неинтересна, и я просто решил: подогнать, подтянуться. Просто, чтоб отметку повысить. Ну… перед отцом стыдно было. Начал заниматься, а она мне вдруг интересной стала.

— Так, может, она потому и интересной стала, что ты заниматься стал? — спросил директор.

— Возможно! — не очень задумываясь над этим, ответил Борис. — Или вот физкультура, гимнастика. Раньше она чем для меня была? Так просто: раз-два! Никакого интереса в ней не видел, даже принципиально был против гимнастики. А потом решил: нужно! Заставил себя! А вот позанимался в гимнастической секции и опять вижу — интересно! На будущий год в спортивное общество записаться думаю. Да! Может, и так! — неожиданно оживившись, добавил Борис. — Может, вы и правду говорите: стал заниматься — и интерес появился!

— А это так и должно быть! — сказал директор. — В порядке вещей. Какой интерес без труда? К чему? Откуда он может родиться? И везде, в каждом деле есть свой интерес. Но обнаруживается он только в том случае, если ты глубоко проникнешь в это дело, в его сущность. И тогда ты неизбежно найдешь скрытый в нем интерес.

Борис сначала слушал, играя пуговицей своей рубашки, но потом быстро вскинул вспыхнувшие вдруг глаза и, забыв о пуговице, уже не сводил их с директора до самого конца. А директор уловил в этих глазах неожиданно возникшую мысль и насторожился.

— Ты что хочешь сказать?

— Я хочу сказать… — ответил Борис, не зная еще, как выразить то, что родилось в нем в ответ на все только что слышанное. — А если в каждом деле есть свой интерес… И если каждым делом глубоко заниматься — до интереса, как вы говорите… Тогда… Что же тогда получится?.. В круге должен быть центр, в котором все радиусы сходятся. А если этого центра нет?

— Да, без центра плохо. Это верно! — согласился директор. — Но тебе об этом еще рановато беспокоиться.

— Ну, нет! — Борис убежденно покачал головой. — У нас есть ребята… Вот Баталин!.. Уж этот ясно, что большим математиком будет. Или Воронов Игорь… Он кем захочет, тем и будет. Он такой! Решил — будет! А я вот… У меня вот еще никакого центра нет!

— Не спеши! Ты говоришь — математика. Математика — это, конечно, хорошо. Но это только сук, один из очень важных, как в садоводстве говорится, «скелетных» суков, но все-таки только один сук на пышном древе познания. Плоды могут быть и на этом суку. Но если он не в меру и преждевременно разрастется, отнимая соки у других, что получится?.. Получится однобокое, кособокое дерево. Поэтому лучше, если дерево вырастает нормальным: здоровым, с красивой, всесторонне развитой кроной, когда не сук, а все дерево растет, тянется кверху и потом, в свое время, приносит плоды… Ну, желаю тебе отдохнуть как следует, — уже совсем другим тоном закончил директор, протягивая руку. — А с осени опять за работу! Главное — труд. Труд и воля!

* * *

Каникулы!..

Вдруг стало заметно и невыносимое солнце, и жаркое дыхание раскаленного асфальта, и не остывающие за ночь стены домов, и теплая вода в водопроводе, и томление липок, недавно, только это весной выстроившихся вдоль улицы. И когда Борис встретил идущего с работы Сеньку Боброва, он не мог понять, как это сейчас можно работать, стоять у станка в душном цеху, — так несносно, до обиды несносно стало заниматься чем-либо в такое время, захотелось гулять, отдыхать, развлекаться!

Планы на лето у Бориса были определенные: мама с сестренкой Светочкой уже уехала в деревню, к дяде Максиму, а после экзаменов должен был отправиться туда же и Борис. Но как раз перед последним экзаменом отец получил телеграмму от своего брата Петра, работавшего инженером на одном крупном строительстве на Дальнем Востоке, о его приезде. Борису захотелось повидать дядю Петю, которого он очень любил.

Года три назад, перед отъездом на Дальний Восток, дядя Петя заезжал в Москву и довольно долго прожил у Костровых. С первых же минут, с самой первой встречи, он привлек тогда Бориса своей неукротимой, кипучей веселостью, бодростью и энергией. Он совершенно не походил на брата, Федора Петровича, точно это были совсем чужие люди, от разных отцов, матерей: один — спокойный, сосредоточенный, отсчитывающий слова, как золотые монеты, другой — бурный, буйный, клокочущий, зубоскал, острослов, за что и получил прозвание от Бориса «Сундук сказок». Его красивое, выразительное лицо имело какой-то неуловимый смешной оттенок.

Борис долго не мог понять причины этого, но однажды за обедом рассмотрел, что тонкий, чуть с горбинкой нос дяди немного свернут в сторону.

— Дядя Петя! А у вас нос-то кривой!

Мать ахнула, но дядя Петя не смутился и в обычной своей шутливой манере ответил:

— А ты только сейчас заметил? Э-эх ты, дядя Боря! Это мне Степка-дружок на всю жизнь память оставил.

— Подрались? — заинтересованно спросил Борис.

— Добро б подрались! А то — чижиком!

— Каким чижиком?

— А ты не знаешь, как в чижика играть?

— А-а! Знаю! — догадался Борис. — Так как же он? Чижиком! Даже чудно!

— А чудного на свете, дядя Боря, хоть отбавляй!.. Я сначала-то и не почувствовал, как он мне в нос этим самым чижиком заехал и нос набок своротил. Только вижу — Степка мой побледнел и тянется к моему носу. «Постой, Костров! Дай-ка я тебе поправлю!» Прихожу вечером домой, мать спрашивает: «Что у тебя с носом?» — «Да так, говорю. Ударился». И лег. За ночь у меня его раздуло, мать лечить принялась: и припарки разные и мать-мачеху прикладывала, а нос поболел-поболел да так вот и присох. А мне что? Еще лучше!

— Чем же это лучше-то? — усомнился Борис.

— Как чем? У всех носы прямые, а у меня кривой!

Много интересных, чудных и необыкновенных историй рассказывал дядя Петя, и хотя трудно было иногда разобрать, что случилось в действительности, что он прибавил от себя, Борис слушал эти истории с разинутым ртом.

Вот за все это и полюбился ему веселый человек и запомнился на многие годы. И потому, когда была получена от него телеграмма, Борис решительно отказался ехать в деревню, не повидавшись с дядей. Он поехал с отцом встречать дядю Петю на вокзал и первый увидел в окне вагона энергичное лицо с чуть свернутым набок красивым носом. Зато дядя его не сразу узнал, а узнав, крикнул:

— Дядя Боря!.. Ты? Ах, шут бы тебя побрал! Так ты скоро выше отца вырастешь!.. А ну, давай: кто кого? — и тут же, на перроне, начал возню с ним.

— Ну, куда теперь? — спросил Федор Петрович своего шумливого брата, когда они приехали домой.

— Отгадай! — задорно ответил тот, вытирая после умывания свою крепкую, коричневую от загара шею.

— Буду я твои загадки отгадывать! — добродушно проворчал было Федор Петрович, а потом вдруг встрепенулся. — Неужто туда?

— Туда, Федюха! Туда! — И дядя Петя облапил своего брата, пробуя на нем свою неистощимую силу.

— Да ну тебя, шальной! Да ну! — отбивался Федор Петрович. — Лучше скажи: куда?

— На свадьбу, братуха, на бракосочетание! Волгу с Доном женить!

— Вот это да! — не то с завистью, не то с радостью сказал Федор Петрович. — А, впрочем, мы тоже не лыком шиты, мы тоже для этого дела заказ получили. Мощные насосы для земснарядов будем лить.

— До́бре! А кто теперь на это дело не работает? Как в деревне, бывало, скажут — всем миром строим! А хорошо, брат, в деревне говаривали! А?

Весть о том, что дядя Петя едет на Волго-Дон, взволновала Бориса, и он с завистью смотрел на этого кипучего, непоседливого человека, уж который раз переезжающего с одного в другой конец страны.

— Ну, а ты как? — спросил его дядя Петя.

— Учусь.

— Тоже добре! Это в твоем положении — первое дело. А как учишься-то?

— Ничего.

— Ничего не учишь, значит?

— Да ну вас, дядя Петя! — отмахнулся Борис.

— А-а!.. Ну, значит, ни шатко ни валко, ни плохо ни хорошо — так, что ли? Ну, это уж никуда не годится, дядя Боря!

На этот раз дядя Петя задержался в Москве недолго. Оформив документы, он быстро собрался и уже через несколько дней уехал на Волго-Дон. Борис проводил его на вокзал, а на другой день и сам отправился к другому своему дяде, в деревню.

И вот он сидит на Беседе и смотрит, как садится солнце.

Село, в котором жил дядя Максим, старший брат Федора Петровича, стояло на высоком и крутом берегу большой реки. Самое высокое, открытое место этого берега, возле старого монастыря — теперь там МТС — и бывшего помещичьего дома — теперь там школа, — называлось Беседой. Отсюда открывались широченные просторы — заливные луга, далекие леса и перелески. Здесь хотелось сидеть, смотреть и неторопливо беседовать.

Под Беседой, из ее крутых склонов, из земных глубин, торчала большая, седая от лишайников каменная глыба, похожая на зуб, а из-под нее бил холодный, гремучий родник, вечным говором своим заполнявший тихие летние вечера. Очевидно, из-за него первые поселенцы здешних мест и назвали свое село Гремячевым.

Борис и раньше любил Беседу, — здесь он играл с соседскими ребятишками: забирались на вершину каменного зуба и бросали с него камни, сбегали вниз и снова наперегонки взбегали вверх по крутым склонам обрыва. В этот приезд, в этот первый вечер, он почему-то с особенной силой почувствовал широту открывающихся перед ним просторов, всю их необъятность, красоту, глубокую их задушевность.

Цвели за рекой луга, синели леса, и ветер, прилетавший оттуда, приносил чудесные запахи. Небо — спокойное, чистое, без единого облачка — опрокинулось над всем этим простором, как большая голубая чаша, и только на западе, куда уже склонилось солнце, оно загоралось легким золотисто-розоватым светом.

Хотелось сидеть и думать.

Вспоминалась школа. Первый раз на отдыхе, в каникулы, Борису вспоминалась школа. Обычно как было? Кончил — из головы вон! А теперь вспомнилась!..

И прежде всего всплыл в памяти последний разговор с директором.

«Труд и воля!.. Воля… Есть у меня воля или нет?»

Борису хотелось основательно в этом разобраться, но он скоро убедился, что это совсем не так просто сделать. С одной стороны, вспоминались поступки, в которых никак нельзя было не видеть проявления его воли и настойчивости, и, откровенно говоря, где-то глубоко внутри себя он был уверен, что воля у него есть, и ему никак не хотелось в этом разуверяться. Но, с другой стороны, разве не было случаев, которые говорили о совершенно обратном? Какие?.. Да разные! Сколько угодно! И если тоже говорить чистосердечно, Борис никак не решался назвать себя ни настойчивым, ни волевым человеком — таким, как Рубин, или, например, Игорь Воронов.

Нет! Нужно многое и многое менять в себе!

Так текли, еще не оторвавшиеся от школы, мысли Бориса, и, задумавшись, он едва не прозевал, как село солнце, — вот уж только один его маленький краешек искоркой светился за дальним лесом!. Потом исчезла и искорка, но небо долго еще продолжало гореть яркими, холодными закатными красками, отражаясь в зеркальной глади реки.

Неподалеку прошли две девочки, босиком, в легеньких ситцевых платьицах. Не замечая сидевшего на траве Бориса, они говорили о какой-то смородине, которая плохо приживается, о мульчировании, о корневой системе. Одна из них говорила горячо, размахивая руками, другая, наоборот, делала редкие, короткие замечания, на которые ее подруга отвечала новым потоком слов. Говорливая была Любашка, дочь Максима Петровича, а другая, Ира Векшина, жила от них дома через два. Борис не обратил на них внимания, не окликнул и остался сидеть на своем месте, продолжая смотреть вдаль.

— Что, брат? Смотришь? — раздалось вдруг за спиной у Бориса.

Он оглянулся и увидел дядю Максима, возвращающегося с работы.

— Смотрю! — ответил Борис.

— Наши места знаменитые! — сказал дядя Максим, присаживаясь рядом и тоже устремляя взор в раскинувшиеся перед ним дали. — А погоди-ка, приедешь вот, через год-два, тут вместо лугов вода будет.

— Вода? — переспросил Борис. — Почему вода?

— А как же?.. Видишь, вон огоньки загораются? Станцию начинают строить. Да тут, если запрудить… тут синь-море получится!

Борис посмотрел налево, куда указал дядя Максим. За излучиной реки он разглядел цепочку электрических огней, еле видимых в ранних сумерках.

— Наш Волго-Дон! — сказал дядя Максим.

— Почему Волго-Дон?

— Так женщины наши прозвали, колхозницы.

Они посидели еще, побеседовали и пошли ужинать.

А на другой день началась обычная летняя жизнь. Быстро подобралась компания, и Борис с ребятами исчезал из дому на целые дни. Они глушили лягушек в болоте, ловили рыбу, купались, играли в футбол, ходили на стройку электростанции, сами строили запруду на ручье под Беседой и, смастерив маленькие водяные колеса, заставляли их вертеться под напором воды, — одним словом, занимались тысячами ребячьих дел, которые потом никак невозможно было ни вспомнить, ни перечислить. Принимал Борис участие и в колхозных работах — учился косить, убирал сено, ездил в ночное. Но раз появившаяся мысль не забывалась. Она неожиданно вспыхивала то нынче, то завтра, то по одному поводу, то по другому: «Есть ли у меня воля?»

Вот во время купанья ребята решили плыть на тот берег. Река широкая, и на тот берег Борис еще не плавал. Но как отстать и как одному сидеть здесь, на этом берегу, когда вся ватага друзей уже пустилась вплавь?

Борис тоже поплыл. Вода прохладными струями омывала его тело, впереди и сбоку виднелись мокрые головы, загорелые плечи, руки, и трудно было сказать, отчего пробежал перед глазами капризный бурунчик — от быстрого течения или от движения ребячьих тел.

Реку Борис переплыл, но устал. Когда он подплывал, на берегу, в кустах, уже сидели голые ребята и подсмеивались над теми, кто еще барахтался в воде. Течением Бориса отнесло немного ниже этой группы ребят, но он, выйдя на берег, перебежал к ней и тоже уселся в кустах, поджидая отставших.

Пока все подтянулись, первые, более сильные, уже передохнули и начали собираться в обратный путь. Борис не прочь был бы еще посидеть и отдохнуть, но как можно опять отстать от ребят? Он вскочил и в числе первых бросился в воду. До середины реки плыл уверенно, саженками, отфыркиваясь и встряхивая головой. Но потом он почувствовал, что начинает уставать. Тяжелее стало дышать, и руки уже на так легко было выбрасывать из воды. Борис перешел на простой детский стиль — поплыл, как ребята говорили, «по-собачьи», — так было спокойнее. Но быстрота движения уменьшилась, и Борис видел, что его относит течением от остальных ребят. Он хотел попробовать лечь на спину и отдохнуть, но на спине он плавал плохо и боялся, что вместо отдыха еще больше устанет.

И тогда Борису вдруг представилась глубина реки. Это получилось невольно, само собой, но он очень ярко представил себе толщу воды, которая была под ним и которая с ощутимой теперь силой все больше и больше тянула его в сторону.

У Бориса захолонуло сердце, и ему стало страшно. Но потом откуда-то изнутри в нем поднялось другое чувство, словно сильная и упругая волна.

«Спокойно, Борис Федорович! Не волнуйтесь!» — сказал он себе.

Упругая волна дошла до сердца — и сердце успокоилось, стало биться уверенней.

«Прежде всего — дыхание. Регулировать дыхание!» — вспомнил Борис многократные напоминания Александра Михайловича, преподавателя физкультуры.

Борис стал следить за дыханием, старался дышать глубже, ровнее и не думать о глубине. Он плыл теперь один, в стороне от остальных ребят. Большинство из них уже сидели на берегу и что-то кричали и махали ему руками. Но он ничего не слышал и слышать сейчас не хотел. Он знал, что все зависит от него, от его выдержки, от того, как он будет владеть собой. Собрав все свои силы, он плыл и плыл, наметив себе куст, к которому должен пристать.

Когда Борис вышел на берег, к нему уже бежали ребята.

— Ты что?

— А что? Ничего!.. Все в порядке, — стараясь ничем не выдать пережитое им, ответил Борис.

— А мы уж было испугались!

— Надо бы! — пренебрежительно усмехнулся Борис.

А еще через день к Ольге Климовне прибежала Ира Векшина.

— Тетя Оля! Ваш Борька на зубу повис!

— На каком на зубу? — всполошилась Ольга Климовна.

— Ну, на зубу! На камне!

Ольга Климовна побежала к каменной глыбе, торчащей узкой высокой стеной над гремучим источником, и увидела картину, от которой у нее замерло сердце.

На самой середине зуба голубела знакомая майка, а сам Борис, уцепившись руками за невидимый снизу выступ скалы, казалось, висел на почти отвесной ее стене.

— Борька! — крикнула Ольга Климовна.

— Тихо, Климовна! Не кричи! — остановил ее оказавшийся тут же дядя Максим. — Испугаешь!..

Ольга Климовна послушалась и молча, с замиранием сердца, вместе с дядей Максимом и собравшейся, тоже притихшей, толпой ребятишек следила, как передвигается по серой стене голубое пятно. Борис спускался, осторожно нащупывая ногами; незаметные, казалось, выступы, ловко перехватываясь руками с одного камня на другой.

— Господи! Свалится! — не удержавшись, прошептала Ольга Климовна.

— Ничего, мать! Не расстраивайся! Он — цепкий!..

Борис действительно цепко держался и медленно, осторожно спускался вниз.

— Вот как он тут пройдет? — как бы про себя проговорил дядя Максим, когда Борис приблизился к тому месту, ниже которого скала казалась совершенно отвесной.

Но Борис и здесь нашел выступы и благополучно спустился вниз.

— А ну, пойдем! — потеряв вдруг свое показное спокойствие, закричал дядя Максим и схватил его за руку. — Пойдем, я тебя вожжами отстегаю!

— За что ж вожжами-то? Дядя Максим! — Борис, улыбаясь, скосил на него глаза.

Голубая майка его была изорвана, руки исцарапаны и заметно дрожали. Но Борис старался держаться спокойно, поглядывая на окружающих его ребят, среди которых он заметил и Иру Векшину.

Ира Векшина дружила с Любашкой, дочерью Максима Петровича. На школьном участке они занимались опытами со смородиной, и каждое утро и каждый вечер то Любашка бежала к Ире, то Ира заходила к Любашке, и они вместе отправлялись к своей смородине. Любашка Борису не нравилась — она была болтливая, приставучая, порывистая, и потому к ее опытам Борис относился недоверчиво. Ира, наоборот, была очень сдержанная, молчаливая, ее большие серые глаза спокойно и внимательно смотрели на мир, в том числе и на него, Бориса. «А что ты из себя представляешь?» — казалось, спрашивал ее взгляд. И это почему-то злило его. Он думал, что она очень гордится тем, что производит какие-то там опыты, и поэтому считал нужным подчеркнуто пренебрежительно относиться и к ней и к ее смородине.

И Борису было особенно неприятно, что Ира торчит здесь без толку, глазеет и слушает, как дядя Максим собирается отстегать его вожжами.

…В МТС привезли новый самоходный комбайн, и ребята немедленно побежали смотреть его. Осмотрев и поговорив с механиком, они решили заодно обследовать и старую монастырскую стену, возле которой нашел свое временное пристанище комбайн. С монастырской стены они пробрались на крышу склада. А с крыши самый прямой и естественный путь на землю — прыгать.

Борис и тут не отстал от ребят: прыгать так прыгать — и раз, и два, и три! Первый раз все прошло хорошо, второй — тоже, а потом Борису показалось мало: ну, какой, в самом деле, интерес прыгать, когда уже знаешь, что тут ничего трудного нет? Другое дело прыгнуть, например, в густые заросли крапивы, которая растет возле склада, — это да! Прыгнуть в нее, стерпеть боль, ожог и не подать виду — этим можно щегольнуть!

Недолго думая, Борис спрыгнул в крапиву и вскрикнул. Острая боль, как огненная искра, пронзила левую ступню и отозвалась во всей ноге. Кое-как поднявшись, он стоял на правой ноге — ступить на левую не было никакой возможности.

— Борь, ты что? — спросил, подбежав к нему, один из товарищей.

— На что-то наскочил! — через силу ответил Борис и, опираясь на плечо товарища, выбрался из крапивы.

— Зачем тебя шут в крапиву-то понес? — спросил кто-то из собравшихся вокруг ребят.

— Зачем, зачем! — оборвал его другой. — Нашел когда разговаривать! Видишь — кровь!.. А ну, садись, давай посмотрю!

В подошве у Бориса оказалась большая зеленая стекляшка — осколок разбитой бутылки. Ребята вынули ее, кое-как перевязали ногу и привели Бориса домой. Мать разохалась, расплакалась, дядя Максим взял в колхозе лошадь, повез Бориса в амбулаторию.

Доктор сделал ему противостолбнячный укол, потом долго копался в ране, выискивая осколки стекла, которые там могли остаться. Было очень больно, но Борис терпел. Еще по пути в больницу Борис вспомнил Павку Корчагина, его выдержку, его несокрушимую волю и решил во что бы то ни стало вынести все без единого стона. Это было очень трудно. Бывали моменты, когда зонд врача шарил, казалось, не в ране, а в самом сердце Бориса, но он сжимал зубы и терпел.

Пришлось Борису лечь в постель. По нескольку раз в день к нему заходили ребята, рассказывали о происшествиях в своей ребячьей жизни. Из семейных разговоров он узнавал о колхозных делах, из газет, которые он с жадностью прочитывал, — о корейских событиях, волновавших весь мир. И все-таки было очень скучно и обидно валяться дома, когда светило солнце, когда мимо окон проходили люди, о чем-то говоря между собою, перекликаясь, когда с грохотом проносилась по улице груженная лесом колхозная машина.

И вот тогда случилось то, чего Борис никак не ожидал: к нему пришла Ира Векшина и принесла букет полевых цветов — лютики, колокольчики, ромашки и какие-то еще розовые, красные, названия которых он не помнил. Борис смутился, не знал, куда положить букет, что сказать Ире, А она тоже никак не решалась взглянуть на него прямо и просто и сначала не знала, о чем говорить. Но смущение скоро прошло, и оказалось, что Ира совсем не такая уж гордая и молчаливая, какой казалась вначале. Она, смеясь, опросила Бориса, отстегал ли его в конце концов дядя Максим вожжами, или нет?

— Вожжей не нашел! — улыбаясь, в тон ей ответил Борис.

— Напрасно! — сказала Ира. — Тогда, может, и в крапиву бы прыгать не пришлось!.. Впрочем, мальчишкам вечно не сидится на месте!

Но с этими осуждающими словами совершенно не вязалось выражение ее глаз: прослышав от Любашки о происшествии, она рассматривала Бориса с явным интересом.

Борису, наоборот, не хотелось говорить на эту тему, и он спросил об опытах, которые Ира производила со смородиной. Она охотно рассказала о них, но оказалось, что опытов, по сути дела, никаких не было. Просто учительница биологии достала для их школы куст какой-то удивительной смородины, с очень крупными и сладкими ягодами, и Ира с Любой решили размножить его посредством черенкования. В мечтах им с Любашкой уже виделась эта необыкновенная смородина в колхозных садах и на приусадебных участках колхозников. И вдруг из пятнадцати черенков шесть стали почему-то плохо себя вести. Отсюда — волнения, беспокойство, хлопоты с плохо приживающимися кустами: и полив, и защита черенков в жаркие дни от, прямых солнечных лучей, и мульчирование, и споры о том, что нужно сделать, чтобы ускорить образование корневой системы. Все выглядело очень просто. Но Борис ничем не выдал своего разочарования и дал Ире слово, что, когда выздоровеет, обязательно сходит с нею на пришкольный участок и посмотрит на знаменитую смородину.

Однако болезнь затянулась. Борис за это время много читал из того, что нужно было прочесть для девятого класса. Но и во время чтения и посещения друзьями и разговоров с мамой, Светланкой у него все время жила затаенная мысль: придет ли сегодня Ира? Ира приходила. Борис лежал и не знал, куда девать глаза, как скрыть свою радость. Ему было и радостно и неловко. И почему так получилось?.. К девчонкам Борис до сих пор относился с намеренным, даже подчеркнутым пренебрежением. Он слышал разговоры ребят о них, видел заигрыванья и девочек с мальчиками, но себя он всегда считал выше этого. Так же он относился сначала и к Ире. А потом что-то вдруг произошло, и она оказалась неожиданно милой и хорошей, и ее присутствие стало почему-то волновать его.

Когда Борис выздоровел, он попытался как-то раз зайти за ней вечером, — хотел позвать ее прогуляться, посидеть на Беседе. Он не знал, как это сделать, но, во всяком случае, хотел сделать это тайно, чтобы никто из домашних Иры не видел, чтобы не смеялись, чтобы не было ей неприятностей, чтобы… кто знает, что может еще прийти в голову мальчику, ощутившему вдруг непонятное беспокойство сердца?.. Однако, когда он вечером подходил к дому Иры, ему сделалось так страшно, что он быстро свернул в ближайший проулок и бросился бежать.

…Все прошло, все кончилось. Едва только в конце августа Борис приехал домой, в Москву, встретил своих ребят, побывал в школе, как все, что томило его и тревожило, сразу исчезло, как мираж, как наваждение. И Борис сам не мог понять, что с ним было: так, точно приснилось что-то светлое, радостное и беспокойное.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

И вот опять сентябрь — первое число. Опять девочки с цветами на улицах и разноголосый гомон во дворе школы.

Полина Антоновна, посвежевшая, загоревшая, даже как будто помолодевшая, дружеской, приветливой улыбкой встречает своих «воробышков». Они подросли, возмужали, — пожалуй, и не назовешь их теперь «воробышками». Валя Баталин еще больше вытянулся, у Бориса появился неожиданный басок, у Вити Уварова стали пробиваться усики, а у курточки Игоря Воронова вдруг укоротились рукава.

Ребята, загорелые, веселые, окружили Полину Антоновну, рассказывали о лете: у каждого есть что рассказать и чем похвалиться! Один ловил рыбу и поймал щуку сверхъестественной величины; другой работал в колхозе, научился водить трактор; третий жил у дяди на даче и строил с ним сарай; четвертый ездил с папой и мамой по Волге, видел Жигули, ходил по улицам Сталинграда…

Потом был митинг, и теперь уже новый отряд «букашек-первоклашек» с букетами в руках первым вошел в школу. И директор все так же неподвижно и внушительно стоял на своем месте, пропуская мимо себя классы.

Все пошло как обычно. Этот привычный ход школьной жизни сразу захватил Бориса: вот он опять в школе, среди своих ребят! И — странное дело: никогда раньше он так не радовался этому, как теперь. Кончился отдых, впереди учение, работа, бесконечные уроки, тройки, а может быть, и двойки, а ему приятно и радостно. И школа казалась своею, родной… Она была такая же, как все — большое четырехэтажное здание с широкими окнами и стеклянной табличкой, голубевшей рядом с дверью, с длинными коридорами и просторными, светлыми классами. За лето школу отремонтировали: потолки побелили, панели окрасили масляной голубоватой краской, — они блестели, точно стеклянные. И классные доски тоже были заново покрыты черной краской и тоже блестели, отражая свет, падающий из окон. И парты покрасили. Все казалось новым, нарядным, веселым и радостным, все ждало своих шумливых, непоседливых, а часто и очень недобрых к своей школе хозяев.

Борис занял место опять рядом с Сухоручко. Сначала, правда, он подумал было пересесть от него — Сухоручко по-прежнему будет мешать. Но потом Борис решил:

«Ну и пусть мешает! Вот тут и нужно проявить волю: он будет болтать свое, а я буду слушать учителя».

А Сухоручко не терпелось похвалиться, как он ездил с мамой на Рижское взморье.

На первом же уроке он подсунул Борису фотографию какой-то девушки. У нее были задорные глаза, задорный вздернутый носик, высоко взбитые, легкие, пышные волосы, и вся она была легкая, задорная. Казалось, она готова была сию минуту выскочить из карточки и закружиться в танце.

— Аллочка!

Борис ничего не ответил. Но перед его глазами почему-то вдруг всплыл образ Иры Векшиной — ее широко открытые, точно удивленные глаза, высокие, крутые брови, подчеркивающие это выражение полудетской удивленности. Она была, конечно, лучше Аллочки…

— Что? Не нравится? — шепотом спросил Сухоручко.

Полина Антоновна посмотрела в их сторону, и Борис вспомнил, что он хотел «проявить волю» и не разговаривать на уроках со своим соседом. Он нахмурился, замолчал и больше уже не отвечал Сухоручко ни на какие его попытки снова завязать разговор.

На перемене, взяв Бориса под руку, хотя тот и очень не любил эту «девчоночью» привычку, Сухоручко покровительственно сказал:

— Эх, Боря! Ничего ты в девчонках не понимаешь! У нее одни волосы чего стоят. Экстра!

— Рыжая, что ль? — спросил Борис.

— Маэстро! Ну кто так говорит о девочках? А ты представь себе другое: красное платье, пылающее лицо, пылающие глаза и пылающие волосы. Факел! А одевается! Вопль моды!.. Пла-ва-ет!.. Одним словом, классика.

— Ты что, купался с ней?

— А как же? Там, брат, так! — Сухоручко многозначительно подмигнул, и в этом подмигивании Борису показалось что-то не очень хорошее.

Борис хотел промолчать, но потом вдруг сказал:

— А я бы… знаешь… если бы я… ну, если бы мне понравилась девочка, я бы ни за что не стал о ней так говорить!

— Вот потому ты и не говоришь! — сделал неожиданное заключение Сухоручко. — Ты, видно, сам тоже влюбился!

— Ну вот еще! — вспыхнул Борис.

— Ну да, да, рассказывай! А чего покраснел? Да ведь врешь. Нет, врешь! Я же вижу, что врешь!..

И Борис уже не знал, как ему отделаться от приставаний Сухоручко: растрезвонит на весь класс, и оправдаться нечем.

С Валей Баталиным Борис поболтал накоротке, между уроками, и они договорились сегодняшний вечер провести вместе.

— Приходи ты ко мне или я к тебе, посидим, поговорим, — предложил Борис.

Так и сделали. После обеда Борис зашел к Вале. Дверь ему открыла его мама, невеселая, чем-то расстроенная, даже, как показалось Борису, с заплаканными глазами. Она не очень приветливо поздоровалась с Борисом и пропустила его в комнату.

— Ну как? Что? Как провел лето? — спросил Борис.

— Ничего! — неопределенно ответил Валя, а потом, неожиданно и очень простодушно улыбнувшись, добавил: — По ребятам соскучился!

— Где был?

— В Москве… Выезжал за город, но больше в Москве…

Валя говорил короткими фразами, и хотя улыбался при этом, было видно, что чувствует он себя неловко, связанно, Борису тоже было неловко: в углу молча сидела, закутавшись в серый шерстяной платок, мать Вали, и при ней говорить не хотелось. Борису вообще нравилось больше бывать у Вали, когда тот был один, — тогда и Валя был другой и Борис чувствовал себя свободней. Если же вся семья была в сборе, Бориса всегда удивляла тяжелая, какая-то недобрая тишина, царившая в ней.

Борис посидел, помолчал и кивнул на дверь:

— Ну что?.. Пойдем пошатаемся!

— Пойдем! — ответил Валя. — Мама, можно?

— А уроки? — спросила та, спросила, очевидно, по привычке, думая о своем.

— Какие ж нынче уроки? Нынче уроков нет!

— Ну что ж, идите… Только недолго!

Это «только недолго», как показалось Борису, тоже было сказано по привычке, для формы.

Вышли на улицу, и сразу стало свободнее и легче.

Еще совсем по-летнему светило вечернее солнце, и небо над крышами домов голубело совсем как в Гремячеве, над Беседой. Во всех домах были открыты окна, и оттуда неслись разные сливающиеся, переплетающиеся друг с другом звуки жизни: там кричал ребенок, там бесстрастный голос диктора говорил о положении в Корее, там хриповатые звуки патефона мешались с девичьим смехом, а там о чем-то одиноко плакала скрипка под задумчивые, как бы сочувствующие ей аккорды рояля. Среди улицы, ни на что не обращая внимания, толпа голоногих ребятишек ожесточенно спорила, разрешая какой-то свой, видимо очень важный для нее, вопрос.

Друзья, миновав тихие переулки, вышли на шумный, неугомонный в своем движении Арбат. Выпили по стакану томатного сока, а потом втиснулись в толпу, собравшуюся вокруг зацепивших один другого автомобилей. Шоферы обеих машин спорили между собою, стараясь доказать каждый свое, между ними стоял милиционер и что-то записывал. Друзья потолкались, посмотрели и пошли дальше.

Заглянули в кино, но и там ничего интересного не было.

— Ну что? Пошли в парк? — предложил Борис.

Решили пойти в Парк культуры, дошли до конца Арбата и остановились на углу Смоленской площади.

Борис любил это место и при каждом удобном и неудобном случае считал своим долгом забежать сюда и поглядеть, как сегодня вдруг появляется то, чего не было еще вчера. Интересно было следить, как растет этот гигантский дом, как краны поднимают наверх связки железных балок, как вспыхивают там, на высоте невиданного сквозного сооружения, голубоватые огоньки, точно искры, рассыпаясь веером, летят вниз и на лету гаснут. На его глазах решетчатый остов обрастал «мясом» — укладывались кирпичи, облицовочные плиты, и этаж за этажом поднимался вверх.

Теперь здание было почти закончено. Оно возвышалось над городом, над казавшимися когда-то высокими домами, как мачта, как символ будущего. Оно выглядело легким и светлым, взлетающим ввысь, уходящим в голубое небо своим остроконечным, похожим на копье серебристым шпилем.

Друзья постояли, закинув головы. Когда подошел троллейбус, они поехали в Парк культуры.

* * *

Валя Баталин должен был провести лето в Крыму, в Ялте, у тетки, к которой он когда-то, в раннем детстве, ездил с папой и мамой. Но тут выяснилось, что тетка сама, со своей дочерью Сонечкой, собиралась приехать в Москву. Поездка на юг таким образом сорвалась, и Валя остался в Москве.

Сначала он не очень жалел об этом. Он не любил юг.

Когда Валя впервые увидел море, он спросил:

— А у него тот берег есть?

Папа с мамой засмеялись и ничего не ответили на вопрос сына.

Потом Валя с папой и мамой ездил кататься на лодке. Море сначала было спокойное, и лодка приятно покачивалась на небольшой волне. Совсем рядом, за бортом, зеленела вода и плавали прозрачные медузы. Мама, распустив свои золотистые пышные волосы, окунала руки в воду и смеялась. Папа, стройный, загорелый, в одних трусиках, сидел за рулем и, о чем-то думая, молча смотрел вперед. Это было, когда они еще не ссорились и все у них в доме было хорошо…

— А у моря тот берег есть? — спросил опять Валя.

— Есть, — ответил папа.

— Поплывем туда!

— Ну что ж! Поплывем!

Плыли долго и уплыли далеко, и в это время поднялся ветер, и волны стали большие, невеселые. Лодка то высоко взлетала вверх, то падала вниз. Валя испугался, он прижался к маме, которая уже не смеялась и не опускала руку в воду, а с тревогой посматривала на папу, давно повернувшего лодку к берегу, не к «тому», а к этому, близкому берегу. Крутом качалось, словно переваливалось с боку на бок, сердитое, взъерошенное море. Было очень страшно.

Это детское воспоминание прочно осталось в памяти Вали, и, может быть, отчасти поэтому его не тянуло на юг. Да и пышная южная природа его не привлекала. Ему нравилось Подмосковье — широкие поля, леса, стоящие вдали серо-зеленой стеною. Он любил пасмурную погоду, серые тучи, прорезанные на горизонте желтоватыми полосами вечернего неба. Сквозь эти щели виднелся как бы другой, еще не открытый мир. И казалось, если заглянешь туда, то перед тобой лягут необозримые дали, без конца, без края, без «того» берега…

Валя не видел ничего плохого в том, что остался в Москве. Он жил как бы по инерции: прорабатывал «Основания геометрии» Костина, копался в своей математической библиотеке, которую получил на олимпиаде, — намечал, что нужно прочитать в первую очередь и что во вторую. Иногда он встречался кое с кем из ребят, товарищей по классу, которые тоже еще не успели уехать из Москвы, ходил с ними в кино или в Парк культуры. Но среди них, после отъезда Бориса, у него не было близких друзей. Ребята вообще относились к нему с добродушной, но явной иронией, как к непонятному, хотя и безобидному, чудаку Академику. Это его обижало, и он предпочитал оставаться один со своей математикой.

Дома тоже было невесело. Валю тяготили вздохи, то и дело вырывающиеся у мамы, когда папа был на работе, и гнетущее молчание, когда оба они были вместе. Короткие фразы, которыми они изредка, в случае крайней необходимости, обменивались между собою, только подчеркивали неблагополучие семьи. Валя просил у кого-нибудь из них денег и уезжал в Фили или еще дальше, за город, и там, устроившись где-нибудь на опушке леса, читал. Перед глазами — книга, повествующая о сложнейших вопросах, о сокровеннейших законах природы, а кругом живет и бушует сама природа, вокруг книги — листья, трава, ветки, какие-то букашки. Мухи неприятно щекочут шею, голые руки, но Валя боится шелохнуться, чтобы не нарушить самопроизвольное течение жизни. Вот ползет муравей. Он ткнулся в одну сторону, ткнулся в другую, вскарабкался на травинку, пополз по ней, потом повернул и пополз обратно. Почему? Что он думает при этом? И вообще — думает он или не думает?

Подбородок Вали опирается на руки, он смотрит вдаль, на раскинувшиеся перед ним поля с бегущими телеграфными столбами, и мысли его бегут вслед за ними, перескакивают с одного вопроса на другой и неизвестными путями, как бумеранг, возвращаются опять к математике, к Лобачевскому.

Главное, чем Валя занят теперь, — это стремление понять, что такое плоскость Лобачевского. Говоря о плоскости, Валя раньше представлял ее чем-то вроде большого-большого стола или листа бумаги, размеры которого можно увеличивать до бесконечности, но который так и останется плоским листом бумаги. Теперь нужно было представить себе что-то другое, какую-то неправильную коническую фигуру, вроде рупора, на которой осуществляются все закономерности геометрии Лобачевского. Это было очень трудно, — стереометрию они еще не проходили, и пространственные представления у Вали были развиты слабо. Но что значит: проходили — не проходили, когда разбушевавшаяся фантазия рвалась за границы видимого?

Валя повертывается, ложится лицом вверх и, забыв о муравьях, пытается представить себе пространство Лобачевского, но вместо этого видит просто небо — приветливое, солнечное, синее. Кое-где в этой синеве разбросаны маленькие кругленькие облачка, точно в громадном голубом водоеме плавают белые лебеди. Он лежит, смотрит, а ветер, как невнимательный читатель, перелистывает страницы отложенной в сторону книги.

Наконец приехала ялтинская тетя со своей Сонечкой.

Тетя, как и ее сестра Александра Михайловна, Валина мама, была тонкая, стройная, с пышными золотистыми волосами. Она без умолку говорила и этим сразу внесла оживление в семью Баталиных. А Сонечка, маленькая, кругленькая, наоборот, была молчаливой. Сначала Вале показалось, что она капризная, жеманная и мало говорит потому, что любит, чтобы ее занимали. А это для него было самое тяжелое. Как он ее будет занимать? Он совсем не умеет обращаться с девочками. Поэтому Валя сидел и дулся и злился в душе на тетю, на Сонечку, на выдуманную кем-то обязанность занимать девочек.

Он завел разговор о Лобачевском, показал Сонечке свои книги, полученные на олимпиаде. Сонечка их мельком просмотрела и равнодушно отвернулась. Валя обиделся и совсем замолчал. Ну что она, девчонка, в самом деле, понимает в основаниях геометрии? Перешла в десятый класс, вероятно мечтает о медали, а по геометрии дальше учебника шагу боится сделать!..

Потом Валя водил Сонечку по Москве. Он думал, что она, как провинциалка, будет всему удивляться и ахать. Но Сонечка не удивлялась и не ахала. Вале и это было обидно — она ходила по Москве, как будто это совсем не Москва, а какая-нибудь Ялта. Только подходя к Пушкинской площади, она засмотрелась на новый белый дом, издали бросающийся в глаза. На самом верху его, над площадью, над улицей, возвышалась легкая, изящная фигура женщины, поднявшей руки в каком-то порыве — не то веселья, не то счастья.

— А тебе не кажется, что она готова взлететь? — спросила Сонечка.

Нет, Вале это не казалось. Он привык к этой фигуре, и, на его взгляд, в ней не было ничего особенного.

На углу, в цветочном ларьке, Сонечка купила букет из пионов. Они пересекли площадь и подошли к памятнику Пушкина. Сонечка молча постояла у памятника, обошла его со всех сторон, перечитала высеченные на пьедестале слова поэта и положила у подножия памятника только что купленные цветы — на чьи-то другие, уже начавшие терять свою свежесть. И Валя вдруг вспомнил и с особой силой почувствовал: «К нему не зарастет народная тропа»… А он не положил сюда ни одного цветка!

С такой же молчаливой сосредоточенностью она вступила на Красную площадь, постояла у мавзолея и оглядела оттуда всю площадь: Спасские ворота, часы, Кремлевскую стену, Василия Блаженного, Лобное место.

— Красная площадь! — тихо, как бы про себя, проговорила Сонечка.

Это заставило Валю заново всмотреться в знакомую площадь, и он вдруг почувствовал, как она прекрасна и величественна.

Вечером ходили в парк, зашли на танцевальную площадку.

— Танцуешь?

— Нет.

— Нет? — в голосе Сонечки было столько искреннего удивления, что Вале стало стыдно. Он хотел сказать, что не признает танцы, считает их пошлостью, мещанством, бессмысленным скоблением пола ногами или что-то еще в этом духе, но тут же почувствовал, что Сонечка все равно ему не поверит.

— Ну, пойдем на концерт. Ты любишь Листа?

Валя не знал, любит он Листа или нет. Он о нем просто не думал.

— А ты вообще музыку любишь? — спросила опять Сонечка и, не дожидаясь ответа, по-своему уже поняв Валю, добавила: — Музыка — моя страсть!

Пошли на концерт. Первое отделение Сонечка прослушала, не произнеся ни слова, точно забыв о существовании Вали. И только в перерыве она заговорила:

— Я вот часто думаю: человек умер, а из его музыки встает его образ, и ты как будто с ним знакомишься. Тебе не кажется это?.. А мне кажется! Закроешь глаза, плывешь вместе со звуками и через музыку постигаешь того, кто ее писал!

Валя соглашался и в то же время пробовал возразить и опять перевести речь на математику — на красоту человеческой мысли, которая выше красоты простых звуков, — точь-в-точь как сказал своей возлюбленной профессор, о котором рассказывала Полина Антоновна.

— А разве это просто красота звуков? — возразила и даже как будто рассердилась Сонечка. — Тот, кто слышит в музыке только звуки, тот совершенно ее не понимает. Так можно все разложить! Картина — мазки красок, прекрасное здание — сложенный рядами кирпич. Так никакого искусства не может быть!

Сонечка замолчала, не ожидая возражений со стороны Вали, а потом, как бы завершив для самой себя свою мысль, добавила:

— Музыка — это красота человеческих чувств, а не звуков.

Вообще Сонечка оказалась совсем не такой ограниченной, какой Валя представлял ее вначале. Это была умная, хорошая девушка, не знавшая, правда, геометрии Лобачевского, зато знавшая многое другое, много думавшая. И во многом она оказалась выше его!

Поэтому, когда пришло время ей уезжать, Валя проводил Сонечку с грустью.

И ему вдруг стало обидно, несносно заниматься «Основаниями геометрии» в такое время, летом. Стало вдруг ужасно скучно в узком математическом мирке, захотелось гулять, развлекаться, хотя он и не мог бы сказать, что это значило и что под этим нужно было разуметь.

А прежде всего, с кем гулять, с кем развлекаться? Ребята, товарищи по школе, разъехались кто куда. Оставался один только старый дружок Вали, с которым они когда-то играли в шахматы. Но теперь он учился в техникуме, у него появились новые друзья, видел его Валя и с девочками.

Валя пошел в парк один, заглянул на спортивную площадку — посмотреть, как играют в волейбол. Хорошо играют, — завидно!

Особенно выделялась одна девушка. Она была красивая, смуглая, стройная, как статуэтка. Движения ее были легкие и грациозные. Валя залюбовался ее игрою, ее румянцем на щеках и напряженной складкой между бровями. Эта складка появлялась, когда она следила за мячом и била по нему. После этого складка исчезала, и девушка становилась неожиданно простой и милой.

В следующей игре Валю в качестве «нахлебника» приняли в одну из команд. Играл он плохо, несколько раз отбивал мяч назад, и над ним все смеялись.

— Залепи очки бумажками, — может, лучше дело пойдет! — крикнул похожий на Васю Трошкина парень, и опять все засмеялись, и вместе со всеми смеялась смуглая девушка.

Кончилось тем, что Валю выгнали. Было очень стыдно, до слез.

Потом он встретил эту девушку в парке еще раз. Она прогуливалась по набережной без мальчиков, со своей подругой, серенькой, некрасивой девочкой. Валю она не узнала.

Вечером, укладываясь спать, он опять подумал об этой девушке. Вот бы познакомиться с ней! Он стал представлять себе, как он ходит по парку вместе с нею, разговаривает, играет в волейбол, танцует.

Потом он спохватился: ведь ничего этого не будет. Девушки этой он больше не встретит, а если и встретит, то не осмелится подойти к ней, а если осмелится, то она с ним не пойдет, а если пойдет, то что он будет делать? Ведь из того, о чем ему только что мечталось, он ничего не умеет — не умеет танцевать, не умеет играть в волейбол, не умеет даже разговаривать с девочками. Он умеет только ходить. Кому, какой хорошенькой девочке он может быть интересен?

В парк Валя больше не ходил, сидел дома. Но дома было тяжело.

Оставалась гитара.

Гитара — это новое увлечение Вали. После разговора с Сонечкой он решил учиться музыке. Под руками не было ничего, кроме старой гитары, сохранившейся с юношеских лет мамы. Раньше мама в дни семейных торжеств наигрывала на ней старинные медленные вальсы, но в последнее время гитара висела на стене, покрытая слоем пыли. Валя купил самоучитель и стал добросовестно изучать его. Но ведь гитара не могла занять всего долгого летнего дня. В конце концов становилось невыносимо скучно. Такого настроения он никогда еще не испытывал. Не зная, с кем бы поделиться своими мыслями, он начал вести дневник.

Так Валя понял, что нет в жизни ничего страшнее одиночества. Ему часто вспоминался класс. Учиться бы сейчас, встретить ребят — Бориса Кострова, Игоря, даже Сухоручко, поговорить бы с ними, — как бы это было хорошо!..

…Обо всем этом Вале очень хотелось рассказать Борису, когда они гуляли с ним в Парке культуры и отдыха, проходили мимо волейбольной площадки, с которой его позорно изгнали, сидели на парапете над Москвой-рекой, где сиживал и он, томясь в одиночестве. Но Валя не умел рассказывать, — ему казалось, что он говорит скучно, неинтересно. Поэтому он всегда спешил кончить, комкал рассказ, опускал подробности, в которых и заключалось самое интересное, отчего рассказ его действительно получался скучноватым, лишенным красок.

Но Борис сразу понял его, — понял все самое главное и недоговоренное.

— А почему ты такой? — спросил он Валю, выслушав его сбивчивый рассказ.

Прямота этого вопроса удивила Валю — он только молча моргал глазами.

— Почему ты такой кособокий? — припомнив слово, слышанное весной от директора, повторил Борис.

— Чем же это я кособокий? — спросил наконец Валя.

— Почему ты физкультурой, например, не занимаешься? Почему, кроме математики, ничего не хочешь знать? Ребят сторонишься. В жизни класса никакого участия не принимаешь. А главное: в комсомол почему не вступаешь?

Валя безнадежно махнул рукой:

— Какой из меня комсомолец!

— Вот тебе раз! Почему?

Валя не ответил, но Борис решил не отступать.

— Почему? — повторил он свой вопрос, с улыбкой следя за выражением лица своего приятеля.

— А что? Скажешь, неправда? — наконец решился тот, испытующе посмотрев на Бориса. — Мне сам Рубин сказал…

— Рубин? Вот болван!

— А почему болван? — спросил Валя. — Ну, скажи! А на самом деле, разве такие комсомольцы должны быть?

— А какие?

— Во всяком случае, не такие!.. И вообще, к чему ты говоришь? Ты же сам это великолепно знаешь! Ну, кто я?.. Ну, что я в конце концов сделал, чтобы быть комсомольцем?

— А ты вступай и будешь делать!

— Тогда что!.. Тогда я обязан буду делать! А что я сейчас сделал? Чем я сейчас заслужил?.. И что я могу делать? У меня нет ничего!.. Ни организаторских способностей, ни жизнерадостности — ничего, что есть у тебя, у других ребят! И никуда я не гожусь!

— Ну и дурак! — рассердился Борис. — Ты просто сам ничего не хочешь!

— Кто?.. Я?

— Да! Ты! Вот и выдумываешь разное.

— Подожди! Ну, давай рассуждать логически!

— А тут и рассуждать нечего! Тут хотеть нужно! Ты просто сам себе внушаешь, сам себя размагничиваешь и получается — нытье! Жизнерадостности нет, говоришь. А отчего?.. Когда ты здоров, ловок, силен, когда ты что-то делаешь, тогда ты и жизнерадостен. А ты не хочешь! Я тебя в комсомол зову, а ты… И вообще… Ну как можно вообще не состоять в комсомоле?

— Мороженое! Кому мороженое? — раздался у них за спиною бойкий голос. — Молодые люди! Хотите мороженого?

Молодые люди переглянулись.

— Съедим?

— Съедим!

— «Эскимо»?

— «Эскимо»!

Взяли по «эскимо» и, забыв о всех нерешенных проблемах, занялись мороженым.

Они сидели все там же, на каменном парапете. За спиною у них играл духовой оркестр, слышался смех, разноголосо шумел парк, а перед ними несла свои воды Москва-река.

Справа над нею висел изящный, воздушный Крымский мост. Из-за него выглядывали башни Кремля и златоглавая колокольня Ивана Великого. По реке проплыл водный трамвайчик, скользили десятки лодок и, словно спущенная с тетивы стрела, пронесся «скиф» с шестеркой загорелых, мускулистых парней. Налево, на зеленом массиве Ленинских гор, точно вырастая из них, возвышалось новое здание университета, а прямо, за домами, садилось солнце…

* * *

Когда Валя Баталин пришел домой, отца не было, а мать стирала на кухне. Пользуясь этим, он достал из потаенного места тетрадь в клеенчатом переплете, которую завел в тяжелые дни одиночества, и хотел было записать туда впечатления сегодняшнего дня и прежде всего разговор с Борисом. Он взял ручку, обмакнул ее в чернильницу, но, заглянув в первую страницу, начал читать и зачитался.

«Итак, я начинаю.

Поздно я приступаю к своему дневнику, мне уже шестнадцать лет. Но какой-то труднопреодолимый барьер стоял всегда для меня между мыслью и тем, чтобы взять перо и писать.

Первый раз я подумал о дневнике в прошлом году, когда еще учился в седьмом классе. Под впечатлением первых же прочитанных страниц «Детства» Льва Толстого я твердо, именно твердо, решил писать и здорово тогда размечтался. Это было ночью, когда я засыпал, а в это время ко мне почему-то приходили самые умные мысли. Я был уверен, что напишу даже больше Толстого, буду писать обо всем, ничего не скрывая.

А на следующий день я проспал и без завтрака побежал в школу, вечером пошел на каток, потом пришли гости, а у меня было много уроков, — так одно за другим, и о дневнике я забыл.

После этого я часто подумывал о нем (и всегда это было в то время, когда я засыпал); возникали интересные мысли, складывались в голове целые страницы, все это хотелось удержать в памяти, и я давал себе слово завтра же приступить к делу. Потом все это улетучивалось, назначались новые сроки и опять нарушались.

Я ругал себя за слабоволие, бесхарактерность, лень и наконец — теперь уже совсем твердо — решил: нужно «выдерживать волю». Эту выдержку я и покажу тем, что начну свой дневник.

Итак, начинаю».

«…Что касается фактических событий, происшедших со мной в этот день, то они следующие.

Проснулся я в одиннадцатом часу. На улице дождь, вставать неохота. Взял «Господа Головлевы», которые мне нужно прочитать для девятого класса, и, прямо в кровати, стал читать. Потом вдруг у меня ужасно заболел живот. Посмотрел на часы — двенадцать часов, а я еще не завтракал. Поел сытно — пюре картофельное и кофе с двумя бутербродами. Живот прошел.

Затем я тренькал на гитаре. Пока дело идет неважно, но я очень переживаю отсутствие у меня слуха и обязательно выучусь играть.

Потом играл с котом Бо-Бо. Недавно он ходил по карнизу и свалился с четвертого этажа. Слышно было, как он шлепнулся. Мать закрыла лицо руками. Наверное, перед ее глазами проплыл ряд картин: как еще давно наша кошка Маришка, такая хорошая, исчезла; затем другая Маришка упала тоже и переломала себе ноги, врачи говорили, что не срастутся, но они срослись, и Маришка издохла потом от кошачьей чумы. Была еще одна Маришка, тоже умерла от чумы. Затем полосатый кот Тигруша Черный Нос. Мы его так любили! Он тоже упал с четвертого этажа и через двадцать минут умер. И когда Бо-Бо свалился, я быстро сбежал вниз. Гляжу, Бо-Бо стоит и испуганно смотрит. Лапы целы, крови нет, — может, выживет. Я его взял и понес, он все время вырывался. Около нашей квартиры я его поставил на пол, открыл дверь. Он сам вошел домой, пошел под кровать и там повалился на бок, как будто устал после работы. Через день он выздоровел: ходит, играет, мурлычет — значит, здоров!

Поиграл с котом и пошел гулять.

Вот и все! Никаких особенных событий со мной в этот день не произошло».

«…Я очень люблю бродить по Москве. Сделал круг километров в пятнадцать, — шел и удивлялся величине Москвы. В одном месте смотрел, как реконструируют целую улицу, снимают трамвайные пути, ломают старую мостовую, делают новую. Это очень интересно: масса людей и много, очень много машин. Одни машины бьют старый асфальт, другие сгребают его, третьи грузят на грузовые автомашины. А там бетонируют, там асфальтируют, там укатывают свежий, лоснящийся на солнце, пахнущий смолой асфальт. Смотришь на это и забываешь, что ты один и тебе нечего делать.

Потом пошел дождь, и я спрятался в какое-то помещение, в котором производился ремонт, валялись доски, щепки, палки. Маленькие ребятишки подбирали их и играли в войну. На них покрикивал пожилой дядька, но покрикивал добродушно и после этого улыбался. Прилетели, как птички, девочки и тоже стали во что-то играть. Пришли ремесленники — наголо остриженные, в форме, в тяжелых сапогах. В ожидании своего бригадира они стали заниматься акробатикой на стульях и столах, потом громко и горячо о чем-то спорили. Затем пришел бригадир, и они начали работать.

Я мало видел жизнь, и у меня эти картинки вызвали чувство зависти. Как хорошо все уметь! Что-то делать, мастерить, чтобы из твоих рук выходили вещи. И как вообще разнообразна жизнь, сколько людей, и каждый что-то делает, каждый к чему-то стремится, чему-то радуется. И мне очень горько стало, что среди людей я — один. Оказывается, и в большом городе можно быть одиноким».

«…Идут дни, похожие на предыдущие. Во время экзаменов я думал: только бы сдать экзамены, а там — лето! Летом я собирался ехать в Крым, потом много работать, читать, сделать то-то и то-то.

Сначала я, правда, много читал и кое-что сделал. Но потом со мной что-то случилось, и мне все надоело. На душе стало ужасно пусто. Я бесполезно провожу время, слоняюсь из угла в угол, сажусь, берусь за гитару, играю с котом, начинаю читать и бросаю, брожу по улицам, стою перед витринами, захожу в магазины, где продают пластинки, слушаю там музыку и опять брожу по улицам, иногда бываю в парке и смотрю, как танцуют, как играют в волейбол, и завидую, — завидую тем, кто танцует, завидую тем, кто идет с девочками, у кого есть хорошие друзья, кому не скучно, кто занимается спортом, завидую жизнерадостным, здоровым, сильным и деятельным людям».

«Хорошо бы хорошо играть в волейбол, хорошо бы хорошо танцевать, хорошо бы то, хорошо бы это!» — совсем как Иудушка Головлев: «Коли-ежели было бы так, то…» и т. д.

И почему я такой нескладный?»

«…Перечитал предыдущие страницы. Нет! Нельзя так писать. Уж очень плохо получается!

Дневник, описывающий только внешние события жизни, — не дневник, а никому не нужная хронология. Ведь то, что происходит со мной, важно только в связи с тем, что происходит во мне. И весь интерес дневника должен быть в том, чтобы ясно представить себя самому, чтобы самому перед собой быть как на ладони. Весь интерес в мыслях! А в них обязательно нужно разобраться. Ведь их так много приходит в голову. Изложить их трудно, почти невозможно, нужно всерьез подумать, как их обработать и записать, в каком порядке. А пока подумаешь, сии куда-то деваются…»

Дальше, через всю страницу, большими печатными буквами было написано:

«МОЯ ФИЛОСОФИЯ».

«Для того чтобы лучше разобраться в самом, себе, я делю человека на три части. Первая часть — это его внешнее поведение. Вторая — его внутренние рассуждения, его мысли, логика, его желания и третья часть — самое нутро человека (я называю это натурой). Это не мысли и, может быть, даже не чувства, а что-то инстинктивное, то, к чему тянет человека. И я не знаю, бывают ли такие люди, у которых внешнее поведение, внутренние рассуждения и его натура составляют единое целое? По-моему, люди боятся своей натуры, прячут ее, боятся и самокритики и стараются приукрасить себя разными фразами. Они обманывают самих себя и других, показывают себя не такими, какие они есть на самом деле. Поэтому они боятся и самокритики. И если человек хочет быть искренним, он должен познать свою «натуру», чутко прислушиваться к внутреннему голосу и во всем сознаваться себе, как бы это признание ни было тяжело для самого себя».

Валя помнил, как долго он сидел над этой страничкой, стараясь поумней и поскладней изложить свою «философию», хотя, по сути дела, он и не знал еще, что такое философия. В страничке этой ему захотелось и сейчас многое переделать, но он решил оставить все, как получилось вначале, и быстро перевернул ее.

«Все упирается в одно единственное, что является моим грехом и ошибкой, — думать-то я думаю, а дела нет. А что-то я должен делать и что-то я могу сделать, и не в математике только, а в жизни. Жизнь, оказывается, шире математики. Если бы мне кто дал уверенность, что я могу много сделать в ней! Я хочу, чтобы кто-то толкнул меня, и уверил в победе, и сказал всемогущее слово «вперед». Но не на кого опереться и выпрямиться.

Нет! Уверенность нужно находить в себе!»

Валя перечитал все это и, решительным движением обмакнув перо в чернильницу, опять через всю страницу написал:

«ОТЧЕГО Я ТАКОЙ?»

«Началось учение. Я этому очень рад. Сегодня ходили с моим товарищем Борисом Костровым в Парк культуры. Это очень интересный тип. Бывают такие люди: им легко, и с ними легко.

Мы с ним друзья, вернее — считаемся друзьями. Но я не знаю: настоящая ли это дружба? Дружба, по-моему, — это если человеку можно открыть всю душу, и никаких тайн у друзей не может быть. А разве могу я открыть кому-либо мою душу, рассказать о своих мыслях и о своей жизни? Мне кажется, я не такой, как другие: и глаза у меня не такие, как у других, — зеленые, точно у кошки, и волосы не такие, и рост не такой, — все не такое! Я хуже всех, и жизнь моя хуже всех, и не могу я о ней никому сказать.

Это Борис сегодня и подтвердил: он назвал меня «кособоким» и вообще разругал — я и такой, я и сякой. Я хотел сначала обидеться, но потом подумал: а разве можно обижаться на правду? Даже больше: теперь я его считаю своим настоящим другом, он помогает мне в формировании меня самого. Друг тот, кто помогает тебе стать лучше. Вот он спрашивает: отчего я такой? А я и сам думал об этом!. Какие причины? Почему? Что из меня будет? Я думаю над собой и, кажется, начинаю понимать, мне становится ясной вся моя предыдущая жизнь, все причины присущих мне качеств.

До восьми лет у меня было много игрушек, я любил рисовать, любил собирать календарные листки, спичечные коробки, конфетные обертки, изготовлять билеты в кино, игральные карты. От «улицы» меня ограждали. Я редко играл с мальчишками, редко дрался, зато часто ревел. К физическому труду меня не приучали.

Я любил сказки. Хотелось верить в них. Особенно хотелось верить в существование волшебного колечка, обладая которым можно исполнить любое желание. На книжке с этой сказкой я написал: «Берегу́ сто лет». Эту книгу я действительно долго берег и много раз перечитывал.

Со своими игрушками и мыслями я был предоставлен самому себе и в своем внутреннем мире был полный хозяин. Я много считался с собой — больше, чем с другими. Вероятно, следствием этого было то, что я стал понемногу воровать у мамы деньги. Тратил я их на покупку оловянных солдатиков, а то просто не знал, что с ними делать. Один раз я купил пистоны и порох. Порох сразу весь сжег, опалил лицо. Пистоны отняла мать. Воровство раскрылось. Но наказывали меня не строго, били один раз — за порох. Обычно читали нравоучения. Но в детстве нравоучения проходят мимо ушей, особенно когда они часто повторяются, И даже больше: когда мать запрещает, хочется делать наперекор. Любил врать.

Я начал учиться. Первый раз шел в школу с неохотой, но учился сначала прилично. Прибавилось новое увлечение: узнав от старшего товарища о существовании иностранных языков, я стал переписывать их алфавиты, писал русские слова иностранными буквами.

Потом в эвакуации, в Барнауле, я сдружился с двумя ребятами, и мы с ними придумали игру, которой я занимался потом на протяжении нескольких лет и которая засосала меня, как трясина, — игру в «людишки».

Это были маленькие, в два сантиметра, человеческие фигурки, которые мы вырезывали из дерева и карандашей. С течением времени их становилось все больше и больше. Они строили за́мки, выпускали деньги, которые мы делали для них из серебряной бумаги от конфет. «Людишкам» приходилось воевать с разными чудовищами вроде тюбиков масляных красок или чернильниц. Эти великие события нужно было записывать, и у «людишек» завелись книги, в три-четыре сантиметра величиной, в которые я заносил всю историю «людишкиной» жизни: повесть временных лет о событиях, о битвах и победах, о возникновении великих армий и появлении пушек, стреляющих порохом. История вызывала необходимость ввести летоисчисление: день — месяц, двенадцать дней — год.

Потом, когда мы вернулись в Москву, я продолжал эту игру один.

Это было даже интересней: никто мне не мешал и не связывал. Узна́ю что-нибудь о жизни, о людях (меня, например, стали интересовать тогда отношения между мужчиной и женщиной) — это тут же отражалось в моем «людишкином» мире. Прочитаю какую-нибудь книжку или узнаю что-нибудь новое в школе — о Египте, о Риме, о Греции, о Будде, который почему-то мне врезался в память, посмотрю ли картинки с изображением древних храмов, китайских мудрецов с длинными, клинообразными бородами или красавиц императриц в ярких шелковых платьях, — все это немедленно переносилось в «людишкино царство». На смену «фашистам» и «нашим» приходили тогда «визири» и «пираты», «рабы» и «аристократы», «кули» и «императоры», «короли», «кардиналы», «рыцари» и, необыкновенной красоты, их «дамы сердца». Среди «людишек», которые сначала просто строили и разрушали, теперь возникали интриги, развивалась страсть к наживе, борьба благородных чувств, появлялась любовь, вспыхивали восстания и войны.

В своем мирке я старался отобразить весь мир, все, что я узнавал о нем, и так, как я понимал. Я не терпел ничего «как будто», все старался сделать «всамделишным», реальным, не допускал никаких «вольностей» и никакого «волшебства». Вся жизнь «людишек» подчинялась у меня определенным законам, которые сам я не мог нарушить. Я не мог затеять, например, войну, если не находил причины для этого. Игра происходила без плана, сама собой, я никогда не предвидел и не устанавливал заранее никаких событий, все разрешалось само собою, по законам жизни, как они представлялись моему воображению.

Поэтому меня очень обижало, когда мама называла моих «людишек» чурбанчиками и заставляла, вместо игры в них, учить уроки, а отец, вернувшись с фронта, стал устраивать на них «татарские нашествия» — выкидывал коробки с целыми армиями. Я не понимал: чем мешают им мои «людишки»?

Вообще же для родителей главное было в том, чтобы накормить меня и проследить, чтобы я не сближался с «хулиганами». От матери я часто слышал выражение: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». И она была довольна, что я тихо-смирно сижу у нее на глазах, вожусь со своими «чурбанчиками» или пишу для них миниатюрные книжечки. А может, от этого у меня и почерк такой и зрение плохое?

Да, хоть я и был перед глазами у матери, но она меня далеко не всего видела!

И в школе… Я — пионер. Внешне тихий, скромный, меня хвалят, меня считают вежливым, аккуратным мальчиком, я делаю все, что нужно, но учусь неважно. Несколько раз прогуливал. Раскрылось. Попало…

Вот так я и рос — один. Я любил свое одиночество, забывался в нем, но бывали времена, когда мне вдруг становилось скучно. А однажды, когда я пришел из школы, мне вдруг стало особенно скучно, я сидел-сидел один и заплакал.

От этого я, вероятно, и такой замкнутый, ленивый, неактивный, индивидуалист. У меня нет твердого характера, и я могу поддаться любому увлечению.

Не успел кончить играть в «людишки», как занялся вдруг языками. На старинные монеты, которые перед этим долго собирал, выменял учебник японского языка, купил турецкий словарь и часами сидел, придумывая слова для «общего», «международного» языка. Потом увлекся шахматами, затем — Лобачевским.

А теперь и это померкло, и я вижу: плохо я в общем живу, неинтересно. Я ничего не умею. Жизнь идет своими семимильными шагами, а я ползу, как букашка, мимо жизни, мимо людей, один. Где коллектив? Где труд на благо коллектива?

А время идет.

Хочется другой жизни — необычной, содержательной, широкой, хочется учиться, заниматься спортом, что-то делать, за что-то бороться. Ведь что такое жизнь? Правильно Борис говорит: жизнь — это здоровье, ловкость, сила, дружба, знания, работа, Жизнь — это деятельность. Нужно начинать жить такой жизнью, иначе я не проживу, а просуществую.

Эх, сделать бы что-нибудь большое, красивое и быстрее бы — сегодня!»

* * *

Борис не вел дневника, но разговор с Валей пробудил и у него немало новых мыслей. Многое в этом разговоре показалось ему непонятным, странным, даже смешным и вызвало желание спорить. Однако за всем этим Борис почувствовал очень близкое и ему самому стремление: быть лучше.

Теперь он почти забыл, что ровно год назад то же самое обещал отцу. Но что значило «быть лучше», Борис тогда совсем не представлял. Это было для него всего лишь словами, желанием родителей, требованием школы, директора, общим требованием советской жизни, которому он подчинялся, но которое не пережил еще как собственное желание.

И вот прошел год. Борис помнил все пережитое за этот год: и беседы Полины Антоновны, и ее постоянное «Посмотрим шире!», помнил и свои ошибки, и разговоры с отцом, и схватки с ребятами. И теперь он чувствовал в себе, как свою внутреннюю потребность — быть действительно лучше. Только теперь это означало нечто совсем другое, чем прежде. Это не значило сидеть на уроках, положив руки на парту, выполнять все задания и быть аккуратным, исполнительным учеником. Все это было само собой разумеющимся делом.

«Быть лучше» означало для Бориса теперь что-то неизмеримо более важное и многообразное, что, однако, тоже пока было не совсем ясно и в чем: нужно было еще разобраться. И тогда, в Парке культуры, съев мороженое, они с Валей долго потом говорили о начинающемся учебном годе и о том, что́ каждому из них в этом году нужно сделать.

Глядя, как слаженно работают гребцы на несущейся по Москве-реке лодке (взмах — удар! взмах — удар!), Борис заговорил о гимнастике. Но Валя о гимнастике не думал. Слишком памятна была та партия в волейбол, когда его выгнали из игры. Заветной целью для него теперь было научиться играть в волейбол так же, как играла тогда смуглая девушка. Впрочем, такой же заветной целью для него было научиться играть на гитаре и освоить не менее важную премудрость танца.

— С танцами — да! С танцами дело тоже серьезное, — соглашался Борис. — Вообще дел много… Читать нужно! Ты по программе все прочитал?.. Я тоже не все. Очень уж много! А с литературой… не умею вот я планы для сочинения составлять и вовремя применить цитату. И стиль деревянный какой-то… Здесь у меня самое узкое место. Буду жать тут на все педали.

Борис действительно стал «жать на все педали». Он установил как непреложное правило заниматься литературой с первого же дня и как следует.

Правда, начало было неудачное. Белинский, Герцен… Трудные темы, сплошная философия. Она испугала, чуть не отпугнула, но Борис сделал над собой усилие, «проявил волю» и проработал эти две темы так, как раньше не «проходил», кажется, ни одной. «Жизнь, творчество…» И для него вдруг все ожило, наполнилось горячей человеческой страстью.

«Мы живем в страшное время, мы должны страдать, чтобы внукам нашим было легче жить… Литературе Российской — моя жизнь и моя кровь».

Сильные и благородные слова! Человек болен, харкает кровью, человек знает, что его ждет в Петропавловской крепости готовый каземат, и все-таки думает о литературе российской, о внуках, о России 1940 года!

Вот это цель! Это — направленность, это — величие души! «Гладиаторская натура», как назвал «неистового Виссариона» Герцен.

И Борису уже не хочется ограничиваться тем, что написано в учебнике. Он с интересом читает о детстве Белинского, о его учении в гимназия, о том, как он самостоятельно пробивал себе путь к знанию. Ему хочется прочитать статьи Белинского о Пушкине, о Лермонтове. Он читает его «Письмо к Гоголю» и опять видит в нем того же бойца, ринувшегося в бой, когда нужно защитить самое святое, что было у него в жизни.

«Нельзя перенести оскорбленного чувства истины, человеческого достоинства; нельзя молчать!.. Да если бы вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогда бы я не более возненавидел вас, как за эти позорные строки!»

«Да, я любил вас со всею страстью, с какою человек, кровно связанный со своей страною, может любить ее надежду, честь, славу, одного из великих вождей ее на пути сознания, развития, прогресса».

И когда этот вождь изменил надежде народа, Белинский шлет ему гневное предупреждение:

«Взгляните себе под ноги, — ведь вы стоите над бездною!»

Борис вспомнил, как в прошлом году у них в классе возник спор о принципиальности и как ребята бились над тем, чтобы определить и раскрыть это слово. И вот был живой и горячий ответ на тот вопрос, в котором путались тогда ребята:

«Я не умею говорить вполовину, не умею хитрить, это не в моей натуре. Пусть вы или само время докажет мне, что я заблуждался в моих об вас заключениях. Я первый порадуюсь этому, но не раскаюсь в том, что сказал вам. Тут дело идет не о моей или вашей личности, но о предмете, который гораздо выше не только меня, но даже и вас: тут дело идет об истине, о русском обществе, о России…»

После Белинского — Герцен. И опять Борис находит в книге тот же мотив, который только что так взволновал его в «неистовом Виссарионе».

«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почка, из которой разовьется их счастье…

О, пусть они остановятся с мыслью и грустью перед камнями, под которыми мы уснем, — мы заслужили их грусть».

И Борису хочется прочитать Герцена, чтобы ощутить весь этот ужас и все страдания, о которых он говорит, чтобы по-настоящему оценить те усилия, которые он совершает. Ему хочется не просто выучить, «пройти Герцена», а действительно остановиться и подумать. Ведь сколько мысли хотя бы в этом портрете человека, задумавшегося над книгой. Он сидит в мягком кресле, подогнув под себя ногу. Рядом с ним, на столике, — раскрытые книги, лист бумаги, а человек склонил большую лобастую голову на свою руку и думает, смотрит куда-то вдаль и думает…

«Прощайте!»

Сколько мысли, сколько чувства, сколько любви и боли в одном этом заглавии!

Человек прощается с родиной.

«Наша разлука продолжится еще долго, может, всегда».

Но человек идет на это, потому что он не хочет «мучений с платком во рту», он хочет бороться.

«На борьбу — идем! На глухое мученичество, на бесплодное молчание, на повиновение — ни под каким видом!»

«Жить, сложа руки, можно везде».

Но он не хочет жить сложа руки. Он хочет, хотя бы издали, набатным звоном своего «Колокола» «будить дремлющее сознание народа».

«Итак, прощайте, друзья, надолго… давайте ваши руки, вашу помощь, мне нужно и то и другое…»

Человек еще живет надеждой, что, быть может, недалек тот день, когда можно будет встретиться с друзьями в Москве и безбоязненно сдвинуть чаши при дружном клике: «За Русь и святую волю!»

«Ну, а если?..» — возникает туп же здравый и трезвый вопрос.

«Тогда я завещаю мой тост моим детям и, умирая на чужбине, сохраню веру в будущность русского народа и благословлю его из дали моей добровольной ссылки!»

Борис не отрываясь прочитал это трагическое прощание и, откинувшись на спинку стула, подумал:

«А ведь я — тоже!.. Я один из тех, которым Герцен завещал свой тост!»

Эти две темы — Белинский и Герцен — имели для Бориса такое же значение, как в прошлом году Лобачевский. Тогда он повернулся к математике, теперь — к нелюбимой прежде литературе. Он понял теперь, что любить предмет — это значит не только понимать его, но и связывать с ним свои собственные мысли, чувства, переживания.

А мыслей у Бориса стало возникать все больше и больше. Одни рождались на уроках, другие возникали из прочитанных книг или из бесед с товарищами. Особенно в этом отношения действовала на него дружба с Валей Баталиным. Многое, конечно, у Вали получалось смешно, но Борису нравилась эта его черта: все углубить, все понять и осмыслить, доискаться, почему так и почему не иначе, и копаться в вопросах, на которые нет готовых ответов.

Нравилось ему и то, что в последнее время, после их разговора на каменном парапете над Москвой-рекой, Валя стал больше думать о классе, о коллективе. Во время прогулок, которые они теперь частенько предпринимали, он то и дело затевал разговоры на эти темы: а что такое коллектив? а как ты понимаешь дружный класс? есть ли дружба в нашем классе? и как спаять такой коллектив, который не распался бы и после окончания школы?

Но когда Борис заговорил с ним о комсомоле, Валя по-прежнему отмалчивался.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Алексей Дмитриевич, директор школы, был неугомонным, горячей души человеком. Впрочем, не все в коллективе одинаково понимали и оценивали его. С одной стороны, он требовал от педагогов системы, единства действий и, со всей силой своего авторитета и воли, обрушивался на тех, кто нарушал установленный в школе порядок. Но с такой же силой он обрушивался и на тех, кто прятался за эту систему и в ком он не видел смелости мысли и творческих исканий.

Особенно не терпел он, когда не существо, а форма работы выдвигалась кем-либо на первый план, когда цель отрывалась от средства и за показной внешностью забывался живой человек.

— Экскурсии есть, и вечера, и доклады, а проникновения нет, — говорил он о таких работниках. — Два класса: мероприятия одни, а результаты разные. Почему?.. Потому что люди разные. Дело не в мероприятиях, а в людях, их осуществляющих. Одни ищут и вглядываются в жизнь, а другие ничего не ищут и ни во что не вглядываются, ну, значит, и ничего не видят и теряют то, что имели!

Многие боялись директора и из-за этого не понимали, что за его строгостью и неприступностью скрывалась неспокойная натура искателя. Он не хотел ограничиваться тем, что есть, что уже достигнуто и записано в планах и инструкциях. И на свою работу директора Алексей Дмитриевич старался смотреть поверх этих самых инструкций, выискивая в ней свой собственный, всегда новый смысл и возможности больших самостоятельных обобщений. Он считал, что директор не может быть просто администратором и тот, кто себя так поставил, — мертвый, ненужный в этом деле человек.

Директор стоит во главе школы, все видит и все объединяет. И он должен все обобщить и осмыслить, он должен быть конденсатором всех тех усилий, которые совершаются в школе, — усилий и педагогов и учеников.

Еще до войны Алексей Дмитриевич подумывал о научной работе и наметил тему для диссертации: «Об организующей роли директора школы».

Война прервала эти планы: Алексей Дмитриевич был призван в армию.

Он был политработником в частях, обеспечивающих боевое питание фронта, и ему довелось пережить и видеть многое. Он видел людей, опаленных дыханием переднего края, людей, только что избежавших неминуемой, казалось бы, гибели, и людей, не избежавших ее, умиравших на руках у товарищей. Приходилось ему видеть и слезы мужчин, и страшные в своем горе сухие глаза женщин.

Из всего этого он вынес не новый, но твердый вывод: главную роль во всем играет человек и его человеческие качества. Самое невозможное он может сделать возможным и самое неосуществимое — осуществленным. Но это может сделать человек, несущий в себе неисчерпаемый, заранее накопленный заряд душевных сил.

Этот вывод по-новому осветил ему его гражданскую профессию: он по-новому осмыслил главное содержание своей работы, когда после войны вернулся в школу.

О кандидатской диссертации думать было уже поздновато. Но ведь не в одних диссертациях может найти выражение ищущая мысль. Он не знал точно, в какие именно формы выльется то, над чем он теперь раздумывал, и хватит ли у него сил написать, например, книгу. Но он продолжал думать, наблюдать, и на педсовете в прошлом году он сделал доклад на тему «Формирование нравственной личности в советском школьнике».

Весенний разговор с Борисом показал ему, что это не только тема для доклада, статьи или книги. В этом разговоре ожила вдруг одна из формул Макаренко, получившая в нем еще одно свое подтверждение: ученик не только объект, но и субъект воспитания, и те вопросы, о которых мы думаем, спорим, о которых мы пишем статьи и диссертации и на которых воспитываем детей, нужно смелее ставить и перед самими детьми.

Он рассказал о разговоре с Борисом Полине Антоновне и был рад найти в ней единомышленника.

Можно по-всякому воспитывать. И нужно по-всякому воспитывать: и требовать, и поощрять, журить, и «прорабатывать». Но есть один фактор, о котором иногда забывают, который не замечают, не умеют рассмотреть в учениках: их собственные устремления. Нужно в них самих поднимать ответную волну мыслей и поисков, моральных усилий и волевого напряжения, иногда вызывать, а чаще — лишь усиливать и поддерживать то, что естественно рождается в душе юноши, идущего навстречу жизни.

И нужно иногда приоткрыть занавес, скрывающий ее, эту жизнь, за событиями сегодняшнего дня, показать ее требования, перспективы и возможности. Ученик сидит в классе и думает: весь мир для него здесь, за партой. А потом он приходит в жизнь, и жизнь начинает его ломать, перестраивать по-своему. Так пусть же он думает, пусть готовится к этому заранее, пусть осознает себя!

В течение лета Алексей Дмитриевич обдумывал лекцию, которую наметил прочитать для учащихся старших классов, — лекцию о характере, о человеческой личности, о ее гражданском и нравственном облике, о цели и смысле жизни.

Он долго и напряженно думал о том, как расчленить все эти вопросы, важные и каждый в отдельности, сам по себе, и в то же время связанные между собою. Но чем больше он думал об этом, тем больше понимал невозможность ограничиться чем-то одним. И в медицине врачи за болезнью отдельного органа видят весь организм в целом. А разве это не относится еще в большей степени к педагогике? Человек не воспитывается по частям. Конечно, у одних учеников может страдать память или внимание, у других нужно воспитывать волю. Но когда речь идет о главном, определяющем, когда ставишь вопрос о формировании человека, о его путях и возможностях, разве не нужно тогда говорить о личности?

И именно так — о целостной личности, о ее общем облике и стержне, о ее стремлениях и побуждениях, единстве и организованности начал говорить Алексей Дмитриевич перед юношами, заполнившими актовый зал школы:

— Я помню случай…

…Это было под Тулой… В осажденный и почти отрезанный город, защищавший подступы к Москве, нужно было доставить снаряды. Батальонный комиссар с черной квадратной бородкой решил сам сопровождать колонну машин, груженных снарядами.

Все шло хорошо. Но под самым городом по шоссе уже нельзя было проехать. Путь в город был один — полем, по узкой, шириною в четыреста метров, горловине, под огнем неприятеля.

Батальонный комиссар пропускал в эту горловину машины, одну за другой. С последней поехал сам. И вот по пути он заметил стоящие среди поля две свои подбитые машины.

Две машины из нескольких десятков — это было совсем немного, вполне приемлемый и естественный, казалось бы, в таких условиях процент потерь. Но ни с какими процентами мириться никто не хотел. Одна машина — это пять залпов артиллерийской батареи, две машины — десять залпов. Разве с этим могла мириться совесть?

Начальник эшелона, старший лейтенант, решил сам пробраться к разбитым машинам и узнать, в чем дело.

«Узнать?.. А дальше что?.. Чем вы можете помочь шоферам, если они живы?» — спросил батальонный комиссар.

«Узнаю, а там видно будет. Что нужно, то и сделаем. Вернусь — доложу».

«А если не вернетесь? Пустой риск и трата времени! — решил батальонный комиссар. — Занимайтесь своим делом, сдавайте груз. А к машинам нужно послать сведущих людей».

Тогда к нему подошел механик, парторг роты, приземистый человек с детски-наивными голубыми глазами. Но наивность эта была обманчива — батальонный комиссар знал его как отличного коммуниста.

«Разрешите мне идти, товарищ батальонный комиссар!» — Голубые глаза механика спокойно и внимательно смотрели на комиссара. Тот стал было объяснять значение операции.

«Что тут толковать, товарищ батальонный комиссар!.. Тула!» — коротко ответил механик.

Механик подобрал себе одного товарища, тоже коммуниста, и они поползли к подбитым машинам. Вместе с шоферами этих машин ночью, под носом у врага, они перегрузили все снаряды на одну, менее пострадавшую машину, после чего механик приполз с докладом:

«Тягач нужен, товарищ батальонный комиссар!»

Механик получил в свое распоряжение тягач и отправился на нем опять во тьму, в поле, к машинам.

Батальонный комиссар с волнением, поминутно поглядывая на часы, ожидал возвращения механика и его товарищей. Кругом — и вдали и где-то совсем близко — раздавалась стрельба. Комиссар всматривался в темноту, прислушиваясь к каждому шороху, стараясь угадать, что происходит там, во тьме осенней ночи.

И вдруг темноту рассек свет — яркий, ослепительный свет ракеты. Батальонный комиссар увидел силуэты движущихся тягача и машины. Фашисты открыли по ним огонь — затрещали автоматы, пулеметы, потом послышались разрывы мин. Но машины продолжали двигаться. Они привезли весь груз — драгоценный груз для десяти залпов батареи. И люди были целы — все, кроме одного: механик с голубыми глазами уже не мог доложить о выполнении задания. Он неподвижно лежал на ящиках, цепко держась за них скрюченными пальцами, точно защищал их своим телом…

— А кто может сказать, что перед любым из вас не встанет такая же задача? — задал вопрос директор, рассказав об этом случае под Тулой. — Кто может предвидеть будущее? Каждый из вас может с глазу на глаз оказаться перед таким требованием жизни, когда все силы души человеческой проходят поверку: что ты есть, кто ты есть и что ты значишь? Это не означает, что каждый должен бросаться в огонь или закрывать грудью неприятельский пулемет. Но в любой обстановке — в жизни, в труде, в творчестве — от человека может потребоваться высшее напряжение всех его сил, высшее — до самозабвения. Это и есть подвиг! «В жизни всегда есть место подвигам», — говорил Горький. Мы это можем выразить иначе: каждый человек живет для подвига, должен быть готов к нему, и достоин жалости тот, кто не сможет подняться до подвига!

Полина Антоновна сидела здесь же, в зале, вместе с ребятами и тоже с интересом слушала директора. Она видела, что сначала Алексей Дмитриевич хотел говорить спокойно и обстоятельно и так и начал говорить — как заправский лектор, поставивший своей целью всесторонне разобрать вопрос, выяснить и доказать нужное ему. Но воспоминание о погибшем механике вдруг сильной и горячей струею ворвалось в обстоятельное изложение и сразу изменило его, — изменило тон, накал и то эмоциональное звучание, которое проступает из-за слов и обогащает их.

Это воспоминание взволновало его, заставило еще крепче связать свои педагогические намерения с голосом жизни, с ее болью и кровью, с усилиями и надеждами и со светлым, широким и мирным ее будущим. И ему захотелось, чтобы ощущение этого будущего вошло в души тех, от которых оно зависит, и тоже взволновало их. Ему захотелось, чтобы они почувствовали свою, именно каждый свою персональную ответственность за это будущее и готовность на любой подвиг во имя его.

Полина Антоновна перевела свой взгляд на ребят и увидела, что и они уловили за словами директора то живое и сильное биение человеческого сердца, которое нельзя слушать с холодной душою. Вот Борис, — он весь как бы тянется к директору. Вот Валя Баталин, — блестя глазами, он ловит каждое слово и, кажется, тут же непосредственно относит его к себе: что ты есть, кто ты есть и что ты значишь? И хотя директор говорил теперь спокойнее, горящие глаза ребят свидетельствовали о том, что их растревоженные души с такой же непосредственной искренностью продолжают ловить слова его о воле и выдержке.

— Но и то, и другое, и третье, — говорил директор, — любая черта характера освящается целью, направленностью человека. Нет характера ради характера! Нет воли ради самой воли! Мальчуган заметил, как мама поставила в шкаф конфеты. Он знает, что их брать нельзя. Но он выжидает, высматривает и выискивает возможности, он притворяется, делая вид, что никаких конфет ему не нужно. Но потом, улучив минуту, когда мать вышла, он запускает руку в шкаф. Есть у этого ребенка воля? Есть — и немалая! Другой ребенок остается один в комнате. На столе стоит ваза с конфетами, приготовленными для гостей. Ему очень хочется попробовать их, но он подавляет в себе это желание. Воля это? Воля и тоже немалая. Но у кого же из них воля выше, ценнее?.. Ясно у кого! Так и во всем. Все дело в позиции — во внутренней, в жизненной позиции, на которой стоит человек. Чем живет он? Чем руководствуется? К чему стремится? О чем мечтает? На что направляет свои усилия? Чего он хочет в жизни и чем сам собирается в ней, в этой жизни, стать? Это — центр личности, ее организующее ядро, ее стержень! Только в этом свете становится ясным характер, и воля, и выдержка — вся та совокупность моральных и психологических черт, которые определяют лицо нашего советского человека, целиком отдающего себя служению нашей великой и благородной цели!..

* * *

Летом Полина Антоновна ездила с мужем в Сочи — наслаждалась, как она говорила, морюшком. Муж любил только горы, был страстным путешественником и даже в эту поездку не вытерпел и с рюкзаком за плечами отправился в Красную Поляну, чтобы еще раз подняться на свои любимые Ачишхо или Аибгу. Полина же Антоновна любила море. Она как-то терялась перед застывшим величием гор, они рождали в ней мысли о ничтожестве человека, давили, угнетали ее. Море, наоборот, бодрило, — оно было для нее воплощением бесконечного движения и жизни, все равно — ласковое оно или гневное в своей неукротимой силе.

Полина Антоновна могла без конца сидеть на берегу, следить за переливами красок, теней, солнечных бликов, слушать шепот, вздохи волн или скрежет камней во время шторма — и вместе со всем этим жить и думать.

С душой живою море… Не шумит,

Нет! — море говорит!..

И первое время Полина Антоновна совершенно отдалась наслаждению морем, спокойной жизнью, ничегонеделанием. Лежала на пляже, болтала с женщинами, купалась, гуляла, ходила с мужем по концертам, ездила на озеро Рица с его холодной, зеленоватой водой, поднималась на гору Ахун, любовалась оттуда вечерним солнцем, голубыми туманами, расстилающимися по долинам, потом, позднее — луной, выплывающей из-за горных вершин. Хотелось ни о чем не думать, ничем не заниматься. И только по мере того, как подходил к концу отпуск, стали вспоминаться «воробышки», школа, стали возникать мысли о приближающемся новом учебном годе.

Полина Антоновна не терпела формальной, лишенной души работы, когда на всех собраниях и во всех беседах классного руководителя с его питомцами стоят одни и те же вопросы: «посещаемость, успеваемость, дисциплина». И через неделю опять: «посещаемость, успеваемость, дисциплина». А так как подобного рода руководитель обычно бывает недоволен и успеваемостью и дисциплиной, то и получается постоянное, надоедливое зудение, которое быстро перестает действовать — к нему привыкают.

Полина Антоновна, наоборот, всегда старалась придумать что-нибудь новое и интересное, что внесло бы разнообразие, новый смысл и содержание в жизнь класса, после чего можно поговорить и об успеваемости, и о дисциплине, и о чем угодно.

Правда, особенно интересного она на этот раз ничего не придумала. Содержанием своей работы с классом в предстоящем году она решила взять тему «Моральный облик советского молодого человека».

Мысли о школе становились все навязчивей и упорней, а вслед за ними всплывали и другие вопросы, требовавшие разрешения. Довольна ли она своим классом? Довольна ли она собой? Довольна ли результатами прошлого года?

Ребятами она была довольна: ребята как ребята, немного ленивые, немного шаловливые, одни — получше, другие — похуже, а в общем — неплохие ребята. Для нее они уже не были чужими, навязанными ей директором. Они стали ей близкими и дорогими. Ей нравилось своеобразие их умов и характеров, ей интересно было, кто и в каком направлении пойдет в своем, уже наметившемся развитии.

Полина Антоновна любила этот возраст — весеннюю пору человеческой жизни, пору наибольшей свежести и остроты впечатлений, пору неожиданностей и открытий, когда весь мир раскрывается перед человеком во всем своем многообразии, сложности и красоте. Все еще только начинается, все — впереди, но кажется, что уже так много пережито и перечувствовано, что ты все знаешь, все можешь и нет для тебя никаких преград! Пора становления характеров, моральных оценок и идеалов, вопросов, на которые необходимо отыскать ответы, пора дружбы и первой любви. Она, эта пора, никогда не повторится, а ее так мало иногда ценят! Старая песня: юность, не понимающая самое себя!

Была ли она довольна собою?.. О себе Полина Антоновна могла только сказать, что сил она не жалела. Ну, а что из этого вышло — об этом трудно еще судить. Многое сделано, многое не доделано. Серьезнее нужно заняться Васей Трошкиным, разобраться в Саше Прудкине, продумать всю линию работы с Сухоручко — с ним ли бороться, за него ли бороться? Несомненной своей недоработкой она считала то, что ей не удалось сколотить в своем классе крепкое, активное ядро. Она в самом начале ошиблась в выборе руководства класса, а потом не сумела ни воспитать, ни заменить его.

Этот вопрос нужно решать и прежде всего вопрос о Рубине.

Полина Антоновна рассчитывала, что за лето он кое-что продумает, многое поймет и смягчится. Но Рубин ничего не понял. Даже наоборот: его отношения с классом все больше обострялись и портились.

Началось с того, что Витя Уваров рассказал ребятам, как Рубин попал в «мастера спорта». Летом они жили на даче по соседству, в одном поселке, и вечерами вместе играли в волейбол. Рубин начал командовать, указывать, даже покрикивать, и за это кто-то из игроков дал ему прозвище: «Лео — мастер спорта». Эта кличка «присохла» к Рубину и теперь перешла в школу.

Рубин отвечает урок, — отвечает, как всегда, хорошо, на пять. В классе вдруг раздается ироническая реплика:

— Лео отличается!

Посмотришь на него — действительно отличается! На лице — скрытое довольство собой, в интонациях — пренебрежительная легкость: «Это — пустяк! Это ясно! Это само собой разумеется!»

Вот при какой-то заминке в ответе вызванного к доске ученика Рубин поднимает руку. Явление обычное, но в классе слышится опять насмешливое замечание:

— Лео торопится!

Лео действительно поторопился — замявшийся ученик подумал и нашел нужную формулировку сам. Рука Рубина опускается под чью-то злорадную усмешку.

Полина Антоновна хорошо видела, что кличка бесит Рубина. Но он привык владеть собой, он считал ниже своего достоинства обижаться на ребят, на все их реплики и замечания, которые не мог не слышать. В ответ на все это саркастическая улыбка кривила его губы, и чем больше портились его отношения с классом, тем чаще она появлялась.

Начались спортивные соревнования за честь класса. Борис опять возглавил футбольную команду и решил во что бы то ни стало взять у девятого «А» и его горбоносого капитана Прянишникова реванш за прошлогодний позор. Рубин был назначен капитаном команды волейболистов. Сначала дело шло хорошо, но потом, как раз при встрече с девятым «А», Рубин стал играть небрежно: бил и с правой и с левой руки, гасил мячи без пасовки и в короткое время проиграл семь мячей. Ребята, наблюдавшие со стороны, только покачивали головами.

— Лео показывает класс! — проговорил Игорь Воронов.

— На себя играет, — согласился Борис.

Но Рубин все свои неудачи пытался свалить на команду.

— Плохо пасуете!.. Выше подавайте!.. Играют, как мертвые! — покрикивал он.

Команда сначала молчала, потом начала ворчать, переругиваться, так что судивший игру Александр Михайлович был вынужден оштрафовать ее на три очка «за разговорчики». А во время перерыва ребята подняли настоящий бунт.

— Ты что мастеришься?.. Все в мастера лезешь? Почему не пасуешь? Все сам да сам!

Рубин обиделся.

— Если я не так играю, я могу и не играть! — заявил он.

— Ну и не играй! — выкрикнул Вася Трошкин. — Ребята! Кто вместо Лео? Борис, становись!

— У меня тапочек нет, — ответил Борис.

— Ребята! У кого тапочки есть? — взывал неугомонный Вася, но лишних тапочек ни у кого не было, а к Рубину обращаться не хотели.

Тапочки нашлись самым неожиданным образом — их предложил Прянишников. Это поразило Бориса. Он считал себя не злопамятным человеком, но после прошлогоднего состязания с восьмым, теперешним девятым, «А» у него осталось к нему неприязненное, хотя и глубоко скрытое чувство. И вдруг именно си, Прянишников, предложил Борису свои тапочки, хотя играть Борис сейчас будет против его класса.

Борис молча протянул ему руку и, наскоро переодевшись, стал на место Рубина. И когда ребята рассказывали потом обо всем этом Полине Антоновне, Борис особенно подчеркнул то обстоятельство, что тапочки ему дал представитель противников, а Рубин свои даже не предложил.

— Вы понимаете, Полина Антоновна? Так и ушел!

Полина Антоновна с интересом смотрела на его возбужденное лицо. С самого начала года она заметила сложные отношения, завязавшиеся между Борисом и Рубиным. Рубин, при всей своей гордости, старался дружить с Борисом, заговаривал с ним, даже заходил как-то к нему домой, под предлогом, что у него не выходит задача. Борис, наоборот, всячески норовил поддеть Рубина. Иногда это получалось как бы в шутку, иногда — всерьез, а порою даже со злом.

Так именно — по-настоящему, со злом — он ополчился на Рубина, когда речь зашла о распределении докладов, которые нужно будет делать на классных собраниях.

Ребята охотно приняли общую тему классной работы, предложенную Полиной Антоновной: «Моральный облик советского молодого человека». Потом эту тему стали разбивать на ряд отдельных вопросов и распределять их между ребятами для докладов: «Общественная активность советского человека», «Любовь к матери-родине», «Мое место в жизни», «О комсомольской чести», «О совести», «О дисциплине», «О труде».

— А я предлагаю еще о нашем труде, — заметил Борис: — «Как я работаю» или «Как нужно работать».

— Хорошо! — согласилась Полина Антоновна. — Так, может быть, вы и возьметесь?

— А я еще очень плохо работаю, Полина Антоновна! — чистосердечно признался Борис. — Это нужно поручить кому-нибудь из наших отличников. Вот Рубин, например!

— Я? — брови Рубина взлетели вверх в пренебрежительном недоумении, которое означало: «Все я да я!» — Пожалуй! — выговорил наконец он. — Только я не знаю, о чем здесь и говорить.

— Вот вы и расскажите, как вы работаете, — сказала Полина Антоновна, — как достигаете своих успехов.

— Да как сказать?.. Никак! — все с тем же пренебрежительным недоумением мямлил Рубин. — Дома?.. Дома я работаю… Ну, как все, работаю! А в классе… Да вообще как-то само собой получается!

— Вот и интересно! — хитровато усмехнулся Борис. — Ленин целыми днями в библиотеках работал… Да все самые великие гении человечества трудились и трудом брали. А ты… а у тебя само собой получается. Вот и интересно!.. А по-моему, ты говоришь неправду, Рубин. — Теперь Борис говорил уже без усмешечки, а серьезно и зло. — А покажи свои тетради! Разве можно их в таком порядке без труда держать? Кому ты рассказываешь? Ты просто от ребят все хочешь скрыть, все свои секреты. Вы, мол, троечки можете получать, а я — пятерки! А как — не скажу!

— Правильно, Боря! Правильно! — закричали ребята.

— Разрешите тогда, Полина Антоновна, я сделаю этот доклад! — заявил Борис. — Может, это будет доклад «Как я не умею работать». А все равно — и на этом учиться можно!

Но еще сильней столкнулись они на общешкольном комсомольском собрании, на котором Рубин и признавал кое-какие свои ошибки, и в то же время у него как-то так получалось, что дело под его руководством шло не так уж плохо: и коллектив за один год сплотился, и успеваемость поднялась, и вот теперь намечена большая воспитательная работа, построенная вокруг темы «Моральный облик советского молодого человека».

Борис переглянулся с сидевшим рядом с ним Игорем.

— Полина Антоновна работала, а он на свой счет записывает!

— Крыть? — спросил Борис.

— Крой!

Борис взял слово.

Когда они одевались после собрания, Рубин посмотрел на Бориса с той самой саркастической улыбкой, которая появилась у него за последнее время.

— На мое место метишь?.. Дело ясное!

* * *

С ним бороться или за него бороться?

Этот вопрос о Сухоручко, возникший у Полины Антоновны из раздумий о своей работе, снова встал перед нею с самого же начала года. С большим трудом, при помощи репетиторов, перейдя в девятый класс, Сухоручко не сделал для себя никаких выводов. Он стал даже хуже. Если в прошлом году в его поведении было больше мальчишества, то теперь все учителя в один голос отмечали в нем что-то другое, новое и не очень приятное — и нагловатый взгляд, и модную прическу, и танцующую походку, и развязные манеры, с которыми он берет мел, пишет и отвечает урок, и опереточные мотивы, появившиеся в его репертуаре: «Помнишь ли ты, как улыбалось нам счастье?»

«Воспитывая детей, мы определяем будущую историю страны», — Полина Антоновна запомнила эти слова секретаря райкома партии на учительской конференции, происходившей в конце августа. И сама она всегда видела в этом свое главное назначение: из молодого, набирающего силы человека сформировать будущего строителя жизни. Нельзя, к сожалению, сделать все, что нужно, и все, что хочется, — нет еще такого искусства и не раскрыты еще такие закономерности, и жизнь бывает часто сильнее школы. И школа, к сожалению, далеко не всегда делает то, что она должна делать. Но поднять человека на какие-то ступени, одно предотвратить в нем, другое привить, нащупать в человеке все лучшее и усилить это лучшее — это можно и до́лжно. Нужно только подумать, поискать и найти «ключик» к каждой душе.

Должен быть такой «ключик» и к бесшабашной натуре Сухоручко. И Полине Антоновне очень хотелось завязать с ним разговор «до дна души», — разговор простой и естественный, без специального вызова, без нотаций, вне связи с двойкой или с каким-либо проступком, а чтобы это было само собой.

Случая такого долго не представлялось. Но вот Полина Антоновна провела по всем классам, где она преподавала математику, первую контрольную работу. Тетрадей набралось много, и она попросила Сухоручко, который в тот день оказался дежурным, помочь ей довезти тетради домой. Он охотно выполнил это и, положив на стол связки тетрадей, хотел идти.

— Вы бы отдохнули! — предложила Полина Антоновна.

— Да нет, спасибо! Я не устал!

— Ну, как не устали? Сядьте! Ведь вы у меня ни разу не были?

— Нет, не был.

— Ну вот и посидим, поговорим… Давайте поговорим, Эдя! — очень дружелюбно сказала Полина Антоновна. — Мы ведь и не говорили с вами как следует. Садитесь!

Она пододвинула ему стул, и Сухоручко сел, привычным жестом поправив на коленях складки брюк.

— Ну, как настроение? — все тем же дружественным тоном спросила Полина Антоновна.

— Настроение? — Сухоручко неопределенно повел плечами. — А какое может быть у меня настроение? Обычное!

— А как вы думаете учиться в этом году?

— Откровенно? — Сухоручко поднял на нее глаза.

— А какой же это будет разговор, если не откровенно? Зачем?

— А если откровенно… Да как сказать? Конечно, я не возражал бы на пятерки, но… Не везет мне на них!

— А вы попробуйте!

Сухоручко опять посмотрел на нее, улыбнулся.

— Вряд ли выйдет, Полина Антоновна… Бесполезно!

— Почему?

Сухоручко помолчал, видимо, не зная, говорить ли ему действительно откровенно или ограничиться той полуиронической, полушутливой болтовней, в духе которой он начал этот разговор.

— Да уж очень много всего, Полина Антоновна! Нужно все успевать. А я… Не знаю! У некоторых гениальных людей это, может быть, и получается, а у меня что-то не выходит. Да что-то и особой страсти я не имею к этому!

— Почему?

— Да очень просто!.. Двойка, конечно, плохо, а с тройками — что ж, с тройками и перейти можно.

— Это не просто! Это упрощенно, Эдя! Поверьте мне!

— А вы думаете, все действительно такие сознательные и всем очень хочется учиться? — Сухоручко смеющимися глазами посмотрел на нее. — Учиться не только мне, всем не хочется! Поверьте же мне, Полина Антоновна! Все с удовольствием бы гоняли лодыря, а учатся… Ну, потому что папа с мамой требуют, директор требует, учительница требует. Я и про комсомольцев скажу: они все подхалимы, при педагогах хорошие, а сами…

— Нет! — решительно перебила его Полина Антоновна. — Неверно это! Неверно! Вы ошибаетесь!.. — И потом, вдруг смягчившись, неожиданно добавила: — И я думаю, вы должны быть очень несчастны, Эдя!

— Я? — искренне удивился Сухоручко. — Почему?

— А потому, что человек с такими взглядами… простите, с такими циничными взглядами, не может быть счастлив!

Слова, или горячий и искренний тон Полины Антоновны, или необычный и неожиданный для него поворот разговора как будто подействовали, но Сухоручко ничего не нашелся сказать.

— Не знаю… — пробормотал он. — Я об этом не думал…

— Как же можно об этом не думать?.. — хватаясь за наметившуюся ниточку откровенного разговора, спросила Полина Антоновна.

— Простите, Полина Антоновна! — преодолев минутную растерянность, ответил Сухоручко. — Вы, конечно, любите расширять вопрос, но тут… — он решительно покрутил головой.

Счастье! В чем счастье?.. Этот вопрос, пожалуй, впервые вставал перед Сухоручко, он о нем просто не думал и потому не нашелся сказать по этому поводу что-либо определенное, но… но учить, все время учить, не отрывая головы от книги, для того чтобы завтра забыть, — какое же в том счастье?

Это было сокровенным убеждением Сухоручко: он был убежден, что все живут только для себя, для своего блага и удовольствия, и если люди делают что-то несовместимое с этим, то только потому, что их заставляют это делать или они чего-то боятся, подчиняются. Также из-за боязни и подчинения ребята учатся в школе.

Если же они говорят при этом разные высокие слова о чести, о долге, о принципиальности, то или затем, чтобы прикрыть словами свою робость и слабость, или выслуживаются, или же это наивные «книжные мальчики», которые «играют в идеалы».

Так Сухоручко внутренне оправдывал и все свое поведение: другие боятся, а я не боюсь, другие подчиняются, а я не подчиняюсь, и не выслуживаюсь, и не прячусь за идеалы. Вот какой я смелый и самостоятельный!

Сказать он этого не сказал, но головой покрутил очень выразительно.

Разговор перешел на события последних дней: Иван Петрович, учитель психологии, отобрал у Сухоручко альбом западной живописи, который тот, забравшись в «гнилой угол», на заднюю парту, рассматривал вместе с Сашей Прудкиным. Зинаида Михайловна на следующем уроке поставила ему два, а сама Полина Антоновна вынуждена была схитрить, чтобы не поставить ему тоже двойку. Ей не хотелось открывать его годовой счет двойкой, хотелось ободрить, вызвать к жизни, к труду, а главное, хотелось, чтобы он все правильно понял.

— Тригонометрию мы только начинаем, она новый для вас предмет, и в самом начале его, у самого, так сказать, основания, у вас уже образовался пробел, раковина. А в математике как в строительстве: если одной колонны не хватает, все здание может рухнуть и рассыпаться… Вы куда думаете идти после школы? — спросила Полина Антоновна, видя, что и эти ее разговоры о прочности зданий и знаний не возымели особого действия.

— Еще в туманах… — неопределенно повертел пальцами Сухоручко. — Думаю, по искусству.

— И вы так небрежно об этом говорите!..

— Да ведь… Полина Антоновна, — решившись на новую откровенность, сказал Сухоручко, — я не принадлежу к тем возвышенным вьюношам, которые мечтают быть летчиками, а становятся ветеринарами. Все это мечты и фантазии!

— «Вьюношей»?.. А разве не бывает юношей, которые мечтали быть летчиками и стали летчиками?

— Больше в книжках!

— А Чкалов?

— Я же не сказал — только в книжках.

— А почему, кстати, вы так пренебрежительно относитесь к книжкам?

— Сложный вопрос, Полина Антоновна.

Сухоручко помолчал, пожал плечами, но решил все-таки продолжить:

— Не очень верю им, Полина Антоновна. Там всегда такие хорошие мальчики действуют, что… Не верится! Художественный свист! В жизни так не бывает.

— Вот в этом, пожалуй, ваша главная беда, Эдя, — тихо и немного грустно сказала Полина Антоновна. — Вы ни во что не верите. Да, да! Ни во что! А все это есть. Есть хорошие люди на свете. Есть чистые чувства, светлые и большие цели. Так нельзя жить, Эдя! И уверяю вас: вы очень одиноки.

— Я?.. Нисколько! — Сухоручко решительно затряс головою. — У меня много товарищей и в школе и дома, и все они думают так же.

— Не может быть!.. Так же, да не так же. Не может быть!.. А потом это не имеет значения. Пусть вас много, но в обществе вы все равно одиноки… А можно мне, кстати, знать, что это за товарищи?

— Ну, разве всех перечислишь! — увильнул от прямого ответа Сухоручко.

— Ну, не хотите говорить — пожалуйста. Но о чем мы с вами беседовали — подумайте, — сказала в заключение Полина Антоновна. — Жизнь вас, иначе, будет бить, Эдя. Жизнь не мать, которая все простит. Она вас будет очень сильно бить, Эдя!

Ничего не ответил на это Сухоручко, но по пути домой задумался. Прежде всего, он сам себе признался в том, что так с ним никто еще не разговаривал. Отцу было некогда, матери — не до того, а на разговоры учителей он давно перестал обращать внимание. Их было много — и учителей и разговоров, и все это вертелось вокруг одного: почему плохо учишься да почему балуешься, как тебе не стыдно да как не совестно? А что на это можно сказать, когда учиться ему не хочется, ну просто до тошноты не хочется? Несколько раз он пытался взять себя в руки, но из этого ничего не получилось. А главнее, не видел он в этом никакого смысла: из класса в класс он с грехом пополам переползал, а больше ему ничего не было нужно.

Разговор с Полиной Антоновной чем-то растревожил, задел, и Сухоручко чувствовал себя не совсем хорошо. Правда, от прямых и беспощадных слов Полины Антоновны он пытался прикрыться испытанным щитом внешней развязности и иронической усмешки, однако в самом тоне учительницы, во взгляде ее было что-то настолько непримиримое и честное, что поневоле тревожило душу.

«Жизнь будет вас бить»… А как она может бить? И что значит жизнь? И можно ли загадывать будущее? И чем ты будешь в этом будущем?

Эти вопросы на один какой-то очень короткий миг всплыли в сознании Сухоручко. Но такова уж была его натура: в ней не находилось места вопросам, возникая, они тут же улетучивались. Все было просто для него, как есть.

Поэтому мелькнувшие вопросы исчезли так же быстро, как и появились, не произведя никаких пертурбаций. Оставалось только чувство неясной тревоги, а может быть, просто неловкости, но постепенно и оно теряло свою остроту. Жизнь, о которой говорила Полина Антоновна, была чем-то настолько отдаленным, туманным, а та жизнь, которой он жил, настолько не походила на то пугало, которым его хотели устрашить, что все это тоже теряло свой смысл. Опять всплывала укоренившаяся теория: «мы» и «они», «педагогические штучки», которым нельзя верить. Так и тут, и этот разговор тоже, может быть, лишь педагогический прием? Не может быть, а факт!

А когда Сухоручко пришел домой, настроение его совсем изменилось. Мать сообщила, что звонил Додик и велел ему позвонить. Додик, его двоюродный брат, был сыном известного кинорежиссера. С ним Эдик познакомил Аллочку, свою новую знакомую по Рижскому взморью, и они часто проводили время вместе. Сейчас Сухоручко почему-то медлил, не звонил, и мать ему напомнила:

— А ты забыл о Додике? Он сказал, что ему обязательно нужно с тобой поговорить. Что-то, очевидно, важное!

Важным оказалось сообщение о том, что отец Додика возвратился из заграничной командировки и привез новые пластинки.

— Пластинки, — как ты говоришь, классика! Приходи слушать. Можешь пригласить свою девушку-факел. Потанцуем!

Может быть, Сухоручко на этот раз и отказался бы. Но… разве можно было устоять против возможности провести вечер с Аллочкой?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Доклад об общественной активности советского человека взялся сделать Витя Уваров, Подготовил он его быстро и сделал хорошо. Он четко и ясно разграничил понятия пассивности и активности, обрисовал роль этих двух начал в истории русского народа, упомянул об обломовщине и противопоставил ей героическую активность тех, кто через революцию привел нашу страну к новой жизни, чуждой обломовщине и застою. Затем он говорил о советской жизни, ее размахе, бурных темпах, отметил роль партии как вдохновителя и руководителя народа и закончил тем, что советская молодежь, комсомольцы должны учиться у партии, должны готовиться к тому, чтобы стать активными и сознательными строителями коммунизма.

Все, казалось, было хорошо. Но обсуждение вопроса приняло неожиданный для Вити оборот. Ребята почти не стали судить о докладе, но зато все говорили о Вите — доклад он сделал хороший, а сам работает плохо: начался год, нужно выпустить классную стенгазету, а он дожидается, как видно, октябрьских праздников.

Полина Антоновна была довольна таким оборотом дела и, в свою очередь, отметила еще один недостаток доклада: Витя ограничился общей постановкой вопроса, не увязал доклад со школьной жизнью, с практической работой класса.

— А между тем это очень важно, — сказала Полина Антоновна. — Важно было бы показать, как в классе, на своих обычных, будничных делах мальчики могут воспитывать те черты, которые потом им нужны будут в жизни. Взять хотя бы газету, о которой говорят Вите товарищи. Я могла бы привести вам десятки примеров, когда газета сыграла громадную роль в жизни отдельных учеников. И очень жаль, конечно, что у нас она находится в таком чахлом состоянии!

Борис слушал это так, как в последнее время старался слушать все, что говорилось в классе: с открытой и доверчивой душой, готовый принять все и откликнуться на все, в чем можно помочь и за что можно взяться — немедленно и засучив рукава.

И так же немедленно, по горячим следам, он решил теперь написать заметку о том, что ему прежде всего пришло на ум — о Сухоручко.

Продолжая сидеть с ним на одной парте, Борис упорно старался «вырабатывать волю» — не разговаривать во время уроков со своим болтливым соседом и не отвечать ни на какие его вопросы. Не всегда это, конечно, удавалось, но в общем Борис старался. Он все больше, все внимательней присматривался к Сухоручко, и у него невольно возникал вопрос: а зачем тот ходит в школу? Борис так и спросил его однажды в полушутливой форме, и Сухоручко в тон ему ответил:

— А это по закону стадийного развития, Боря. Бабочке полагается столько-то дней пробыть куколкой, чтобы потом прогрызть свой кокон и улететь, «играя в небе голубом».

— Да, но куколка хоть сидит тихо!

— На то она и куколка! — отшутился Сухоручко. — А знаешь, Боря, ты становишься скучным человеком. И вообще, Боря, ты не расстраивайся и не старайся меня агитировать. Я плохой! Ты запиши меня сразу в плохие и успокойся.

Но успокаиваться Борис не хотел. Он видел, что Сухоручко успел уже нахватать двоек и — хоть бы что! — все такой же веселый, такой же-развязный и беспечный.

Ходил он теперь уже не в кожаной ярко-желтого цвета курточке с десятком «молний», как в прошлом году, а в хорошем костюме — в модном длинном пиджаке, с зеленым галстуком, в полуботинках на толстой каучуковой подошве. Из бокового карманчика пиджака, рядом с ручкой-самопиской, торчала розовая расческа в футляре. Раздевшись, он теперь долго стоял в вестибюле перед зеркалом, расчесывал волосы. Учебники в школу он брал редко, а тетради носил без портфеля, засунув их за борт широкого в плечах темно-синего велюрового пальто на шелковой подкладке. На уроках, когда учителя не проявляли достаточной строгости и требовательности, особенно на уроках география, психологии, он отправлялся на самую заднюю парту, в «гнилой угол», подсаживался к Саше Прудкину и начинал рассказывать анекдоты. Вокруг него постепенно начинала формироваться компания любителей поболтать, посмеяться. А иногда, придя в школу, он спрашивал Бориса:

— А губы у меня не распухли?

Потом начинались рассказы о том, как они встречались вчера с Аллочкой, как ходили гулять, где танцевали, а затем… Тут Сухоручко таинственно умолкал и так же таинственно улыбался.

Вот Борис и решил написать заметку о Сухоручко. Но как-то вышло само собой, что у него получилась не заметка, а целый фельетон. Назвал он его «Рассказ нянечки». Вечером Борис прочитал фельетон отцу.

— Ну-ну, берись! — подбодрил его отец. — А парень это действительно такой!.. Пустельга!

На другой день, на уроке химии, Борису пришлось сидеть с Валей Баталиным. Шел опрос учеников. А опрос этот учитель проводил не так, как, скажем, Полина Антоновна, — он занимался с одним учеником и забывал на это время об остальных. Было скучно.

Борис подсунул Вале листочек с «Рассказом нянечки». Валя прочитал и засмеялся. Потом началось объяснение нового материала. Борис, подперев голову рукой, стал слушать. Валя беспокойно вертелся рядом, и когда кончился урок, он сказал Борису:

— Знаешь, я сейчас тоже заметку придумал! Завтра принесу.

На следующий день Валя принес не одну, а две заметки, одну даже в стихах — «Слово о побоище», длинное повествование в былинном стиле о подвигах Васи Трошкина. Другая заметка была в прозе и называлась «Бупс».

«…Учитель раскрыл журнал и взял ручку.

— Докладывать по этому вопросу будет… — Все затаили дыхание. Учитель обводит взглядом притихший класс, выбирая жертву. — Ну, хотя бы Томызин.

У всех вырывается вздох облегчения. Томызин торопливо роется в портфеле, доставая дневник.

— Ага, Бупс, попался!

— Бупс, подсказать?

— Ничего, Бупс, не робей!

«Бупс»… Что означает это странное, даже не слово а буквосочетание? Почему Томызин, наш товарищ, прозывается «Бупсом»? И почему он сам откликается на это буквосочетание? И как вообще у нас могут существовать такие прозвища — «Бупс», «Зябр», «Вирус»?.. Не унижает ли это наше человеческое достоинство?»

Заметки, которые принес Валя Баталин, понравились Борису больше, чем его собственная. Со своим «Рассказом нянечки» он хотел было подождать, пока не очень торопливый Витя Уваров соберется выпустить очередной номер «Голоса класса». Но заметки Вали Баталина меняли дело. А почему, собственно, нужно ждать? В голове мелькнула вдруг неожиданная мысль:

— А знаешь что? Давай свою газету выпустим!

— Как это свою?

— Твою и мою.

— А можно?

Борис сам не знал, можно это или нельзя. Когда он спросил об этом отца, тот в свою очередь задал вопрос:

— А как Полина Антоновна? Ей-то вы говорили?

— Нет.

— Как же так?.. Что это за анархисты такие выискались?

Федор Петрович все больше вникал в жизнь класса, в жизнь школы. В начале года он был даже избран председателем родительского комитета. Новую затею ребят он не пропустил мимо ушей, отнесся к ней с интересом, но и с настороженностью: «Горячие головы! Им море по колено!»

А в горячих головах действительно уже зрела аналогия с добролюбовским «Свистком» и рисовались головокружительные дела, которые можно было вершить при помощи новой газеты. Одно только их беспокоило, что никто им не разрешит иметь свою газету.

Борис с Валей Баталиным остались после уроков и, дождавшись, когда Полина Антоновна освободится от всех дел, рассказали ей о своей затее. Говорил, конечно, Борис. Валя краснел и улыбался, но в общем-то выступали они вместе.

Полина Антоновна прочитала заметки, подумала, посмотрела на ребят, еще подумала и сказала:

— Ну что ж! Делайте!

Обрадованные ребята сговорились сегодня же вечером оформить газету, чтобы завтра и вывесить.

— Ты приходи ко мне, — предложил Валя. — У меня лист ватмана есть, сразу и напишем.

За этим занятием и застал их Игорь Воронов. Он болел, три дня не приходил в школу и теперь зашел к Вале Баталину — узнать об уроках. Приход Игоря смутил новоявленных редакторов: они хотели сделать все тайно, и вдруг их тайна с самого начала была раскрыта.

— А ну, дайте-ка листок бумаги! — сказал Игорь и, достав из кармана карандаш, стал рисовать.

И вот на листе постепенно проступали знакомые черты: прическа ежиком, сморщенный в гармошку лоб, задиристый нос и громадный, по-карикатурному увеличенный кулак — Вася Трошкин! Иллюстрация к Валиному «Слову о побоище».

— Вот спасибо-то! Да ты художник! — обрадовался Борис. — Можно приклеить?

— А чего ж? Приклеивай!

Через несколько минут появилась другая карикатура: «Куда, куда вы удалились?» — Юра Усов и Юра Урусов сидят на задней парте и мирно беседуют во время урока.

— Вот это да! Смотри! Настоящая газета получается! — радовался Борис.

— Газета как газета, — соглашался Валя Баталин. — А как назовем?

Спорили долго. Каждый старался что-то придумать, но то, что придумывал, не нравилось остальным, и газета оставалась без названия. А какая же газета без названия?

— Название должно быть, как и газета, ироническое, со смыслом, — говорил Игорь.

Не найдя названия со смыслом, заговорили о школьных делах — о кружке танцев, об учителе психологии, о том, как Сухоручко вертится перед зеркалом. Борис шутя употребил при этом выражение, которое ему очень понравилось при изучении в прошлом году биографии Лобачевского: великий математик получил от мракобеса Магницкого выговор «за дерзкое поведение перед зерцалом».

— А вот и заглавие! Зерцало! — воскликнул Игорь, и всех почему-то привлекло это чудно́е, старинное слово.

Так появилось «Зерцало», а вместе с тем и его третий редактор — Игорь Воронов.

Оставалось вывесить газету, — обязательно тайком, чтобы никто не видел. Это всем казалось почему-то необычайно важным.

Борис забрался в класс за полчаса до занятий, повесил на стене газету, потом поспешил уйти и вошел в класс вместе со всеми ребятами.

Впечатление от газеты было так списано в следующем номере:

«Первый номер «Зерцала» был встречен с большим интересом. У газеты образовалась толпа, и Сухоручко, успевший занять место впереди, с большим подъемом прочитал вслух «Рассказ нянечки» и, точно речь шла не о нем самом, смеялся.

Вася Трошкин тоже был чрезвычайно доволен, что его кипучая деятельность на переменах так правильно и живо отражена в «Слове о побоище». Он очень гордится тем, что его отметили в газете, хотя по его мнению, стихотворцу все-таки нужно дать в лоб.

Два Юрки, читая статью «Бупс», с удивлением заметили, что каждый раз, когда вызывают Томызина, они бросают как раз те самые реплики, которые приведены в статье, правда, с некоторыми изменениями. Они, например, говорят: «Ага, Бупс, попух!» — а не «попался», как написано в заметке. Вместо «не робей» они говорят «не труха́й» и т. д.

Но мы каемся, что никак не можем идти ни в какое сравнение с этими товарищами в знании русского языка и потому заменили столь милые их уху сочные словечки самыми простыми и общеупотребительными, в чем очень перед ними извиняемся.

Саша Прудкин, прочитав газету, заявил, что все бы ничего, да содрали у кого-то заглавие. Но мы и на это не обижаемся. Нам известно кое-что о том, как Прудкин готовит уроки, и… что сделаешь, если человек на свой аршин всех мерит?

— Ну что такое? — глубокомысленно пожал плечами Витя Уваров. — Зубоскальство какое-то! Безыдейщина и никакой серьезности!

Говорят, он думает перещеголять нашу газету юмористическим выпуском «Голоса класса». Но вот мы уже выпускаем второй номер, а «Голос класса» еще не появляется. Праздника ждут!»

Когда был готов второй номер «Зерцала», Полина Антоновна пошла к директору.

— В моем классе, Алексей Дмитриевич, наметилось очень интересное явление.

Она рассказала директору историю появления «Зерцала».

— Первый номер я им разрешила на свой риск и страх. Мне казалось, что на этом все кончится. Просто так — забава!.. А теперь вижу — нет. Намечается что-то хорошее!

Полина Антоновна замолчала, ожидая, что скажет директор и как оценит этот ее довольно необычный опыт. Но директор молчал, выстукивая пальцами по столу.

— В то же время создается несколько фальшивое положение, — не зная, как понять молчание директора, продолжала Полина Антоновна. — Выходит газета, неизвестно кем выпускаемая… Ребята до сих пер ведь не знают редакторов!

— Д-да-а!.. А попробуем осмыслить это явление! — в глазах директора заблестели знакомые искорки. — Стенгазета у нас стала традицией. А у традиций есть свои плюсы и свои минусы. Они закрепляют достигнутое и в то же время… в то же время они могут мешать новому. В них форма может взять верх над содержанием. Согласны вы с этим? Так это получилось и у вас с «Голосом класса». Да и не только у вас. Форма! Нужно выпустить газету, а души живой нет, страсти нет! Гнева нет! А без страсти какая газета? И если у вас появилась «Могучая кучка»… Не знаю, смотрите сами! Хорошая инициатива подобна искре, и глушить ее грех. Ведь как, по-вашему, хорошо получается?

— Хорошо!

— А что хорошо получается, то должно жить. На мой взгляд, эту искру глушить нельзя. Нужно только найти правильные формы. Попробуйте!

* * *

Немногое сохранила Вале память о семейной жизни до войны. Помнилось только, что папа всегда был неразговорчивый, суровый, а мама любила петь, играть на гитаре и много смеялась. А так — жизнь как жизнь. Валя о ней не думал, писал печатными буквами папе письма на фронт и, когда тот вернулся, очень этому обрадовался.

А потом пошло непонятное: папа вернулся, а мама плачет. И нынче плачет, и завтра плачет, и не поет больше, и не играет на гитаре. А папа всегда очень долго задерживается на работе, а когда приходит — молчит, не глядит на маму и о чем-то думает.

Часто по ночам Валя слышал из их комнаты резкие голоса, мамин плач и опять голоса, — папа с мамой ссорились. На другой день папа уходил на работу без завтрака, а мама вздыхала и опять плакала. Иногда эти ссоры случались и днем, и тогда под горячую руку папа устраивал «татарские нашествия» на его «людишек» — выбрасывал их в мусорное ведро. «Людишек» потом Валя из ведра выбирал или вырезывал новых, а на папу обижался, особенно когда тот в ответ на его протесты говорил ему: «ты соплив», «ты глуп», и предвещал ему «чахлую будущность». На маму Валя обижался реже. Маму ему часто было жалко: раз плачет, нужно жалеть, — зря не плачут.

Один раз Валя проснулся от громких голосов в соседней комнате: папа с мамой опять ссорились. Голоса становились все громче и громче, потом дверь отворилась, выбежала мама в халате, за ней папа, и они кричали друг на друга. Валя вскочил с кровати и бросился к ним. Он ничего не понимал, ему жалко было и того и другого, он старался их поймать, соединить и обнять обоих вместе. Мама обняла его, прижала к себе и сказала, обращаясь к отцу:

— Видишь, что из этого получается?

Потом постепенно ссоры стали затихать и наконец совсем прекратились. Но зато в семье установилось то, что оказалось страшнее всех ссор и слез: молчание. Папа приходил с работы, мама молча подавала ему ужин, папа молча съедал его и уходил спать.

Особенно тяжелы были праздники, выходные дни, когда вся семья волей-неволей собиралась вместе и все вместе обедали. За столом тогда водворялось тягостное молчание, душившее одинаково всех, и только изредка, как бы из страха перед ним, начинались мелкие разговоры — о слишком соленой селедке, о задолженности за квартиру. Иногда эти разговоры перерастали в споры, даже ссоры — тоже мелкие, после которых становилось еще тяжелее.

Когда этим летом приезжала ялтинская тетя, она по какому-то поводу стала рассказывать, как весело проходит у них время, какой веселый у нее муж. Мама слушала-слушала и оказала:

— А мы всё молчим!

И заплакала.

Молчание было хуже ссор! Во время ссор Валя мог за кого-то вступиться, мог взывать о примирении. Но к кому взывать и кого с кем примирять, когда никто не ссорится? А в то же время чувствуешь, что в семье нет мира, нет дружбы, нет жизни. Молчание…

Валя тоже привыкал молчать. Он молча присматривался к отцу, к матери, молча думал, молча искал ответы на волновавшие его вопросы: кто прав, кто виноват и в чем вообще дело?

Валя уходил от семейной обстановки в собирание марок, монет, в изучение китайских иероглифов, потом — в фантастический мир своих «людишек», в котором можно было разговаривать, думать и по-своему осуществлять все мечты и желания. Он уходил в мир шахмат, в котором этим вопросам вообще не было места. Потом он ушел в математику, в мир Лобачевского, широкий, увлекательный, но тоже бесстрастный и далекий от неразрешимых вопросов жизни, А иногда хотелось просто уйти из дома, быть совершенно одному, ни от кого не зависеть — бродить по шумным улицам Москвы, слушать, смотреть, наблюдать и за всем этим забывать свое настроение и свою тоску по хорошей, ласковой жизни.

Полина Антоновна долго старалась разгадать тайну «семьи без улыбки», как она называла про себя семью Баталиных. В прошлом году она пробовала заговорить с Александрой Михайловной, матерью Вали, стройной, моложавой на вид женщиной с пышными белокурыми волосами, но ничего не узнала.

— Мы следим за Валюшкой, — проговорила Александра Михайловна, отводя глаза. — И отметки проверяем. Как же!

— Это, конечно, хорошо, — ответила Полина Антоновна. — Хорошо, но мало. Родители не просто ревизоры. А потом — что такое отметка? Показатель. Своего рода температура! Если ваш ребенок болен и у вас спросят: «Вы лечите его?» — вы не ответите: «Да, конечно! Я мерю температуру!» Градусником не лечат. Так и здесь. А чем он живет? Как он живет? Как развивается? Какие вопросы у него возникают? Скажите, с какими-нибудь вопросами он к вам обращается? Я имею в виду большие вопросы.

— Н-нет! — чувствуя себя в чем-то виноватой, нетвердо ответила Александра Михайловна. — Так, вообще, конечно… А чтобы с большими…

— А к отцу?

— Не знаю. По-моему, тоже нет.

— То есть как «не знаю», «по-моему»? Простите, но вы говорите точно о чужом человеке.

Александра Михайловна опять опустила глаза и, пересилив себя, отвела разговор в другое русло.

— А о чем же Валюшке нас спрашивать? Он уж большой.

— Большой? — удивилась Полина Антоновна. — А знаете народную пословицу: «Маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки». У большого мальчика и большие вопросы могут быть. И ошибки большие. Так нельзя, Александра Михайловна! Воспитывать — это не только растить и не просто следить. Руководить нужно! И направлять нужно! А прежде всего — знать.

После этого разговора Валя почувствовал, что мама пытается заговорить с ним, разговориться, расспросить, что-то выпытать. Но стена отчуждения выросла уже настолько высоко, что из попыток матери ничего не вышло. К тому же Валя интересовался к этому времени не монетами и чурбанчиками, а Лобачевским, в котором она ничего не понимала, — сын перерастал свою мать.

В занятиях по Лобачевскому Вале мог бы помочь отец, инженер-конструктор. Но Валя к нему не хотел обращаться, а отец ничего не замечал. К тому же он ссылался на крайне срочную работу — разработку каких-то сложных конструкций для Куйбышевской гидростанции, и ему всегда было некогда. Он вообще мало бывал дома.

Так и Осталось все по-прежнему, и Валя привык все разрешать сам: сам копался в книгах, сам думал, доискивался, ошибался и снова думал. И только летом, когда он вдруг почувствовал пустоту кругом и одиночество, он ничего не мог придумать, не мог найти выхода из тупика, в который попал. С начала учебного года он всячески искал поводов сблизиться с классом, с ребятами. И когда возник вопрос, кому переписывать заметки для новой газеты, Валя, не задумываясь, сказал:

— Я перепишу!

Пусть почерк у него никуда не годный и рука не успевает за мыслями и потому слова зачастую оказываются недописанными, — он будет стараться, будет писать бисерными печатными буковками, как когда-то писал «Повесть временных лет» своего «людишкиного» царства.

По этим буковкам Вася Трошкин и раскрыл тайну «Зерцала».

А отсюда, по этой ниточке, сопоставляя разные разговоры и наблюдения, ребята установили и всю редколлегию новой газеты.

На первом же классном собрании Вася с ужасом слушал выступление Рубина, его по-особенному строгий голос и обличающие слова. Он говорил о самозваной газете, о самозваной редакции, называл это отколом от класса и нездоровым явлением, с которым нужно вести суровую борьбу. Валя оглянулся на Полину Антоновну, сидевшую на задней парте, но она молчала, не проявляя, кажется, ни малейшего намерения вступиться и разъяснить, как было дело. Но потом начали говорить ребята, и у Вали отлегло от сердца: ребята все в один голос хвалили «Зерцало» за его боевой дух и остроумие. И только после этого выступила Полина Антоновна. Но самое главное произошло потом: собрание вынесло благодарность инициативной группе «Зерцала» — Кострову, Баталину и Воронову — и постановило слить обе газеты в одну, назвав ее «Классной правдой» и образовав новую редколлегию. Главным редактором этой новой газеты, по предложению Полины Антоновны, был выбран Валя Баталин.

Все это ошеломило Валю. Случилось то, о чем он даже не мечтал: о нем говорили на классном собрании, ему вынесли благодарность, у него есть друзья — Борис, Игорь, ему поручили ответственное дело. Он не знал, почему именно его назвала Полина Антоновна, доверила ему газету, но он знал, что доверие он оправдает.

Валя долго ходил после этого по улицам Москвы. Погода была осенняя, плаксивая, прохожие торопились по домам, милиционеры стояли с накинутыми на головы капюшонами, фонари отражались на мокром асфальте расплывчатыми бликами, а шины автомобилей оставляли на нем рубчатые следы.

Валя любил дождь, ветер. Ходить по Москве в такую погоду было для него удовольствием. Он шел, ничего не замечая кругом, думал, и мысли вихрем проносились у него в голове, рождались темы заметок, одна острее другой, просились на бумагу.

Потом он думал о себе, о своем тяжелом характере, за который он так ругает себя, о своей жизни, которой он тоже так недоволен. Теперь она будет яснее, полнее и лучше. Вот теперь он вступит, теперь он имеет право вступить в комсомол, потому что он что-то значит в жизни, что-то сделал в жизни и многое еще собирается сделать. И, придя домой, он тут же сел за стол и написал статью, мысли о которой формировались во время прогулки по вечерней осенней Москве.

«О нашей сознательности

Взгляните на картину художника — и вы на первый взгляд ничего особенного не заметите: картина как картина. Но чем больше вы вглядываетесь в нее, всматриваетесь в каждую деталь, тем больше вы увидите нового, и тогда вы оцените картину совсем иначе, чем с первого взгляда.

Так и у нас.

Пройдите во время уроков мимо нашего класса, даже загляните в класс, и у вас может остаться общее благоприятное впечатление: ученики сидят, слушают, отвечают, что-то записывают. Но всмотритесь и вслушайтесь, и это первое впечатление у вас быстро рассеется.

Урок психологии. Все как будто молчат и слушают объяснение учителя. Но, вслушавшись, вы уловите мерное не то жужжание, не то гул, точно полкласса говорит в четверть своего голоса.

Обратите теперь внимание на «детали» этой тихой, идиллической картины. Всмотритесь хотя бы вот в эту колоритную фигуру в глубине класса, в заднем ряду. Это — Миша Косолапов. Посмотрите, как он мечтательно полулежит на парте. По лицу его сразу видно, что мысли его витают где-то в облаках, оторванные от всяких земных забот и волнений. Мише ужасно скучно. Он сидит, бедный, и не знает, чем ему заняться. И вдруг — о радость! — он увидел у соседа интересную книгу и целый урок выпрашивает ее, уверяя, что ему «только посмотреть» и он ее отдаст…

…Химия. Учитель приносит бензол, и Сухоручко сразу громогласно определяет:

— Шампанское!

Стали демонстрировать горение бензола. Это вызвало самые различные толки. Юра Усов заявил, что «запахло паровозом». Юра Урусов сразу поправил: «Не-е! Запахло Бупсом!» Дима Томызин сказал, что пахнет просто копотью.

Сухоручко вызвали к доске, он начинает писать формулы и задумывается.

Необыкновенное происшествие: Сухоручко задумался!

…Урок черчения.

«Из каждой точки проводим проектирующие перпендикуляры на ось игреков…»

Это Дмитрий Анатольевич объясняет задание на дом. Но что это за гул слышится в «гнилом углу»? Это поет Прудкин. У Прудкина, видите ли, прорезывается бас. А поэтому он теперь на уроках не то что поет, но и нельзя сказать, что не поет. Нет, Прудкин просто гудит, забывая, что частота колебаний звуковых волн, которые он испускает, превышает 16 герц.

Сухоручко на этот раз молчит. Он только выпячивает нижнюю челюсть, делает кому-то угрожающую мину и шипит: пш-пш-пш!

Нет! Не видно в нашем классе ни уважения к преподавателю, ни к своему делу, ни даже к самим себе. Может быть, это неправда? Тогда милости просим присылать опровержения и доказательства! У нас любят говорить о чести класса. Вот, может быть, найдутся желающие поддержать честь класса, доказав, что все, что здесь написано, неправда?..»

* * *

В классе не все поняли, почему Полина Антоновка предложила именно Валю Баталина в качестве главного редактора газеты. Некоторые даже возражали против этого.

— Как хотите, конечно, дело ваше, — веря в то, что ребята пойдут за ней, сказала Полина Антоновна, но сказала таким тоном, что все поняли: она остается при своем мнении.

А Полина Антоновна не сразу и не зря сделала такое предложение, и ее бесстрастная поза наблюдателя с задней парты была только видимостью. На этот раз она хотела именно настоять на своем, хотя пришла к такому решению через большие сомнения. Она много думала о классе, о расстановке сил, в том числе и о газете и о Вале. Так же как она сомневалась в свое время, когда Борис вызвался делать доклад о Лобачевском, так сомневалась она и теперь. Конечно, доверие — великая сила, оно может окрылить человека. И ей очень хотелось окрылить эту никнущую под тяжестью собственных раздумий натуру. Но разве об одном Вале здесь речь? Конечно, он заинтересован в газете. Но хватит ли у него темперамента, воли, выдержки, боевого задора и понимания, чтобы удержать газету на том уровне, на котором было начато «Зерцало»? А за всем этим вставали главные вопросы: о классе, о его дальнейшем сплочении и росте.

Лучше всего на месте редактора был бы Борис Костров, но на него у Полины Антоновны были другие планы. С Левой Рубиным как секретарем ничего не получалось — его нужно было заменять. Но теперь нельзя было выбирать кого-нибудь, нельзя было ошибаться. Комсомольская организация должна занять подобающее ей место в классе, а ее вожак должен стать настоящим вожаком. Советоваться с директором по такому мелкому вопросу Полина Антоновна постеснялась, а с Зинаидой Михайловной они обсудили его вдоль и поперек.

Витя Уваров?.. Нет! Он для этого слишком безлик. «Человек без заряда», — как выразилась о нем Зинаида Михайловна. Хороший ученик? Но лучшие ученики не обязательно и лучшие люди. Пример Рубина — лишнее подтверждение этому. Игорь?.. Да, Игорь, конечно, с зарядом! С большим! Но резковат, резок! А это тоже не всегда хорошо.

— Нужно, чтобы за вожаком шли, — сказала Зинаида Михайловна. — А идти за ним будут тогда, когда его будут любить и верить ему.

И они обе сошлись на Борисе. Бориса ребята любили, любили его умную, слегка хитроватую улыбочку, и компанейский нрав, и горячность его, и прямоту, и отзывчивость, и верность слову, общительность, и ту заинтересованность в жизни класса, которая делала его непременным участником в решении всех возникающих в этой жизни вопросов. Но это не та бесхребетная и слепая общительность, которая есть, пожалуй, у Феликса. Борис сам пришел в движение, тронулся в росте и пошел. А это самое важное для вожака — чтобы он сам шел. Его движение будет толкать вперед коллектив и само будет усиливаться коллективом. А успеваемость… Да, он не лучший, но быстро растущий ученик. А кто знает, не явится ли чувство ответственности дополнительным стимулом и для его успеваемости?

Нет, в Бориса можно было верить и, во всяком случае, можно было рисковать. И, так решившись, Полина Антоновна в этом направлении и стала готовить предстоящие перевыборы комсомольского бюро. Очень скоро она увидела, что ее планы совпали с настроением класса и его комсомольской организации. Рубину припомнили все, и в новое бюро он не прошел. Избраны были Борис, Игорь и Витя Уваров. Борис стал секретарем бюро.

— Полина Антоновна! Ну, с чего же мне начинать?

Борис стоял перед Полиной Антоновной с открытым блокнотом, готовый немедленно записать туда любую мысль, которую он может от нее услышать. То, что казалось ему таким простым и само собой разумеющимся, когда он критиковал Рубина, вдруг оказалось далеко не таким простым и испугало его.

— Знаете, Боря! Мне сейчас что-то нездоровится, — Полина Антоновна посмотрела на часы, — мы с вами как-нибудь… Нет, не как-нибудь, а завтра!.. Соберемся и поговорим. Хорошо?

— Хорошо.

Но на следующий день Полина Антоновна не пришла — заболела гриппом.

Борис решил пока просмотреть «дела», принятые им от Рубина, — толстую «общую тетрадь» в серой обложке. Тетрадь эту Рубин отдал не сразу, считая ее своею, отдал после больших споров и то по указанию секретаря общешкольного комитета. И только когда Борис начал читать ее, он понял причину такого упорства: в этой серой тетради, кроме протоколов, были и старые планы Рубина и его личные записи о комсомольских делах и о всех ребятах.

«Трошкин. К работе относится несерьезно. Любит показать свою силу. Несознателен. Задира. Непостоянен в своем поведении. Плохо понимает, что такое комсомол».

«Уваров. Учится хорошо. Дисциплина хорошая. Поручения выполняет, но сам очень пассивен».

«Костров. Хочет действовать на два фронта: с Сухоручко и со мной (Сухоручко сказал: «Мы с ним запаровали»). Часто выступает против меня. Старается подыскать себе сочувствующих и сторонников против меня».

«Воронов. Ведет себя вызывающе, очень не выдержан. Нетактичен. Настроен против меня».

«Баталин. Ведет себя хорошо, общественной работой не интересуется. Пассивен».

«Томызин. Ребячески относится к важным делам. Пассивен».

И так почти про всех — пассивен, пассивен, пассивен.

А вот — планы.

«Потребовать от комсомольцев быть первыми во всех хороших начинаниях».

«Воспитывать ребят глубоко идейно. Проверять их политическую грамотность».

«Уничтожить все подсказки и списывание».

«Прикрепить хороших учеников к отстающим и еженедельно принимать письменные отчеты о их работе».

«Привлекать к ответственности непосещающих занятия».

«Выпустить газету. Срок — 5 дней. Сделать так, чтобы заметки писали все: в газете должно быть 7—8 заметок и 2—3 карикатуры».

Потребовать, бороться, привлекать… Отчаянные усилия что-то сделать, все предусмотреть и всем руководить и тайное сознание того, что ничего не выходит. А потом уже — явная канцелярщина: список отстающих, список прикрепленных, список списывающих. Полезное здесь так тесно переплеталось с ненужным и смешным, что трудно было разобраться.

Полина Антоновна болела недолго, но за эти несколько дней Борис поговорил о своем плане и с завучем, и с Зинаидой Михайловной, и, конечно, с секретарем школьного комитета. Секретарем комитета был уже не Татарников. В связи с переходом в выпускной десятый класс его от этой работы освободили, и теперь на его месте был Толя Кожин, восьмиклассник, бойкий, энергичный паренек. В комсомол он вступил в прошлом году, в седьмом классе, и о комсомольских делах говорил, как о своих собственных. Он не очень задумался над вопросами Бориса и четко, как по писаному, стал перечислять задачи комсомольского руководителя класса. Потом взял лист бумаги и деловито стал записывать разные разделы плана и, мероприятия. И в том, что он писал, было немало общего с тем, что Борис читал в планах Рубина: прикрепить, проверять, наладить, ликвидировать…

Очевидно, без этих слов нельзя было обойтись, и Борис тоже написал: прикрепить, проверять, добиться, ликвидировать. Получалось просто и ясно. И все-таки он чувствовал, что это — не все, что нет здесь чего-то главного и основного. Конечно, если работать, как Рубин, тут, может быть, нечего и голову ломать: наметили мероприятия, составили план, — предположим, не только составили, но и выполнили!

Но вот перед ним сам Рубин…

Выступать на перевыборном собрании Борис считал для себя сначала неудобным. Но когда разгорелись страсти и Рубин вопреки всем ожиданиям стал отчаянно оправдываться и защищаться, Борис не стерпел и тоже ввязался в драку. Рубин ничего не ответил ему по существу — о руководстве и отношениях с ребятами, ко кинул на него очень злой взгляд.

— Дешевой популярности ищешь?

Такой же взгляд Борис поймал и когда объявили результаты голосования — Рубин явно обиделся. Что с ним теперь делать и как добиться того, чтобы он все правильно понял?

И как бы в ответ на этот вопрос — вдруг новое и совершенно неожиданное обстоятельство.

По классу дежурил Миша Косолапов. Это были самые беспорядочные для класса дни, когда дежурил Миша. Стройный, легкий, с нежным, почти девичьим лицом и певучим голосом, он очень старался, но у него ничего не получалось: ребята его не слушались, во время перемены не выходили в коридор, и потому класс обычно не проветривался, на полу валялись бумажки. Все эти неудачи он, видимо, очень переживал — это было заметно по тому, как нервно, почти болезненно вздрагивали его удивительно тонкие, черные, вразлет, брови, но он старался не подавать вида и продолжать уговаривать непокорных ребят. И вот среди этих непокорных оказался Лев Рубин. В ответ на все просьбы и предложения Миши он смотрел на него невидящими глазами и демонстративно оставался на месте. А глядя на него, оставались и другие.

— Рубин! — решил вмешаться Борис.

— А что я, один, что ли? — в тон ему, вызывающе ответил Рубин.

— Один не один… А ты, по-моему, должен пример показывать.

— Я?.. Почему? Я теперь никто!

— А чего ты к нему привязался? — вдруг заступился за Рубина Саша Прудкин. — Сам же его утопил, а теперь привязываешься.

До конца уроков Борис просидел как в воду опущенный. Вот, оказывается, как поняли ребята его выступление на собрании! «Утопил!..» Это неожиданно перекликнулось с репликой Рубина: «Дешевой популярности ищет!»

«А ну их к черту! Нужно отказываться! — решил про себя Борис. — Вот выздоровеет Полина Антоновна и откажусь!»

— Чего нос повесил? — спросил его вечером отец.

Борис промямлил что-то неопределенное, но отец, приняв это за понятную сумятицу чувств перед новой, ответственной работой, сказал:

— А ты, брат, не робей! Тут робеть нечего. Тут нужно засучивать рукава и работать. И помни: не место красит человека, а человек — место.

Потом отец стал рассказывать разные случаи о том, что было у них на заводе или в артиллерийском дивизионе, с которым он прошел от Москвы до Берлина.

— Прежде всего — не теряться, — говорил он, подводя итоги пережитому. — Жизнь, она, что река, своим ходом течет. А дело, которое тебе поручено, все равно что лодка. И лодка твоя может плыть сама, по течению, и в ней можно сидеть и думать: «Плывем? Плывем! Значит, все в порядке!» А руководителю так думать нельзя, не положено: сидишь в лодке — греби! Хоть против течения, а греби, куда тебе нужно! А главное… — Федор Петрович подумал, потеребил свой ус. — Главное — людей подогреть! Обругать человека, брат, легче всего. Нужно рассмотреть и положительную его сторону и отрицательную, нужно всем свое место дать и к каждому человеку найти подход. И воспитывать его нужно, а не то что, как заводную игрушку: завел — и действуй! Вот тогда и народ за тобой пойдет. А ведь все дело в том, чтобы за тобой народ шел… Ну, хотя бы и ребятня ваша. Ведь это ж тоже народ!

Борис слушал наставления отца с жадностью. Получалось нечто похожее на то, из-за чего он сам спорил с Рубиным: руководитель должен идти с народом, впереди него и в то же время рядом с ним, вместе с ним и вместе с ним жить его жизнью. И Борис все рассказал отцу. Отец долго ходил после этого от дивана до шкафа и обратно, долго молчал, теребил ус и, наконец, сказал:

— Видишь ли, сынок, есть такая поговорка: на всякий роток не накинешь платок. И в жизни все бывает, и все приходится переносить. Но себя нужно проверить: что у тебя на душе есть? Если ты для себя чист — пусть болтают! К чистому грязное не пристанет. А если ты сам с грязнотцой, тогда — да! Тогда нужно ухо держать востро!

И вот Борис лежит и думает. В слабом свете уличного фонаря, висящего против окна, преступает угол буфета, за которым тоже ворочается на своей кровати отец, лампа над обеденным столом и большие листья фикуса. Борису не спится. Заданная отцом задача требует решения: проверь себя! Из-за чего ты выступал на собрании, из-за чего «топил» Рубина? И не было ли тут греха честолюбия и простого стремления к власти?

Борис лежит и думает. В прошлом году этого не было. В этом году, сначала, этого тоже не было. Но когда ребята в разговорах намечали его секретарем, он внутренне не отказался от этого. Он представлял себя секретарем на месте Рубина; и ему захотелось этого.

Так, может быть, он потому и выступил на собрании? Может быть, он действительно топил Рубина? Может быть, это и есть та «грязнотца», о которой говорил отец?

Ничего не решив, Борис заснул неспокойным, тяжелым сном и наутро, наспех позавтракав, с тяжелой головой пошел в школу. Но в школе ничто не напоминало ему о словах Саши Прудкина; ребята обращались к нему с вопросами, и он как секретарь бюро должен был сразу же эти вопросы решать. Миша Косолапов не поладил с пятым «Б» классом, к которому он недавно был прикреплен как пионервожатый, и теперь чуть не со слезами начал отказываться. Дима Томызин, наоборот, надумал со своим отрядом организовать встречу с кем-нибудь из знатных людей Москвы и стал советоваться, как это сделать. Прянишников из девятого «А» пришел договариваться относительно решающей встречи по футболу.

А на уроке физики Вася Трошкин получил двойку. Раньше Борис отнесся бы к этому, как к ничем не приметному явлению: по физике Вася получил двойку, а по биологии после этого четверку. Что ж! Такова жизнь ученическая!

Теперь это его задело. Как же Вася не сообразил, что в предложенной ему задаче нужно было применить закон Архимеда? А потом он, оказывается, успел уже накопить пять двоек, эта — шестая. Почему это? И почему он весь такой взъерошенный? Нужно подумать! И о Феликсе нужно подумать, и о тех, на кого можно опереться, и о себе, о своей учебе: теперь он должен учиться как следует.

А после физики к Борису подошел Игорь Воронов и тоже заговорил о Васе: его нужно вызвать на бюро и потолковать с ним, как нужно.

— О плане, кстати, потолковать нужно, — добавил Игорь. — Вообще собирай-ка бюро, нечего волынку тянуть. И опять нельзя было обойти эти вопросы и сказать, что это меня не касается, я, мол, хочу отказываться.

Одним словом, все шло своим порядком. Мысль об «отставке» сама собою отодвигалась куда-то дальше, очевидно, до возвращения Полины Антоновны. Но Полина Антоновна вызвала Бориса к себе домой раньше, как только начала выздоравливать. Он увидел ее осунувшуюся, побледневшую, не в привычном строгом костюме, а в домашнем халате с крупными розовыми цветами, отчего она показалась проще, роднее, и у Бориса не повернулся язык, чтобы заявить о своей «отставке».

— Ну, раздевайтесь! — приветливо сказала Полина Антоновна. — Садитесь, рассказывайте…

Борис стал рассказывать — о Рубине, о Васе Трошкине, о Прудкине, который получил двойку по истории, о неладах с учителем психологии, о своей беседе с Кожиным и о первом заседании бюро, которое он вчера провел.

— Вот мы наметили план, — он достал из бокового кармана вчетверо сложенный лист бумаги.

Полина Антоновна просмотрела план и сказала:

— Очень хорошо! Только… мне только хотелось, Боря, высказать вам одно пожелание. Можно?

— Конечно, Полина Антоновна. Что за вопрос!

— Пусть это будет не только фермой! — Полина Антоновна провела ладонью по листу бумаги с написанным на кем планом. — В план нужно вдунуть живую душу, заботу, волнение, беспокойство. Не быть равнодушным — вот мое пожелание. Нужно, чтобы все это стало вашим кровным делом. Вы поняли меня?

— Понял, Полина Антоновна, — радостно сказал Борис. — Буду стараться!

* * *

Когда Васю Трошкина вызвали на комсомольское бюро, он пришел настороженный, нахохлившийся, готовый к бою.

— Как же это у тебя так по физике-то вышло? — спросил его Борис.

— А чего он?.. — начал было Вася со своей излюбленной формулы.

Но против него сидели и смотрели на него Борис, Игорь и Витя Уваров — свои ребята, которые все великолепно понимали, и в то же время какие-то другие, не просто ребята, а члены бюро. Они молчали и ждали, что Вася скажет дальше, а так как говорить ему было нечего, то он осекся и тоже молча и выжидающе смотрел на товарищей.

— Ну что «чего он»? — переспросил Борис. — Мы все слышали твой ответ.

— Плохой ответ, — сказал Витя Уваров.

— Да и ответа-то никакого не было, — подтвердил Игорь. — Так: «тырь-пырь», не говорил, а мекал. Даже стыдно!

Будь это в другое время, Вася показал бы ему «тырь-пырь», а теперь ничего не попишешь — сиди и слушай. Бюро!

— Хоть бы задачу решил! — заметил Борис. — Задача-то пустяковая, нужно было только закон Архимеда применить.

— Не сообразил, — признался Вася. — Это правда, дуриком… Шарик за ролик заскочил!

— Одно не выучил, другое не сообразил. Нехорошо у тебя получается. А другие двойки почему? Тоже шарик за ролик заскочил?

Вася начал было выискивать оправдания — то писал сочинение, то «с чертежом засел», то голова болела.

— И совсем она у тебя не болела, — сказал ему на это Витя Уваров. — В этот вечер мы с тобой вместе в Планетарии были. Забыл?

— Это в другой вечер.

— Не в другой, а в этот.

— Ну, может, и в этот, — согласился Вася. — Перепутал.

— А ты не путай, — строго заметил Игорь. — И не крути!

— Ну, а как ты вообще думаешь? — спросил Борис. — Шестая двойка!

— Да ведь разовые! — попробовал смягчить свою вину Вася.

— Не хватало бы тебе еще четвертных!

— Ну, подожди! — оживился вдруг Вася. — А ты сам-то все учишь?

Борис смутился. Конечно, он тоже не все учил и не к каждому уроку; конечно, и он, где можно, тоже хитрил и рассчитывал — по какому предмету могут спросить, по какому не могут. Отрицать все это так вот прямо, глядя в глаза товарищу, у него не хватило совести. Вася уловил это и решительно перешел в наступление.

— Ну вот, а говоришь!.. Да разве все можно выучить? Уроков-то сколько? Учи, не учи — все равно всего не выучишь. Одни только умеют по компасу нос держать и попадают в точку, а я вот не умею.

— Ерунду ты говоришь! — сказал ему на это Витя Уваров. — Регулярно будешь учить — всегда в точку попадешь.

— Мухобойно, но до конца? — усмехнулся Вася. — Ну, это только ты можешь. А я с маху делаю.

— Выходит — так, а не выходит?.. — в тон ему подсказал Игорь Воронов.

— А чего ж тут зря время проводить? — не поняв его иронии, согласился Вася. — Сидишь, потеешь…

— А ты спросил бы! — сказал оправившийся от своего смущения Борис.

— А у кого спрашивать-то? — снова нахохлился Вася.

Спрашивать у кого-либо он считал безнадежным и совершенно невозможным для себя делом: одним он не хотел кланяться, от других не ждал помощи, с третьими когда-то подрался, с четвертыми собирался драться, — ну, у кого же при таких условиях можно спрашивать?

— А хочешь, мы к тебе прикрепим кого-нибудь? — предложил Борис.

— Прикрепить? А кого ж вы ко мне прикрепите? — насторожился Вася.

— Ну, хотя бы Вальку Баталина. Лучший математик класса!

— А ну его! — решительно тряхнул головой Вася. — Не люблю я его. Нет! Я лучше сам… Ладно, ребята, я возьмусь. Или у меня уж совсем воли нет? До конца четверти еще далеко. Догоню! Исправлю!

Васю Трошкина Борис знал давно, еще с той школы, — они вместе ходили в кино, вместе бегали с уроков на футбол, вместе занимались прочими «невинными забавами» того времени, иногда дрались, но никогда вместе не работали, не учили уроков. Для Бориса Вася был Вирусом, драчуном и беспокойным, немного смешным, но в общем неплохим малым. Теперь, когда Борис почувствовал ответственность за класс и за каждого в отдельности, ему захотелось присмотреться ближе и к своему старому товарищу.

Пришел он к нему вечером, будто затем, чтобы узнать задание по алгебре.

— А ты что ж, не знаешь? — недоверчиво спросил Вася.

— Да как-то так получилось, — ответил Борис. — Понимаешь, записал где-то и потерял.

Вася дал ему свои записи, и Борис стал списывать.

— Задачка-то трудная? — спросил он.

— Трудная, — неохотно ответил Вася.

— А решил?

— Пробовал…

— Ну и что?

— Не выходит!

— А как же ты? Опять на двойку шел? А говорил — подтянусь!

— Что я сделаю, если она не выходит? Хорошо учить, когда дело идет и ты все понимаешь. А если не понимаешь, вся охота пропадает.

— А ну, давай вместе решать!

Вася согласился неохотно и при первом же затруднении заворчал:

— Я же сразу вижу, что не выйдет!

Но задача стала «выходить», и тогда для Бориса наступила очередь торжествовать:

— Ну вот! А говорил — не выйдет!

— Да это, хорошо, ты догадался. А я не могу! — признался Вася и потом вдруг оживился, разоткровенничался. — Я сложные задачи вообще не умею решать. Как чуть не выходит, захлопываю тетрадь — и все! И больше я уж ни за что не могу браться, настроения нет. Такой уж у меня характер.

— По-моему, у тебя как раз характера-то и нет! — заметил Борис.

— Как нет?

— Так! Одни настроения!

— А что ж, скажешь, настроение ничего не значит?

— Почему не значит? Значит! Но главное… Ну, вот, например, Мересьев.

— «Мересьев, Мересьев!» — передразнил Вася. — Надоели с этим Мересьевым! Чуть что — Мересьев! Мересьев-то на войне был! А на войне что же?.. Думаешь, я на войне сдамся? Хм!.. Тоже ползти буду, хоть и без ног!

— А если настроения не будет? — пошутил Борис.

— Настроения? У меня… А ну тебя к черту! — обозлился Вася. — Кто ж на войне не поступит, как Мересьев? А ты знаешь, например, о межпланетных путешествиях?

— Ну, предположим! — улыбнулся Борис. По портрету Циолковского над рабочим столиком Васи он уже догадывался о его увлечении.

— А полетел бы? — спросил Вася.

— Не знаю… Не думал! — признался Борис.

— А говоришь!

— Да ведь, чтобы лететь, надо физику знать. А у тебя по физике двойка.

— Опять двадцать пять! Опять о том же! — проворчал Вася. — А ты думаешь, твой Мересьев двоек не получал? Или Тюленин? Герой, не хуже Мересьева. А смотри, какой был! И дрался, и за девчонками подглядывал. Как это у Фадеева описано! Думаешь, одни пятерочники подвиги совершают?

— Нет, ты ответь: как же ты полетишь, когда физики не знаешь?

— Физики, физики… Подумаешь! Сяду и выучу! Это дело маленькое. Самое главное — мечта!

— Да ведь за мечту бороться нужно. А без этого какая ж мечта?

— Сначала нужно знать, за что бороться! Мечту иметь! А без этого что?.. Ну, вот Витька Уваров учится на пятерки. А что толку из его пятерок? Ну, получит он медаль. А что медаль? Подумаешь! Будет каким-нибудь чинушей.

— Почему — чинушей?

— А кем же он еще будет? — убежденно ответил Вася. — Чинушей! Потому что он — рыбина! Не человек, а рыбина! Ну скажи ему: вот строится первый в мире ракетоплан «СССР-1». Маршрут Земля — Луна. Ни за что не полетит! Он лучше какие-нибудь проекты будет разрабатывать, в кабинете сидеть, в пиджачке, с галстучком и с карандашиком в боковом кармане.

Дальше больше, все сильнее разгораясь, Вася Трошкин рисовал Борису картины будущих полетов на Луну, на Марс, за пределы Вселенной. Получалось беспорядочно, путано, но увлеченно.

Увлечение это родилось, может быть, в детстве. Маленький Вася проснулся ночью — на него глянула в окно луна, такая большая и красная, какою он ее никогда не видал. Вася испугался, натянул одеяло на голову и отвернулся к стене. Потом он говорил о луне с ребятами во дворе, кто-то высказал предположение, что, может быть, на луне живут зайцы. Вася ничего невероятного в этом не видел, он был такого склада — готов поверить всему.

Интерес к межпланетным путешествиям появился у него с той поры, когда несколько лет тому назад он услышал в Планетарии лекцию на эту тему. Вася был поражен, что, это, оказывается, уже не фантазия, что «вечно юная, — как сказал лектор, — человеческая мечта близка к осуществлению».

«Недалеко то время, — говорил лектор, — когда по трассе Земля — Луна полетит первый космический корабль, который, может быть, будет называться «СССР-1». Бесспорно, что первыми отважными исследователями, пионерами межпланетных пространств, которые составят его экипаж, будут люди нашей страны, люди нашего коммунистического завтра».

И Вася Трошкин сразу же нашел свое место среди этих «пионеров межпланетных пространств». Он стал ходить в Планетарий, читал книги по астрономии, но из всего он выбирал только сильное, эффектное, что поражало его воображение, оставляя трудные, малопонятные и неинтересные вопросы научной теории на долю кого-то другого. И теперь он хотя и сбивчиво, но с увлечением рассказывал Борису о станциях в мировом пространстве, о межпланетных вокзалах, об искусственных спутниках земли, построенных между Землей и Марсом из самого легкого металла — натрия, о каких-то висящих в пространстве зеркалах, при помощи которых можно, отражая солнечную энергию, растапливать на земле арктические льды.

— Подожди! А зачем их растапливать? — перебил его Борис.

— Как зачем?.. Чтобы не мешались!

— А лучше это будет или хуже?

— Как же так — хуже? То льды, а то… Как же может быть хуже?

— А может, тогда все туманом покроется?

— Отчего же это туманом покроется? — спросил Вася, но в голосе его послышалась вдруг явная нотка сомнения.

Впрочем, уже одно то, что Вася заинтересовался такими большими и интересными вопросами, было для Бориса большой радостью: Вася вдруг повернулся к нему другой, совсем новой стороной.

* * *

Бориса очень задело, как Вася оскандалил его на заседании бюро: «А ты сам-то все учишь?» И то, что он не сумел ничего ответить на этот ехидный вопрос, долго не давало ему покоя. Получилось, что он с первых же шагов оказался не на высоте как новый комсомольский руководитель класса. И Борис решил: больше он в таком положении никогда не окажется!

А тут еще доклад «Как я работаю». Борис не понял — искренне ли, жалея ли его силы, Полина Антоновна предложила ему отказаться от этого доклада после того, как он стал комсомольским секретарем, или она испытывала его. Конечно, взялся он тогда за него сгоряча, в пику Рубину, конечно, теперь будет труднее подготовиться к докладу, но отказываться от него Борис не думал. Наоборот, теперь нужно поторопиться и, самое главное, подготовиться лучше и основательней. Разговор с Васей тоже был материалом для доклада — то, что казалось смешным в Васе, в какой-то степени было в других ребятах, да и в нем самом. Правильно сказала как-то в беседе Полина Антоновка: каждый проходит через одни и те же беды. Только одни освобождаются от них раньше, другие позже.

— Плохо работать не обязательно значит лениться, — говорила она. — Все дело, мальчики, часто не в лени, а в неумении организовать свою работу.

И это верно, Борис это и по себе замечал. Вот, кажется, стараешься и в основном делаешь все уроки. Но вдруг оказывается, что ты запустил химию или физику и даже не знаешь, как это получилось. Ну, тогда стараешься выкроить время и, одним махом все подогнать, а пока подгоняешь, обнаруживается, что ты отстал по литературе или географии. Как в басне: нос вытащишь — хвост увяз.

Одним словом, нужно учиться тому, как учиться.

Вот об этом и думал теперь Борис, готовясь к докладу, — думал, присматривался к себе и к товарищам.

У Вали Баталина ему нравилась способность работать упорно и увлеченно, со светом в глазах, как он работал прошлый год над Лобачевским. Но в то же время Валя может увлечься и пустяком, чем-нибудь второстепенным и необязательным — подсчитывать, сколько кирпичей уйдет на высотный дом и какую площадь можно выложить стеклом, потребным для нового здания университета.

Очень Нравился Борису Игорь.

В прошлом году Борис, Сухоручко и Валя Баталин как-то задумали погулять по Москве. Зашли за Игорем, но тот отказался.

— Нет, у меня химия не выучена.

— А тебя разве не спрашивали? — увлеченный своим желанием «пошататься», спросил Валя.

— Меня два раза спрашивали, — ответил Игорь.

— Два раза? — воскликнул Сухоручко. — Так в чем дело? Милорд! Можете спать спокойно, он больше двух раз никого не спрашивает!

Но Игорь все-таки не пошел, остался учить химию.

Борису казалось, что Игорь вообще ни о чем не задумывается и ни в чем не сомневается, у него все уже заранее решено и продумано, и ему остается только взять готовое решение, словно карточку из картотеки, и сделать так, как в этой карточке написано. Борис был уверен, что за уроки, например, Игорь берется сразу, без всякой «раскачки», без всякого «мобилизационного периода», без лишних движений и заметных усилий, — он точно повернет выключатель, сядет и возьмется за дело, и тогда все остальное, постороннее, сразу как бы отрубается, остается за границами сознания.

Так же, кажется, умел работать и Витя Уваров. Хоть и посмеивался над ним Вася Трошкин, но работал Витя хорошо — умел заставить себя работать и тогда, когда не хочется и неинтересно, умел беречь время и каждую частицу его использовать. У него все было рассчитано и размерено, как соты, и он, подобно пчеле, заполнял эти соты, не пропуская ни одной ячейки.

Всему этому Борис искренне завидовал; ему казалось, что ему как раз этого-то и не хватает, — он не может сразу взяться за работу, ему нужно собраться с мыслями, сосредоточиться и отстранить от себя все то, чем обычно бывает набита голова.

Вот сейчас… Близится конец четверти, нужно подтянуть то, подогнать это. Да и вообще Борису теперь нельзя учиться кое-как.

Он садится за уроки, и прежде всего перед ним встает вопрос: с чего начинать? Раньше, бывало, он начинал с того, что больше всего нравилось или что было легче. Здесь действовала простая арифметика: легкие предметы скорей сделаешь, и их можно быстро скинуть со счета, останется один-два предмета, пусть трудные, зато — два!

Негодность этой системы Борис понял еще в прошлом году на примере литературы и с тех пор за литературу, как за самый трудный для себя предмет, брался в первую очередь. Но теперь с литературой дело начинало выравниваться, и Борис лишил ее такого привилегированного положения — стал делать в первую очередь то, что в данном случае казалось труднее.

Помогал здесь и хороший совет Полины Антоновны: чередовать предметы — математику, физику, химию с литературой или историей.

Прежде всего Борис взялся за математику.

Почему-то сначала было очень трудно сосредоточиться: то в голову лезли мысли о докладе, то вспоминался Вася Трошкин, то в сознание вклинивался голос диктора из приглушенного радиоприемника.

Передавали музыкальный очерк о Рахманинове. Борис любил такие передачи. Музыка не мешала ему учить уроки, и он часто делал их, не выключая приемника. Он для этого находил и оправдание: нужно развивать волю и учиться быть внимательным в любых условиях..

Вот и сейчас: диктор, которому не было дела до уроков Бориса, продолжал давать свои разъяснения.

«Си-бемоль-мажор… Весна. Мощное пробуждение жизни. Сияет солнце, воды блещут, расплескивая кругом радостные улыбки. Цветущие деревья, птицы. Снова журчит ручей. Что-то бурное, буйное, торжествующее и побеждающее. Непрерывный, всепобеждающий поток жизни».

«А вот — тишь, покой и безмятежность. Приветливый уголок русской природы, ко за ним — ширь и простор. Широкое поле, голубая высь и жаворонки…»

Борису очень хотелось прослушать фортепианные пьесы Рахманинова, о которых шла речь, чтобы самому почувствовать пробуждение жизни, услышать говор ручья, увидеть голубую высь с жаворонками. Пояснительный текст затягивался и мешал работе. Борис выключил приемник, но сосредоточиться сразу не смог — он переложил книги с места на место, отодвинул портфель, который лежал близко к локтю. «Мобилизационный период» длился явно больше, чем это было нужно.

Так, в борьбе с собою, отгоняя назойливые мысли, Борис сделал алгебру. Постепенно создавалось рабочее настроение. Но на геометрии Борис «засел» — нужно было решить задачу, а она не выходила. И ничего в ней как будто не было особенного, а не выходила.

Он просмотрел предыдущий материал, отыскал там похожие задачи и вернулся к сегодняшней — еще раз перечитал условие, продумал. Захотелось зрительно представить фигуру, о которой шла речь. Он взял книгу, треугольник, карандаш и стал строить модель этой фигуры. Предметы рассыпа́лись, падали, но он упорно их снова собирал. И вот какое-то положение карандаша, изображающего высоту, что-то подсказало ему, он отложил ненужные теперь предметы и набросал чертеж. Так и есть! Теперь, кажется, все в порядке! Остается только переписать. Это он сделал быстро, но аккуратно, по той системе, какой с самого начала требовала от них Полина Антоновна, и, когда закончил геометрию, посмотрел на часы.

«Ой-ой, времени-то сколько ушло!.. Ну, ничего, нужно укладываться!» — подумал он.

Пришла с улицы Светочка и начала что-то лепетать, но мама ее быстро остановила:

— Тише! Братик Боренька занимается!

— А-а!.. — Светочка перешла на шепот. — Ну, я тихо. Я рисовать буду, мама, ладно?

— Ладно, ладно! Садись и рисуй.

Борис принялся за историю. Историю он любил, любил свободные, воодушевленные рассказы Зинаиды Михайловны, любил обнаруживать за внешним ходом событий ясные линии исторической закономерности, но времени этот предмет, откровенно говоря, отнимал чуть ли не больше, чем остальные. Особенно если прорабатывать все источники, какие указывала Зинаида Михайловна.

Когда Борис прочитал первый раз страницы учебника по истории, пришла соседка Агриппина Васильевна, мать Сеньки Боброва. Обладательница зычного голоса, она могла говорить часа по полтора подряд обо всем, что приходит на ум, а может быть, минуя ум, прямо на язык. Но мама быстро учла это обстоятельство.

— А мы, Агриппина Васильевна, пойдемте на кухню. А то видите: парень у меня занимается…

— Все сидит? — охотно подхватила подвернувшуюся тему Агриппина Васильевна. — Как ни зайду — все сидит. И что их так мучают? Этак мозга за мозгу заскочит. А всего все равно не узнаешь. Век учись, говорят, а дураком помрешь. И никакой радости!..

— И не говорите! — сокрушенно вторит ей мать. — Ну, пойдемте, Агриппина Васильевна, там и поговорим!

— А мой Сенька отмучился! Ну, ученье к нему, правда, не приставало, — не унималась Агриппина Васильевна. — Зато теперь нос задирает: я рабочий человек. А какой он рабочий человек? Подумаешь, третий разряд получил! На него только рубахи стирать!

Агриппина Васильевна успела наговорить еще с три короба, прежде чем Ольге Климовне удалось увести ее на кухню.

Борис прочитал историю второй раз, потом, закрыв глаза, мысленно составил себе план того, о чем он сейчас читал. Затем он проверил еще раз даты, имена, и с историей, можно считать, было покончено.

В это время пришел отец. Он молча переоделся, пошептался о чем-то со Светланой, погладил ее по голове, потом пошел умываться, а вернувшись, разулся и лег на диван — читать газету.

После истории шла химия. Науку эту Борис недолюбливал еще с прежней школы, где преподавала ее злая Селитра, нелюбимая ребятами учительница. Не повезло с химией и в этой школе. Здесь вел ее учитель, Николай Павлович, преподававший в трех школах. Работал он кое-как и вместо опытов предпочитал иметь дело с доской и мелом. По поводу его уроков ребята острили: «Что мы возьмем?.. Возьмем мел плюс доска, получится формула».

Борис пересилил в себе закоренелую неприязнь к химии, но все-таки учить ее было скучно и трудно. Он почувствовал вдруг неодолимую потребность встать и с кем-нибудь повозиться, размяться, лишь бы не корпеть над книгой. Он и в самом деле вскочил и выкинул какое-то необыкновенное коленце.

— Эге, брат, да ты и плясать мастер! — усмехнулся отец.

— Ох, и не люблю ж я эту злосчастную химию! — признался Борис.

— А ты попляши, попляши!

— Да… Если бы ты только знал эти формулы! Такие противные! Заучиваются трудно, забываются легко.

— А ты не заучивай. Ты разберись! Все заучивать — головы не хватит. А когда поймешь, что к чему, тогда все само на свое место ложится, — сказал Федор Петрович, откладывая в сторону газету: — В этом, гляжу я, школа у вас плохую сторону имеет: учите вы много, а делаете мало.

— А ученье не дело? — спросил Борис.

— Дело, да не то!.. А в жизни-то всяко придется. Метите вы, кто на какую специальность, и больше, я думаю, на высокие полеты крылья налаживаете. Только все это еще на воде вилами писано, а как жизнь повернется на практике — никто в точности не знает. Может, к примеру, вроде меня в литейной работать придется и с жеребейкой дело иметь.

— С какой жеребейкой? — спросил Борис.

— Ну вот! Отец всю жизнь с жеребейкой не расставался, а сын и не знает.

— А ты скажи.

— Скажи, скажи… Все равно не поймешь. Это на практике видеть нужно. Приходите к нам на завод — покажу.

— А можно? — встрепенулся Борис. — Папка, в самом деле! Мы всем классом придем. Можно?

— А почему нельзя? Поговорю! Вот тогда и жеребейку увидишь.

После разрядки стало легче. Борис постарался действительно понять, что к чему, и снова, закрыв глаза, попробовал представить себе те процессы и замещения, о которых говорилось в книге, их динамику, последовательность, — одна формула вытекала из другой и запоминалась лучше.

Осталась география. Но — кто же учит географию? Однако теперь Борис решил учить и географию.

Ложась спать, он подумал:

«Ну вот, я работал. А как я работал? Учил и учил! А что из этого может пригодиться ребятам?»

* * *

Мысль о посещении завода очень понравилась Борису. Он ходил когда-то с отцом на завод, но это было, давно, несколько лет назад, и ничего от того посещения у него в голове не осталось. Теперь же Борис вообще все переживал по-новому и по-своему, и ему очень захотелось побывать с товарищами на заводе. Да и для комсомольской работы хорошо!..

Борис рассказал о предложении отца Полине Антоновне, она — Сергею Ильичу. Тот ухватился за эту возможность обеими руками: по физике проходилась в этом году теплота, и экскурсия в литейный цех была, конечно, интересным и полезным делом.

Только с осуществлением этого пришлось повременить: отец Бориса получил ответственное задание по отливке крупного и сложного насоса для земснаряда. Борис попробовал напомнить ему об экскурсии, но за отца вступилась мать:

— Что ты лезешь к нему со всякой чепухой?

— Какая это чепуха? Это не чепуха, мать, это нужное дело. Но — забыл! Завтра поговорю. Обязательно поговорю! — сказал отец. И снова забыл. С работой у него что-то не ладилось, домой он приходил сам не свой, и Борис больше надоедать ему не решался. И потому он очень обрадовался, когда отец пришел домой, наконец, веселый и довольный.

— Ну, все в порядке! — сказал он, садясь за стол.

— Договорился? — обрадовался Борис.

— Что «договорился»? — не понял сначала отец. — Ах, да!.. Насчет экскурсии?.. Это, брат, дело маленькое! А вот с отливкой у меня все теперь в порядке — это да! По этому случаю можно и рюмочку выпить!.. Такой отливки мне еще не приходилось давать, — добавил он. — Братеню моему, волгодонцу знаменитому, трудовой привет! Обязательно напишу ему!..

Этот «трудовой привет» был ответом на письмо, которое прислал дядя Петя с Волго-Дона. Писать он не любил и обычно ограничивался коротенькими записочками, а то и телеграммками, состоящими из одного слова: «Бодрствую!» Но на этот раз Петр Петрович расписался и на целых двух страницах дал полную картину всей своей жизни — рассказал, что живет он на квартире у донского казака на берегу будущего Цимлянского моря и что работает директором арматурного завода.

«Работа на первый взгляд не видная, но это только на первый взгляд, потому что отсюда все далеко видать и масштабы здесь такие, что если бы дядя Боря, положим, решил обойти всю стройку, как он собирался, это было бы похоже на путешествие клопа вокруг света».

Чтобы не откладывать дела в долгий ящик, Федор Петрович в тот же день написал ответ своему братеню и в ответе этом не забыл похвалиться, что «мы, мол, тоже не лыком шиты и тоже в общее дело свою каплю вкладываем».

А Борису он объяснил все, что касалось экскурсии — когда прийти, куда прийти и к кому обратиться.

Тогда возникли другие трудности и другие заботы: чтобы экскурсия состоялась и прошла хорошо, чтобы не пришлось краснеть за ребят перед учителем и перед заводом. Тем более что отнеслись ребята к экскурсии сначала совсем не так, как ожидал Борис. Одни ворчали, что и без того много работы и без того целыми днями приходится сидеть за книгой. Другие отшучивались: «Вот если бы на кондитерскую фабрику, тогда бы еще так-сяк! А то — в литейную!..»

Но все обошлось благополучно. Правда, не явился Сухоручко, не явились Рубин и Миша Косолапов, зато те, кто пришел, заинтересовались всем увиденным. Да и как было не заинтересоваться, когда перед тобой развертывается совершенно новый, неведомый до тех пор мир? Высокие, прокопченные своды, шум, звяканье, дробный стук, острый характерный запах, пыль. Она толстым слоем лежит под ногами и сотнями искр мерцает в световом столбе, падающем с остекленного потолка. Кругом — на тележках, на полу — навалены какие-то сложные громоздкие фигуры. Иногда их подхватывают краны, переворачивают или несут на другое место.

Сопровождал ребят молодой и явно увлеченный своим делом инженер. Еще во время войны, мальчишкой, он таскал здесь на носилках землю, потом грузил тяжелые корпуса мин и переправлял их в другой цех на обточку. Он заочно окончил институт, работал здесь же, в том же цехе, технологом, и готов был рассказать о своем сложном и таком непривлекательном на вид деле все, что знал. Он был уверен, что и ребята готовы с таким же увлечением слушать его рассказы, и потому говорил обо всем подробно и обстоятельно.

— В чем основа всей нашей техники, всего производства? — спрашивал он, зорко поглядывая то на одного, то на другого. — Машина! — отвечал он сам себе. — А литейное дело — основа машиностроения. Все начинается здесь, в литейной. Почти каждая деталь машины проходит сначала через наши руки! Потом ее точат, фрезеруют, шлифуют, проделывают множество самых различных операций, но основа основ — литье! А стоять у основы основ — это, по-моему, очень интересное дело, ребята! А?.. Как по-вашему?

Инженер обрисовал все этапы литейного производства: и подготовку земли для формовки, и самую формовку, заливку и обработку полученных деталей. Он вел ребят по цеху, показывая эти процессы, и вдруг обнаружил, что одного из них нет. Инженер скоро определил, кого именно: с самого начала он обратил внимание на серьезное лицо Игоря Воронова, на его заинтересованный взгляд, деловые вопросы. Он почувствовал, что этот суховатый на вид паренек пришел сюда не просто так, не просто поглазеть.

Сергей Ильич забеспокоился, но Дима Томызин сказал, что Игорь остался, кажется, около формовочной машины. Борис бросился туда, но около формовочной машины Игоря уже не было. Борис нашел его сидящим на корточках возле формовщика, сглаживающего форму какой-то отливки.

— Ты почему отстал? — накинулся на него Борис. — Что Сергей Ильич говорил?..

— Иду, иду! — недовольно проворчал Игорь, приподнимаясь.

— Ты же член бюро, а нарушаешь порядок! — продолжал Борис, но тоже остановился и тоже стал следить за тщательными движениями рабочего.

Форма была ровная, гладкая, но она чем-то не удовлетворяла рабочего, он ее приглаживал, пристукивал и снова приглаживал. В одном месте она дала небольшую трещинку, — рабочий загнал в песок деревянную шпильку вроде самой простой спички и опять стал сглаживать это место, пока оно не засеребрилось тусклым графитным блеском.

Когда Борис с Игорем подошли наконец ко всей группе, ребята стояли возле какой-то большой формы и инженер показывал им контуры будущей машины:

— Вот флянец!.. Вот еще флянец. Это подшипник, а здесь — лапы, на которых будет стоять насос.

— А что такое жеребейка? — вспомнил вдруг Борис свой разговор с отцом.

— Жеребейка? — переспросил инженер. — А почему это тебя интересует?

— Да так! — смущенно отвечал Борис.

— А вот теперь я тебе это на деле покажу! — послышался знакомый голос.

Борис повернулся — позади ребят, возвышаясь над ними на целую голову, стоял его отец. Федор Петрович улыбнулся Борису глазами и, подозвав ребят к оказавшейся поблизости форме большого насоса, стал показывать применение «жеребейки».

Жеребейка оказалась небольшой металлической подставочкой, на которую опирается «стержень» — ничего особенного в ней не было.

— Ну как, молодежь, не нравится, поди? — закончив объяснение, Федор Петрович обвел глазами ребят.

— Почему не нравится? — один за всех ответил Игорь.

— Ну как почему?.. Грязно, жарко, трудно!.. Многим не нравится. Некоторые даже не выдерживают, на токарей переквалифицируются, на слесарей. Там, конечно, почище! А здесь что?.. Земля, пыль, графит!..

— А что из этого! — решительно проговорил Игорь.

Федор Петрович посмотрел на него, потом на Бориса.

— Ну, так иди к нам работать.

— Ну что ж, и приду…

Тут ребята, все более смелея, стали спрашивать о других, непонятных, но очень интересных вещах, и Борису было приятно, что на все эти вопросы им подробно отвечал его отец. В эту минуту он особенно гордился им, и ему хотелось, чтобы все ребята знали, что этот плечистый человек в спецовке — его отец.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Конец четверти, горячая пора. На столе — горы тетрадей. Некогда пообедать, некогда газету прочитать, — дыхнуть некогда! И когда пришел муж, Полина Антоновна попросила:

— Ты меня прости. Разогрей, пожалуйста, обед сам.

Муж к этому давно привык и принялся за домашние дела. Не все обошлось благополучно, не все было сделано, как нужно, но обед был готов, и, когда сели за стол, муж поинтересовался:

— Ну, как дела?

— Ох, не знаю! Не знаю я, как мы с директором договоримся!

— Двойки?

— Двойки.

— И в четверти будут?

— Будут. Трудно сейчас сказать — сколько, но будут.

— Сухоручко, конечно?

— Сухоручко… Прудкин что-то пошатнулся.

— А Трошкин?

— Вот с Трошкиным не знаю, что делать. У него кажется, наметился сдвиг. Но еще небольшой и очень неясный.

Почти не встречаясь с ними, муж Полины Антоновны великолепно знал всех этих ее Трошкиных, Прудкиных и Сухоручко. Нередко их тетради проходили через его руки. Да и как могло быть иначе, если жена потонула в них, если у нее заведен такой глупый, с его точки зрения, порядок, что контрольные работы должны быть проверены и возвращены к следующему же уроку. Было время, когда он спорил, доказывал, что ребята подождут, что здоровье нужно беречь, но на все его доводы следовал один ответ:

— Ну как ты не понимаешь? Я — учительница! Я должна показывать ученикам пример точности и аккуратности. И, пожалуйста, не спорь!

И он перестал спорить. В трудные минуты он приходил на помощь жене, старался снять с нее то, что можно снять. Вот она проверяет тетради, ставит отметки. Эти отметки нужно перенести в ее особую, личную ведомостичку. Потом они попадут в журнал, но эта ведомостичка — ее, личная, с разного рода одной ей понятными заметками и пометками. И заносить в нее отметки, разбирать тетради по классам, упаковывать и перевязывать их — это стало работой мужа. Попутно он заглядывал и в тетради, сопоставляя их с тем, что знал об их хозяевах из бесконечных рассказов жены (хочешь не хочешь — слушай!). Иногда он посмеивался над ее школьными делами, иногда злился и при случае прямо высказывал свое мнение.

— Не понимаю я этой вашей политики, — сказал он, выспросив обо всех интересовавших его, запомнившихся ему учениках. — Ребята не работают, а тебе нужно о чем-то договариваться с директором!

— Ах! Не говори! — Полина Антоновна с сердцем махнула рукой.

Вопрос, поднятый мужем, был самым сложным, самым больным: о проценте успеваемости, об ответственности учителя и ответственности ученика, о совести того и совести другого, о разлагающем влиянии на того и на другого пустой погони за этим злосчастным процентом.

Полина Антоновна за многое ценила своего директора, но когда в конце каждой четверти начинался с ним скрытый и очень неприятный торг об отметках, ей становилось тяжело, неловко. Видела она, что неловко и ему — он не решается нажимать прямо и открыто, как это делает, положим, завуч: он говорит дипломатично, тонко, но о том же самом: нельзя ли спросить того-то и того-то, еще раз попробовать, проверить и так далее. Полина Антоновна понимала его и не очень винила: что сделаешь, если кому-то, стоящему над живым делом, нужны цифры, и обязательно благополучные цифры, и если по этим цифрам будет определяться лицо школы?

В прошлом году произошел случай, которого Полина Антоновна не могла забыть. Также по осторожной, но довольно настойчивой просьбе директора она предложила Диме Томызину, у которого в четверти выходило по алгебре два, остаться после уроков и ответить еще раз.

— Да нет, Полина Антоновна! Я алгебру плохо знаю. Бесполезно — сам вижу! Я лучше подучу! — ответил тот.

Полине Антоновне стало стыдно, стыдно до боли, и тогда она решила ни на какие сделки с совестью больше не идти. И оттого, что эти разговоры все-таки предстояли, у нее заранее портилось настроение.

— Ну что я могу сделать хотя бы с Сухоручко? — горячо, как бы уже переживая стычку с директором или с кем-то, стоящим над директором, говорила она мужу. — Он даже к доске выходит танцующей походкой и совсем не думает о математике. И говорит он не как ученик, и смотрит не как ученик, и вообще он уже не ученик. Почему у меня Костров в прошлом году начал с трех двоек, а сейчас меньше четверки не получает? А почему Сухоручко с хлеба на квас перебивается? Почему он ни разу не был на дополнительных занятиях? Я им бесплатно эти часы отдаю: приходи и, чего не понимаешь, спрашивай! Он не соизволит явиться. Что, мне за ним бежать, упрашивать? Не хочу я этого! Я все могу понять: шалость, невыдержанность, — на то ребята! Но нежелания работать не могу понять и не могу принять. А мамаша это покрывает и теперь, вероятно, опять придет выручать свое детище: вы не спросили, вы не доспросили, вы не так спросили. Почему Прудкин тоже один только раз, как красное солнышко, заглянул на дополнительные занятия и больше не показывался? Так кто же отвечает за их двойки?

— Ты и отвечаешь! — с иронической наивностью сказал муж. — А почему они у тебя такие несознательные? Ты воспитывай! Взывай!

— Ты смеешься, а смеяться тут совсем нечему. Это горько, а не смешно! Говорят о требовательности, а думают о благополучии и лишней двойкой боятся это благополучие испортить. А нужно, чтобы двойки ученик боялся, а не учитель и чтобы ученик, а не учитель за нее отвечал. За что же, иначе, он отвечает? А как же без чувства ответственности воспитывать характер?

Полина Антоновна не сразу заметила, что суп давно уже съеден и что муж машинально отщипывал кусочки хлеба. Она бросилась на кухню, а возвратившись, уже на ходу, не успев поставить жаркое на стол, продолжала:

— Ну ладно!.. Ну, допустим, я поставлю Сухоручко хромоногую тройку… Подвинь тарелку… Нет! Сухоручко я никакой тройки ни за что не поставлю! Я с работы уйду, а не поставлю!.. Поставлю я, положим, Прудкину тройку. Согрешу! И все успокоятся! И я успокоюсь. И директор успокоится! Но Прудкин-то останется! Причины, из-за которых он покачнулся, останутся! Не лучше ли, если я докопаюсь сначала до этих причин, заставлю его пережить двойку, работать заставлю, а потом поставлю ему тройку, а может и четверку, а заработает — и на пятерку не поскуплюсь. Меня же заставляют с ним в прятки играть, обманывать его, обманывать себя, обманывать государство. Не буду я этого делать!

Полина Антоновна оказалась права. Когда она пришла в школу, к ней подошел завуч.

— Как у вас дела с Сухоручко?

— А что? Или мамаша была? — догадалась Полипа Антоновна.

— Была.

— И что же?

— Агрессивная особа. Может быть, чтобы не осложнять с ней отношений, исправить? Ведь от нее не отделаешься.

Полина Антоновна едва удержалась от того, чтобы не сказать резкость. Она не любила завуча, его тщедушную фигуру, невыразительное лицо, по которому ничего нельзя было сказать о его характере. Работал он в школе недавно, второй год. Полина Антоновна плохо знала его и мало им интересовалась, но ей почему-то казалось, что во всем и всегда завуч прежде всего искал побочных путей и легких решений. Поэтому его скрытая капитуляция перед агрессивной мамашей вызвала у Полины Антоновны внутренний протест.

А тут, как нарочно, своей танцующей походкой, точно ему ничего не угрожает, по коридору идет Сухоручко и на ходу декламирует глупое мальчишеское четверостишие:

Последний день,

Учиться лень,

Мы просим вас, учителей,

Не мучить маленьких детей!

День прошел в той напряженной, нервной атмосфере, которой отличается конец четверти: последние контрольные, последние, решающие опросы — и дрожь сердца, сокрушенные вздохи и радостное сияние глаз учеников.

Горячая пора!

Так же напряженно переживает эти дни, кажется, и Борис. Полина Антоновна то и дело улавливает на переменах обрывки его разговоров с ребятами.

— Ну, как у тебя с физикой, Вася?

— Сегодня, значит, дарвинизм отвечаем? А?

— Ну, как же это ты? Неужели нельзя было подготовиться? Ведь знал, что спросят! Ночь бы посидел!..

На последней перемене Полина Антоновна увидела в коридоре Ларису Павловну в шелковом, бутылочного цвета, платье, с перекинутой через плечо чернобурой лисой. Она сидела около кабинета директора. Но директора не было, и, прождав час, Лариса Павловна после уроков подошла к Полине Антоновне.

— Полина Антоновна, милая! Что ж это?.. У Эдика опять двойки начинаются?

— Это же самое я хотела сказать и вам! — ответила Полина Антоновна.

— Но как же так?.. Он с таким трудом перешел в девятый класс, и вот опять сплошные разочарования. Это убивает всякую энергию, это…

— Вы меня простите, Лариса Павловна, но, по-моему, вы сделали ошибку, взяв его с собою на курорт.

— Ах, не говорите, пожалуйста! При чем здесь курорт? Нужно же мальчику поправить здоровье?

— Неверно! Не обманывайте себя, — возразила Полина Антоновна. — Главное здесь не здоровье, а удовольствие. А он им и без того не знает меры.

— Полина Антоновна! Вы чрезмерно строги!

— А вы чрезмерно добры, Лариса Павловна. Поверьте мне: вы губите сына. Нельзя строить жизнь на одних удовольствиях. То вы ему фотоаппарат покупаете, то велосипед, а теперь за то, что он с грехом пополам перетащился в девятый класс, вы купили ему мотоцикл. Ну, а если он, предположим, на пятерки будет учиться, вы что ему — корабль построите? Учение — долг, а вы сделали из него предмет торга. Ответственность вы подменили… я даже затрудняюсь сказать, чем вы ее подменили, но вы ее уничтожили.

Неизвестно, поняла ли что-либо из этого Лариса Павловна, но она вдруг изменила выражение лица и мило, почти дружески улыбнувшись, тронула Полину Антоновну за руку.

— Ну, давайте поговорим с вами по душам. Можно?

— А почему же? Конечно, можно!

— Полина Антоновна! Вы женщина, и я женщина. Я мать! Поймите меня. Я хочу счастья моему сыну! Не обижайте Эдика! Скажу вам по секрету: доро́га ему открыта, у него дядя, мой родной брат, видный кинорежиссер, лауреат, и в Институте кинематографии место Эдику всегда обеспечено. Ему нужен только аттестат, без аттестата туда не принимают.

— Помилуйте! Так в этом все и дело! — возразила ей Полина Антоновна. — Но аттестат зрелости есть аттестат о зрелости. Как мы сможем подписывать этот аттестат, если ваш сын не научится работать, если он не научится жить с полной ответственностью и строгостью к себе, как подобает советскому человеку?

— Но мальчика нужно поддержать, Полина Антоновна! В мальчика нужно вселить уверенность!..

— В мальчика нужно вселить сознание, Лариса Павловна! Поймите это! Я бьюсь над этим, и другие учителя бьются, и товарищи бьются, но у нас ничего не выходит. А вы, вместо того чтобы поддержать нас, боретесь с нами, ведете совершенно другую, обратную линию.

— Но вы представляете!.. — ничего не поняв из этого, продолжала Лариса Павловна. — Первая четверть — и сразу двойка. За что? Он три недели аккуратно делал все уроки, а вы не спрашивали. Один раз не выучил, и вы спросили!

— Вот все так! — с грустью заметила Полина Антоновна. — А никто не придет и не скажет: за что вы моему сыну поставили пятерку, он ее не заслуживает!

— Но так можно обрезать крылья! — даже не расслышав, кажется, ее замечания, сказала Лариса Павловна. — У него не хватит энергии. А мальчик очень хрупкой конституции!.. Полина Антоновна! Я, как мать, как женщина, никогда вам этого не забуду. У меня есть возможности… Я могу составить вам протеже в самое первоклассное ателье, даже с их материалом…

— Простите, Лариса Павловна! — поднялась с места Полина Антоновна. — В таком плане я разговор продолжать не могу! Простите!

Лариса Павловна осталась ждать директора. О чем она говорила с ним, Полина Антоновна не знала, но на другой день Алексей Дмитриевич вызвал ее к себе.

— Сухоручко у вас опять кандидат на двойку?

— Да, Алексей Дмитриевич! По тригонометрии, — готовая уже ко всему, ответила Полина Антоновна.

— Двойка-то безнадежная?

— Абсолютно!

— А может быть, еще проверите?

— Да нет! Что вы! — с решимостью в голосе возразила Полина Антоновна. — Алексей Дмитриевич! Не будем повторять прошлогодней ошибки! Мы прошлый год сделали натяжку, допустив его до экзаменов. А он истолковал это как нашу слабость, как попустительство. И теперь… Вы понимаете? В самом начале курса по тригонометрии… Я его предупреждала, а он… Вы понимаете, у него такой циничный взгляд на вещи!

— Мамаша была? — вдруг спросил Алексей Дмитриевич.

— Была.

— О дяде, кинорежиссере, говорила?

— Говорила.

— О хрупкой конституции говорила?

— И о хрупкой конституции, и об обрезанных крыльях, и… о прочем.

— Мерзость!.. — поморщился директор. — Выводите! В конце концов это никуда не годится. Выводи́те двойку!

— Так у меня не одна выйдет, Алексей Дмитриевич! — обрадовавшись победе, Полина Антоновна доложила ему о Саше Прудкине, о Васе Трошкине и о других.

Казалось, все опасения Полины Антоновны были напрасны и предполагавшаяся стычка с директором не состоится. Но эта иллюзия скоро стала рассеиваться: против двойки Васе Трошкину Алексей Дмитриевич решительно стал возражать.

— Его нужно, наоборот, поддержать, ободрить, — сказал он, выслушав характеристику Васи. — Слабому человеку нужно помочь.

— А мне не хочется записывать его в слабые! Не хочется! — возразила Полина Антоновна. — Мне кажется, к нему именно сейчас, когда он под влиянием Кострова взялся за дело, нужно повысить требовательность. Он обидится и решит показать себя.

— А если наоборот?

— Наоборот?.. Не думаю! Как я его чувствую, — нет, не думаю!

— А вы вполне уверены в том, что правильно чувствуете его? Паренек, как вы говорите, начинает браться за ум, паренек начинает мечтать… Нет, Полина Антоновна! Здесь вы не правы!

Полина Антоновна задумалась.

— Не знаю!.. Может быть!.. Не знаю… Ну, хорошо!. — решила она наконец. — Согласна! Трошкину я выведу удовлетворительную отметку. А с Прудкиным?

Уступив в одном вопросе, она рассчитывала на уступку директора в другом. Но Алексей Дмитриевич заспорил и о Прудкине. Он заглянул в журнал, посмотрел, как, в каком порядке расположены у Саши двойки и тройки, строил прогнозы и предположения. Однако Полина Антоновна решила отстаивать здесь свои позиции до конца.

— О слабости Прудкина, я думаю, не может быть и речи, — сказала она. — Мальчик умный, способный, сильный, в прошлом году о нем никаких вопросов не возникало. А сейчас разболтался. Явно разболтался! Что же ему — тоже помогать?

— Какие у него отметки-то? — еще раз заглянул в журнал директор.

— Два, три, три, два. Незакрытая двойка, — ответила Полина Антоновна. — По инструкции, аттестация за четверть производится на основании трех отметок. У него — четыре. Пятый раз я спрашивать его не обязана. И не хочу! Пусть поймет и почувствует, что лень и нарушение общественного долга не проходит безнаказанно для человека!

— А может быть, все-таки спросите?

Полина Антоновна опустила глаза.

Наступал момент той самой внутренней неловкости, которой она больше всего боялась: умный человек, хороший педагог, — зачем же он старается скрыть непедагогичность того, чего добивается?

— Почему вы отвергаете возможность его исправления? — спросил директор.

— Алексей Дмитриевич! — Полина Антоновна подняла глаза и прямо посмотрела на директора. — Неужели вы искренне думаете, что это нужно? Неужели вы действительно не понимаете, что в данном случае это, может быть, наоборот, вредно? Неужели вы думаете, что ребята глупее нас и ничего не понимают в той двойной игре, которую мы с ними ведем?

— Почему — двойной? И почему — игре?

— Полно, Алексей Дмитриевич! — ответила Полина Антоновна, чувствуя, что она уже не может удержаться, чтобы не высказать все. — Когда мы беседуем с ребятами и говорим им разные высокие вещи и разыгрываем из себя Иванов Грозных, а потом гоняемся за ними и приглашаем на дополнительные занятия, ходим по домам и просим родителей помочь нам в этом, а потом спрашиваем и переспрашиваем ребят, лишь бы натянуть тройку в четверти, — вы думаете, они этого не понимают?

Полина Антоновна остановилась, словно желая выяснить — думает ли действительно все это директор или не думает?

Но тот молчал. Он только что пришел из роно, только что имел там обычный для конца четверти разговор: «Вы уж, Алексей Дмитриевич, не подводите район». — «Да уж постараемся, приложу все усилия». Разговор без лишних слов, но совершенно понятный, — разговор, оставивший тягостное чувство совершающейся фальши: говорилось одно, имелось в виду другое. Директор догадывался, что такой же примерно разговор, может быть вчера завроно имел где-то там, выше, и тоже кому-то обещал «не подвести». И теперь и тот и другой честно выполняли свои обещания. И тот и другой, вероятно, искренне хотели, чтобы действительность соответствовала тому, что от них требовалось. Но логика жизни была сильнее человеческих хотений, и вот директор сидел и молчал, не зная, что ответить на честный вопрос учительницы, — молчал, крепко сжав положенные перед собою на стол руки с крупными, напрягшимися венами.

— А для кого это нужно? — продолжала между тем Полина Антоновна. — Кому?.. Ученику?.. Государству?.. Нет! Нужнее всего это было бы мне, учителю. Думаете, мне не хочется, чтобы у меня весь класс успевал? Думаете, мне не хочется, чтобы моя фотография висела на Доске почета или моя фамилия упоминалась в докладе роно на учительской конференции в числе лучших? Но если я вижу, что Прудкин не работает в этом году, перестал работать, как я поставлю ему удовлетворительную отметку? Это вредит ученику, вредит государству, и моя педагогическая совесть восстает против этого, — как хотите!

— Все это так, Полина Антоновна! — не разжимая рук, тихо проговорил Алексей Дмитриевич. — Вот мы спорим с вами об одном, о другом, третьем. И в каждом случае вы доказываете, обосновываете, и в каждом случае вы по-своему, может быть, правы… А вы представляете себе зимние каникулы, январское совещание учителей и доклад роно об итогах полугодия? Что будет, если мы с вами согласимся в одном, в другом, в третьем? Что будет?.. — Директор выразительно посмотрел на Полину Антоновну. — А ведь честь школы для меня дорога́! И для вас, по-моему, тоже!

Честь школы, конечно, была дорога́ для Полины Антоновны. Сейчас, правда, она, эта честь, как бы вступала в противоречие с ее профессиональной, педагогической честью, но тем не менее честь школы — это то реальное и близкое, чем она жила. Это было годами воспитанное стремление быть лучше, быть первыми, видными. Ничего в этом стремлении, кажется, не было плохого, предосудительного, и Полине Антоновне было всегда приятно, когда в отчетном докладе роно их школа упоминалась на одном из первых мест. И наоборот, она не могла не согласиться теперь, что ей было бы очень неприятно, если бы на конференции нехорошо стали говорить о ее школе.

А что так могло быть — это она знала. Отчет заведующего роно в своей главной части напоминал всегда бухгалтерскую сводку: такая-то школа повысила успеваемость на 0,3, а такая-то, не в пример ей, снизила эту успеваемость на 0,7 процента. Говорилось, конечно, и об учебной и воспитательной работе, но все подбиралось с таким расчетом, чтобы доказать: хорошая работа ведет к высокой успеваемости, а плохая — к низкой. Основой основ оставался процент. И учителя знали: для роно это все! За процент успеваемости школе простят и плохую воспитательную и внеклассную работу, и губящий живое дело формализм в комсомольских и пионерских организациях, и полное отсутствие всякой связи с родителями, и многое другое, — лишь бы был высокий процент! Дошло же дело в прошлом году до того, что на первомайской демонстрации школы шли в определенной очередности — по высоте процента успеваемости!

Полина Антоновна очень живо представила себе на трибуне фигуру завроно с его рыжеватой, начинающей уже редеть шевелюрой, его резкий, крикливый голос, перечисляющий проценты, и едкие, ехидные замечания, вставляемые попутно по адресу отстающих, и не могла не согласиться с директором: за снижение процента успеваемости школе, конечно, не поздоровится. И она подумала: «А может быть, действительно спросить еще Сашу Прудкина? Может быть, и выйдет?..»

— Хорошо, Алексей Дмитриевич! Я попробую! — сказала она, снова опуская глаза. — А только неблагополучно у нас с этим вопросом!

Бывает так: люди не согласны с тем или иным, — не согласны, но молчат, делая вид, что все идет как нужно. Здесь же, в этом больном и тревожном вопросе, учителя перестают уже делать вид, что все в порядке, — настолько претит им самое понятие «процент успеваемости». Полина Антоновна замечала это по непрерывно вспыхивающим разговорам то учителей, то родителей — всех, кому дорога́ школа, до́роги и судьбы детей. Она прислушивалась к этим разговорам, проверяла вопрос о «проценте» на собственном опыте и пыталась как-то для самой себя во всем разобраться.

Вот в учительскую вбежала молодая учительница, только что начавшая преподавать математику в пятых-шестых классах. Лицо ее покрыто красными, пылающими пятнами. Она швырнула классный журнал на стол, бросилась на диван.

— Что с вами, Антонина Ивановна? — обращаются к ней товарищи.

— Ну что я ему скажу? — с дрожью в голосе отвечает та. — Класс плохо работает, хочу подтянуть, объявляю, что за плохое ведение тетрадей буду ставить двойки. И вдруг… Есть у меня Велемир Копырин, ему только одиннадцать лет, а он такой наглец, такой наглец, на редкость!

— Ну, положим, это не такая уж редкость, — иронически замечает кто-то. — Ну и что же?

— «Всем, говорит, двойки все равно не поставите. Вам же и влетит».

— Ну и правильно! — невесело говорит тот же иронический голос.

— Как — правильно? А как же мне работать?

— Эх, молодо-зелено!

А вот из деревни приехала сестра, тоже учительница, и, смеясь, рассказала, как на сессии сельского совета обсуждали работу школы и председатель колхоза заявил? «Имейте в виду, товарищи педагогики! Землю под картошку, понимаешь, буду давать только тем, кто обеспечит сто процентов успеваемости. Учтите это!»

Вот Полина Антоновна встретила на улице своего старого товарища, с которым когда-то вместе работала и у которого многому в свое время научилась. У него те же обвислые украинские усы, кожаная куртка, он все такой же высокий, только спина согнулась под тяжестью лет да большие, когда-то ясные, голубые глаза потускнели.

— Дмитрий Иванович! Как я рада! Как здоровье? Все работаете?

— Отработался, Полина Антоновна! — сокрушенно ответил старик. — Отработался! И, знаете, скажу вам по совести: рад, что состарился!

— Ну что вы! Дмитрий Иванович!

— Что «что вы»? Скажите прямо: тяжелее стало работать в школе? Ну, хотя бы по сравнению с тем, как до войны. Тяжелее?

— Тяжелее…

— Ну, то-то и оно! Не учить приходится, а проценты делать! Фальшивить нужно, матушка моя, фальшивить! А душа фальши не принимает. И на ребят больно смотреть: губим мы их!

— Ну, Дмитрий Иванович! Да вы уж слишком!.. — запротестовала Полина Антоновна.

— Что — слишком? — снова переспросил Дмитрий Иванович. — Вы все та же?.. Все верите?..

— Верю!

— Ну, а я вот не верю. Не верю! Похвальба съела все! Она, как ржавчина, въелась у нас в поры жизни. Погоня за цифрой, часто парадной, дутой, ложной цифрой, заслоняет собой и существо дела, и подлинное качество человека, его моральную сущность, нутро… Я не знаю… Какое-то лжепоклонничество! Паутина! Согласны вы с этим?.. Не согласны?.. А я вот согласен! И все это начинается у нас, в школе! — в голубых глазах Дмитрия Ивановича снова загорелся молодой огонек. — Программы перегружены? Перегружены. А что это воспитывает? Верхоглядство это воспитывает, легкомысленное отношение к делу. И недобросовестное, к тому же, отношение. А проценты? Да я о них спокойно говорить не могу! До них правительство еще не докопалось, а то бы… Что?..

— Нет, я ничего! — ответила Полина Антоновна. — Государству, народу настоящее дело и настоящие успехи нужны, а не парадные цифры. В этом я согласна!

— А успехи без неудач разве бывают? — продолжал Дмитрий Иванович таким тоном, точно она с ним о чем-то спорила. — Только обращаться с неудачами можно по-разному. Можно пересилить их и добиться настоящего, как вы изволите говорить, успеха, а можно… — Дмитрий Иванович щелкнул пальцами. — Одним словом, можно сделать, чтобы они, неудачи-то, не мозолили глаза, а там раз — и в дамки! Вот порой получается, что мы и ребят так воспитываем! Да, да! — разошелся старик. — Ведь это они потом будут приписывать проценты добычи угля и подавать фиктивные реляции о посевах! Ученики наши! Потому что они в школе этому учатся… Учить уроки можно плохо, а учиться хорошо, — обманывать можно, вилять, фальшивить, и на все это школа смотрит сквозь пальцы: как-нибудь, абы только процент вывести! А почему тогда нельзя на работе? Они уже привыкли, они увидели, что требуется одно — благополучие! Пусть за счет существа, за счет качества, но — благополучие! Поверьте, это центральная проблема народного образования сейчас. Избавимся мы от опостылевшего всем бухгалтерского жупела — школа сразу поднимется на новую высоту. Да, да! Бухгалтерского! А как же? Процент, говорят, нужен для учета. Так бухгалтеры только могут говорить. А речь-то о воспитании идет. О воспитании! Это вопрос о правде и честности, о долге и ответственности, вопрос об авторитете учителя и моральном тонусе всей работы. И прежде всего о том, чтобы смотреть правде в глаза, чтобы работать для воспитания человека, а не в угоду начальству. Вот о чем идет речь!

Они стояли посреди тротуара. Прохожие обходили их, иногда оглядываясь на Дмитрия Ивановича, на его высокую, сутуловатую фигуру в калошах, с зонтиком, на его горячую, взволнованную речь. Заметив это, Полина Антоновна стала постепенно отходить в сторону, к стене дома, а вслед за нею, не переставая говорить, отходил и Дмитрий Иванович.

— А вот вам и другая сторона медали. Был у меня ученик, Сережа Брызгалов. Болезненный мальчик, за зиму, бывало, несколько раз хворает. Да и способностями не выдавался. Одним словом, не поспевал. Его оставить нужно было бы на второй год, посидел бы лишний годик, окреп, стал на ноги и пошел бы. Куда там! И заикнуться не дали. Перевел. А хвосты-то тянут назад. Опять еле-еле идет. Опять перетянул в угоду начальству. А он опять не справляется, основа-то слабенькая! Теряет веру в себя. На том и бросил, ушел из школы с убеждением, что он ни на что не способный человек. А потом поступил на завод, да таким мастером стал… Встретил его — у него и глаза-то другие. А вы говорите!..

— А я ничего не говорю! — возразила Полина Антоновна. — Здесь я с вами согласна. Я не согласна с вами только в одном — почему вы ушли с работы?

— Почему?.. — переспросил Дмитрий Иванович. — А почему можно безнаказанно принести в школу рогатку и стрелять из нее по картинам? Почему можно обругать, оскорбить учителя, издеваться над ним? У нас учительница отобрала на своем уроке у ученика десятого класса постороннюю книгу. Десятого! — Дмитрий Иванович многозначительно поднял палец кверху. — И этот милый ребенок вместо того чтобы извиниться стал требовать книгу обратно. «Не отдадите? Ну, хорошо! Я вам покажу!» — да еще крепкое слово добавил. «Да как вы смеете? — возмутилась учительница. — Да я…» — «А что вы мне сделаете? Ученика десятого класса не исключают!» И, вы думаете, его исключили? Даже в другую школу не перевели! Зато учительнице поставили на вид — не создала, понимаете ли, контакта с учеником! А у нее седая голова, у нее двадцать пять лет стажа, ее недавно правительство орденом Трудового Красного Знамени наградило!.. Вот как! А от этого всего… Учителя от этого сгорают! Одни сгорают, а другие халтурят, плывут по воле волн. А дети?.. Ведь я люблю их! Я ж им свой век отдал! А иногда мне на них смотреть тошно — разнузданные, вольные!.. Нет, Полина Антоновна! Не хочу! Рад, что состарился!

Дмитрий Иванович протянул было ей свою мягкую, старчески дряблую руку, но, видимо, не все еще у него было высказано, и он снова заговорил:

— А хуже всего то, что об этом не думают, кому думать положено. Было учение добровольное, стало обязательное: хочет не хочет ученик — я его обязан выучить. Начинали обучение с восьми лет, стали начинать с семи. Другая педагогика должна быть? А как же? Год в жизни ребенка, в период формирования! Подумал об этом кто-нибудь? Никто не подумал! У нас двухсменные занятия в школах, у нас семиклассник и десятиклассник в разные смены сидят на одной парте, искривляют позвоночник. Подумал об этом кто-нибудь? Никто не подумал! А можно бы что-нибудь сделать? Можно: высокие парты для больших, а для маленьких — какие нибудь откидные полочки, или ступеньки, или что-то еще. Но ведь никто не думает, не болеет, — вот в чем беда!

— А кто болеет — в кусты! — сказала опять Полина Антоновна.

— То есть как это «в кусты»?

— А так: «Рад, что состарился», «Душа не терпит!» Нет, Дмитрий Иванович! Говорите вы отчасти правильно, а вот поступаете целиком неправильно! А кто же будет за нашу правильную педагогику стоять? А как молодые учителя наши учиться будут, если мы, старики, будем радоваться, что состарились и на покой ушли?

— А молодежь наша, кстати, не очень-то и учиться хочет, — не сдавался Дмитрий Иванович. — Они какие-то практики, и нет у них этого учительского огонька!

— Неправильно! Всякие есть, это верно! И без огонька есть, службисты, — тоже верно! А есть и золотые люди, Дмитрий Иванович! Есть! А вот если огонек под зонтиком прятать…

— Ну ладно, ладно! Вы этак меня совсем заклюете! — примирительно улыбнулся Дмитрий Иванович. — Я знаю, вы не такая! Блажен, кто верует… Ну что ж, Полина Антоновна! Веруйте! Работайте! Желаю вам много сил и здоровья. А меня, старика, не судите: душа изболелась!

Дмитрий Иванович опять протянул ей руку и пошел, шаркая калошами по мокрому после дождя тротуару.

Полина Антоновна не разделяла старческого пессимизма Дмитрия Ивановича. Не согласна она была и с примитивной педагогикой той воинственной и в основе своей обывательской части учительства, которая в двойке видела спасение от всех зол и бед. Метод террора — не метод воспитания. Однако и бесхребетная слабость тоже не метод. Но еще менее она была согласна с теми ревнителями благополучия, которые боятся и чураются двойки во имя этого самого благополучия. Это они стоят над душой учителя и мерят его многогранный и ювелирный труд мерою старой китайской пословицы: «Лучший врач тот, у которого меньше покойников». Это они, действительно как счетоводы от педагогики, превращают оценку в бухгалтерскую единицу измерения, точно речь идет о производстве каких-то деталей или надое молока, и забывают, что за мертвой цифрой стоят живые дети, их растущие и очень разные характеры.

Нельзя смотреть на характер подростка или юноши упрощенно, как на объект, как, положим, на механизм патефона, а на работу учителя, как на работу механика: там подвинтил, там смазал, заменил пружину, и патефон будет прокручивать любую пластинку. Ученик — субъект, у него своя воля и свой характер. Учитель влияет на него, но и он влияет на учителя и на весь класс. И одним односторонним улучшением работы школы, работы учителя нельзя покончить с неуспеваемостью, нельзя покончить с плохой дисциплиной, если не будет поднята и ответственность самих учащихся за их работу. Покончить с нейтральностью родителей и с безответственностью, ненаказуемостью учеников — это пусть не единственное, но обязательное условие, без которого школа не сможет вылечиться от своих недугов. Да и можно ли отказываться от принуждения? Как, в какой форме его применять? Как, в какой степени его сочетать с интересом и с убеждением?

Да и не в недугах одних только дело. Это нужно по существу для самих детей и для того будущего, ради которого они растут. Нельзя воспитывать человека, не воспитав в нем чувства ответственности, — на нем зиждется общество. А коммунизм предполагает это чувство вошедшим в самые глубины глубин человека, ставшим его натурой и совестью. Так как же мы можем подменять воспитание ответственности лишь разговорами о ней?

И, наконец, еще одно, что выходит за границы педагогики, но без чего нет педагогики, — средства, материальная база! Нельзя, отказавшись от принуждения, строить дисциплину на одном слове педагога. Слово есть слово, от частого употребления оно теряет силу. Ребятам нужно дело, — дело, пробуждающее в них интерес. Но такое дело требует материальных средств, мастерских, клубов.

Вопросов много, вопросы разные, сложные, лежащие в различных плоскостях жизни, их нужно решать обдуманно, энергично и комплексно. И оттого, что люди, которые должны их решить и привести в систему, не задумываются над ними, и не решают, и не хотят по-настоящему, по-педагогически глубоко и всесторонне разобраться во всей их сложности, — от этого хотелось протестовать и с кем-то спорить…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Еще в прошлом году, в восьмом классе, Полина Антоновна, потолковав с родителями и договорившись с соседней женской школой, организовала кружок танцев совместно для своих питомцев и для девочек. Получилась уморительная картина. Прежде всего, не все согласились участвовать в этом кружке. Лев Рубин, например, считал себя слишком серьезным для такого легкомысленного времяпрепровождения. Сухоручко, наоборот, заглядывал в зал, где происходили занятия, лишь затем, чтобы кинуть насмешливую реплику, — сам он умел танцевать все, как он говорил, и западные и восточные танцы.

Но и тех, кто согласился, приходилось тянуть чуть не на аркане: они боялись подойти к девочкам, пригласить их, боялись проронить слово. Глядя в сторону, они неуклюже выполняли необходимые движения танца, а потом бежали кто куда.

Полина Антоновна как-то раз остановила Бориса Кострова, когда он выскочил из зала, с занятия кружка.

— Вы куда? — спросила она его.

— А ну их! — решительно махнул рукою Борис.

— Подождите, подождите! Что значит «а ну их»?

Что это значит, она от него так и не добилась, как не добилась потом и от других, хотя эту пренебрежительную реплику слышала не раз.

— Они какие-то цацы! С ними и поговорить не о чем! — сказал Саша Прудкин.

— А по-моему, как вы изволите выражаться, это вы «цацы»! — заметила Полина Антоновна. — Вы с ними и не разговариваете.

— Да нет! Я пробовал. Да что!.. — и опять пренебрежительный жест рукою и соответствующая мина на лице.

Яснее всех выразился Сухоручко:

— Одна — кривая, другая — косая, третья — ни то ни се!..

Но это было слишком нагло, и Полина Антоновна отнесла такую оценку за его личный счет.

Однако, так или иначе, а с девочками у ее птенцов контакта не получилось, кружок распался, и каждый раз, когда возникал вопрос о приглашении девочек на какой-нибудь вечер, в классе разгорались жестокие споры.

Разгорелись они и теперь. Полина Антоновна предлагала пригласить на предстоящий октябрьский вечер тех же девочек: соседняя школа, вместе учились танцевать и в конце концов девочки как девочки. Полина Антоновна поговорила с Борисом и заручилась его поддержкой. Попробовала поговорить с Игорем, но тот сказал, что он вообще против приглашения девочек — «ни к чему это». К его мнению стали склоняться и другие.

— Тогда лучше никого не надо! Чем тех, лучше — никого! На что они?

В самый разгар споров, на большой перемене, к Борису подлетел запыхавшийся Валя Баталия.

— Девочки пришли!

— Какие? Те?

— Нет! Другие! Совсем другие!

Борис, в сопровождении Вали и хлынувшей вслед за ними толпы ребят, пошел вниз, в вестибюль, и там действительно увидел двух девочек. Одна была высокая, полная, не то с гордым, не то с капризным выражением лица. Другая, наоборот, хрупкая, изящная, у нее тонкие, точно дымящиеся волосы, нос в веснушках и голубые безоблачные глаза. Они поздоровались, назвали свою школу и сказали:

— Девочки нашего класса решили пригласить вас, ваш класс, к себе на октябрьский вечер.

Говорила высокая, а другая, с безоблачными глазами, молчала, хотя молчать ей, как видно, было нестерпимо трудно.

— А почему именно наш класс? — спросил Борис.

— А просто так. Вы — девятый «В», и мы — девятый «В». А в других соседних школах «В» нету.

— По букве? — улыбнулся Борис.

— По литере! — наоборот очень серьезно ответила девушка.

— Ну что ж! Я поговорю с ребятами.

— А вы разве можете отказаться? — удивленно взметнула бровями другая, тоненькая.

— Да нет, что ты! — вмешался Валя, толкнув локтем Бориса. — Ребята пойдут!

Борис посмотрел на своих ребят, которые с невинным видом прохаживались на почтительном расстоянии, и за их невинным видом почувствовал самую горячую заинтересованность.

— Хорошо! — решил он. — А как нам пройти?

— У нас билеты! — сказала опять тоненькая и достала из маленького коричневого портфеля перевязанную ленточкой пачку билетов.

Ленточка эта, кстати сказать, почему-то особенно тронула ребят. И когда потом Сухоручко, стараясь изобразить на лице томное выражение, стал завязывать из нее бантик на своей шее, Витя Уваров вырвал ленточку у него и, что с ним не часто случается, выругался.

— Ну что ж, будем знакомы! — сказал Борис, назвал себя и представил возбужденно поблескивавшего глазами из-за своих очков Валю Баталина.

— Это Нина Хохлова, наш секретарь комсомольского бюро, — представила свою подругу тоненькая. — А я Юля Жохова.

— Староста? — спросил Борис.

— Нет. Просто так. Представитель масс.

Так кончились все споры. Ребята, окружавшие место переговоров, все слышали, все поняли и все сразу решили.

— Конечно, идем! Что за вопрос? — зашумели они, едва только за девочками закрылась дверь.

— Ну, идем так идем! А тогда их нужно приглашать!

— Ну и пригласим!.. А как же?.. Конечно, пригласим!

Никаких разногласий не было. Главный вопрос был в другом — как преподнести девочкам пригласительные билеты? Перевязывать их ленточкой было бы явным и совершенно недопустимым подражанием, а чем заменить ленточку, никто не мог придумать. Наконец Витя Уваров принес из дома конверт из плотной розовой бумаги, и ребята решили, что так будет очень даже хорошо: никаких ленточек, а положить билеты просто, по-деловому — в конверт.

* * *

— Так и есть!.. Пришли в гости и расселись по разным углам! — сказала улыбаясь Полина Антоновна встретившей ее в дверях Елизавете Васильевне, классному руководителю девочек.

— Да я уж и сама смотрю: те хихикают, эти хихикают, а заговорить страшно! — также с улыбкой ответила та, оглядывая ряды стульев. Среди коричневых форменных платьев небольшой, тесно сбившейся кучкой выделялись костюмы мальчиков.

Так получилось и потом, на ответном вечере в мужской школе: мальчики — отдельно, девочки — отдельно. Даже танцы не смогли сгладить отчуждение — танцевали больше девочки, а мальчики стояли в стороне. «Я смотрю… я думаю… я наблюдаю…» Лишь немногие, преодолев стеснительность, приглашали девочек, но тотчас же после танцев отправлялись на старое место, к стене.

И только к концу вечера образовалась небольшая группа, в которой были и мальчики и девочки. В центре ее была Юля Жохова, легкая, сияющая, непоседливая. Она оживленно болтала то с Борисом, то с Сухоручко. В конце концов эта группа подошла к сидевшим вместе классным руководителям.

— Мы хотим внести предложение, — поблескивая разгоревшимися голубыми глазами, за всех сказала Юля. — Мы вот решили… мы решили дружить двумя классами? Можно?

Подумали, посоветовались и решили: дружить!

Первое время не знали, что делать и с чего начать. Провели объединенное собрание комсомольских бюро с активом — поговорили, поспорили, пошумели и наметили грандиозную программу мероприятий. Но из всей программы выполнили два пункта: совместный поход в кино и совместное же посещение театра. Для дружбы от этого пользы было немного — сидели в разных рядах, после спектакля сейчас же разошлись. Предполагали устроить совместное обсуждение спектакля и не устроили.

С остальными мероприятиями дело обстояло еще хуже. Большие надежды возлагали на каток. Но зима в этом году не спешила, морозные дни сменялись оттепелями, и катки не открывались.

Первым же и самым главным пунктом в программе мероприятий по дружбе значился объединенный вечер, где можно ближе познакомиться и сдружиться. Но и здесь встретилось затруднение: оба директора, словно сговорившись, ни о каких вечерах не хотели и слышать: «Только что отпраздновали октябрьские праздники. Хватит, натанцевались! Посмотрим, как с успеваемостью будет».

— А если будет хорошая успеваемость, разрешите? — спросил Борис Полину Антоновну.

— Тогда — может быть!

— Ну, если так, значит, ребята, жмем на успеваемость! — сделал заключение Борис.

— Жмем! — ответил за всех Валя Баталин.

У Вали намечавшаяся дружба с девочками вызвала уйму неопределенных, но и самых привлекательных надежд и мечтаний.

Прежде всего, когда он впервые увидел пришедших девочек, он спросил себя — да, перед собой он не хотел этого скрывать! — он спросил себя: красивы ли они? И признал: да, красивы! В классе, в общей массе, может быть, есть всякие, но эти, явившиеся вестницами дружбы, были красивы. Особенно Юля.

На вечерах, во время танцев, он усаживался в самых отдаленных углах, не танцевал, потому что не умел, и терзал себя самым беспощадным образом. Он считал себя в эти часы безнадежным ничтожеством, упиваясь в то же время жизнью, которая открывалась перед ним. На совместном собрании он первым подал голос за «вечер дружбы», за танцевальный кружок и все время потом приставал и к Борису и к Полине Антоновне: когда же этот кружок начнет действовать? Он даже согласился быть его старостой.

И теперь, если «вечер дружбы» вдруг ставится в зависимость от самого скучного, что только есть на свете — от вопроса об успеваемости, — он голосует и за успеваемость, и за слово «жмем» — за все, что может ускорить вечер. В следующем же номере стенгазеты он обрушился на Юру Усова, умудрившегося за один день отказаться отвечать по трем предметам, написал статью «Двойка», в которой разбирал, кто и почему за последнюю неделю получил эти неприятные отметки, и даже сочинил целую поэму «Размышления у школьного подъезда, или к чему приводит лень».

Вот и школьный подъезд! Но подходит к нему

Невеселый и мрачный детина;

На лице его грустная мина,

Нос повесил и сгорбил спину́!..

Пусть пришлось поставить ударение не там, где нужно (спину́), пусть некрасовские ритмы мешались порой с пушкинскими, не то с какими-то еще. Пусть! Зато рассказывалась в этой поэме душераздирающая история о мрачном детине, не выучившем уроки и получившем «кол».

Что сам он в это время делал уроки все до единого — об этом нечего и говорить!..

Можно не говорить и о том, с каким нетерпением он ждал открытия катка. «Зимы ждала, ждала природа…» Валя чуть не каждый день, во время своих прогулок по Москве, заглядывал в Парк культуры и докладывал Борису о положении дел: как заливают ледяное поле, как оно после неожиданной оттепели расползлось и как от столь же неожиданного мороза снова замерзло. И наконец — о радость! — каток открыт!

Открыт каток!

Под ногами сверкающее зеркало льда, а сверху, кружась вокруг фонарей, медленно опускаются белые снежинки, сверкая и искрясь, как маленькие звездочки. Вот подул ветер, и снежинки понеслись, полетели вслед веселым толпам конькобежцев.

Кого здесь только нет!

Вот стройный юноша в белом свитере, по всему видно — спортсмен. Он легко и плавно обходит других, руки за спиной, корпус неподвижен, не качается из стороны в сторону. Он будто отдыхает, а какая-то неведомая сила несет и несет его, вперед. Смотришь на него — и кажется: кататься на коньках совсем просто. Но пробуешь повторить его движения, и тебя заносит то в одну сторону, то в другую, а за попытку, заложить руки за спину ты наказан — полетел носом в лед. Поднимаешься и с завистью смотришь на красивую фигуру в белом свитере, скрывающуюся за поворотом.

Для озорников особенное удовольствие — кататься, сцепившись друг с другом в линию, что называется «паровозиком». Кататься «паровозиком» запрещено. Но кто здесь думает о запрещениях? Дюжина ног мелькает в такт увлекающей польки, со свистом и гиканьем цепочка забияк проносится мимо милиционера. В этом вся соль и высшее блаженство — подразнить милиционера, дождаться, когда он погонится за «паровозиком», и потом рассыпаться в разные стороны.

На льду есть свой форс, свой «стиль». Это — обязательно коньки «канада», заточенные кру́гом, толстые шерстяные носки с яркими поперечными полосками, затем — безразличное выражение лица, ноги прямые, как палки, и катанье ни в коем случае не по прямой, а зигзагами, с наклоном туловища под самыми острыми углами.

Вот и любитель фигурного катанья — «фигуряла». Он снует в толпе, привлекая общее внимание сногсшибательными выкрутасами, головокружительными поворотами. Никто не может сказать, в каком месте он будет находиться через две секунды.

А то промелькнет, как сон, как видение, грациозная девушка в легонькой юбочке. Она, как будто невзначай, только коснется льда носком блестящих «норвег» — и тонкий конек отзывается, звенит мелодичным звоном стали. Взглянешь на нее и обожжешь взор. Скорее! Догнать и познакомиться! Куда там! При такой красе обязателен кавалер, а то и несколько!..

Сколько веселья, музыки, беззаботного смеха! Все кружится, сияет, улыбается, и человек, попадая сюда, как бы растворяется в непрерывном движении. Исчезают мысли, заботы, дела, от которых, казалось, никуда не денешься!..

Так и наши ребята: думали встретиться с девочками на катке, все обсудить, обо всем договориться. А пришли на каток и ни о чем не договорились — захотелось кататься. Даже не дождались, когда соберутся все: поскорее переобуться — и на лед!

Борис почти никого и не видел из «своих» девочек. Они разбежались в разные стороны, и только изредка встречалось как будто знакомое лицо, — встречалось на одну секунду, только признаешь, а оно уже и скрылось. Вот, как снежинка, мелькнула в белом трикотажном костюме Юля Жохова в паре с Сашей Прудкиным, вот она уже с Димой Томызиным, потом с кем-то еще.

Вот Нина Хохлова. Она в черных рейтузах и синем свитере, плотно облегающем ее немного полную фигуру. Борис подъехал к ней, и они, взявшись за руки, сделали несколько кругов. Поговорили об успеваемости, «о вечере дружбы», разрешение на который наконец-то было получено.

— Нужно, чтобы не просто вечер был. Содержание нужно найти! — со всей возможной серьезностью сказал Борис.

— А какое тут содержание? Просто дружба! Вот и содержание! — возразила Нина.

— Тогда нужно провести это через весь вечер! — отстаивал свое Борис.

Нина промолчала, но Борису показалось, что она с ним не согласна.

— Может быть, диспут о дружбе и товариществе организовать! — предложил Борис.

— Тогда какой же вечер? — опять возразила Нина.

— Ну, доклад!

Нина снова не ответила, поморщилась.

Шаг у нее неширокий, скованный, она, очевидно, недавно катается на коньках, и с ней трудно идти — Борису приходилось все время сдерживать себя, чтобы не сбиться с ноги. Но во имя дружбы можно и потрудиться, можно поговорить, хотя разговор явно не получался. Нина точно взяла за правило возражать на все, что скажет Борис, а сама ничего не предлагала. Тогда Борис попробовал узнать, как у нее в группе поставлена комсомольская работа. Но Нина не откликнулась и на эту тему, перевела речь на другое: она была недовольна мальчиками. Почему не все комсомольцы носят комсомольские значки? Почему старших мальчиков боятся малыши? Девочки это заметили! Почему мало мальчиков записалось в танцевальный кружок?

К ним подъехали еще две девочки: Лена Ершова, редактор стенной газеты, и Таня Демина, — ее Борис почти не знал. Они заговорили с Ниной о каких-то своих делах, и, воспользовавшись этим, Борис отстал, а потом приналег — и пошел! Только ветер свистит в ушах и жжет щеки! Над головою одна за другой мелькают дуги громадных молочно-белых ландышей-фонарей.

— Ты что ж один? — спросил догнавший Бориса Игорь.

— Удрал!

— Ну и правильно! Ну их! Поедем лучше фигурное катанье посмотрим!.. Ну и здорово у них получается!

* * *

Вечер готовили наспех: ребята боялись, что нахватают двоек и полученное разрешение будет отменено. Решили даже не согласовывать программу, а строить ее на сюрпризах: чем порадуют одни и чем порадуют другие.

Сухоручко предложил прочитать на вечере свое стихотворение «Баллада о журавле». Саша Прудкин, обладатель известного всему классу баритона, соглашался спеть. Что — пока не установили. Миша Косолапов будет играть на аккордеоне.

— Только ты не фокстроты, а что-нибудь посерьезней! Можешь? — спросил Борис.

Самое серьезное, что играл Миша, был вальс «На сопках Маньчжурии».

— Ну ладно! Играй «На сопках Маньчжурии»!

Сам Борис решил декламировать Маяковского, которого очень любил.

Валя Баталин долго не решался предложить свои услуги, но наконец осмелился:

— Я могу на гитаре сыграть, если хотите…

— А не провалишься?

— Нет! У меня хорошо получается! — уверенно заявил Валя.

— Небось «Коробейники»? — усмехнулся Борис.

— И «Коробейники» и «Светит месяц» могу.

— Д-да! — Борис взъерошил свои непокорные волосы. — Один — «На сопках Маньчжурии», другой — «Светит месяц»… Классический репертуар! Ну ладно! Это у нас за фольклор сойдет, за народную музыку. Ну, а насчет серьезной, видно, Рубин выручит. Ты как, Лева?

Рубин сидел, уткнувшись в книгу, всем видом своим показывая, что происходящее вокруг его не интересует. Услышав вопрос Бориса, он поднял голову и прищурился, как бы не понимая, в чем дело.

— Я говорю: ты как насчет выступления на вечере? — повторил свой вопрос Борис. — Сыграть что-нибудь хорошее на пианино можешь?

— У меня сейчас ничего разученного нет, — ответил Рубин.

— Так совсем ничего и нет?

— Нет! — ответил Рубин и опять опустил глаза в книгу.

— Интересно! — подавляя закипающий гнев, снова спросил Борис. — Сколько времени ты в музыкальной школе учишься, сколько раз на вечерах выступал, а теперь — ничего нет?

— Да ведь ты сам говоришь, что нужно хорошее, — не поднимая глаз от книги, ответил Рубин.

— Ну, давай плохое!

— А плохое что ж?.. — невозмутимо ответил Рубин. — «Светит месяц» у нас и так будет.

— А что ты над «Светит месяц» издеваешься? — сверкнул на него глазами Игорь Воронов. — Хоть «Светит месяц», да от души. Молодец Баталин! А ты… У, несчастная личность!

— Лева! Ты же что-то Рахманинова играл! — примирительно напомнил ему Феликс.

— Да что вы ему кланяетесь? — не выдержал Вася Трошкин. — Не хочет — не нужно! Обойдемся и без его Рахманинова. Это ж известный фон-барон задери-нос.

— А это верно! — решил вдруг Борис. — Мы отказываемся от твоего выступления!

— По-моему, вам не от чего отказываться! — усмехнулся Рубин.

— Все равно отказываемся! Не хотим!

После этого все думали, что Рубин на вечер не придет. Но он пришел. Он был оживлен, даже весел и, когда Борис входил в зал, смеялся, разговаривал с Сашей Прудкиным.

Борис пришел рано. В гардеробной он столкнулся с Таней Деминой и поздоровался с ней. Таня не ответила.

«Не заметила!» — подумал Борис и, встретив ее потом в коридоре, поздоровался еще раз.

— Здравствуйте! Вас, кажется, Таней зовут?

— Кажется! — сухо ответила та и прошла мимо.

— Вот еще! — не то обиделся, не то удивился Борис.

Он тут же забыл о ней: вечер был организован у них, в мужской школе, и на Бориса, как на хозяина, сразу навалилось множество забот. Его подозвала Полина Антоновна и сказала, что девочек следовало бы встречать в вестибюле И провожать в зал. Пришлось мобилизовать всех уже собравшихся ребят и послать их в вестибюль. Потом подошел Феликс Крылов и встревоженно сказал, что до сих пор нет Миши Косолапова, который должен был выступать, а потом играть на аккордеоне танцы. За ним пришлось послать Федю Половцева. В это время обнаружилось, что мальчики, проводив девочек до зала, не знали, чем занять их, и, бросив одних, уходили к своим товарищам. В результате опять получилось две «фракции», а когда Полина Антоновна и Елизавета Васильевна указали Борису на это, он только беспомощно развел руками.

Некоторое оживление внесла стенгазета, которую Валя Баталин тут же, при всех, повесил на стене зала. Девочкам газета очень понравилась, и они искренне смеялись, читая заметки и разглядывая карикатуры. Особенно понравился новый, недавно введенный в газете отдел: «Почему мы так говорим?», в котором были собраны перлы ученических выражений:

«Турция, науськанная Англией и Францией, объявила войну России…».

«Пьер сломя голову женился на бездушной кокетке Элен…»

«Царь — это миропомазанное существо…»

Но в общем вечер начинался в натянутой обстановке, и Бориса это очень расстраивало. Он подталкивал ребят, подмаргивал им, указывал на девочек, но ничего из этого не получалось. Выручила его Юля Жохова. Подвижная, веселая, она стала главным распорядителем вечера, а потом и конферансье. Она весело и живо стала объявлять номера то мальчиков, то девочек, попеременно. И Борис невольно каждый раз настораживался: «А ну, посмотрим!»

Саша Прудкин спел «Песню темного леса», и хотя в одном месте немного не дотянул, но в общем спел хорошо.

Миша Косолапов сыграл свои «Сопки Маньчжурии», а потом, по вызову, «В лесу прифронтовом». Борис видел, как у Миши от аплодисментов разгорелись глаза, и понял, что он не прочь был играть еще и еще, весь свой репертуар, но Юля Жохова очень тактично увела его со сцены.

Валя, конечно, сбился и, растерянно улыбаясь, потный, красный, смотрел из-за очков на публику, не зная, что делать. Кто-то из ребят фыркнул, но девочки на него зашикали, и в установившейся терпеливой и дружественной тишине Валя начал «Коробейники» сначала. «Светит месяц» он сыграл без ошибок.

— Ничего! — успокоил его потом Борис. — Все сначала проваливаются!

Борис совсем забыл о своем выступлении и даже испугался, когда Юля назвала его фамилию. С внутренней дрожью прислушивался он, проходя по сцене, как в наступившей тишине стучат его каблуки. Он не сразу решился взглянуть в молчащий, точно притаившийся, зал, но тут же понял, что если даст волю своим чувствам, провалится хуже Вали Баталина. Борис переломил себя и глянул в зал, прямо на публику, потом обвел глазами стены, портреты, лозунги, лепной высокий потолок с люстрой посредине, успокоился и начал.

Читал он отрывок из поэмы «Хорошо!» как будто неплохо, не сбился, но, хотя все хлопали, сам он был недоволен.

Зато очень, кажется, был доволен собою выступавший после него Сухоручко. Он читал свою «Балладу о журавле», читал хорошо, с подъемом. Борис только теперь, слушая его, вдумался в смысл баллады.

В ней говорилось, как молодых журавлей косяк,

Споря с ветром и вышиною,

Вел спокойно седой вожак.

Потом из-за тучи лилово-черной на этих журавлей «пулей вылетел «мессершмитт».

Не нашел он врага достойней,

С ревом врезался он в косяк.

Он хотел насладиться бойней,

Но не дрогнул седой вожак!

И повел он родную стаю

Сквозь свинцовую тучу в бой,

Вдохновляемый ветром мая

И рычащей внизу рекой.

В начавшемся бою вожак, «как саблей», ударил крылом по пропеллеру «мессершмитта», и тот под грозные крики стаи врезался в воду. Стая журавлей полетела дальше, и только раненый вожак постепенно терял высоту и наконец «упал, героизма полный».

И теперь пусть, как ветер, мчится

По широкой родной стране

Песнь о скромной, но гордой птице,

Песнь о воине-журавле!..

«Н-да!» — подумал Борис, беспокойно повертываясь на своем месте. Стихотворение Сухоручко ему чем-то не понравилось, и, хотя кругом еще шумели аплодисменты, присоединяться он к ним не хотел.

Если откровенно говорить, выступления девочек вообще Борису нравились больше. К первому объявленному Юлей номеру он отнесся скептически. Выступала та самая Таня Демина, которая только что так недружелюбно отнеслась к нему, и Борис встретил ее появление у рояля с предубеждением. Теперь он мог как следует всмотреться в ее глаза, брови, не очень густые, но выразительные, с изломом, делавшим ее широкое, чуть скуластое лицо энергичным и решительным. Губы ее были плотно сжаты. Всем своим видом она напоминала школьницу, готовящуюся ответить урок, и Борис решил, что она именно по-школьному прочитает объявленный отрывок из «Войны и мира».

Но с первых же фраз, которыми Таня начала свое выступление, она вдруг стала на глазах у всех преображаться. В ее голосе, взгляде, в лице ее вдруг заиграли, заискрились живые и тонкие краски, и вся сцена пляски Наташи — и удаль, и задор молодости, и непосредственное веселье, и удивление и восторг автора, — все это было передано так, что, пожалуй, только теперь, в исполнении Тани, Борис понял всю прелесть этой сцены.

Потом красивая Майя Емшанова показывала мимические сцены — «Мартышка и очки», «У колодца», «Школьница у доски». Последняя сценка особенно понравилась ребятам.

После нее Лена Ершова очень хорошо сыграла на рояле «Венгерский танец» Брамса.

— Вот чем они нас побили! — сокрушенно сказал Борис Вале Баталину.

Но как раз после выступления Лены Юля Жохова объявила:

— Выступает Лева Рубин. Исполняет Вторую рапсодию Листа.

— Вот тебе раз! — не удержался Борис.

И, снова повернувшись на месте, встретился с такими же непонимающими глазами Игоря. Он хотел даже встать и переговорить с Игорем, может быть даже с Витей Уваровым, со всем бюро, но Рубин уже начал играть, и выходить было неудобно. Но во время игры Бориса толкнул в плечо сидевший через ряд от него Вася Трошкин и многозначительно указал глазами на Рубина.

Когда Рубин кончил и еще шумели вызванные его игрой аплодисменты, Борис решительно поднялся и сделал знак рукой.

— От имени комсомольского бюро нашего класса я должен заявить, что выступление Рубина является его индивидуальным выступлением.

— Почему? — раздались недоумевающие девичьи голоса. — В чем дело?

Борис промолчал, показывая этим, что он не считает нужным вдаваться в подробности, но потом, после некоторого колебания, добавил:

— А второе замечание относится к стихотворению, прочитанному здесь Сухоручко. Это выступление мы как раз выдвигали и сделали ошибку, в чем просим у девочек извинения.

— Ничего не понимаю! — выкрикнула с места Таня Демина. — По-моему, очень хорошее стихотворение.

— Ну, может быть, для кого и хорошее, а на наш взгляд плохое, — сказал Борис и, считая вопрос исчерпанным, сел на свое место.

После художественной части, пока отодвигали стулья, освобождая зал для танцев, к Борису подошла Таня Демина, с нею Люда Горова и кто-то еще из девочек.

— А насчет стихотворения я все-таки не согласна!

— Но это нужно обосновать! — пожал плечами Борис. — «Не нашел он врага достойней!..» Так что же? Значит, фашисты во время войны журавлей истребляли? Или сейчас, в Корее…

— Верно! — заметила Люда Горова.

— И кто же победил этого фашиста, летчика? — ободренный ее замечанием, уже горячо, почти сердито, продолжал Борис. — Птица?.. Люди побеждали фашистов, летчики наши, а не журавли!

— Ну, это примитивно! — заметила Таня.

— А по-моему, примитивно показывать такое дело, как война, через какую-то птицу! — уже совсем зло посмотрел на нее Борис.

— Так это же образ!

— А образ должен соответствовать содержанию. Иначе это будет не образ, а выдумка!

— Ну вот еще, диспут затеяли тут! — раздался голос Васи Трошкина. — Борис, бери стулья, тащи!

Начались игры, танцы, и невидимая грань, разделявшая сначала мальчиков и девочек, очень быстро стерлась. Шум, крики, возбужденный блеск глаз, шарканье ног и беззаботный смех наполнили большой актовый зал школы. И почти никто уже не замечал двух старых учительниц, которые мирно беседовали в углу, около двери.

Во время игр Таня вдруг оказалась рядом с Борисом.

— Тебя, кажется, Борей зовут? — спросила она.

— Кажется! — вспомнив ее ответ, сказал Борис, хотя теперь в ее голосе не было того холода, как при первой встрече.

Она улыбнулась:

— Да ты злопамятный!

— Не знаю! — пожал плечами Борис. — По-моему, нет!

— А почему ты так мне ответил? Злопамятный!

— А почему ты так ответила мне там, в раздевалке?

— Почему? — удивилась Таня. — А ты подумай!

Борис не успел подумать, как водившая по кругу Люда Горова ударила его жгутом по спине, и он должен был куда-то бежать и кого-то ловить. Размышляя о словах Тани, он вдруг все понял: Таня обиделась на него за каток! Ну, конечно, это было невежливо! Сбежать тайком от девочек — за это можно обидеться!

Теперь Борис ждал момента, когда по ходу игры он снова встретится с Таней и извинится перед ней, но такого случая не представилось.

Всех на вечере затмила Юля Жохова. Она выступила с танцами. Сначала танцевала испанский танец, потом, переодевшись, превратилась в цыганочку, затем в молдаванку и, наконец, в ослепительную украинку. Все хлопали Юле, но больше всех, не жалея ладоней, аплодировал Валя Баталин.

Потом Юля опять порхала по залу в качестве организатора игр и распорядителя танцев. Она затевала самые разнообразные игры, начиная с фантов, «Яши и Маши», «Море волнуется» и кончая дошколятским «Караваем». И все играли в «Каравай», пели «Елочку», и всем было очень весело.

После вечера пошли по улицам, пели песни.

Валя Баталин пришел домой оглушенный всем, что ему пришлось пережить за этот вечер. Он и не думал о своем провале. Из всего блеска и шума этого вечера выделялась, как звезда первейшей величины, как Сириус на зимнем небе, Юля Жохова — ее глаза, ее улыбка, нежные полуоткрытые губы, ее волосы. Может ли быть что-нибудь лучше, ослепительнее этой девушки во всем белом свете? К ней можно не прикасаться, с ней можно не разговаривать, только видеть ее — уже счастье для человека!

* * *

На другой день класс гудел, как растревоженный улей. Вчерашнее выступление Бориса не все поняли и не все оправдали. Одни признавали, что он правильно отмежевался от Рубина, но совсем ни к чему и ни за что придрался к Сухоручко («Чего зря трепаться? Стихотворенье у Эдьки — дай боже!»); другие, наоборот, хвалили за Сухоручко и осуждали за Рубина («Мало ли что он говорил когда-то, важны не слова, а дела! Рубина мы должны привлекать к жизни класса, а не отталкивать!»); а третьи считали, что Борис вообще зря выскочил со своим заявлением и только испортил впечатление от вечера, — что теперь могут подумать девочки?

Спор продолжался и на комсомольском бюро. Витя Уваров обстоятельно и последовательно, как по тезисам, доказывал, что Борис не прав во всех отношениях и прежде всего в том, что выступил сам, не посоветовавшись с бюро. Игорь ни в чем не хотел соглашаться с Витей и доказывал, что Борис, наоборот, проявил большую находчивость и принципиальность.

Полина Антоновна старалась не вмешиваться в этот спор. Пусть спорят! Наблюдая за Борисом, она видела, как он с каждым днем менялся, рос буквально на глазах, особенно теперь, после избрания его комсомольским секретарем. Это как бы подняло его, заставило по-новому взглянуть на все окружающее, у него появилась забота, ответственность за себя и за других, за все, что делается в классе. Иногда он и перестарается, точно приподнимаясь на носки и смешно важничая. Перестарался он, пожалуй, и здесь, в отношении Сухоручко, а может быть, и не очень — стихотворение, конечно, наивное. Во всяком случае, пусть учтет и замечания Виктора, доля правды в них есть.

С Рубиным дело сложнее; он сегодня не пришел в школу, что с ним случалось очень редко.

— Что с Левой, мальчики? Никто не знает? — спросила Полина Антоновна.

Все переглянулись, никто ничего не знал, и на бюро зашла речь о том, что кому-то нужно зайти к нему.

Борису сегодня было очень некогда. Недели три назад старшая сестра Надя влетела в комнату радостная, сияющая и, остановившись в дверях, выпалила:

— Папа!.. Мама!.. Знаете, куда меня посылают? В Варшаву!

— В какую такую Варшаву? — недоверчиво переспросила мать.

— Ну, как в какую? К полякам!

— А ну, садись! Рассказывай толком! — отложив в сторону книгу, сказал отец.

— Да вот и весь мой рассказ. Вызывают сегодня в райком и говорят: «Мы хотим послать тебя в Варшаву, строить Дворец культуры. Знаешь, спрашивают, об этом строительстве?» Я говорю: «Знаю!» — «Согласна?» — «Ну как же! Конечно, согласна!» Вот и все.

— А ты отца с матерью спросилась? — Ольга Климовна покачала головой.

— Да что тут спрашивать, мама?! — удивилась Надя. — Разве вы не согласны?

— Согласны — не согласны, а спросить нужно было! — наставительно сказала Ольга Климовна.

— Подожди! Это за какие такие заслуги тебя посылают туда? — спросил в свою очередь Федор Петрович.

— Не знаю, папа! Значит, заслужила!

— Значит, заслужила!.. Ничего не скажешь! — Федор Петрович довольно улыбнулся. — Молодец, дочка! И скоро ехать?

— Скоро!

И вот сегодня нужно было провожать Надю на вокзал. Но навестить Рубина тоже было необходимо. Игорь категорически отказался: «Не люблю я его! Не хочу!» — и спорить с ним было бесполезно. А Витя Уваров считал, что после вчерашнего к Рубину должен был идти именно Борис. Борис не отказывался, но как быть с Надей?

Позднее к Полине Антоновне пришла мать Рубина.

— Что случилось с Левой? Возвратился с вечера сам не свой и сегодня не пошел в школу. Говорит, болен, но я не верю.

— А он вам ничего не рассказывал?

— Нет! А что?.. Ведь он у нас такой!..

— Какой «такой»?

— Да как сказать?.. Он очень умный, самостоятельный, живет своей жизнью… Мы уж и не решаемся вмешиваться.

— Напрасно! — заметила Полина Антоновна. — Что он умный — это бесспорно. Но… видите ли… Для нас ценен не просто ум…

— Что вы этим хотите сказать?

— Да вы, по-моему, сами должны понимать: ценность ума определяется его направленностью.

— Вы меня пугаете! — встревожилась мать Рубина.

— Зачем пугать? Я предупреждаю. А случилось у нас вот что.

Полина Антоновна рассказала всю историю подготовки вечера и о всем, что на этом вечере произошло.

— Ах, это тот, соперник Левы! — сказала мать Рубина.

— Какой соперник? — удивилась Полина Антоновна. — Вот видите! Вы, очевидно, сами же поддерживаете в нем не те настроения. То, что я вам рассказала, сделали сами ребята, класс, коллектив и, что важнее всего, без всякого моего участия. А вы говорите — соперник!

— Что же нам теперь делать? — уже другим тоном спросила мать Рубина.

— Прежде всего добиться, чтобы он вам обо всем рассказал.

— Ой, нет!.. Он слишком горд!

— Это не гордость, а гордыня! — возразила Полина Антоновна. — И в ней все зло. Эту гордыню нужно переломить.

— Переломить?.. Вы плохо знаете Леву! — Мать сокрушенно покачала головою.

— А вы что же думаете — оставить в нем эту гордыню, выпустить его с нею в жизнь?..

Мать Рубина задумалась, вздохнула.

— Только я вас прошу, Полина Антоновна: не говорите ему о нашем разговоре!

Придя домой, она пробовала заговорить с сыном.

— У тебя нормальная температура, Лева.

— Голова может болеть и при нормальной температуре, — не глядя на мать, ответил сын.

— Может, у тебя что-нибудь случилось?

— А в чем дело? — уклоняясь от прямого ответа, спросил Рубин.

— Ну как «в чем дело»?.. Лева! Почему ты так держишь себя с матерью?

Он ничего не ответил и только упрямо смотрел исподлобья куда-то в угол. Мать уже знала этот напряженный, тяжелый взгляд и боялась его, а сейчас он был особенно тяжел и особенно упрям. Видно было, что Лева сейчас готов на все, лишь бы не сдать своих позиций, и она не решилась на прямую беседу с ним. В скором времени пришел отец, спросил: «Что у вас тут еще стряслось?» — и мать, разрыдавшись, все ему рассказала.

Начался семейный разговор — самый серьезный, пожалуй, из всех, которые слышали стены этих комнат. В самом начале разговора Лева тщательно прикрыл дверь в соседнюю комнату, где занималась его сестра, — он боялся, что его авторитет рушится и здесь, в этом самом последнем и нерушимом до сих пор убежище. Но это было тщетной предосторожностью — разговор принял такие формы, что взбешенный Лева, схватив пальто и шапку, выскочил из дому. На лестнице, еще не успев одеться, он встретил Бориса.

— Ты что? — удивился Борис.

— А что? — Рубин с яростью взглянул на непрошеного гостя.

— Я думал, ты болен.

— Ну, болен!.. А тебе что?

— Как мне что? Навестить пришел! — Борис улыбнулся, понимая, что сейчас самое сильное оружие против Рубина — спокойствие.

— Н-навестить? — переспросил Рубин.

— Да, навестить! А ты вот…

— Проветриться… Голова болит! — сбавив тон, ответил Рубин.

— Ну, пойдем вместе, — предложил Борис. — Мне тоже проветриться нужно. И… поговорим!

— А что нам говорить?

— Разве нам не о чем говорить?

Рубин молчал. Они спустились по лестнице, вышли на улицу, пошли.

— Значит, обиделся? — спросил Борис.

Рубин молчал. Он знал, что обижаться ему сейчас нельзя, не на что, и… обижался. Отрицать это было нельзя. Борис все равно не поверит. И признать это тоже нельзя…

— Что же ты молчишь, если ты прав? — Борис внимательно посмотрел на него. — Значит, обиделся! Я так и знал, поэтому и пришел. А обижаться-то не на что, Лева, и не на кого! На коллектив не обижаются.

— «Государство — это я!» — усмехнулся Рубин.

— Ты что?.. Обо мне, что ли?

— Нет. О Людовике Четырнадцатом.

Борис пожал плечами. Разговор не получался, хотя получиться он должен, ни с чем другим Борис не хотел мириться. Споры в классе заставили его еще раз продумать все вчерашнее выступление. Из всех упреков, которые ему пришлось слышать, он был согласен только с тем, что сказал Витя Уваров, — почему он не посоветовался с бюро. Не очень собирался он спорить и о журавлях Сухоручко — тут дело вкуса! Но в отношении Рубина Борис продолжал твердо стоять на своем: отталкивать его не нужно, но и прощать тоже нельзя.

Вот почему он в конце концов понял, что с Рубиным должен поговорить именно он и именно сегодня, и если этот разговор теперь не получится, какой же он тогда комсомольский секретарь?

Борис решительно повернулся к Рубину:

— Слушай, Левка, давай по-комсомольски!

Рубин молча опустил голову.

— Ты, может, думаешь, что я против тебя что-то имею? — продолжал Борис. — Нет, Лева! В прошлом году, когда мы вместе начинали учиться в этой школе, я от тебя услышал то, чего раньше от ребят не слыхал, — ты о принципиальности сказал. И я сначала полюбил тебя за это.

— А ребята меня за это невзлюбили! — живо отозвался Рубин.

— Нет, не за это!

— Нет, за это! За то, что хорошо учусь, что добросовестно выполняю все уроки, за то, что… И еще неизвестно, кто из нас настоящий комсомолец! Главная задача комсомольца все-таки прежде всего хорошо учиться!.. А класс за мною не пошел! И еще смеются!..

— А разве ты один хорошо учишься? — спросил Борис. — Что же ты думаешь: ребята вообще не любят хороших учеников? Так, что ли? Ребята понимают, кто и почему учится!

— А я что ж?.. Я для чего учусь? — в свою очередь спросил Рубин.

— Это тебе лучше знать! — ответил Борис. — А только… Вот если бы все учились на серенькие тройки, а ты один блистал бы сплошными пятерками, вот это для тебя было бы…

— Врешь ты! Врешь! Неверно это! — выкрикнул Рубин.

— Нет, верно. И в комсомольской работе и во всем — ты поставил себя над всеми, над коллективом. Вот за что тебя невзлюбили!

— Неверно это! — уже тише возразил Рубин. — Комсомольской работе я всю душу отдавал. Я все выполнял, что мне поручали!

— Выполнял!.. — Борис задумался над этим словом. — А тут, Лева, очевидно, нужно еще что-то…

— Я руководил, как мог… И воспитывать старался… Тоже как мог, как умел, — с неожиданно прорвавшейся дрожью в голосе сказал Рубин. — Может, не умел только, опыта не было… Авторитета не было…

— Авторитет-то, Лева, не одной работой создается и не речами на собраниях. Жизнью, всей жизнью авторитет создается!

— Ну, это да! Это правда! — сказал Рубин. — В этом моя вина — не сблизился с ребятами. А только исходил я всегда из хорошего и не знаю, в чем тут моя вина. Меня упрекали, что я прямолинеен чересчур, серьезен. Это верно! Я такой человек, я ко всему серьезно отношусь — нужно в шутку иногда перевести, а я не умею, я злиться начинаю. Поэтому я требовал. Я считал, что комсомолец должен быть как солдат: сказали — выполни! А если не выполняют, я… переживал я это! У меня о комсомоле представление было как о чем-то высоком: там только высшие — и в учении, и в дисциплине, во всем. Идеализировал!

— А это и нужно — идеализировать! — заметил Борис. — Нельзя только это высшее в готовом виде искать. За него бороться нужно!

— Может быть! — согласился Рубин, и в его голосе не было уже ни злобы, ни ярости. — Может, я и тут ошибался! Поэтому и при приеме в комсомол подходил узко: прекрасных искал, идеальных.

— А за идеал кого считал?.. Ну, скажи честно: кого? Ты по себе всех мерил!

— Потому что я сам хотел быть идеальным! — с необычной для него горячностью ответил Рубин.

— Ну вот!.. Вот в этом и главное! — сказал Борис. — А ведь не ты один хочешь быть… ну, не идеальным, конечно, а лучше, выше. Да и кого ты у нас найдешь идеального? Хорошие ребята есть. Игорь хороший парень? Хороший. А упрямый тоже, вроде тебя, как палка. Витя Уваров хороший парень? Хороший. А слабоват. Инициативы нет. Воли маловато. А думаешь, Вася Трошкин плохой? Его поддержи только, он и работать лучше будет. Ты знаешь; какие у него мечты? Не знаешь! А что ж ты его в пассив-то записал? Или — Валю Баталина! Он у тебя тоже в пассиве числится. А газету ведь он совсем другой сделал!.. У каждого, значит, есть свое плохое и свое хорошее. А ты только плохое видишь. Плохое, брат, легче всего заметить! Нет, Лева! К ребятам тонко нужно подходить. Если ты с ребятами, то и они с тобой!

— Это что же — в хвосте идти?

— Почему — в хвосте? С ними. Впереди, но с ними. Если ты с ними будешь идти, они тебе всё простят, они не смеяться — тянуться за тобой будут.

Долго ходили они по улицам. Домой Рубин пришел притихший, задумчивый и, не обращая внимания на любопытные взгляды сестренки, взялся за уроки.

* * *

Когда Борис шел к Рубину, он не знал, о чем и как с ним придется говорить. Это была разведка. Разведка получилась удачная, с боем, — пришлось поспорить, откровенно поговорить. А в разговорах всегда хорошо формируются мысли. Потому и в разговоре с Рубиным Борис высказал многое такое, что до сих пор очень неясно бродило у него в голове.

С другой стороны, во время этой прогулки возникли такие вопросы, над которыми нужно было еще подумать и разобраться в них. Есть ли в самом деле идеальные люди и как они получаются? Кого действительно нужно принимать в комсомол — этих самых идеальных, «прекрасных», как сказал Рубин, или тех, кто хочет стать «прекрасным»? А если так, то нужно ли было, например, принимать Валю Баталина? И как вообще понять Валю Баталина? Хорошо или плохо, что он, как червяк, копается в себе? Ведь и сам Борис в последнее время о многом думает, думает, как бы заново, и чувствует, что в нем что-то меняется, преобразуется.

Так, видно, бывает у каждого: наступает время, и человек начинает думать о том, что прожито, как прожито, о том, как нужно жить и что делать. У одних это бывает раньше, у других — позже, но бывает у каждого, в ком растет Человек.

Наступило это время и для Бориса.

Со стыдом вспоминал он теперь «невинные забавы», глупые ребячества, участником которых он был в прошлые годы. Со стыдом вспоминал он теперь нехорошую, злую игру с учителем, участником которой ему тоже случалось бывать, — учитель доказывает, учитель убеждает, уговаривает, учитель вкладывает душу и мучается, а ученик смотрит на него и смеется и глупо, бессмысленно и жестоко гордится перед ребятами своим независимым видом.

Теперь Борис чувствовал в себе совершенно другое, обратное. То, что постепенно зрело в нем в течение прошлого года, теперь укреплялось, принимало окончательные формы. В нем пробудилось искреннее и горячее желание помочь школе, помочь учителю. Не нужно было теперь подгонять и подстегивать его и в учении — в самом процессе познания он стал находить интерес. Борису начали нравиться все предметы, которые проходили в школе. На первый, поверхностный взгляд они были прозаичны, они грозили тройками и двойками. Но в каждом в конце концов обнаруживалось что-то большое и увлекательное. И литература, представлявшаяся еще в прошлом году таким безнадежным, неодолимым препятствием, оказалась совсем уж не такой трудной, и химия не такой скучной, и психология не вызывала того пренебрежения, как вначале. А учитель, маленький и невзрачный «Рябчик», как ребята прозвали Ивана Петровича Рябцева, как будто бы интереснее стал преподавать психологию. С его слов Борис записал себе в блокнот цитату из Шиллера:

Хочешь себя изучить — посмотри на людей и дела их.

Хочешь людей изучить — в сердце к себе загляни…

И гимнастика… Только теперь Борис начинал понимать всю ее ценность. Сначала было очень трудно, — после раздолья футбольного поля приходилось ломать характер, все навыки и привычки. Здесь не побежишь, не увлечешься, не забудешься: все рассчитано, все включено в расписание, в трудовой режим. Там — размах, страсть, азарт, здесь — никакого размаха и никакой страсти, выдержка и точность. Каждая ошибка здесь видна, как в диктанте, и каждая ошибка снижает балл. Бороться приходится за десятые, за сотые доли балла, приходится следить за кистью руки, за носком, за коленкой и каждый мускул держать в напряжении. И правильно говорит Александр Михайлович: «Требования гимнастики превращаются в навыки и переносятся на учебу».

Вот Борис получил письмо из Гремячева. Любашка, дочь дяди Максима, писала, что они с Ирой Векшиной решили заняться теперь вопросом окоренения яблонь и спрашивали, не может ли он, Борис, указать им литературу по этому вопросу и особенно разузнать все, что можно, о «ростовых веществах», стимуляторах роста. Борис не допускал, чтобы Любашка, пустая болтушка, додумалась до этих вопросов. Ясно, что за письмом стояла Ира Векшина, и Борис ясно увидел перед собой ее широко открытые, пытливые глаза. Правда, они не вызывали теперь в нем никакого волнения, но дружеское воспоминание о Гремячеве осталось, и Борис решил помочь девушкам. Он решил поговорить о стимуляторах роста с Анной Дмитриевной, учительницей биологии.

— Вот вам и тема для практической работы! — вместо ответа сказала Анна Дмитриевна. — Выяснить, как влияют на рост и окоренение черенков, ну, скажем, бирючины, различные стимуляторы. Какие? Слабый раствор марганцевого калия. Сок алоэ. И витамин бе-прим. В четвертом горшочке у вас будет контрольный экземпляр.

— Без стимуляторов?

— Да, без стимуляторов. А как вы получите витамин бе-прим?

— Не знаю.

— Возьмите одно-два зернышка овса и положите их под черенок. При прорастании зерна овса выделяют витамин бе-прим.

— Интересно! — Борис улыбнулся, представляя, как он напишет в Гремячево об этом необычном и таком простом стимуляторе.

Анна Дмитриевна рассказала о работах Мичурина по окоренению и предложила Борису самому покопаться в сочинениях великого преобразователя природы и найти нужные статьи. И вот Борис ищет и находит статью «Способы окоренения отростков». Интересно, какое впечатление произведет эта статья в Гремячеве?

Борис прочитал письмо из Гремячева на классном собрании и предложил собрать библиотечку и послать ее в гремячевскую школу. Ребята охотно согласились, но Сухоручко подошел потом к Борису и сказал:

— Ну что?.. Я говорил, ты влюбился. Только я не думал, что ты деревенскую выберешь!

Ничего не ответил на это Борис. Связь с Гремячевым, как и дружба с девочками, привлекали тем же самым — как бы расшевелить ребят! Ему очень хотелось, чтобы жизнь его класса, комсомольской организации кипела ключом, чтобы ребята были чем-то заняты, что-то решали, о чем-то спорили. Ему теперь мало было просто учиться, мало было самому заниматься тем или иным делом. Теперь все, что возникало перед ним в жизни, он как бы примерял к своему коллективу, к своим ребятам, комсомольцам: а нельзя ли тут найти что-нибудь интересное, нельзя ли к этому привлечь класс? А Сухоручко повертывал все это на какой-то нехороший, пошлый лад. Противно!

Сославшись на то, что ему плохо видно, Борис попросил у Полины Антоновны разрешения пересесть на другую парту, — сидеть с Сухоручко он больше не хотел.

Борис брался за многое, бросался в разные, казалось бы, совсем разные стороны, но все сводилось к одному — к стремлению понять, уяснить различные вопросы, найти ответы на них и связать все это во что-то одно, слитное, свое.

Ему хотелось все знать, все видеть, все испытать.

В глубине души он начинал побаиваться выпускного десятого класса, когда нужно будет что-то выбрать и чему-то отдать предпочтение. А чему отдать предпочтение, когда все интересно и, чем больше узнаешь, тем все интересней становится?

Иногда Борис даже отдавался самым невероятным и несбыточным фантазиям. Он в мыслях своих изобретал аппарат вроде уэллсовской машины времени, или какой-нибудь препарат. Приняв его, можно было бы по своему желанию перенестись в любую эпоху и прожить там, в этой эпохе, целую жизнь, чтобы после смерти (в той эпохе) возвратиться снова в действительную жизнь на земле на одну секунду позже того, как он отправился в свое путешествие во времени. Только на секунду! Больше на этот эксперимент он не хотел отрывать от своей жизни! Но за эту секунду ему хотелось побывать везде, во всех эпохах, во всех странах, во всех званиях и положениях — королем и революционером, полководцем и солдатом, путешественником и ученым, крестьянином и рабочим. Он хотел познать все, что познал человек, хотел пережить и перечувствовать все возможные жизни, а затем возвратиться в действительную жизнь и жить мудрым, всезнающим, отдавая людям весь свой накопленный таким образом опыт, все свои знания….

Борис сам посмеивался над собой, над своими фантазиями, но пробудившаяся тяга к знанию оставалась, и, тогда удивительный «препарат» заменяли книги. Ведь когда читаешь книги, тоже на время как бы отрываешься от действительной жизни, становишься на место героя, вместе с ним живешь и чувствуешь, познаешь другую жизнь. Конечно, разные бывают книги. Бывает так: книга как книга, прочтешь и отложишь, и не над чем в ней подумать. А бывает, что книга долго не уходит из памяти: она точно солнце, которое уже за горизонтом, а лучи его долго еще не гаснут на вершинах гор…

Вот он прочитал «Казаки» Толстого. Чуждая, далекая, хотя и увлекательная история. Но полстранички из этой истории неожиданно перекликнулись с тем, что делалось в его собственной душе.

«…Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке — на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется. Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни. Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем. Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им».

Здесь тоже было немало чужого и далекого. Борис не понимал, как это так: «не зная за что, не зная зачем». Но он узнал себя в зове «всемогущего бога молодости», в этой способности «захотеть и сделать» и «превратиться в одно желание». Он был в том возрасте, когда вся жизнь впереди, и все, что он читал, он расценивал как нужное или ненужное ему в будущем.

Вот этот герой ему не нравится.

«У меня не будет этого, — думал он. — У меня будет совсем другое, необычное и красивое».

А вот это обязательно будет и у него: «Вот вырасту, добьюсь этого и буду таким же». Именно эти мысли вызывал у него дневник Дзержинского, письма французских коммунистов, записки Юлиуса Фучика.

Вот ему попадаются в книгах отдельные блестки ума, кристаллы мудрости и правды. Борис заводит особую тетрадь с надписью на ней: «Золотые слова».

«Повелевай счастьем!»

Суворов

«И маленькая победа над собой делает человека намного сильнее».

М. Горький

«Самое главное в жизни — это исполнять свой долг».

Ромен Роллан

«Будем же дорожить жизнью, пока она не теряет своего достоинства».

Лобачевский

«Погибая сам, я хотел бы, чтобы моя любовь была, как знамя, подхвачена другим и честно пронесена им дальше через всю жизнь».

Черныш (О. Гончар, «Злата Прага»)

Сколько людей сходило со страниц книги, касалось его души и оставляло на ней следы своих прикосновений. Хотелось разобраться в том, что накопилось, что-то выбрать, найти что-то свое, собственное.

Случайно попалась Борису книга М. И. Калинина «О коммунистическом воспитании». Он купил ее в букинистическом магазине. Стал читать и зачитался. Он прочитал ее залпом, в несколько вечеров, как роман. Он даже не знал, что выписать из этой книги в свои «Золотые слова». Чуть ли не каждое слово в ней блистало золотом.

Но, пожалуй, самым ценным, что как-то само собой «вписалось» в сердце, был образ автора книги — умного, доброго, все знающего и понимающего старика, дедушки, прожившего большую, богатую жизнь, много мечтавшего, много работавшего, но до конца дней своих не потерявшего ни способности мечтать, ни любви к работе, ни молодого, боевого задора.

Идут годы, и «дедушка» беседует, — не учит, а именно беседует о молодежи, о ее воспитании, — толкует с самими ребятами, с учителями, с партийным активом, с комсомольскими работниками, с фронтовиками. Он говорит о том, что нужно человеку в нашей жизни, о том, чем должен быть человек в нашей жизни, и просто, с хорошей, подкупающей искренностью рассказывает о себе, о своей молодости — о том, как он когда-то лазил через забор в общественный сад, ухаживал за девушками, как собирался быть моряком и потому закалял себя, спал вместо кровати на голом полу, как в то же время думал об общих интересах рабочих и, мечтая быть членом парламента, готовился к тому, чтобы посидеть до этого в тюрьмах. Он мало говорит о том, как он сидел в тюрьмах, а если и говорит, то лишь о том, как в тюрьмах приходилось «пополнять образование».

И вдруг повеет со страниц этой книги таким светлым, таким хорошим чувством, которое могло родиться только в очень хорошем и чистом сердце:

«Человек должен любить людей. Если он людей будет любить, то ему будет жить лучше, веселее будет жизнь, ибо никто не живет так худо в мире, как мизантроп — человеконенавистник. Он сам хуже всех живет».

Вот он говорит о юности, о ее неповторимости, об особом ее аромате и душевной красоте. Он говорит о внутреннем стремлении юности к правде и искренности, о мечтах и фантазиях, увлекающих молодые головы. И Борис с радостью узнает себя, своего «бога молодости», в этих стремлениях своротить горы, сделать большие дела для народа, перевернуть земной шар Архимедовым рычагом, — узнает себя, Игоря Воронова, Валю Баталина и, может быть даже Рубина с его мечтой об «идеальном» комсомольце…

Вот милый мудрый старик говорит о жизни, — о большой, идейной, не обывательской жизни, о профиле ее и умении взять правильную линию в ней, чтобы человек горел, был творцом, бойцом и героем, чтобы в то же время умел празднично работать и в будничной, обычной обстановке, чтобы умел побеждать препятствия, чтобы в повседневной работе видел конечные, высокие, святые цели. И Борис с огорчением видит, как часто он забывает об этом, как иногда обманывает сам себя и свою совесть, как не умеет заставить себя делать все, что нужно.

В конце концов Борис выписывает из книги в свои «Золотые слова» то, что ему кажется самым главным заветом:

«Вы сейчас находитесь в периоде становления… Перед вами бесчисленное множество практических путей… И вот мне бы хотелось, чтобы в период вашего становления у вас так же, как и у нас 50 лет тому назад, возобладало стремление к сознательной общественной деятельности, чтобы вы сделали целью своей жизни служение великому советскому народу… Если вы укрепитесь в такой именно целеустремленности и сумеете подчинить этой идее все остальное, то я не сомневаюсь, товарищи, что счастье и радость жизни будут обеспечены».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ворота жизни!.. Именно так и представлялось Вале Баталину то, что произошло с ним за последнее время: распахнулись ворота жизни, и он ринулся в них, как писал у себя в дневнике, «с головою и пятками». Он слишком привык к одиночеству, слишком много истратил душевных сил на работу пытливой, не дающей покоя, одинокой, изолированной от окружающей жизни мысли. И слишком заманчивым и необозримым казалось то, что открылось перед ним теперь: коллектив, газета, дружба и этот совершенно необыкновенный образ девушки с голубыми глазами. С этим образом у него не соединялось ничего определенного, никаких желаний и намерений. Но в то же время с ним неожиданно связывались и ялтинская Сонечка, и смуглая девушка с волейбольной площадки, и что-то другое, неощутимое, но такое же волнующее и светлое. Это было простым выражением возникшей у него бурной потребности любить — любить и отдать кому-то свое лучшее и самое заветное, — но разобраться во всем этом ему было, конечно, трудно.

И комсомол… Правда, получилось все не так, как думалось. И в комитете и в райкоме комсомола, где он получал билет, Валя шел в большой партии вновь вступающих, и потому вся процедура проходила в каком-то досадно ускоренном темпе. И дома… дома этот новый шаг в жизни Вали почти не был замечен. «А? Вступил?.. Ну что ж! Поздравляю!» И лучше бы не было этого пустого, бездушного поздравления!

Одним словом, события не получилось!.. И тем не менее для самого Вали это было событие. Это была, пожалуй, самая яркая полоса в том разноцветном спектре, которым преломилось в Валиной душе его пробуждение к жизни, — он стал комсомольцем!

Только одна неизвестно откуда взявшаяся темная линия, омрачавшая этот спектр, смущала Валю: он вдруг почувствовал, что ему не хочется учиться. Вале хотелось действовать, жить, — «жить во все глаза», как он тоже записал в дневнике, а учение — это только подготовка к жизни. Но сколько же можно готовиться?

Да и как учиться? Чему учиться? Чему отдавать себя?

Валя привык заниматься тем, что его интересовало. А сейчас ни один из школьных предметов не интересовал его, даже математика. Он учил ее, он продолжал прорабатывать «Основания геометрии», потому что книга была большая, сложная и он не мог ее бросить на середине — самолюбие не позволяло. Он продолжал состоять в математическом кружке и даже был избран теперь уже не секретарем, а председателем его, но души его там не было. И когда вдруг случилось, что в день занятий математического кружка начались занятия во вновь открытом кружке танцев, Валя пошел на танцы. Он ругал себя потом за это, но поступить иначе не мог.

Не мог он заглушить в себе и тягу к музыке, этот новый побег своей души. В гитаре он разочаровался, — может быть, подействовал провал на вечере, может быть, сильнее оказалось новое увлечение — аккордеоном.

Летом, лежа с книгой в липовом парке, в Филях над Москвою-рекою, Валя услышал музыку. Густые, теплые, как летний вечер, звуки неслись из глубины парка, то затихая, точно тоскуя о чем-то, то снова усиливаясь, взлетая ввысь, — веселые, беззаботные. Валя забыл о книге и слушал, сгорая от зависти и желания. Если бы ему так играть! Ему бы аккордеон!

Он стал составлять всякие реальные и нереальные планы, как раздобыть его: то он начинал копить деньги, то будто бы умудрялся где-то стащить аккордеон, то кто-то почему-то продал ему аккордеон по дешевке, то подарил. Все это было, конечно, в мечтах…

И вдруг эти мечты осуществились: приехал двоюродный брат Вали, военный. Он уезжал в длительную командировку, завез к ним на сохранение некоторые вещи и в том числе… аккордеон! И вот он у Вали в руках, широкие ремни на плечах поддерживают дорогой инструмент, пальцы ложатся на прохладные гладкие клавиши. Но… вместо звучных аккордов и красивых мелодий, о которых мечтает душа, — разрозненные, скрипучие звуки…

Валя ложится спать, закрывает глаза, и тотчас из темного угла кто-то скалит в злой улыбке зубы. Валя открывает глаза: это не зубы, это поблескивает перед ним ровный ряд клавиш, это аккордеон, его мечта, стоит рядом с кроватью на сундуке…

У Вали рождается жгучее желание: чего бы это ни стоило, но он должен научиться играть на аккордеоне! Он должен победить свою природу!

— В чем дело, Валя? Вы стали какой-то другой, — замечает Полина Антоновна.

Но что он может сказать ей на это, когда сам не знает, что ему нужно?..

«Боюсь, что я не гожусь к жизни, а я не хочу быть негодным! — записывает он в своем дневнике. — Вот я заставляю себя учиться, я проявляю волю. Но нельзя же каждый раз себя заставлять! Нужно, чтобы это вошло в плоть и кровь, привычкой стало, и даже не привычкой, а потребностью.

В общем, моя оценка моему моральному состоянию — три с минусом!.. Зол!»

«…Сдавали нормы на ГТО. Нужно было пробежать тысячу метров, два с половиной круга. Очень боялся — сердце слабое. Когда пробежал полтора круга, думал, что уже конец — больше не смогу. Собрал все силы, вырвался вперед. Когда же узнал, что осталось еще четыреста метров, совсем приуныл, появилось желание сойти с дистанции, но я не сошел и во всей группе пришел последним. Я думал, что не сдам, но, оказалось, сдал. Горд!»

«…Мое противоречие: нет связи между мыслями и делом. С собой ругаюсь: как это ужасно сознавать, что тебе не нужно делать этого, а ты делаешь, нужно делать это, а ты не делаешь. Я сознательно и, кажется, правильно оцениваю себя, свои поступки, знаю, что такое хорошо и что такое плохо, а веду себя плохо. Во мне точно два человека; один критикует другого, рассказывает, как нужно жить, работать, а другой слушает, а сам потихоньку делает по-своему. И вот я смотрю на себя раздвоенного, и кажется, что не сто́ит жить — впереди никаких перспектив, и все равно из меня ничего не выйдет.

А то вдруг, наоборот, разгорится такой оптимизм, что хочется горы свернуть, и я готов победить в себе индивидуалиста и лентяя…»

Спасение от «индивидуализма» Валя находил теперь в газете. Здесь он, «кустарь-одиночка», почувствовал себя членом коллектива, здесь он знакомился и сходился с товарищами, сталкивался с ними, спорил и горячился.

Компания вокруг газеты подобралась небольшая и очень разная по характерам ребят. Злой и беспощадный Игорь был членом редколлегии. Он писал заметки, а главное — рисовал замечательные карикатуры — «На мольберте художника» и «Зарисовки на ходу». Трудно было сказать, что создавало боевой и напористый дух газеты — искренние и интересные заметки Вали Баталина или не менее талантливые и злые карикатуры Игоря.

Борис из редколлегии вышел, но отрываться от газеты не хотел. Он тоже писал заметки и вел отдел международных обозрений, подписываясь:

«Международный обозреватель Б. Костров».

Старательный Витя Уваров тяжело переживал свою прошлую бездеятельность в газете и, в поисках своего голоса, придумал отдел «Культурометр». На рисунке, открывавшем этот отдел, был изображен некий прибор, представлявший собой нечто среднее между электрическим счетчиком и магазинными весами — со шкалой и стрелкой. Стрелка стояла около ноля, показывая культурный уровень класса. В «Культурометре» помещались заметки на темы «Как мы говорим», «Как мы себя ведем» и очень понравившийся всем «Толковый словарь 9-го класса «В».

«Ни бум-бум!» — это выражение значит, что произносящий его ничего не знает.

«Засы́паться» — это происходит тогда, когда учитель засыпает ученика вопросами, а гот на них не отвечает.

«Сдувать» — способ быстрого распространения правильного решения задачи путем простого переписывания его.

«Сдирать» — см. «Сдувать», но с особым смысловым оттенком, трудно уловимым для неискушенного уха.

«Труха́ть» — по новейшим исследованиям корне-образования этого слова оно происходит от древнего русского слова «тру́сить». Но в этом новейшем выражении несравнимо больше силы и выразительности. В нашем классе введено в употребление известным знатоком русского языка Василием Трошкиным».

Медлительный и немного мечтательный Миша Косолапов, тоже художник, как и Игорь, но совсем другого, «декоративного» склада, оформлял газету — писал заголовки и «шапки». Делал он это с такой тщательностью, что часто задерживал выпуск газеты, а Валя твердо решил выпускать ее три раза в месяц: точно — первого, одиннадцатого и двадцать первого числа. На этой почве у него были постоянные столкновения с Мишей.

Но больше всех работал в газете сам Валя. Теперь он всю жизнь класса рассматривал с точки зрения того — интересно это или не интересно для газеты? Он прислушивался и присматривался ко всему — «ловил моменты». В результате в каждом номере появлялись его статьи и заметки, всегда живые, интересные.

«Радость.

На площадке третьего этажа вертится, как юла, Сухоручко. Он радостно улыбается и сообщает каждому встречному потрясающую новость.

Сегодня на уроке химии он получил отметку, которую ни разу не получал за все время прохождения курса наук. Не очень разнообразный набор его отметок пополнился новой, невиданной, необыкновенной, можно сказать — уникальной. Это-то и вызывает необычайную радость Сухоручко, радость коллекционера-марочника, доставшего вдруг оригинальную марку времени царя Гороха.

Вы, конечно, тоже горите желанием узнать, что за удивительную оценку получил Сухоручко по химии? Мы рады удовлетворить ваше желание. Знайте все: отметка эта действительно редкостная — два с двумя минусами».

О Сухоручко писали почти в каждом номере. Ребята решили не оставлять его в покое до тех пор, пока не будет пробита броня не то бездумной, не то наплевательской иронии, которой он отгородился от критики.

Однако не забывали и других, старались затронуть то одного, то другого, то третьего, пытаясь расшевелить ребят, разозлить и заставить отвечать, спорить, не соглашаться или, наоборот, поддержать газету. Но «народ безмолвствовал», и редколлегии порой приходилось думать: о чем писать?

Валю это злило до крайности. Загоревшись сам новым делом, он считал, что гореть им должен сейчас каждый, в ком бьется живое сердце. Ему казалось, что жизнь класса движется вперед мелкими, слишком мелкими шажками, все плывут, подчиняясь общему течению, считая, что оно принесет их туда, куда нужно, и никто не пытается сам направить свое движение по этому направлению, чтобы быстрее достигнуть общей цели.

— Ну, почему они молчат? Полина Антоновна! — жаловался он. — Столько номеров газеты уже вышло, и столько в ней было обличительных статей, а они молчат!.. Почему?

— Они молчат, а вы продолжайте! — посоветовала Полина Антоновна. — Ничего, Валя! Не смущайтесь! Всякая работа требует терпения. Продолжайте!

Но Вале не хотелось терпеть, и свое возмущение он высказал в сердитой заметке «Мертвые души». В ней Валя старался разобраться: кто и почему молчит?..

«Пусть нас ругают! — говорят одни. — Что нам от этого! Написали, ну и пусть! Мы будем продолжать делать то, что делали. Нам не больно!»

Другие думают иначе:

«Ну и что ж, что обо мне написали? О других тоже пишут, а я не какой-нибудь особенный. Я такой же, как все!»

Третьи смеются. Они видят в газете развлечение — просто смешное. Увидев свежий номер газеты, они прежде всего устремляют свои взоры на карикатуры и смешные места в статьях, смеются, весело переглядываясь между собою. Пусть же ответом им будут слова гоголевского городничего: «Над кем смеетесь?»

Но почему же никто не отзовется и не откликнется? Неужели в нашем классе нет хорошей дружбы, нет настоящей сознательности? Неужели никто не хочет улучшить дисциплину, поднять успеваемость в нашем классе и активно, на деле, а не на словах, бороться за его честь?»

Однако и этот вопль Вали остался без ответа.

Но вот Игорь Воронов написал заметку под названием: «Зеленые насаждения».

В основу ее он положил действительно глупый поступок, который ему довелось увидеть. Два приятеля — Юра Усов и Юра Урусов, сидя на первой парте возле двери, занялись скуки ради особым видом спорта: кто дальше плюнет?

«Что за дикое поведение? — спрашивал Игорь. — Как могли два ученика девятого класса додуматься до этого? Ведь это дети малые, младенцы, а не ученики девятого класса! Это говорит о том, что Усов и Урусов зелены еще для того класса, в котором они сидят, и им нужно как можно скорее подрасти. Таких «зеленых насаждений» у нас, к сожалению, не мало. А кто именно — просим об этом написать, а то нашим дитяткам обидно будет».

К следующему номеру в редакцию поступила ответная заметка — «Привет от зеленых насаждений».

«Воронов у нас не относится, кажется, к «зеленым насаждениям». Это скорее крепкий, сухой дуб, даже без листьев. Но, по-видимому, и на его корявых ветвях не вовремя зазеленели молодые побеги».

Дальше сообщалось, что Игорь, войдя после звонка в класс, прежде чем сесть на место, разбежался и, как через спортивную «кобылу», перепрыгнул через учительский стол.

— Ну как? Будем помещать? — прочитав на заседании редколлегии эту заметку, спросил Валя и искоса глянул на Игоря.

— Что за вопрос? Конечно, помещать! — ответил тот.

После этого, одна за другой, поступили еще две заметки о «зеленых насаждениях», и вскоре термин этот стал ходовым в классе. Наконец случилось небывалое: Сухоручко написал большой фельетон «Класс без Сухоручко».

«Предположим, что в классе нет Сухоручко…»

А затем автор пытался доказать, что ничего не изменилось бы в классе, если бы не было в нем его, Сухоручко. Он затронул Рубина. Рубин, обозлившись, подлил масла в огонь, и в редакцию посыпалась целая куча опровергающих и, в свою очередь, обличающих заметок.

На заседании редколлегии теперь нередко возникал вопрос: что помещать и что отложить до следующего номера?

Игорь нарисовал дружеский шарж «Некультурное восприятие культурного мероприятия». Перед только что вывешенной на стене газетой толпятся ребята. Впереди всех, конечно, Сухоручко. Обернувшись к классу, он кричит: «Ур-ра-а! На меня кар-рикатур-ра-а!» Остальные лезут друг на друга, цепляются, кто-то кого-то тянет за шиворот, кто-то падает, кто-то кому-то забрался на плечи.

Этот шарж отражал общее настроение: ребята полюбили свою газету.

Теперь и Полина Антоновна почувствовала в классе газету. Читая ее очередной номер, она иной раз впервые узнавала из статей и заметок о том или ином происшествии, о том или ином проступке, — узнавала о том, о чем иначе она и не узнала бы или на что не обратила бы внимания. Теперь же она видела, что затронутый в газете случай фактически уже проработан и возвращаться к нему нет необходимости. Это облегчало ей работу и радовало: на ее глазах разгоралась та искорка, которую она когда-то поддержала, — объединялся и креп коллектив. Видела она и еще одно: как ожил, преобразился Валя Баталин. Он всегда оживлен, глаза сияют, он даже, кажется, стал красивее. Теперь он совсем не тот дичок, которого она приняла в прошлом году! И она даже готова была простить ему охлаждение к математике, которое с недоумением и грустью стала в нем замечать.

Валя сумел сделать даже то, чего раньше он не мог и представить себе, — выступить с докладом о работе газеты на заседании школьного комитета комсомола. Когда он попробовал было отказаться, Борис сказал коротко, но веско:

— Провалишь — влетит!

Доклад Валя не провалил, работа газеты получила на комитете полное одобрение. После этого у Вали возникла новая идея: закрепить дружбу с девочками изданием совместной газеты.

И вдруг что-то с ним случилось: мальчик точно вдруг съежился и погас.

— Валя, что с вами?

— А что, Полина Антоновна?.. Ничего!

Он отворачивается, его глаза не смеют смотреть прямо.

— Валя, что с вами?

— Правда, Полина Антоновна, ничего!

А у самого чуть не слезы на глазах.

Вот и Борис говорит:

— Полина Антоновна! Что-то с нашим редактором случилось.

— Вы с ним говорили?

— Молчит.

— А дома вы у него были?

— Дома у них ничего не разберешь, Полина Антоновна!

Пришлось разбираться самой.

Полина Антоновна вызвала мать Вали. Она пришла, как всегда, аккуратно, в назначенный срок. И, как всегда, Полине Антоновне бросилось в глаза странное несоответствие между ее пышными белокурыми волосами, ее моложавой и приятной внешностью и выражением усталости и уныния в ее глазах. Только теперь это выражение было еще сильнее, еще заметнее.

— Александра Михайловна, что с Валей? — спросила Полина Антоновна.

Александра Михайловна промолчала, опустив глаза, и вдруг часто заморгала, заморгала и заплакала.

— Все у нас кончилось, Полина Антоновна!..

— То есть как это кончилось?

— Кончилось! — повторила Александра Михайловна, стараясь унять непослушные слезы.

Комкая платок в руках, она рассказала, что муж ее встретил, видите ли, какую-то идеальную девушку, ну и…

— Ну и… дело известное, Полина Антоновна! Я стара стала, плоха, никуда не годна. А что прожито, что пережито, то забыто. Все, как полагается! А одна война чего мне стоила, эвакуация!.. Всё по рынкам да по очередям. Жить-то как ведь трудно было! А у меня на руках Валюшка и старуха мать парализованная. Да и после войны… Жизнь тоже не сразу наладилась. Очереди, рынки, кухня, посуда, стирка. Знаете домашнее дело? Медалей за него не дают, а вздохнуть некогда. Мать-то, правда, померла, да все равно: муж, сын. Их тоже нужно накормить, обшить и создать обстановку, чтобы они могли жить и своими делами заниматься. Так и прошло, пролетело время, и вот уж — и отстала, и обмещанилась… А может, и вправду отстала и обмещанилась!..

Полина Антоновна смотрела на эту женщину, подводящую невеселый итог жизни, в которой она взяла на себя подсобную роль. Она жила по инерции, не думая ни о себе, ни о своем будущем. И вот — катастрофа! Женщина оглядывается на свою обедненную, ограниченную жизнь и размышляет над нею. А старость не за горами…

— Я вас понимаю, Александра Михайловна, но… Но посмотрите, как это сказалось на мальчике!

— А что я могу сделать? Разве это зависит от меня?

— Тогда я буду говорить с отцом! — решает Полина Антоновна.

Но с отцом разговор был еще короче.

— А что вам дает право вмешиваться в нашу личную жизнь?

У него большой горбатый нос, острые скулы, плотно обтянутые кожей, лоб с большими залысинами и холодные, недружелюбные, с красными прожилками глаза.

Полина Антоновна смотрит в эти глаза и чувствует, что перед нею человек, менее всего склонный думать о других.

— Это право дает мне мой педагогический долг! — твердо и спокойно говорит она.

— Не чересчур ли широко вы понимаете свой педагогический долг? — иронически спрашивает отец Вали.

— Думаю, что нет. А вот, по-моему, вы чересчур узко понимаете свой родительский долг! — выдерживая его недружелюбно-иронический взгляд, отвечает Полина Антоновна. — Я очень прошу вас подумать о сыне.

Он молчит. Так из этого разговора ничего определенного не получилось, каждый остался при своем.

Полина Антоновна долго думала: говорить ли ей с Валей и как говорить? Она решила избавить его от непосильной тяжести признаний и прямо сказала ему:

— Я все знаю, Валя, объяснять мне ничего не нужно. Но я хотела бы, чтобы вы все это правильно восприняли. Вы уже почти взрослый человек, перед вами открывается жизнь. А жизнь очень сложна, в ней ко всему нужно быть готовым. И я желаю вам только одного: не теряйте веры в хорошее! А маме нужно помочь, поддержать ее нужно. Вы с папой пробовали говорить?

— Не могу я с ним говорить! — глухо ответил Валя. — Я не выношу присутствия отца. Он — в дом, я — из дома.

— Это бегство, Валя. А в жизнь нужно вмешиваться. И вы имеете на это право. Даже больше: это ваш долг!

— Из этого все равно ничего не выйдет, Полина Антоновна, — все так же глухо проговорил Валя.

— Почему?.. Но маму нужно поддержать. Самое важное для нее сейчас — сознание своей независимости. Она раньше работала?

— Может быть… Не знаю! Не помню!

— Поговорите с ней об этом. Вообще поддержите ее! Ведь она всю свою жизнь отдала вам. Семья для нее — все на свете, и вдруг — все поломалось. Для нее это катастрофа…

Когда Валя после этого разговора пришел из школы, он почувствовал, что без него дома была опять какая-то крупная неприятность. Накрывая стол к обеду, мать бросала ложки, вилки, ходила по комнате, задевая за мебель, худая, раздраженная. Обедали молча. Потом мама пошла мыть посуду, сказав на ходу, что ее попрекают деньгами. Валя ничего не успел ответить и в смутном, невеселом состоянии стал смотреть в окно.

За окном тоже невеселое, облачное небо, голые ветви деревьев и слепая, без единого оконца, кирпичная стена соседнего дома. Она отрезала полнеба, и от этого в квартире было темновато и скучно… Тихо. Но если прислушаться, можно ощутить жизнь всего дома — приглушенные звуки рояля, крик ребенка, четкий голос диктора, какие-то разговоры на лестнице и удары молотка по трубам парового отопления, слышные по всем этажам…

За дверью, в маленькой кухоньке, мать моет посуду. Валя никогда раньше не задумывался над этим. Каждый день, и по нескольку раз в день, и так много лет подряд она мыла посуду. Многие годы она не видела в этом ничего, кроме своего долга перед семьею, кроме своей обязанности хозяйки, может быть, даже радовалась этому. А теперь…

Валя представил ее глаза, устремленные в одну точку, плотно сжатые губы. Порывистый вздох, донесшийся из-за двери, и злой звон вилок дорисовали ему картину…

Валя не мог равнодушно слышать этот металлический звук, казалось говоривший о том, как неспокойно у них в семье. Что-то нужно сделать, как-то поддержать маму, обласкать и успокоить. Валя составил в уме длиннейшие горячие монологи, с которыми он обратится к отцу, лишь только тот придет, и к матери… Но когда она вошла, неся вымытую посуду, он срывающимся голосом пробормотал, что отец не прав и что он, Валя, целиком на ее стороне… Мать молча выслушала эту декларацию и так же молча вышла опять на кухню. Валя почувствовал, что он своим неумелым, неуклюжим вмешательством только подчеркнул внутреннее одиночество матери, но ничего другого сделать не смог и поспешил излить свою душу в дневнике:

«Мне очень жаль маму. Я давно не видел ее улыбки, красиво обнажающей ровный ряд зубов. Ее глаза полны горя и безнадежности. Ей ничего не мило… Она не плачет, но плакать ей хочется, и я удивляюсь, как только она может так крепиться.

Да, чтобы чувствовать себя независимой от мужа, нужно, оказывается, иметь деньги! Деньги — только они связывают двух людей, между которыми утеряно все, что сближало их духовно. Вот, оказывается, как еще бывает в жизни! Гнусно! Как обидно, что деньги имеют у нас еще такую власть над человеком, и как хорошо будет при коммунизме, когда не будет денег. Чудесная, чистая тогда будет жизнь! Проклятые черты моего характера! Я не люблю встречать и провожать, так как совсем не знаю, что нужно при этом говорить и что изображать на лице. Во все проявления чувства у меня вплетается мысль: «А для чего это? Как это глупо, нелогично и неестественно!» и т. д. Из всего этого рождается раздражение. Я не знаю, как это обнять, поцеловать, сказать что-нибудь ласковое.

Не умею я быть ласковым и с мамой. Мне очень тяжело от сознания невыполненного долга перед нею, но ничего не могу поделать с собою. Опять я думаю о молчании, многие годы царившем в нашем доме. Оно изгрызло душу матери, оно приглушило мои чувства. В семье у нас не было проявления ласки, не было разговоров о любви. И сейчас, когда я вижу, что матери нужно, чтобы ее любили, чтобы ее приласкали, я чувствую, что не могу этого сделать, — не умею, не научен той же матерью. Я вспоминаю… Я не злопамятный и не хочу быть злопамятным, но почему-то я не могу забыть, как она бывала совершенно равнодушной, когда я показывал ей монеты, которые коллекционировал, рассказывал об иероглифах и Лобачевском.

Но чувства не заглушены во мне до конца. Я хочу любви, и я хочу любить. В мечтах своих я ищу кого-то, кто понимал бы меня и сочувствовал, кому я мог бы излить все-все, накопившееся на душе. Но все это — внутри, во мне…

Хочется бежать из дому».

* * *

Конфликт с Васей Трошкиным начался с пустяка. На перемене ребята расшалились, кто-то толкнул Васю, он пошатнулся и задел стоящий на окне горшок с геранью. Горшок упал и разбился.

— Кто это сделал? — раздался голос неизвестно откуда взявшегося дежурного учителя.

Вася Трошкин, растерянно стоявший над разбитым горшком, не задумываясь, ответил:

— Я!

— Ну что ж, Вася? — говорила потом ему Полина Антоновна. — Придется с мамой разговаривать. Так нельзя. Цветок — материальная ценность. Другие мальчики приносят их, чтобы озеленить школу, а вы…

— Не нужно! Полина Антоновна! Не говорите маме! — чуть не плача, взмолился Вася. — А цветок я другой принесу. Честное слово, принесу!

Он с такой мольбой смотрел на Полину Антоновну и у него при этом так по-детски вздрагивала верхняя губа, что Полине Антоновне стало жаль его.

— Хорошо! — согласилась она.

Но прошел день, другой, а цветка нет.

— Когда же вы принесете цветок, Вася?

— Завтра принесу, Полина Антоновна…

И опять не принес.

— Я забыл, Полина Антоновна! Честное слово… Вечером обязательно принесу. Приду на кружок и принесу.

Вечером он действительно принес горшок с цветком, и Полина Антоновна считала дело законченным. Но в следующем номере стенгазеты появилась заметка: «На что это похоже?»

В заметке говорилось о том, что вместо разбитого им горшка с цветком Вася Трошкин принес…

«Да, он принес цветок, — говорилось в заметке. — Но он его не купил, он не принес его из дому, — он просто перенес цветок с одного этажа школы на другой и вручил классному руководителю. Честно ли это?»

Все произошло случайно. Валя пришел на занятие математического кружка раньше обычного. Он входил в вестибюль в тот момент, когда Вася, уже раздевшись, размахивая руками, через две ступеньки бежал вверх по лестнице.

Валя не спеша разделся, подошел к зеркалу и, смочив языком ладонь, пригладил капризный вихор на макушке. Волосы у него начинали укладываться в прическу, не хуже, чем у других ребят, но с этим петушиным хохолком на макушке не было сладу.

За этим занятием и застал его Игорь Воронов. Валя даже не заметил, как он вошел, и только в зеркале, рядом с собою, увидел вдруг его ядовитую усмешечку.

— Красотой начинаем заниматься, молодой человек?

— Да ну!.. Какой красотой? — смутился Валя. — Так… Волосы поправить.

— Да, да! Рассказывай!.. — продолжал посмеиваться Игорь. — Ты что ж — первый?

— Нет, Вася уж пробежал.

Но когда они поднялись наверх, к классу, где должно было происходить занятие кружка, Васи там не было. Пришел Рубин, потом Витя Уваров, — один за другим стали собираться ребята.

— А где же ключ? Что ж мы в коридоре стоим? Эй! Председатель кружка! Открывай класс!

Валя побежал по этажам искать нянечку, чтобы взять у нее ключ. Тут он и увидел Васю Трошкина. Вася торопливо шел по коридору, направляясь к другой лестнице. Валя увидел в его руках цветочный горшок с невысоким, широколистым растением. Валя удивился, но не очень задумался над этим. К тому же нянечки нигде ее было, а в коридоре уже раздавался приглушенный шум начинавших возню ребят. Нужно было поторопиться и разыскать ключ.

Пока он обежал половину школы и разыскал нянечку, собрались почти все ребята, пришла Полина Антоновна. Когда Валя подходил к собравшимся, Полина Антоновна принимала от Васи Трошкина горшок с широколистым растением.

— Ну, вот и хорошо! Я думаю, вы не обижаетесь? — сказала она Васе. — Школа не должна страдать от вашей резвости!

И только тогда Валя все понял. Он открыл класс и, пропуская мимо себя ребят, с недоумением, почти со страхом посмотрел на Васю Трошкина. Он не мог отделаться от этого тягостного чувства и потом, на занятии кружка. Как это может быть? Как можно придумать такую хитроумную, некрасивую комбинацию и в то же время смотреть в глаза обманутой учительнице и сидеть как ни в чем не бывало рядом с товарищами?

Думал Валя и о том, как ему теперь быть и что делать. Он оказался невольным обладателем нехорошей тайны, которую никто не знал и которую никто может и не узнать. И сам Вася, как видно, считает, что он чисто сделал это дело, что никто его не видел, никто ничего не знает и никто ни о чем не догадывается. Поэтому он и сидит так тихо, смирно, старательно работает над своим заданием, даже задает вопросы и только изредка, видно непроизвольно, с беспокойством вдруг завозится на месте…

Валя хотел тут же, после занятия кружка, поговорить с Васей, высказать ему свое возмущение, что-то потребовать, но он ничего не сказал и ничего не потребовал. Он шел знакомым переулком. Разыгравшаяся метель бросала ему в лицо пригоршни сухого, колючего снега. Валя вспомнил, что он комсомолец, редактор газеты, и это решило все. Он поспешил домой и, торопливо раздевшись, сел за стол и написал заметку.

На другой день он показал ее Борису. Тот прочитал и покачал головою.

Заметку решили поместить в ближайшем номере. Но кто-то из редколлегии, вероятно Миша Косолапов, проболтался. Вася Трошкин, узнав о грозящей ему опасности, выследил Валю и прижал его в укромном уголке под лестницей к стене.

— Ты что?.. В лоб хочешь?.. В лоб?.. — шептал Вася, и перед глазами Вали появился крепко сжатый и от напряжения дрожащий мелкой дрожью кулак.

Но Валя видел не кулак, а взгляд Васи, — даже не злой, а исступленный. Этот взгляд и пробудил в Вале не страх, а упорную решимость.

— Ты убери кулак-то! — с необыкновенным для него спокойствием сказал Валя и схватил Васю за кисть руки. Он изо всех сил сжимал руку Васи, чувствуя, что она перестала Дрожать и стала твердой, точно железной. Вася был явно сильнее Вали Баталина.

— Я тебя, знаешь?.. — хрипло прошептал Вася. — Как дам сейчас, раз — и нету!

— А ну, попробуй! — с тем же удивительным для самого себя спокойствием произнес Валя.

Он держал руку Васи Трошкина и смотрел в глубину его глаз. И там, сквозь злобу и ярость, он рассмотрел искорки страха. И вдруг дрогнула железная рука, которую сжимал Валя, поддалась, пошла вниз.

— Ты что же?.. Силой хочешь? — почувствовав победу, сказал Валя.

— Откуда ты знаешь? — вместо ответа спросил Вася.

— А ты скажи: это правда?

И вот уже нет ярости в глазах Васи. Они растерянны, жалки, беспомощны. Вася пытается высвободить руку, но теперь уже Валя держит ее и не выпускает..

— Скажи: правда?

— Пошел к черту! — с новой вспышкой ярости шепчет Вася и, рванув руку, убегает, оставив Валю одного под лестницей.

* * *

Прочитав заметку в стенгазете, Полина Антоновна в тот же вечер пошла к Трошкиным. На этот раз она не застала никого — комната была на замке.

— Какая жалость! — огорчилась Полина Антоновна.

— А вы кто будете? — спросила невысокая курносенькая женщина, открывшая ей дверь в квартиру.

— Я?.. — замялась было Полина Антоновна. — Я учительница.

— Васюткина учительница? Да вы пройдите! — женщина отворила дверь в свою комнату. — Сама-то она на вечернем дежурстве, а Васютка-то, может, и подойдет. Он совсем недавно выбежал. Присядьте!

Полина Антоновка секунду поколебалась, но искушение было слишком велико, и она вошла в комнату.

— Да вы садитесь, садитесь! — хлопотала соседка Трошкиных и, прогнав развалившегося на стуле кота, подала Полине Антоновне стул. — Уж очень она горячая! Я про мать-то, про мать Васюткину говорю. Я вот со стороны гляжу: ведь слово по-разному сказать можно. «Вася! Иди обедать!» Можно по-хорошему, а можно так, что от одного голоса душа в пятки уйдет. Я и ей иной раз говорю это, не смотрю, что она, как кипяток, горячая. Ну, разве ж можно так мальчика воспитывать? Ты держи его в строгости, без строгости ребенка воспитать невозможно, баловство одно. Но нельзя же стоять над душой, коршуном над ним висеть… «Так ты смотри! Ты так не делай! Ты не ходи! В кино? Зачем в кино? К товарищу? Зачем к товарищу?» И так — за каждым шагом, за каждой копейкой! На днях в магазин ходил, трех рублей у него не хватило. То ли потерял он их, то ли кассирша не доплатила. И — господи! Что тут было! И так за все — ругань и ругань! Тарелку копеечную разбил — ругань! Обещал прийти в девять часов, пришел в половине десятого — ругань! Чуть что провинился — ругань! Да не какая-нибудь, а чтоб пообидней да побольней: и идиот, и растяпа, и никудышный человек. А потом — слезы и самые жалостные слова: «И неблагодарный ты, и негодный ты, и заел ты мою жизнь, а я на тебя всю себя трачу, всю себя тебе отдаю». Ну, отдавать она, правда, всю себя отдает до донышка. Да ведь все с умом надо! Я и то ей говорю: вы — ученый человек, старшая сестра медицинская. А я кто? Я простая кондукторша трамвайная, я никаких курсов не проходила, а ребят тоже воспитываю. Они у меня тоже учатся: один — в шестых, а другая — в пятых. И тоже их в строгости держу, а сердцем чувствую: когда можно поругать, а когда и нельзя. На одной строгости тоже не воспитаешь. Да они что? Они маленькие, их и поругать не грех. А Васютка — парень! Жених!

— А как он к ней относится? — спросила Полина Антоновна.

— Он-то? — разговорчивая хозяйка на минуту задумалась. — Боится он ее. А любит! Нет, он ее любит! Да если б я на его месте была, да я… Не знаю, что б сделала! А он… Да от мальчишки, я так думаю, и требовать много нельзя! У меня у самой вот: и девчонка есть и мальчишка. Девчонка-то все ластится: «муля» да «муля». Это она так меня вместо «мамули» зовет. А сын… Вот он, — она кивнула головою на мальчика, — сидит и хоть бы что! Да и какой это мальчишка, если он лизаться будет? Так и Васютка! По-своему он тоже ласковый. Видишь, иной раз кипит в нем все, а ничего — держится!..

Полина Антоновна довольно долго просидела у гостеприимной кондукторши и многое узнала от этой словоохотливой и, видимо, рассудительной и участливой женщины. Теперь образ Васи Трошкина рисовался для нее совсем в другом свете, и вся его жизнь приобретала для нее характер одного из вариантов большой темы, которая постепенно складывалась в сознании Полины Антоновны и очень волновала ее, — темы о неразумной любви.

Бывают ли родители, которые не любят своих детей? Бывают, как бывают и другие уродства в жизни. Но уродство не есть закон. А если говорить о законе, каждый родитель по-своему любит своих детей. Но вот в этом «по-своему» и коренится причина многих уродств.

Полина Антоновна затруднялась еще найти точную формулировку для тех мыслей, которые возникали у нее в связи с этим вопросом. Но для нее было совершенно ясно, что некоторые родители любят не столько детей, сколько свою любовь к ним. Для себя она называла это любовным эгоизмом. Конечно же, это эгоизм, когда не личность ребенка, не его подлинные интересы, не его будущая судьба и не его будущий характер, которые мать должна предугадать и за которые должна бороться, а чувства и настроения самой матери определяют ее поведение. Ах, ей жалко! Ах, она не может терпеть! Ах, у нее надрывается сердце! Ах, она не может примириться с тем-то и тем-то! И вот мамаша пичкает ребенка едой, когда он не хочет есть, кутает его, когда ему нужно закаляться, и все это только для того, чтобы ее собственное сердце было спокойно. Поэтому она малодушничает перед ним, когда он капризничает и даже издевается над ней, шлепает его, когда шлепать совсем не за что, и жалеет, когда жалеть нельзя. А в воспитании, как в жизни, нужно прежде всего иметь в виду личность человека — ведь каждая неоправданная уступка капризу и каждый незаслуженный шлепок уже в раннем детстве закладывают черты, из которых впоследствии разовьется характер.

Так из желания добра рождается зло.

Так, очевидно, и у Васи. Мать брошена мужем, мать оскорблена, издергана и, возможно, больна. Но мать, бесспорно, любит сына, мать напрягает все силы и искренне хочет, чтобы из него вышел хороший человек. И это ее хотение заслонило для нее человека со всеми его особенностями, она потеряла всякое чувство реальности и меры и превратилась в этакую Вассу Железнову. А мальчик любит мать и бережет ее, мальчик, возможно, понимает ее жизненную драму…

Полина Антоновна попыталась представить себе положение вечно виноватого в чем-нибудь человека, человека, вынужденного отвечать за каждую разбитую тарелку и выслушивать жалобы, что на него тратится вся жизнь его матери. Какое столкновение чувств и живых человеческих побуждений должно бушевать у него в душе! Какое сочетание утверждения и унижения, гордости и послушания, любви и протеста! Какое длительное, затянувшееся оскорбление!..

Отсюда — ранимость его, и настороженность, и готовность к отпору, и жестокая борьба за свое достоинство! Да, в школе он хочет отстоять свое достоинство! Его здесь преследует то же: «Трошкин, замолчи!.. Трошкин, прекрати!» Но здесь у него нет ни к кому нежных чувств, во имя которых нужно ломать самого себя. Здесь он — равноправный член коллектива, и он хочет быть равноправным, хотя бы ради этого и пришлось дать кому-то «в лоб». Отсюда — защитная оболочка, прикрывающая трагедию нескладной и несчастной жизни в семье, стремление любыми средствами стать вровень с другими. И, пожалуй, прав был директор в том памятном споре о двойках: Васю, конечно, нужно было поддержать…

Вот так осмыслив и представив себе образ Васи, Полина Антоновна поняла, что она очень и очень опоздала: в жизнь Васи давно нужно было вмешаться.

Полина Антоновна хотела уже уходить, когда хлопнула входная дверь и соседка, прервав разговор, сказала:.

— Ну вот, видно, и он!

Она выглянула в коридор и подтвердила:

— Он!

Вася оглянулся, увидел Полину Антоновну и растерянно остановился, звякнув ключами.

— Полина Антоновна?

— Да, Вася! Я к тебе!

Ей теперь было уже безразлично, с кем говорить, — ей нужно было поговорить и с тем и с другим, но поговорить в отдельности. Она вошла вслед за Васей в комнату, затворила за собой дверь и тут же, стоя, спросила:

— Почему вы это сделали, Вася?

— Полина Антоновна! — поняв, о чем идет речь, быстро-быстро заговорил Вася. — Не рассказывайте маме! Сделайте как-нибудь, чтобы мама не узнала!

— Нет, Вася! Этого сделать нельзя. Да и нельзя все скрывать. Нельзя строить жизнь на лжи и фальши. Нужно прояснять отношения, Вася! Вы мне скажите: почему вы это сделали?

— Я?.. Ну, так… По глупости.

— Почему — по глупости? Разве вы глупый?.. Вы, по-моему, совсем не глупый. У вас и голова не плохая и сердце. Так почему же?.. Ведь проще же было купить цветок и принести в школу.

— У меня денег не было…

— А мама?.. Вы маме говорили об этом?

— Нет! Что вы! — Вася опустил голову.

— Почему? Об этом нужно было прежде всего сказать маме!

Голова Васи опускалась все ниже и ниже, он начал теребить шапку, которую все еще держал в руках, щипать на ней мех.

— Вы что?.. Боитесь ее? — спросила Полина Антоновна.

Вася ничего не ответил, но из глаз его вдруг покатились крупные, как виноградины, слезы.

Полина Антоновна не хотела выпытывать у него всех секретов. Поэтому она решила не настаивать на ответе и не спрашивать о причине слез.

— Я оставлю записку, Вася. Пусть мама ко мне обязательно придет.

Вася молча поднял на нее глаза. В них была уже не мольба, а обреченность.

— Вы не бойтесь! — успокоила его Полина Антоновна. — Вам ничего плохого не будет. Но мне с ней обязательно нужно поговорить.

Полина Антоновна оставила записку, и на другой день к ней пришла мать Васи.

— Расскажите мне, как вы строите свои отношения с сыном? — сразу же спросила Полина Антоновна.

— Какие отношения? — попробовала было обидеться Надежда Ивановна. — Он для меня — всё. Вот и все отношения!

Но Полину Антоновну теперь уже не обманывали эти громкие слова, не обманывала и страстная нота в голосе, с которой эти слова были сказаны. Она ставила один за другим вопросы, и постепенно ей становилось ясным и бесспорно хорошее стремление матери руководить сыном, и желание оградить его от зла, рисовавшегося ее воображению, и в то же время полная ее беспомощность и неумение в воспитании сына.

— Надежда Ивановна! Дорогая! Я сама мать, сама вырастила сына и понимаю все. Редкая мать не плакала над своим сыном и не мучилась с ним: «Я всё тебе отдаю, а ты вот какой!» Но поверьте мне, вы затормошили его. Затормошили и забили!

— Я? Забила? — в голосе матери послышались слезы. — Я ему всегда только добра хотела! Только добра! И сама я… Вот говорят, облик родителей воспитывает. Уж я ли не работаю, а он…

— Воспитывает не просто облик, Надежда Ивановна. Воспитывает система.

Полине Антоновне очень хотелось сказать то главное, что она вынесла из наблюдений за последние дни, но сказать деликатно, чтобы не обидеть Надежду Ивановну. Нужно больше думать о сыне, а не о себе, не о своих чувствах. Соразмерять все движения души — и меру любви и меру строгости, одинаково боясь и бесхарактерной мягкости, и холодной суровости, и не в меру горячей страстности. Нужна ласковость без приторности, доброта без слабости и строгость без придирчивости. Мера и такт!

— Вы хотите, чтобы сын ваш бережно относился к деньгам, — говорила Полина Антоновна. — Вполне естественное и очень хорошее стремление. Это куда лучше, чем воспитывать барское мотовство и расточительность. Но делать это можно по-разному. Можно дрожать над каждой копейкой и ставить сына в обидное положение подотчетного слуги, которому нельзя доверять. А можно и самый контроль, который, конечно, необходим, организовать по-другому, без обиды. К хорошему вести нужно тоже умело, Надежда Ивановна! Ведь сына можно поставить в положение равноправного члена семьи, помощника, почти хозяина. Он уже не мальчик, он юноша. Почему бы вам не поговорить с ним в таком примерно духе: «Вот, сынок! Ты теперь вырос, хозяином становишься. А я слабею, я устала, мне трудно одной все соображать и рассчитывать. Давай-ка сядем рядком да поговорим ладком. Вот я получила зарплату. Как мы ее будем расходовать? Что нам нужно купить? На что нам нужно поднакопить?» И вы думаете, он не будет вместе с вами по-хозяйски дрожать над каждой копейкой? Или возьмем домашние работы. Можно сделать из сына мальчика на побегушках, а можно выделить ему постоянные обязанности, выполнение которых он будет переживать как долг. Вам нужно, Надежда Ивановна, менять всю ситуацию в семье, пересмотреть всю жизненную позицию вашего сына и свою собственную позицию в отношении к нему!..

И вот, поговорив так, Полина Антоновна рассказала встревоженной Надежде Ивановне и о том, что случилось с Васей. Они вместе подумали и вместе решили, что сделать, чтобы помочь ему.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Среди многочисленных родных Полины Антоновны у каждого была своя жизнь и своя судьба, и о каждом у нее болело сердце. Особенную заботу вызывали вдовы, оставшиеся после войны с ребятами, которых нужно было растить и воспитывать. Они с мужем помогали им материально, а в трудные минуты старались поддержать, подбодрить. А трудные минуты бывали у каждой: у одной не ладится с дочкой, другая за работой забросила своих детей, а у третьей вчера вечером сына отвезли в больницу. Его надо было навестить. С утра Полина Антоновна была занята по хозяйству, готовилась к урокам на следующую неделю, а на столе лежала куча контрольных работ по двум классам, и только вечером, если успеет все это сделать, думали с мужем пойти в кино. Так понедельник, хотя у Полины Антоновны не было в школе уроков, оказался для нее крайне загруженным днем.

Когда она переоделась и собралась было идти в больницу, раздался звонок. Открыв дверь, она, к своему удивлению, увидела Бориса. Ее охватило смутное беспокойство, и она тут же, в дверях, с тревогой спросила:

— Что случилось?

— Разрешите войти? — не отвечая на вопрос, сказал Борис.

— Конечно, конечно! — ответила Полина Антоновна, еще более обеспокоенная его видом, его тоном, сдержанным и в то же время что-то таящим в себе.

— Вы меня простите… Вы, кажется, собрались уходить, — сказал Борис, входя в комнату и заметив на столе приготовленную шляпку.

— Ничего, ничего! В чем дело?

— Видите ли… Не знаю, как это вам сказать, но нам стало известно, что в субботу вечером была пирушка.

— Какая пирушка? У кого?

— У Сухоручко. Принимали участие в ней несколько наших ребят и несколько девочек.

— Тоже из наших?

— Из наших, — подтвердил Борис.

— Кто?

— Сухоручко, Саша Прудкин, Томызин, Косолапов и Рубин.

— И Рубин?

— Да, и Рубин.

— А что за вечеринка?

Борис неопределенно повел плечами, не то не умея, не то не решаясь ответить на этот вопрос.

— До вас мы это дело разбирать не стали, но… — сказал он наконец. — Одним словом, бюро решило известить вас. Направили меня.

Полина Антоновна помолчала, что-то обдумывая. Борис, снова взглянув на шляпку, сказал:

— Простите! Вам нужно уходить.

— Нет, я уж никуда не пойду! — ответила Полина Антоновна. — И вы подождите. Впрочем, нет! У Прудкина, кажется, нет телефона? Сходите за ним!

Борис ушел, а Полина Антоновна позвонила одной своей сестре, потом другой, уговаривая кого-либо из них сходить в больницу, так как у нее срочное дело.

— У тебя вечно дела! — услышала она в трубку недовольный голос.

— Да, дела! А что? Разве это плохо? А у тебя какие дела? Котлеты не поджарены?.. Стирка? Ну, завтра постираешь, а мальчика навестить нужно. Ну, решайте, кто из вас пойдет! Мне некогда!…

Покончив с этим делом, Полина Антоновна позвонила Рубину.

— Лева? Вы можете зайти ко мне?

— Зачем, Полина Антоновна?

— Нужно! И, пожалуйста, теперь же.

Затем Полина Антоновна позвонила Сухоручко. Эдика не было дома, подошла его мать.

— Лариса Павловна? — как можно любезнее спросила Полина Антоновна. — Здравствуйте! А мне ваш сын нужен.

— Эдика нет! — ответил голос в трубке. — Он в школе.

— Как в школе? — Полина Антоновна глянула на часы. — Уроки уже давно кончились.

— Ну, вы же знаете, там бывают разные кружки, собрания, заседания.

— Кружки бывают вечером, — ответила Полина Антоновна. — Да к тому же Эдуард, кажется, ни в каких кружках не участвует. Никаких собраний и заседаний сегодня тоже нет. Так что он должен вообще быть дома.

— Ну, придет! Может быть, куда зашел.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, к товарищу зашел, может, еще куда.

— То есть как «еще куда»? А куда он еще может зайти?

— Полина Антоновна! Ну, как я могу знать, куда он может зайти? Он, можно сказать, взрослый молодой человек…

— Простите, он прежде всего ученик! — перебила Полина Антоновна обиженный голос в трубке. — Мы сколько раз об этом с вами говорили, Лариса Павловна! Нужно же в конце концов помогать школе!

— Полина Антоновна! Я, правда, не знаю, что вы от меня хотите!

— Чтобы вы руководили сыном, а не зачисляли его прежде времени во взрослые. Вот чего я от вас хочу! Только этого!.. И чтобы вы следили за ним! А как же? Чем он, например, был занят вчера?

— Вчера?.. Подождите… Вчера он, по-моему, занимался, делал уроки. Вечером ходил в театр.

— С кем? С вами?

— Нет. Зачем? С одной девушкой. Она наша знакомая. Тут нет ничего особенного!

— Ну, хорошо!.. А третьего дня, в субботу?

— В субботу у него были товарищи.

— Какие товарищи?

— Ну, товарищи по школе… Вы, право, разговариваете, как следователь!

— А знаете, и матери иногда не мешало бы выступать в роли следователя! — отпарировала Полина Антоновна. — Так вот, я хочу уточнить: что за товарищи были у Эдуарда в субботу? Вы их видели?

— Нет. Мы с мужем были в гостях.

— Ах, вот как?! Вы, значит, ушли в гости, предоставив квартиру сыну, и он…

— Что? Что он? Что вы меня запугиваете!

— Я не запугиваю вас, Лариса Павловна! Но я должна сказать вам, что бесконтрольное воспитание приводит к самым тяжелым последствиям.

— Ах, ну что вы говорите! Вы меня просто обижаете! — посыпалось из телефонной трубки. — Вы всегда были несправедливы к моему мальчику, вы всегда наговаривали на него, а теперь начинаете подозревать бог знает в чем!

— Ну хорошо, Лариса Павловна! — закончила Полина-Антоновна. — Я только попрошу вас: когда придет Эдуард, пусть он заглянет ко мне. Пожалуйста! Всего доброго!..

Не успела Полина Антоновна положить трубку, как раздался звонок — пришел Рубин.

Рубин не знал и не мог догадаться, зачем его вызвала Полина Антоновна, но в то же время в том, что она пригласила его зайти, он почувствовал что-то необычное и насторожился. Эта настороженность усилилась в нем, когда он увидел Полину Антоновну — выражение ее лица, взгляд. Он выдержал этот взгляд. Его глаза смотрели на нее так же напряженно, как и всегда, только сейчас в них была какая-то неуверенность — не то вопрос, не то боязнь чего-то.

— Ну, рассказывайте все по порядку!

— О чем, Полина Антоновна?

— Вы не знаете, о чем?

Горячими, гневными глазами она прямо смотрела на него. Она видела, как он растерянно, совсем как Вася Трошкин, начинает теребить шапку, опускает глаза. Потом он снова поднимает их на Полину Антоновну, явно колеблется, что-то взвешивая в душе, и наконец говорит:

— А мне нечего рассказывать, Полина Антоновна!.. Честное слово! Мы с Димкой Томызиным там в шахматы играли.

— В шахматы играли? — переспросила Полина Антоновна. — А зачем же тогда нужно было идти на вечеринку?

— Н-не знаю… Я как увидел, что… что мне там нечего делать, сел в шахматы играть…

— А зачем вы вообще пошли? — допытывалась Полина Антоновна.

— Да так… ну, чтобы… — Рубин опустил голову. — Все на меня злятся… Я, конечно, наделал ошибок, но… вне коллектива мне не хочется быть. Вот я и думал… Конечно, это не коллектив, но все-таки… Ну… к ребятам хотелось поближе быть!

Полина Антоновна, пораженная необычностью этих слов, пристально посмотрела на Рубина.

— А кто вас туда пригласил и как вообще была организована эта компания?

Но в это время опять раздался звонок — пришел Борис с Сашей Прудкиным.

— Я зашел к Игорю и послал его за Мишей Косолаповым. Правильно? — спросил Борис.

— Очень хорошо! — ответила Полина Антоновна.

Саша Прудкин уже знал от Бориса, зачем зовет его Полина Антоновна, а поникший вид Рубина и его расстроенное лицо сразу показали Саше, что дело плохо. Однако насколько дело плохо, что известно и что неизвестно — все это было пока неясно, и Саша постарался сделать все, чтобы скрыть то, что можно скрыть, и смягчить то, что можно смягчить.

— Не понимаю! Что же тут плохого, если мы были у товарища, провели вечер? Ну, и девочки тоже были. Так что же? Ведь у нас дружба!

Красивое лицо Саши с ярким румянцем на щеках, тонким носом и задорным зачесом мягких светлых волос выражало в эту минуту всю возможную при данном положении невинность.

«В нем есть что-то от Сухоручко», — подумала Полина Антоновна, и с той же горячностью, с какой говорила бы сейчас с Сухоручко, она отвергла этот наивно-лицемерный ход Саши.

— При чем здесь дружба? Разве это дружба?

— Это пирушка, а не дружба! — заметил Борис. — Ты лучше расскажи, Саша, откровенно, по-товарищески… Ну, как все было?

— Полина Антоновна! Они, оказывается, и Феликса приглашали! — сказал Игорь, подошедший к этому времени вместе с перепуганным Мишей Косолаповым.

— Феликса? — встревожилась Полина Антоновна. — Но он не был?

— Да, но приглашали! Значит, он знал! — заметил Игорь.

— Ну, о Феликсе потом будем говорить! — решила Полина Антоновна. — А сейчас рассказывайте, как было дело.

Совместными усилиями Полины Антоновны, Бориса и Игоря постепенно была восстановлена вся неприглядная картина пирушки. Затеяли ее Сухоручко и Саша Прудкин. Они сговорились с девочками, Юлей Жоховой и Дусей Федотовой, а чтобы придать пирушке видимость дружбы, привлекли еще кое-кого. Угощение обеспечила Лариса Павловна; кроме того, был установлен пай — двадцать рублей с мальчика, на вино. С девочек не брали. Миша Косолапов тоже был освобожден от взноса как баянист.

— На вино или на водку? — уточнила Полина Антоновна. — Водка была?

Рубин потупился. Миша Косолапов растерянно, Саша Прудкин не моргая смотрел ей в глаза.

— Водка была? — повторила вопрос Полина Антоновна.

— Была, — ответил Рубин.

— Ну что «была»! Одна бутылка! — вмешался Саша. — Никто не пил много, во всяком случае — пьяных не было.

— Ты пьяный был! — зло взглянув на него, сказал Миша Косолапов.

— Я? Да что ты? Вот уж нисколько!..

«Совсем как Сухоручко!» — снова отметила про себя Полина Антоновна.

Потом выяснилось, что вино пили и девочки, что играли в какую-то глупую игру «бутылочку» — с поцелуями, что Сухоручко валялся на полу, а Юля Жохова, не давая ему встать, снова валила его.

— Фу, как гадко! — Полина Антоновна поежилась. — Ну, хватит!.. Идите уроки учить!

Потом — телефонные разговоры с матерями, с одной, с другой, с третьей. И возмущение, и протесты, и разъяснения, и снова протесты.

— Как можно? Дать мальчику двадцать рублей и не спросить, что он сделает с ними? Нет! Категорически нет! Да ведь деньги-то вы давали? И не спросили, на что?..

— Значит, обманул?.. А почему не обмануть, если можно обмануть? Мать не должна позволять себя обманывать!..

— А почему вы, как мать, не позвонили мне, не спросили, не предупредили? Вы же знаете, что в классе ничто не должно совершаться без классного руководителя! А у нас с вами контакта нет.

Наконец позвонил Сухоручко.

— Я не звонить, а зайти ко мне просила! — сказала Полина Антоновна.

— Да ведь некогда, Полина Антоновна! Уроки нужно учить…

— Уроки учить? А где вы до сих пор были?

— Я? У товарища.

— У какого товарища?

— А разве это не все равно? Могу же я к товарищу зайти?

— Я вас спрашиваю: у какого товарища вы были?

— Ну, у Прудкина.

— А вы не нукайте! И не лгите. Да, не лгите! Вы говорите неправду. Прудкин был у меня.

— Ну да! — тут же вывернулся Сухоручко. — Я к нему зашел, а его не было. Я пошел к другому.

— К кому?

— К Трошкину.

— Хорошо. Спросим Васю. А сейчас — прошу ко мне.

Сухоручко пришел, уже догадываясь кое о чем, но ничего в точности не зная. А поэтому он врал, выкручивался, отказываясь и споря, и признаваясь только тогда, когда деться было некуда. Уже и муж пришел с работы, когда вконец издерганная, морально измученная Полина Антоновна закончила этот тяжелый разговор.

— Ну как? Пойдем в кино? — спросил муж.

— Какое тут кино! У меня еще контрольные не проверены. Придется ночь сидеть!

* * *

А утром новые разговоры — в классе свои, в учительской свои. Правильно сделал Борис или неправильно? Должен был он говорить о вечеринке Полине Антоновне или не должен? Нужно разрешать такие вечеринки или не нужно? Так повела себя Полина Антоновна или не так?

Вечером Полина Антоновна позвонила Елизавете Васильевне, классной руководительнице девочек. Внутренне она была убеждена, что на такого рода вечеринки нельзя смотреть сквозь пальцы, и она поступила правильно: бывают минуты и обстоятельства, когда нужно проявить твердость и решительность. Но, может быть, она в чем-то и перегнула палку, ошиблась, и ей хотелось проверить себя. Елизавета Васильевна, оказывается, еще ничего не знала.

— Вы меня убили! — охнула она, выслушав рассказ Полины Антоновны.

Она помолчала, подышала в трубку, видимо собираясь с мыслями, и продолжала:

— Хотя, пожалуй, этого можно было ждать! Юлю Жохову вы сами видели. «Прекрасна, как ангел небесный…» Ну, и остальное почти по Лермонтову. Дуся Федотова — то же самое, хотя и в другом стиле. Девочки зовут ее «мадам Бовари». Вот Инна Вейс меня удивила. Очень эксцентрическая особа и пошла туда, вероятно, из стремления к оригинальности. А в общем, конечно, ужасно!

Елизавета Васильевна еще помолчала, еще подышала в трубку, собираясь что-то сказать, но не решаясь.

— А как мы с этим делом кончать будем? — спросила она наконец.

— Давайте думать! — ответила Полина Антоновна.

— Скажите… — Елизавета Васильевна слегка замялась, — у вас как это?.. Ну, одним словом, в школе об этом знают?

Полина Антоновна поняла, о чем говорит Елизавета Васильевна, и ей стало очень неловко. Она сразу даже не нашлась, что сказать на эту трусливую попытку скрыть происшествие, и только неопределенно что-то промычала. Елизавета Васильевна почувствовала это и быстро изменила тон:

— Впрочем, это, конечно, все неважно. Нам действительно нужно что-то решать.

Поговорили, подумали и решили: чтобы не раздувать это дело, по классам его не обсуждать, зато обстоятельно разобрать на объединенном заседании комсомольских бюро с привлечением узкого актива.

В число этого актива попал и Валя Баталин.

Он уже знал все, все подробности: и о «бутылочке», и о поцелуях, и о том, что Юля Жохова пила вино и потом повалила Сухоручко на пол. И все-таки он не мог представить себе этого, не допускал, считал это просто немыслимым. И только когда началось обсуждение пирушки и одна, на виду у всех, предстала Юля, потупив глаза, перебирая руками передник, такая же легкая, с такими же голубыми глазами и пышными, легкими волосами, — только тогда Валя понял, что́ произошло. Ему было стыдно смотреть на Юлю, он сидел, опустив голову, насупившись, точно не желая ничего слышать. Но он все слышал, и ни один вопрос, обращенный к Юле, ни один ответ ее не проходил мимо его сердца.

— Как же это все-таки могло быть, Юля? — спросила Елизавета Васильевна, скорбно сложив ладони.

Юля помолчала, оправила фартук, подняла глаза — голубые, безоблачные! — потом опять опустила.

— Может быть, мы ошиблись… Мы думали… В нашей дружбе все так официально, и никакой настоящей дружбы нет…

— А что ты называешь настоящей дружбой? — задал вопрос Игорь.

— Настоящая дружба?.. Это… Ну, я не знаю, как выразиться…

— А ты говори, как умеешь! — сказал председательствовавший на собрании Борис.

— Это… это… — повторяла Юля, и вдруг глаза ее наполнились слезами, стали красными, как у кролика. Юля заплакала.

Эти слезы перевернули всю душу у Вали. Ну, действительно, может быть, ошиблась!.. Может быть, все это и не так страшно, как кажется. Ведь если человек плачет, значит он понимает, сознает, раскаивается. Если девушка плачет на виду у всех, зачем же еще ее терзать, допытываться, требовать какого-то определения настоящей дружбы, когда этого определения, может, никто и дать не может?

Борис спокойно, чуть иронически посмотрел на Юлю и, дождавшись, когда прошел первый, оказавшийся не очень долгим, приступ слез, так же спокойно сказал:

— Ну, хорошо! Согласен! Дружба у нас не настоящая. И то, что с вами произошло, об этом самом и говорит, что дружба не настоящая. Ну, а как по-твоему: то, что сделали вы, укрепляет дружбу или, наоборот, подрывает?

Укрепляет это или подрывает дружбу — ну что тут можно сказать? Чтобы ответить, нужно подумать, а Юля… Юля вообще не привыкла думать. А сейчас она прежде всего хотела бы избавиться от того позорного положения, в которое попала. К тому же она чувствовала, что в вопросе Бориса кроется какая-то ловушка. Что это за ловушка, она понять не могла и, чтобы избежать ее, она прибегла к тому, к чему привыкла в таких случаях прибегать, — к хитрости.

— Мы хотели укрепить дружбу, — сказала она.

Борис усмехнулся, а сидевшая все это время, как на иголках, Таня Демина выкрикнула:

— Не хитри, Юлька!

Таня сначала сама испугалась неожиданности своего окрика и взглядов, внезапно обратившихся на нее, но потом, решив, видимо, что теперь все равно, она энергично встала и, перекинув косу на грудь, быстро и горячо заговорила:

— Ну, зачем ты хитришь? И как тебе, Юля, не стыдно?.. Дружба!.. Какая дружба? Где дружба?.. Вино! Эта самая «бутылочка»! Гадость! Даже слушать совестно! А ты говоришь о настоящей дружбе. Теплая компания это, а не дружба. Опозорили!.. Вы дружбу оскорбили! Вы… вы ее вином залили. Как теперь… ну, как теперь на нашу дружбу смотреть будут?..

— Вот именно! — кивнул ей Борис, когда Таня, вся пылающая от простого человеческого возмущения, охватившего ее, села на место так же стремительно, как встала.

По правде сказать, от Тани он этого совсем не ожидал. Она казалась ему очень простенькой и не очень активной девушкой, неспособной на решительные поступки. Так, по его мнению, должна была выступить Нина Хохлова, секретарь комсомольского бюро. Но Нина Хохлова сидела, наоборот, с вялым и капризным выражением на лице. Она, как и Феликс, знала о предполагавшейся вечеринке, но не придала этому значения. Елизавета Васильевна упрекнула ее за это, поставив в пример Бориса, и теперь Нина сидела, явно обидевшись.

Зато так же горячо, как Таня, хотя и очень, коротко, высказалась Лена Ершова, редактор стенгазеты. Блестя черными, пронзительными глазами, она сказала, что все это ее «как ошпарило» и это просто по́шло. Люда Горова, наоборот, подошла к делу очень обстоятельно и серьезно, говорила о причинах всей этой глупой истории и выводах из нее. О том же — о причинах и выводах — говорила и Полина Антоновна, и обсуждение постепенно пошло по этому пути: дружба — не самотек и не приятное времяпрепровождение. Нужно работать, выискивать формы, чтобы помогать друг другу и сплачивать два коллектива; может быть, для этого создать какую-то комиссию…

— Комиссия! Уж очень бюрократическое слово!

— Комитет!

— Комитет… Тоже что-то не то.

— Совет!

— Совет по дружбе!

— Совет дружбы!

— Вот это хорошо: «Совет дружбы».

Так совместными усилиями ребята пытались найти формы и пути работы, определить направление этой работы. И пошатнувшееся было дело снова крепло и становилось на правильный путь.

Приободрившись, шел с этого собрания и Валя Баталин. Сначала ребята шагали все вместе, говорили о коллективе, о дружбе, о том, кого выделить в «Совет дружбы». В голове у Вали уже складывалась статья для газеты «Дружба или флирт?» Потом он остался один и стал думать о Юле Жоховой, о том, как ее пытал Борис, как ее горячо, но бессердечно отчитала Таня Демина и как ей сейчас должно быть тяжело и стыдно.

Ему захотелось вернуться и найти ее, и что-то сказать ей, и, может быть, взять за руку… Он представлял себе, как он успокаивает Юлю, как разъясняет ей ее ошибку, наконец, как перевоспитывает ее. И, как всегда, вступив на путь фантазии, мысль его не знала уже никаких границ.

* * *

А Борис, оставшись один, тоже думал. Еще вчера утром, подходя к школе, он столкнулся у самых ее дверей с Сашей Прудкиным, и тот, вскинув свои белесые брови, сказал:

— Ну, доносчик!

Сказал он это как будто шутя, и глаза его были так же ясны и безгневны, как всегда, но Борис очень всерьез принял это тяжелое слово. Он никогда не был доносчиком и всей душой презирал, а то, бывало, бил тех, кого ребята заподозрят в ябедничестве. И вот…

Сказано это было наедине, с глазу на глаз, этого нельзя было опротестовать ни на бюро, ни на комсомольском собрании, все нужно было решить в себе. И чем больше думал Борис, тем больше сквозь обиду и душевное смятение выступал главный, хотя все еще и трудно разрешимый вопрос: как сочетать правдивость с товариществом? Он решил его так. А вот Феликс, Нина Хохлова — иначе. Борис видел, как старательно Феликс избегал участия во всех разговорах о вечеринке, — он ни при чем! Он видел, как надула губки Нина Хохлова, когда ее упрекнула Елизавета Васильевна, — она здесь ни при чем!

Бориса это злило — легко стоять в стороне и казаться пай-мальчиком. «Нет, я тебя в стороне не оставлю!» — думал он, глядя на круглое, полное благодушия лицо Феликса.

Обозленный, он написал статью с таким же злым заглавием — «Птичка божия не знает…»

«…Как он бодр и жизнерадостен! Каким непобедимым оптимизмом веет от него, когда он входит в класс, бойко посматривая по сторонам, улыбаясь своей особенной, неповторимой улыбкой, и на лице его будто написано: «Ничего, брат, не унывай! Жизнь-то куда как хороша!» И действительно, жизнь Феликса идет как по маслу, без забот и треволнений. Да и о чем ему тревожиться и волноваться? О дисциплине? Об успеваемости класса? Но тогда придется подтягивать ребят, затруднять их. А ну как ребята обижаться станут?

У нашего старосты спокойная, безмятежная, «штилевая» душа, он чуткий, отзывчивые, тихий, хороший, он никого не хочет обижать и ни с кем не хочет ссориться. Да и зачем в самом деле портить отношения, когда можно и без этого? Зачем, например, сигнализировать о готовящейся пирушке, бить тревогу и что-то предпринимать? «Я от нее отказался, я чист и свят, а остальное меня «не касаемо» — моя хата с краю, я ничего не знаю!»

Мирно протекает деятельность нашего прекраснодушного старосты. Пожелаем же ему дальнейших успехов на этом благородном поприще!»

На другой день после появления этой заметки в стенгазете к Полине Антоновне пришла мать Феликса, женщина с тонкими чертами лица, серыми властными глазами и властным голосом. Валентина Ивановна часто заходила в школу и, видимо, зорко следила за тем, как учится сын. Полина Антоновна никогда не жаловалась ей на Феликса — учился он хорошо, был внимателен, исполнителен, аккуратен. На замечания же об общественном лице Феликса Валентина Ивановна никогда не обращала внимания. Теперь же она была взволнована, возмущена.

— Полина Антоновна! Где эта самая газета? Что в ней написано? Феликс сегодня всю ночь не спал!

— Валентина Ивановна! Так ведь это же очень хорошо!

— Помилуйте! Что же тут хорошего? Он пошел сегодня в школу с больной головой. Вы, вероятно, заметили, какой он бледный.

— Значит, мальчику не все равно, мальчик переживает общественную критику.

— А зачем нужна такая критика, что ее приходится так переживать? Ребята должны спокойно учиться. Ребята должны жить дружно. Если ребята не дружны, что это за класс? Какой у них может быть коллектив?

— Ну, с этим я не согласна, Валентина Ивановна. По-моему, вы не совсем правильно понимаете дружбу.

— А как же ее понимать? Дружба есть дружба. И газета должка укреплять ее, сплачивать ребят, а у вас она ссорит их!

Вмешательство матери не спасло Феликса. На классном собрании ребята добавили к заметке Бориса немало такого, что заставляло Феликса краснеть и бледнеть. Тут были и сдержанные, хотя и очень суровые замечания: «бесстрастный зритель», «сглаживает углы», «мирится со злом», «на слабых пробует нажимать, а сильных боится», и такие резкие эпитеты, как «каша», «рохля», «кисель на тарелке». Дима Томызин назвал Феликса «тихоструйным», Витя Уваров рассказал, как Феликс освободил кого-то от дежурства, потому что тот не выучил урока и решил подучить на перемене. Вася Трошкин вспомнил, как во время какого-то важного голосования Феликс спрятался под партой.

— Как будто за книгой полез, будто она у него упала, — горячо говорил Вася. — А он ее нарочно локтем столкнул и потом полез за ней, чтобы не голосовать. Я все это сам видел!

А когда Феликс попытался оправдываться, его резко оборвал Игорь Воронов:

— Ты не виляй, не верти хвостом! Ты своей улыбкой весь класс развалил. Какая тебе цена после этого?

Феликсу в конце концов пришлось признать свою вину, и сделал он это очень просто и непосредственно:

— Ну, может, и так, ребята!.. У меня такой характер: сам могу что угодно сделать, а других заставлять не умею. Снимите вы меня с этой работы, не подхожу я к ней, сам вижу!..

Феликса пришлось снять, и вместо него старостой класса выбрали Игоря.

Вот и еще един из вариантов все той же, волновавшей Полину Антоновну темы о неразумной любви.

Семья у Феликса как будто вполне благополучная: отец — полковник, мать — заведующая какой-то лабораторией, и бабушка. Когда Полина Антоновна бывала у них дома, она заставала чаще всего бабушку и от нее многое узнала о детстве Феликса.

С бабушкой у Феликса было связано все его детство. Отец был на войне, потом надолго задержался в армии и только недавно вернулся в семью. Мать очень много работала, и Феликс всегда оставался с бабушкой, хлопотливой, беспокойной старушкой. Феликс не понимал, почему она все время суетится, хлопочет, и не ценил котлеток, которыми она его кормила, когда ему совсем не хотелось есть. Не понимал он и ее забот о нем — неусыпных, неотвязных и очень надоедливых, которые висели над ним всю его жизнь. Сколько он помнил себя, его постоянно преследовали то заботливые, то встревоженные, то предупредительные возгласы:

— Феликс, ешь!.. Феликс, кушай!.. Феликс, отойди от окна!.. Феликс, не поскользнись!.. Феликс, не упади!.. Феликс, не бегай!.. Феликс, не мажь ручки!

И так всегда и везде, на каждом шагу: Феликс, Феликс, Феликс.

Феликсу хочется гулять, но у бабушки стряпня, у бабушки что-то неприветливо шипит на сковородке, а одного его она отпустить не может.

— Феликс, а ты гуляй в форточку! — предлагает любящая бабушка.

— Не хочу в форточку! Я на улице гулять хочу!

— Феликс! Но ведь на улице ребята. Они такие хулиганы, такие безобразники!

Феликс пошел в школу — и тут его тоже нужно оберегать, нужно и проводить и встретить. Вдруг его обидят ребята, шапку отнимут, изобьют, вдруг невесть что сделают.

Бабушка была на редкость доброе существо: для своих, для родных, для близких она ничего не жалела и готова была отдать самое себя. Но в окружающих, во всем и везде, она большей частью видела только плохое, враждебное и старалась внушить это и внучку Феликсу.

Сохранив свои сложившиеся в дореволюционной чиновничьей среде понятия о воспитании, она во что бы то ни стало хотела сделать из своего внучка «воспитанного», примерного мальчика-паиньку, который сидел бы на стульчике и молчал. А Феликсу хочется бегать, хочется играть и принимать участие в той запретной, но необыкновенно интересной и привлекательной жизни, которая развертывается здесь же, за окном, во дворе, на улице. Феликс иногда ломал все запреты и, воспользовавшись тем, что бабушка ушла в магазин, забирался вместе с ребятами на крышу или принимал участие в какой-нибудь другой ребячьей проделке. Но ему не везло. Почему-то получалось всегда так, что это обнаруживалось или с ним что-нибудь случалось — то штаны разорвет, то нос расцарапает. И тогда начинались «ахи» да «охи», упреки и всхлипыванья. Потом приходила с работы мама, усаживала сына против себя и начинала «шевелить совесть» и «будить сознание». Мама была строгая, серьезная, считала, что бабушка не в меру балует внука, и сама потому ничего не прощала.

Феликс терпеливо выслушивал нравоучения, но они проходили мимо его ушей, вины своей он не понимал и не знал, чего, собственно, от него хотят. Но он видел, что причиняет маме неприятности. А мама приходила с работы всегда очень усталая, и неприятности ей он причинять не хотел. Чтобы успокоить маму и бабушку, он просил у них прощения, давал слово вести себя хорошо. Феликс действительно некоторое время после этого старался избегать ребят, пока его не увлекало новое затеянное ими предприятие. Тогда к старым упрекам прибавлялись новые:

— Ты обманщик!.. Ты не умеешь держать слово! На тебя нельзя положиться!

Обманщиком Феликс не хотел быть и теперь обещал, что больше не будет обманывать, будет держать слово.

Но вот ребята затеяли состязание: поставили на тумбу бутылку и стали кидать камнями. Кто первый попадет и разобьет? Феликсу хотелось отличиться перед ребятами в этом состязании и первым попасть в бутылку, — он тоже стал кидать камни. Ему казалось, что это совсем легко, но камень у него почему-то полетел совсем не туда, куда нужно, и попал в девочку, игравшую в стороне. Мать девочки пришла с жалобами на Феликса к бабушке. Бабушка рассказала все маме, а мама назвала его хулиганом и безобразником и сказала, что ему ни в чем нельзя верить. Но Феликс не считал себя ни хулиганом, ни безобразником и не понимал, какая связь между бутылкой и обещаниями, которые он раньше давал маме.

Потом компания ребят затеяла идти купаться на Москву-реку. Увязался с ними и Феликс. На реке было весело — кидались песком, брызгались водой. Домой вся ватага пошла другой, необычной дорогой: шли разными дворами; подсаживая друг друга, лезли через забор; протискивались в какую-то дыру и попали на лесной склад. За ними погнался сторож, кто-то из ребят, отбиваясь, ударил его. Раздались свистки, поднялась тревога, все разбежались, а Феликса, одного из всей компании, схватили и отвели в милицию. Вызвали мать, сделали ей внушение и передали дрожащего от страха Феликса с рук на руки. Мать выстегала его ремнем и заперла в ванную комнату.

Это происшествие явилось для него переломным. Бабушка могла радоваться: внучек Феликс стал тихоней, паинькой, начал бояться дворовых ребят и больше в их компанию не лез. Феликс стал всего бояться — боялся мамы, строгого взгляда ее холодных глаз, боялся ребят, боялся милиционеров. Он мало дрался, и если дрался, то его били и он взывал о помощи.

— Бабуня! — кричал он во все горло, как только над ним нависала опасность.

Его так и прозвали тогда — «бабуня».

Вот так и рос он — со строгой матерью и вредно-доброй бабушкой, пытаясь приноровиться и к той и к другой. Он старался избегать всего, что осложняло, затрудняло жизнь. Делал он это без большого усилия над собой — мальчик он был добрый, мягкий и податливый. Он любил рыбок в своем аквариуме, любил растения, сажал семечки лимонов, апельсинов, вырастил довольно большую финиковую пальму и с любовью ухаживал за своей «плантацией», заполнившей все окна квартиры.

Словом, он был не боец.

Это качество обнаружилось у него и в общественной работе. Полину Антоновну всегда раздражала неуязвимо-обтекаемая форма его выступлений: «У нас дисциплина плохая, у нас есть списывающие, прогуливающие». А сказать, кто нарушает дисциплину, кто списывает, кто прогуливает — на это у него не хватало смелости. Поэтому, раздумывая летом о жизни класса, Полина Антоновна решила, что Феликс не справится с работой старосты и что его нужно заменить. Но осенью Феликс неожиданно и очень неплохо проявил себя при посадке детского парка на окраине района. Работу эту проводил райком комсомола, привлекая к ней все школы, но далеко не все они хорошо и дружно откликнулись на это мероприятие.

Рубин, бывший тогда секретарем и считавший себя проводником всех указаний райкома, взялся за это дело с необычайной энергией. Впрочем, он чуть не испортил все — его повелительный тон отталкивал ребят, вызывал споры, и работа шла плохо. И вот тут-то Феликс — с его дружеским: «Ну, народ, народ!» — оказался вдруг той силой, которая сплотила ребят.

Полина Антоновна заметила это, учла и решила подождать с заменой Феликса и получше присмотреться к нему. Но во всей остальной работе Феликс продолжал придерживаться той же тактики трусливого невмешательства в жизнь: сам прятал мел, сам подбирал бумажки с пола, стараясь создать без больших осложнений и конфликтов видимость порядка в классе. История с пирушкой показала, наконец, что мириться с таким невмешательством больше нельзя.

После снятия Феликса с работы старосты класса к Полине Антоновне пришел его отец. Он был прямой противоположностью жене: мягкие черты лица, мягкий, вдумчивый взгляд и даже чуть пухлые губы напоминали Феликса. Погоны полковника и две полоски орденских ленточек на груди говорили, однако, что эта кажущаяся мягкость не помешали ему с честью выполнять свое дело в жизни.

— Я должен извиниться перед вами, — сказал полковник. — До сих пор я не принимал участия в вашей работе с моим сыном.

— Да, к сожалению! — Полина Антоновна улыбнулась. — Бывают такие родители, которые, как контролеры, просмотрят раз в неделю табель сына и этим считают свои функции исчерпанными…

— В порядке самокритики скажу, что я и это не часто делал, — признался полковник. — Успехи и положение Феликса в классе позволяли мне стоять несколько в стороне. Но последние события заставили меня насторожиться.

— Ну, «события» — это, может быть, слишком громкое слово! — заметила Полина Антоновна.

— Нет, почему же? — возразил полковник. — Снятие с работы — это лишение общественного доверия. К этому нельзя не отнестись со всей серьезностью. И большую долю ответственности за это я беру на себя. Уходя на фронт, я оставил Феликса карапузом, о котором ничего еще нельзя было сказать. В армии я, как вы знаете, задержался, был за пределами родины, а вернувшись к семье, счел, что все идет как будто правильно. Это было моей ошибкой. Я все передоверил жене, а общественным воспитанием мальчика, конечно, нужно было заняться мне самому. Вот об этом я и хотел бы с вами поговорить.

Не очень часто, к сожалению, встречается подобного рода критическое и вдумчивое отношение родителей к своим ошибкам, и Полина Антоновна с удовольствием высказала полковнику все, что знала и думала о его сыне.

— Ну, давайте вместе выправлять положение, — закончила она беседу. — Надеюсь, вы теперь вообще ближе подойдете к школе.

— Обязательно!

— Может быть, разрешите как-нибудь побеспокоить вас — попросить сделать доклад…

— Сочту своим долгом!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Полина Антоновна никак не могла освободиться от того впечатления, которое так неожиданно произвел на нее Саша Прудкин: «Да он совсем как Сухоручко!» Только теперь она стала замечать в нем, вернее — правильно понимать те черты его характера, которые раньше она объясняла или ребячеством, или чем-то еще извинительным и не таким уж страшным. Открытый взгляд и прямота Саши казались ей свидетельством его искренности и честности. А теперь она увидела в них выражение той самой бессовестной дерзости, которая так возмущала ее в Сухоручко. Она только не могла понять, была ли эта черта в нем раньше и она ее не замечала, или развилась позднее под влиянием Сухоручко, с котором Саша сблизился в последнее время.

Полина Антоновна вспоминала теперь, когда и каким образом началось это сближение, и удивлялась: как она в свое время его не заметила? Да, началось оно, пожалуй, с того момента, когда Борис Костров пересел от Сухоручко на другую парту, к Диме Томызину, а она разрешила Саше Прудкину занять место рядом с Сухоручко. Полина Антоновна поняла, что она переоценила устойчивость Саши, поняла и несомненную свою ошибку в том, что, уступив директору, вывела Саше незаслуженную тройку в первой четверти и тем самым еще больше подорвала эту устойчивость: во второй четверти Саша стал работать хуже и еще ближе сошелся с Сухоручко. И первое, что сделала теперь Полина Антоновна, — рассадила их.

Вторым шагом Полины Антоновны была попытка откровенного разговора с Сашей обо всем, что она постепенно узнавала о нем. Но из этой попытки ничего не вышло. Саша смотрел на нее невинными глазами и отрицал все, о чем она его спрашивала: и что Сухоручко рассказывал ему анекдоты и читал свои стихи «про любовь», и что они с Сухоручко ездили куда-то на такси, и что их поздно видели на улице Горького возле кафе «Москва». Потом Саша, не отводя от Полины Антоновны наивных глаз, начал уверять ее, что во всем этом нет ничего особенного, что стихи были хорошие и что «вообще Эдька очень талантливый парень», что ничего нет особенного в том, чтобы прокатиться на такси, посмотреть Москву, или чтобы вечером, как он выразился, «прошвырнуться по Бродвею».

— По какому такому Бродвею?

— Ну, ребята улицу Горького так зовут.

— Какая гадость!

— Так это же в шутку, Полина Антоновна! — с невинной улыбкой успокоил ее Саша. — А насчет кафе — это ребята врут! Это окончательно врут!

Зашла Полина Антоновна к Саше домой, поговорила с его бабушкой. Родители Саши были в длительной командировке, где-то на Крайнем Севере. Сашу они с собой не взяли, оставили его с бабушкой — заканчивать школу. В прошлом году бабушка была довольна внуком, а в этом — чуть не плакала от него.

— Совсем отбился от рук! Не знаю, что делать, — жаловалась она Полине Антоновне. — Вижу, берет какую ни на есть книжку и ложится, простите меня, старую, кверху пузом на диван. «А уроки?» — спрашиваю. «У меня, говорит, сегодня настроения нет». — «Ты ведь двойку получишь!» — «Ну, как-нибудь не получу». Это он-то мне отвечает. А получит двойку — ему опять все равно! «Теперь, говорит, по крайней мере настроение будет отвечать!» А то приходит и докладывает: «Ну вот, а ты говорила! Пять получил!» — «Пять-то ты, может, и получил, а все одно это не учение». Это я ему говорю. Так и воюю с ним!.. Я уж писала туда, своим, да что они из такой дали письмами сделают? Тут нужно… Теперь только нельзя того, что нужно!.. Ну что я с ним без ремня сделаю?

— Ну, знаете! — Полина Антоновна улыбнулась. — О ремне-то уж пора забывать!

— Вот то-то и плохо! Раньше-то ребята как росли? Бога боялись! Городового боялись! Отца боялись! А теперь кого они боятся? А может человек так жить, чтобы никого не бояться?

— Нужно, чтобы он понимал, а не боялся! — ответила Полина Антоновна.

— «Понимал!..» — недоверчиво повторила старуха. — Без страха тоже нельзя… А если он не понимает?

— Добиваться нужно!

— А если не добьешься?

— Значит, еще добиваться нужно!

— Ох, не знаю!.. — вздохнула бабушка. — Не моей старой головы это дело, а что-то тут не так!.. Я по своему лоботрясу смотрю: каждый вечер уходит! «Ты куда»? — спрашиваю. «Я, бабушка, к товарищу!», «У нас, бабушка, кружок!», «У нас, бабушка, собрание!» — «Какое ж это, говорю, учение — одни кружки да собрания? Раньше бывало…» — «Раньше, бабушка, буржуазная школа была, зубрежка да долбежка, а у нас…» Вот так крутит мне голову, махнешь рукой: шут с тобой, живи, как хочешь! Своя уж голова на плечах! Мы-то раньше в эти годы уж в услужении были, а тут вокруг него, как курушка возле глупого цыпленка, кружись!

Полина Антоновна взяла у бабушки адрес родителей Саши и написала им письмо.

Между тем к Полине Антоновне все чаще и чаще поступали тревожные сигналы о Сухоручко — о его второй жизни, которая развивалась вне школы.

Миша Косолапов, например, рассказал, что Сухоручко приглашал его с баяном играть на какой-то новой вечеринке. Он не пошел, но вечеринка все-таки состоялась. Участвовали в ней новые друзья Сухоручко, из другой школы, а может и не из школы, и новые, «совсем не наши девочки». Кто-то видел, как он садился с девушками в такси.

Вся беда была в том, что Полина Антоновна никак не могла найти поддержки в семье. «О-очень крупный работник министерства» то был занят, то уезжал в командировку и в школу не показывался. Он был своего рода жупелом, которым в решительные минуты козыряла его супруга. Сама же она после той первой вечеринки разобиделась на Полину Антоновну и не хотела с ней разговаривать. В школу она явилась только по вызову директора и продолжала держаться по-прежнему непримиримо.

— А что тут особенного? Это все знакомые молодые люди. Один двоюродный брат Эдика, сын знаменитого кинорежиссера, лауреата, другие — товарищи Эдика по прежней школе и вообще… очень воспитанные, обходительные молодые люди… Собираются они дома, в семье. И почему молодежи не потанцевать, не повеселиться? Девочки?.. Бывают и девочки. Ну, какое же веселье без девочек? Что тут особенного? Молодость!

— Смотрите! — предупредил директор. — Сеете ветер — пожнете бурю.

И «буря» действительно надвигалась. Лишенный дома всякого контроля, почувствовав, что в конфликте со школой мать стала на его сторону, Сухоручко все больше наглел. Он уловил ноту, взятую матерью, и усвоил такой же тон:

— Ко мне придираются!.. Полина Антоновна меня просто не любит. У нее есть свои любимчики, а мне она ставит двойки за то, что я не хочу лебезить перед ней!.. Варвара Павловна не умеет объяснять. Скучно и ничего не поймешь!.. Зинаида Михайловна очень уж все разжевывает! Уже все понятно, я сам выводы делаю, а она все жует, все жует!..

Мамаша принимала это за чистую монету и, рассказывая отцу о делах сына, бранила то одного учителя, то другого. Она не знала, что ее сын стоит в это время за дверью в своей комнате и слушает. Впрочем, если бы и знала, то, пожалуй, не сбавила бы тона. Отец, переодевшись в шелковую пижаму, слушал и качал головою.

— Безобразие! Безобразие!

— Я, говорит, тридцать лет работаю! — повторяет Лариса Павловна слова Полины Антоновны.

— Бывает, и больше работают, а потом под суд идут! — авторитетно заявляет отец.

— А сама не может как следует объяснить детям! — продолжает мать. — К урокам не готовится. Раньше, бывало, в прежней школе, там все объясняли. Докажут какую-нибудь теорему, повторят несколько раз, а потом спрашивают. А эта сама не подготовится и новую теорему заставляет доказывать мальчиков.

— Безобразие! — возмущается отец. — Сидят не на своих местах, получают государственные деньги… Безобразие!

А на другой день, развалясь с томным видом на парте, сын прослушивает с пятого на десятое объяснение учителя и вдруг заявляет:

— А я не понимаю!..

В классе раздается смех. Учитель растерянно оглядывает учеников: в чем дело? Почему материал, который он так хорошо подготовил и как будто бы так ясно изложил, непонятен? И что ему теперь делать? Начинать сначала или…

Но в это время поднимается новый староста, Игорь Воронов, и говорит:

— Эй, ты! Не мешай!

Сухоручко молча пожимает плечами: ну, мол, как угодно! Дело ваше!

Обострялись отношения с Сухоручко и у Полины Антоновны. Она не рассчитывала, что тот разговор у нее на квартире может сразу повлиять на Сухоручко. Но на какой-то отзвук в нем она все-таки надеялась, и ей было очень больно, грустно и обидно, когда никакого отзвука она не уловила. Сухоручко мучил ее больше и глубже, чем он сам предполагал. Она не могла освободиться от мысли, что за его нравственный облик, кроме семьи, в которой она видела главный корень зла, отвечает она, классный руководитель, воспитатель, и что никто с нее этой ответственности не снимал. В то же время она чувствовала свое бессилие и в конце концов простую человеческую неприязнь к этому ученику — неприязнь, которую ей было очень трудно преодолеть.

Она, выросшая в труде и честности, не выносила бездельников, рассчитывающих прожить жизнь за чужой счет, не выносила людей лживых, криводушных, лишенных совести и была по отношению к ним беспощадна и нетерпима.

Но ученик оставался учеником, а она учительницей, воспитательницей, и она должна была, приглушив в себе эти естественные человеческие чувства, относиться к Сухоручко как к ученику. Это было нравственной пыткой, но это было ее обязанностью.

Вот она вызвала Сухоручко на уроке геометрии, дала задание. Он написал задание на доске, подчеркнул и оглянулся на класс. Полина Антоновна насторожилась: значит, не знает. Она занялась с другим учеником, искоса наблюдая за Сухоручко. Он что-то пишет, стирает и снова оглядывается на класс. Полина Антоновка видит, как быстро листает страницы учебника Саша Прудкин, и вслед за этим слышит приглушенный шепот. Полина Антоновна идет на хитрость: она как будто не слышит. Саша Прудкин смелеет, теперь его шепот звучит в классе, как полет шмеля. Сухоручко быстро начинает писать, у него, по-видимому, что-то получается. Что? Полина Антоновна не смотрит: некогда и не нужно. Она вызывает к доске Сашу Прудкина, дает ему другое задание, а Сухоручко говорит:

— А вы все сотрите и напишите снова.

— Почему? — спрашивает Сухоручко.

— Вам говорит учительница: сотрите и напишите снова. Вы знаете вывод этой формулы?

— Вы же видите? Я сделал! — отвечает Сухоручко.

— Я спрашиваю: вы знаете эту теорему?

— Знаю!

— Так вот: сотрите и напишите снова. Время у нас еще есть, пожалуйста!

Полина Антоновна ловит на лицах ребят понимающие улыбки. Но, как бы ничего не замечая, она переходит к опросу Саши Прудкина, продолжая наблюдать за Сухоручко. Он некоторое время внимательно всматривается в то, что у него написано, словно стараясь запомнить, затем медленно, с недовольным видом стирает и начинает писать снова. Сначала у него дело как будто идет: он восстанавливает чертеж, который не очень чисто стер, потом, медленно водя мелом по доске, пишет какие-то вычисления, останавливается и оглядывается на класс. Но теперь уже охотников подсказать не находится. Сухоручко стирает, опять пишет и снова стирает. Полина Антоновна успела спросить Сашу Прудкина, вызвала Витю Уварова, а Сухоручко все стоит и думает…

Раздается звонок. Сухоручко кладет мел и кидает быстрый взгляд на Полину Антоновну.

— Два! — коротко отвечает она.

— Почему?

— Сейчас, по-моему, вы сами можете ответить на этот вопрос.

На другой день у подъезда школы остановился черный, сверкающий «зим» — приехал отец Сухоручко.

— Когда в конце концов моему сыну будут созданы нормальные условия работы? — начал он, войдя в кабинет.

— Прошу сесть прежде всего! — Алексей Дмитриевич указал ему на кресло против себя. — Здравствуйте!

— Здравствуйте! — буркнул отец Сухоручко, садясь в кресло. — Я спрашиваю: когда кончится необъективный подход к моему сыну? Когда его перестанут травить? И почему школа вообще не справляется с обучением моего сына?

— То есть вы хотите сказать: почему ваш сын не справляется с требованиями школы? — поправил его директор.

— Требования школы самые нелепые! — кипя раздражением, сказал отец Сухоручко.

Его густые рыжеватые брови то поднимались, то опускались, и от этого получались взгляды короткие, как выстрелы.

— Но требования школы — это государственные требования! — спокойно возразил ему директор.

Густые брови поднялись, опустились, и новый выстрел-взгляд выразил всю степень снисходительного пренебрежения к подобного рода общедоступным истинам.

— Я сам государственный человек и знаю: государственные требования проводят люди. А они сплошь и рядом искажают, извращают их! Знаете вы, какому издевательству был вчера подвергнут мой сын на уроке математики?

— Нет, не знаю.

— Как же так? Директор — и не знаете!

— А разве вы всегда знаете, что в каждый данный момент происходит в каждой комнате вашего министерства?

— Словом, — пропустив замечание директора мимо ушей, сказал отец Сухоручко, — эта ваша Полина Антоновна вызвала вчера моего сына…

— Простите! Что значит «ваша»? — перебил директор.

— Н-ну, так… я должен сказать, что ученики ее не любят!

— А это не всегда обязательно, — ответил директор, — И во всяком случае не показательно! Наоборот, если мы будем гоняться за любовью детей, мы не сможем их воспитывать.

— Странно!

— Ничего странного!.. Воспитание — это в известной мере процесс борьбы. Воспитывать — значит что-то преодолевать, может быть что-то ломать. А это может многим не нравиться, вызывать сопротивление, даже нелюбовь…

— Это что же — закон?

— Нет. Почему? Бывает и другая форма отношений: когда наши требования совпадают с линией развития ребенка, с влиянием семьи, среды. Тогда конфликта не происходит, — мы получаем встречную волну и, как выражение этого, любовь ученика и к учителю и к школе. В случае с вашим сыном мы, к сожалению, имеем конфликт.

— А разве конфликт не может быть и по вине учителя? Вот вам пример, который я начал рассказывать: эта… Полина Антоновна вызвала вчера моего сына, он все сделал и сделал правильно…

— И вы уверены в этом?

— Да… Он говорит, что правильно. А Полина Антоновна не стала даже смотреть его работу и почему-то заставила все сделать заново. Но в это время прозвенел звонок, и он… не успел! И она ему поставила два. Скажите: на что это похоже?

— Случай, конечно, интересный, но прежде всего я должен его проверить, — сказал директор.

— Так вы что — не верите мне?

— Простите, я должен поговорить с учительницей. Через пятнадцать минут будет звонок.

— Мне очень некогда! — отец Сухоручко посмотрел на часы. — Я не могу жить по вашим звонкам.

— Простите, но мы живем по звонкам!

На перемене директор вызвал Полину Антоновну, и она рассказала все, как было.

— Да, но ему помешал звонок! — хмурясь, заметил отец Сухоручко.

— Я дала Эдуарду неограниченное время. Он стоял у доски минут пятнадцать. За это время я успела спросить еще двух учеников. Ну, а звонок… Конечно, звонок когда-нибудь должен быть!

— Видите! — сказал директор. — Все обстояло не совсем так, как обрисовал вам ваш сын!

— Я вижу одно, — поднявшись с кресла, проговорил отец Сухоручко, — что дирекция школы не прислушивается к голосу родителей, а покрывает все, что творится в школе. Об этом придется поговорить в другом месте. До свидания!

* * *

Через несколько дней в школу приехал инспектор: в гороно поступило заявление, что в школе номер такой-то нездоровая обстановка.

«Учительница Полина Антоновка Ромашина не готовится к урокам, не обеспечивает индивидуального подхода к детям и, оглушая их двойками, отбивает желание учиться. Директор все покрывает и совсем не хочет прислушиваться к голосу родителей…»

Полину Антоновну это заявление не то что обидело… Умом она признавала за родителями право жаловаться, не соглашаться с ней, а за гороно и роно — право контролировать ее работу. Но на душе у нее было тягостно. Вспомнилась январская учительская конференция, доклад заведующего районным отделом народного образования, его скрипучий голос и ядовитый взгляд, брошенный в ее сторону.

— Вот чего я не понимаю у некоторых учителей, таких, как Ромашина и некоторые другие. И уроки у них хорошие, и дисциплина, и дополнительные занятия они аккуратно проводят, и внеклассную работу ведут, и уважаемые они у нас люди, и многому у них нужно было бы, казалось, поучиться, а по успеваемости отстают. У Ромашиной Полины Антоновны восемьдесят два процента успеваемости!.. В чем дело? Значит, чего-то недорабатывают. Значит, и внеклассная, и дополнительная и прочая работа проводиться-то проводится, а, видимо, формально, без души. Без души, товарищи! Результаты сами за себя говорят. А труд в нашей стране оценивается по результатам!..

Это прошло и уже почти забылось, и вот заявление снова разбередило душу.

Заявление было явно вздорное, и сам инспектор вскоре почувствовал это. Он поинтересовался системой работы Полины Антоновны, ее планами и соответствием этих планов фактическому проведению урока. Все было в порядке, а обвинение Полины Антоновны в том, например, что она не готовится к урокам, полностью показало свою несостоятельность. Но разволновавшаяся Полина Антоновна продолжала разъяснять и доказывать:

— Да, я иногда применяю такой прием… Я вообще добиваюсь развития самостоятельного мышления учащихся. И если позволяет материал и предыдущая подготовка, я, например, привлекаю к доказательству новой теоремы или к выводу формулы самих учеников. Пусть сразу же прилагают знакомый материал к новым вопросам, пусть сами ищут новые пути и пробивают себе дорогу вперед, а не пассивно запоминают объяснения учителя.

— Ну, это понятно! — сказал инспектор. — Мы здесь имеем дело с явной педагогической неграмотностью родителей.

— Если не с чем-то бо́льшим! — не удержалась Полина Антоновна.

— А именно?

— Вам должно быть виднее!.. — она хотела было уклониться от прямого ответа, но тут же подумала: а зачем уклоняться и отступать перед клеветой? Почему не сказать то, что думаешь?

И ока сказала:

— А по-моему, мы здесь имеем дело с явной человеческой нечистоплотностью.

— Вот как! — инспектор насторожился. — А какие у вас основания предполагать это?

— Жизнь!

Сухоручко несколько дней не было в школе. Ответственный по учету посещаемости Витя Уваров потребовал от него справку от врача. Сухоручко сказал, что он ее забыл, и обещал принести завтра. Завтра — опять забыл.

Тогда вмешался Игорь Воронов. Как староста, он не пропускал теперь мимо себя ни одной мелочи, во все вникал. На другой день Сухоручко дал ему справку от врача — о том, что он был болен ангиной. Игорь передал ее Полине Антоновне и сказал:

— А я сомневаюсь в ней.

— Почему?

— Ребята видели его в это время на Арбате.

— Кто?

— Дима Томызин.

Дима Томызин подтвердил, что он видел Сухоручко на Арбате с какой-то девочкой.

— Так, может быть, это не он?

— Что ж я, Эдьку не узна́ю? — сказал Дима.

Полина Антоновна вызвала Сухоручко.

— Эдя! Кто подписал эту справку?

— Как кто? Врач!

— А как его фамилия?

— Не знаю! Забыл!..

Полина Антоновна позвонила Ларисе Павловне.

— Да, он себя плохо чувствовал! — холодно ответила та. — Справку?.. Ведь он же представил справку!.. А вы что же, даже официальному документу не верите? — холодность быстро переходила в возмущение.

Но Полина Антоновна не поверила ни этому возмущению, ни справке. Она позвонила в поликлинику. Ей сказали, что если подпись врача неразборчива, то по телефону ничего установить нельзя. Полина Антоновна поехала в поликлинику сама, и все стало ясно: штамп и печать принадлежали поликлинике, но врача с такой подписью не было.

Для Сухоручко началась, как он шутя выразился, «именинная неделя» — разговор с Полиной Антоновной и вынужденное признание в подделке справки, бланк которой ему достал у своей матери-врача Додик, потом разговор с завучем, с директором, объяснение с родителями и, наконец, обсуждение на классном собрании, где ему пришлось, пожалуй, хуже всего.

Правда, подобного рода разговоры не были для него новостью, он к ним привык, но теперь в них прозвучала новая нота. Директор сказал, что вопрос о нем придется передать на обсуждение педсовета. Об этом же упомянула и Полина Антоновна на классном собрании, сказав, что неизвестно еще, как педсовет потерпит присутствие такого ученика в школе. Впрочем, и это для него не было новостью. Уже три раза в других школах поведение его обсуждалось на педсовете, два раза выносили решение об исключении, — а он все равно учится! Так и теперь: он представлял себе, как его вызовут, как он будет стоять и как о нем будут говорить разные вещи. А кончится тем же — ничего с ним не сделают: у нас всеобуч и учить его обязаны!

Поэтому на предупреждающую ноту в словах Полины Антоновны на классном собрании больше внимания обратил Борис, чем Сухоручко.

— Как бы нашему Эдику не пришлось загреметь! — сказал он Игорю.

— А тебе жалко? — спросил тот.

— А что с ним делать? — продолжал Борис. — И почему так: живет в коллективе, а получается индивидуалист?

— Это кто? Эдька? — спросил Игорь. — Какой он индивидуалист? Он барчук! А барчука нельзя назвать индивидуалистом. Он не дорос до этого.

Борису нравилась беспощадная прямота и резкость Игоря. Вот как сейчас: может, и чересчур резко, зато твердо. Но порою эта твердость оказывалась слепым упорством, переходящим в смешное упрямство: если Игорь составит мнение, он его почти никогда и ни за что не изменит, будет выискивать аргументы и доказательства или так просто, без всяких аргументов и доказательств, стоять на своем.

— Стоит столб. Его можно обойти, а ты упрешься в него и… — говорил ему в спорах Борис.

— А какая ж это принципиальность — обходить? — настораживался Игорь.

— Да ведь дело-то не в столбе! Дело в том, что тебе куда-то нужно идти, ну и иди!

— А столб пусть пока стоит, пока сам не повалится? — усмехался Игорь. — Это ж самотек! И ты вообще говоришь, как Феликс!

— А ты — как Рубин! Нет! Ты Нагульнов из «Поднятой целины». Вот ты кто!

— А ты… — Игорь подыскивал сравнение еще посильнее и пообидней, но подыскать ничего не мог и начинал злиться.

Поспорили они и теперь — о Сухоручко, о том, что делать с ним, как отнестись к угрожающей ему опасности.

— А если он нам всем мешает? Тогда что? — непримиримо говорил Игорь.

— Значит, пусть исключают?

— Ну и пусть исключают! Спокойней будет!

— Ага! Вот теперь ты говоришь, как Феликс! — поймал его на слове Борис. — Мы что же, о своем спокойствии думать должны?

— Не о своем, а спокойствии коллектива!

— А коллектив о своем товарище не должен думать?

— А если товарищ не думает о коллективе? Что выше: интересы коллектива или интересы отдельного товарища?

В этом с Игорем спорить было трудно: интересы коллектива, конечно, выше! Но все ли сделано коллективом для того, чтобы исправить Сухоручко? И, в частности, все ли сделано им самим, Борисом, комсомольским руководителем класса, бывшим другом Сухоручко? Конечно, дружить с ним было нельзя, но отталкивать… А он даже пересел от него, даже Полину Антоновну обманул — сказал, что ему плохо видно. А Сухоручко-то как раз после этого, именно в этом году, особенно развинтился…

Борис не знал, что нужно было сделать, но решать вопрос так просто, как Игорь, не мог.

А тут еще отец подлил масла в огонь.

— Как так? Два года учится с вами человек, и вы с ним ничего не могли сделать?

— А что с ним сделаешь?.. Уж сколько мы с ним возились!..

— Значит, плохо, мало возились! А как же так, чтобы с человеком ничего нельзя было сделать? Вы — организация! Вы — сила! И чтобы силу эту мог пересилить какой-то один негодник, — никогда я этому не поверю!

— Да ведь как родители! — заметила мать.

— Родители — само собой.

— Как это так «само собой»? Без родителей что ж эта самая твоя сила может сделать? Родители — тоже сила.

— Об этом спору нет.

— А нет спору, так нечего и спорить! А надо взять эту силу, как следует быть, да повернуть, куда нужно!

Спорить с женой Федор Петрович не стал, хотя стоило бы! Горяча, напориста, а широко глянуть не может и линии его в этом разговоре с Борисом не поняла! Родители — родителями, а ребята — ребятами. Пусть сами воюют, сами своего добиваются! А что родителей нужно как следует взять и повернуть — с этим Федор Петрович был согласен и как раз собирался это делать.

Не очень хотелось идти Федору Петровичу на такое непривычное дело, как работа в родительском комитете. Но его уговаривали Полина Антоновна, директор, да и сам он в конце концов понял, что нельзя не помочь школе, раз в ней учится сын. В родительском комитете он оказался единственным мужчиной и, несмотря на все самоотводы, под общие аплодисменты был избран его председателем. Федор Петрович привык добросовестно и аккуратно выполнять возлагаемые на него обязанности. Так же добросовестно и аккуратно взялся он и за работу в родительском комитете.

Вот почему не мог он остаться в стороне и от обострявшейся с каждым днем борьбы за Сухоручко, которую вела Полина Антоновна и родительский актив ее класса. Отец Феликса, полковник Крылов, вошедший теперь в этот актив в качестве его деятельного члена, предложил вызвать мать Сухоручко и поговорить с нею начистоту.

— Как может быть, — говорил он, — чтобы с человеком нельзя было договориться?

Но Лариса Павловна договариваться не пожелала — она не явилась. Тогда Клавдии Петровне Вороновой, матери Игоря, было поручено сходить к ней на дом. Клавдия Петровна вернулась возмущенная.

— Вы понимаете? Она меня даже в комнату не пригласила, в передней разговаривала! Да она и не разговаривала, а ругалась: «Это еще что за обследователи? У вас тут одна компания!» Нет, к ней если уж идти, то целой делегацией, а один на один ее не переспоришь. Вздорная женщина!

* * *

Заседание педсовета было назначено в кабинете истории. На скамьи, поднимавшиеся амфитеатром, рассаживались учителя, одни — внизу, ближе к столу президиума, другие — на самом верху, «монтаньяры», как их в шутку назвал Владимир Семенович. Это были те, кто хотел воспользоваться заседанием, чтобы проверить тетради или просмотреть книжку к предстоящему занятию политкружка.

Полина Антоновна сидела внизу, во втором ряду, справа от нее — Владимир Семенович, впереди — Федор Петрович и Александр Михайлович.

Педсовет должен был рассмотреть несколько схожих дел о поведении учеников, срывающих работу школы. Директор потребовал, чтобы на это заседание пришел отец Сухоручко. Тот согласился, но предупредил, что у него может затянуться одно совещание и он несколько запоздает. Поэтому начали с других.

Как сложна и многостороння жизнь! И одно и то же явление может означать совершенно различное. Ученик срывает уроки. Но одно дело — Сухоручко, к предстоящему обсуждению которого Полина Антоновна готовилась, как к бою, а другое дело вот этот приземистый мальчуган, пятиклассник, с большими оттопыренными ушами на круглой, гладко остриженной голове. Он вымогал у Варвары Павловны, учительницы географии, тройку в четверти, а когда она поставила ему два, он объявил ей войну: «Ну ладно ж! Я тебе покажу! Я тебе все уроки срывать буду!»

И вот он стоит перед педсоветом. Варвара Павловна изо всех сил старается обрисовать его как самого заядлого злодея из злодеев, а он стоит под взглядом десятков направленных на него глаз и не знает, куда и как смотреть.

— Как затравленный волчонок! — замечает Владимир Семенович.

Выяснилось: дома мальчик совсем не такой, как в школе, тихий, смирный, очень боится матери, работницы сапожной артели, которая держит его с сестренкой в большой строгости и даже бьет. Из-за нее-то он и вымогал повышенную оценку, из-за нее объявил войну учительнице, которая ему не уступила, из-за нее, как объяснил классный руководитель, он так вольно и ведет себя в школе, — после приниженного положения дома здесь он ищет разрядки.

Мать, молодая еще, но издерганная женщина, выслушала все это с вызывающим выражением лица и сказала:

— Буду я на них нервы тратить! Мужа нет, а одной, без мужа, знаете, как их воспитывать? Понимать должны!

Полина Антоновна смотрит на нее, и ей становится ее по-человечески жалко. Одинокая, брошенная скрывшимся мужем женщина воспитывает двух детей, заработка не хватает, она ходит стирать, помогает людям в уборке, жить трудно. И что с нее можно требовать? Ну, дал ей директор хорошую отповедь, пригрозил сообщить о ее отношении к детям по месту работы, а она зло взглянула на него и так же зло ответила:

— Ну и что?.. Сообщайте!

И ничего здесь формальным решением не сделаешь, нужно помогать по существу.

А вот другой — семиклассник, тоненький, худенький, с синяками под глазами, разболтанный и развинченный («Как Акулинка на пружинках», — сказал о нем Федор Петрович).

Отец, не старый еще, интеллигентный человек, инженер, начальник цеха на очень крупном заводе, только растерянно разводит руками:

— Как это получается — не могу понять. Одно только скажу: я много работаю, мать много работает. Прихожу поздно, сын уже спит, на столе лежит записка: «Папа, я сделал все уроки». А что он сделал, как сделал?..

Да! Этот за делами может упустить сына!

Итак — все по-разному, и так же по-разному нужно, очевидно, подходить к каждому случаю.

Во время обсуждения последнего вопроса вошел отец Сухоручко.

— С благоговением нос свой носит! — шепнул Владимир Семенович.

— Следующим обсуждается вопрос об ученике девятого класса «В» Эдуарде Сухоручко, — объявил директор.

— А помните, — шепнул Владимир Семенович, — в каком-то выпуске был Роберт Похлебкин? — но Полина Антоновна только слегка кивнула ему, уже волнуясь и нервничая.

— Вопрос этот, — продолжал директор, — я считаю, нужно начать с разговора с отцом, поэтому ученика пригласим позже. Слово имеет классный руководитель Полина Антоновна.

Полина Антоновна обрисовала поведение Сухоручко, свою работу с ним, с родителями, работу класса и призналась в своей неудаче.

— И главная моя неудача — это отсутствие общего языка с родителями. Неудача, но вины моей здесь нет. Ну как вы не можете понять, — обратилась она к отцу Сухоручко, — что здесь люди трудятся ради вашего сына? Мы можем ошибаться, в поисках правильных путей мы можем порой делать какие-то не те шаги, но дорога у нас одна: воспитание детей. Скажу о себе: я работаю больше тридцати лет, сына своего я отдала родине, и вся моя радость сейчас в том, чтобы учить наших детей, чтобы выпускать их в жизнь знающими, честными, трудолюбивыми, культурными, короче и точнее говоря — советскими людьми. Как же мне желать зла вашему сыну? Но что я могу сделать, если он сам не хочет учиться, если он не привык трудиться, отвечать за себя? И как я могу мириться с этим? У Лобачевского, в его речи о воспитании, есть изумительные слова: «Чем больше света, тем гуще тени». Если это можно было сказать больше ста лет назад, то тем с большим основанием это относится к нам, к нашему времени. У нас столько света, столько ясности, столько нравственной чистоты, что любая тень режет глаз, до боли, до обиды режет глаз. И разве можем мы мириться с тенями?

После Полины Антоновны взял слово отец Сухоручко. Иронически сказав несколько слов о хороших речах и плохих делах, в тоне подчеркнутого достоинства он начал излагать свои претензии: к его сыну несправедливы, к его сыну придираются, его сыну не создают условий, товарищи над ним издеваются, травят его, а учителя бьют двойками и отбивают охоту учиться.

— Разрешите спросить, — сказал директор, открывая личное дело Сухоручко. — Чем вы объясните, что он и раньше, в других школах, учился плохо?

— Я не отрицаю, поведение у него, может быть, не совсем идеальное и он, может быть, несколько ленится, — ответил отец Сухоручко.

— А давайте прямо скажем, — сказал директор. — Он, что называется, лодырь! У него отдельная комната, у него все условия, но он просто не хочет учиться!

— Значит, школа не заинтересовала! — ответил отец Сухоручко.

— Безобразие! — послышался чей-то голос сверху, со скамей «монтаньяров».

Директор позвонил в колокольчик.

— А какие у вас претензии к школе? Что вы от нее хотите?

— Хочу, чтобы моему сыну оказывалось больше внимания. Чтобы его вывели из разряда отстающих.

— Вывести его из разряда отстающих? Кто же это должен сделать? По нашему мнению, ваш сын сам это должен сделать. Это требование школы, требование государства и должно быть вашим требованием. А вы…

— Разрешите, Алексей Дмитриевич! — энергично вскинула руку Зинаида Михайловна. — Я, как учительница, как человек и как коммунистка, не могу не выразить своего возмущения той позицией, которую занял товарищ Сухоручко здесь, на заседании педагогического совета. Школа виновата! Школа не заинтересовала! Школа должна!.. А вы… Отец!.. Поинтересовались ли вы, какие стихи пишет ваш сын? Какие книги читает? Чем интересуется? Чем живет?.. Полина Антоновна здесь совершенно правильно говорила: это уже не мальчик! Это изнеженный, избалованный, распущенный и изолгавшийся человек. Для него в школе нет ничего святого. У него нет чувства долга, ответственности, сознания того, что он должен что-то делать и перед кем-то отвечать. И это создала атмосфера, царящая в семье. Счастливое детство вы превратили в беспечное детство и поставили своего сына перед большими опасностями!.. Я предлагаю передать это дело в парторганизацию, в которой состоит отец ученика Сухоручко!

Один за другим стали подниматься учителя и говорить о том же самом: поведение Сухоручко недопустимо, поведение Сухоручко нетерпимо, а поведение отца возмутительно. Сухоручко злоупотребляет терпением школы, злоупотребляет доверием родителей, а те, становясь на его сторону и во всем обвиняя школу, окончательно подрывают ее авторитет в глазах сына.

— Успевает Сухоручко по моему предмету хорошо, и с этой стороны я не могу иметь к нему никаких претензий, — сказал Владимир Семенович. — Но меня беспокоит другое — его душа, ее преждевременная амортизация. Вот мы прорабатывали Обломова. Так это же романтик по сравнению с тем, о ком мы говорим! Юность — пора душевного цветения, а Сухоручко… Я позволю себе, с вашего разрешения, привести один его вопрос, характеризующий его интерес к Пушкину: «Как объяснить, что гений в литературе мог оказаться таким бездумным рогоносцем в жизни?» Комментарии, как говорится, излишни! Это человек, потерявший весь запас юношеского романтизма, мечты, чистоту. Мне мальчики передавали разговор с ним, его слова: «Быть каменным углем и гореть в паровозной топке, чтобы кто-то там ехал?.. Нет! Я лучше сам поеду!» Он кажется преждевременно созревшим. Но эта зрелость — обманчивая. Так яблоко, тронутое червем, зреет ранее других и падает на землю…

— Самое страшное, — сказал Сергей Ильич, — когда у детей вырабатывается убеждение, что законы не для них писаны и вся жизнь — это игра в бирюльки. Я считаю, что ученик Сухоручко зря теряет время в нашей школе, так как учиться в подлинном смысле этого слова, приобретать знания он не желает и вся его энергия направлена на то, как бы обмануть учителя и всеми правдами и неправдами, как он говорит, «сработать на тройку». Ничто другое его не интересует. Мне кажется, ему нужен другой коллектив, может быть даже другой режим, который сможет его по-настоящему воспитать. А лучше всего, по моему глубокому убеждению, если бы он поступил на работу, познал труд, тяжелый и обязательный, почувствовал, чем пахнет жизнь. Увидев рано или поздно недостаточность своих знаний, он займется потом, уже сознательно, своим образованием. Это никогда не поздно, и возможностей для этого в нашей стране сколько угодно!

— Я биолог, — начала свое выступление Анна Дмитриевна. — И как биолога… вы меня простите, — обратилась она к отцу Сухоручко, — но, правда, ваш сын меня порой интересует с чисто биологической точки зрения: как устроен такой человек?..

Полина Антоновна улыбнулась, но в это время ее тронул за руку Александр Михайлович. Она обернулась и увидела, что ей делает какие-то знаки учительница начальных классов, сидевшая у двери.

Полина Антоновна встала и, попросив разрешения у директора, вышла за дверь. Там, к своему удивлению, она увидела Бориса.

— Ты что? За отцом? Или случилось что? — спросила она.

— Нет. Я к вам! — ответил Борис, волнуясь. — Может, я опоздал… У вас сегодня обсуждается Сухоручко… Так вот, мы сейчас, вечером, собрали бюро и решили… Ну, не решили, а вообще… Полина Антоновна! Ведь если исключат Сухоручко, это же на нас на всех, на весь класс ляжет. Значит, не справились. А какой же это коллектив, если не справились? Это же на весь коллектив пятно!

— А что же теперь можно сделать? — возразила Полина Антоновна. — Теперь — как педсовет решит.

— Да ведь еще не решил? А вы скажите! Полина Антоновна!

— Что сказать?

— Ну, что ребята, коллектив берет его… ну, как это… на поруки, что ли?

— Да ведь коллектив-то не решал?

— Ребята поддержат! — Борис решительно махнул рукой. — И Игорь согласился. Вы только скажите!

— Ну как же это?.. — Полина Антоновна задумалась. — А впрочем, подождите!.. Подождите здесь! Я, может быть, вас вызову, вы сами скажете. Если директор позволит…

Полина Антоновна так и не услышала, о чем говорила так оригинально начавшая свое выступление Анна Дмитриевна. Когда она вошла, та уже кончила и говорил Федор Петрович, отец Бориса.

— Конечно, я в институтах не обучался и в педагогике, может, не все понимаю, ну, а что нужно — практика жизни подсказывает. Сейчас ребята наши становятся на путь зрелости, и для них это — самые скользкие годы, самое междупутье. Можно повернуть в одну сторону, можно повернуть и в другую. Только в худшую-то сторону — легче. Как на работе: делаешь хорошую вещь, стараешься, а плохое само делается, брак сам по себе идет. Так и у них. И тут гляди и гляди, не выпускай их из своих глаз ни на одну минуту, не смотри, что ростом они выше тебя вытянулись. Ростом вытянулись, а ума еще не набрались. Хоть и думают о себе много. Вот и пойдут в разные нежелательные стороны.

— Вы что? Тоже меня учить хотите? — поднял голову притихший было отец Сухоручко.

— А что? Разве нельзя? — Федор Петрович в упор посмотрел на него, потом перевел глаза на директора и, уловив спрятанную в его бороде улыбку, продолжал: — Не знаю, кому как, а мне бы… Если бы кто мое упущение подметил, я бы ему только спасибо сказал. Вы здесь не у себя в министерстве, товарищ Сухоручко. Вы здесь обыкновенный гражданин, наш товарищ, такой же отец, как и я, как все родители. А сынок ваш не только себе, но и моему сыну вредит, и другим своим товарищам, и школе, и всему государству, всему народу вредит. Ведь если разобраться — вся страна работает на него. Ведь он еще ничего не производит, и каждый рабочий, каждый колхозник долю своего труда отдает ему. Вот это бы ему нужно было втолковывать, чтобы человек не забывал. О народе чтобы не забывал, потому что от народа все идет. А он об этом забывает и без всякой совести и разумения пожирает народный труд и думает, что это так и должно быть. А почему? Вот, говорят, он на машине раскатывает, деньгами направо-налево сорит и разными легкими делами занимается. А кто дал машину, на которой он раскатывает? Мы, народ! Кто дал вам такую квартиру? Мы, народ! Мы себя ограничиваем пока, чтобы поставить, кого нужно, в такие, лучшие условия, — только работайте в полную меру и как нужно! И мы можем спросить! И за вас можем спросить и за вашего сына! Кем растите его? Ведь вы не для себя сына растите, вы для народа человека воспитываете. Он вам даст духу, — уж это вы попомните мое слово. Ну, вы — ладно! Что посеете, то и пожнете. А государство? Кем он будет? Кем вырастет? Вы уж меня простите, можете обижаться, можете не обижаться, а я прямо, по-рабочему скажу: не тот сук растет!

Отец Сухоручко опять было встрепенулся, поглядел на директора, но тот сидел, выставив вперед свою бороду, всем своим видом показывая, что все идет как нужно.

— А кто же нам простит, если у нас на глазах для будущего нашего общества бурьян вырастет, чертополох? — продолжал Федор Петрович. — Никто не простит и прежде всего — они, сами же дети наши. Нам нужны люди с коммунистическим направлением жизни, крепкие, стойкие, а не чужеспинники, любители легко пожить. Мы не против легкой жизни. Мы боремся за нее, но для всех, для всего народа, чтобы всем хорошо жилось. А для этого нужно еще поработать и поработать. А может, и подраться придется, если потребуется! Так нужно нам своих сыновей воспитывать! Нам им свое знамя передавать придется! А кто о легкой жизни для себя только думает, — вы, мол, работайте, а я поживу! — это не нашего, не советского направления люди!

Полина Антоновна внимательно следила за отцом Сухоручко и видела, как по мере высказываний учителей и Федора Петровича с него сползало выражение подчеркнутого достоинства, с которым он вошел сюда. Он уже больше не обвинял, не спорил, даже не возражал. Он сидел за партой, как ученик, которому учитель делает внушение.

Но при последних словах Федора Петровича он встрепенулся и, едва тот успел сесть, решительно попросил слова.

— Мне многое тут наговорили. Я… я продумаю все это и попробую разобраться. Но когда говорят, что мой сын какого-то несоветского направления человек… Простите! Этого я не могу принять! Я протестую!

— Но, оспаривая одно, вы должны доказать другое! — заметил директор. — А не считаете ли вы, что несоветский человек при каких-то условиях, на каком-то этапе может превратиться в антисоветского человека? И можете ли вы, сознательный человек, член партии, — можете ли вы, положа руку на сердце, со всею полнотой ответственности, поручиться в этом отношении за своего сына? Вы меня простите за этот вопрос. Но мы с вами взрослые люди, мы знаем — жизнь не игра в бирюльки, жизнь требовательна и иногда сурова. Мы знаем молодогвардейцев, мы знаем Зою Космодемьянскую, знаем Юрия Смирнова, перенесших самые зверские пытки. Мы знаем многие и многие другие великолепные примеры гражданской доблести и мужества. Скажите: уверены вы, что, попав в такое положение, ваш сын с такой же честью и мужеством сохранит достоинство советского человека?

В зале установилась необыкновенная, настороженная тишина. Все затаили дыхание и ждали, что скажет этот, так горделиво вошедший сюда, человек. Но человек этот ничего не решился ответить на поставленный ему вопрос. И все облегченно вздохнули: человек не решился сказать фальшь.

Облегченно вздохнул и директор и только для того лишь, чтобы закрепить эту определившуюся уже победу, сказал:

— Так что, товарищ Сухоручко, отставим в сторону свои обиды и будем смотреть на вещи, как взрослые люди. Готовя детей к жизни в обществе, мы должны воспитывать их в законах, присущих этому обществу… Теперь прошу пригласить ученика Сухоручко.

Вошел Сухоручко, стал на указанное ему место, заложив руки за спину и слегка покачиваясь.

— Ты что качаешься, как мачта в бурю? — спросил директор.

— Это соответствует моему положению! — ответил Сухоручко.

— Бурю переживаешь?

— Мертвую зыбь.

— Вот он! Весь тут ваш сын! — обращаясь к отцу Сухоручко, воскликнула Зинаида Михайловна.

— Стань как следует, Эдуард! — негромко сказал тот.

— Ну, в чем же причина всех твоих неудач и проступков? — спросил Сухоручко директор.

— Я исправлюсь, — ответил тот давно заготовленную фразу, которая, по его мнению, от него и требовалась.

— Готов верить! — сказал директор. — А все-таки: в чем же причина?

Сухоручко молчал, долго молчал. И чем больше длилось это молчание, тем тягостнее становилось взрослым, пожилым, а частью и седым людям, которые собрались здесь, тратили на него силы и которые ждали от него сейчас какого-то проявления мысли, сознания. И, как бы выражая это общее настроение горького разочарования, директор сказал:

— Меня поражает твое молчание. Ну, неужели ты ни о чем не задумываешься? Ни об учении, ни о жизни, ни о своем будущем, ни о том месте, которое ты думаешь занять в общей борьбе народа?

— Ты скажи откровенно, Эдуард! В чем дело? — попробовал подбодрить отец сына.

Сухоручко опять помолчал, снова начал было качаться, но остановился, посмотрел по сторонам, избегая, однако, глядеть на учителей.

— Отчасти была моя вина… — пробормотал он наконец.

— В чем? — спросил директор.

— Несознательно относился к работе…

— Это отчасти. А еще что?

Но как ни старался директор вытянуть из него хоть что-нибудь разумное и членораздельное, Сухоручко так ничего толком и не сказал.

— Ну, что будем решать? — спросил директор, обращаясь к собранию. — Есть предложение: за систематическое дезорганизующее поведение в классе ученика Сухоручко из школы исключить.

— Алексей Дмитриевич! Можно? — Полина Антоновна поднялась. — Здесь, за дверью, находится секретарь комсомольского бюро нашего класса Борис Костров. Если вы разрешите, я бы просила заслушать его.

— Зачем это? — раздался чей-то недоумевающий голос.

— Случай несколько необычный, но… попробуем! — согласился директор.

Полина Антоновна позвала Бориса. Он вошел внешне спокойный, хотя в душе очень волновался, и, получив слово, сказал:

— Мы, комсомольское бюро девятого класса «В», просим педсовет…

— Педагогический совет, — поправил директор.

—…просим педагогический, совет, — не смутившись, продолжал Борис, — не исключать ученика Сухоручко, дать ему возможность исправиться. Мы берем его на свою ответственность и обещаем ему помочь.

— А вы сознаете свою ответственность за это? — спросил директор.

— Да, сознаем.

— Каково будет мнение педагогического совета? — директор обвел взглядом присутствующих.

— Я думаю, это нужно решить в отсутствие учеников, — заметил Сергей Ильич.

— Решено, — согласился директор. — Вы свободны! — сказал он, посмотрев на Бориса и Сухоручко.

Когда тот и другой вышли, с места вскочила Варвара Павловна, учительница географии.

— Я не понимаю! До каких пор мы будем нянчиться с такими типами, как Сухоручко!

— Призываю вас к порядку, Варвара Павловна. Об учениках нужно говорить, как об учениках, — заметил директор.

— Виновата! Оговорилась! — призналась тут же Варвара Павловна и взволнованно провела рукою по раскрасневшемуся лицу. — Но ведь это немыслимо! Мы же в конце концов тоже люди, с нервами, с болезнями и с ограниченными силами, люди часто пожилые, уставшие. И вот молодому, упитанному Митрофанушке — так-то, я думаю, можно сказать? — разрешается безнаказанно мотать нам нервы, издеваться над нами, наконец, совершать преступления… Подделка справки — это же подлог, преступление! И вместо того чтобы привлечь его к ответственности, Полина Антоновна разыгрывает здесь перед нами какую-то романтическую мелодраму с подставными фигурами. Я не понимаю этого!

Маленькая, кругленькая, она стояла в воинственной позе и сердито смотрела на Полину Антоновну. Было похоже, что она собирается дать ей большой и настоящий бой. Но Варвара Павловна неожиданно села и уже с места повторила:

— Не понимаю!

Тогда поднялся Владимир Семенович. Сняв пенсне и держа его перед собою, он проговорил:

— Варвара Павловна выступила несколько экспансивно, но, с одной стороны, правильно. История с учеником Сухоручко приняла у нас действительно неправомерно затяжной характер.

— А разве с ним с одним? — раздался чей-то голос с верхних скамей.

— Не с ним одним! Согласен! — Владимир Семенович повернул в ту сторону свое пенсне. — Но в данном случае мы говорим о Сухоручко. И вот я думаю: а что, если мы такого молодого человека сегодня исключим из школы, поставим его вне коллектива? Я представил себе это и усомнился. В другом случае это, может быть, нужно было сделать, и я бы голосовал за исключение. Но в данной ситуации… Здесь я не согласен с Варварой Павловной, с ее иронией относительно мелодрамы и прочего. Мы все знаем Полину Антоновну, и я очень уважаю ее педагогическое умение. И если она берется, если ее ученический коллектив, в который я тоже верю, берется еще поработать с этим молодым человеком, — я думаю, у нас нет никаких оснований отказывать им!..

— Да разве дело здесь в одном Сухоручко? — возразила ему Анна Дмитриевна. — Разрешите вам сказать, что я в своем классе тоже обнаружила фальшивую справку из той же самой поликлиники, и ученик сознался, что он достал пустой бланк у того же Сухоручко, выменял на что-то. У меня о Сухоручко и родители говорят. Он стал знаменитостью школы, на него смотрит самая отсталая и неорганизованная часть наших учащихся. И если мы спустим ему, это отзовется везде — и у меня, и в любом пятом или шестом классе. Значит, все можно!

Много еще говорилось и за и против сделанного Борисом предложения, пока наконец директор не подвел итоги всему в своем заключительном слове.

— Я понимаю, товарищи, всю сложность решения этого вопроса, но за частными мотивами не будем забывать общего и принципиального: все ли нами сделано по отношению к данному ученику и все ли возможности использованы? Можно возмущаться, можно опасаться, но нельзя игнорировать факт вмешательства детского коллектива. Поэтому я предлагаю: удовлетворить ходатайство комсомольского бюро девятого класса «В» и меру исключения из школы по отношению к ученику Сухоручко сегодня не применять.

— До первого нарушения! — добавил Сергей Ильич.

— До первого нарушения! Согласен! Другие предложения будут?

Других предложений не было.

Но Сухоручко понял это по-своему — как послабление, Как продолжение «игры в бирюльки» — и очень скоро забыл о сделанном ему предупреждении.

С начала года в школе был установлен такой порядок: при входе в школу каждый ученик должен был предъявить дежурному свой табель. Первое время такой порядок соблюдался строго, потом внимание к нему ослабело. На последнем педсовете директор снова напомнил о нем. Начались новые строгости и новые недоразумения.

Сухоручко как-то раз забыл табель и попытался обойти контроль. Но дежурный, ученик седьмого класса, задержал его. Сухоручко попробовал вырваться, однако дежурный, один из лучших учеников в школе, только что принятый к тому же в комсомол, решил не сдаваться. Сухоручко, отбиваясь, ударил его локтем в нос. Подоспевший дежурный учитель увидел такую картину: семиклассник с окровавленным носом вцепился в рукав отбивающегося от него Сухоручко, другие семиклассники хватали Сухоручко за руки и не давали ему уйти.

В тот же день этот случай обсуждался на учкоме, и приказом директора Сухоручко был исключен из школы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Муж Полины Антоновны частенько подсмеивался над одной чертой ее, выработанной профессией: увидеть какую-нибудь мелочь и вдруг обнаружить в ней неожиданный и скрытый для поверхностного взгляда смысл. Полина Антоновна с удовольствием отдавалась на свободе такому занятию, особенно если дело касалось детей.

…Короткая остановка троллейбуса. В вагон вскакивает остроглазый мальчуган лет десяти и, обернувшись, кивком головы приглашает за собою своего товарища. На лице того — смятение чувств. Ясно, что у обоих приятелей нет денег на билет, и если один перешагнул это препятствие не задумываясь, то другой колеблется: и хочется и колется! Пока он думает, дверца троллейбуса захлопывается — один остается на тротуаре, а другой начинает изыскивать способы обмануть кондуктора и проехать без билета.

И Полина Антоновна думает: «Кто из них прав и что лучше — смелость, переступающая границы дозволенного, или безгрешная, добропорядочная трусость?»

…Вагон метро. Народу мало, и, пользуясь этим, по всему вагону из конца в конец с шумом и смехом бегает развеселившаяся девочка лет пяти. Пассажиры улыбаются, кое-кто заигрывает с нею и переглядывается с ее тоже улыбающейся матерью. А у Полины Антоновны опять мысль: «Хорошо это или плохо? Что это — растущее ощущение внутренней свободы человека или зародыш будущей развязности и бесцеремонности?»

…Полина Антоновна проходит мимо известной в Москве женской школы. Только что кончились занятия. Ученицы группами выходят на улицу. На тротуаре против школы стоят две девочки, очевидно подруги, и разговаривают. Вдруг подкатывает «зис» с белыми колесами и, прошелестев шинами, тормозит. Одна из девочек скрывается за распахнувшейся перед нею дверцей машины, другая, помахав подруге рукою, идет домой пешком. И — новые мысли: «Кому из них лучше будет в жизни? Что растет в душе одной и что — у другой? И что думает отец, посылая свою служебную машину за дочкой?»

…Полина Антоновна едет с мужем в театр. Народу в троллейбусе не так уж много, несколько мест на задних сиденьях свободны. На одной из остановок, едва открылась дверь, раздался звонкий детский голосок:

— А почему не на такси?

— Лезь, лезь! — отвечает молодой женский голос.

В вагон входит красивая, хорошо одетая женщина с мальчиком лет пяти, толстеньким, краснощеким, в меховой шубке из цигейки и такой же шапочке.

— Как медвежонок! — улыбнувшись, кивает на него мужу Полина Антоновна.

Но не успела она это сказать, как мальчик, пока мать берет билеты, громыхая валенками с калошами, проносится мимо нее через весь вагон и, остановившись у передних мест, громко кричит матери:

— Мам! Тут все места заняты!

— А мы вот здесь сядем! — говорит мать, готовясь сесть на свободное место в конце вагона.

— А я там не хочу. Я здесь хочу!

— Не капризничай, Бобик! Иди сюда!

— А я здесь хочу!

— Но ведь эти места заняты. Ты же видишь? — вмешивается Полина Антоновна.

— Так это же детские места! — нисколько не смутившись, отвечает краснощекий медвежонок.

Один из пассажиров молча встает и уступает место. Мальчик садится, разваливается, болтая ногами. Мать подходит к нему.

— Ты не забудь, пожалуйста, про мор-роженое, — говорит мальчик, старательно выговаривая букву «р». — Ты обещала!

— Хорошо, хорошо! Куплю!

Мальчик минуту молчит и потом, глядя на мать снизу вверх, тянет капризным голосом:

— Ма-ам! А я к окошку хочу!

— Ух, милый мой! Ну, иди, иди! — певучим голосом откликается сидящая рядом с ним, у окна, умильного вида старушка в черном полушалке и меняется с ним местами.

— Напрасно, бабушка! — говорит Полина Антоновна. — Это баловство!

— Да что вы! Такой ангелочек!

— А вот ангелочек-то сам сел, а мама как хочет, — возражает Полина Антоновна.

— А мама большая! — поворачивается к ней уткнувшийся было носом в окно «ангелочек».

— А по-моему, дети должны уступать место взрослым.

— Нет! Взрослые ухаживают за маленькими! — убежденно отвечает мальчик.

В вагоне разгорается спор: кто становится на сторону Полины Антоновны, кто — против нее, кто осуждает умильную старушку, кто оправдывает ее, кто обвиняет мать, воспитывающую эгоиста, кто защищает право родителей побаловать своих детей.

— Я всю жизнь в нужде жила, с детства батрачила, на людей работала, сколько обиды перенесла! — горячо говорит пожилая женщина с кошелкой. — И что же, я теперь свою дочку побаловать не могу? Пока силы есть, буду работать, а она пусть учится! И ни к чему ей притронуться не дам, ни к какой черной работе. Чтобы у нее руки грязные были, — нет! Пусть красуется!

— Вот это вы напрасно, совсем напрасно! — возражает Полина Антоновна. — Красота вовсе не в этом заключается! А придет время, ваши силы кончатся и вам не на кого будет опереться.

— Это почему же?

— Потому что подлинная красота человека заключается в том, чтобы служить людям. А ваша красавица, очевидно, растет в убеждении, что все должны служить ей. Это потом отзовется! Человек воспитывается с самого детства. Вот вам пример! — Полина Антоновна указывает на «ангелочка». — Он с этого возраста права свои великолепно знает, а об обязанностях мамаша ему, вероятно, еще ничего не говорила.

— Надо бы еще с такой крошки обязанности требовать! — говорит обидевшаяся мамаша.

— А как же? — Полина Антоновна поворачивается в ее сторону. — У него еще под носом мокро, а его уже научили думать прежде всего о себе. «Я хочу!..»

— А у меня носовой платок есть! — по-своему поняв замечание насчет носа, говорит ей «ангелочек».

Весь вагон смеется…

— И охота тебе вмешиваться в каждый случайный спор! — усмехнулся муж, когда они вышли из троллейбуса.

— Так это же очень интересно! — ответила Полина Антоновна. — Смотри, какой вопрос затронули!

— Что за вопрос? Всегда ребят баловали и будут баловать.

— Дело не в том, что баловали, а нужно ли баловать?

— Мелкий вопрос!

Полина Антоновна любила своего мужа, уважала его и привыкла прислушиваться к его голосу. Но здесь она была с ним никак не согласна.

В театре они смотрели «Три сестры», с Тарасовой, — смотрели уже не в первый раз, и все-таки Полина Антоновна снова с волнением переживала этот чудесный спектакль.

Маша — Тарасова и все хорошее в человеке, все самое светлое, гордое, чистое, казалось, были неразрывны. А рядом — тупое довольство Кулыгина: «Я доволен! Я доволен! Я доволен!»

— Какая сила искусства! — говорила Полина Антоновна, когда они с мужем шли после спектакля по ночной Москве. — Прошло пятьдесят лет, а старая проблема вдруг оживает. «Я доволен!..» Ты заметил, как он противно потирал руки?

— А по-моему, это не старая, это вечно новая проблема! — ответил муж. — Всегда будет развитие, движение вперед, и всегда косное самодовольство, самоудовлетворенность будут врагами этого движения!

Полина Антоновна вспомнила этот разговор, когда прочитала новую повесть о студенческой молодежи. Повесть интересная, светлая, бодрая, и при чтении ее становилось как-то легче дышать. Но постепенно у Полины Антоновны стало назревать сомнение: а так ли это все хорошо? Нет ли где-то поблизости кислородной подушки, создающей эту атмосферу исключительной бодрости?

И подушка обнаружилась.

«Они часто казались нам, взрослым, еще детьми… — пишет автор в лирическом отступлении. — Они шумели на лекциях, иногда опаздывали в университет или наспех готовились к зачетам. Они влюблялись порой легкомысленно. А мы, старшие, снисходительно говорили: «Молодежь, балованная!..» Мы говорили это без досады, потому что баловали их от всего сердца. Баловали щедро, за все те поколения русских детей, которых не баловал никто. Мы баловали их, не боясь, что они избалуются. Мы знали наших детей. И мы никогда не ошибались в них».

Полина Антоновна никак не могла отделаться от ощущения внутреннего протеста, который порождала в ней эта авторская реплика: «Молодежь, балованная!..» Тон, которым сказаны эти слова, настолько противоречил всему ее жизненному опыту, всем выводам из этого опыта, что она не могла удержаться и написала в издательство письмо.

«Я не литератор, я — математик, но, как педагог, я считаю, что у нас с литературой общие цели. Ведь цель и назначение литературы — воспитание людей. Хорошая книга раскрывает перед человеком жизнь, поднимает его до больших чувств и мыслей, помогает осмысливать поведение человека, помогает ему понять и самого себя, хорошие и дурные черты своего характера. И наоборот, всякая ошибка в книге тут же отзывается в сознании людей какими-то неправильными поворотами мысли.

Я понимаю писателей, которым хочется воспеть то прекрасное, что лежит в основе нашей жизни и что растет и зреет на наших глазах, — без возвышенного нет искусства. Но простое воспевание, по-моему, всегда носило пассивный характер. Мало сказать: прекрасное есть жизнь. В жизни прекрасна борьба за прекрасное. И никогда довольство настоящим не было и, пожалуй, не может быть источником большого искусства. Я боюсь высказать еретическую мысль, но мне кажется, что у настоящего писателя рядом с ощущением, с предчувствием и предвидением чего-то очень хорошего и высокого непременно должно быть недовольство — недовольство тем, что есть, во имя того, что должно быть. И писатель, на мой взгляд, не просто певец, а прежде всего — боец, активное начало в жизни и в известной мере двигатель ее. Он должен будоражить мысль, видеть противоречия, ставить вопросы, может быть, не всегда разрешать их, но обязательно ставить и поддерживать в обществе гражданское, святое беспокойство.

Вот почему такая слащавая умильность по адресу нашей «балованной молодежи», которую я уловила в прочитанной повести, такое даже воспевание этой балованности заставляет меня, не только как педагога, но и как гражданку, самым решительным образом возразить автору.

Здесь все неверно! Нельзя «снисходительно» «без досады» смотреть на баловство детей, как это рекомендует автор, и нельзя «не бояться», что они избалуются. Этого нужно бояться, и с этим должно бороться. И совершенно неправильна сентиментальная ссылка автора на прошлые поколения русских детей, которых не баловал никто. Конечно, нельзя забывать о прошлом, но смотреть нужно в будущее. И нужна здесь не умильность, а гражданская дума о молодежи, ее лице, ее характере и ее будущем: кем, какою она должна быть? Она должна быть бодрой и жизнерадостной, но она должна быть и сильной, волевой, жизнеспособной и вдумчивой, она должна не ослабить, а развить и укрепить тот характер, который ей передает старшее поколение.

А на чем воспитывался этот характер? На преодолении трудностей, тягостей жизни. «Человек рождается из его сопротивления среде», — говорил Горький. Именно на этом, при всей трагичности их судьбы, росли прошлые поколения русских людей, давшие миру большие, а порой и великие характеры, которыми наш народ по праву гордится.

Судьба нашей молодежи другая. Ей не приходится идти пешком из Холмогор в Москву за наукой, ей не приходится проходить жестокие горьковские университеты. Сама наука идет к ней навстречу в виде всеобуча. А если говорить о студенчестве, то где это видано, чтобы за то, что юноша учится, ему государство платило деньги? У нас это естественно, это вытекает из всего строя нашей жизни. Но это диалектически может порождать новые противоречия, новые трудности и опасности.

Не будем бояться правды! И тогда мы увидим, что наукой нам сейчас приходится иногда пичкать молодежь, как манной кашей капризного ребенка. Многим из нашей молодежи — и чем дальше, тем их число будет больше — не приходится продираться сквозь колючки жизни и идти по камням, сбивающим ноги в кровь. Но это порождает другую опасность: они привыкают к асфальтированным тротуарам и в буквальном и в переносном смысле этого слова, их захлестывает поток удовольствий, которым они не знают цены. Особенно — городскую молодежь! А мы не имеем права допускать этого! Мы не имеем права развивать в наших детях потребительское отношение к жизни, как к чему-то готовому и легкому! Мы не имеем права допускать, чтобы дети наши или кто-то из детей, вынужденные почему-либо сойти с привычных тротуаров, застряли на первом и даже не очень глубоком ухабе!

Вот о чем нам нужно думать: о том, чем заменить естественно выпадающие трудности жизни в формировании характера нашей молодежи. А что же будет, если мы, балуя детей и, тем более, оправдывая и поощряя такое баловство, прибавим к этому еще уничтожение элементарнейших затруднений?

Дорога выходит на большие просторы, кругом масса света и воздуха. Щедрость любви, и богатство страны, и богатство семьи, и блага жизни, растущие изо дня в день, — ну как тут не дышать свободно, в полную грудь? Как не любить сына? Это так просто и естественно. Как не побаловать его? Это тоже так просто и естественно. Пусть живет и радуется и дышит так же легко и свободно, потому, что жизнь хороша, богата и радостна!

Но где найти границу, за которой все эти блага грозят обратиться во зло?..»

Нет и еще раз нет! Это не мелкий и не частный вопрос. Полина Антоновна видела это хотя бы на примере своего Сухоручко.

Исключение Сухоручко вызвало у нее двоякое чувство. С одной стороны, стало спокойнее — исчез постоянный источник волнений и забот в классе. С другой, в душе, потаенно, появилось ощущение неловкости, точно действительно что-то ею не сделано и недоделано и она в этом публично, во всеуслышание, призналась. Ушел ученик… Конечно, он найдет себе какие-то другие, может быть, лучшие пути жизни, но то, что он ушел от тебя, тревожило душу. И внутренне Полина Антоновна не возражала бы, кажется, даже и против того, чтобы Сухоручко вернулся в класс. Однако настроения эти продолжались недолго. Уже когда директор сдавал документы на Сухоручко в районный отдел народного образования, там встретили его крайне недружелюбно.

— Исключить?

Заведующий роно посмотрел на директора с холодной улыбкой.

— «Не хочет учиться»… — прочитал он выхваченную из папки характеристику. — Как это — «не хочет учиться»? Какое вы имеете основание говорить это? И в конце концов какое право?

Потом раздался звонок из гороно. Там, оказывается, уже воевала Лариса Павловна, доказывая, что исключение ее сына — это месть за ее заявление о непорядках в школе. Опять приехал инспектор, опять копался в журналах, смотрел отметки, допрашивал учителей, опять ходил директор в роно, гороно, в райком партии… И у Полины Антоновны стали назревать другие чувства — возвращение Сухоручко означало теперь победу взглядов, типичных для любителей бумажного благополучия: нет нежелающих, нет неуспевающих — значит не нашли подхода, одним словом, все виноваты, кроме учеников. Нет! Теперь она никак не хотела возвращения Сухоручко!

Но зависело это уже не от нее, и дней через десять директор объявил Полине Антоновне, что Сухоручко придется допустить к занятиям.

— Как же его встречать? — узнав об этом, хмуро спросил Игорь Воронов. — С оркестром или без оркестра?

Такое же впечатление это произвело и на учителей.

— Дело, значит, не в деле, а в отделе! — сострил Владимир Семенович.

А Сергей Ильич, сидя в учительской на широком гостеприимном диване возле большого трюмо и держа между пальцами дымящуюся папиросу, тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил:

— И как это у вас иногда получается? Сидит где-то на вышке человек… Ему бы оттуда войсками двигать, бои вести, а он, как Лутоня из сказки, и понимать мало понимает, и нет у него ни собственной мысли, ни страсти, ни вдохновения. Сидит этакий начальник, шумит, гремит, глядя по темпераменту, произносит речи с самыми правильными, самыми проверенными формулировками, а присмотритесь — коллежский регистратор. Сидит и регистрирует, что делается в жизни, и подбирает фактики, чем можно козырнуть при отчете вышестоящему начальству, о чем умолчать, как лучше навести тень на ясный день. И ни до чего ему нет дела, лишь бы только было все ровно и гладко, лишь бы он, Лутоня, был на хорошем счету у начальства и не пошатнулось бы под ним кресло в кабинете за клеенчатой дверью, охраняемой вышколенной секретаршей… А какая это страшная сила: слепая исполнительность, за которой скрывается бесстрастие, холод души и трусость мысли, если человек не делу, не народу служит, а выслуживается! А если еще к этому прибавится нечестность, то и совсем грустно!.. Кругом бурлит море жизни, бьют волны, а он сидит, как монумент на скале, и даже не содрогается!..

Никто не ответил на этот монолог, да Сергей Ильич вряд ли и ждал какого-либо ответа: он в раздумье сидел на диване, опершись локтями на широко расставленные колени, и забытая папироса уже не дымилась.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Так всегда: сначала, как в тумане, неясные контуры будущей жизни, — не вдруг запоминаются фамилии, не сразу проясняются характеры и завязываются узлы человеческих отношений. Потом эти узлы стягиваются все туже и крепче, один за другим возникают вопросы и, переплетаясь между собою, создают ту сложную, часто путаную, но всегда интересную картину жизни класса, в которой нелегко разобраться, если не жить ею и в ней. И вот уже она, эта жизнь, становится частью твоей жизни, и судьба того или иного ученика становится предметом твоих дум, забот и радостей.

Так Полина Антоновна думала теперь не только о Сухоручко или Васе Трошкине, но и о Феликсе, о Вале Баталине, о Борисе Кострове и о каждом из своих тридцати трех бывших «воробышков», ставших уже молодыми людьми. Каждый из них был своего рода проблемой.

Одной из таких «проблем» был Рубин.

Полина Антоновна наблюдала за ним в тот решающий момент перевыборного собрания, когда объявляли результаты голосования, — как он встал, точно хотел тут же выйти, хлопнуть дверью. Но хлопнуть дверью не хватило духу, и Рубин остался, чего-то выжидая, — очевидно, того, чтобы выйти вместе со всеми, в толпе. А ребята поднимались не сразу, переговаривались, как вчера, как всегда, точно ничего не произошло, ничего не изменилось. Но Рубину не с кем было перекинуться словом: то ли ребята его избегали, то ли самому ему было неловко. Потолкавшись среди них, он пошел вместе с ними — в общей толпе, но один…

Таким демонстративно одиноким он продолжал держаться несколько дней, всем своим видом показывая, что ему на все наплевать. Полине Антоновне претила эта черта человеческого характера — непокорливость и не знающее границ самомнение. Потом Рубин резко переменил тактику: у него вдруг обнаружилась дружба с Мишей Косолаповым, дружба, которую никто не понял, настолько это были разные люди; он стал заговаривать с другими ребятами, вольно вести себя на уроках и даже пробовал подсказывать — быть как все!

В конце концов на него даже появилась карикатура в стенгазете: «Бестроечник на уроках». На ней трижды был изображен Рубин, изображен очень правдоподобно, с его высокомерными бровями и сосредоточенным, угрюмым взглядом: на литературе он читает историю, на истории — химию, на химии — литературу. Под последним рисунком стояла подпись:

«По окончании недели — смотри сначала».

Рубин сделал вид, что не заметил этой карикатуры.

Первой на все это обратила внимание Зинаида Михайловна.

— Полина Антоновна! А вы следите за Рубиным?

— А что?

— По-моему, он очень переживает.

— Ну и что ж? Пусть переживает!

Зинаида Михайловна промолчала, но на другой день заговорила вновь:

— А не кажется вам, что вы слишком суровы к Рубину?

— Что же мне, с коллективом его мирить? — не уступала Полина Антоновна.

— Может быть, и помирить! — стояла на своем Зинаида Михайловна. — Я не знаю, как вы его понимаете. Мне лично не хотелось бы подходить к нему упрощенно и считать его простым, мелким себялюбцем. Это гордый и сложный юноша, которому пришлось пережить трудную полосу в жизни. Я бы его поддержала.

В учительской завязался вокруг этого общий спор, но Полина Антоновна ожесточилась на Рубина и упорно считала, что полученный урок он должен сам пережить и сам найти пути примирения с коллективом. И только история с вечеринкой показала, что она не совсем была в этом права. Парень действительно перенес тяжелую ломку, крушение горделивых помыслов, ложных замашек и растерялся: «я — никто», «я — такой же, как все». Отсюда потуги на фамильярность, участие в глупой пирушке, хотя бы для вида, за шахматной доской, но лишь бы заполнить ту пропасть, которую он ощутил вдруг между собой и товарищами; отсюда, очевидно, и неожиданная, странная дружба с Мишей Косолаповым, которая говорила о тем же — Рубин тянется к людям. Да, Зинаида Михайловна несомненно права: парень растерялся на крутом вираже, и ему нужно помочь.

Поэтому, когда стали формировать «Совет дружбы», Полина Антоновна первым назвала его.

— Не подойдет! — категорически заявил Игорь. — Дружить с девочками должны крепкие ребята, на которых можно положиться.

— А что же, на Рубина нельзя положиться? Принципиальный парень! — заметил Борис.

— Говорить о принципиальности — это еще не значит быть принципиальным, — с той же категоричностью возразил Игорь. — Был секретарем — поучал, командовал, а получил по рогам — теперь себя обнаруживает.

Игорь вообще все больше и больше нравился Полине Антоновне. С тех пор как его выбрали старостой, порядок в классе стал заметно крепнуть. Игорь подтягивал дежурных, но когда увидел, что Миша Косолапов сам подбирает валяющиеся на полу бумажки, пренебрежительно сказал:

— Метла ты, а не дежурный! Зачем сам подбираешь? Заставь того, кто насорил!

На классных собраниях он подводил краткие и точные итоги: как прошла неделя, кто как дежурил, как сидели на уроках, кто и в чем провинился. Говорил прямо и резко. Между мыслью и делом у Игоря вообще была тесная и непосредственная связь: решил — сделал, сказал — выполнил. Ничего промежуточного! Полагается выходить на перемене из класса — выходи! Не выходишь — нужно вытащить. Это была очень хорошая черта, хотя она иногда переходила в излишнюю прямолинейность.

Эту прямолинейность отметила она и здесь. Полину Антоновну не смущало, что Игорь так решительно возражал против ее предложения, — это, скорее, радовало. Смущало ее отсутствие гибкости. Борис, тот понял ее и поддержал: «Ну, не выбрали его в бюро, проучили — хорошо! А получается, что мы забыли о нем, он у нас теперь никакой общественной работы не ведет». Но Игорь упорно стоял на своем, и только после больших, затянувшихся споров решили: назначить Рубина, как это было названо в шутку, главой делегации мальчиков в «Совет дружбы».

Рубин взялся за дело энергично и на следующем же заседании совета предложил план работы. План был конкретный, деловой и с небольшими поправками был принят девочками. Одним из первых мероприятий по этому плану была экскурсия в Третьяковскую галерею. Рубин и здесь проявил себя с неожиданной стороны — он сам съездил в галерею, договорился об экскурсии, и в назначенное воскресенье оба класса собрались в условленном месте, у памятника Гоголю.

Оттуда до Лаврушинского шли пешком. Шли общей гурьбой, мальчики и девочки, иногда порознь, иногда вместе. Остановились на мосту, смотрели на Кремль, — он отсюда особенно хорош, весь как на ладони. Вот о чем-то заспорили, вот чему-то засмеялись. А потом как-то само собой выделились две пары — Саша Прудкин с Юлей Жоховой и Сухоручко с Ниной, — выделились и пошли вперед. Еще квартал, и они уже идут под ручку.

— Пошли! — услышала Полина Антоновна девичий неприязненный шепот.

— Эй, вы! Что ж вы отрываетесь? — крикнул Рубин ушедшим вперед парочкам.

Те остановились, — сначала так же, держась под руку, потом, видно, поняли, что это не совсем ладно перед лицом товарищей, высвободили руки и пошли в общих рядах.

Правда же, это стоит диспута о дружбе и товариществе!

Экскурсию эту использовали лучше, чем когда-то совместный поход в театр: после нее собрались и поделились впечатлениями.

На этом обсуждении Борис еще раз отметил Таню Демину.

Самому ему экскурсия дала очень много. В Третьяковской галерее он бывал и раньше. Ходили они туда еще из прежней школы — не то в шестом, не то в седьмом классе. Но от того посещения у него ничего не осталось — ребята шумели, объяснений экскурсовода не слушали и в конце концов разбежались кто куда. Единственное, что запомнилось Борису от того раза, была репинская картина «Иван Грозный и его сын». Бориса поразили безумные глаза Ивана Грозного и кровь, бьющая из-под его пальцев, старающихся зажать рану на виске царевича.

Потом, как-то раз в воскресенье, Борис ходил в галерею с отцом. Отец отнесся к этому с обычной своей серьезностью и основательностью. По-видимому, он решил осмотреть все, начиная с древних икон с какими-то темнолицыми морщинистыми святыми. Но это ему самому скоро надоело, и в следующих залах он прошел, почти не задерживаясь, мимо портретов различных царей, генералов и разряженных женщин с открытыми плечами. И только потом, когда попадались интересные картины, он останавливался, долго рассматривал их, стараясь сказать при этом Борису что-нибудь поучительное. Так он показал ему на перовскую «Тройку» — двух мальчиков и девочку, везущих зимой на санках обмерзшую кадушку с водой, — и сказал:

— Вот как ребятам-то раньше жилось!

Борис много слышал о жизни детей в прошлом, читал «Ваньку Жукова», и картина Перова не произвела на него большого впечатления.

Теперь же, после экскурсии в Третьяковскую галерею с девочками, после подробных объяснений экскурсовода, Борис многое увидел как бы заново. Как богата, как разнообразна жизнь! Как удивительны судьбы людей!..

«Петр и Алексей»… Петр — воплощение громадной моральной силы, за ним — народ, государство. Опустив глаза в землю, стоит перед ним Алексей — полное ничтожество и слабость. Борис спросил экскурсовода: какой момент разговора изображен на картине — начало его или конец? Борису казалось, что начало. Но потом он всмотрелся лучше и увидел брошенный на пол лист бумаги, забытое в чернильнице гусиное перо, гневный взгляд Петра. «За мое отечество и людей себя не жалел и не жалею. Как я могу тебя, непотребного, пожалеть?» — приводит экскурсовод объясняющие этот взгляд слова из письма Петра изменнику-сыну.

В картине «На миру» целый рассказ о крестьянской жизни. По одной спине сидящего задом к зрителю крестьянина видна вся безнадежность положения бедняка в его тяжбе с деревенским богатеем. «Нет, брат, плетью обуха не перешибешь!» — так перевел на простой язык «выражение» этой спины экскурсовод, дававший объяснения ребятам.

Борис жадно слушал эти объяснения, и ему непонятна была приглушенная болтовня Юли Жоховой или глупая игра Юры Усова и Юры Урусова: они делают вид, что слушают экскурсовода, а сами втихомолку стараются наступать друг другу на носки ботинок. Борис только что хотел остановить расшалившихся деток, как Игорь, подскочив к ним, скрипнул зубами и окатил их неистовым взглядом.

— У-у!.. Несчастные!

Вот небольшое полотно Максимова. Маленький флигелек в зеленых кустах сирени. Свежее, летнее, только начинающее разогреваться утро. У крыльца — чаепитие. Старая барыня в пышном чепце, собака у ее ног, а по другую сторону чайного столика маленькая старушка, медленно перебирающая вязальными спицами. Что можно сказать об этой томно вытянувшейся в кресле сухой и длинной фигуре отживающей свой век барыни? У нее — «все в прошлом!» Воспоминания об этом прошлом заставили закрыться ее глаза, порозоветь ее старые щеки. Вспоминает ли она о своей молодости, о былом богатстве, о том далеком времени, когда она блистала красотой в Петербурге, а может быть, и в Париже?.. Но суровым приговором ей стоит невдалеке старый заколоченный барский дом. Обрушились каменные ступени, заросли аллейки, засохли вокруг деревья. Все в прошлом!..

А вот еще страшный памятник прошлого: разрушенный город, засохшие деревья, пустыня, среди пустыни — пирамида черепов, а надо всем этим жестокое южное небо и во́роны. «Апофеоз войны»… Апофеоз смерти и разрушения! Под картиной на золоченой раме надпись:

«Посвящается всем великим завоевателям, прошедшим, настоящим и будущим…»

Сам того не замечая, Борис выделял картины, в которых были люди, страсти, мысли и столкновения. И с тем бо́льшим удовольствием он слушал, когда на обсуждении Таня Демина говорила о том, в чем, как казалось ему, не было большого содержания, — о пейзаже, о Левитане и Шишкине.

…Если посмотреть с пригорка на далекий осенний березовый лесок, на маленькую речушку возле него и на неровные, пожелтевшие ее берега, перед глазами предстанет золотая осень с ее чудесными березками, ясным небом. Светлая, радостная, она будет манить к себе…

Посмотришь на другую картину — и станет жутко, холодно. Небо пасмурное, мрачное, кусты неясными темными купами обступили берег. Заросшая плотина, три массивных бревна, мостиком перекинутых через омут, темная, пугающая вода… Может быть, здесь жил старый колдун-мельник или в этот омут бросилась бедная Наташа?..

…А вот шишкинская рожь, — золотое море, колоски, колоски, насколько хватит глаз. Придорожные камешки, травинки, былинки. Посреди поля — старые могучие сосны со всеми их веточками, чешуйками. И так жарко в поле, и так хочется идти и чувствовать, как тебя задевают литые колосья!.. Переведи глаза — и перед тобою лесные дебри. Кора могучих деревьев обросла мхом. Он густым и мягким покровом укрывает поваленные стволы: наступи ногой — и провалишься в трухлявое дерево. И кажется, там, за деревьями, и должна где-то притаиться избушка на курьих ножках.

— Я люблю Левитана, люблю Шишкина, — сказала Таня, — за то, что они дают мне возможность заново переживать природу, учат любить ее. А это, мне кажется, самое главное в искусстве…

Борис слушал ее и удивлялся: как она интересно поняла эти картины!

Хорошая она девушка, Таня!..

* * *

А все-таки это очень тяжко — разочароваться в человеке! И как-то немыслимо даже сразу принять, что такое совершенное воплощение света и жизни может оказаться просто легкомысленной и пустой девчонкой…

Так не мог этого принять и Валя Баталин. То, что произошло с Юлей Жоховой на пирушке, казалось ему чем-то невероятным — случайностью, ошибкой, за которую нужно не добивать человека разными допросами, а поддержать, помочь и ободрить его. В этой роли утешителя Валя и видел сам себя. Он представлял себе бесчисленные варианты встреч с Юлей, разговоров, задушевных бесед, в результате которых она все поймет, осознает и назовет его своим другом.

Но ничего этого не было. Валя долго не видел Юлю после того заседания, на котором разбирался вопрос о пирушке, а когда встретил ее, она была весела и беспечна, будто ничего не произошло в ее жизни, будто не она стояла перед целым собранием с красными, как у кролика, глазами и плакала.

Однако Валя не переставал мечтать о том, что он все-таки встретится с нею и поговорит о чем-то хорошем и важном. Но не было и этого. Он не встречался с нею, не говорил, а когда встречался, она не обращала на него внимания. Он выследил, где она живет, и часто ходил по ее переулку в тайной надежде встретить ее. Но когда он в конце концов увидел Юлю у ворот ее дома, она была в большой компании и едва кивнула Вале.

На экскурсии в Третьяковскую галерею он все время следил за ней, выискивая случай заговорить, и наконец заговорил по поводу репинского портрета светской красавицы и ее холодной, надменной полуулыбки. Ей, этой красавице, Валя противопоставил другой, висящий рядом, портрет пианистки с вдумчивым, самоуглубленным взглядом. Но Юля ответила что-то невразумительное, отошла, а через минуту уже болтала с Сашей Прудкиным и чему-то смеялась, морща свой маленький, усеянный милыми веснушками носик…

Все это переплеталось с событиями семейной жизни и создавало клубок сложных переживаний очарования и разочарования, обиды и грусти, в которых не могла разобраться его мятущаяся душа.

Приехала опять ялтинская тетя Женя, только без Сонечки. Начались бесконечные разговоры о разводах, уходах мужей, страданиях не приспособленных к жизни брошенных жен и наказаниях неверных мужей, покинувших свои семьи. Тетя Женя не понимала пассивного терпения своей сестры, называла ее дурой и грозила всяческими карами отцу.

— Мы ему покажем! — говорила она.

Но «показать» ничего не удалось — отец уехал в командировку, а тетя Женя вернулась в Ялту. Однако ее приезд не прошел даром: мать была теперь настроена более решительно, и когда приехал отец, у них опять начался тяжелый разговор. Поздно вечером, приподнявшись в своей постели на локте, Валя с напряженным вниманием прислушивался к голосам, раздававшимся из комнаты родителей, стараясь понять, что там происходит. Мать ради приезда угостила отца — поставила бутылку вина, а когда отец выпьет, у него развязывается язык. И теперь мальчик улавливал грубые, жесткие ноты в его голосе, слышал издевательские реплики, которыми отец глушил всякую попытку матери что-то сказать и выяснить. Мать нервничала, злилась, она стала упрекать отца, грозить, но в ответ раздался окрик:

— А что ты грозишь?.. Подумаешь! Что ты мне сделаешь? Захочу и уйду и… — тут послышалась самая грубая ругань.

Валя не помнил, какая сила подняла его с постели и толкнула к двери, ведущей в комнату родителей. В одних трусах, без очков, взлохмаченный, он распахнул дверь.

— Ты что же?.. — крикнул он отцу. — Как ты с мамой разговариваешь?..

— Те-те-те-те! — глядя на его несуразную фигуру, проговорил отец. — Вот еще явление! — А потом скомандовал: — Вон отсюда, щенок!

— Щенок?.. Какой я тебе щенок! — у Вали перехватило дух. — Какой я тебе щенок?.. А если я щенок, то ты… то ты…

— Валюшка, не нужно! — крикнула мать, испугавшись, что какое-то непоправимо дерзкое слово сорвется с уст сына.

Валя с трудом мог вспомнить, что было потом. Но когда он лежал уже опять в своей постели и мама подошла к нему, поцеловала его, он неожиданно и порывисто обнял ее за шею.

— Мама! Я с тобой останусь до конца!

Валя чувствовал, что никогда он не забудет этой ночи и того дикого порыва, который ему пришлось пережить. Робкий всегда, тогда он готов был избить отца, даже задушить его. Так кто же он в самом деле — отец или не отец? Да и человек ли он? И к тому же — партийный. Партийный человек должен быть образцом и примером. А каким он может быть образцом и примером, если он так мучит маму, если он просто эгоист, забывший о своем долге, беспринципный человек с низменными чувствами? И если теперь Вале придется с ним говорить, то он поставит перед ним два условия.

На формулировании этих условий Валя заснул. Утром его разбудил яркий свет и голос отца. Больно было смотреть спросонья на игру солнечных лучей, проникших во все уголки комнаты, — приближалась весна, и солнце врывалось в окно настойчиво и требовательно. На столе с вечера не прибрано, пыль, крошки, форточка закрыта, а на улице воздух совершенно прозрачный. Раствори только форточку — весна хлынет сюда, в эту неустроенную комнату с такой неустроенной человеческой жизнью.

Напротив, у дивана, стоит отец. Он нагнулся над ним, худой, помятый, и одежда на нем тоже измятая, обвисшая, — он играет с котом Бо-Бо. Оба вошли в азарт, кот шипит, бросается на руку, глаза у него безумные. А отец продолжает его дразнить:

— А где, где тут такой-сякой Бо-Бо? Держите его!

Кот, схваченный за лапу, визжит, потом вырывается и стремглав бросается с дивана под кровать, а отец топает ногами вслед ему. Скрипят половицы.

Вале становится тошно, он делает вид, что спит. Эх, жить бы одному, свободно! Сейчас бы вскочил, распахнул окно, сделал зарядку, умылся. А тут — разве можно все это? Сколько раз он собирался делать зарядку! Бывало и делал, пробовал, но эта теснота, скрипящие половицы, присутствие отца — все это отбивало охоту.

Валя пролежал еще минут пятнадцать, мать принесла из кухни завтрак, и только тогда он быстро вскочил.

Завтракали, как всегда, молча, насупившись. Коту, общему любимцу, разрешалось сидеть на углу стола. Все, начиная с мяса и кончая конфетами и яблоками, отец давал понюхать коту, и если тот изъявлял желание чего-нибудь отведать, отделял кусочек и ему.

Так и сейчас — отец отломил кусочек булки и положил перед носом кота, но тот только тряхнул лапой, что, очевидно, означало: «Ешь сам!»

— Дурак усатый! — рассердился отец и ударил кота по носу.

Кот отошел к матери и стал тереться о ее руку. Она взяла его на колени и прижала к груди.

— Мой хороший Бошенька! Милый! Вот единственное существо на свете, которое меня любит, — говорила она.

Завтрак окончен. Мать стала мыть посуду, а отец, куда-то собираясь идти, стал одеваться. Потом он молча, как-то боком выскользнул в дверь, и мать тяжело вздохнула ему вслед:

— Постоялец несчастный! До чего себя довел!..

Затем она прибрала комнату, открыла форточку, подмела пол. Стало веселее. Убравшись, она села заниматься стенографией, которую теперь стала изучать. Валя подсел к ней, он тоже когда-то интересовался стенографией. Главное в ней — быстрота, живость, как раз то, чего не хватает матери. Он это знал и не очень верил в ее успех, но для нее это выход из того тупика, в котором она оказалась: она уже мечтает о больших заработках.

Мать медленно писала под его диктовку. Руки, привыкшие мыть, чистить, стирать, скоблить, нетвердо держали перо и неуверенно выводили мудреные закорючки. Потом взялись за синтаксис, и здесь она уж никак не могла справиться с согласованием и управлением. Валя терпеливо объяснял ей, что и к чему, а она не могла понять, не могла думать и смотрела на него глазами пятиклассницы, не выучившей урока.

А все-таки Валя был рад, что мама надумала идти на курсы стенографии. Тяжело ей теперь будет учиться в сорок лет, но все лучше, чем жить так. Полина Антоновна правильно говорит: ей нужно становиться на собственные ноги. Пусть учится. Валя готов помочь ей в чем только можно.

А потом, как всегда, разговор с самим собою в толстой тетради с клеенчатым переплетом:

«Как же это так получается? Есть у нас старая карточка: папа и мама в молодости, когда меня еще не было. Папа сидит, а мама стоит рядом с ним — тонкая, стройная, красивая. Вероятно, папа ее тогда любил. А теперь он говорит, что любит какую-то другую женщину, насвистывает веселые мотивы, а ведь он почти старик, худ, слаб, страшен. Это меня больше всего бесит — грешно насмехаться над таким благородным чувством, как любовь!

Может быть, это нехорошо, но я последнее время очень много думаю о любви. Да, вероятно, и не я один. По-моему, вопросы любви больше всего волнуют людей, — может быть, даже больше всего остального. Одних волнуют, потому что они сами любят, других, — потому что хотят любви, но ее нет или их не любят.

Встретился с Толькой Волковым, с которым я когда-то играл в шахматы без фигур. Он кончает техникум, нарядился, отрастил усы, кажется совсем взрослым парнем. Поговорили. Разговор оказался для меня очень интересным, вот его суть: он на женщину смотрит как на женщину, а не на человека, любви не понимает. Он считает, что любовь — это значит ходить с  н е й  под ручку, шептать ей на ушко разные словечки и другое, чего мне не хочется повторять. Одним словом, он признает только наслаждение. Я стал спорить, но он снисходительно засмеялся и назвал меня тяжелым человеком.

— Чудак ты просто — и все! — сказал он. — Ты думаешь, они святые? «Ах, ах! Не тронь меня! Ах, нахал! Ах, зачем вы?» А на самом деле только представляются!

Как это грубо, бедно! И как еще много таких слепых людей, не живущих внутренней, моральной жизнью. Я не знаю, может быть, я действительно тяжелый, чудной человек, но… Буду верен основному принципу моего дневника: ни слова лжи и фальши перед самим собой! Приходят и мне грешные мысли на эту тему, рисуются иногда соблазнительные и очень смутные, неясные картины. Но это — «вообще», и это — там, внутри. Там же происходит критика и борьба, и все это я немедленно стараюсь подавить. Я стыжусь этого.

Когда же я мечтаю о реальных девочках, то в этих мечтах моих нет ничего дурного. Я даже не могу допускать этого, это — кощунство, это ни с чем не вяжется. Меня влечет к ним, мне просто приятно думать о них, ощущать при этом какое-то особое, тревожное и в то же время сладкое чувство, когда вдруг замрет сердце или, кажется, обольется кровью. Мне хочется быть тогда рядом с девочкой, разговаривать с ней о каких-то особых больших вопросах, танцевать с ней и, самое большее, куда распространяются мои мечты, — обнимать ее. Я не верю в реальность, в осуществимость этого, но мысли продолжают жить, не уходят, и душа находится в таком состоянии, точно ты засыпаешь и приятные, сладкие грезы окутывают тебя.

Что это? Любовь или что-то еще? Не знаю!

Вот я иду по Садовому кольцу. Рядом со мной тоже идут люди, проносятся машины, но я их плохо замечаю. В голове вихрем кружатся мысли. Они подобны живым существам, которые куда-то карабкаются, падают и дерутся, каждая кричит что-то свое, эгоистическое и неразумное, доказывая свое собственное преимущество и отказываясь слушать других. Так продолжается долго, — беспорядок растет, усиливается. Наконец одна мысль — очень сердитая — поднимается и приказывает: «Довольно личного!» Эти логические слова водворили некоторый порядок, все остальные мысли притихли и как бы поднялись куда-то высоко-высоко вверх и оттуда принялись наблюдать: что будет?

Тогда появилось страстное желание взять под руку умную и красивую девушку, идти с ней и беседовать о серьезных и важных вещах, поднимаясь над всеми окружающими «обычными» существами, жаждущими веселья и наслаждений, бросая на них презрительные взгляды.

Но вдруг я ловлю себя на том, что девушка, с которой я веду идейный разговор, непременно должна быть красивой. Это открытие вдребезги разбивает о скалу эгоизма все мои благородные идеи, все летит прахом!

Вот кончилась заграничная кинокартина — о любви. В толпе я выхожу из зала, прислушиваюсь, что говорят кругом.

Идут две девушки. Одна, с выщипанными, подкрашенными бровями, делает недовольную гримасу:

— А она совсем некрасива. Как мартышка!

За ними важно шествует полная дама с лисой на шее и, захлебываясь, говорит своей приятельнице, может быть, соседке по квартире:

— Он мне сначала совсем не нравился, а потом все больше и больше стал нравиться, и под конец…

Все говорят о видимости любви, и никто не говорит о том, что́ есть любовь.

Что же такое любовь? Нет, это, конечно, не то, что в кино, хотя публика и довольна: встретились, полюбили, обнялись, поцеловались. «Ах, как ты хороша!» — сказал он. «Милый! Я вся твоя!» — ответила она. И нет в их любви содержания, мысли, и не видно, будут ли они любить друг друга дальше. Такая любовь не внушает веры в себя, в свою глубину и долговечность, она кажется приятным времяпрепровождением. А разве этого нужно искать в любви?

Любовь должна длиться не два часа, как на экране. Я знаю о несчастной, о поруганной любви: читал об этом, слышал, наблюдал — она у меня перед глазами, — немного пережил и сам. Как это должно быть тяжело и мучительно! И в этом, вероятно, самое главное: как пронести любовь через всю жизнь? Это, наверно, очень трудно! Постепенно люди привыкают друг к другу, изучают один другого, и хуже всего, когда изучат до конца. Тогда они надоедают друг другу, между ними неизбежен разлад. Чтобы любовь жила до конца, ее, очевидно, нужно как-то двигать вперед, чтобы она развивалась вместе с движением всей жизни. А бывает ли так?..»

Бесконечное количество бесконечно трудных вопросов. В них совсем можно было бы заблудиться, если бы не школа, не ребята, не множество дел и событий, которые отвлекали от неразрешимых проблем. Одна за другой появлялись в стенгазете статьи Вали: «Комсомольцы нашего класса», «О принципиальности», «О комсомольском долге», «Маленькие люди», «О хорошем и нехорошем», «Дружба в нашем классе», «О тех, кто виноват», «О тех, у кого слово расходится с делом» и другие, поднимающие тоже большие и важные темы.

Но теперь этого ему казалось мало. Сокровенной мечтой его было теперь издание общей, совместно с девочками, газеты. Это предложение Вали нравилось и той и другой стороне, кроме, пожалуй, Игоря, и особенно нравилось Полине Антоновне. Оно говорило ей о многом: и об «ответной волне», и о новых сторонах в характере Вали Баталина, и о возможностях подлинной, деловой дружбы.

Когда Полина Антоновна начинала свою работу по сближению двух классов, Варвара Павловна, учительница географии, сказала ей:

— И охота вам еще эту обузу на себя брать! Перевлюбляются они, тем дело и кончится… Пробовала я — одни неприятности!

Действительно, дружба с девочками возникала и раньше, в других классах, но, лишенная пристального внимания, она или быстро прекращалась или вырождалась в легкомысленное ухажерство. Так именно обстояло дело и у Варвары Павловны. Полина Антоновна знала об этом и, приступая к новому делу, имела в виду эту ее ошибку. История с пирушкой была как раз тем поворотным пунктом, в котором она дала бой легкомыслию и ухажерству. Дружба принимала более организованные и содержательные формы, и издание совместной газеты было первым тому доказательством.

Однако с этим изданием было так много вопросов и трудностей, что Валя с его практической неприспособленностью заранее перед ним пасовал. Он пробовал, правда, разговаривать с девочками — Леной Ершовой, Людой Горовой, но договориться ни о чем не мог.

Помощь пришла с той стороны, откуда он ее меньше всего ожидал — от Рубина. За организацию экскурсии в Третьяковскую галерею он получил благодарность на классном собрании и теперь, к большой радости Вали, поставил на «Совете дружбы» вопрос о совместной газете. Спорили долго. Как часто, например, выпускать газету? Девочки предлагали — раз в четверть, но какая же газета раз в четверть? Потом они согласились на раз в месяц. Но выпускать каждую декаду, как упорно требовал Валя, — нет, разве это можно? Ведь это же столько возни: собрать заметки с двух классов, отредактировать их, переписать в двух экземплярах, вывесить газету — и так каждую декаду. Нет, это совершенно немыслимо!

Но в конце концов обо всем договорились — и о названии, о составе редколлегии, о технике издания и сроках выхода. И вот наступил момент, когда в обоих классах в один и тот же день был вывешен первый номер новой газеты «Наша дружба».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После заседания педсовета, которое, казалось, должно было бы все изменить и перестроить в семье Сухоручко, далеко не все и не сразу изменилось и перестроилось в ней.

Отец вернулся домой после педсовета таким расстроенным, каким жена его никогда не видела.

— Что?.. Что случилось? — всполошилась она, переводя взгляд с отца на сына, и вдруг всплеснула руками: — Исключили?

— Да нет, мама, что ты! — поспешил успокоить ее Эдик. — Просто предупредили!

— Предупредили?.. Слава богу! Ну, стоит ли из-за этого так расстраиваться? — сказала она мужу, но тот зло глянул на нее.

— А ты бы побыла там да послушала!

— А ты думаешь, я не слушала? Это ты первый раз пошел в школу и уже раскис. Они там наговорят!..

— Эдуард! — отец повернулся к сыну, развязывающему перед зеркалом галстук. — Имей мужество, скажи!.. — И вдруг крикнул: — Брось эту тряпку!

— В чем дело? — сын недоуменно пожал плечами.

Это спокойное недоумение окончательно взбесило отца.

— Брось, говорю!

Он вырвал галстук из рук сына, швырнул его в угол, хотел что-то сказать, но махнул рукой и быстро прошел в свой кабинет. Мать посмотрела на сына, но тот только снова пожал плечами.

А через несколько дней, когда сыну пришлось сообщить о своем исключении, Лариса Павловна проявила непреклонную решимость.

— Ну, это мы еще посмотрим! Исключили!.. Это еще как сказать! А ты что? Или сдаваться хочешь? — спросила она, перехватив хмурый взгляд мужа. — Мальчику не дают кончить школу. Мальчику ломают всю жизнь. Мальчику…

— Мальчик начинает меня беспокоить, — ответил отец. — Послушай, Эдуард! Как же так получается? Тебя хотели исключить еще тогда, на педсовете, но тебя выручили товарищи… А ты не выдержал и одной недели!

— Папа, но это совсем ни за что!.. Все вышло нечаянно. Он маленький ростом, и я как-то случайно задел его локтем… Мало ли что случается?..

— Было бы желание, а придраться ко всему можно! — перебила его Лариса Павловна. — Но оставлять этого дела нельзя. Тебе нужно позвонить! — сказала она мужу.

— Никуда я звонить не буду! — ответил тот.

— Для сына?.. Ты же самому этому школьному министру можешь позвонить. По вертушке!

— Никакому министру я звонить не буду!

— Нет, будешь!

— Не буду!

— Нет, будешь! Будешь!

Звонить отец Сухоручко никуда не стал, и Лариса Павловна, нашумевшись и накричавшись дома, вынуждена была вести войну за своего «мальчика» одна. Она обивала пороги в роно, в гороно, требовала, плакала, угрожала и, когда в конце концов добилась своего, злорадно торжествовала победу. В семье создалось самое гибельное положение, когда у отца с матерью нет единой линии. Отец, тяжело переживший все, что ему пришлось выслушать на педсовете, имел еще раз крупный разговор с сыном и стал его ограничивать в деньгах, в пользовании машиной. Мать вступилась за сына. Пользуясь этим, Сухоручко ловко лавировал между отцом и матерью, а потом отец уехал в командировку, и тон в семье по-прежнему стала задавать Лариса Павловна.

Нельзя, впрочем, сказать, что и она совсем ничего не вынесла из всей этой тяжелой истории. Она видела, что «мальчик» ее не очень удручен неприятностями, свалившимися на него. Он продолжал перезваниваться то с Додиком, своим двоюродным братцем, то с кем-то еще, продолжал куда-то уходить по вечерам, а возвращаясь, беззаботным тоном спрашивал о результатах, достигнутых за истекшие сутки по его делу.

— Ну, как дела, мама?

А маме и без того было тяжко, мама совсем измоталась в бесконечных хлопотах, спорах и боях, и спокойствие сына тоже в конце концов вывело ее из себя. Она наговорила ему много обидных слов, а когда отправляла наконец после десятидневного перерыва в школу, напутствовала полупросьбой-полувнушением:

— Эдик! Веди себя так, чтобы это было в последний раз. Я так измучилась!..

А у Эдика тянулась между тем завязавшаяся еще на Рижском взморье и не законченная до сих пор «история» с огненноволосой Аллочкой, осложненная появлением на горизонте нового и очень опасного соперника — Валерия. Потом появилась совершенно ослепительная Марина с щедрой улыбкой и воркующим смехом, и жизнь Сухоручко еще больше осложнилась. Марине пришла фантазия «посмотреть» ресторан «Метрополь», о чем она со своей восхитительной непосредственностью поведала всем. Наглый, как американский бизнесмен, Гога Ковальчук, не задумываясь, спросил ее:

— Так условимся?

Гога был уже студентом, товарищем Додика по институту. Он беззастенчиво дерзко смотрел на Марину и потом, в ребячьей компании, сказал о ней слово, которое покоробило даже Сухоручко: «товар-девка».

Сухоручко не хотел отставать от Гоги и не мог допустить, что не он покажет Марине «Метрополь». Нужно было раздобыть деньги и машину. Деньги у Сухоручко были, но мало. Пришлось занять у Додика и кое-что продать из папиной библиотеки.

Оставалось устроиться с машиной. Конечно, можно на такси, но то ли дело персональная машина. К счастью, к этому времени приехал отец, и Эдик выпросил у него машину — сказал, что у него в школе много дел и что ему нужно спешить на баскетбольное соревнование за честь района.

Но Марина, как нарочно, долго собиралась, и у шофера не хватило времени: не довезя до «Метрополя», он остановил машину и предложил своим пассажирам пройтись пешочком.

— Там разворот трудный, а мне некогда, — сказал он.

Сухоручко заспорил, сказал что-то обидное шоферу. Тот открыл дверцу:

— Вылезайте!

Пришлось вылезти. Марина фыркнула и ушла, оставив Сухоручко одного, а шофер подал заявление в парторганизацию министерства. Отцу пришлось выдержать там неприятный разговор, и, приехав домой, он, не раздеваясь, ворвался к сыну. Когда он вошел, тот сделал быстрое движение руками и повернулся к отцу.

— Что у тебя там?

— Где?.. Ничего!

Деланной невинностью тона он пытался погасить испугавший его бешеный взгляд отца.

— Как ничего?.. Я же видел! — отец потянулся к ящику стола. — Ты что спрятал? Кому говорят? Отдай!

Сильным движением он оттолкнул сына и, выдвинув ящик, вытащил оттуда толстую тетрадь в тисненом переплете.

— Ну что?.. — стараясь сохранить тот же невинно-спокойный тон, сказал Сухоручко. — Тетрадь. Тетрадка стихов.

Отец видел ее впервые и, тут же просмотрев, поразился ее содержанием. Он знал, что сын пишет стихи и некоторые из них слышал и читал: «Баллада о журавле», «Песня о лесе». «Гимн жизни». Здесь было нечто совсем другое и не похожее: скамейка в саду и голые ветви, качающиеся на ветру, тоска и бесцельность жизни, мысли о «ней» и мечта, пережившая надежду.

После стихов — наброски прозой:

«Все мои мысли заняты Мариной. Разумеется, я думаю о многом, но о чем бы я ни думал, начиная от моих стихов и кончая футболом, — всюду вплетается мысль о ней. Настоящая ли это любовь?

Вообще я часто спрашиваю себя: что заставляет человека любить одно и не любить другого? Если я люблю мясные котлеты и не люблю рыбные, если я люблю Блока и не люблю Маяковского, то этому можно дать объяснение. Но чем объяснить, почему человек полюбил одного, а не другого?..»

«…Теперь я понял, что мое чувство к Марине таково, что я без него могу есть, спать, играть в футбол. Короче, хозяином положения стал я. Я сказал себе: она должна полюбить меня».

И дальше:

«Что это я расписался? Уж не собираюсь ли я писать дневник? Ну, а почему не доверить свои настроения тетрадке, которую всегда можно сжечь и пустить по ветру? Ведь лучший друг тот, от которого можно отделаться так, чтобы от него ничего не осталось».

— Что это за пакость? — спросил отец, поднимая на сына недоуменный взгляд.

— Мысли!.. Но они ни для кого не предназначались.

— Только для друга, от которого можно отделаться? Какой цинизм! Откуда это у тебя?

* * *

…Откуда?

Ответ на этот поздний и горький вопрос терялся в далеком прошлом и, что горше всего, неизвестно где. Нельзя же искать его в том золотом и лучезарном времени, когда краснощекий, с задорными, веселыми глазками, Эдик сидел на детском стульчике, перед ним стояла тарелка с манной кашей, и мать, молодая, счастливая, всеми правдами и неправдами старалась втиснуть ему в рот лишнюю ложку каши. Эдик упорно отказывался, и тогда отец, тоже молодой и счастливый, выдумывал разные фокусы: «А вот киска съест! Где киска? Нет, не дадим киске кашки, не дадим! Эдик съест». Эдик делал усилие и проглатывал еще ложку каши. Потом, в поисках воображаемой киски, отец лез за шкаф, под стол, под кровать, сын смеялся, и, пользуясь этим, мать впихивала ему в рот еще ложку…

И если не здесь, то где же искать истоки зла? Как это трудно, почти невозможно! Ведь он, отец, рос совсем не таким, — он рос в нужде и труде, он пахал, косил, умел взяться за всякое дело и со всяким делом справиться. За это — за его энергию, работоспособность, ум, сметку — его любили родные, любили товарищи, поэтому он и прошел служебную лестницу, шагая через три ступени, неся на своих крепких плечах массу дел, поручений и обязанностей. Ему всегда было некогда. С сыном дома управлялась мать, окончившая институт, но очень скоро забывшая, какой институт она окончила. Она была без ума от сына, ахала, когда замечала открытую форточку, охала, если сын кашлянул или у него начинал болеть животик, и постоянно жаловалась, что Эдик ничего не ест, что у него совсем нет аппетита. Мать без конца ходила с ним по докторам, доктора без конца ходили к ним на дом, мыли руки, выслушивали, выстукивали, что-то находили, что-то прописывали и, опять вымыв руки, уходили.

Сын рос, мать радовалась, глядя на него, хвалилась им. Но почему он так капризен, так зол? Если что не по нем, он бросался на пол, кричал и бил ногами. И — прошло уже золотое, лучезарное время, и мать не такая уж молодая и счастливая, и отец не такой молодой и счастливый. Он вечно занят, загружен и перегружен до отказа. Сын начинает уже чем-то разочаровывать его — он избалованный, своевольный, и, кажется, родители чаще поступают так, как хочет сын, чем наоборот. Иногда отец пытается вмешиваться в воспитание, что-то выправить и изменить, но тогда на защиту сына подымается мать, неожиданно оказавшаяся тоже властной, взбалмошной, и из вмешательства получается бог знает что! Тогда отец садится в машину и, махнув рукой, уезжает на работу.

Идут годы. Сын учится в школе, мать мечется между бесконечными ателье и поликлиниками. Брат у нее стал лауреатом, и она вообразила себя ценительницей искусств. У нее гости, вечера — «салон». И в этом салоне всегда Эдик, предмет забавы и развлечения, неумеренной, показной ласки матери и таких же неумеренных восторгов со стороны гостей. То он состроит забавную физиономию, то — вставит плоскую шутку, то расскажет что-нибудь смешное о школе и уморительно скопирует учителя.

— Ну как живой! — Громче всех смеется его мама, и все находят, что мальчик талантлив, умен и ему предстоит большое будущее.

Родители тоже верят в это будущее, стараются обеспечить его. Они покупают своему мальчику пианино, они водят его в театры, в мягком вагоне везут в Ленинград, на Кавказ, в Крым, на Рижское взморье. Из окна каюты «люкс» он лениво поглядывает на проплывающие мимо Жигули. С палубы белоснежного теплохода ленивым глазом окидывает берега Черного моря. Но почему-то ничего не откладывается у мальчика в душе — на пианино он бренчит только фокстроты, из театров больше всего любит театр оперетты. Пушкина лучше всего знает по каким-то пошловатым анекдотам, да и ко всему он относится с поразительной легкостью и верхоглядством.

Так же относится он к школе, в которой видит скорее клуб, чем учебное заведение, — там можно встретиться с товарищами, побалагурить, попаясничать и показать себя. Трудиться он не привык, серьезных интересов у него нет, и учение для него — мука.

Так проходят годы — в бесконечных спорах со школами, в вечных жалобах матери на учителей, в требованиях матери к отцу — вмешаться и сказать свое слово, «как нужно, по-мужски». Отец не раз пытался вникнуть во все это, но видел полную невозможность понять и разобраться. Росло сознание того, что сын получается неудачный и вместо радости приносит горе. Наконец это, последнее: подделка справки, педсовет, потайная тетрадь. Откуда это?..

* * *

А потом к Полине Антоновне приходит мать. Лариса Павловна совсем не та, какой ее привыкла видеть Полина Антоновна в последнее время. У нее бледное лицо, растерянные глаза — и нет следа готовности к бою! Наоборот, не успев произнести и двух слов, она разрыдалась и, только выплакавшись, смогла рассказать о том, что привело ее в школу.

— У Эдика в эти дни совсем испортились отношения с отцом… Отец перестал давать ему деньги. А у него… я не знаю… он говорил, что у него долги. Но я ему тоже денег не дала. И тогда, вы представляете… Полина Антоновна! Милая! Ведь вы предупреждали меня!

— Ну что?.. Что произошло? — нетерпеливо спросила Полина Антоновна.

— Вы представляете, — продолжала Лариса Павловна, — лежу ночью, лежу и думаю… О нем же, об Эдике, думаю: как это действительно все у нас получается? Только было стала засыпать, вдруг слышу — дверь из его комнаты скрипнула. Вижу — идет, тихо, на цыпочках. А у меня напротив постели висит моя сумочка, с деньгами. Вижу, он подходит к ней… тянется… И мне так страшно стало! Так жутко стало! Полина Антоновна!..

— Ну-ну!.. И что же дальше? — спросила Полина Антоновна.

— Я не могла… Я… я заворочалась, и он отдернул руку, ушел. Но ведь я же видела!.. Это было вчера. Сегодня я не могла ему смотреть в глаза. Я не сказала об этом ему, не оказала отцу. Но это так тяжело держать на сердце! Простите, я к вам пришла! Я так была не права…

— Я понимаю! Это должно быть очень тяжело! — проговорила Полина Антоновна, потрясенная тем, что услышала. — Но… отцу об этом нужно сказать. Нельзя так: отец — одно, мать — другое, скрывать друг от друга что-то, таить, — так нельзя. Вы должны все выяснить, обо всем договориться между собою и по отношению к сыну взять единую линию.

На другой день Сухоручко не явился в школу, но зато снова пришла Лариса Павловна.

— Полина Антоновна! Дома у нас… Я рассказала обо всем отцу, так он… Я не знаю, с ним чуть удар не случился! Полина Антоновна!.. — Лариса Павловна заглядывала ей в глаза. — Мы Эдика выправим?

— Почему же не выправить? Если вместе возьмемся, выправим!

— Да ведь последняя четверть, у него опять двойки. Я боюсь, он не перейдет. А мне хочется… мне очень хочется, чтобы он кончил с вами.

— Тут дело не во мне, в коллективе, — поправила ее Полина Антоновна. — И здесь вы правы. Но это целиком зависит от него… Только нужно взять себя за волосы и вытянуть самого себя из болота. Без этого ничего не получится! И никаких курортов, никаких репетиторов. Пусть сам себя вытягивает. Все лето проработает, но сам!

— Хорошо, Полина Антоновна! Я сама никуда не поеду. Я над ним, как курушка, буду сидеть! И от Додика я его оторву! Это все оттуда идет!.. Не позволю больше! Не дам!

— Ну, хорошо! Давно бы так-то, — протянула Полина Антоновна.

Это давало ей новую и неожиданную надежду в решении той сложнейшей задачи, которая перед ней встала: вновь ввести в коллектив ученика, исключенного педагогическим советом и восстановленного в нарушение воли совета, — ввести и к тому же без твердой уверенности в том, как и каким войдет он теперь в коллектив.

Об этих сомнениях своих она сказала в свое время директору, когда получила его распоряжение о возвращении Сухоручко.

— Я не могу принять его так, точно ничего не было и ничего не произошло. Я перед ним поставлю условие… Ну, если не условие, то требование. Иначе я не согласна!

Полина Антоновна договорилась с активом класса, потом этот вопрос обсудили на комсомольском собрании и решили: Сухоручко встретить без «оркестра», но встретить как старого товарища и поговорить с ним откровенно, как следует. Так и сделали. Сухоручко дал слово исправиться, ему дали слово помочь.

Против помощи возражал только Игорь Воронов.

— Помогать нужно тем, кто не понимает, кто хочет, а не может. А если человек не хочет, зачем его баловать и у других время отнимать? Его, наоборот, загрузить нужно, пусть докажет, что осознал.

С Игорем соглашались; но всем ясно было, что сейчас, в конце года, когда у Сухоручко назревают три годовых двойки, без помощи ему не обойтись.

Так и решили: общественную работу Сухоручко дать небольшую — выпуск двухнедельного бюллетеня «События в Корее», а для помощи в учебе прикрепить к нему Витю Уварова — по химии, Феликса Крылова — по физике и Валю Баталина — по математике. От помощи по английскому Сухоручко отказался, обещав все догнать самостоятельно.

У Вити и Феликса дела пошли как будто бы хорошо, но у Вали с его подопечным скоро начались осложнения. Сухоручко всегда относился к Академику слегка иронически, с усмешечкой и теперь не мог сразу отказаться от удовольствия называть его по старой памяти «манюней». Валю это обижало, но он держал себя в руках и старательно разъяснял то, что считал нужным и важным. Но чем больше он старался, тем больше злило его легкомыслие Сухоручко — он ведет логическую нить, а тот пренебрежительно машет рукой: «А ну ее к аллаху! Ты скорей!» А как можно скорей, когда все до конца не продумано.

— Он просто не умеет думать! — говорит Валя Борису. — Или не хочет! Конечно, не хочет.

Вот Валя искоса наблюдает за Сухоручко на уроке литературы. В результате появляется новая заметка.

«И скучно, и грустно…

На парте перед скучающим Сухоручко лежит грязная и мятая тетрадка. На обложке ее надпись: «Тетрадь ни по чему». Надпись окаймлена какими-то каракулями и неизвестно что означающим словом «безжалостный».

Сухоручко ужасно скучно. Выражение у него такое, точно он смотрит неинтересную картину в кино. Он зевает, тупо глядит перед собой, пропуская сквозь уши далекие и туманные фразы учителя литературы. Затем он лениво раскрывает тетрадь, и на ней появляется голова с усами и бородой, в турецкой феске. Под головой подпись: «Симеонов-Пищик». Дальше авторучкой новейшего образца пишется текст: «Чехов — новатор. Он перенес действие с внешней обстановки на внутренний, психологический мир героев».

Затем идут грязные, исчерченные страницы, заполненные усатыми и бородатыми рожами, — наверное, тоже Симеоновы-Пищики.

На одной из страниц красуется заголовок: «Горький о Чехове», а под ним и над ним летят самолеты новейших конструкций, очевидно самого Сухоручко. Между самолетами затерялись фразы:

«Самым большим злом он считал порядок, существующий в России, но не знал, как его изменить. Самым страшным злом в людях считал, что люди мало работают…»

«Громадное воспитательное значение произведений Чехова…»

«…Чехов — великий…» и т. д.

И скучно Сухоручко, и грустно, и ужасно хочется спать. Как ему все надоело!

А на улице весна, и отзвенела капель, и набухают почки, и так ослепительно светит солнце, и никак не хочется сидеть здесь, в душном классе, и слушать что-то о Чехове!»

Эта заметка вызвала большие споры в редколлегии.

— Очень хорошо! З-замечательно! — сказал Витя Уваров. — Но стоит ли?.. Мы его так много били, а теперь… Может, подождем?

С Витей и соглашались и не соглашались, спорили, советовались с Полиной Антоновной и в конце концов решили заметку поместить.

Результат от этого получился совсем не тот, какого ожидали. Все газеты были полны тогда сообщениями о войне в Корее. На бюро в связи с этим была намечена целая программа мероприятий: и подробная политинформация, и статья в классной газете, и специальный выпуск бюллетеня. Когда Борис передал Сухоручко это поручение, тот злым голосом буркнул:

— А ну вас!.. Не буду! Вам все равно не угодишь. Все плохо!.. За что меня опять в газете протащили?

Полина Антоновна решила позвонить об этом Ларисе Павловне, и Сухоручко на другой день принес готовый бюллетень с вырезками из газет, фотографиями.

— Ну как?.. Так, что ли? — хмуро спросил он Бориса.

— Ну что же, хорошо!

— Можно вывешивать?

— Вывешивай!

И наконец новое и неожиданное явление: Сухоручко взялся за рубанок. За это Полина Антоновна была бесконечно благодарна Сергею Ильичу, учителю физики.

Начав когда-то со своего нашумевшего в школе «сабантуя», он упорно и последовательно завоевывал с тех пор одну позицию за другой для своей физики. Его физический кабинет стал считаться по своему оборудованию одним из лучших в районе. Но далеко не одним оборудованием гордился теперь Сергей Ильич, когда говорил, что физика в школе выходит из небытия. Гордился он и своими помощниками: ими он считал ребят, актив физического кабинета, а через посредство ребят — и родителей, охотно помогавших ему, кто чем мог. Ребята приносили ему проволоку, куски фанеры, гвозди, разные железки, от родителей он получил в дар школе штангенциркуль, микрометр, индикатор, предельные калибры, не говоря уже о мелком инструменте.

Так при физическом кабинете, в маленькой боковой комнате, образовалась мастерская — рабочая комната. В ней делались ручки для инструментов, ящики для коллекций минералов, подставки для приборов и даже некоторые простейшие приборы.

Организовал Сергей Ильич и несколько кружков, в том числе фотокружок. В него он вовлек теперь, по просьбе Полины Антоновны, Сухоручко. Сергей Ильич поручил ему организацию фотовитрины о предстоящем общешкольном празднике песни. Сухоручко взялся за это дело, но вскоре усомнился, достаточно ли будет света в зале, где должен был проводиться намечавшийся праздник.

— Давайте делать подсвет! — предложил Сергей Ильич.

Решили делать «подсвет» на тысячу свечей, и Сухоручко взялся за рубанок, пилу и молоток. На празднике песни он, как заправский фотограф, появлялся то там, то здесь, снимал слушателей, снимал исполнителей, жюри, и сделанный им «подсвет», который он называл «Юпитером», то и дело вспыхивал в зале.

— Порядок, — улыбается он в ответ на ободряющий взгляд Полины Антоновны.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вступала в свою силу весна, приближался конец учебного года. И в «Совете дружбы» возникла новая идея: отметить конец учебного года, организовав перед началом экзаменов совместную прогулку за город. Идея понравилась, только в «Совете» долго спорили, какой должна быть эта прогулка и куда. Одни предлагали экскурсию в Абрамцево, в бывшую усадьбу Аксакова, или в Мураново, усадьбу Тютчева, другие — в Кусково, а третьи — просто в природу. Большинство склонялось к последнему варианту.

— Уж если за город, так за город, а музеи мы и в Москве видели!

— А куда за город?

Саша Прудкин предложил послать на разведку, ну, скажем, трех мальчиков и трех девочек, чтобы посмотреть места и выбрать, где можно хорошо отдохнуть и погулять.

— А заодно погулять и самим! — заметил Игорь Воронов.

— Почему самим? — обиделся Саша.

— Ну, конечно: три мальчика и три девочки. Дело ясное!

Борис поставил этот вопрос на комсомольском собрании, и там проект Саши Прудкина, к большой радости Полины Антоновны, разгромили в пух и прах.

— Вы хотите в другом варианте повторить вечеринку? — спросил Игорь. — Мы этого больше не допустим! И дружбу коллективов разменять на дружбу парочек не дадим!

Кое-кто из ребят начал было с ним спорить, но его во всем поддержал Борис, и на комсомольском собрании решили: разведку произвести самим, а потом пригласить девочек. В первое же воскресенье три друга — Борис, Игорь и Валя Баталин — поехали за город, по Савеловской дороге, где меньше дач, больше лесов и свободы.

Сели в поезд — и сразу превратились в ребят, в детей, очутившихся на воле, на просторе, на свежем воздухе. Уже из окна вагона они любовались полями, лесами, только еще покрывающимися зеленью. Вот на темном фоне елового леса, зубчатой стеною ставшего поодаль, точно искусный художник наложил тончайшей кистью прозрачное зеленоватое облако. Это еще не зелень, это зеленый дымок, это только-только распускающиеся березки. Вот осинка со стройным серовато-зеленоватым стволом развесила длинные сережки. А вот черемуха! Еще немного — и она зацветет своим пышным, дурманящим цветом.

«Хорошо!» — думают ребята. Им, прожившим зиму в городе, весенний мир представляется каким-то ненастоящим, — стоит только к нему прикоснуться, и он скажется призрачной красивой декорацией.

Но вот они сошли с поезда, прикоснулись к этому миру — и все оказалось настоящим, живым! И березовые листочки, оказывается, удивительно пахнут чем-то горьковатым и прилипают к рукам. И осинка, как оказалось вблизи, тоже развернула красноватые листочки, прозрачные, нежные.

А вот овраг! Он дик и глух, он весь зарос черемухой.

— Ух, и хорошо здесь, когда все зацветет! — неожиданно проговорил Игорь.

Друзья стояли на краю оврага, и смотрели, и впитывали в себя запахи весны и краски родной природы.

— Овраг имени… — говорит Валя Баталин.

Он романтик, он не может просто смотреть и любоваться. Ему хочется связать все, что он видит, с тем, что таится в душе.

—…имени Юли Жоховой! — колюче улыбнувшись, закончил за него Игорь Воронов.

У Вали на лице смущение, но он не умеет врать.

— Ну что ж, Юли Жоховой! — соглашается он, стараясь за этой простодушной откровенностью спрятать правду.

И началось: «поляна имени Нины Хохловой», «опушка имени Люды Горовой», «ручей имени Лены Ершовой», «озеро имени Тани Деминой».

— А это озеро или болото?

— Озеро!

— Ну, конечно! Разве может быть болото имени Деминой!

Борис посмотрел на Игоря. Чего это он?.. Вот черт! Над всеми насмехается!.. И откуда он взял?..

Всем троим ясно, что лучшего места для прогулки не найти, но они забыли уже, зачем приехали, — бродят по лесу, наслаждаясь тем, что могут просто гулять и ничего не делать.

Погуляли — легли на поляне, среди рассыпанных по ней одуванчиков, стали смотреть на небо. День веселый, улыбчивый, выглянет из-за облака солнце, улыбнется, спрячется, опять выглянет. Брызнул дождик, но быстро прошел.

Говорили о предстоящей прогулке, о приближающихся экзаменах, о девочках — старались определить их «сущность».

Все сходились на том, что коллектив у девочек не так организован, как у мальчиков, что Нина Хохлова важничает и «много из себя воображает», что староста класса Инна Вейс, наоборот, «ничего из себя не воображает, девчонка, как девчонка», что Лена Ершова, главный редактор газеты, умничает, «вроде нашего Рубина, хотя попроще», а Юля Жохова…

— Ну, как ты понимаешь Юлю Жохову? — в упор спросил Валю Игорь.

— Юлю? — переспросил тот.

— Да! Юлю! — Игорь прямо, не мигая, смотрел ему в глаза.

— Во всяком случае… она не умничает и не важничает, — осторожно ответил Валя.

— И не скромничает, — в тон ему добавил Игорь и засмеялся.

Смех этот разозлил Валю, и он уже убежденно и горячо возразил:

— Зато она естественная.

— Она-а?.. Прыг-скок да ха-ха-ха — думаешь, это естественно? Искусственно все это, и ничего в ней естественного нет. Ты как, Борис?

— Живописное существо! — уклончиво ответил тот, а потом, подумав, добавил: — Такие Юли на первый взгляд выигрывают, а на второй проигрывают.

Всем нравилась Люда Горова, и все удивлялись, почему не она у девочек секретарь комсомола.

— Эта — вроде Игоря: дюже старательная! — пошутил Борис.

— Я вот тебя! — Игорь навалился на Бориса, началась возня.

Повозились — пошли дальше. Перешли ручей с холодной и чистой водой, звонко бормотавший что-то на мелком каменистом перекате. Игорь присел на корточки и стал копаться в камнях — он оказался любителем их. Рядом с ним присели и остальные. Сравнивали гнейс и гранит, полевой шпат и песчаник и собирали куски белого, как сахар, кварца. А вот кремень со следами какой-то окаменелой ракушки!.. Потом оказалось, что рядом с перекатом — целый бассейн, море! И вот уже по морю поплыли корабли — щепки, кусочки коры — целая эскадра. По ней тут же открыли огонь — те самые песчаники и гнейсы, которые только что так заботливо собирали, великолепно сослужили службу в качестве снарядов дальнобойных орудий.

После «морского боя» пошли в лес, увидели двух белок и долго наблюдали за ними — как они прыгают с елки на елку, гоняются друг за другом.

* * *

Так в ребячестве прошел день и так же, по-ребячески, закончился.

Они направились на станцию, чтобы ехать домой, в Москву, вышли на железнодорожную линию и зашагали по шпалам. Заходящее солнце путалось среди вершин, среди тонкого кружева зеленеющего, по-весеннему еще прозрачного леса, отсвечивая на рельсах, уходящих далеко-далеко вперед. Где-то там должна быть станция, где именно — точно неизвестно, но где-нибудь должна быть. На душе было то хорошее безразличие, которое приходит в минуты самого полного, безмятежного отдыха. Шли и болтали.

Навстречу, из-за далекого поворота, показался дым паровоза. Шел поезд. Ну что ж, идет и идет. Ребята продолжали шагать по шпалам и болтать. Машинист дал гудок, и по гудку Игорь с Валей Баталиным сошли с пути на обочину.

А Борису вдруг пришла в голову совсем шальная ребяческая затея — идти навстречу поезду, пока выдержат нервы. Он шел по шпалам, продолжая разговаривать с товарищами и иногда поглядывая вперед на приближающийся поезд. Машинист дал второй гудок.

— Сходи! — сказал Игорь.

— Ничего! — ответил Борис, продолжая идти навстречу поезду.

Машинист дал еще гудок и еще и, наконец, протяжный, тревожный, настойчивый. Борис продолжал идти.

— Да что ты дурака валяешь? Сходи! — крикнул Игорь.

— Сойду! Успею!

Теперь он уже не отвечал продолжавшим что-то кричать товарищам и даже не слушал их. Все внимание его было сосредоточено на нарастающем гуле поезда и несущемся прямо на него паровозе. Паровоз шел и гудел, гудел… Но Борису было не до гудка, он рассчитывал момент. И когда паровоз был совсем близко, Борис свернул в сторону.

В ту же минуту мимо него пронесся паровоз с высунувшимся из будки машинистом, за ним — вагоны, на подножках вагонов стояли люди и что-то кричали. По крикам этим Борис сообразил, что его «эксперимент» вызвал на поезде целую тревогу, а по замедляющемуся стуку колес — что поезд останавливается.

— Бегите! — крикнул он ребятам и сам бросился в сторону, в лес.

Он перепрыгнул канаву, бежал по кустам, по пням, по болоту и наконец спрятался за какую-то вывороченную из земли корягу. По звукам, доносившимся до него сзади, он слышал, что поезд остановился, что из него высыпал народ, потом были слышны какие-то крики, и наконец поезд тронулся. И только когда его шум стал замирать вдали, Борис вышел из-за своей коряги.

— Эй! — крикнул он осторожно.

— Эй! — откликнулся ему голос.

Борис пошел на голос и вскоре встретил Игоря.

— А где Валька?

— Не знаю!

— Э-эй! — крикнул Борис.

Ответа не было.

— Где он?

— Ну и натворил же ты! — зло проговорил Игорь. — И что выдумал! Как мальчишка!

— Ты понимаешь, — пытался оправдаться Борис, — я думал нервы испытать.

— А у машиниста нервов, что ли, нет?

— Что ж мы теперь будем делать? — совсем как маленький, спросил Борис. — Где ж Валька? Э-гей! Ва-аль! Э-ей! — крикнул он еще раз, сложив рупором ладони, но ответило ему только эхо.

— Увезли! — сказал Игорь.

— Как увезли?

— Очень просто. Я слышал его голос и что-то еще, какую-то возню. Одним словом, увезли!

— Тогда едем!

— Куда?

— Куда?.. Это куда направление: в Москву или из Москвы?

К их несчастию направление, куда ушел поезд, было от Москвы, в Дмитров.

— Все равно! Едем! — решил Борис.

Быстрым шагом («Ходу! Ходу!») ребята пошли вперед, к станции, но по пути их догнал поезд, и они на него опоздали. Пришлось ждать еще больше часа, и только со следующим поездом они отправились в Дмитров.

Игорь уже не пилил Бориса за ребячество и вместе с ним строил разные догадки и предположения: куда могли увезти Валю и где его искать?

— А где ж? Кроме милиции, где ж его искать? В милицию и сдали. Нужно в милицию идти.

В Дмитрове, не дождавшись полной остановки поезда, они соскочили на платформу и побежали на розыски.

— Где тут милиция?

— Какая? Железнодорожная, что ли?

— Ну да! Железнодорожная!

— А что? Украли?

— Да. Чемодан украли! — зло крикнул Игорь и побежал дальше.

Вот и милиция. Борис с размаху открыл дверь. — Вали не было.

— Скажите, — спросил Борис у дежурного, — а к вам здесь не приводили?.. Ну, такой высокий молодой человек, в очках.

— В очках? Нет, не приводили. А вы откуда? — поинтересовался дежурный.

— Да так…

— Ну, так просто, понимаешь, в милицию не ходят! — обиделся дежурный. — Вы по какому делу?

— Да это наш товарищ… Его, очевидно, задержали… — и Борис рассказал всю историю.

— Ах, этот! — догадался дежурный. — В Москву отправили. Только он без очков был.

Значит, нужно было ехать в Москву. Но здесь обнаружилось еще одно препятствие: на два билета не хватало денег. Пришлось взять один билет на двоих и потом всю дорогу дрожать и выглядывать контролеров. Они переходили из вагона в вагон, всячески лавировали и маневрировали и в конце концов доехали благополучно.

В Москву они приехали уже совсем поздно и прямо с поезда побежали в милицию. И вот радость! Перед ними сидит Валя. Он без кепки, главное — без очков и прикрывает рукою разорванные на коленках брюки. Но ничего этого не заметил Борис и сразу бросился к Вале.

— Ну-ну! С арестованным обниматься не положено, — строго остановил его дежурный.

— Арестованный?.. — спросил Борис. — Он арестованный?.. Товарищ дежурный! Тогда арестуйте меня. Это я сделал!

— Что ты сделал?

— Ну вот… шел по рельсам… Одним словом, я!

— Как же так? — спросил дежурный. — Вот его показания: «Чтобы испытать свою волю, я шел навстречу поезду, не обращая внимания на гудки и…»

— Ничего он не испытывал! Это я испытывал! — почти крикнул Борис.

— Ну? — Дежурный так же строго посмотрел теперь на Валю. — А ты что скажешь? Ты что же — органы милиции в заблуждение вводить вздумал?

— А что же он, на товарища будет говорить? — вступился Игорь.

— Помолчи! — строго заметил ему дежурный. — Когда тебя будут спрашивать, тогда ответишь!

— А если вы сами этого не понимаете? — Игорь смотрел на него своим прямым, немигающим взглядом.

— Шустрый! — покачал головою дежурный. — Смотри!.. Ну, подождите! Я доложу начальнику. Вас, может, всех троих придется задержать.

Дежурный пошел в соседнюю комнату, а ребята остались ждать. Перебрасываясь короткими фразами, они выяснили, что случилось с Валей. По команде Бориса он побежал вместе со всеми, но попал в кустарник, потерял очки, споткнулся, упал и разорвал брюки. Тут его и задержали и, схватив под руки, посадили на поезд.

«Да-а!..»

Дежурный долго не приходил, и в голове у Бориса стали бродить самые мрачные мысли: вот сейчас его задержат, сообщат в школу, домой, его будут судить, исключат из комсомола. Это было так страшно и невообразимо, что дальше вообще уже ничего больше не существовало и на душе становилось холодно и пусто.

Но еще горше того начинались мысли, когда Борис поглядывал на Валю. Такой смешной и растерянный без привычных для него очков, он старательно закрывал рукою разорванные на коленках брюки и нелепо улыбался. Валю нужно выручать во что бы то ни стало, и, если нужно, отвечать будет он, Борис.

Игорь сидел как будто бы спокойно, положив кепку себе на колени, по по тому, как он кидал иногда взгляды на Бориса, на Валю, на дверь в кабинет начальника, было видно, что настоящего покоя нет и в его душе.

Наконец дверь отворилась, из нее вышел дежурный, а вместе с ним и начальник милиции с бобриком седых волос на голове.

— Ну?.. — спросил начальник, зоркими глазами вглядываясь в лица ребят.

— Товарищ начальник! — сказал Борис, поднимаясь со скамьи. — Во всем виноват я. Теперь я понимаю свою ошибку, а тогда я думал…

— А меня не интересует то, что ты думал! — строго остановил его начальник. — Для меня важно то, что ты совершил. А совершено нарушение: остановка поезда. За это мы привлекаем к ответственности: штраф, а может быть, и судить будем.

— Все равно! — все так же твердо сказал Борис. — Если нужно судить, судите меня. А они здесь ни при чем!

— А шли вы вместе?

— Вместе.

— Так как же они ни при чем? — спросил начальник.

— Они меня отговаривали.

— Значит, плохо отговаривали. Вы из какой школы?

Начиналось самое страшное. Пока шла речь об ответственности, Борис охотно и совершенно искренне становился в благородную позу человека — ответчика за всех и за все. И он готов был отвечать за всех и за все. Но школа… Упоминание о школе лишило его внутренней твердости.

— Товарищ начальник! — сразу сникнув, сказал Борис. — Не сообщайте в школу. Наложите штраф, что хотите, только не сообщайте в школу!

— А как же я могу не сообщить? Вы что — в соучастники меня приглашаете? — Серые, пронзительные глаза начальника в упор смотрели на Бориса.

— Так разве он злоумышленник? — сказал напряженно следивший за разговором Игорь. — Это формальный подход!

— Формальный подход? — начальник перенес свои взгляд на Игоря.

— Он выдержку хотел испытать! — вставил свое слово и Валя Баталин.

— Выдержку! Формальный подход! — ответил начальник. — Эк вас школа-то изуродовала! Это государственный подход, разрешите вам сказать, молодые люди! А если бы у этого чемпиона, волевика, не хватило выдержки? А если бы он не рассчитал? Если бы он споткнулся в последний момент и попал бы под поезд? Машиниста судили бы из-за какого-то мальчишки!.. Вы думаете, это геройство? Нет! Геройство — это подвиг во имя общественных целей. А тут… Хулиганство это, а не геройство. А за него отвечать нужно.

Пришлось назвать номер школы, адрес родителей, и дальше все пошло своим порядком: бессонная ночь дома, тяжелые объяснения в школе с Полиной Антоновной, с директором, в комитете комсомола и в конце концов штраф, который пришлось уплатить отцу за «эксперимент» сына…

Но самое главное — это стыд. Только теперь Борис понял, что все имеет оборотную сторону: кажется так, а получается иначе. Как прошлый год, в Гремячеве, — думал волю закалять, забрался на «зуб», а только перепугал маму. Так и здесь: от геройства до хулиганства оказалось полшага. И то, что он не сумел разобраться во всем этом, как самый последний пятиклассник, было стыдно. И особенно перед девочками. Ну как он теперь на эту самую прогулку пойдет?..

* * *

Прогулка состоялась, и все ею были довольны: и место было выбрано хорошее, и погода была хорошая, и настроение у всех было хорошее, и всем вообще было хорошо, дружно и весело. На поляне, окруженной с одной стороны густой зарослью только начинающего зеленеть ольшаника, с другой — еловым лесом, бегали, пели, танцевали, собирали первые цветы, играли в волейбол, отдыхали, лежа на молодой траве и глядя в небо.

Но среди общего шума и смеха Полина Антоновна обратила внимание на Игоря. Он и раньше не отличался общительностью, но сегодня это было особенно заметно. Он держался в стороне от ребят, ходил в лес за дровами, разжигал костер и почти все время сидел около него, подкладывая в огонь хворост, пока не вскипел чайник, из которого потом все с удовольствием пили чай.

— Что вы такой скучный, Игорь? — Полина Антоновна подсела к нему.

— Нет, ничего!.. — Но потом, видимо устыдившись своей скрытности, сказал: — Полина Антоновна! Меня, вероятно, судить будут!

— Судить? За что?

— Да так… квартирные дрязги.

Полина Антоновна знала об этом: жизнь в квартире у Игоря была очень беспокойная.

— Так в чем дело? Что произошло?

— Вытолкал я ее!.. — ответил Игорь. — Ну, вы знаете нашу соседку. Это ж такая противная личность!.. Она стала приставать к моей маме, я ее и вытолкал из кухни. Она — в милицию, написала заявление… Словом, будут судить!

Он стиснул зубы, отчего его острые скулы еще больше заострились, помолчал и добавил:

— Ну что ж, пусть судят! А маму я все равно в обиду никому не дам!

Пришлось вызвать Клавдию Петровну, мать Игоря, и расспросить, как было дело.

Полина Антоновна помнила женщину, открывшую ей дверь при первом посещении семьи Вороновых, — ее неприветливый жест, недоброе, кислое лицо. Оказывается, она, как это случается, отравляла жизнь всем жильцам квартиры.

— Я уж не говорю о бесконечных спорах насчет газа, электричества и разных кухонных порядках! — рассказывала Клавдия Петровна. — Но вы представляете, Полина Антоновна, в первом часу ночи вдруг: бух! бух! бух! — дверью хлопает. Изо всех сил! Или приемник включит на самую полную мощность. А комнаты наши рядом, и все это прямо в уши так и бьет. Ну, мне бы так-сяк, стерпела бы! Дочке тоже все равно, она у меня такая! А ребята… Игорек еще ничего — он парень крепкий, владеет собой: стиснет зубы, сожмет, вижу, кулаки, а все же выдерживает. А младший, Славик, тот даже вздрагивает. Он, может, от этого и учится у меня хуже, не то что Игорь.

— Игорь ваш молодец! — заметила Полина Антоновна.

— По правде скажу, Полина Антоновна: не обижаюсь! — согласилась Клавдия Петровна. — Что по дому, что по учению, или с товарищами какие дела — газета или вот еще классным старостой его выбрали, — на все его хватает. Ну, работает он, прямо скажу, Полина Антоновна, как машина! Иной раз сердце замрет! Много все-таки работы у ребят, если все как следует делать! А тут вдруг это радио! Да добро бы еще музыка! А то какая-нибудь передача для работников сельского хозяйства или объявления промкооперации. Постучишь — хуже! Скажешь — еще хуже, как масла в огонь! Такой человек! Уж я молчу, песенку какую-нибудь мурлычу про себя, — песни я с детства люблю, — и то ее бесит: кажется ей, будто я назло мурлычу. Одно слово — агрессор! Бывают люди — по-мирному хотят жить и обо всем с ними можно договориться, а то — агрессор!

Клавдия Петровна подробно рассказала историю своей длительной и безрезультатной борьбы с этим квартирным «агрессором». По ее рассказу получалось так, что чем больше она старалась ладить, тем больше наглела соседка. И кончилось это тем, что в субботу, накануне прогулки ребят за город, произошел крупный скандал. На шум выскочил Игорь и, вступившись за мать, вытолкал «агрессора» из кухни. Дальнейшее Полина Антоновна знала: соседка побежала в милицию, написала заявление и, вернувшись, грозила Игорю самыми страшными карами.

Полина Антоновна отнеслась ко всему этому спокойно: дело пустяковое, и ни о каком суде не могло быть и речи. Но Клавдия Петровна смотрела иначе: она уверяла, что у соседки есть в милиции «рука» и она «все может».

Действительно, через несколько дней к ним в квартиру пришел милиционер и стал снимать показания. Перепуганная Клавдия Петровна прибежала опять к Полине Антоновне, и они вместе прошли к директору.

Директор позвонил начальнику отделения милиции и долго спорил с ним о том, что лучше — проучить парня, как собирался сделать тот, или не трепать ему нервы перед экзаменами.

— Ну, там посмотрим! — сказал наконец начальник милиции. — Дайте на него характеристику.

Полина Антоновна, прежде чем написать характеристику, постаралась еще раз представить себе Игоря.

Волевой, выдержанный мальчик, принципиальный, справедливый. На уроках выделяется собранностью, организованностью, — и именно это делает его одним из лучших учеников класса. У него ясный, острый ум, речь размеренная, четкая и скупая. Отвечая урок, он сначала подумает, потом говорит кратко и точно. Пользуется большим уважением и авторитетом в классе, хотя кое-кто из товарищей недолюбливает Игоря: не нравятся его непримиримость, требовательность и прямолинейность. Может он и погорячиться, допустить резкость, грубость, — лишь бы добиться того, что он считает правильным. Характер у Игоря во многом уже сложился, он хорошо разбирается в индивидуальных особенностях своих товарищей, и у него на все есть своя точка зрения…

Так Полина Антоновна и написала. «Дело» Игоря после этого сразу замолкло, и его больше не беспокоили. Экзамены он сдавал почти все на пятерки.

В это же самое время он окончательно поссорился со своей сестрой — «птичкой».

Этот год был для него особенно тяжелым: уроков становилось все больше, а Игорь считал, что учиться он должен не ниже, чем на четверки. Нелегко ему это давалось. Конечно, можно учиться на пятерки Рубину, или Вите Уварову, или Феликсу — у них нет никаких забот, они знают только учение, папа с мамой обеспечивают им все условия. Игорь не мог жить без забот — он видел, как трудно приходится маме. Он видел, с какой грустью она смотрит на его пиджачок, из которого он вырос — рукава стали почти по локоть, — как из месяца в месяц включает она в план семейных расходов покупку для него нового пальто и из месяца в месяц откладывает ее. Он не настаивает на этом, он даже отговаривает мать, уверяя, что ему все равно и до окончания школы он свободно проходит в старом пиджачке. Но ему, конечно, иногда бывает стыдно в нем, особенно при девочках.

А кроме нового пальто, ему хотелось купить еще хороший радиоприемник и заменить им хрипящий репродуктор, черной тарелкой висящий в углу. Хотелось бы купить и книжный шкафчик, хотя бы маленький, но об этом пока нечего было и думать.

Он очень обрадовался, когда сосед по квартире, инженер, расположенный к нему, предложил Игорю небольшую работу — сделать два чертежа. Игорь с радостью взялся за это дело, сказав матери, что выполняет школьное задание, и в две ночи закончил чертежи. Это был его первый заработок.

Когда же после этого сестра опять заговорила с матерью о новом платье, Игорь поссорился с ней. Теперь он решил твердо: летом, после экзаменов, он никуда не поедет, он поступит на строительство дома, который прямо на глазах рос в соседнем переулке, за углом. Он готов носить кирпичи, возить песок — делать все, что потребуется. Он заработает деньги и купит пальто, радиоприемник, книжный шкаф, а может быть, и еще что-нибудь, нужное маме.

Он так и сделал. Мать не соглашалась, протестовала, горячилась, но Игорь поступил по-своему.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Десятый класс!..

Как-то раз на перемене Борис стоял у окна в коридоре и повторял урок по новому, начавшемуся в этом году предмету — логике. К нему подошел маленький мальчуган со стриженой головою.

— Дяденька! Объясни мне задачку!

Борис сначала не понял и только потом сообразил, что «дяденька» — это он.

— Ты в каком же классе? — спросил он мальчугана.

— В третьем.

— А ты что же дома не решил?

— Не вышла. А у ребят не хочу спрашивать.

— Почему?

— Так… Скажут — списываешь!

Задачка была самая простая, но Борис почему-то очень волновался, когда читал ее условие, — волновался, кажется, больше, чем у себя в классе на контрольной: «А ну-ка, не решу!» Ему хотелось и помочь этому мальчугану и оправдать его уважение. Задачку он решил, но в это время прозвенел первый звонок — нужно было идти в класс. Но ведь нужно было и объяснить решение малышу, и Борис коротко и четко изложил основные этапы решения задачи.

— Понял?

— Понял.

— Ну, молодец! Как звать-то?

— Андрюша.

Мальчуган побежал в свой класс, а Борис — в свой, и вошел в него как раз вместе с учителем.

Этот случай показал ему, что он уже, можно сказать, взрослый, что в школе он — «дяденька», самый старший, и что десятый класс — не простой класс.

Об этом же говорила им и Полина Антоновна.

— Теперь вы — лицо школы. Теперь нужно быть особенно вдумчивым, особенно внимательным к каждому своему шагу.

И Борис старался быть внимательным, быть вдумчивым.

Уроков было много, очень много. Мать охала, вздыхала и сокрушенно качала головой, ворчала на школу, на учителей, которые совсем не жалеют ребят. Она оберегала Бориса, не отвлекала его ни на какие хозяйственные дела — пусть учится! Борис чувствовал это и старался, наоборот, помочь ей, когда можно и чем можно, — и за хлебом сходить, и мусор вынести, и кастрюлю запаять. Но в основном приходилось учиться и учиться. Ему самому интересно было сравнивать свое отношение к учебе раньше и теперь, в десятом классе. Когда-то учение было нудной, не совсем понятной обязанностью, потом — погоней за отметками, желанием сдержать слово, сделать приятное отцу, матери. В девятом классе его стал увлекать процесс познания, а теперь его начинало интересовать, как и откуда все пошло, почему и как сложилось в жизни. Все, что постепенно накапливалось, вдруг оформилось и нашло свое место в какой-то общей и все расширяющейся системе. Точно в детском конструкторе: были колесики, винтики, шайбочки — и вот получается шагающий экскаватор или мост! И многие слова, понятия, высокие по своему значению, которые и раньше приходилось читать, слышать, повторять, но которые не доходили до сознания, теперь дошли, приобрели заложенный в них смысл и начали жить своей полнокровной жизнью.

Появилось сознание, что ты учишься не для того, чтобы просто учить, накапливать знания, но что и ты можешь что-то сделать в жизни — не взять себе, а дать.

…И тот не человек, и сердце в том мертво,

Кто жил и для людей не сделал ничего, —

записал Борис у себя в «Золотых словах» строки из прочитанного стихотворения.

Одно все-таки было плохо: много всего — уроков, дополнительного чтения, много дополнительных занятий и обязанностей. Жизнь от этого получалась — как струна: всегда до крайности напряжена, всегда некогда — уроки, кружок, собрания, газета, гимнастика… Эта напряженность сама собой рождала порядок и дисциплину — без дисциплины при такой нагрузке нельзя. Главное — планомерность и неотступность, план на вечер и утро, равномерное распределение усилий. Но это не всегда получалось, очень часто совсем не получалось. Чтение художественной литературы, например, — когда? Каждый день по часу или в воскресенье сколько захочется? Но вот попалась интересная книга, и, забывая о всех расписаниях, читаешь ее вечерами, а то и ночью под одеялом, при свете электрического фонарика.

Или футбол… Ну как можно удержаться и, по старой памяти, забыв обо всем, не удрать на стадион, когда играет московское «Динамо» с командой Хельсинки? Тогда все ломается, приходится в чем-то фальшивить, что-то прочитывать пробежкой, а потом снова брать себя в руки и снова продолжать борьбу за планомерность и неотступность.

По-иному стали складываться у Бориса отношения и с отцом. Отец не так часто и не так придирчиво спрашивал его теперь об «обстановке», зато иногда заводил с ним разговоры на житейские, политические или какие-нибудь отвлеченные темы.

Особенно много он говорил о приближающемся девятнадцатом съезде партии, о директивах по пятилетнему плану, о новом Уставе. Ему, например, было жалко слова «большевик».

— Сжились мы с ним, сроднились. Но… на том наша партия и стоит: новое так новое, вперед так вперед, а за старое держаться нечего. И вот до чего дожили. Бывало, старое — что значит старое? Предрассудки разные, пережитки, — словом, недоломанные куски прошлого. А теперь через свое перешагивать приходится! Было — наше, новое, дорогое, а теперь — старое! Вот она, жизнь-то, как идет!

И пошли разговоры о том, «как идет жизнь». Это переплетается с тем, что изучают в школе — по истории, по литературе, и Борис с удовольствием слушает рассказы отца. Он слушал их и раньше, но слушал по-ребячьи, выхватывая самое интересное, захватывающее. Теперь ему было интересно все: и как отец мальчишкой «ходил в пастухах» и как он со своим отцом работал «исполу» на полях помещика Кузьминского. Это было тем более интересно, что многое из того, о чем рассказывал отец, Борис видел сам. Он видел большой колхозный сад, обсаженный липами, в котором любил бывать, когда ездил к дяде Максиму, — в прошлом это был сад помещика Кузьминского. Он видел большое белое здание на Беседе, где теперь помещалась школа, — бывший дом помещика Кузьминского. Он видел колхозный луг возле лесочка, носившего непонятное название Кокаревка, куда они с ребятами ездили в ночное. Этот луг, оказывается, тоже был «барским», принадлежал тому же Кузьминскому. Он видел церковь в старом монастыре, а возле церкви железную, поломанную теперь ограду, а за оградой — памятник из черного мрамора, на котором тоже была высечена фамилия Кузьминского.

Все это оживало теперь в рассказах отца о том, как они в семнадцатом году пошли «всем обществом» и скосили тот луг у Кокаревки, как к ним приехал матрос из Балтийского флота, здоровый, кряжистый, охрипший от бесконечных митингов, и как его выбрали первым председателем уездного Совнаркома («Как же! Тогда в каждом уезде свои совнаркомы были!»), о том, как кулаки во главе с помещичьим сынком подняли восстание, подожгли мост на «шоссейке» и как молодой парнишка, пастух и батрак Федька Костров, впервые взялся в те дни за оружие.

— Так я с той самой винтовкой и в Красную Армию пошел тогда, — вспоминал Федор Петрович. — Горячие годки были, нечего сказать! Хотя, подумаешь, холодных-то с тех пор и не бывало. Не одно, так другое, не другое, так третье, — только, гляди, повертывайся! По крутосклону шли. Жизнь нас подстегивала, а мы — ее. Так вот все время и живем. На высшем градусе! Так и вам наказываем, сыновьям нашим, — добавил Федор Петрович, любивший поучать и лишний раз подчеркнуть то, что, по его мнению, не мешает подчеркнуть. — Градуса не снижайте! На полном накале чтобы жить!.. Ты куда думаешь-то? По какой дороге идти? Думал?

— Ду-умал! — нерешительно протянул Борис.

— Пора!

Борис и сам знал, что пора, — нужно решать. Но он считал недостойным для себя делом бросаться словами, а остановиться твердо пока ни на чем не мог. И это мучило его. Раньше Борис успокаивал себя тем, что учиться еще долго, — успеешь решить и выбрать. Но вот учиться осталось несколько месяцев, а решать было все так же трудно! И даже труднее!

Вот он прослушал в Планетарии лекцию о радиолокации — музыка, а не лекция! Но разве здесь все сделано? Тут еще работы и работы, разве нельзя этому отдать всю жизнь?

А электричество?.. А горное дело?..

Вот Игорь дал Борису маленькую книжечку Ферсмана «Воспоминания о камне» — и камень ожил, наполнился поэзией. Захотелось бродить по скалам, читать по ним историю земли!

Вот на уроке истории прозвучали слова: «Из искры возгорится пламя». И Борису рисуется картина: мрак, во мраке вспыхнула искра, дуют злые ветры, силятся ее погасить и уничтожить. Но чем ожесточеннее они дуют, тем искра разгорается все ярче. Вспышка огня, другая, третья, — разгорелось пламя, неукротимое, неугасимое.

— Так в чем же причина этой неугасимости? — ставит вопрос Зинаида Михайловна. — Каковы исторические закономерности, обеспечившие победное шествие нашей революции?

И Борису хочется постигнуть закономерности жизни, открывать новые, изучать прошлое, чтобы прокладывать пути в будущее.

А вот утром, по пути в школу, он встретил Сеньку Боброва. Рыжий чуб выбивался у него из-под маленькой кепочки и придавал ему задорный вид, чем-то напоминавший старого, времен расшибалочки, Сеньку.

— Здоро́во! В школу? — спросил Сенька.

— В школу. А ты?

— С ночи.

Нет! Это совсем другой Сенька — квалифицированный уже слесарь-инструментальщик. У него и тон, и походка, и манера держаться уверенно, слегка пренебрежительно говорили, что он знает себе цену и сумеет за себя постоять. И тоже завидно. Тоже хочется вдруг стать самостоятельным и простаивать ночи у станка.

А Горький, Маяковский?.. Борис любил Маяковского, он представлялся ему сильным, смелым человеком, который идет вперед саженными шагами, и злобствующая мелкота разбегается от него в разные стороны. Борису хочется иногда и свой шаг приноровить к тому, саженному, но этот вариант жизни кажется настолько фантастическим, что Борис на нем почти не задерживается.

Обо всем этом, всех своих мечтах и мечтаниях, рассказал Борис отцу, не утаил ничего, не скрыл и еще одну свою мечту — самую смелую, самую сокровенную.

В газетных отчетах о сессиях Генеральной Ассамблеи Борис всегда с большим волнением и гордостью за свою страну читал выступления нашего представителя. Бороться за мир, представлять нашу страну, нашу правду, защищать ее перед лицом всего человечества!.. Конечно, об этом, может быть, смешно и мечтать!

— А почему смешно? — ответил отец на эту исповедь горячего сердца. — Дипломатия — это, брат, большое дело. А только знаешь… — он встал, прошелся, — меня эти разговоры… самого взбаламутили, Бориска! — признался он. — Вот я говорил тебе о своей молодости, о жизни. А спроси меня: думал я тогда о жизни? Не знаю. Да и о чем?.. Я — пастух, батрак… Ну о чем я мог думать? Думать я потом научился. Красная Армия, партия, дружок мой Герасим Новиков, с которым мы вместе Сиваш переходили, — он там, на дне его, и остался, — вот кто меня думать научил. И уж тогда я в батраки идти не захотел. Нет! Я в чернорабочие пошел, потом в кочегары, в литейщики, и тут я нашел себе дорогу жизни. А чтобы мечтать о том, до чего ты дошел в своих думах, — нет! Разве можно мне было? А теперь слушал я сейчас тебя и подумал: «Почему бы рабочему парню из фамилии Костровых в самом деле и не быть дипломатом?»

— Вот-вот! — обрадовался Борис. — Ведь это самое главное сейчас — борьба за мир! Самое решающее! А мне… Я тебе откровенно скажу, папа: мне хочется быть на самых решающих позициях!

— На самых решающих? — переспросил отец, пытливо всматриваясь в сына. — Это ты правильно! Другой, как рыбка какая, под бережок норовит подбиться, под коряжку, а тебя на самую быстрину тянет — это хорошо! Каждый человек должен что-то обозначать в жизни. В этом ты, Борис, молодец! Но только, скажу я тебе, не все ты концы с концами связываешь.

— Почему?

— А откуда у наших представителей сила берется, подумал? Вот оно, брат, где решающее, — отец вытянул свои большие, узловатые руки. — Мы, литейщики, сталевары, угольщики, землеробы, — вот кто им дает силу! Работа наша! Труд! Они нашу силу чувствуют за собой, народную силу. А если б не это, разве могли бы они так говорить? Вот на Волге сейчас, для которой мы насосы на землеройные снаряды льем… Это да! Это я понимаю! — продолжал Федор Петрович. — От самого сотворения мира текла она, матушка, своим чередом, а толку… Ну, разве что плоты по ней гоняли. А теперь мы ее работать заставляем. А ведь это Волга, не фунт изюму! Уж она, если возьмется, если мы ее впряжем в хомут, это, братец ты мой!..

Отец не договорил, но Борис и сам мог представить, что получится, если Волгу, а за ней и другие могучие реки «впрячь в хомут».

— А ты говоришь — решающее! Конечно, дело твое! Дорог много, и все они у нас к одному ведут. Но если говорить о решающем… Не знаю! Я человек рабочий. Я считаю, что решает все-таки труд человеческий. Жалко мне, конечно, задор твой молодой сбивать, — смелость, говорят, города берет. Но — думай сейчас, и так и этак думай, чтобы все видеть и предвидеть, чтобы потом назад оглядки не было. А там смотри! Тебе жить!

Легко сказать: смотри и думай! А куда смотреть, как думать? И что выбирать? А выбирать нужно. Это отец правильно говорит: пора! Десятый класс!

* * *

Это чувство повышенной ответственности Полина Антоновна все чаще и чаще стала отмечать у Бориса при решении разных, возникающих в жизни коллектива, вопросов: «Мы — десятый класс!» И не у него одного.

Ребята стали солиднее, взрослее, — они уже действительно «дяденьки», молодые люди. У Вити Уварова пробивались усы. Плечи у Бориса еще больше развернулись, он стал мужественнее, молодцеватей, на подбородке у него курчавилось несколько одиноких волосков, и Полина Антоновна подслушала его разговор с Витей о том, какая бритва лучше — «опасная» или «безопасная». Игорь Воронов совсем вырос из своего пиджачка — рукава ему чуть не по локоть. Валя Баталин тоже вытянулся и от этого стал еще больше гнуться, но глаза его светились все тем же детски наивным светом. У Саши Прудкина — настоящий баритон, да и все ребята стали басить, только Дима Томызин сохранил свой смешной, мальчишеский тенорок.

Даже Вася Трошкин казался значительно степеннее, завел новую прическу, ходил более ровно и спокойно, не толкаясь. Он стал постоянным корреспондентом стенгазеты, и его даже ввели в редколлегию. И учиться Вася старался лучше, но это у него не всегда получалось: не хватало выдержки, воли, терпения — то возьмется за дело горячо и ретиво, то опять вдруг распустится и ослабнет.

Полина Антоновна отметила у себя в дневнике классного руководителя следующий случай.

Однажды, войдя в класс, она заметила, что в форточке нет стекла.

— Кто разбил стекло? — спросила она.

— А это не мы! — ответил Саша Прудкин. — Это, видно, во второй смене или вечером кто-нибудь. Когда мы пришли, его не было.

— Не было? — переспросила Полина Антоновна, обводя глазами класс.

Вася Трошкин поднял руку.

— Нет, Полина Антоновна, это я разбил. Не разбил, а так вышло. Я стал закрывать форточку, и стекло выпало.

— Хорошо, что сказали! Очень хорошо! — похвалила его Полина Антоновна. — Я скажу завхозу, что это произошло случайно и я знаю об этом.

Полина Антоновна считала вопрос законченным, но на комсомольском собрании Борис неожиданно снова поставил его.

— Как же так получилось? — спросил он Сашу Прудкина. — Ты сказал, что стекла в форточке не было, а Трошкин говорит, что стекло разбил он. Почему?

— Мне показалось, — не моргнув глазом, ответил Саша. — Когда мы входили, по-моему его уже не было.

— А по-настоящему?

— Я могу отвечать только за то, что мне показалось, — развязно ответил Саша. — Может, это субъективная истина… А вообще смешно на комсомольском собрании говорить о какой-то форточке. Подумаешь какой вопрос!

— Да, вопрос! — твердо ответил на это Борис. — Ты, значит, не знал, что стекло разбил Вася?

— Нет, не знал!

— Ну что ты врешь?! — вскочил вдруг Вася Трошкин. — Ты же рядом был, и когда стекло полетело вниз, ты еще сказал: «Пошло!»

— Ну, — спросил Борис, меря взглядом Сашу Прудкина, но тот молчал, потупив глаза. — Ну? — еще раз спросил Борис.

— Ну, соврал! — сказал Саша, видимо считая, что этим признанием все снимается.

— Нет, ты подожди! — вмешался Игорь Воронов. — А почему соврал?

— Почему, почему… Ну что вы, ребята, правда, навалились на меня? Ну, ошибся… Ну, извиняюсь!

— А ты не перед девочкой тут, чтоб извиняться, — заметил Витя Уваров. — Это перед девочками извиняться надо. А ты на комсомольском собрании, здесь отчет давать нужно!

Так мелкий случай, мимо которого Полина Антоновна прошла, вдруг вырос в большой разговор о чести, о честности и правдивости как непременной черте комсомольца. Но важней всего было то, что это было сделано самими ребятами, — сами они поставили этот вопрос и сами разобрались в нем, так что Полине Антоновне не пришлось даже открыть рта.

На следующем собрании Игорь поставил вопрос о Феликсе. Накануне все три десятых класса ходили в Планетарий на лекцию по астрономии, и там десятый «А» отличился: кто-то толкнул контролера, проверявшего билеты, он хотел задержать толкнувшего, но остальные решили выручить товарища, поднажали и, как они сами смеялись потом, «взяли Планетарий штурмом». Феликсу это понравилось, и он в разговоре с Сашей сказал:

— Вот это товарищи! А наши бы нет! Наши бы не поддержали!

Игорь слышал этот разговор и поставил на комсомольском собрании вопрос: что значит хороший коллектив и правильно ли поступили ученики десятого «А»?

— Это не хорошие, это, наоборот, плохие товарищи! — говорил он на собрании. — Они скрыли виновного, вместо того чтобы его остановить. Это ложное товарищество! И коллектив тоже! Коллектив — это организованность. А если устраивают свалку, это стадо, а не коллектив, и Феликс тут совсем не прав!

А потом Феликс, в свою очередь, поставил вопрос о Рубине.

Сославшись на болезнь, Рубин отказался отвечать по химии. Учитель поверил. Но Феликсу Рубин проговорился, что просто не выучил химию, не успел, потому что вчера были и занятия в музыкальной школе, и соревнование за честь школы по баскетболу, и очень много уроков по всем предметам.

Разобрали и этот вопрос: похвалили Феликса и критиковали Рубина.

— Был секретарем, так из кожи лез, все первым хотел быть. А теперь, раз не секретарь, значит валяй кое-как! Это, по-моему, тоже неверно! Не по-комсомольски!

Отсюда возник вопрос о мотивах учения: кто из-за чего и для чего учится? Можно учиться по необходимости, от тройки до тройки, учиться без думы и мысли, ни за что не цепляясь, как учатся до сих пор «зеленые насаждения» — Юра Усов и Юра Урусов. Можно учиться, стремясь приносить потом родине как можно больше пользы, или из интереса, потому что хочется знать. А можно учиться, чтобы «себя выставить».

Разгорелся спор. Одни считали, что среди нашей молодежи нет таких, кто не думал бы о пользе родине, и все учатся только для этого. Другие яростно спорили против этого, утверждая, что это «художественный свист», об этом только говорят, а на самом деле думают о себе и о своей будущей карьере. Тогда кто-то сказал, что в этом тоже плохого нет — нужно думать и об обществе и о себе, сочетать общее с личным. Но в ответ на это послышалось сразу несколько голосов:

— Сочетать — да! А в чем главное?

Так, почти на каждом собрании, возникая из какого-нибудь частного случая, вставали вопросы, вырастали в проблемы. Ребята начинали рассуждать по-настоящему, по-большому, «смотреть шире», и Полина Антоновна все реальнее и ощутимее чувствовала роль комсомола в классе. Действительно, опора! То, что она стала замечать начиная с девятого класса, теперь чувствовалось совершенно ясно: создавалось общее настроение осмысленности поведения, проявляясь во множестве мелких обстоятельств, с которыми раньше пришлось бы долго возиться и которые теперь решались сами собой.

Полина Антоновна старалась запоминать эти случаи, какие поинтересней — записывала в своем дневнике.

Из этого множества один на другой наплывающих случаев вырисовывалась как будто бы отрадная картина все более растущего сознания класса. Но вот неожиданно происходит новая вспышка противоречий, и это ощущение слаженности вдруг исчезает, и опять приходится одергивать, — одергивать даже того, с кем уже обо всем, кажется, договорились, на кого можно было положиться и понадеяться.

Была контрольная по алгебре. Контрольная как контрольная, и никаких особых вопросов она не вызывала. Но на другой день, после уроков, когда Полина Антоновна собралась домой, к ней подошел Саша Прудкин.

— Полина Антоновна! За что вы мне отметку снизили? У меня, по-моему, все правильно.

— По-вашему — может быть! — ответила Полина Антоновна. — Но если я снизила, значит у вас есть ошибка.

— Да нет! — в глазах Саши откровенное недоумение. — Я все просмотрел и ничего не нашел.

— Ну что вы мне говорите! Какие глупости! Посмотрите получше! — недовольно ответила Полина Антоновна (у нее болел муж, должен был прийти врач, и Полина Антоновна очень спешила).

— Вот, пожалуйста! — Саша протянул ей свою тетрадь.

Пришлось взять тетрадь и просмотреть всю работу заново.

— Позвольте! — вдруг встрепенулась она. — У вас же здесь был минус!

— Где? У меня плюс…

— Да, но был минус!

Глаза Саши метнулись было в сторону, но потом с тем же полным и откровенным недоумением уставились на нее.

— Возьмите вашу работу, — сказала Полина Антоновна. — Я не хочу видеть ее и не хочу с вами разговаривать!

На другой день к ней подошел Борис.

— Полина Антоновна, что у вас с Прудкиным вышло?

— У меня? А что у меня с ним может выйти?

— Он пришел к нам в бюро, плачет и уверяет, что вы не заметили у него знак!

— А забыли, как он уверял, что стекла в форточке не было?

— Да ведь, Полина Антоновна, нужно и верить человеку. Тогда он обманул, его поправили, а теперь… Что ж мы ему… совсем не будем верить?

— И что же вы решили? — насторожилась Полина Антоновна.

— Мы ничего не решили. Но… мы с вами хотели поговорить. Может, действительно вам много работ пришлось проверять, вы устали, не заметили…

— Значит, все-таки решили? А как же! Вы же стали на его сторону. Учитель ошибся! А решение ЦК комсомола вы знаете? Комсомол — опора учителя!

— Да нет, это мы знаем, — смутился Борис. — Но…

— А если знаете, какое может быть «но»? Откуда «но»?

— Да ведь он плачет, Полина Антоновна! А в десятом классе заплакать…

— Попался, оттого и плачет! — решительно ответила Полина Антоновна. — Не будем спорить! Я — учительница, ученик ко мне обратился, я вопрос разобрала и установила: совершена подделка! Вот какой вопрос вам нужно разобрать. А вы какую позицию заняли?

* * *

Несколько дней Борис потратил на то, чтобы разобраться в деле Саши Прудкина. Он испробовал все: и грозил, и выпытывал, и уговаривал, и беседовал по душам, по-хорошему. И только с большим трудом добился в конце концов правды: Саша признался, что, получив от Полины Антоновны тетрадь, он подобрал подходящие чернила и произвел небольшую «операцию» — исправил минус на плюс.

— Ты что? Одурел? — спросил Борис, понимая теперь, какую действительно ошибочную позицию он занял вместе с бюро в этом деле.

— Одурел! — признался и Саша Прудкин. — Сам не знаю, как это вышло. Я показал тетрадку Сухоручко, а он говорит: минус и плюс — разница маленькая! Ну, я…

— А ты и послушался? — упрекнул Борис. — Ты ж комсомолец! Ты на него должен влиять, а ты ему поддался, чести своей комсомольской не пожалел! Как ты теперь за это отвечать будешь?!

Когда Борис заговорил об этом с Сухоручко, тот решительно от всего отказался.

— Я?.. Когда?.. Ничего я ему не говорил!

— А тетрадь он тебе показывал?

— Показывал.

— А что ты ему сказал?

— Ничего! Посмеялся только: минус, плюс — какая разница? Так это ж шутка! Смех, что он плюс с минусом спутал. Больше я ему ничего не говорил. А что он — шутки не понимает?

Борис и верил этому и не верил: слишком уж оба они были ненадежными ребятами.

— Привыкли все на Сухоручко валить, вот и валят! — ворчал Эдик. — Сам сделал, а виноват Сухоручко. А еще комсомолец!

Они сидели после уроков друг против друга, забравшись на парты, и голоса их гулко раздавались в непривычной тишине класса. В воздухе еще стояла невыветрившаяся духота, на доске виднелись какие-то полустертые слава, на полу возле нее валялась белая от мела тряпка.

Борис пристально смотрел на Сухоручко, стараясь угадать правду: чтобы это была простая шутка, без всякого намека на подстрекательство, в это Борис не очень верил…

— Что глядишь? — спросил Сухоручко. — Думаешь, я не понимаю, каким должен быть комсомолец?

— А каким? — спросил Борис.

Сухоручко неестественно вытянулся, выпучил глаза и подчеркнуто монотонным голосом забарабанил:

— Комсомолец должен идти в авангарде молодежи, быть образцом и примером в борьбе за построение коммунистического общества… Так, что ли? — спросил он, сразу изменив тон.

— Брось паясничать! — остановил его Борис.

— Что такое настоящий комсомолец, я, к твоему сведению, Боря, не хуже тебя знаю, не беспокойся, — уже совершенно серьезно сказал Сухоручко. — Сам, может, и не могу им быть, а если б захотел…

— А почему ж не хочешь?

— Почему, почему… Потому что оканчивается на «у»! — Сухоручко безнадежно махнул рукой. — А что об этом говорить, вы сами меня не примете!

В класс вошла уборщица с ведром и половой щеткой.

— Что это вы, как грачи, на партах расселись? — спросила она. — Не наговорились еще? Идите-ка домой!

— Пойдем! — сказал Сухоручко, решительно спрыгивая с парты. — У нас, кажется, все переговорено. А Сашку Прудкина я за это ни во что не ставлю, хоть он и комсомолец. «Сухоручко виноват!» Классика! — И когда они уже выходили из класса, совсем зло добавил: — Я ему еще покажу! Гуд бай!

Потом вдруг резко повернулся к Борису и в упор спросил:

— Ну что же, в комсомол-то меня примете?.

— В комсомол? — замялся Борис.

— Да. В комсомол.

— А как я могу сказать? Принимает комсомольское собрание.

Сухоручко помолчал, не зная, как понять этот ответ, и уточнил вопрос:

— А все-таки как?.. Готовиться?

Борис тоже не знал, что сказать на это, как отнесутся комсомольцы, но у него не хватило духу отрезать своему бывшему другу все пути.

— А почему же?.. — сказал он. — Готовься!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Издание совместной газеты воодушевило Валю Баталина еще больше, чем выпуск, в свое время, первого номера «Зерцала». Это была работа уже для двух коллективов. Это была работа с девочками, а девочки составляли тайную муку и мечту Вали.

Одно только обстоятельство портило ему радость этой работы: уж очень не нравилась ему «Ершиха», как он прозвал про себя Лену Ершову, главного редактора газеты со стороны девочек. У нее был некрасивый, приплюснутый нос, большие губы, широко растягивавшиеся при улыбке, и черные пронзительные глаза, от которых Вале было не по себе. Он хорошо понимал, что к работе все это не имеет никакого отношения, но, верный своему главному принципу — ничего не таить от самого себя, в глубине души считал, что дружба дружбой, а работать все-таки лучше с красивыми девочками. И потому Валя был приятно удивлен, когда с нового учебного года на первое заседание редколлегии вместе с Леной пришла вдруг Майя Емшанова и Инна Вейс, обе очень привлекательные девочки.

Со стороны мальчиков, кроме Вали, были Игорь, Вася Трошкин и Рубин.

Сначала работа пошла хорошо, но в скором времени снова вспыхнул спор, как в прошлом году, — о характере газеты. Началось с того, что Лена Ершова предложила вниманию редколлегии рассказ Тани Деминой «Летний день». Стали читать его вслух.

«…Меня будит стук в дверцу сарайчика, в котором я сплю. Протираю глаза, отпираю. Пришла моя двоюродная сестра Лиза.

— Ну, соня! — смеется она, — Пора!

Оказывается, они договорились с трактористом Володькой идти в лес, за малиной. Володька уже пришел и дожидается на лавочке под ракитой, нужно спешить.

…Володька что-то рассказывает Лизе, а я иду сзади, напеваю песню. Кузовок болтается у меня на руке, волосы растрепались. Плутали мы долго, а малинника все нет. Солнце уже высоко. Жарко.

— Володька! Где же малина? — устало тяну я.

Но малины нет и, очевидно, не будет — не туда зашли…»

Дальше описывалось, как ходили по лесу, собирали вместо малины грибы, а потом вышли в поле, где работал трактор, и как они сели на этот трактор и прокатились на нем.

«В шуме мотора ничего не слышно, но мне хочется его перекричать, и я пою:

Мы с чудесным конем

Все поля обойдем…

Ветер взъерошил мои волосы, платья наши в пыли, а руки и лица такие серые, что нас, пожалуй, трудно теперь узнать.

Довольные и усталые возвращаемся мы в деревню. И не беда, что мы идем без малины. Зато мы несем за плечами радость и веселье хорошо проведенного дня».

Так заканчивался рассказ.

Еще когда Лена читала его, Валя получил записку от Игоря Воронова:

«Как? Вельми здорово!»

Валя сначала подумал, что рассказ Игорю нравится, но потом обратил внимание на слово «вельми» и, вопросительно взглянув на Игоря, улыбнулся. Самому ему рассказ нравился: живо написанная картинка. Вале захотелось тоже побродить по лесу и покататься на тракторе. Но может ли это подойти для газеты?

Он так и сказал, когда Лена кончила читать.

— А почему? — удивилась та. — Разве не интересно, как наш товарищ провел лето?

— Еще если бы она там работала, в деревне, — возразил Игорь. — А то подумаешь: за малиной с трактористом ходила.

— Нет, она работала!

— Да здесь-то она не об этом пишет!

— А разве только о работе можно писать? — спросила Майя Емшанова.

— Не знаю, как это кажется мальчикам, — встряхнув черными как смоль волосами, сказала Инна Вейс, — но, по-моему… по-моему, это написано даже художественно. Как, девочки?.. По-моему, это можно рассматривать как литературный опыт. Правда, девочки?.. Таня вообще хорошо пишет, у нее такие интересные сочинения.

— А у нас газета, не литературный журнал, — возразил Валя.

— А разве в газете не бывает литературных материалов? Даже в «Правде»!

— Сравнили! — усмехнулся Игорь. — Наша газета маленькая, стенная газета, и она должна прежде всего выполнять свои задачи. А рассказ этот… Подсчитайте-ка, сколько он займет!

Рассказ был действительно большой, и Лена, пожав плечами, уступила.

Потом она предложила вести в газете отдел «Прочти, если не читал».

— Нужно, чтобы газета помогала нашим товарищам, указывала, что читать, направляла интересы, — говорила она. — Вот летом я прочитала «Исповедь» Жан-Жака Руссо. Что мы знаем о Руссо? То, что в учебнике учили, несколько строк. А я вот прочитала… Эта книга охватывает пятьдесят лет жизни Руссо.

— Очень хорошо, что ты ее прочитала, — перебил ее Валя, стараясь не смотреть на ее некрасивый рот. — Но почему эту самую «Исповедь» нужно читать всем?

— Так это же очень интересно! — глаза Лены вспыхнули. — Вы не представляете, как это интересно! Это настоящий психологический роман. Душа человека так раскрывается, ну, понимаете, полностью, со всеми ее тайниками.

— Какого человека? — спросил Игорь.

— Как какого? Ну, вообще человека.

— А разве есть человек «вообще»?

— А разве нам не интересно знать психологию человека того времени? — тут же поняв свою ошибку, поправилась Лена. — Ну, хорошо!.. Можно о Руссо не писать, давайте писать о советской литературе. Но ведь это же нужно!

И с новой силой разгорелся спор о том, что нужно газете и что не нужно и какой вообще она должна быть.

— Я вас, мальчики, совсем не понимаю! — говорила Лена. — Почему вы так упорно боретесь против расширения темы газеты?

— Не темы, а тематики! — поправил Рубин.

— Ну, тематики!.. Получается: вот тебе узенькая дорожка, иди только по ней и не моги ступить в сторону. Это шаблон!

— Не шаблон, а направление! — обозлился Валя.

К личному раздражению против Лены, все время не покидавшему его, прибавилась теперь обида за то дело, которое он считал кровным и дорогим для себя и на которое «Ершиха» замахнулась.

— Газета должна иметь направление, — продолжал он. — А какое направление у нашей газеты? «За отличную успеваемость и дисциплину! За успешное окончание школы!» — вот ее лозунг. Значит, она в первую очередь должна заниматься тем, что мешает этому. Она должна заниматься нашей классной жизнью.

— А разве классная жизнь заключается только в том, чтобы хорошо сидеть на уроке физики или не сорвать урок английского языка? Хороши бы мы были, если бы, кроме уроков, нас ничто не интересовало! Газета должна отражать все наши интересы.

— Газета должна не отражать, а бороться! — заметил Игорь. — Газета — оружие, а не зеркальце, которым можно пускать зайчики.

— Согласна! Она должна бороться за наши интересы. Но ведь мы часто собираемся на переменах и спорим об искусстве, о музыке, об актерах, делимся впечатлениями о книгах. А разве это не жизнь класса?

Лена, очевидно, была заядлая спорщица. Зорко поглядывая по сторонам черными, немного навыкате, горящими глазами, она ловила возражения и тут же отвечала на них своим резким, чуть крикливым голосом. Этот голос тоже раздражал Валю, тем более что он не мог отказать Лене в логике, а логику он привык уважать.

— Я хочу сказать вот о чем, — спокойно и мягко, в противоположность Лене, проговорила Майя Емшанова. — Заглавие нашей газеты — «Наша дружба», и цель всей нашей работы — дружба. Значит, газета должна еще и помогать развитию этой дружбы. А дружба, как известно, возможна лишь при наличии одинаковых интересов с обеих сторон. Как же мы можем дружить, если нам безразличны интересы друг друга?

— Почему — безразличны? Наоборот! — возразил Валя. — Нам очень интересно! Только разве об этом через газету узнаешь?

— Для этого живое общение нужно! — подал реплику Вася Трошкин, обычно тоже спорщик и забияка, а сейчас сидевший точно набрав в рот воды.

— Ну, это кому как! — Майя пренебрежительно взглянула на него, и Вася, вобрав голову в плечи, опять притих.

— А знаете, что мне кажется, мальчики? — сказала Инна Вейс. — Вы со всем спорите, ни на что не соглашаетесь только потому, что это предлагают девочки!

— Ну и глупо! — резко повернулся к ней Игорь.

— Ну вот! Теперь — глупо! — обиделась Инна.

— Что мы — нарочно вам возражаем?.. Что ж тут умного? — спросил Игорь. — А соглашаться с вами и превращать газету в лист прений и впечатлений…

— А почему не превратить газету в лист прений? — тут же подхватила его слова Лена Ершова. — Почему не поспорить, хотя бы и об искусстве?

— Об искусстве можно в книгах прочесть, — ответил Игорь. — Это будет надежнее.

— В книгах вы прочитаете вообще. А где вы прочитаете, что думают ваши друзья? Нам интересно знать о вас, а вам, я думаю, — о нас.

Потом эта дискуссия перекинулась на столбцы газеты. Лена Ершова не хотела уступать ни в чем и написала большую и обстоятельную статью по всем спорным вопросам. Ей ответил Валя Баталин, однако его статья, по общему мнению, оказалась слабее. Он упрекал Лену в недостатке логики, а сам ничего по-серьезному не сумел ни показать, ни опровергнуть и закончил статью не очень-то удачной фразой:

«Вот это мы и просим девочек принять во внимание».

Тогда в дискуссию вмешалась Нина Хохлова. Она прислала Борису записку, в которой писала, что

«девочки ультиматумов не признают, это не дружба, и если вы хотите так с нами разговаривать, мы можем и распрощаться».

Пришлось собрать объединенное заседание комсомольских бюро, разбирать там этот вопрос, убеждать, доказывать и успокаивать.

— И что вы так обострили дело? — упрекал потом Борис Валю и Игоря.

— Это все Ершиха! — ответил Валя.

— Умничает! — добавил Игорь. — Прочитала Руссо и кричит на весь свет, точно курица, когда яйцо снесет. Им дай только волю — расплывется все!

— А зачем волю давать? Расплываться не нужно. Вот не пустили заметку о Руссо — и хорошо! А о «Журбиных» почему не написать? Или еще о какой-нибудь новой книге. Может, о ней кто-нибудь и не знает. Нет! Нужно было договориться, так нельзя. Видите, эта фырка-фуфырка того и ждет. Как кошка — ей бы только поцарапаться!

Как Валя не любил Лену, так Борис не терпел Нину Хохлову. И красивый, с горбинкой, нос ее, и слегка вскинутая голова, и длинные ресницы, и не то томное, не то горделивое выражение лица создавали впечатление надменности. Это и насторожило Бориса с самого начала. И потом, сколько ему ни приходилось говорить с нею по разным делам, он не мог избавиться от ощущения тонкой ледяной корки, которая невидимо лежала между ними.

Особенно Борис почувствовал это после истории с пирушкой. Получив замечание от Елизаветы Васильевны за то, что она слышала о пирушке и не приняла никаких мер, Нина обиделась и на Елизавету Васильевну, и на мальчиков, и на дружбу, и, кажется, на все на свете.

В письме Нины, в ее угрозе «распрощаться» Борис увидел, к чему может привести ее обидчивость. Но Валя продолжал спорить:

— А что, мы из-за нее должны от своих убеждений отказываться?

— От каких убеждений? — не понял Борис.

— Мы за направление боремся! А они говорят — шаблон.

— А направление может перейти в шаблон, — сказал Борис, но потом добавил: — Ну, давайте у Полины Антоновны спросим. Направление хорошо, если оно отвечает жизни. Тогда это направление. А если жизнь направилась в одну сторону, а направление в другую — это уже шаблон. И девочки, может, правильно говорят. Об однобокости газеты нам еще в прошлом году говорили в школьном комитете, а ты, Валя, до сих пор сидишь и высматриваешь, кто что сделал, кто в чем провинился.

— Значит, это плохо? — обиделся Валя.

— Почему плохо? Но этого мало. В прошлом году было хорошо, а теперь мало. Мы в десятом классе! И нарушений у нас теперь не так уж много, и новое появилось — новые запросы и вопросы. Куда идти — в вуз или на производство? Кем быть в жизни? Каким быть? А как вы в газете это отражаете? И что это действительно за фраза: «Просим девочек принять во внимание…» Может быть, и нам кое-что во внимание не мешает принять? А то уперлись на своем. А зачем нам с девочками ссориться?..

* * *

Нет, тут Борис был не прав — ссориться с девочками Валя не хотел! Наоборот, только теперь дружба с ними приобретала в его глазах настоящий смысл. В прошлом году для него все закрывала Юля Жохова. Теперь это было прошлое. Он помнил, как в лесу, во время «разведки», о ней очень хорошо сказал Борис: «Такие Юли с первого взгляда выигрывают, а со второго проигрывают». Шло время, накапливались наблюдения, и Юля Жохова проигрывала во мнении Вали все больше и больше. После летних каникул Валя встретил Юлю довольно равнодушно — он окончательно понял обманчивость ее привлекательности. Последней каплей была заметка в стенгазете «Шляпы».

«Самое излюбленное дело в нашем классе — примерка шляп. Шляпы наши девочки носят разные — большие и маленькие, с полями, загнутыми кверху, с полями, загнутыми книзу, с лентами и без оных. Примерять их можно без конца, благо дверное стекло, при известном его положении, служит отличным зеркалом.

Появление новой шляпы вызывает бурную радость. Ее тотчас же надевают на всевозможные лады и на всевозможные головы, фасон ее серьезно обсуждается, принимается или отвергается.

Но фурор, произведенный малиновой велюровой шляпой Юли Жоховой, превзошел все известное до сих пор. Этой шляпой не переставали восторгаться с прибытия Юли в класс и до ее отбытия. Сколько гордости и в то же время сколько тревог и волнений пришлось пережить из-за нее несчастной Юле! Сколько раз приходилось ей бросаться на выручку своей шляпы от какой-нибудь слишком ретивой модницы. Бедная Юлина шляпа!..»

Написала заметку Люда Горова, иллюстрировал Игорь Воронов, но на долю Вали Баталина выпал такой уничтожающий взгляд голубых Юлиных глаз, что он понял: точка! Он не испугался и не опечалился — дружба с девочками для него теперь становилась подлинной дружбой, а начатая в этом году совместная работа в газете открывала для этого большие практические возможности. Он жалел только о том, что ему приходилось работать вместе с Леной Ершовой. Правда, кроме Лены, была теперь в редколлегии и Майя Емшанова, но Майи Валя почему-то боялся. Она была высокая, статная, физически развитая, с пышными русыми волосами, заплетенными в тугие, толстые косы, — настоящая девушка. А по тому, как она однажды одернула Васю Трошкина и как при этом посмотрела на него, было видно, что она — девушка строгая. Валя же был настолько низкого мнения о себе, что у него не хватало смелости даже думать о ней.

«Есть девочки, на которых можно смотреть только издали», —

записал он у себя в дневнике.

Попробовал Валя присмотреться к Инне Вейс, но она была слишком бойка и развязна. Это ему не нравилось. Вообще ошибка с Юлей Жоховой насторожила Валю, к недоверию к самому себе прибавилось недоверие к девочкам, и Валя стал еще более осторожным и нерешительным.

После истории с рассказом «Летний день» его заинтересовала Таня Демина. Когда он слушал ее рассказ, ему представлялся и лес, и жаркий день, и грибы, и сама Таня — невысокого роста, плотная, крепкая, что называется в народе — «коротышка». Нижние веки ее чуть-чуть припухли, отчего глаза кажутся чуть-чуть прищуренными в скрытой, хорошей улыбке, а когда она улыбается, лицо ее становится удивительно привлекательным — светлым и простым.

Такой вот — простой и светлой — она показалась Вале, когда пришла на диспут, организованный для обоих классов.

…Полина Антоновна очень любила свою математику и всегда старалась быть в курсе всего нового, что появлялось в ней. В то же время, чтобы не отстать от общего течения жизни, она старалась следить и за театром, общественной жизнью, литературой, — старалась и, конечно, отставала — просто не хватало времени. В эти, такие тесные, сутки нужно было уложить все: и работу, и домашние дела, и сон, и отдых. Есть, очевидно, такие счастливые люди, у которых все это хорошо укладывается, а у нее не укладывалось — вечно не хватало времени, вечно оказывалось, что она что-то упустила, что-то не успела сделать. Ей было порой неловко, когда в учительской завязывался разговор о какой-нибудь книге, которую она не читала, или когда гардеробщица, сочувственно улыбаясь, сообщала:

— А я вам вешалочку к пальто пришила, Полина Антоновна!

Раньше — то ли моложе она была и сильней, то ли работа была проще, — но как-то все было легче: и работала и сына растила. А теперь Полина Антоновна удивлялась, как справляются со своими семейными обязанностями товарищи, — уж очень много требует педагогическая работа, и если отдаться ей серьезно, она требует всего человека без остатка. И потому обидно бывает иной раз за тех, кто не щадит ни времени, ни сил педагога, обременяя его или лишним собранием, или сложной, сомнительной в своей необходимости отчетностью.

Но как бы ни сложна была работа, ее требования были для Полины Антоновны законом. Она не терпела тех, кто относится к работе кое-как, и старалась делать все точно и аккуратно. Правда, приходилось перекраивать сутки, отрывать время и от сна, и от чтения, приходилось кое в чем и отставать от жизни.

Однажды, к стыду своему, она отметила такое отставание, когда отец Феликса, полковник Крылов, спросил ее:

— Вы следите за «Комсомольской правдой»?

— Вообще слежу, но… может быть, что-нибудь и пропустила. А что?

— Там развертывается интересная дискуссия — «Как стать хорошим человеком?». Посмотрите. Очень интересно!

— Обязательно посмотрю. Спасибо!

Полина Антоновна в тот же день перелистала в библиотеке подшивку «Комсомольской правды» и полностью согласилась с умной подсказкой всерьез заинтересовавшегося школьными делами полковника: хорошо бы начать разговор на эту тему и в классе. Она поговорила об этом с Борисом, и они решили организовать такой разговор для обоих классов — и мальчиков и девочек.

И вот было проведено совместное собрание.

Валя Баталин тоже прочитал в «Комсомольской правде» письмо молодого горняка Астраханцева:

«Я хочу воспитать в себе лучшие качества советского человека, чтобы люди могли сказать: «Хороший человек!»

Как это отвечало его собственным мыслям, его кропотливой, придирчивой работе над собой, постоянно преследующему его вопросу: что хорошо и что плохо? Поэтому он с большим интересом следил за развертывающимися на собрании прениями, но это не помешало ему заметить, когда пришла Таня Демина. Она немного опоздала и села в сторонке, скромно, тихо, поправив на коленях платье. Ее увидела Люда Горова и громким шепотом сказала:

— Демушка, иди сюда! Место есть!

«Демушка, — подумал Валя. — Как хорошо!»

С тех пор она так и вошла к нему в душу — «Демушкой».

Валя даже не мог понять: как и почему он не заметил ее раньше, в прошлом году? Как и почему он позволил себе увлечься Юлей, этим «живописным созданием» с тонкими, точно дымящимися волосами? Вот они сидят обе — одна недалеко от другой. Юля на этот раз сидит среди девочек и, кажется, слушает, что говорит Витя Уваров, но это только кажется. На самом деле ей не сидится, она точно чего-то ждет — глазки направо, глазки налево, игрушечный носик ее, усыпанный веснушками, все время беспокойно подергивается. Она то поправит белый воротничок, то синие бантики в косах. Демушка, наоборот, слушает, сосредоточенно прищурив свои припухшие веки. Она — белокурая, как Майя Емшанова, косы у нее тоже толстые, но короткие, пышные, распушенные на концах, и сама она проще, приветливей. В лице ее что-то милое, «девчачье», во взгляде — искренность и непосредственность.

И с той же искренностью и непосредственностью она, повернувшись к Люде Горовой, выразила на своем лице явное недовольство тем, что говорил Витя.

А Витя говорил как будто бы правильные вещи. Он хвалил комсомольца Астраханцева за вопрос, который тот поставил перед всей советской молодежью.

— Только в чистой и прекрасной душе советского человека мог возникнуть вопрос о том, какие моральные качества нужно воспитывать в себе, чтобы стать полноправным членом нашего общества. А кто из нас не хочет стать хорошим человеком?..

— Не речь, а похвальное слово! — услышал Валя шепот Тани.

Это ему понравилось, так как и по его мнению Витя говорил очень общо и беспредметно — не ставил никаких вопросов и никаких вопросов не решал.

Потом выступил Костя Прянишников из десятого «А». Он недавно был избран членом школьного комитета комсомола и теперь пришел сюда как его представитель. Немного важничая, он говорил о Зое, о Кошевое, о Корчагине, пытался проанализировать самое понятие «хороший человек», говорил о культуре, о честности, о труде, о любви к родине и готовности ради нее пожертвовать собой.

Все это были в общем правильные вещи, но Валя привык обо всем думать по-своему. Конечно, в таком разговоре нельзя было не вспоминать о Зое с ее умными глазами и упрямым лбом, о «Молодой гвардии», например о трагической сцене избиения матери Сережки Тюленина на его глазах, о безжизненно повисших руках кого-то, кого несли с очередного допроса. Валя и сам спрашивал себя, читая об этом: «А смог бы я вынести такое?» Но в то же время ему, казалось, что, если по каждому случаю много говорить, говорить одно и то же, это теряет свою силу, — стираются не только слова, стираются образы, и получается что-то другое, обратное, — ребята перестают верить. «Кавалера Золотой Звезды» они переименовывают в «Золотого кавалера», Сергея из «Бури» Эренбурга называют «фасадом человека», а про книгу о милой колхозной девушке Груне Васильцовой говорят словами странницы из «Грозы»: «Бла-а-лепие, милая моя! Бла-а-лепие!»

Валя считал, что в литературе у нас очень часто выводят таких однолинейных, умилительно хороших людей, на которых можно любоваться, но у которых трудно учиться. А Валя хотел учиться. Поглощенный внутренней напряженной работой, он не верил в абсолютно хороших, непогрешимых не только героев книг, но и живых людей. Он считал, что рядом с хорошим у каждого человека есть что-то плохое, у одного — одно, у другого — другое. И каждый человек обязательно должен с чем-то бороться внутри себя, что-то подавлять в себе, чтобы стать хорошим, даже не абсолютно, а хоть бы относительно хорошим человеком.

Иногда Валя думал и о том, что в нашей литературе мало показаны такие люди, на которых ты не хотел бы походить. Он не отрицал значения положительного примера, но часто задумывался над тем, что на него больше действует, — стремление подражать Павке Корчагину или боязнь оказаться чем-то похожим на Мечика или Стаховича. Отрицательный образ, по его мнению, учит нисколько не меньше, чем положительный.

Вале очень хотелось выступить и сказать обо всем этом, но он, конечно, не выступил и не сказал, зато очень внимательно слушал все, что говорили другие.

Говорили о многом — об отношении к критике, о внешней и внутренней культуре («Можно не иметь бостонового костюма и желтых туфель и быть хорошим человеком», — сказал Игорь Воронов), о понятии личности и характера, о роли убеждений в формировании характера. Говорили об отношениях между людьми, о дружбе, о товариществе. Саша Прудкин коснулся дружбы между мальчиком и девочкой — может ли быть такая дружба? И обязательно ли она переходит в любовь? И как нужно понимать любовь? Можно ли любить некрасивую девочку или некрасивого мальчика?

— Интересно бы знать, — сказал он, — как все это понимают девочки?

Валя видел, как оживилась при этом Юля Жохова, как заблестели у нее глаза и как она осматривалась кругом, ожидая, кто же сумеет ответить на все эти, такие интересные, вопросы.

Поднялась Таня Демина. Она вышла вперед, перекинула было через плечо одну косу, потом, спохватившись, закинула ее опять назад и, взявшись руками за спинку стула, сказала:

— Вот здесь Прудкин наставил много вопросов и наговорил разных вещей о любви. Только он почему-то говорил об этом с улыбочкой… Улыбочка мне его не понравилась. И почему о любви вообще нужно говорить с улыбочкой? — Она обвела собрание прямым и смелым взглядом. — Мы, конечно, мало еще знаем о ней, но мы много читали, слышали и видим: любовь — это большая сила в жизни. Помните, как горячо сказал о ней Горький: «Краше солнца нету в мире бога, нет огня, огня любви чудесней!» Только к этому, — Таня глянула на Сашу Прудкина, — как ко всему в жизни, нужно подходить с чистым сердцем.

Таня остановилась, прислушиваясь к настроению собрания, и, поняв, что она переломила его, приглушив мелькнувшие то там, то здесь улыбки, продолжала?

— Вы спрашиваете: что думают об этом девочки?.. Девочки, конечно, разные бывают.

— Какие? — раздался голос со стороны мальчиков, и вслед за этим целый хор мальчишеских голосов несколько минут не давал Тане говорить: — Какие? Кто? Расскажи откровенно!

Таню смутило такое бурное и неожиданное проявление мальчишеского любопытства. Но она скоро оправилась.

— Вот тут Прудкин говорил о красоте, — сказал она. — Я, правда, не очень поняла, что он хотел сказать и что он сам думает, — он больше улыбался. Но вопрос он поставил правильно, потому что это у нас есть — слепое увлечение красотой. А по-моему, девочкам не нужно гордиться красотою, мальчикам — гоняться за ней. И в настоящей любви… Не знаю, а я бы сказала — в настоящей любви нет красивых и некрасивых!

— А что сказал Чехов? — перебил ее Саша Прудкин.

— Знаю, что сказал Чехов! — ответила Таня. — «В человеке должно быть все прекрасно — и лицо, и одежда, и душа, и мысля». Но как понимать красоту? Красивое лицо — это не значит обязательно греческий нос и отменно правильные черты. Лицо красиво, когда его освещает духовная красота. По-моему, самая гордая красота в человеке — красота души. В этой красоте — сочетание всех благородных качеств советского человека: честность и верность долгу, простота и скромность, смелость и самоотверженность в труде и в бою, великодушие и прямота, бескорыстие и чистосердечие, постоянство и твердость, широта интересов и принципиальность. Да мало ли!.. Всего не перечислишь! Вот кого советская девушка хочет видеть в своем друге — человека гордых достоинств!

— Молодец, Демушка! — сказала Люда Горова, когда Таня, взволнованная и раскрасневшаяся, под гром аплодисментов села на место.

«Молодец, Демушка! — повторил про себя Валя Баталин. — Молодец!»

Борису тоже понравилось выступление Тани. Но он не успел еще хорошенько продумать его, как к столу вышел Рубин, и разговор получил совсем другой и довольно неожиданный поворот.

— Вот здесь представительница девочек хорошо говорила о любви. О любви они умеют хорошо говорить, у них этого не отнимешь! — многозначительный взлет бровей подчеркнул и без того ясную иронию. — Она нарисовала нам такой обширный и такой возвышенный идеал, что мы… никто, пожалуй, из нас под этот ростомер не подойдет.

По мальчишеским скамьям пробежал смешок, и кое-кто захлопал в ладоши.

— Я по крайней мере не имею намерения тянуться и подниматься на носки. Я полагаю, что понятие «хороший человек» чрезвычайно обширно, настолько обширно, что можно очень легко расплыться в этой обширности. Таня Демина это благополучно и сделала.

— Правильно! — подал реплику Саша Прудкин.

— По-моему, нужно говорить о главном, — продолжал Рубин. — А главным я считаю вопрос об организации человеческой личности. Человек разбросанный, неорганизованный не может быть хорошим, полноценным человеком. Человек должен иметь характер, и будущее ожидает только такого человека. Держать себя, владеть собой, всегда и во всем руководить собою, не искать легких путей, а через все трудности идти к своей цели! А для этого прежде всего нужна воля. Воля — это становой хребет характера. Вот у нас есть немало ребят, которые учатся на тройки. Почему? Главным образом потому, что у них не хватает воли. А безвольный человек — что глина, ему легко стать грязью, как написал кто-то в «Комсомольской правде». И очень хорошо написал, мужественно!

— А написала это как раз девушка! — выкрикнула Лена Ершова.

— Скажите пожалуйста! — раздался иронический возглас Сухоручко.

— Девушка! Давай проверим!

На мальчишеских скамьях послышался смех.

— А почему вы смеетесь? — вскочила сидевшая в президиуме Нина Хохлова. — Если вы не умеете уважать девочек, мы можем и уйти.

Смех утих. Только что севший на свое место Рубин снова поднялся и с той же иронической многозначительностью сказал:

— Смеются ребята, очевидно, вашей наивности. И я не очень понимаю, при чем здесь уважение и к чему угрозы? Какое значение в самом деле имеет, кто сказал «э» — девушка или юноша? А звучит фраза, которую я привел, все-таки мужественно.

— Не столько мужественно, сколько красиво, — заметила Люда Горова.

— Может быть! — согласился Рубин. — Но красота эта все-таки мужественная, без бантиков.

На мальчишеских скамьях раздался новый взрыв смеха, среди девочек — возмущенные возгласы. Завязалась перепалка о мальчиках и девочках, их характерах, достоинствах и недостатках. Вася Трошкин сказал, что с девочками ни о чем серьезном нельзя поговорить — ни о моторах, ни о чем. Лена Ершова, разгорячившись, возразила на это, что, кроме моторов, есть и еще много других не менее серьезных вещей, о которых некоторые мальчики не имеют понятия. Игорь Воронов заметил со своей колючей улыбочкой, что нет смысла спорить против факта: конечно, девочки думают больше о шляпках и завитушках, чем… Девочки не дали ему закончить фразу.

Выступила Люда Горова. Круглолицая, крутолобая, она поднялась и, переглянувшись с сидевшей рядом с нею Таней Деминой, сказала:

— Мальчики, конечно, не правы… Но и девочки… Напрасно вы так шумите, девочки! Таня здесь очень правильно сказала: девочки тоже разные бывают. Есть девочки… настоящие девочки, с целью, с интересами. А есть… достаточно есть и других. Мелкого в них много, обывательского. Болтовни много, трескотни, сплетен, пересудов друг про друга… Жу-жу-жу… жу-жу-жу… Одна скажет, другая передаст, переиначит, третья обидится — и пошло́! Есть это? Есть! И шляпы, завитушки, разговоры о чулках с черной пяткой — тоже есть! Это мальчики правильно говорят.

— Неправильно только, что они это про всех девочек говорят! — вмешался Борис, а когда увидел, что Люда села, как бы уступив ему свое слово, посмотрел на Рубина и продолжал: — И вообще я не понимаю, как можно так перевернуть весь разговор?.. Не понимаю!.. У нас о чем речь?

Полина Антоновна еще раз не могла не порадоваться плодами своих усилий. Давно ли она наблюдала, сидя в кабинете директора, как мать привела в школу своего ершистого, хитроватого на вид сыночка? Давно ли на вопрос Алексея Дмитриевича, сдержит ли Борис свое слово, Полина Антоновна, смеясь, ответила: «Не знаю! Трудно сказать!» И вот прошло два года с небольшим, и из этого паренька вырастает вожак класса. Вот он ухватился за то, что могло увести собрание в сторону — в нелепую, основанную на взаимном непонимании перепалку. Вот он еще раз сердито посмотрел в сторону Рубина, потом в сторону продолжавшего пересмеиваться со своими соседями Саши Прудкина, и разбушевавшиеся страсти понемногу начали успокаиваться. Вот он уже говорит по существу и опять спорит с Левой Рубиным.

— Человек может иметь железную волю, но если он не направляет ее в общее, народное русло, можно ли считать его настоящим человеком? — говорил Борис, обводя взглядом класс. — И Таня Демина тут очень правильно насчет красоты сказала, Лева Рубин зря над ней смеялся. Только это не к одной красоте, это ко всей жизни относится!

Прислушиваясь к выступлениям, Полина Антоновна отмечала то, что было в них правильным и что неправильным. Но и то и другое ее радовало. Она не искала в них исчерпывающего ответа на вопрос, поставленный в газете горняком-дальневосточником, — ей в этой дискуссии был дорог толкач, который каждого заставит думать и делать какие-то выводы для себя.

— К сожалению, так чаще всего и случается в человеческой жизни, — сказала она в своем заключительном слове, — мудрость приходит к старости. И когда человек начинает все понимать, бывает уже поздно. Со своей стороны, я пожелаю вам, друзья, избежать этого и не бояться вопроса: как жить? Обычно считается, что это дело личное и каждый может строить свою жизнь, как ему вздумается. А дело это не только личное, но и общее, я бы сказала — государственной важности дело. Чем больше будет у нас хороших людей, тем быстрее подойдем мы к тому, к чему идем. Можно даже прямо сказать: вход в это светлое здание открыт только хорошим людям!

Разноголосой веселой гурьбой высыпала на улицу молодежь. Непрерывно хлопала входная дверь. Те, кто уже вышел, толпились на тротуаре, поджидая других. Потом двинулись по улице, болтая и смеясь, точно и не было никакой перепалки.

Борис оказался рядом с Таней Деминой, шедшей под руку с Людой. Говорили о диспуте, о последней кинокартине, о том, кто и куда собирается идти после школы. И Борис, пожалуй, впервые ясно высказал то, что надумал в последнее время: он идет в строительный институт.

— Знаменитым архитектором решил быть? — Таня бросила на него короткий лукавый взгляд.

— Почему — знаменитым? Просто строителем!

— Вот уж не думала! — заметила Люда Горова.

— Почему?

Люда сдержанно ответила:

— Буднично!.. Да и самое слово: строитель!

— А что? — возразила Таня. — Учитель!.. Воитель!.. Нет, слово хорошее: строитель!

— Рабочее слово! — добавил Борис.

— Вот только природу они всегда портят, эти строители, — сказала Таня. — Перекопают все, вырубят, наставят бараков…

— А потом бараки снесут и останется красивое и величественное здание, — возразил Борис.

— А почему обязательно величественное!? — спросила Люда. — А если какой-нибудь колодец придется строить?

— Ну что ж! — ответил Борис. — И колодец нужен человеку.

Люда неопределенно пожала плечами и потом коротко и поучительно добавила:

— Нужна мечта!

— А строить, воздвигать, созидать… — неожиданно вмешалась Таня. — Разве в этом нет мечты?

— Мечта должна быть конкретна! — все тем же поучительным тоном ответила Люда.

— Тогда это будет уже не мечта, а цель! — не согласился с нею Борис.

— А разве можно отделить цель от мечты? Мечта — это цель жизни!

— А по-моему… нет! — снова вмешалась Таня. — Мечта больше, чем цель! Мечта — это… Как утренняя заря! Солнца еще нет, а она уже горит и манит. Да? — она повернула к Борису свое раскрасневшееся на морозе лицо.

Конечно, да!.. Ему все чаще и чаще хочется сказать «да» этой милой девушке, от которой он так по-мальчишески удрал когда-то на катке. А сейчас ему было ясно: она поняла, почувствовала его мечтания, — точно подслушала, о чем он думал.

А думал он об этом все последнее время.

Разговор с отцом о будущем неожиданно получил свое продолжение в беседах с дядей Петей, снова заглянувшим в Москву по пути с Волго-Дона в Куйбышев, на великое строительство у Жигулей. Дядя Петя живо, с увлечением рассказывал о замечательных делах, свидетелем которых он был на Волго-Доне. Вдруг он повернулся к Борису:

— А знаешь что, дядя Боря? Учись, а потом приезжай-ка к нам строить. Что? Думаешь, плохо?.. В этом, дядя Боря, а-агрома-адный есть интерес. Я вот теперь за Волгу принялся, а там, на берегу Тихого океанчика, в аккуратненькой этакой бухточке, мой заводик стоит. Было пустое место, тайга, а теперь — стоит, и дышит, и никуда не денется. От меня ничего не останется, а он все будет стоять, дым в небо пускать. И люди на нем работать будут. Значит, не зря я землю топтал, и от меня, значит, на земле след остался!..

Так, одно к другому, — все события этой исторической осени: и девятнадцатый съезд партии, и Венский конгресс, призывающий к миру и жизни, и прочитанная в «Литературной газете» статья Арнольда Цвейга о французском геологе, обнаружившем в Сахаре, под ее раскаленными песками, громадный пресный водоем величиной с Францию и погибшем от жажды, и письмо сестры Нади из Варшавы, со строительства Дворца культуры, и ежедневные вести из Китая, из всех стран социалистического мира о строительстве плотин, каналов и водохранилищ — все это, сплетаясь между собою, подводило Бориса к твердому и теперь уже совершенно неизменному решению. Пройдет время, отгремят грозы, и дети будут читать рассказы о войнах, как читают теперь страшные книжки о людоедах. Наступит новая эра в человеческой жизни — на мирной земле, под мирным и безопасным небом, с которого больше не будут сыпаться бомбы. Что тогда нужно будет людям? Отстраивать землю, приспосабливать ее к «человеку и его потребностям», переделывать, преображать ее, повертывать течение рек, взрывать горы, может быть, добывать воду из-под песков Сахары, может быть, действительно, как говорил Вася Трошкин, растапливать льды в Антарктике, оттеснять моря и изменять морские течения — и строить, строить, строить! Жизнь велика, жизнь только начинается, и не видно ей ни конца, ни края. Во всех предстоящих делах человеческих ему, Борису Кострову, нельзя не принимать участия! Так кем же ему иначе быть и к чему иному себя готовить, как не к тому, чтобы быть строителем!

И оттого, что Таня разгадала все это, стало почему-то очень приятно и тепло на душе.

А Таня вдруг звонко рассмеялась и, обращаясь к нему, точно и не было рядом с ней Люды Горовой, сказала:

— А знаешь, кем я хотела быть, когда была маленькой?.. Кассиршей! Не веришь? Честное слово!.. Пойду, бывало, с мамой в магазин, стану около кассы и смотрю, как кассирша чеки выбивает. Таким это мне казалось интересным!.. Маленькие-то ведь чудны́е!

Увлекшись рассказом, Таня поскользнулась. Борис поддержал ее под локоть, но тут же отдернул руку и спрятал в карман. Как это можно? Он даже оглянулся — не видел ли кто этого движения? Кажется, нет! Сзади — никого, впереди — Валя Баталин. Игорь идет рядом с Витей Уваровым, они беседуют о чем-то. Сухоручко перебежал от одной компании к другой, с ходу взял под руку Майю Емшанову. Та высвободила руку и пристроилась к общей большой шеренге, с песней шагающей под руку во всю ширину переулка. Сухоручко набрал горсть снега и бросил ее в Майю.

— Оставь! — обернувшись, строго сказала она.

И если бы Борис был там, со всеми, он тоже шагал бы и пел, и отбивал бы такт ногою, и взял бы кого-то под руку… Но Таню… нет! Борис глубже засунул руку в карман. «Как можно?..»

* * *

«Так что же это?.. Опять любовь?»

Валя еще раз обмакнул перо в чернила и задумался. Впечатления только что закончившегося диспута были еще слишком свежи, чтобы можно было быстро и легко изложить их на страницах клеенчатой тетради. Да и думал он сейчас совсем не о диспуте.

Он хотел разобраться во всем большом, сложном и путаном, что волновало его. И так же путано он стал писать об этом в своем дневнике.

«После диспута пошли провожать девочек. Я тоже увязался, но, как всегда, не знал, что нужно делать. Саша Прудкин, взяв под руки двух девочек, болтает о всякой чепухе — о хромой собачке, которая бежала через улицу, о том, как везли покойника, и девочки слушают, даже смеются. А я никак не пойму, что смешного в том, как везли покойника, и какой может быть интерес в хромой собачке? А они смеются! И сами болтают: Лида и Миша любили друг друга, потом она его любила, а он ее не любил, затем он ее любил, а она его не любила, — в общем, каша! Девочки ведь вообще трещотки!

Иногда мне бывает завидно, и я тоже хочу болтать о собачке и о покойнике, но не могу. «Для чего?» — встает назойливый вопрос. Это же бесцельное бросание словами! Такие разговоры, как пелена, прикрывают мелочность интересов, но эта пелена слишком прозрачна, чтобы скрыть наготу души. Я презираю их!..

Мне хочется говорить о том, что важно: об общественной жизни класса, о людях, о настоящих чувствах, дружбе, любви, о любимом предмете, которому думаешь посвятить жизнь. Разговор должен носить творческий характер и давать что-то новое, какое-то познание людей, жизни, собеседник должен при этом четко и красиво выражать свои, именно свои, а не чужие мысли.

Но есть девочки, которые только это и ценят: болтовню. Они любят смешное и не различают смешное-интересное и смешное-пустое. Они не любят говорить о школьных и общественных делах, а на вопрос, куда думают идти после школы, безразлично отвечают: «В институт иностранных языков».

В доме у нас живет девочка, Галя Бычкова. Она мечется между медицинским, лесотехническим, геологическим и экономическим институтами. О медицине говорит как о мечте детства. Потом передумала в пользу лесотехнического, восторгалась прелестью лесов, цветов, говорила о пользе зеленых насаждений и о своей будущей жизни среди природы. Прочитав роман о Южном Сахалине, захотела ехать туда и стать геологом. Но это все слова. На самом деле у нее нет никаких серьезных увлечений. Зато я все время вижу ее гуляющей и праздно болтающей среди целой свиты блестящих мальчиков, из породы тех, что оказывают внимание не умным девочкам, а тем, которые глазки закатывают. Таких девочек я называю «обычными».

«Обычные»… Они учат то, что задают, и ничто их больше не привлекает. Общественная жизнь интересует их только тогда, когда она заденет их за живое или к чему-то обяжет, а сами они ни к чему не стремятся и ничего не хотят. Цели, мечты?.. В большинстве случаев это мелкие, практические или утилитарные целишки и пустые, несбыточные мечтишки. Любимый предмет?.. Вряд ли он у них имеется! Приятное времяпрепровождение их привлекает куда больше, чем самостоятельная и углубленная работа над избранным предметом.

Мне кажется, что среди девочек таких «обычных» больше. К девочкам я вообще, после Юли, стал относиться критически. Я и теперь иногда смотрю в ее глаза, голубые, словно озеро, отражающее небо, и думаю:

«Неужели там, за ними, в глубине, ничего нет? Пустота?..»

Что я ищу в них?»

Валя положил ручку, задумался. Вопросы, выплывшие в этом разговоре с собой, углублялись и усложнялись — такова уж была его натура. К тому же он находился в тон состоянии неясных предчувствий, ожиданий чего-то смутного, ощущения пробуждающихся в нем сил, жажды любви, что порождало тревогу, радость и самоотверженную готовность на все. И ей, своей любви, он готов был отдать всю душу.

«В девушке, — отвечал Валя на поставленный самому себе вопрос, — нужно прежде всего искать человека, его душу, характер, интересы. Не знаю, как у других, но лично я ищу в сердце девушки сочувствия, отзвука моему сердцу. Я вижу себя: длинный, нескладный, неотесанный детина, дылда с зелеными глазами. Я некрасивый человек, и мне кажется, что красивая жизнь мне недоступна. Это меня угнетает — появляются уныние, недовольство собой, зависть. А мне хочется, чтобы вокруг меня была полная, большая и красивая жизнь, как у Горького, и чтобы сам я был большой и красивый, и чтобы события моей жизни были тоже большие и красивые. Мне хочется, чтобы на меня обратили внимание, оценили, поддержали меня, поверили в меня, сказали бы мне, что я хороший.

Можно подумать, что я отрицаю наслаждения любви. Нет! Они, очевидно, придут в свое время. Но сейчас, когда я ищу, ни в коем случае я не должен смотреть на фигуру, ноги, стан, — нужно смотреть в глаза и как можно глубже.

И вот я смотрю, всматриваюсь в глаза девочек. Иногда покажется: что-то есть! Но вот заметил движение, услышал слово, смех, и мне уже ясно: «обычная!»

Про Таню Демину я этого сказать не могу. Нет, это не «обычная», не такая, как все! И вызывает она у меня не восторг, не восхищение, как раньше Юля, а какое-то тихое и нежное чувство.

Так что же это: любовь или нет?»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В воскресенье Полина Антоновна ездила за город. Там у нее жила одна из сестер, — жила плохо, в старенькой холодной дачке. У сестры — маленький сынишка. Нужно было как-то помочь им, устроить с жильем. Вот Полина Антоновна и поехала к ним с мужем, наговорилась, расстроилась. На обратном пути не рассчитали время и опоздали на поезд. Пришлось ждать больше часа на открытой платформе. Муж предлагал пойти обратно, погреться, но Полина Антоновна отказалась.

— Давай подышим воздухом! Смотри, какой чудесный вечер!

Вечер был действительно хороший — зимний, голубой. На западе догорала малиновая заря, в небе начинали появляться редкие и пока еще неяркие звездочки. Тоненькая скобочка только что народившегося месяца сквозила из-за вершин посеребренного инеем леса.

Морозило. Полина Антоновна, любуясь серебристым инеем, звездами и меркнущей зарей, основательно промерзла. Но идти обратно, к сестре, было уже поздно.

В течение нескольких дней после этого у нее держался насморк, потом разболелась голова. Но болеть было нельзя — заканчивалась вторая четверть, нужно было завершить план по программному материалу, выводить четвертные оценки. Как можно болеть, когда не проведена еще одна контрольная работа, когда необходимо многих спросить, когда Юра Усов хочет поправиться с «трех» на «четыре», а Дима Томызин прислал ей целое послание с тремя восклицательными знаками:

«Полина Антоновна!!!

Вы, кажется, мне уже вывели по алгебре четверку, а мне очень хочется иметь пять. Дайте мне дополнительное задание по этому предмету.

Томызин Дмитрий».

Ну как же здесь болеть?

Полина Антоновна считала, что можно не поддаваться болезни, стараться пересилить ее. И она старалась, даже не хотела мерить температуру.

Но болезнь оказалась сильнее, и муж чуть ли не силой отправил ее к врачу.

— Что же вы ходите? Почему ходите? — прослушав ее, чуть не закричал врач. — А потом будете на докторов валить! Доктора виноваты!.. Пневмония у вас, матушка! Воспаление легких! Ложиться нужно!

— Ложиться?.. Доктор! А можно подождать?..

— Хм!.. — доктор посмотрел на нее поверх очков. — Всяких видел. А такой не видел. Вы кем работаете?.

— Учительница.

— Ах, учительница! Ну, тогда все понятно! — доктор махнул рукой. — Учительницы все такие. Вам и помирать некогда будет.

— Нет, серьезно, доктор! — продолжала Полина Антоновна. — Вы понимаете: у меня четверть кончается.

— Ложиться — и немедленно! — сердито ответил врач. — У нее четверть кончается!.. Получайте бюллетень и ложитесь. Понятно?

А к вечеру Полина Антоновна уже и сама слегла.

На другой день она вызвала Бориса, через силу обсудила с ним все дела по классу — и о тех, кого она не успела спросить, о новогоднем вечере, о мероприятиях, намеченных на каникулы, и об участии класса в начинающейся избирательной кампании по выборам в местные советы, о наметившемся в последнее время обострении в отношениях с девочками, и о Сухоручко, подавшем заявление в комсомол.

Узнав от Бориса о намерении Сухоручко, она решила поговорить с ним сама. Как трудно было все-таки с ним разговаривать! Слова правильные, а души в них нет! Полина Антоновна слушала его и внутренне убеждала себя: может же человек после всего пережитого переломить свою натуру и взяться за ум! Это бывало, много раз бывало в ее многолетнем опыте, почему же этого не может быть теперь?

Полина Антоновна вспомнила случай, когда к ней пришел ее бывший ученик из какого-то давнего, еще довоенного выпуска, инвалид Отечественной войны, на костылях. Пришел он просто так — повидаться, поговорить — и, вспоминая прошлое, сказал:

— Вы меня выручили тогда, Полина Антоновна! Если бы я не стал комсомольцем тогда в школе, я бы погиб. А комсомольцем стать помогли мне вы. Вы знали, что я воришка, что я водку пью. Я повышенную температуру себе умел делать. И все-таки вы имели смелость дать мне положительную характеристику, поручиться за меня. Это меня поразило, — вас подводить после этого я уже не смел… И вот… Хвалиться особенно не хвалюсь, а долг свой перед родиной я выполнил!..

Может быть, так будет и теперь? Сухоручко, успешно сдав осенью экзамены, «подогнал хвостики», как он говорил, и шел в этом году почти без двоек — это уже достижение! Работает в фотокружке, сделал фотовитрину о школьном празднике песни, продолжает выпускать бюллетень о событиях в Корее. Что же еще? Может быть, вступление в комсомол завершит в Сухоручко то, что начато? Может быть, приняв на себя высокую ответственность, он все поймет и прочувствует? А может быть, ничего не прочувствует и ничего не поймет и только обманет все надежды, которые на него возлагаются?..

Полина Антоновна вглядывалась в его глаза, вслушивалась в его слова, в интонации голоса, и не было у нее уверенности в нем. Оттенок легкомыслия и удивительной душевной легкости лежал на всем, что он говорил, что делал. И прав, пожалуй, был Валя Баталин, отозвавшийся о Сухоручко так: «Для него нет никаких вопросов, он живет просто, без всяких проблем. Это — минимум того, что может быть у человека…»

Лежа в жару, Полина Антоновна додумывала то, что не успела додумать раньше, но так и не могла решить: что же в конце концов посоветовать Борису относительно Сухоручко?

Она вспомнила и о математическом кружке. Уроки ее временно могут передать кому-то еще, классное руководство тоже, а кружок?.. Дело это не обязательное, о нем, вероятно, даже не вспомнят, и кружок за время ее болезни может развалиться.

Тогда Полина Антоновна вспомнила о Жене Волгине.

Полина Антоновна часто встречалась со своими бывшими учениками. Обычно это бывало на традиционных вечерах, когда в школе собирались ее питомцы. Это были веселые, шумные вечера. Взрослые люди приходили в те самые классы, в которых они когда-то учились, со смехом втискивались в парты, на которых сидели в школьные годы.

— Полина Антоновна, разрешите! — поднимая руку из-за парты, говорил уже толстеющий и лысеющий человек. — Я сегодня не директор завода, я сегодня ваш ученик, Никита Москальчук. Помните, как я в прорубь провалился?

Ну, еще бы Полине Антоновне не помнить этот перепугавший ее тогда случай во время прогулки по замерзшей Москве-реке!

— А помните, Полина Антоновна, как я шпаргалку в парте на экзамене забыл, а вы нашли?..

Ну конечно, Полина Антоновна помнила и это! Она помнила все, что вспоминали эти расшалившиеся взрослые, у которых дети иногда уже учатся в младших классах и, может быть, сидят на этих же самых партах. Вспоминали и тех, кого не было сейчас на встрече: кто погиб на войне, кто работает где-то в Сибири, тот женился, та вышла замуж и уехала с мужем за границу. Вспоминали былые шалости, проделки, кто в кого влюблялся, кто с кем дрался.

С другими Полина Антоновна встречалась случайно или на улице или в театре, не всегда даже узнавая в солидных мужчинах и разнаряженных женщинах тех, с кем ей приходилось воевать из-за невыученного урока.

Но всегда, в каждом выпуске, у Полины Антоновны находились один-два человека, которые на всю жизнь оставались ее друзьями. Это были те, в которых она заметила когда-то искру таланта, раздула ее, развила в них любовь к математике, и математика стала для них делом жизни. Они не забывали свою учительницу, приходили к ней домой, писали ей письма, сообщая о своих успехах: тот поступил в аспирантуру, тот уже защитил диссертацию, а тот задумал книгу и хочет посоветоваться со своей учительницей.

Одним, самым молодым, из таких ее друзей был Женя Волгин, учившийся теперь в университете, — невысокого роста коренастый юноша с большим лбом, нависшим над маленькими, острыми, глубоко сидящими глазами. Рассказывая о своих делах и занятиях, он говорил быстро, беспорядочно, точно мысли у него набегали одна на другую. Но это был один из многих психологических парадоксов, с которыми Полине Антоновне приходилось сталкиваться, — за беспорядочностью речи скрывалась ясная и точная мысль и большая одаренность в области математики.

В то же время Женя был неплохим рассказчиком: он умел тонко подметить деталь, ярко охарактеризовать человека, увидеть смешное в жизни и хорошо это смешное передать. Слушая его рассказы об университете, о профессорах и студентах, Полина Антоновна очень ясно представляла себе и студента с вихром на макушке, прозванного за это «Спиралью Архимеда», и профессора, который смешно шевелил губами и вставной челюстью, дожидаясь тишины в аудитории.

Однажды она встретила Женю в вагоне метро. Он стоял у противоположной выходу двери, невидящим взглядом смотрел перед собой, а потом стал торопливо набрасывать на клочке бумаги какие-то математические знаки.

— Женя! Это вы? — окликнула его Полина Антоновна.

— Ох, Полина Антоновна! — обрадовался Женя. — Простите, пожалуйста, я вас не заметил!.. Здравствуйте!

— По-моему вы сейчас вообще ничего не замечали, — улыбнулась Полина Антоновна. — Что это у вас? — она указала глазами на его записи.

— Да так! — смутился Женя. — Кое-какие мыслишки пришли…

Полина Антоновна попросила его выкроить время и зайти к ней на математический кружок.

— С удовольствием, Полина Антоновна! Для вас — с удовольствием! — согласился Женя.

— Зачем же для меня? Для дела! Чтобы ребята, любители математики, воочию, уже во плоти, увидели свою перспективу. Понимаете?

— Ну, тем более! Обязательно!

Действительно после этого Женя стал частенько бывать у нее на кружке, и теперь Полина Антоновна, воспользовавшись отсутствием мужа, дотащилась до телефона, позвонила Жене Волгину и попросила его замещать ее в кружке на время болезни.

Над теми же самыми вопросами думал и Борис. Разговор с Полиной Антоновной показал, как много неразрешенных вопросов и недоделанных дел остается у него на руках. Раньше они его не беспокоили — была Полина Антоновна, и все как-то шло само собой. Теперь положение менялось, — теперь нужно было все решать самим. И не только решать. Нужно, чтобы все намеченное было сделано, и нужно что-то наметить на будущее. И нужно, чтобы не снизились ни дисциплина, ни успеваемость, ни работа кружка, чтобы все шло тем же темпом и тем же чередом, как и раньше. Нужно в конце концов доказать всем, кто объяснял успехи их класса работой и влиянием Полины Антоновны, что во всем этом свою роль играет и коллектив, показать, что класс теперь действительно коллектив.

В том числе нужно было решить так и не решенный с Полиной Антоновной вопрос о приеме Сухоручко в комсомол. Борис попробовал посоветоваться об этом в школьном комитете, там ответили:

— А что мы можем сказать? Вам видней! Решайте сами!

А как решать? Мнения членов бюро разделились. Игорь был категорически против, Витя Уваров — за. Но Витей Борис был в последнее время вообще недоволен: говорит хорошо, а делает мало. К мнению Вити он поэтому относился настороженно. Но главное — сам он не знал, как поступить. Перед ним встал как раз тот вопрос, по которому он в свое время спорил с Рубиным: кого принимать в комсомол? Ответ на этот вопрос у него теперь был: надежных — вот кого нужно принимать в комсомол. Пусть не «идеальных», но надежных — тех, в которых уверен, которые не подведут, которые будут идти дальше, вперед. Но как узнать, как решить и проверить, оправдает ли Эдуард Сухоручко эти самые надежды, или загрязнит и опорочит комсомольскую честь?

Решить этот вопрос помог ему сам Сухоручко. Кончалась четверть, все у него на этот раз было благополучно, не хватало только двух чертежей. Один он понатужился и сдал, а с другим сфальшивил. Он выпросил у Димы Томызина его чертеж, якобы затем, чтоб посмотреть, подчистил на нем подпись и отметку преподавателя и сдал за свой. Дима сначала растерялся, а затем поднял скандал.

— Я тебе давал?.. Я тебе давал? — губы у него дрожали, и руки, сжатые в кулаки, были судорожно вытянуты вдоль туловища, точно он делал усилие, чтобы сдержаться и не броситься на Сухоручко.

Этот случай разрешил все колебания Бориса: своей руки он за Сухоручко не поднимет. Так же рассудили и ребята.

— Ну что из того, что он без двоек учится? — говорили они на комсомольском собрании. — В комсомол мы не по одним отметкам принимаем.

Сухоручко попытался объяснить историю с чертежами ссылкой на честь класса. Он это сделал якобы для того, чтобы своей недоработкой не снизить общий процент успеваемости класса за четверть.

— А кого ты спросил, нужен нам фальшивый процент или нет? — сказал Борис. — Ничего ты, значит, не понимаешь ни в своей собственной чести, ни в чести класса. Я буду голосовать против!

Игорь Воронов посмотрел на вопрос с другой стороны.

— А когда он подает заявление?.. Половина последнего года. А там — вуз. А где он раньше был? И для чего он подает теперь? Чтобы в вуз комсомольцем прийти? Это карьеризм! А карьеристам в комсомоле тоже не место!

Слова Игоря особенно обидели Сухоручко. И когда было вынесено решение воздержаться с приемом его в комсомол, он быстро вышел, хлопнув на прощание дверью.

* * *

Полина Антоновна надеялась скоро поправиться и выйти на работу, но ей стало хуже, пришлось лечь в больницу. Вместо нее классное руководство временно было поручено Николаю Павловичу, учителю химии, который отнесся к этому делу, как к временному, — формально.

Борис это сейчас же почувствовал: ответственность за класс ложилась на него — и за дисциплину, и за успеваемость, и за всю его работу.

Среди мероприятий, намеченных в последнем разговоре с Полиной Антоновной, особое место занимало участие класса в избирательной кампании. Тогда же они наметили и форму этого участия — решили подготовить литературно-музыкальный монтаж на тему «Две демократии». К участию в нем нужно было привлечь и девочек.

Но отношения с девочками, особенно после выступления Рубина и возникшей в связи с ним перепалки, стали заметно портиться: то девочки были недовольны мальчиками, то мальчики предъявляли ответные претензии к ним. На страницах «Нашей дружбы» то и дело появлялись дискуссионные статьи: «Так ли мы дружим?», «Сотрудничать так сотрудничать», «О дружбе вообще и в частности». Претензии бывали крупные, бывали и мелкие, основанные на недоразумениях, но каждая из них играла роль песчинки, попавшей в механизм.

…Вася Трошкин не поздоровался. Встретившись с одной из девочек на улице, он будто бы отвернулся, чтобы не здороваться, и стал читать вывески. В стенгазете появляется карикатура:

«На то и грамота есть — надо вывески прочесть».

Вася клялся, что он действительно не заметил девочки и действительно читал вывески, отыскивая нужный магазин, а потом, разозлившись, спросил:

— А почему она сама не поздоровалась? Почему я обязательно первый должен здороваться? Если видела меня, взяла бы и поздоровалась! Графиня какая!

…Валя Баталин поздоровался, да не так! Встретив Майю Емшанову, он растерялся и грубо, по-мальчишески выпалил:

— Здоро́во!

В своей никогда не прекращающейся внутренней работе он давно наметил себе особую систему приветствий. «Здравствуй» или «здравствуйте» он решил говорить только тем, кого уважает. Рядовым знакомым он говорил — «привет». «Здоро́во» по этой системе было равнозначно слову «привет» и предназначалось для своего брата, ребят. Как это панибратское приветствие выскочило у него по адресу Майи Емшановой, он и сам не знал — ему пришлось краснеть за него и оправдываться.

…На объединенном классном собрании председательствовавший Игорь получил какую-то записку и, пробежав ее глазами, заявил:

— Записка глупая, ее могли написать только девочки!

Это вызвало взрыв негодования. Нина Хохлова, вскочив из-за стола президиума, снова грозила уйти с собрания. Игорю пришлось доказывать, чем же именно глупа полученная им записка. Доказать этого он не смог, но остался при своем мнении:

— А по-моему, глупая!

Затем Нина, рассказывая о дисциплине своего класса, сказала:

— У нас часто нельзя назвать отдельных нарушителей — весь класс виноват, весь класс шумит.

Борис, давно точивший зуб на Нину, поймал ее на слове.

— Невысокого же мнения Нина о чести своего класса, — сказал он. — Даже не верится, что секретарь комсомольского бюро может так говорить!

— Почему? — имела неосторожность спросить Нина Хохлова, и Борис, насупив брови, обрушился на нее:

— А что значит «весь класс шумит?» Что ж у вас класс — собрание «кумушек», что ли? Все виноваты, весь класс виноват, а всех не накажешь! Ты обезличиваешь класс, ты превращаешь его в «кумушек», а выявить конкретных нарушителей дисциплины у тебя что, зоркости не хватает?.. или смелости?.. или чего-то еще?.. Ты ж комсомольский руководитель класса! Как же можно всех в одну кучу валить?

Нина сидела сама не своя, то краснея, то бледнея. В ответ она не могла придумать ничего другого, кроме очередной обиды и придирки к слову «кумушки».

— С Борисом трудно спорить, — сказала она. — Борис очень уверен в себе. Но как можно со стороны, не зная как следует того, что критикуешь, делать такие выводы? Оказывается, в нашем классе не ученицы, а «кумушки».

— А разве он так сказал? — выкрикнул Вася Трошкин.

— Ну, знаете!.. — не обратив внимания на его реплику, продолжала Нина. — Это дерзко, больше чем дерзко, это оскорбительно. Тогда мы хотим знать: для чего мы сотрудничаем?

Столкновение это произошло еще при Полине Антоновне, и именно о нем она говорила с Борисом в начале своей болезни. На каникулах прибавились новые недоразумения. Но самое тяжелое произошло, когда уже начались занятия.

Поздно вечером в кабинете директора раздался телефонный звонок. Звонила директор женской школы, той самой, с которой дружил класс Полины Антоновны.

— Скажите, есть у вас ученик Сухоручко?

— Есть. А что? — ответил Алексей Дмитриевич.

— Дело вот в чем, Алексей Дмитриевич! Последнее время этот ваш Сухоручко в сопровождении каких-то еще двух молодых людей не дают прохода моим девочкам — вертятся около дверей нашей школы, бросаются снежками, пристают. А последний раз он, этот Сухоручко, оскорбил… вы понимаете, очень нехорошо оскорбил одну нашу девочку, Майю Емшанову. Она пришла ко мне вся в слезах, и мне потом пришлось объясняться с ее родителями. Тогда я дала задание швейцару задержать этого, простите, хулигана. И вот сегодня его задержали. Он оказывал сопротивление, ругался. Я его стала спрашивать, из какой он школы. Он отмалчивался, вел себя дерзко, даже грубо. Продержала я его под охраной целый вечер и в конце концов пригрозила милицией. Ну, тогда он наконец сдался и назвал номер школы.

— И, конечно, не тот? — заметил Алексей Дмитриевич.

— Да, не тот! Я позвонила туда, там о Сухоручко ничего не знают. Я стала звонить в милицию. И вот только тогда этот лощеный на вид молодой человек назвал номер вашей школы. Теперь, значит, правильно?

— К сожалению, правильно! — вздохнул Алексей Дмитриевич.

— Что же с ним делать?

— А что же с ним еще делать?.. Очень прошу извинить за причиненное им беспокойство, а сейчас отпустите его. Теперь уж с ним займемся мы сами.

На другой день директор вызвал к себе Николая Павловича, замещавшего Полину Антоновну в качестве классного руководителя десятого «В», рассказал ему о случившемся и спросил, что он думаем делать.

— Ну что ж!.. Я поговорю с этим Сухоручко, только это бесполезно! — сказал Николай Павлович, но сказал так вяло и безучастно, что директор понял: это будет действительно бесполезно.

Директор знал жизненную историю этого человека с одутловатым, усталым лицом, небритым подбородком и помятым галстуком: у него была безнадежно больная жена, лежавшая в постели, двое детей и старуха мать. Жили они в маленькой комнате за городом, и Николай Павлович, рано утром уезжая из дому, возвращался поздно вечером, едва ли не с последним поездом: он давал уроки в двух школах, занимался репетиторством, брался за все, лишь бы прокормить свою большую семью. Поэтому он вечно спешил и неохотно отзывался на разные мероприятия, проводившиеся в школе. Когда директор предложил ему принять классное руководство вместо заболевшей Полины Антоновны, Николай Павлович взялся за него тоже без большой охоты и интереса. Так же без всякого интереса он отнесся и теперь к рассказу директора о новой выходке Сухоручко. Но безразличие в таком вопросе могло только испортить все дело, и Алексей Дмитриевич сказал:

— Впрочем, нет, не нужно! Я займусь этим сам…

Он посоветовался с завучем, и они вместе решили прежде всего использовать в этом деле коллектив. После уроков они пошли в десятый «В», и директор рассказал притихшим ребятам о поступке Сухоручко.

— Ну вот!.. — закончил он свой по-деловому короткий рассказ. — Ваши представители выступали когда-то перед педагогическим советом, ручались за своего товарища, брали обязательства. И что же получается?

— Можно, Алексей Дмитриевич? — рука Васи Трошкина порывисто вскинулась кверху.

— Пожалуйста! — разрешил директор.

— А мы чем виноваты? — сказал Вася, поднимаясь из-за парты. — Его и из школы исключали и снова приняли. А почему? И что мы с ним сделаем? Если уж администрация ничего сделать не может, а мы что?

— Вот это та-ак!.. — многозначительно протянул директор. — Это, я понимаю, сознательность! Мы-то думали, — Алексей Дмитриевич указал на сидевшего рядом с ним завуча, — что в десятом «В» коллектив — сила, в десятом «В» — сознательные ученики, пример для всей школы. И вдруг — моя хата с краю, я ничего не знаю? Не думал! Не ожидал!

Директор выждал, чтобы прислушаться к произведенному им впечатлению, и продолжал:

— Администрация, к вашему сведению, знает, что делать, и со своей стороны наметила необходимые меры. Но мы, посоветовавшись с учителями, решили обратиться к вам. Вы — десятый класс, взрослые люди, с паспортами, граждане! А поступок вашего товарища касается и вас всех, он порочит вас перед лицом девочек, с которыми вы дружите. Разве вы можете стоять в стороне?

Как ни старался Алексей Дмитриевич, большого результата он не добился: были речи, были обличения, но все это не выходило за рамки тех собраний, когда все произносится ради того, чтобы произнести, а обличения звучат как заученные.

Все это было бы совсем нерадостно, если бы не последующие события…

* * *

В дневнике Вали эти последующие события описаны так:

«Удар! Ужасно! Все кончено!..

В школу с мрачными лицами пришли Нина Хохлова и Инна Вейс и сказали, что девочки разрывают дружбу. Причина — хулиганская выходка Сухоручко и все поведение мальчиков. «Отдайте нам наши книжки, которые вы взяли для подготовки к монтажу о двух демократиях!» — «Почему?» — «Так решили девочки!» Всё! И ушли, не попрощавшись.

Зло охватило меня ужасное! Пришел домой, грубил матери, играл на гитаре, порвал струны. Все потеряно! Как-то бессмысленно стало жить. Что же теперь остается? Одни уроки? Нет воодушевления, ничего нет, пустота и позор! И как только теперь мы будем жить?»

Борис разрыв с девочками пережил иначе. Первое, о чем он подумал, выслушав Нину Хохлову, был вчерашний разговор в школьном комитете комсомола. Костя Прянишников, ставший теперь почти приятелем Бориса, рассказал там о диспуте с девочками, на котором ему пришлось присутствовать, и вот Кожин, секретарь комитета, вызвал к себе Бориса.

— У вас, кажется, неплохо поставлена дружба с девочками. Подготовь-ка сообщение, поговорим на комитете. Может быть, что подскажем, а главное — расскажешь ребятам. Так сказать, обмен опытом!

«Вот тебе и обмен опытом! Какой же теперь поднимется смех во всех классах!» — подумал Борис, глядя на горделиво поднятую голову Нины Хохловой. Ее гордый вид вызвал в нем раздражение. «Добилась своего!» — подумал он и, насупив брови, спросил:

— Это что же — окончательно?

— Так решили девочки! — ответила Нина.

Борис еще раз смерил ее недружелюбным взглядом и сказал:

— Мы это решение не считаем окончательным. Дружба начиналась на совместном собрании двух классов, и кончить ее может только совместное собрание.

— Дело ваше! Верните нам книжки, которые вы брали для подготовки к монтажу.

— Книжек у меня сейчас нет.

— Это нас не касается!

— Хорошо, книжки будут! Всё?

— Всё!

Пока Борис поднимался в свой класс из вестибюля, где, как и в первый раз, происходила встреча парламентеров, он уже надумал план действий. Быстро собрав всех ребят в классе, он закрыл двери и, сообщив, что произошло, сказал:

— Прежде всего — никому ни слова! Понятно?

— Понятно!..

— Об остальном посоветуемся на бюро и потом поговорим. Всё!

По-разному относились ребята к девочкам, к дружбе с ними, но все значение этой дружбы они почувствовали только теперь, после разрыва. И прежде всего — стыд и срам перед другими классами, нельзя будет в коридор выйти: девочки отказались от них! Поэтому требование Бориса было выполнено всеми с пунктуальной точностью — никто не вынес этого сора из своей избы, все молчали, но между собою у них разгорелись свирепые споры.

— А ну их! — шумел Вася Трошкин. — А что от них проку? Ни поговорить, ничего!

Вася кривил душой. Про себя он тоже мечтал и поговорить и подружиться с кем-нибудь из девочек, но на это у него при всей его показной храбрости не хватало духу. А то, как его обрезала Майя Емшанова, показало, что это не совсем безопасное дело. Значит, о пустяках говорить нельзя, а единственно умной темой для разговоров он считал самолеты и реактивные двигатели, которыми девочки, по его глубокому убеждению, интересоваться не могли.

Феликс Крылов тоже был согласен, что без дружбы будет легче — меньше мороки, зато Валя Баталин вспоминал «Коммуну пяти» у Николая Островского и с пеной у рта отстаивал самый принцип коллективной дружбы.

— Дружба двух — понятно, дело обычное, а дружба коллективов — новое, неизвестное. Это, может быть, то, в чем мы пример должны показывать.

Рубин предлагал восстановить формальное сотрудничество, лишь бы как-нибудь дотянуть до конца года, но ему так же решительно возражал Игорь:

— А зачем нам формальное сотрудничество? Нужно решать вопрос принципиально: да или нет?

— Так что же: да или нет?

— Нет! Дружбы у нас не получилось, а за формальное сотрудничество цепляться нечего. Они порвали, а мы навязываться будем? С какой стати?

— Получилась у нас дружба или не получилась, а польза есть, — возражал ему в свою очередь Борис. — Это главное! Дружба обнаружила наши недостатки, наши ошибки, нашу грубость, невежливость. Она поставила вопрос о культуре. Плюс это или минус? Плюс! У нас есть ребята, которые смотрят на девочек так: погулять, потанцевать, провести весело время, потом домой проводить. А как на людей — на их интересы, на их внутренний мир — не обращают внимания. Есть у нас такие? Есть! Это тоже преодолевать нужно, и дружба в этом помогает. И вообще дружба поставила перед нами такие вопросы, каких у нас без нее не было. И я считаю — за дружбу нужно бороться!.. А что же мы скажем Полине Антоновне, когда она выздоровеет? Дружили, дружили… а потом девчонки нам нос натянули, и мы сдались!

Это было соображением, положившим конец всем колебаниям. Решили: дружбу продолжать, сделать все, чтобы добиться ее восстановления.

Стали думать: что же именно сделать? Прежде всего, нужно узнать: что произошло у девочек?

— Это «Нинон» сделала! Ее рук дело! — сказал Борис.

С этим был согласен и Игорь. Он тут же нарисовал карикатуру: «Тигра в витязевой шкуре». Нина Хохлова в доспехах рыцаря заносит меч над головой малюсенькой девочки, на коротеньком платьице которой написано: «Дружба». Ребята, сгрудившись, рассматривали рисунок, смеялись.

— А ну, дай-ка мне! — попросил Борис.

— На память?

— На памяти.. И молчи! И вы все молчите! — сказал Борис, пряча в боковой карман полученный рисунок. — А то дойдет до них, тогда такое начнется, — все дело испортить можно. Хохлова у них имеет свой авторитет, только на чем он основан — вот вопрос.

— Вообще какая у них обстановка с психологической точки зрения? — заметил Витя Уваров. — Разведку бы произвести!

— А это мысль! — подхватил тут же Борис. — Произвести разведку! Возражений нет? Принято! У кого? Кому?

— Искренней всех у них Таня Демина, — сказал Витя. — Может, ты попробуешь?

— Нет! Это кому-нибудь еще! — быстро ответил Борис. — А на себя я другое возьму: связаться с Елизаветой Васильевной, классным руководителем девочек, — что она думает?

— Это тоже правильно! — поддержал его Игорь. — А С Таней связаться Вале Баталину. Он ей циркуль дал, ну и пусть идет за циркулем.

— Я? Нет! — испугался Валя.

— Ты же ее, так сказать, в материальную зависимость поставил, у тебя предлог есть.

— Нет! Не пойду!

— Как же так — не пойдешь? А если тебе коллектив поручение дает?

— Тогда с кем-нибудь еще… А один не пойду! — самым решительным образом заявил Валя.

— Ну вот, с Игорем и пойдете! — решил Борис.

— Нашел разведчика! — усмехнулся Игорь. — Ну ладно! Раз для коллектива — ладно! Пойдем, Валя-Баталя! Ничего!.. Подождите, а Нина?

Решили, что с Ниной Хохловой устанавливает связь Борис. Предлог — передача книг, которые она с него требовала.

— Теперь устанавливаем сроки! — сказал Борис. — Тянуть нельзя. Время не терпит!

* * *

Валя и раньше любил Бориса, выделял его из всех своих школьных товарищей, но теперь он прямо восхищался им: как Борис разговаривал с девочками, как не растерялся, не упал духом, как энергично взялся за дело, как осмыслил этот вопрос и вот наметил какие-то практические шаги — что предпринять, что сделать. А раз можно что-то делать, значит не все потеряно. И Вале стало легче. Он записал в дневнике:

«Прямо с бюро пошли с Игорем к Тане Деминой. Я — без калош, без шапки, он — в своем пиджачке с короткими рукавами. Улица всегда освежает меня, рассеивает, поднимает настроение, и я чувствовал себя бодрее, хотя впечатление от пережитого сегодня еще не прошло.

Разговаривали главным образом о разрыве. Я поделился с Игорем, как я сжился и со своим классом и с классом девочек, сказал, что дома у меня друзей нет, девочек знакомых тоже нет, а поэтому вся моя жизнь — в классе, и мне больше некуда податься.

И вот — разрыв! И что-то внутри у меня оборвалось.

Игорь внимательно слушал, и у него не было обычной иронии, которая меня в нем всегда раздражала. Он даже посочувствовал мне и сумел подойти к моему горю довольно осторожно. Может быть, это было не совсем от души, но действовало успокаивающе.

Постепенно мы перешли на более общую тему — о людях, перебрали всех ребят, всех девочек, учителей, говорили об их сущности, об их достоинствах и недостатках. Мнения наши часто расходились, но сейчас это было как раз хорошо: в спорах глубже раскрывались характеры людей.

Невольно я стал говорить о Тане Деминой, о ее правдивости, искренности и прямоте, из-за которых она мне и нравилась. Игорь слушал-слушал, а потом вдруг сказал:

— А знаешь, ты расстроен совсем не из-за разрыва классов!

Я, конечно, понял, на что он намекает, но стал возражать. Разумеется, Таня играет во всем этом крупную роль, но, во всяком случае, не основную. Главное — в общественной работе. Дружба с девочками как бы удваивала наш коллектив, а совместная газета делала мою работу очень интересной, и без нее мне будет пусто и скучно. Получалось, что в данный момент я терял половину коллектива, и это меня расстраивало.

Но Игорь такой человек — он ни во что не верит и на все смотрит по-своему. Поэтому он усмехнулся и сказал:

— Ладно, ладно, Валя-Баталя! Все ясно!

Он, конечно, опять намекал на Таню, а я старался его разубедить. Но это у меня, кажется, не получилось, и Игорь остался при своем мнении.

Не знаю, я сам запутался, может быть оно и так.

В общем, секрет мой стал известен Игорю. Это нехорошо!.. Так я могу очень быстро о чем угодно выболтать любому встречному. Это очень нехорошая черта. В следующий раз нужно следить за своими словами и быть сдержанней.

А может быть, и не так? Сказал и сказал, — подумаешь! Не нужно бояться своих чувств, нужно быть в них смелым и открытым.

А может быть, и это нехорошо, что я так близко все принимаю к сердцу? Нужно стоять выше всех мелочей, нужно иметь цель, на достижение которой не должны влиять никакие невзгоды личной жизни. А то, бывает, случится что-нибудь — и опускаются руки, и думаешь: как тяжела борьба, и хочется все бросить и уснуть. А потом забываешь об этих мыслях, и стараешься опять, и борешься. Появляется уверенность, что я — человек, что жизнь — впереди, и если я буду хорошо учиться и работать, и жизнь у меня будет хорошая.

А потом — опять срывы и апатия, в душе снова появляется чувство неудовлетворенности собой: не все я делаю, что могу.

За всеми этими разговорами и думами мы дошли до дома, где жила Таня. Дом ее маленький, деревянный, с балкончиком, оставшийся от старой Москвы. Стоит он в глубине двора, между высокими липами. Мы долго топтались возле него, исшагали весь переулок в надежде встретить Таню, потом снова топтались возле занавешенного окна и двери. Как постучаться? Как войти? Что сказать? А вдруг она позовет домой? Хорошо, если бы она вышла на улицу.

— Ну, давай звонить! — сказал я.

— Звони!

— Нет, ты звони!

— Нет, я не буду! — категорически заявил Игорь.

Он оказался трусливей меня и никак не хотел звонить и первым заводить разговор.

Наконец я решился и нажал кнопку звонка. Я слышал шаги по ту сторону двери, слышал, как повертывали ключ в замке. Сердце мое замирало.

И вдруг:

— Вам кого?

Перед нами стояла пожилая женщина, такая же простая и добродушная, как Таня, — ее мать. Тани, оказывается, не было дома, она уехала в библиотеку, готовиться к сочинению.

— А кто приходил? Что передать? — спросила женщина, но мы только благодарили и извинялись.

На другой день я осмелел и зашел к Тане один. Она была дома. Приятно было видеть ее в легком, простеньком, домашнем платье. Я вдруг подумал о ней — чтобы она была вот так возле меня, в таком домашнем платье, и чтобы все было по-домашнему, и от этого я так смутился, что не знал, о чем говорить. Но ее глаза смотрели так ясно и просто, что я скоро оправился и завел разговор насчет классных дел.

— Послушай, Таня! Что у вас произошло? — спросил я.

— Ничего особенного. Мы обиделись за свою подругу. Вполне естественно. А тебя что — на разведку прислали?

— Да нет! Это я так!..

— А почему — так, если тебя прислали? Ты же разведчик! — засмеялась Таня, и от этого смеха у меня на душе стало светло, и я тоже засмеялся.

— А какой же я буду разведчик, если прямо сознаюсь в этом?

— Ну, а пытать я тебя не буду. Разведчик так разведчик. Только плохой ты разведчик — сразу попался!

Это, конечно, была шутка, но настроение у меня испортилось, и я даже разозлился.

— А почему же вы не сказали об обиде, а сразу — рвать?

— А разве об обиде говорят? Об обиде догадываются. А вы не догадались!

— А когда нам было догадываться? Вы на другой же день — сразу ультиматум!

— Ну, это конечно, Нина поспешила, а вообще…

— А вообще не видно, чтобы у вас глубина была.

— Почему же не видно, чтобы у нас глубина была? — тоже, кажется, обиделась Таня.

— А какая же это глубина — сразу рвать? Значит, не дорожили дружбой, не дружили как следует, сотрудничали, как Нина говорит. Настоящие друзья так не поступают.

— А вы сами…

— Что мы сами?

— Ничего.

Таня смутилась, сказав, очевидно, что-то лишнее, и, как я ни старался у нее это выпытать, мне ничего больше не удалось узнать.

Ну что ж, и это хорошо! Что Нина Хохлова поторопилась, по мнению девочек, — раз и что они чего-то опасались с нашей стороны — два. Голосовали они, видимо, единогласно, но не единодушно. Об этом нужно было срочно сказать Борису. А главное — виделся с Таней, был у нее дома, говорил… Ах, Таня, Таня! Если бы ты все знала! Ну, а если бы знала? Разве могла бы она полюбить меня?

И снова мысли о неразделенной любви, о себе, о своей наружности, и опять началось самобичевание, и опять стало невыносимо больно и противно на душе.

— Нет! Нужно отвлечься от всего этого, нужно заняться чем-то большим и найти что-то твердое и основное в жизни, на что можно было бы опереться!»

* * *

Проведать Полину Антоновну ребята собирались сразу же, как только ее положили в больницу. Но нахлынувшие события заставляли со дня на день откладывать это посещение, и в конце концов получилось так, что Полина Антоновна сама написала им письмо. Писала она неровным почерком, карандашом, на листочке бумаги, вырванном из тетради. Она спрашивала, как идут дела, как с успеваемостью, с дисциплиной, как готовится монтаж к выборам в местные советы и вообще что нового в классе.

Борис прочитал это письмо вслух всем ребятам, и ребята решили, что теперь Полину Антоновну обязательно нужно навестить и ответить ей.

— А как о девочках? Писать или нет?

— Зачем?.. — закричали все в один голос. — У нас коллектив! Зачем ее тревожить? Сами справимся!

Бориса это очень обрадовало: «У нас коллектив!» Конечно, была бы Полина Антоновна, вероятно, ничего бы этого не случилось, вероятно, и Сухоручко не осмелился бы сделать то, что сделал, а если бы и сделал, то Полина Антоновна придумала бы что-нибудь, и все пошло бы по-другому, а если и не по-другому, то ему, Борису, было бы все-таки легче. Но теперь он не думал об этом, — он знал, что вся ответственность лежит сейчас на нем и он обязан с честью вывести класс из создавшегося положения. А в то же время нужно было учить уроки и следить, чтобы и ребята учили уроки, чтобы не падала в классе успеваемость и дисциплина, укротить распустившегося опять Сухоручко.

Но что он мог сделать один, без ребят, без своих комсомольцев? И когда они сказали: «У нас коллектив», — это было так хорошо, что все проблемы, вставшие перед классом, показались Борису легко разрешимыми.

Впрочем, все проблемы сейчас сводились к одному — созвониться с Елизаветой Васильевной и добиться встречи с Ниной Хохловой. Но телефона Елизаветы Васильевны никто не знал, а дозвониться к Нине оказалось делом тоже нелегким.

Первый раз, когда прямо с заседания бюро Борис с Витей Уваровым пошли к телефону-автомату, они тоже долго торговались: кому звонить, кому говорить и что говорить.

Борис в конце концов позвонил. Ему отозвался женский голос не то знакомый, не то незнакомый — он определить не мог.

— Позовите, пожалуйста, Нину Хохлову, — сказал он в трубку.

В ответ в трубке что-то щелкнуло, и разговор прервался.

Борис переглянулся с Витей. Что это? Повесила Нина трубку, или их разъединили? А может, они и вообще не туда попали? Что же делать: звонить еще или не звонить?

Решили звонить. Но ни у того, ни у другого не нашлось больше пятнадцатикопеечной монеты, пришлось идти в магазин и менять деньги. Когда же Борис снова набрал нужный номер, ему ответил уже мужской голос. Нины, оказывается, не было дома.

Новый вопрос: так это или не так? Может, она просто не хочет подходить?

— Первый-то раз кто говорил? — допытывался Витя. — Что ж ты, так и не узнал?

— Так и не узнал. По телефону разве сразу узнаешь? Голос как будто ее, но какой-то сонный.

— Может, она спала?

— Возможно. А тогда почему второй раз не подошла?

На другой день Борис опять несколько раз звонил Нине — и все неудачно: то ее нет, то не может подойти. Дело ясное — Нина не хочет с ними разговаривать.

А на третий день кто-то принес в школу записку.

«Завтра, в четыре часа, принесите книги к памятнику Гоголю. Не подведите хотя бы в этом!»

Записка официальная, без обращения и без подписи, но она вызвала новые мысли и предположения. Кто написал? Почему написал? Книги нужны? Зачем они, если монтаж срывается? Значит, хотят встречи! Нина не хочет, а девчата хотят! «Не подведите хотя бы в этом!»

«Нина стоит между нами!» — сделал вывод Борис.

В четыре часа он пошел к памятнику Гоголю и встретил там Лену Ершову и Люду Горову. Они старались держаться сухо, официально, но настроены были совсем не враждебно.

— Зачем вам нужны книги? — спросил Борис.

— Как зачем? Книги-то наши! Или вы их и отдавать не хотите?

— Я думал, вы монтаж одни думаете готовить.

— Нет. Ну что же мы одни-то будем делать?

— Видите? Значит, из-за ссоры и монтаж срывается. Выборы, политическая кампания, а мы…

— Не мы, а вы!

— Как мы? Порвали-то вы!

— А виноваты вы!

— А по-моему, кто порвал, тот и виноват!

— А по-нашему, кто вызвал это, тот виноват!

— Ну вот, давайте соберемся обоими классами и решим, кто виноват.

— Мы на это не уполномочены.

— А не уполномочены, так я вам и книжки не отдам. Книжки я Нине отдам, вашему комсомольскому секретарю. Хотите мириться — заставьте ее прийти завтра в это же время сюда, к памятнику Гоголю. До свидания!

Борьба так борьба! Борис поклонился и пошел.

А на Арбате он совершенно случайно встретил Таню Демину. В своей красной вязаной шапочке с белыми звездами она быстро шла, глядя себе под ноги, о чем-то задумавшись. Борис ее даже не сразу узнал и, только когда она прошла, окликнул ее:

— Таня!

Она оглянулась.

— Борис!..

Эти два возгласа, радостные, приветливые, вдруг как бы исчерпали разговор, и Борис не знал, что сказать и зачем вообще он ее окликнул.

— Куда идешь?

— В университет, на кружок, — ответила Таня.

— Интересно?

— Очень интересно!

— Ах, да! Таня! — вспомнил Борис. — Ты не можешь сказать мне телефон Елизаветы Васильевны?

— Елизаветы Васильевны? — спросила Таня. — Зачем?

— Нужно!.. Надеюсь, поможешь?

— Так и быть! Помогу!

Таня улыбнулась и, покопавшись у себя в записной книжке, назвала номер телефона.

— Не выдашь? — спросил Борис.

— Не выдам.

— А в чем у вас дело? А?

— Так тебе же разведка, вероятно, донесла? — снова улыбнулась Таня.

— Донесла… Но, я думаю, тут дело глубже, не только в одной неприятности с Майей. Это предлог!

— Предлог! — согласилась Таня.

— А причины?

— Ты что, тоже разведкой решил заняться?

— Нет, серьезно, Таня! Ну, чем девочки недовольны?

— Чем?.. — переспросила Таня, видимо раздумывая, говорить ей или не говорить. — Кто чем! Юля — одним обижена, Лена Ершова — другим, а все вместе — третьим.

— Чем?.. Ты и от меня хочешь что-то скрыть, как от Вали?

— Ну хорошо! Тебе скажу, — решилась Таня. — Кто-то пустил слух, что мальчики недовольны девочками, считают их пустыми, неглубокими и сами собираются рвать дружбу.

— Мы? — удивился Борис. — Кто это сказал?

— Не знаю. Кто-то из вас, мальчиков.

— А тебе кто сказал?

— Все говорили.

— И Нина?

— И Нина.

— А ты?.. Ты поверила?

— Я? — Таня пожала плечами. — А почему мне не поверить? Все может быть!

Странно, что такая серьезная девушка, как Таня, поверила глупой, бессмысленной сплетне. А распускала эти слухи, может быть, сама же «Нинон» — нарочно выдумывала и распускала.

Борис не знал — почему, но Таня каким-то образом выделялась для него из всех знакомых ему девочек. Он посмеялся бы и даже, вероятно, возмутился бы, если бы кто-нибудь сказал ему об этом, как возмутился когда-то грубыми намеками Сухоручко насчет Иры Векшиной из Гремячева. Борис просто верил Тане, ее прямому, открытому взгляду, ее искренности. Она все-таки не такая, как другие девочки. И то, что она дала номер телефона Елизаветы Васильевны, — хорошо! Теперь можно позвонить и сегодня же вечером обо всем договориться.

Но дозвониться к Елизавете Васильевне было очень трудно, и Борис потратил на это уйму времени — к телефону все время никто не подходил, и только часов в одиннадцать, когда он потерял почти всякую надежду, услышал в телефонной трубке голос учительницы.

— Говорят из десятого класса «В» школы мальчиков, — сказал он в трубку. — Говорит Борис Костров. Здравствуйте, Елизавета Васильевна!

— Борис Костров? — переспросила Елизавета Васильевна. — Ах, Костров!..

«Не то помнит, не то не помнит, — подумал Борис. — Ну, все равно!»

— От имени Полины Антоновны и от имени нашего класса я хотел бы поговорить с вами по поводу нашей ссоры с девочками. Вы знаете об этом?

— Ну как же, как же! — ответила Елизавета Васильевна. — Девочки так оскорблены, так оскорблены!

— Оскорблены — это одно, а рвать дружбу — другое! Мы в чем виноваты, в том виноваты, а у девочек такая тенденция: с газетой не получается — кончать, с дружбой не выходит — рвать! — сказал Борис и вдруг испугался: «Ну, как обидится!»

Но Елизавета Васильевна не обиделась.

— Я не могу говорить о тенденции, — сказала она, — но так получилось, девочки вынуждены были… Но они так и думали, что мальчики не оставят этого дела.

— Так и думали? Ну вот и хорошо! — обрадовался Борис. — Мы предлагаем совместное собрание.

— Я не против собрания, — ответила Елизавета Васильевна. — Но нужно поговорить с Ниной, с бюро, вообще с девочками. Я поговорю!

Елизавету Васильевну Борис недолюбливал. Ему не нравилось, как она складывает руки на груди, когда выступает, — точно артистка, как говорит сладким голосом, как закатывает при этом глаза. Но сейчас она показалась ему лучшей из всех учительниц. «Я поговорю!» Ну что может сделать Нина, если на их сторону встанет учительница?

Действительно, на другой день все шло уже иначе.

Борис пошел на свидание с Ниной не один, взял с собой Игоря и Валю Баталина. Пришли пораньше, сели на скамью у памятника Гоголю.

— А ну как она не придет? — волновался Валя.

— Придет!

У подножия памятника играли дети, рядом на скамейке сидела женщина и, держась за ручку детской колясочки, читала книгу, напротив сидела парочка, чему-то смеялась, потом поднялась и пошла.

— А если она возьмет книжки и уйдет? — высказал новее опасение Валя.

— Задержать! — решил Борис.

Сидящая рядом женщина оторвалась от книги, посмотрела на них и снова стала читать.

— Идет! — прошептал Валя.

Со стороны Арбатской площади, с высоко поднятой головою, шла Нина. У нее — безразличное лицо и скучающий взгляд.

«Если бы мы опоздали на минуту, она бы ушла — и все!» — подумал Борис с неприязнью.

Три высокие фигуры поднялись с лавочки и, не двигаясь с места, ждали, когда Нина к ним подойдет.

— А-а, книжки! — безразличным голосом сказала она. — Спасибо!

Она повернулась и хотела идти.

— Подожди, Нина! — преградил ей дорогу Игорь. — Давай поговорим.

— О чем?.. И вообще чего вы ко мне пристаете… обвиняете во всем? Я всего лишь выражаю мнение класса!

— А своя-то позиция у тебя должна быть? — возразил ей Борис. — Ты — руководитель!

— А руководитель должен быть вместе с массами.

— Но не позади!.. Впереди, а не позади!

— Не знаю, что вам от меня нужно? — обиженным голосом спросила Нина.

— Когда собрание? Давай назначать срок! — решительно потребовал Борис.

Договорились назначить совместное собрание через два дня. И никто из них не заметил, что со скамейки, из-за книжки, за ними следили два внимательных, дружеских глаза.

— Интересно, что это у вас за свидание? — спросила женщина с коляской, когда Нина ушла.

— О, это дело большое! — уклончиво ответил Борис и, чтобы не обидеть явно сочувствующую им женщину, улыбнулся. — Теперь в больницу?

— Пора! — ответил Валя, взглянув на часы.

Поехали в больницу к Полине Антоновне. Но там их ждало разочарование — они пропустили приемные часы. Борис стал было объяснять, что они представители класса, пришли навестить свою учительницу, но дежурный врач, молодая красивая женщина, оказалась большой формалисткой.

— Могу сказать только, что состояние здоровья больной удовлетворительное. А допустить вас не могу. Время истекло. Приходите в воскресенье.

Ждать до воскресенья было долго и, пристроившись на подоконнике, ребята написали письмо.

«Дорогая Полина Антоновна!

Письмо Ваше прочитали всем классом. Очень благодарим Вас за внимание и заботу о нас. Мы очень хотим знать, как Вы себя чувствуете, как Ваше здоровье и скоро ли мы опять Вас увидим и будем вместе работать. В классе у нас все благополучно. Классные собрания проводим регулярно, и они проходят организованно, вообще чувствуем себя коллективом. По математике занимаемся усиленно с Вашим заместителем, сверяемся с тем, как идут другие десятые классы, — не отстаем. По литературе писали сочинение — ни одной двойки и только две тройки, остальные — четыре и пять. Владимир Семенович нами доволен. Выпустили школьную стенгазету. Номер получился хороший. Желаем Вам скорейшего выздоровления. По поручению класса

Борис Костров,

Игорь Воронов,

Валентин Баталин».

* * *

— «Хоть струны порваны, аккорд еще рыдает!» — так неунывающий Сухоручко пытался иронизировать над приготовлениями, которые велись в классе.

Но его никто не поддержал, все были настроены серьезно, а Борис готовился к совместному собранию, как к бою. Накануне этого решающего боя решили провести свое классное собрание. Нужно было что-то решить с Сухоручко, нужно было договориться и о завтрашней встрече с девочками. Никто не помнил такого собрания, как это: много спорили, но обо всем решительно договорились. Прежде всего — единство! Прежде всего — не мямлить, прийти на собрание с одним решением, с одной волей.

— Рассказать девочкам всю правду и провести свою принципиальную линию: за дружбу! — говорил Борис. — Решение этого собрания обязательно для каждого. Никто не имеет права выступать против! Присутствие на завтрашнем собрании тоже обязательно. Никто не имеет права не явиться на него. Всё? — Борис обвел ребят глазами.

— Дайте мне! — поднял руку Вася Трошкин.

— Говори! — разрешил председательствующий Игорь.

— Только, ребята, давайте не хулиганить! Видите, какие они капризы! — сказал Вася. — Я сам часто нарушаю порядок. Так я даю слово — держаться! И всем предлагаю так же!

— С предложением! Васи согласны? — спросил Игорь.

— Согласны! — закричали ребята.

— Хорошо. Теперь — о Сухоручко!..

С тех пор как Сухоручко, хлопнув дверью, ушел с комсомольского собрания, он снова стал отравлять жизнь классу. То, что раньше было в нем просто разболтанностью, баловством, теперь приобретало злостный характер. «Ах так?.. Ну, я вам покажу!» — как бы сказал классу Сухоручко и стал «показывать»: то отпускал остроты, высмеивая ребят, то рисовал карикатуры и сочинял эпиграммы на учителей, то читал газету на уроке, сидя вразвалку, всем своим видом показывая, что ему на все на свете наплевать!

Положение осложнялось тем, что класс был один, без классного руководителя. А в силу класса Сухоручко не верил, главное — не верил в его добрую волю. Жизнь и успехи класса он всегда объяснял с точки зрения полюбившейся ему древнерусской формулы: «Царь указал, бояре приговорили». Даже урок, который он получил в прошлом году, не заставил его внести поправку в эту формулу, а еще больше убедил его в правильности ее: во всем он винил Полину Антоновну. Это она «шпионила» тогда и раскрыла его проделку со справкой, это она настроила директора, учителей, а потом и родителей, она подстроила выступление Бориса на педсовете, всегда и во всем — она. И ребята, так называемый коллектив, — марионетки в ее руках и больше ничего. В минуту откровенного разговора он так и сказал ей однажды:

— Коллектив, коллектив!.. Какой у нас коллектив? Без вас никакого коллектива бы не было. Это все вы, Полина Антоновна!

Поэтому, обидевшись на класс, Сухоручко быстро учел, что теперь нет этого всевидящего глаза и этой воли, которая все держит в своих руках, — теперь можно помериться и посчитаться: кто кого? Война так война, — я вам докажу!

Борис попробовал поговорить с ним, усовестить.

— Ты совсем не так, совсем неправильно отнесся к решению комсомольского собрания, — говорил Борис. — Если ты действительно стремился в комсомол, ты должен был сделать из того, что тебя не приняли, выводы для себя, а ты…

— Вот я и сделал! — вызывающе ответил Сухоручко. — Вы думали, я у вас в ножках буду валяться?

— Ты этим доказываешь только то, что комсомольская организация была права в своем решении, — сказал Борис. — Сам же и доказываешь!

— Ну и что ж!.. Ну и доказываю! Теперь мне все равно!

— Значит, тебе вообще все равно!

— Ну и что ж!.. Ну, и вообще! — упрямо стоял на своем Сухоручко. — А ты что? Перевоспитать меня хочешь?

— Дурак ты, Эдька! — попробовал Борис перейти на фамильярный, товарищеский тон. — Ну что ты в бутылку лезешь? Ну что ты этим добьешься? Мы думали…

— Вы думали, что я из-за института в комсомол поддаю? — зло перебил его Сухоручко. — Ну и пусть! Ну и думайте! Сухоручко — хулиган! Сухоручко — карьерист! Ну и думайте!.. И вообще, чего ты ко мне пристал? Пошел к черту!..

Потом ко всему прибавилась безобразная история с Майей Емшановой. Сухоручко приметил ее давно, однако Майя его явно избегала. Сначала он не верил этому — в компании Додика не допускали и мысли, чтобы девочке не нравились ухаживания мальчика. Потом ему стало обидно, и он начал преследовать Майю, пока не был задержан швейцаром женской школы.

После этого мальчики решили, что на совместное собрание с девочками класс не может прийти, не решив вопроса о Сухоручко.

Председатель собрания, Игорь Воронов, сурово взглянул на Сухоручко и сказал:

— А ну! Выходи!

— А почему? — с развязной улыбкой спросил Сухоручко. — Зачем выходить? Я и отсюда могу!

— Я тебе говорю: выходи к столу! — повторил Игорь.

— Ах, ах! Скажите пожалуйста! — продолжал паясничать Сухоручко.

Борис видел, как напрягся Игорь, делая усилие над собой, чтобы не выскочить из-за своего председательского стола, не схватить Сухоручко за шиворот и не поставить его здесь, рядом с собою, на виду у всех. Ребята тоже притихли, следя за ходом этого поединка. Глаза у них разгорелись, в позах, в лицах отображалось кипевшее в них едва сдерживаемое возмущение. Оно нарастало с каждой секундой все еще продолжавшегося кривлянья Сухоручко, настраивая против него и тех, кто за минуту до того, может быть, относился к нему снисходительно, сплачивая всех, кто хотел порядка в классе в этот ответственный период его жизни.

Вася Трошкин наконец не выдержал и схватил Сухоручко за грудь.

— Ты что ж?.. Ты долго будешь?

— Трошкин! Сядь! — не своим голосом крикнул Борис.

Он чувствовал, что если не остановить, то вслед за Трошкиным сейчас сорвутся все — и закричат, и зашумят, и получится свалка, драка, скандал. Все это, очевидно, с такой силой выплеснулось в его окрике, что Вася тут же отдернул руку и послушно пошел на свое место и только проворчал:

— А что ж он?..

— Сухоручко! Выходи к столу! — со всей силой спокойствия и со всей силой решимости еще раз негромко проговорил Игорь.

— П-жалуйста!

Сухоручко пожал плечами и вразвалку пошел к столу, повернулся лицом к классу и сделал жест развязного конферансье. Он рассчитывал на улыбку, на смех, на то, чтобы перевести все в шутку, но этого не получилось — ребята были настроены по-боевому. И так же по-боевому они принялись обсуждать его поведение — упрекали в несознательности, в отсутствии чувства товарищества, в эгоизме, в легкомыслии, во всем, в чем только можно было обвинить человека, не признающего законов коллективной жизни.

Но на Сухоручко все это мало действовало, — он продолжал паясничать, отшучиваться, строил гримасы и заводил самые нелепые препирательства.

— А что с ним возиться? — встал вдруг Миша Косолапой. — Объявим ему бойкот — и все! Раз он ничего признавать не хочет!

Эта мысль была такой неожиданной, новой и в то же время так четко выражала настроение класса, что она всем понравилась. Понравилась она и Борису.

— Наш коллектив брал Сухоручко под свою ответственность, — сказал он. — Мы за него слово давали педагогическому совету…

— А кто вас просил? — повернулся к нему Сухоручко.

— Хам ты!.. Хам! Ты кончаешь школу, — а кто ты есть? — окончательно забыв о своих председательских обязанностях, вскипел вдруг Игорь. — Проголосуем?.. Кто за бойкот Сухоручко?

Сразу же взметнулся лес рук. Все это произошло так быстро, что никто не успел даже задаться вопросом: а в чем же в сущности должен заключаться этот бойкот?

— Переходим к следующему вопросу! — объявил Игорь. — О подготовке к выборам — о монтаже.

— А мне? — спросил Сухоручко. — Садиться, что ль?

— Дело твое! — ответил Игорь. — Мы не считаем тебя членом своего коллектива.

Сухоручко пошел на свое место. Валя Баталин, с которым он сегодня сидел, встал и пересел на другую парту. Сухоручко криво усмехнулся и, перегнувшись через пролет между партами, что-то спросил у Феликса. Феликс отодвинулся и ничего не ответил. Сухоручко попробовал подать реплику выступавшему Вите Уварову. Витя остановился, переждал и потом продолжал говорить, начав точно с того слова, на котором его прервал Сухоручко.

Сухоручко съежился и притих. И так, молча, он просидел до самого конца собрания. Когда ребята расходились, он сделал еще попытку заговорить с одним, с другим, с третьим, но ему никто не ответил.

На собрание с девочками он не явился.

* * *

Что касается остальных ребят, то они явились все как один. Руководящее ядро класса. — Игорь, Витя Уваров, Валя Баталин — предварительно собралось у Бориса дома. Еще раз все продумали, перебрали все возможные неожиданности и осложнения, договорились относительно президиума. В президиум наметили Бориса и Игоря, с тем чтобы Игорь вел собрание, а Борис был главным докладчиком.

— А вы уж следите! — сказал Борис. — Если я что упустил или нужно поддержать или разбить кого-то, — кройте. И ты, молчальник, тоже, — обратился он к Вале. — Хватит молчать! Застенчивость — это тоже эгоизм, если хочешь знать. «Ах, мне неловко! Ах, стыдно!» Одним словом, где нужно, ребята, помогайте.

Впрочем, трудно было что-либо добавить к выступлению Бориса, когда он поднялся из-за стола президиума и начал свою речь на собрании — вспомнил всю историю дружбы, указал на ее результаты, ее значение, положительное влияние на мальчиков и «думаю, — добавил он, — и на девочек».

Валя не спускал глаз со своего друга. Откуда все это у него? И осанка, и выдержка, и логика, и в то же время живая искорка, горящая в каждом слове, в каждом его взгляде! Видно было, что он борется за свое, близкое и верит в то, за что борется, и не уступит ни в чем и никому.

— Мы пришли не ссориться, — сказал он. — Мы пришли восстановить дружбу.

На собрании было тихо, как никогда, и председательствующему Игорю нечего было делать. Борис не мог понять, что означает эта тишина: пришли ли девочки тоже с серьезными намерениями, или это затишье перед бурей. И потому он очень насторожился, когда выступила Юля Жохова, выступила нехорошо, запальчиво. Обозвав Сухоручко хулиганом, она тут же стала ругать и всех подряд: мальчики — хулиганы, мальчики — невежи, мальчики сделали то-то, мальчики провинились в том-то. Испугавшись, что ее сейчас поддержат другие, Борис, перемигнувшись с Игорем, решил сразу же заглушить этот голос.

— Не будем сводить счеты! — сказал он решительно. — И что это вообще за силлогизм: Сухоручко хулиган, значит все мальчики хулиганы, значит нужно рвать дружбу? Мы наказали Сухоручко. Мы признаем, что и в других случаях мальчики бывали грубы, невежливы. Мы делаем из этого урок для себя. Мы учимся жить, и дружба нам в этом помогает. Мы за дружбу!

Потом говорила Елизавета Васильевна. Она отметила организованность мальчиков и тоже призвала обе стороны к мирному разрешению вопроса. Собрание оживилось. Выступали и мальчики и девочки, все высказывались за восстановление дружбы, только девочки требовали, чтобы не повторялось старое, а мальчики уверяли, что ничего не повторится, только чтобы, по выражению Васи Трошкина, «у девочек не было завышенных требований, как к богиням».

Борис слушал, и на душе у него становилось веселее. Но чем веселее становилось на душе, тем больше его раздражало молчание Нины Хохловой.

Нина сидела за столом президиума точно посторонняя и молчала, опустив глаза. Уже высказались многие и с той и с другой стороны, и Игорь, не любивший длинных разговоров, встал, опершись по привычке левой рукой о бедро.

— Проголосуем!?

— А Нина? — спросил Борис. — Почему молчит Нина?

Игорь повернулся к Нине, и все посмотрели на нее, как бы присоединяясь к вопросу, который поставил Борис.

— Ну, если девочки согласны, и я согласна! — поднявшись проговорила Нина и села.

— Почему «если девочки»? — спросил Борис. — А ты?.. Сама?

Нина молчала.

Тогда Борис поднялся и вдруг перенес огонь на Нину Хохлову — своего главного противника.

— Мы много спорили с Ниной и, может быть, она на меня обиделась. Но и сейчас я должен сказать то же самое. Мы не на балу, и я не на вальс ее приглашаю. Что я могу сказать товарищу, то скажу и ей. Так я понимаю дружбу. Я считаю нечестным не указать на то, что считаю неправильным. А всю линию Нины Хохловой я считаю неправильной.

Борис четко и прямо изложил свои претензии к Нине: она не имела твердой, принципиальной, комсомольской линии; она не понимала сущности и смысла дружбы, не верила в цели ее и не желала бороться за них; свои личные обиды она перенесла на общее дело. Отсюда — отсутствие искренности и постоянные истерики: «Мы можем распрощаться!.. Мы можем уйти!.. Разрыв, разрыв, разрыв!»

— А что значит ее заявление здесь, на этом собрании? — спросил Борис. — «Если девочки согласны, и я согласна!» Это чистейший хвостизм, отсутствие принципиальности. Куда девочки, туда и я! Какой это руководитель? Разве руководитель может так рассуждать?

— Здесь, кажется, не комсомольское собрание и не перевыборы бюро, — проговорила Нина.

— Да, здесь не комсомольское собрание, но, Нина, от тебя в известной мере зависит наша дружба! Ты стояла между нами и девочками, ты все время твердила: «Я выражаю настроение класса». Сегодняшнее собрание показало, что это совсем не так. Ты не выражаешь настроения класса, а приспосабливаешься к нему. Почему я все это говорю? Потому, что наша дальнейшая дружба зависит от искренности. Значит, или Нина должна искренне перестроиться, или… Впрочем, здесь, кажется, не комсомольское собрание и не перевыборы бюро. Я кончил!

— Но на комсомольском собрании мы об этом поговорим! — крикнула Таня Демина.

— Это дело ваше, внутреннее! — улыбнулся ей Борис.

— Ну что ж? Голосуем? — опросил опять Игорь.

— Голосуем! — ответили ему со всех сторон.

— Кто за дружбу?

Все голосовали за дружбу.

— А теперь о практических делах. Как с монтажом? Сумеем ли мы теперь подготовить его так, чтобы включиться в избирательную кампанию?

Стали спорить: одни говорили, что трудно, много упущено времени, уроков много, не успеем; другие считали, что если приналечь, то монтаж подготовить можно. Об этом сказал и Валя Баталин.

— Может быть и трудно, но нужно сделать. Поможем друг другу — справимся! Пусть это будет первым испытанием нашей дружбы! — сказал он, страшно волнуясь и ни на кого не глядя.

Все ответили ему дружными аплодисментами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На следующий день Борис пришел в школу под впечатлением вчерашней победы. Да и все ребята с увлечением и интересом обсуждали вчерашнее собрание.

И вдруг…

— Смотри! — Игорь дернул Бориса за рукав.

Борис посмотрел, куда указывал Игорь, и увидел Сухоручко в компании Рубина и Саши Прудкина. Заметив Бориса, Сухоручко кинул на него насмешливый взгляд и взял своих собеседников под руки.

— Что это? — спросил Игорь.

— Не знаю! — ответил Борис.

Потом об этом же спросил его Валя Баталин, Вася Трошкин, — поведение Рубина и Саши Прудкина поразило ребят.

Перед самым уроком, остановив спешащего куда-то Сашу Прудкина, Борис спросил:

— Саша! В чем дело?

— А что? — Саша невинными глазами смотрел на него.

— Ты на собрании был?

— Был.

— За бойкот голосовал? — Голосовал.

— Ну?

— Так это ж из-за девчонок было! А раз с девчонками помирились, так чего ж тут?

— Ты что? — не спуская с него взгляда, спросил Борис. — Ты это всерьез или в шутку?

— Да нет! Борис!.. В самом деле! Раз помирились…

— Врешь ты! Все ты понимаешь! — Борис повернулся спиною к Саше и пошел.

— Борис! Постой! Борис! — услышал он за собою встревоженный голос. — Да нет! Борис!.. Правда, я думал, что это главным образом из-за девчонок! А вообще… Вообще Лева говорит, что так можно не исправить человека, а совсем оттолкнуть!

— Какой Лева?.. Рубин?

— Рубин! Я тебе все расскажу. Я не хочу тебе врать, ты напрасно думаешь. Мы вчера шли с ним после собрания, ну и разговорились о всех наших делах. Он и говорит…

Рубин не отпирался. На тот же вопрос Бориса: «В чем, Лева, дело?» — он ответил:

— А в том и дело, что мы сделали ошибку. Бойкот — это, конечно, не мера!

— А ты голосовал?

— Я?

— Да, да! Ты!

— Нет. Не голосовал.

— А почему молчал?

— Не продумал… Не успел. Вы этот вопрос так быстро провернули, что я не успел и рта раскрыть.

— Продумать не успел или рта раскрыть не успел?.. Путаешь ты, Лева!

— А что мне путать? Ничего не путаю!

— И решил, значит, в индивидуальном порядке ошибку исправлять?

— Почему — в индивидуальном? А Саша?

— Да ведь Сашу-то ты настроил?

— Как это «настроил»? А впрочем, это неважно: я его настроил, он меня настроил, — неважно! Важен факт: комсомольцы понимают, что сделана ошибка. А раз сделана, ее нужно исправлять! И чем скорее, тем лучше! Вот и все!

Нет! Это далеко не «все»! Было совершенно ясно, что это только начало какой-то новой истории, в которой опять нужно будет разбираться.

Не дожидаясь никаких бюро и никаких собраний, сами комсомольцы стали разбираться в этом вопросе на переменах. И тогда выяснилась неожиданная деталь.

— Ты же сам говорил о бойкоте! — сказал Рубину его друг Миша Косолапов.

— Когда?

— Да тогда же, на собрании. Когда Сухоручко разбирали, ты мне сказал… Мы с тобой рядом сидели.

— Ну, что я тебе сказал? — спросил Рубин, пожимая плечами.

Ребята, присутствовавшие при этом разговоре, стали тормошить Мишу.

— Что?.. Что он сказал?

— «В прежней школе мы одному такому бойкот устроили». Ты же это сказал?.. Поэтому я и выступил. Вижу, что с Сухоручко ничего не сделаешь, я и предложил… А что? — почувствовав на себе уничтожающий взгляд Рубина, добавил Миша. — Я правду говорю. Я — комсомолец!

То же самое Миша подтвердил и на заседании комсомольского бюро класса, которое собралось после уроков. Но Рубин теперь уже не отрицал того разговора, а повернул его против Миши.

— А кто предлагал? Я разве предлагал? Ну, сказал… Что я сказал? Что у нас когда-то в прежней школе случилось. А ты куда выскочил? У самого никакой инициативы нет, а тут краем уха услышал и сразу: «Я предлагаю!» А вообще… Зачем вы меня вызвали? — спросил Рубин, обращаясь к бюро. — В чем обвиняете?

— В том, что нарушил решение коллектива. Вот в чем! — сказал Борис.

— Но это не решение комсомольского собрания! — ответил Рубин. — А для меня как комсомольца обязательно только его решение.

— А коллектив?.. Ты же член коллектива! — сказал Игорь.

— Ну что из того, что я член коллектива? Коллектив ошибся! — убежденно проговорил Рубин. — И если я это понял, я считаю своим долгом исправить ошибку. Вопрос этот принципиальный, его нужно было сначала по-комсомольски обсудить. А вы — прямо с плеча: «Проголосуем?» Это ошибка бюро. Ее нужно признать и исправить. А вы вместо этого меня обвиняете! Интересно!

Все последнее время Рубин был парень как парень, и Борису казалось, что уроки, полученные им, пошли ему впрок. И вдруг обнаружилось, что все старое — и взгляд, и тон, и сознание своего превосходства, — все, что отличало Рубина в прошлом, сохранилось в нем. Только теперь на всем этом лежал явный оттенок не то злорадства, не то плохо сдерживаемой воинственности, точно он хотел взять реванш и доказать что-то свое.

Прямо после заседания бюро Борис забежал в комитет — хотелось поскорее рассказать о случившемся и посоветоваться. Но там никого не было, комсомольская комната была заперта. Он пошел уж было обратно, когда ему навстречу попался Толя Кожин, секретарь комитета, и, торопливо поздоровавшись с Борисом, спросил:

— Что вы там с бойкотом напутали?

Он, оказывается, обо всем уже знал от Рубина.

Кожин открыл комсомольскую комнату, они вошли, сели друг против друга за покрытый красным сатином стол, и Борис рассказал всю историю Сухоручко.

— Неужели так ничего и нельзя было придумать другого? — спросил Кожин, покрутив головой. — Ну, наложили бы взыскание!

— Взыскание? Взыскания действуют на тех, кто дорожит коллективом, а если перед тобой человек-единица…

— Что за человек-единица? Ну, давай разберемся! Что он, глупый совсем, не понимает, что хорошо, что плохо? Или понимает, но не хватает воли? Или…

Стали разбираться. И тогда оказалось, что хотя Борис и знал, кажется, Сухоручко, как свои пять пальцев, а все-таки появились новые вопросы и новые углы зрения, и знакомая-презнакомая фигура вдруг заставляла снова задуматься над ней.

— Значит, все это время, с самого начала года, он вел себя хорошо? — спросил Кожин.

— Хорошо?.. — подумал Борис. — Нет, этого нельзя сказать. У него воля часового действия — то и дело срывался, но терпеть можно было. А как не приняли его в комсомол…

— Так, может быть, зря не приняли?

Это был тот самый, возникший еще в разговорах с Полиной Антоновной вопрос: верить ли Сухоручко? Искренне ли подал он заявление в комсомол, или это был своего рода ход?

И вот секретарь повернул этот вопрос так, что невольно приходилось задумываться: а может быть, действительно зря не приняли в комсомол Сухоручко?

«А ничего!.. Вырос мальчик!» — подумал вдруг Борис, глядя на Кожина и вспоминая, как он в прошлом году приходил к нему советоваться, с чего начинать и что делать.

Поднял секретарь и ряд других вопросов, заставивших Бориса задуматься. Все последнее время он жил одним — ликвидацией разрыва с девочками, и ему казалось: все, что служило этому, было хорошо и правильно. Правильно или неправильно они решили о бойкоте — Борис об этом не думал, но Рубин поступил неправильно, это было ясно. И теперь его нетоварищеский поступок выдвинулся на первое место. Вот почему все, что говорил Рубин о неправильности бойкота, воспринималось Борисом как маневр, как средство для прикрытия Рубиным своей вины. А вот теперь возникло сомнение: не было ли здесь действительно ошибки?

— Ну, подожди, — спрашивал его Кожин. — Что значит бойкот? Предположим, Сухоручко что-то не понял, у него не вышла задачка, — что же, ему никто не поможет?

— Нет, почему?.. Так просто мы не будем с ним разговаривать, а если что спросит по урокам, то объясним, — отвечал Борис.

— Да как же это отделить: где по урокам, а где «просто так»? А если он промокашку попросит, — давать ему или не давать? А потом, что же вы думаете: вы с ним не будете разговаривать, а он у вас про уроки будет спрашивать? Да ты сам-то стал бы спрашивать?

Все это правильно, здесь было много неясного…

По пути домой Борис попробовал разобраться в этой путанице еще раз — так, как учил его отец: «Какая у нас обстановка? Такая обстановка. Какие выводы из этого вытекают? Такие выводы. Значит, нужно делать то-то и то-то». Но из того положения, в котором класс находился еще вчера, перед встречей с девочками, вывод получался один-единственный: правильно поступили!

Так же сказал и Игорь, когда Борис передал ему свой разговор с Кожиным, и Валя Баталин, и почти все ребята, находившиеся еще под свежим впечатлением пережитой борьбы. Но потом вопрос о правильности или неправильности бойкота снова всплыл, и снова в ответ на него появилось единственное соображение, которое Борис мог выставить со своей стороны:

«Но ведь иначе-то нельзя было? Нельзя!»

Сколько Борис об этом ни думал, он не мог отвлечься от конкретной обстановки, от того, что происходило в классе. В душе он очень жалел теперь, что когда-то заступался за Сухоручко, принимал на себя явно невыполнимые обязательства перед педсоветом. И в то же время какой-то голос говорил ему, что все это нехорошо, неправильно и что в ошибках товарища нужно прежде всего винить себя, какие-то свои недоработки.

В таком настроении он стал читать «Педагогическую поэму» Макаренко, которую давно уже взял в библиотеке, но за которую до сих пор за недостатком времени не мог приняться.

Книга захватила его с первой страницы — с разговора автора с заведующим Губнаробразом:

«Не в знаниях, брат, дело, — важно нового человека воспитать… Нам нужен такой человек вот… наш человек! Ты его сделай!»

Другое время и другая среда, совсем незнакомая, необычная, не как в школе, — и все-таки Борис нашел в ней что-то близкое. Ему нравились герои, все такие угловатые, ершистые, каждый со своим лицом и со своим «норовом».

«Задоров, как всегда, спокойно и уверенно улыбался; он умел все делать, не растрачивая своей личности и не обращая в пепел ни одного грамма своего существа. И, как всегда, я никому так не верил, как Задорову: так же, не растрачивая личности, Задоров может пойти на любой подвиг, если к подвигу его призовет жизнь»

Как это хорошо и важно: не растрачивать своей личности и не обращать в пепел ни одного грамма своего существа!

И так, следя за героями книги, переживая вместе с ее автором «и веру, и радость, и отчаяние», Борис следил, как постепенно формируется и ее главный герой — коллектив, как бывшие беспризорники и воры начинают жить новой жизнью и как устанавливаются новые законы этой жизни.

В только что формирующейся колонии — всеобщая вражда, драма, поножовщина. Нужно оздоровить атмосферу, «подкрутить гайку». И Макаренко заявляет Чоботу, «одному из неугомонных рыцарей финки»:

«— Тебе придется оставить колонию.

— А куда я пойду?

— Я тебе советую идти туда, где позволено резаться ножами».

Макаренко назначает ему самый жесткий срок — завтра утром. Утром Чобот ушел. Через месяц он вернулся в колонию и дал зарок не брать ножа в руки.

Вот целая глава — «Ампутация»: такое же решительное изгнание Митягина и Карабанова во имя спасения коллектива. Макаренко знал, на что идет.

«В судьбе Митягина я не сомневался. Еще с год погуляет на улице, посидит несколько раз в тюрьмах, попадется в чем-нибудь серьезном, вышлют его в другой город, а лет через пять-шесть обязательно либо свои зарежут, либо расстреляют по суду. Другой дороги для него не назначено. А может быть, и Карабанова собьет».

Но это не помешало Макаренко заявить им в самой категорической форме:

«Убирайтесь из колонии к черту и немедленно, чтобы здесь и духу вашего не осталось! Понимаете?»

А спустя время, как и в истории с Чоботом, он отметил

«положительные последствия расправы с двумя колонистами».

Так в чем же дело? Почему же в школе нужно без конца и края терпеть распустившегося нахала? Почему нужно жизнь целого коллектива отравлять его присутствием?

— Ну, ты знаешь его, знаешь все, знаешь, как мы с ним все время бьемся! — говорил Борис отцу. — Может, мы и не так поступили, не по-комсомольски… Может быть! Но что можно еще сделать? Что мы могли сделать в нашем положении? Отступить перед ним? Сдаться?.. Ничего не понимаю! Не разберусь!

Федор Петрович тоже не мог разобраться в этой сложной и путаной истории, и в то же время ему нравилось, что его сын Борька должен решать такие вопросы.

— А знаешь, брат, — сказал отец, — в жизни всяко бывает!.. Бывает, что сразу и не разберешься!

* * *

Новый поворот мыслям Бориса дал Феликс Крылов. Он отозвал Бориса в сторону и с таинственным видом сказал:

— Знаешь, Борис!.. Ты только молчи, ладно? Меня Рубин в свой заговор втягивал.

— В какой заговор?

— Он написал заявление в комитет комсомола. Обсуждаться будет.

— Ну, это я знаю. Какой же тут заговор?

— А он подписи к нему собирал. И мне давал подписывать. Он думал: если меня из старост сняли, значит я против вас обязательно должен идти… Понимаешь теперь?.. А я не подписал!

Вот оно в чем дело! Вопрос о бойкоте для Бориса с самого начала связался с Рубиным, с его непонятным до сих пор поведением, и только теперь оно становилось ясным. Борис рассказал обо всем Игорю, и они вместе решили: признать свою ошибку теперь — значит признать правоту Рубина, а этого допускать нельзя ни в каком случае.

С таким решением они и пошли на заседание, школьного комитета комсомола.

Народу собралось много. Небольшая комсомольская комната с бюстом Ленина и стоящим за ним в углу красным знаменем была набита до отказа. Одни ребята пользовались случаем и решали разные текущие дела — о членских взносах, о лыжной вылазке, о беседе для вступающих в комсомол, другие просто вполголоса разговаривали. Ждали директора, и Кожин, усевшись на свое председательское место, то и дело посматривал на дверь.

Глядя на него, Борис снова невольно отметил, что это совсем не тот паренек, с которым он разговаривал в прошлом году. Держался Кожин независимо, спокойно, то вмешивался в какой-то разговор, то делал указания медлительному и немногословному Дробышеву, члену комитета по оргработе, то, заглянув в маленькую записную книжечку, интересовался у другого члена комитета, Прянишникова, как обстоят у него дела с каким-то вопросом, который был ему поручен.

Наконец вошел директор и с ним представитель райкома комсомола и Зинаида Михайловна, парторг школы. Все встали.

Споры начались с самого начала, с «процедурного», как, усмехнувшись, заметил Кожин, вопроса: кому дать первое слово.

— Заявление поступило от Рубина, ему и слово! — раздался чей-то голос.

Но Кожин рассудил по-своему.

— Заявление его мы выслушали, и этого пока достаточно. А нам нужно разобраться в обстановке, сложившейся в десятом «В». Поэтому, я думаю, слово нужно предоставить Кострову как секретарю комсомольской организации. Возражений нет? Докладывай, Борис!

Но доклад и у Бориса не получился: ему хотелось спорить, нападать, разоблачать и доказывать. Пришлось делать над собою усилие, чтобы спокойно и сдержанно обрисовать обстановку, рассказать о Сухоручко, сослаться на Макаренко и его «ампутацию» и только коротко коснуться позиции Рубина.

— Ты в своем заявлении говоришь: наше решение о бойкоте неправильно! Но ты как посторонний говоришь, вообще! — Борис, насупив брови, смотрел на Рубина. — А разве можно говорить вообще? Что такое: правильно — неправильно?.. Ты, значит, просто не пережил того, что пережил весь класс, или… Я уж не знаю, чем еще можно это объяснить? Ведь у нас такое положение было, а ты… Ты же видел, что ребята вынуждены были принять это решение, не могли не принять!

— Вынужденная ошибка — все равно ошибка! — заметил Кожин.

— А почему — ошибка? — возразил Дробышев. — Мы еще не разобрались в вопросе.

За это свое желание разобраться в вопросе Дробышев жестоко поплатился: выступивший после Бориса Рубин назвал его и тугодумом и скептиком и выражал удивление, что член комитета комсомола только собирается разбираться в деле, в котором и разбираться нечего.

Кожин постучал карандашом по чернильнице и сказал:

— Ты говори по существу!

— А я и говорю по существу — нисколько не смутился Рубин. — Здесь не в чем сомневаться, все ясно с первого взгляда. Как бы Костров ни рисовал здесь безвыходность положения, факт остается фактом: класс поддался минутному порыву…

—…возмущения, — подсказал Витя Уваров, но Рубин быстро отпарировал:

— Потом выйдешь и будешь говорить, а сейчас помолчи!

— Ого! — раздался чей-то голос от двери.

— Класс поддался минутному увлечению и принял решение не только неправильное, но и опасное, — продолжал Рубин. — Мы имеем дело с живым человеком, очень неустойчивым, очень шатким, и вдруг ему говорят: «Мы не считаем тебя членом коллектива».

— Так и было сказано? — спросил директор.

— Так и было сказано! А что это значит? Вы знаете, до чего это может довести человека?

Игорь толкнул Бориса локтем и показал глазами на Рубина. Ободренный вопросом директора, тот стоял в позе народного трибуна, предчувствуя уже свою победу. По-видимому, воинственность Рубина заметили не только Игорь и Борис, — с другого конца стола на Рубина смотрели насмешливые глаза Прянишникова.

— А это глядя потому, какой человек! — заметил Прянишников. — Если человек дорожит коллективом, его такое решение как раз может на ноги поставить!

Страсти разгорались. Один за другим выступали ребята и «за» и «против», говорили о бойкоте, о Сухоручко, о классном коллективе.

— Значит, коллектив слаб, значит, коллектив не справился со своей задачей, если такого ученика дотянули до десятого класса и потом решили плюнуть на него! — говорили одни.

— Почему — плюнуть? — возражали на это другие. — Разве бойкот означает, что класс отвернулся от своего товарища? Если бы на него внимания не обращали: что хочешь, то и делай, нам все равно, — вот это значит плюнуть на человека! А если коллектив решил встряхнуть его, заставить подумать о своем поведении, — значит это коллектив серьезный и не равнодушный! И если он так решил — значит, правильно! Потому что ошибаться может один, другой, третий, а коллектив — сильная штука, коллектив ошибаться не может!

— Как же так, коллектив не может ошибаться? — возражали третьи. — Бывает, что меньшинство право, а коллектив ошибается. Дело не в массовости, а в правильности линии. Если Сухоручко исправим, если бойкот на него действует, значит его следовало объявлять. Если же на Сухоручко ничто не подействует и он так и останется, каким был, — тогда, может, нечего было и связываться.

Ребята спорили, возражали друг другу, часто даже не спрашивая слова. И секретарь комитета встал, стараясь навести порядок.

— Подождите, подождите!.. Ребята! Давайте по очереди!..

— А мне кажется, вопрос вообще нужно разграничить, — вмешалась Зинаида Михайловна. — В нем много как бы отдельных вопросов: о бойкоте и о принципиальном отношении к нему, о Сухоручко, о решении классного собрания, о роли комсомола в этом решении, о Рубине. Во всем этом нужно разобраться отдельно.

— Зинаида Михайловна права, — сказал директор. — Вопрос действительно сложный, и, чтобы упростить его, я прямо выскажу свое мнение о бойкоте. Что значит бойкот? Это отлучение от коллектива. А какое же это воспитание — отлучение от коллектива? Мы в коллективе должны воспитывать людей, коллективом воспитывать! Так что в этом вопросе десятым классом «В» была допущена явная ошибка. И как бы Костров ни объяснял дело обстановкой, нужно прямо сказать: допущена ошибка! И в первую очередь ошибка допущена им. Он комсомольский руководитель класса, и как руководитель он в данном случае оказался не на высоте. В чем заключается искусство руководства? Вы знаете эти черты общественного деятеля ленинского типа: чтобы он был на высоте своих задач, чтобы он в своей работе не спускался до уровня политического обывателя, чтобы он был свободен от паники, от всякого подобия паники, чтобы он был мудр и нетороплив при решении сложных вопросов, где нужна всесторонняя ориентация и всесторонний учет всех плюсов и минусов. И я бы упрекнул Кострова в том, что в очень сложный — не отрицаю этого! — в очень сложный момент жизни класса он не в полной мере оказался на высоте своих задач и, выиграв одно сражение в споре с девочками, проиграл другое. Согласен, Боря?

— С этим согласен. А вообще…

— А ты сам же говорил против «вообще»! — улыбнулся директор. — Кстати сказать, ты очень правильно говорил: истина конкретна, и то, что правильно в одной обстановке, может оказаться совершенно неправильным в другой. Но обстановка-то в данном случае создана чем? Тем, что ты как руководитель или вы, бюро, как руководители класса не проявили необходимой трезвости, выдержки и хладнокровия, которые от вас требовались в этой ситуации, и класс пошел по пути стихийных решений. Правильно это?

— Правильно! — вынужден был опять согласиться Борис.

В том же духе высказался и представитель райкома комсомола, заведующий отделом школьной молодежи. Высокий, стройный («физкультурник», — подумал Борис), с тонкими чертами лица, он все время что-то записывал у себя в блокноте и потом, выступая, иногда заглядывал в него.

— Я хочу сказать еще об одном сильном на вид аргументе Кострова — о Макаренко. Ампутация!.. Но ампутация и бойкот — это все-таки вещи разные. Ампутация, к тому же, производилась Макаренко во имя спасения коллектива, зачатков коллектива от стихии. А у вас?.. Разве у вас такой коллектив, что его нужно спасать? Мне кажется, что Костров соединил здесь разные понятия…

— И механически перенес их из одной обстановки в другую, — добавила Зинаида Михайловна.

— Вот здесь кто-то говорил, — продолжал представитель райкома, — что бойкот на Сухоручко подействовал, он несколько притих. Все, как здесь говорили, проверяется практикой. Но практика тоже разная бывает. Можно и по физиономии набить. Действует это? Иногда действует. Но… Давайте уж лучше будем действовать по-советски, по-комсомольски. Да и где вы видели бойкот? Где слышали?.. В партии он не применяется. А мы по партии должны равняться! Где еще?.. Да нигде не применяется! Нет, это, конечно, ошибка! В чем она заключается? Вопрос не был предварительно подготовлен и продуман. Это — раз! Второе: неправильно велось собрание, а потому и на собрании вопрос этот не был достаточно серьезно и всесторонне обсужден. Все это я считаю нужным указать бюро десятого «В» класса и его секретарю Кострову.

Рубин торжествовал. Он старался придать себе скромный и достойный вид, но во взглядах, которые он исподлобья бросал на Бориса, сквозило откровенное злорадство: «Ну что? Взяли?»

Но в самый разгар его торжества, когда представителем райкома были сформулированы уже пункты решения, поднялся Игорь.

— А я не согласен, — сказал он. — Костров виноват в том, Костров виноват в этом… А Рубин?..

Стоя в своей неизменной позе, опершись левой рукой о бедро, он посмотрел на директора, Кожина, представителя райкома, точно хотел сказать, что, при всем его уважении к ним, у него есть своя голова на плечах и свое мнение.

— Я не знаю… — начал он. — Может быть, методически это и неправильно, а для нас правильно, и никакой ошибки здесь не было. Я так считаю!

— Потому и считаешь, что ты же и совершил ошибку! — крикнул Рубин.

— Потом выступишь еще раз и скажешь, а сейчас помолчи! — под общий смех ответил Игорь и продолжал: — Какая может быть ошибка? Здесь слово неправильное: «бойкот!» — может быть, не подходит оно, а ошибки никакой нет. Мы не отлучить, мы заставить Сухоручко хотели. А как это сделать, когда он никого, кроме себя, признавать не хочет? Сухоручко — эгоист. «Я» — и больше ничего! Борис правильно называл его: человек-единица! Единица — это ничто! А у нас он возомнил себя силой! Почему? Мы допустили до этого! Мы поздно ему бойкот объявили — вот в чем наша ошибка! Раньше нужно было! И мы правильно сделали: пусть почувствует! Мощь коллектива! Гнев коллектива! Пусть поймет, что человек без коллектива — маленькая щепка в море!

Неожиданными и дружными аплодисментами ответили ребята на эти слова Игоря. Он спокойно выждал, когда аплодисменты смолкнут, и сказал:

— Все это относится и к Рубину. Он тоже против коллектива пошел. — Игорь помолчал и добавил с напряженной тишине: — Рубин воспользовался этим делом для сведения старых счетов с Борисом Костровым!

— Каких счетов? — Рубин как ужаленный вскочил с места. — Я сигнализировал в комитет!.. Я..

— Сигнализировал ты, может, правильно, а вел себя неправильно! Ты мог быть не согласен с классом! Ты мог быть недоволен руководством класса! Но нарушать единство класса ты не мог, не имел права!

— А по-твоему, выступить против означает нарушить единство? — спросил Рубин.

— Да! Если выступить так, как выступил ты, — это значит нарушить единство! — ответил Игорь. — Ты не выступил на собрании, ты не обратился в бюро, ты стал действовать сам. Ты противопоставил себя классу. Ты вел тайные сговоры за спиною у класса и пытался формировать разные группочки!

— Какие сговоры? Какие группочки?

— Какие?.. Ты что, не знаешь, какие?.. — смерив Рубина своим колючим взглядом, спросил Игорь. — Хорошо! Я тебе напомню!.. Сашу Прудкина подговаривал? Подговаривал! Это на бюро у нас было установлено. А здесь присутствует еще один наш товарищ, к которому ты обращался за поддержкой. Я не буду называть его фамилию. Пусть он сам скажет!

Борис, благодарный Игорю за его вмешательство, видел, как изменился в лице сидевший у самой двери Феликс, как потупил глаза в землю. Но Игорь еще более настойчиво повторил:

— Пусть сам скажет!

Наступила долгая и неловкая пауза. Заинтригованные ребята с любопытством поглядывали друг на друга, не зная, что это значит и чем все это кончится. И тогда среди общей тишины поднялся Феликс. Сбиваясь и путаясь, он рассказал о разговоре с ним Рубина.

— Врет он! — выкрикнул Рубин.

— Кто?.. Я?.. — на лице Феликса проступило искреннее, неподдельное недоумение, почти растерянность, он сначала не находил слов, а потом вдруг вскипел, и лицо его сделалось совершенно пунцовым от охватившего его возмущения. — Как же тебе не стыдно?.. И вообще… И вообще, как тебе не стыдно? Ты лиса! Умная, способная, но хитрая и зловредная лиса! Тебя ребята, комсомольцы, товарищи тебя из секретарей выставили, а ты на Бориса обиделся. И ты больше года держал этот кирпич в кармане — молчал, терпел, притворялся, а теперь, выждав момент, хочешь пустить этот кирпич ему в спину?

— Это еще доказать нужно! — пытался защищаться Рубин.

— А тут и доказывать нечего! Почему ты не обратился со своим заявлением к Игорю, к Вите Уварову? — спросил Феликс. — Почему ты не обратился к Вале Баталину? Боялся! Не надеялся! А почему ты обратился ко мне?.. Потому что обиженным меня считал! Ты думал, если меня из старост сняли, значит я тоже обиделся и обязательно должен идти с тобою. А я вот не обиделся! Раз сняли — значит сняли, на то коллектив!

Заспорили и об этом: прав или не прав Рубин. В чем прав и в чем не прав? И очень скоро обнаружилось, что можно отстаивать правильную позицию, а исходить совсем из неправильных целей.

— Рубин поступил не по-товарищески и неблагородно, — сказал в заключение Кожин. — Я считаю, он должен понести здесь самое тяжелое наказание!

Все было ясно, и в проект решения был включен еще один пункт:

«Осудить поведение комсомольца Рубина как совершенно неправильное и нарушающее элементарные требования товарищества».

И последним пунктом этого решения было записано предложение, сделанное Зинаидой Михайловной:

«Поручить секретарю комитета разобраться в вопросе о Сухоручко и наладить его отношения с классом».

* * *

Отшумели внизу голоса, хлопнула последний раз выходная дверь, и в школе все затихло. Директор тоже собрался уходить — надел шапку, накинул клетчатое кашне, а потом задумался и, заложив руки за спину, прошелся по своему кабинету.

— А правильное решение приняли! — блестя глазами, сказал ему на прощание Кожин, видимо очень гордый тем, что ему пришлось провести такое большое и важное собрание, да еще в присутствии таких людей, как директор, парторг и представитель райкома комсомола.

«Д-да-а!.. — думал директор, меря шагами кабинет из угла в угол. — Д-да-а!.. Решение принято, а вопрос не решен!»

Теперь ему было ясно, яснее, чем когда бы то ни было, что коллектив в классе Полины Антоновны есть. Не лучший и не худший — обыкновенный коллектив, который растет и крепнет. И ничего, что там есть Сухоручко, есть Рубин, — без этого не бывает! «Этакий человек в себе! — вспомнив о Рубине, подумал директор. — Застегнутая душа!» Они потому и заметны, что есть коллектив. Без него они затерялись бы в общей массе, не переставая существовать, или, хуже того, поднялись бы наверх, стали бы вертеться на поверхности.

И неправильно кто-то сказал, что коллектив слаб, не справился со своей задачей. Нет! Один, без классного руководителя, что-то делает и борется. Это директору понравилось. Борис согласен принять на себя все упреки в плохом руководстве, в ошибках, но чтобы он полностью согласился со всеми доводами директора относительно неправильности применения бойкота, — Алексей Дмитриевич в этом не был уверен. Или Игорь Воронов: этакий ежик! «Мы поздно применили бойкот — вот в чем наша ошибка!» Нет! Коллектив как коллектив, хорошие ребята! Но что с ними сейчас делать?

Директор вспомнил только что принятое решение: осудить, признать, указать… Все это так, все это хорошо. Но дело-то заключается в том, чтобы наладить жизнь класса. И последнее предложение Зинаиды Михайловны было в этом отношении наиболее верным: наладить отношения Сухоручко с классом. Но что для этого нужно сделать? Нужно прежде всего разобраться, проанализировать положение!

Тут дверь слегка приоткрылась, и в нее заглянула дежурная уборщица, тетя Катя. Директор вспомнил, что время уже позднее, что тете Кате пора идти домой, и стал одеваться. Голова после целого дня, проведенного в школе, болела, и директор решил часть пути сделать пешочком. Заглянул в магазин, купил внуку десяток апельсинов и пошел не спеша, обдумывая то, что не пришлось додумать у себя в кабинете.

Каково же в самом деле положение? В классе конфликт. Из этого конфликта и вырос бойкот. Бойкот осудили — хорошо! А дальше?.. Конфликт остался? Бойкот остался? Его нужно снимать. А как?.. Кто должен победить в этом конфликте? Ну, тут вопроса нет — победить должен класс, а не единица. Класс нужно поддержать. Он и так в связи с болезнью Полины Антоновны оказался заброшенным: переоценили его, понадеялись на него. И Николай Павлович совсем безответственно отнесся к делу — недосмотрел, недодумал, не заметил тех процессов, которые совершаются в классе. Но в то же время нельзя этот случай не использовать и для Сухоручко. В этом вся трудность: как выйти из положения, как снять бойкот, чтобы в то же время дать урок Сухоручко и сохранить лицо класса?

Директор шел и думал, строил шаткую лесенку вопросов и по ней подбирался к решению этой проблемы, которое вертелось где-то тут, близко, но очень трудно формулировалось. Очевидно, просто устал!

На следующий день он вызвал Сухоручко к себе. Тот вошел и остановился в дверях, потупив глаза и опустив голову.

— Вы меня вызывали, Алексей Дмитриевич?

— Вызывал! — Директор окинул взглядом поникшую, такую необычную для Сухоручко фигуру.

«А что, если Рубин был прав?» — пронеслось у него в голове. Вспомнились слова Рубина: «А вы знаете, что это значит? До чего это может довести человека?»

Но в то же время нельзя проявить чрезмерную мягкость. Очень рискованно! Продолжая вглядываться в фигуру Сухоручко, директор сказал:

— Что мы с тобой — по телефону будем разговаривать? Подойди ближе!

Сухоручко подошел к директорскому столу, взялся было за его края, но тут же спохватился и опустил руки по швам.

— Ну?.. Что же мы с тобой будем делать? — спросил директор.

— Переведите меня в другой класс, Алексей Дмитриевич! — сразу же и очень твердо ответил Сухоручко.

— В другой класс?

— Да. В другой класс.

Видно было, что для Сухоручко это продуманное и единственно возможное решение. Но для директора оно было неожиданным и меняло всю обстановку. Это было то, чем он думал сам воздействовать на Сухоручко и, припомнив прошлогоднее обсуждение его на педсовете, припугнуть его. Теперь нужно было на ходу придумывать что-то другое и, главное, более серьезное: неожиданным для директора было не только решение Сухоручко, но и поза, тон, голос его, совсем не вязавшиеся с тем образом развязного и мало думающего молодого человека, каким его все привыкли считать. Теперь перед ним стоял растерянный, понурый человек, не знающий, куда девать глаза и руки.

— А как же я тебя в другой класс переведу? Почему? — сказал директор. — Чем я это в приказе мотивирую?

— В каком приказе? — Сухоручко посмотрел на него.

— По школе. А как же? Без приказа я этого сделать не могу. Ты не пятиклассник какой-нибудь, которого можно из класса в класс перебрасывать. Ты — десятиклассник, выпускник. Ты — фигура в школе! Я должен мотивировать и объявить приказом, почему я десятиклассника за несколько месяцев до выпуска перевожу в другой класс.

По тому, как Сухоручко взялся опять за край стола и, снова отдернув руки, стал нервно перебирать пальцами, директор почувствовал, что все это ему не безразлично. Это было уже новым и обнадеживающим, открывающим еще, быть может, неясные, но наметившиеся вдруг лазейки в наглухо закрытую до сих пор душу, окутанную, словно паутиной, непроницаемой пеленой безразличия. Парень боится приказа по школе, боится стать в своей наготе перед лицом всего общешкольного коллектива.

Так понял директор состояние Сухоручко и решил играть на этой, неожиданно зазвеневшей струне.

— А приказы, ты знаешь, передаются по радио… На линейке объявить придется. Куда же ты уйдешь от всего коллектива, всей школы? Учишься ведь ты не только в классе. Ты в школе учишься! И думаешь, в другом классе тебя встретят, как гостя, как друга, товарища? Там, думаешь, не знают о том, в чем ты повинен перед своим коллективом? Там, думаешь, не болеют о том, что у вас происходит? Помнишь, что тебе на учкоме сказали? Куда же ты спрячешься от своей вины? От сознания своей вины? А разве у тебя этого сознания нет? Конечно, есть! Я же вижу — есть!

— У меня ость! — прерывающимся голосом проговорил Сухоручко. — Я виноват! Я не отрицаю! Но и они! Они тоже виноваты!

— В чем?

Сухоручко хотел что-то ответить, но вместо этого судорожно не то вздохнул, не то всхлипнул.

— Простите, Алексей Дмитриевич! Я не могу…

И выбежал из кабинета.

По видимости это выглядело явным и грубым нарушением дисциплины, но по существу было таким достижением, что у директора не хватило духу ни окликнуть Сухоручко, ни остановить его. И когда к нему вскоре заглянул завуч, они вместе так и оценили это как победу.

— Вы помните картину на педсовете в прошлом году? — сказал директор. — Сколько мне тогда пришлось биться, чтобы вызвать в нем хотя бы маленькое движение души. И — ничего! А теперь — вы понимаете? Так разволновался!..

— Это хорошо! — сказал завуч. — Это очень хорошо! И это нужно бы использовать, Алексей Дмитриевич, и развить!

— Всемерно развить и немедля! — согласился директор. — Я попрошу вас сейчас же после урока прислать ко мне Кожина, а я… я буду звонить отцу. Куй железо, пока горячо!

Директор отыскал в настольном календаре номер телефона и позвонил отцу Сухоручко. Неусыпная секретарша сначала недовольным голосом ответила, что товарищ Сухоручко занят. Но директор повторил свою просьбу таким тоном, что секретарша доложила своему начальнику, и он тут же взял трубку..

— Я прошу вас заехать в школу, — сказал директор.

— А что? Случилось что-нибудь? — встревожился тот.

— Да, приезжайте — расскажу.

— Можно завтра?

— Нет. Завтра нельзя, нужно сегодня. И не очень медлить!

Прозвенел звонок на перемену. Постучавшись, вошел Кожин.

— Вы меня звали, Алексей Дмитриевич?

— Да, звал! Ты говорил с Сухоручко?

— Пробовал, Алексей Дмитриевич. Ничего не выходит.

— Плохо пробовал. Сейчас лед тронулся. Поговори еще!

Через полчаса перед школой остановился «зим», и в кабинет директора вошел отец Сухоручко.

— Ну, что такое, Алексей Дмитриевич? Что случилось?

Директор рассказал всю историю.

— Ну как это у него все получается! — с болью в голосе сказал отец.

— И вы ничего не знали?

— Нет!.. Вернее, знал… Знал только, что его не приняли в комсомол. Он это очень переживал, прямо скажу — очень обиделся. Я хотел даже звонить вам, но потом решил, что в комсомол он должен вступить, заслужив это… По-честному!

— Очень правильное решение! — согласился директор.

— А потом, — продолжал отец Сухоручко, — я видел, что с ним что-то творится, но объяснял это тем же… Вижу-то я его все-таки очень мало. А мать… Мать ничего не сумела сделать. Откровенно скажу, Алексей Дмитриевич, я с ней даже конфликтую. Не работает, живет как будто бы ради семьи, и вот… Она его просто запустила. Я ей передоверил, а она… Ну ладно! Что было, то было! А теперь она только плачет… А он…

— Ну, я с ним поговорю, — сказал директор, подумав при этом, как это тяжело, когда родители не завоевали уважения детей. — А сейчас нам нужно помирить его с коллективом. Сдвиг наметился, но нужно довести до конца. В частности, нужно втолковать ему, что обижаться за то, что его не приняли в комсомол, нельзя. Мы тоже принимаем здесь меры, и вас я прошу! В этом случае нужно общее, дружное воздействие — и все будет в порядке. Неисправимых-то в конце концов нет!..

Проводив отца Сухоручко, директор вызвал к себе Бориса.

Борис тоже думал над этим же: как выйти из положения? Всей душою пережив тот урок, который перед лицом всех преподал ему вчера директор, он понял свои ошибки, и ему стало ясно, что бойкот нужно снимать. Об этом они уже договорились с Игорем и с Витей Уваровым еще вчера, когда шли с заседания комитета.

— Раз комитет решил, значит всё! Спорить нечего!

— А как же так? Мы будем снимать, а он?..

— Поговорить нужно как следует.

— Не поговорить, а вызвать! Официально вызвать на бюро.

Но вызывать не пришлось. На большой перемене Сухоручко сам заговорил с Борисом.

— Ну что?.. Доволен? — спросил он, недружелюбно поглядывая на него.

— Ду-урак ты, Эдька! — ответил ему на это Борис.

— Дурак… — повторил Сухоручко, точно решая, обидеться ему за эти слова или не обидеться.

Но в тоне Бориса не было ничего обидного, была очень простая, товарищеская нота, и это вызвало у Сухоручко новый поворот настроения.

— А ты думаешь, очень приятно, когда с тобой не разговаривают? — И, точно прорвавшись, не давая Борису произнести ни слова, он быстро и не очень связно выпалил все, что наболело за эти дни. — Знаешь что?.. Ко мне сейчас Кожин подкатывался. Я его… Ну, одним словом, разговор у нас с ним не получился. Секретарь комитета, подумаешь! А мы с тобой друзья были!

— Дружили мы с тобой, верно! — подтвердил Борис. — А только теперь у тебя другие дружки появились.

— Брось, Борис! Ты это про Рубина, что ли? Брось! Ты думаешь, я глупенький совсем? Я тоже кое-что понимаю. Не тот, кто подыгрывается под товарища, — настоящий товарищ. Так вот я тебе по-честному скажу, прямо: обидели вы меня, вот и все! Обидели! Я знаю, я много врал. Может, я заслужил. Привык врать! Но в комсомол я подавал не ради вуза! Честно! А вы… Я, может, в первый раз искренним был, а вы мне приписали… — Сухоручко выразительно махнул рукой и отвернулся.

— Ничего мы тебе не приписали! — ответил Борис. — Мы воздержались…

— А от этого всё! — выкрикнул Сухоручко. — Понимаешь? Ну и черт с вами!

— А чего ты черкаешься? Один думаешь прожить?

— Все равно! Теперь поздно!

— К коллективу прийти никогда не поздно! — ответил Борис. — Ну, скажи, как товарищу: ты понимаешь, что был не прав?

— Понимаю!

— По-честному?

— По-честному! — ответил Сухоручко. — И знаю, тебе вчера за меня попало. И все равно говорю: виноват!

— Так вот и скажи это перед классом!

Во время этого разговора к Борису подошел завуч и сказал, что директор вызывает его к себе.

— Сейчас! — ответил Борис.

Но прервать такой разговор с Сухоручко было невозможно, а потом раздался звонок. Борис так и не успел зайти к директору.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

К тому времени, когда Полина Антоновна выздоровела, и разрыв с девочками, и ликвидация его, и бойкот Сухоручко — все это стало историей. Борис рассказывал ей всю эту эпопею, — она слушала с улыбкой, которая чем-то даже не понравилась ему, показалась несерьезной, шутливой, какой взрослые отвечают на детскую возню. На самом же деле эта улыбка выражала совсем другое: внутреннюю радость человека, увидевшего результаты своих трудов. Пожалуй, если бы Полина Антоновна не болела и все случившееся пережила сама, она, вероятно, не улыбалась бы так. Но теперь все прошло, все кончилось, — почему бы и не порадоваться?

— Да-а! Серьезное испытание выпало вам, Боря! — все еще продолжая улыбаться, проговорила она. — Ну, ничего! Выдержал?

— Алексею Дмитриевичу спасибо! — ответил Борис. — И ребята молодцы! Ребята у нас хорошие, Полина Антоновна! Даже… Сухоручко!.. И у него в конце концов совесть проснулась: встал на классном собрании и повинился. И всё! И бойкот сняли, и ребята к нему после этого даже предупредительней стали, внимательней. И Феликс… Вот мы говорим: «Фёклис, Фёклис!» А в решительную минуту он тоже нашел в себе силы выступить принципиально, без оглядок.

— Да ведь это вы его заставили? — заметила Полина Антоновна.

— Почему я?.. Он сам! Жизнь заставила!

— А как Рубин?

— Не знаю! — уклончиво ответил Борис.

— А именно?

— О Рубине я теперь не знаю, что и думать, Полина Антоновна.

Однако тон, которым были сказаны эти слова, означал совершенно другое: «Теперь с ним не то что дружить, я бы с ним на одной парте сидеть не стал».

Что произошло без нее с Рубиным, Полина Антоновна в общих чертах знала. Тем более ее интересовали теперь подробности, а главное — отношение к Рубину. Откровенно говоря, ей не хотелось бы сейчас, на исходе десятого класса, создавать какие-то конфликты, новые очаги вражды и борьбы. Может быть, этого не хотелось и Борису, но за его уклончивыми ответами она чувствовала явную и довольно острую неприязнь.

Во всем этом нужно было разобраться, как и во множестве прочих дел, больших и маленьких, накопившихся за время болезни и неизменно, ежедневно нарождающихся в никогда не стоящей на одном месте жизни.

Нужно было заново разобраться и в делах Вали Баталина — узнать, что изменилось у него за это время, улучшилось или ухудшилось. «Сгладилось, да не уладилось», — сдержанно ответил ей Валя.

Поговорить нужно было и с Витей Уваровым. На него Борис тоже жаловался: совсем забросил общественную работу, отошел от класса и, кроме уроков, ничего не хочет знать.

— Жмет на медаль! — по-своему объяснил это Борис. — Чтобы летом в вуз не готовиться.

Это последнее и безобидное на вид добавление тоже насторожило Полину Антоновну. Об этом, кстати, завязался интересный разговор и в учительской. Заговорили о вероятных кандидатах на медали. Называли Рубина, Игоря Воронова, Бориса Кострова, Витю Уварова. И тогда Зинаида Михайловна сказала:

— Уваров?.. Да, он кончит с медалью… может быть, с золотой! Но… он ничего не создаст.

— Почему? — возразил Николай Павлович, учитель химии. — Он такой исполнительный, методичный, точный. Я не знаю, если взять сумму всех его человеческих качеств…

— А характер, кстати, — это не сумма качеств личности, а ее рельеф, стержневые черты, — заметил Владимир Семенович.

— Что же, по-вашему, он сам для себя? Как Рубин? — спросил Николай Павлович.

— Зачем как Рубин? Рубин — другое дело! — ответила ему Зинаида Михайловна. — Рубин и медаль получит и диплом получит, он, вероятно, и диссертацию защитит, а делать все это он будет для себя. И для общества, конечно, а в корне — для себя. Себя он никогда и никому не отдаст, никакому делу не отдаст.

— Да, но упорство у него нечеловеческое, — заметил Сергей Ильич. — Нужно просидеть над чем-нибудь два часа — он просидит два часа, нужно просидеть пять часов — просидит пять, потому что решил: «Я должен кончить с медалью!» И он кончит с медалью.

— А вот таким, как он, я бы медалей принципиально не стала давать! — продолжала Зинаида Михайловна. — Я бы в аттестате ему такие отметки выставила: учеба — пять, общественная работа — четыре, личные качества — два. Рубин — жертва своей гордыни. А Уваров… О нем ничего плохого не скажешь, но он какой-то… Без красок он!

— Светит, а не греет! — подсказал Владимир Семенович.

— Знаете… Трудно решать судьбу человека! — вздохнул Николай Павлович. — Может быть, из его методичности как раз и вырастет какое-нибудь открытие.

— Может быть!.. Конечно, все может быть! — неохотно соглашалась с ним Зинаида Михайловна. — Но это человек без фантазии, без страсти. Я не знаю… Методичность, конечно, хорошее качество. Оно может принести пользу, может привести в конце концов и к открытию. Бывает и так! Но это не будет озарением. Вот Баталин!

— Ну, Баталин! — поддержал ее Сергей Ильич. — Баталин — это поэт!

— Или взять Воронова! — продолжала Зинаида Михайловна. — Это прямой и беспощадный ум.

— Но справедливый! — заметила с интересом прислушивавшаяся к разговору Полина Антоновна.

— Да, справедливый! — согласилась Зинаида Михайловна. — Если такой на руководящую работу пойдет, это неподкупный человек будет! Или Костров!.. Организатор, общественный человек! Его стихия, по-моему, — массы народа, деятельность. Он — не сам по себе и не сам для себя. А Уваров… О нем сказать нечего!

Полина Антоновна была согласна с Зинаидой Михайловной и Сергеем Ильичом. Валя Баталин, конечно, поэт! Он работает быстро, легко, вдохновенно. Он может сделать и ошибку, но в его работе всегда есть изюминка. Витя Уваров — работяга. Он не скажет на скорую руку, он все доведет до конца, но нет азарта в его работе, нет широких интересов. Куда он собирается идти после школы — Полина Антоновна до сих пор не знает. Да знает ли и он сам? Действительно человек без красок! И то, что он теперь, как говорит Борис, отошел от класса и весь погрузился в заботы о медали, которая освободит ему лето, огорчало. Нужно и с ним поговорить!

Поговорить нужно и с Васей Трошкиным. Едва ли не на другой день после того, как Полина Антоновна приступила к работе, к ней пришла Надежда Ивановна, мать Васи. Ее черные глаза, как всегда, горели возбуждением, хотя она и старалась говорить как можно спокойнее.

— Прежде всего, спасибо вам, Полина Антоновна, за ваши советы! — начала она. — Я потом продумала все и содрогнулась: до чего я довела своего сына! Одна история с цветком чего стоит… Я помню, я на него раскричалась как-то раз, а он мне говорит: «Ты на меня, мам, не кричи. Когда ты кричишь, у меня что-то такое делается внутри — хочу сделать и не могу, совсем соображать перестаю. Так что ты, если можно, как-нибудь сдерживайся!» Теперь у нас лучше!.. Пришла я вчера с работы, Василек мой вскипятил чайник, напились мы с ним чаю, а он говорит: «Давай, мам, посидим с тобой на диванчике!» И так мы хорошо с ним посидели, поговорили!.. Все это так! Одно только я не понимаю, Полина Антоновна. Ну, мир, мир… И на диванчике посидеть… Все это хорошо! Ну, а о недостатках-то я с ним все-таки должна говорить?

— А как же? — удивилась Полина Антоновна. — Мир ради мира?.. Нет! Я не об этом с вами говорила!

— Ну, вот-вот! — с облегчением сказала Надежда Ивановна. — Вот и я так думаю и ему говорю. Стараюсь уж как-нибудь полегче, «на диванчике»… Ну, а с другой стороны, как же я ему не скажу?.. У него, например, совсем нет воли.

— Да! С волей у него плоховато! — согласилась Полина Антоновна. — Он очень разбросан. Хочет что-то сделать, но не умеет поставить себя в рамки, спланировать время!

— А он это и сам видит! — сокрушенно проговорила Надежда Ивановна. — Он и меня спрашивает: «Мам! Как, будучи безвольным, выработать волю?» А что я ему скажу?.. Я и сама не знаю! Составили мы с ним расписание, режим дня… С точностью до пяти минут составили: Ну, что?.. Два дня повыполнял и сбился. Вот и во всем так! Самолюбие у него жуткое! Не любит, чтобы я над ним погонялкой стояла, а без погонялки не может… На неделю сахару лишил себя после этого. А только это ж тоже ребячество. И что мне делать — ума не приложу!

Пришлось ей опять объяснить, что «погонялкой» быть не нужно, а надо постепенно, не навязываясь, завоевывать его дружбу и доверие.

А тем временем обострилось положение с Левой Рубиным.

Как только Федор Петрович стал председателем родительского комитета, это очень быстро учел Сергей Ильич, учитель физики. С помощью Федора Петровича он многое достал для оборудования своей мастерской. Маленькая комнатка при физическом кабинете постепенно становилась для нее недостаточной, и с нового учебного года директор выделил под мастерскую новое помещение. Но тогда сразу стало видно: то, что было «много» для маленькой комнатушки, оказалось совершенно недостаточным для большой классной комнаты, в которой теперь помещалась мастерская. Сергей Ильич стал мечтать о станках.

Натолкнул его на эту мысль Игорь Воронов. С самого начала года он стал активным и старательным посетителем мастерской, принимал участие и в самой ее организации — развешивал плакаты, наглядные пособия, оборудовал шкафчик для инструментов и постепенно становился ближайшим помощником Сергея Ильича. А Сергей Ильич решил в этом году переводить свою мастерскую на более серьезные виды работы — вместо ручек для щеток, рамок, стендов для стенгазет и подставок для физических приборов он решил теперь изготовить со своими ребятами и некоторые более сложные приборы, например генератор Герца, маятник Максвелла.

За изготовление маятника взялся Игорь. Зажав металлическую болванку в небольших слесарных тисочках, он упорно, в течение многих дней, работал зубилом, молотком, напильником, стараясь придать этой болванке необходимую, требуемую точно по чертежу, форму. И однажды, зализывая ссадину на руке, он сказал:

— А почему это нужно вручную делать? Почему у нас нет станков?

Сергей Ильич согласен был с Игорем, но сказать тогда ему ничего не смог. После же XIX съезда партии, под впечатлением его решений, он почувствовал, что теперь настало его время, можно говорить и о станках! Он потолковал об этом с Федором Петровичем. Федор Петрович по-своему, по-рабочему, был согласен с тем, что учить ребят нужно не только по книжкам, и обещал Сергею Ильичу сделать все, что сможет. Он много раз ходил в свой партком, к директору и снова в партком и вот наконец выхлопотал: завод давал школе небольшой токарный станочек, сверлильный и старый, выбракованный долбежный станок, отремонтировать который в неурочное время взялась бригада заводских комсомольцев.

Теперь эти станки нужно было перевезти в школу. Школьный комитет комсомола выделил для этого из старших, десятых, классов большую бригаду. От десятого «В» в нее вошел Борис, Игорь Воронов, Рубин, Вася Трошкин, Дима Томызин. Сбор был назначен к пяти часам вечера в школе. Оттуда нужно было поехать на завод, там погрузить станки, привезти их и установить на место. На заводе получилась небольшая заминка с оформлением всей этой операции, и тогда Рубин стал проявлять заметное беспокойство.

— У меня сегодня, как нарочно, билет в театр. Мама достала. Не опоздать бы!

По мере того как длилась задержка, беспокойство Рубина увеличилось, но в погрузке станков он все-таки участвовал. По пути в школу он то и дело поглядывал на свои ручные часы и сокрушенно покачивал головой. Едва соскочив с машины, он опять посмотрел на часы и сказал:

— Ребята, я опаздываю!

— Ну, ступай, ступай! Не ной! — махнул на него рукою Игорь.

Рубин, точно того и ждал, тут же исчез.

На другой день ребята стали его за это точить. Он стал спорить.

— А чем я виноват? Меня отпустили, я и ушел. Ну, на самом деле, не пропадать же билету?

— Только ты можешь так сказать! — гневно крикнул тогда ему Борис. — Раз ты на выполнении задания, какой может быть разговор о билете?

Это были едва ли не первые слова, сказанные им Рубину после истории с бойкотом Сухоручко.

Может быть, и не было ничего дурного в том, что Рубин боялся опоздать в театр. Может быть, это и не вызвало бы недружелюбия со стороны товарищей, если бы не обострились и не обострялись с каждым днем их отношения. После того заседания комитета комсомола, на котором Рубин потерпел такое явное и неожиданное для себя поражение, он никак не хотел с этим примириться. Теперь он обиделся не только на Бориса или на Игоря — он обиделся на комитет, на всю школу, и тайным его утешением была мысль о том, что скоро конец, выпуск, он уйдет из этого класса, из этого коллектива, с которым у него так нехорошо сложились отношения, пойдет в институт, где будет все другое, все новое, где он сможет по-настоящему проявить себя.

А ребята, ожесточившись, не хотели прощать ему ничего. То, что сходило другим, за Рубиным замечалось, Рубину ставилось в вину.

Ехали в дом-музей Николая Островского. Острый взгляд Игоря подметил в троллейбусе такой момент: Рубин сидел на передних местах, вошел старик с палочкой, и вот, чтобы не уступить место, Рубин отвел глаза, будто не заметил. Оправдываясь, он уверял потом, что действительно не заметил старика.

— Да разве ты сознаешься? — сказал ему Борис. — Сознание-то из тебя клещами не вытянешь!

— Ой, как вы на него обозлились! — заметила Борису Полина Антоновна.

— А я, может, не на него, я, может, на себя обозлился! — ответил Борис. — Игорь давно мне о нем говорил, а я… Я вот либералом оказался. Я думал, Рубин просто ошибался, а он… Не могу я… не могу я терпеть таких людей, Полина Антоновна! Его только исключать не за что, а таких из комсомола исключать нужно!

Полина Антоновна чувствовала, что Борис выражает настроение почти всего класса, и упорно думала о том, как бы тактичнее изжить создавшийся конфликт. Но Рубин, со своей стороны, не делал никаких шагов к примирению. Не разговаривает с ним Борис — пожалуйста! Не разговаривает с ним Игорь, Валя Баталин — пожалуйста! Рубин делал вид, что ему все безразлично. У него даже появилась особая манера говорить с товарищами, как бы слегка презирая их.

И только когда Полина Антоновна завела в конце концов разговор с ним обо всем этом с глазу на глаз, он совершенно неожиданно для нее разрыдался…

* * *

Встряска, пережитая обоими классами, не прошла бесследно ни для мальчиков, ни для девочек.

Класс девочек после совместного собрания тоже гудел, как улей. Все восхищались Борисом, и все осуждали Нину Хохлову.

— Какой же ты секретарь? Сидишь и молчишь! Тебя критикуют, а ты молчишь!

— И лицо безразличное, точно у куклы.

— А потом сказала… Девочки, вы видели?.. Два слова сказала и села… Видели, девочки?

— А кто сказал, что мальчики хотели порвать с нами дружбу? Кто сказал?

Оказалось, что все слышали об этом друг от друга, друг другу передавали и друг с другом обсуждали, но от мальчиков этого никто не слышал.

Это было бы похоже на то, что Игорь назвал «галочьим собранием», но Таня Демина с Людой Горовой решили действовать более энергично. Подойдя к Елизавете Васильевне, они заявили, что, по их мнению, нужно собрать комсомольское собрание.

— Ну и собирайте! — ответила Елизавета Васильевна. — Вы члены бюро. Поговорите на бюро и собирайте.

— А Нина?.. Нина будет против.

— А разве решает одна Нина?

— Мы, Елизавета Васильевна, думаем, что Нина — плохой секретарь! — решительно сказала Таня. — Она очень самолюбивая, гордая… Не в хорошем смысле гордая, а в плохом, себя очень высоко ставит, а неглубокая. И в политическом отношении тоже… Вообще Костров ее очень правильно охарактеризовал.

Через несколько дней на комсомольском собрании Нину жестоко раскритиковали и на ее место избрали Люду Горову.

Дело после этого пошло лучше, и если раньше каждая размолвка с мальчиками каким-то образом подогревалась и раздувалась девочками, то теперь все недоразумения быстро разбирались. Так, один раз мальчики опоздали на репетицию монтажа «Две демократии». Юля Жохова попробовала было фыркнуть по-старому, но Люда ее остановила:

— Значит, их что-нибудь задержало! Придут — выясним.

И действительно, у мальчиков, оказывается, был вечер, посвященный памяти Некрасова, он затянулся, и мальчики никак не могли уйти с него. Борис позвонил об этом девочкам в школу, но им забыли передать.

Монтаж вообще получался хороший. Борис готовил политический текст, готовил обстоятельно: много читал, подбирал материалы, характеризующие различия между лживой буржуазной и подлинной советской демократией. Касаясь недавних выборов в американский конгресс, он вскрывал их кажущуюся демократичность, а используя последние статьи в «Литературной газете», показывал стремление американского рабочего класса к миру и подлинной демократии.

Другие готовили различные декламационные и хоровые номера, которые будут вмонтированы в основной текст, оживляя, иллюстрируя его. Таня Демина готовила, например, отрывок из «Кавалера Золотой Звезды», другие — стихотворения Джамбула, Стальского, Суркова, хор разучивал песни.

На одной из репетиций Борис заметил на окне небольшую стопку книг и лежащую на них синюю ученическую тетрадь. Не посмотрев, чья это тетрадь, он машинально заглянул в нее и прочитал:

«За что я люблю русскую природу?»

— Что это такое? — раздался вдруг голос позади него.

Борис быстро закрыл тетрадь и обернулся. Перед ним стояла Таня.

— Прости! Я думал, это кто-нибудь из наших ребят оставил, — смущенно сказал он.

— А к ребятам в тетради можно заглядывать?

— К ребятам чего ж? Свои люди!.. А это твое?

— Да. Сочинение.

— Можно посмотреть?

— Тебе можно! — ответила Таня.

— Может быть, и почитать?..

— Тебе можно! — повторила Таня. — Только завтра принеси.

Борис смутился, хотя и постарался не показать свое смущение. А придя домой, он с тайным волнением раскрыл синюю тетрадь, исписанную твердыми, прямыми, как бы отвечающими каждая сама за себя буковками:

«За что я люблю русскую природу?

Утро. В окно проскальзывает первый луч солнца. Я быстро вскакиваю и вспоминаю, что сегодня надо написать сочинение. Выхожу во двор и забираюсь на деревянный балкон. Здесь меня ласково встречает солнце.

Природа русская! За что же я люблю тебя? Люблю… да, люблю! Люблю за то, что все самые хорошие воспоминания детства и юности связаны с тобой.

Глядя на солнце и на ясное голубое небо, я забываю про сочинение. На меня нахлынули воспоминания. Одна за другой мелькают картины детства. Они мне особенно дороги.

Мой дедушка, глядя на сад или на лес, часто говорил: «Какая красота!» Я уже тогда и без него понимала всю прелесть окружающей меня природы. Весной, когда на речке с шумом проносился лед, а к нам в сад прилетали скворцы, я могла часами, сидя на соломе за домом, слушать их. Они, эти маленькие черные птички, ловко подражали пенью соловья, синицы, кваканью лягушки и производили звуки, очень похожие на цоканье копыт лошади. А чуть только стаивал снег и ярче начинало светить солнце, я выводила на улицу теленка, которому было не больше трех месяцев от роду, и мы носились с ним вприпрыжку вокруг нашего погреба.

Однажды дедушка взял меня с собой караулить сад. Помню, что ночь была теплая и звездная. Я лежала под яблоней, укрывшись большим дедушкиным тулупом. Надо мной свешивались спелые яблоки. Раскрыв рот и затаив дыхание, я ждала, что одно из них сорвется и упадет ко мне в рот, но скоро заснула. Утром дедушка долго смеялся надо мной. «Караульщик! — говорил он. — Тебя не унесли вместе с яблоками?»

Когда я стала постарше, то научилась еще больше понимать и любить природу. Прямо против нашей избы стоял заброшенный поповский сад. Огромные тополи сада давно привлекали мое внимание. Когда созрели в садах фрукты, а в огородах овощи, я тут же придумала новую игру. Я и моя подруга дали тополям названия городов и отправлялись каждый день в путешествия по городам.

«Алька, куда сегодня? В Ленинград или в Москву?» — кричала я по утрам своей подружке. «В Москву!» — отвечала мне так же звонко Алька. И мы ехали в Москву, предварительно набрав в подолы платьев яблок, слив, моркови и репы. Что это было за путешествие! Мы лезли на дерево, старательно придерживая зубами свои платьица и боясь рассыпать нашу провизию. Сучья царапали босые ноги и голые руки, листья путались в наших растрепанных волосах, но нам было не до этого. Мы ехали в Москву! Забравшись повыше я усевшись поудобнее на какую-нибудь ветку, мы начинали фантазировать или молча осматривать окрестность. Далеко вокруг видно было нам с нашего дерева!

Эта детская игра еще больше сдружила меня с природой. Мы с Алькой могли часами просиживать на нашем дереве-городе, прислушиваться к шелесту листьев. И нам казалось, что дерево играет вместе с нами, что оно угадывает наши желания, наши затаенные мысли, что оно старательно скрывает нас от посторонних глаз. Иногда набегал сильный ветер. Он раскачивал нас из стороны в сторону. Мы нарочно забирались на самую верхушку дерева. Ведь мы были путешественники, а путешественники ничего не должны бояться.

Я была озорной девочкой. За мои проказы мне часто доставалось от старших. Обливаясь слезами, убегала я в сад и забиралась на черемуху. Здесь меня никто не мог достать, и можно было плакать сколько угодно. А черемуха? Милая черемуха! Ей приходилось утешать и ласкать меня.

Я любила природу, но вопрос «за что?» никогда не возникал у меня.

Сейчас я живу в Москве, но каждое лето куда-нибудь уезжаю. Меня окружают все те же дорогие с детства картины. Вспоминаю подмосковный колхоз в Зарайском районе, где я работала летом вместе с девочками из нашей школы.

Как приятно было нам, москвичкам, убирать душистое, пахнущее мятой и полынью сено!

В отдалении с одной стороны виднелся колхоз, а с другой, совсем рядом с сенокосом, шумел лес. Ветер пролетал над лесом, ерошил наши волосы и мчался мимо, туда, где колосились ржаные поля. А высоко-высоко над нашими головами, в прозрачной синеве неба, лилась песня жаворонка. И нам казалось, что мы своими руками можем поднять весь земной шар! До того легко и свободно дышалось, до того проворно двигались мы сами, что копны сена быстро вырастали на пустом месте. И мы не могли не петь. Мы пели о том, что мы молоды и здоровы, что нам весело, пели обо всем, что окружало нас.

Здесь, на уборке сена, а потом и на уборке хлебов, я впервые осознала всю ширь, всю свободу и необъятность нашей природы, которой любовалась с детства.

Свобода! Вот что я ценю в каждом русском пейзаже. Свобода! Она-то и делает каждого русского человека богатырем. Из этой русской природы, лишенной бьющих в глаза красок, но привлекательной своей свободой и необъятностью, черпает силы каждый русский человек!

Природа имеет свей особенный язык.

Если прислушаться летом к шуму леса, то сколько звуков, сколько различных голосов можно услышать в нем, сколько сердечных тайн поведает тебе лес! Вот скрипит старый дуб, жалуясь кому-то на свою старость. Вот осина что-то шепчет своей соседке, кудрявой березке. Березка долго молчит, а потом вздрогнет от прикосновения легкого ветерка и что-то весело пропоет в ответ. Мелкие кустарники притаились по оврагам и воровски оглядываются на тебя. Кажется, подойди к ним поближе на шаг, и они бросятся от тебя врассыпную, кто куда. Нарушая эту тишину и гармонию звуков леса, долбит дерево дятел. Иногда прокукует кукушка, разыскивая своих потерянных детей.

А выйдешь в поле — здесь та же шумная, говорливая жизнь.

Как море, волнуются хлеба, шумно поют колосья, звенят колокольчики, улыбаются ромашки, и смеются васильки. И все это так ласково-ласково смотрит на тебя, что ты забываешь все тревожившие тебя вопросы, невольно останавливаешься, радуешься неизвестно чему вместе с природой, как зачарованная смотришь вокруг и не можешь двинуться дальше.

Меня зовут домой. Надо идти. А как же сочинение? О чем писать?

О чем? Ну, теперь-то я знаю, о чем буду писать, Только бы не растерять всплывшие в памяти воспоминания, только бы суметь поведать о том, как меня воспитывала природа, о том, что всем хорошим, что есть во мне, я обязана и ей — нашей матери, русской природе!»

В конце сочинения синим карандашом было написано: «Очень хорошо. 5» — и подпись преподавателя.

— Ну как? — спросила Таня, когда Борис возвратил ей тетрадь.

— Я бы так не написал! — признался Борис.

— Что? Плохо?

— Тебе что — комплименты хочется услышать?

— А ты разве способен говорить комплименты?

Борису вдруг показалось, что за этими простыми словами между ним и Таней начинается какой-то другой, скрытый разговор. Он не был уверен — так это или ему кажется. Он не знал, что значит этот разговор, вернее боялся поверить в то, о чем вдруг подумал, чего раньше не мог себе представить, но что неожиданно наполнило его новым, неведомым еще ему волнением. Борис не знал, что это и как называется, он и не искал определенных слов, он только чувствовал, что вместе с Таней в душу к нему вошло что-то радостное и очень дорогое.

* * *

— А ты не дурак, Боря! Не зря за дружбу-то боролся… Ну ладно, ладно! — наивные глазки Саши Прудкина светились плохо скрываемым лукавством.

Борис понял, что его разговор с Таней Деминой был замечен ребятами, и они его истолковали по-своему. Нет! Так нельзя… Истолковали они его в конце концов правильно. Так нельзя!

В следующую встречу с девочками он уже старался держаться подальше от Тани. Он ловил ее взгляды, его и самого так и тянуло подойти к ней, поговорить, но он держал себя в руках.

Ну, как это ему раньше не пришло в голову? Разве может он, разве имеет право он допускать что-либо подобное? Он — активист, комсомольский руководитель, на него смотрит весь класс! Он должен организовать, поддерживать коллективную дружбу — дружбу между классами, стремиться к тому, чтобы она имела общий характер. А получается — влюбился в девочку, а сам кричит: «За дружбу!»

«А за что же я тогда осуждал Сухоручко, Сашу Прудкина, когда они подобрали себе компанию девочек и устроили вечеринку? — думал Борис. — Чем это лучше? Без вечеринки? Так дело не в ней — дело в принципе. Я все время боролся за коллектив, за то, чтобы он не распался на парочки, за то, чтобы дружба не превратилась во флирт, в гулянки, — и вдруг сам… Нет, нет и нет!»

Борис вспоминал, что нечто подобное он где-то когда-то читал… Ну, конечно! Как он мог не догадаться об этом сразу: Павка Корчагин и Рита! Павка занимался с ней и полюбил ее, и когда понял это, прекратил занятия и ушел от нее.

Борис берет книгу, отыскивает это место, потом листает дальше, и вот — случайная встреча на съезде комсомола, через несколько лет после разрыва, и прямой вопрос Риты:

«— Зачем ты прервал тогда наши занятия и нашу дружбу?

Этого вопроса он ждал с первой минуты встречи и все же смутился. Их глаза встретились, и Павел понял: она знает.

— Я думаю, что ты все знаешь, Рита. Это было три года назад, а теперь я могу лишь осудить Павку за это. Вообще же Корчагин в своей жизни делал большие и малые ошибки, и одной из них была та, о которой ты спрашиваешь…»

И дальше:

«— Остается пожалеть, Павел, что разговор этот происходит через три года после того, как он должен был произойти, — сказала Рита, улыбаясь в каком-то раздумье…»

«…Она знала, что ему сейчас больно — об этом говорили его глаза, — но он сказал без жеста, правдиво:

— Все же у меня остается несравненно больше, чем я только что потерял».

«Остается несравненно больше, чем я только что потерял!» — повторил про себя Борис, закрывая книгу. Нет, он за это — большее!

Но что мог сделать он? Ему некуда уйти. Он может сделать только одно: избегать Тани, не встречаться с ней. И прежде всего ему нужно сейчас же прекратить разговоры, — нужно сбить с толку Сашу Прудкина и всех, кто мог что-то заметить. При следующих встречах Борис начинает разговаривать то с одной девочкой, то с другой, даже идет провожать их, усиленно избегая встречаться с Таней.

Но вот он слушает, как на репетиции Таня исполняет сцену встречи Тутаринова со своими избирателями, и его захватывает ее умение передать интонацию, настроение людей: они встают в ее исполнении, как живые! Он прислушивается к ее голосу, смотрит на ее оживленное лицо, и он забывает о всех своих сомнениях и обещаниях себе. Он улыбается ей, когда она проходит на свое место. Но потом вдруг вспоминает обо всем и старается не смотреть в ее сторону.

— Ну, как у меня получается? Что ж ты не скажешь? — спрашивает Таня.

— Ничего! Хорошо! — смущенно отвечает Борис.

— Ничего?

— Нет, хорошо! Очень хорошо! — искренне говорит Борис.

Таня с недоумением смотрит на него, и он не знает, чем ответить на ее взгляд…

И опять — вопросы и сомнения: а какой должна быть моя позиция по отношению к другим девочкам?

Вот Лена Ершова. Сколько злых и неумных шуток слышал Борис от ребят по поводу ее приплюснутого носа и большого рта! Даже Валя Баталин при всей его душевной мягкости не может скрыть своей неприязни к ней. Но она — член коллектива, такая же девочка, как и все, и чем же она виновата, что не так красива лицом? Если природа несправедлива, то люди обязаны быть справедливыми.

Борис пошел провожать Лену Ершову.

Когда они одевались, Юля Жохова заметила на Лене новую шапочку, и девочки тут же окружили ее, стали разглядывать. Лена смутилась и с подчеркнутым пренебрежением сказала:

— Это мама купила, а мне все равно!

Пока они шли до ее дома, Борис старался говорить с нею, шутить, смеяться, вообще вести себя с ней, как с любой девочкой. Лена тоже была оживлена, может быть, довольна тем, что ее пошел провожать такой мальчик как Борис. Она охотно говорила о себе, о подругах и больше всего — о музыке.

Лена принадлежала к той категории людей ограниченного диапазона, которые, полюбив что-нибудь, устремляют на это все силы души, и это любимое закрывает для них все остальное. Так именно — страстно, фанатично — любила Лена Ершова музыку. Она играла на пианино, обожала Гилельса, Святослава Рихтера и была завсегдатаем всех симфонических концертов, насколько это было возможно для ученицы. Недавно она слушала «Лунную сонату» Бетховена, и все ее разговоры теперь были о ней.

— В ней два чувства и совершенно противоположные — в этом ее сила: величавое спокойствие и бурное негодование. Первое чувство выражается темой луны. Ты представляешь: небо покрыто редкими серыми облаками… Ты вообще в музыке чувствуешь цвет?

— Нет! — откровенно признался Борис.

— А я чувствую! И вот между облаками пробирается луна. Она то заходит за облако, освещая его изнутри, то под величественную мелодию выплывает снова и освещает зимнюю дорогу среди утопающего в сугробах поля.

— Почему — зимнюю? И почему — сугробы? — спросил Борис. — Разве Бетховен писал о России?

— Бетховен писал не о России, а русские его все равно понимают. По-своему. А разве не так? У жителя Африки эти же звуки породят, может быть, образ Сахары с ее песками, а мне вот представляются сугробы. В этом, по-моему, сила музыки.

— Но и слабость, — заметил Борис.

— Слабость? В чем?

— В неопределенности.

— В неопределенности?.. Как тебе не стыдно! — Глаза Лены сверкнули искренним негодованием.

— Литература в этом отношении куда богаче! — не смущаясь, продолжал Борис. — Сахара так Сахара, снега́ так снега́!

— И это ты называешь — богаче?

— Конечно! Музыка выражает только чувство, а литература — и это же самое чувство, и представление — зрительный образ, целую картину, и понимание, и оценку, всю философию и мировоззрение.

— Но это же страшно узко! Здесь нет места фантазии.

— Зато есть полнота. Да и фантазия! Возьми «Песню о Буревестнике»!

— «Песню о Буревестнике»? — переспросила Лена и, почти не задумываясь, нашла ответ: — Так это потому, что в ее основе лежит музыка, это музыкальная вещь. Она вызывает чувства, переживания. А сила музыки в том и заключается. Никакое другое искусство не передает так тонко и так глубоко именно душевные переживания людей. И очень многое, чего нельзя выразить в словах, выражается в музыке.

Она помолчала и потом добавила — горячо, убежденно:

— Вообще если бы люди побольше слушали музыку, было бы лучше!

Они долго ходили по переулкам, и Борис не жалел, что пошел провожать Лену. Она столько наговорила о «Лунной сонате», что он решил при первом же случае прослушать ее.

В другой раз Борис провожал Люду Горову. Она была не так словоохотлива, может быть скрытна и о себе рассказывала мало. Зато очень интересны были ее высказывания о мальчиках, о девочках, об их отношениях друг к другу. Борис недаром сравнивал ее когда-то в шутку с Игорем Вороновым. В ней действительно было что-то похожее на Игоря — такая же ясность ви́дения и прямота суждений.

Хорошо она отозвалась о Вале Баталине.

— Он не любит пустяков. Он хочет, чтобы все было главное. Молчит, — а он шире и богаче многих. Вот Игорь… — Люда замялась, подыскивая слово.

— Что — Игорь? — насторожился Борис.

— Очень узкий! — сказала Люда. — Знает то, что положено десятикласснику. А люди должны быть интересными.

— Нет! Тут ты ошибаешься! — вступился за своего приятеля Борис. — Игоря и свои ребята не все понимают, а это очень интересный человек.

— Может быть! — неохотно согласилась Люда. — Я говорю, как мне кажется. Или — Витя Уваров! — Люда даже поморщилась. — Не люблю прилизанных медалистов!

Особенно интересны были для Бориса суждения Люды о мальчиках по их отношению к девочкам.

— О Сухоручко я не говорю. Мерзейший тип! — решительно заявила она. — Прудкин тоже! Гоголем ходит, чувствует себя неотразимым! Кто-то из мальчиков ему по волосам провел, прическу взлохматил. «Что ты мою мужскую красоту портишь?» Шутя сказал, а иногда и шутка выдает человека. А я с ним при всей его мужской красоте разговаривать не буду! Ко мне как-то пристал, книгу у меня увидел. «Какая книга? Что читаешь?» — «Гейне». — «А, Гейне! Знаю!» Точно он у Гейне в гостях был. А как смотрит! Скользкое что-то, неприятное, — сил нет!.. У Феликса тоже что-то от Прудкина есть.

— У Феликса? — удивился Борис. — Вот уж не замечал!

— Плохо замечаешь, — ответила Люда. — В разговоре проскальзывает, в лице. А я внутренним ощущениям верю. С улыбочкой открывает нам дверь, пропускает вперед, а в улыбочке тоже что-то такое, не очень хорошее. А девочкам это обидно!

Заговорили о девочках — о Нине Хохловой, Майе Емшановой, Лене Ершовой, — и о каждой из них Борис узнавал тоже что-то новое и интересное. Ему очень хотелось, чтобы Люда рассказала что-нибудь и о Тане Деминой, но Люда о ней не вспомнила, а сам он заговорить не решился.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Четвертое марта…

В восемь часов утра гудели, как всегда, гудки на заводах, ребята, помахивая портфелями, спешили в школы, по улицам неумолчной Москвы сплошным потоком шли машины, везли тес, бревна, цемент, муку, ящики, мягкие диваны, газопроводные трубы — все, что нужно, что требуется для бурной, богатой, непрерывно движущейся вперед жизни народа. Мчались трамваи, автобусы, троллейбусы, такси, Под землею неслись сверкающие огнями поезда метро — народ ехал на работу. Начинался день — самый обычный трудовой день. В ясном, почти безоблачном голубом небе светило солнце, и хотя во дворах и на крышах лежал еще снег, в воздухе чувствовалась весна.

Только одним обстоятельством, не сразу всеми замеченным, было нарушено течение этого обычного московского утра. Всегда в одно и то же время по радио слышался знакомый голос диктора:

— Внимание! Говорит Москва. Восемь часов утра по московскому времени. Передаем передовую статью и краткий обзор газеты «Правда»…

По этим словам люди проверяли часы и спешили узнать новости. И вдруг… По радио передавали музыку. Люди смотрели на часы, удивлялись, снимали телефонную трубку, набирали «проверку времени».

А музыка все лилась и лилась — то мягкая и нежная, то сильная, тревожившая душу. Глинка, Чайковский, Бетховен, Рахманинов, Григ… Пели скрипки, рассказывая о самых сокровенных движениях человеческой души, на них вдруг обрушивались грозные волны звуков и снова затихали.

И только в восемь двадцать было сказано словами то, о чем пела музыка…

Борис ничего не знал. Он шел в это время в школу. В восемь часов, как всегда, их встречал директор, потом была зарядка. Потом… Точно тревожный шелест прошел по спокойной листве леса среди безмятежно ясного дня.

Опасно заболел товарищ Сталин.

Точно что-то оборвалось в сердце Бориса.. Оно сжалось и так, не разжимаясь, продолжало свою, предписанную ему природой, работу. Жизнь продолжалась: продолжались уроки, где-то двигались суда и поезда, продолжали работать машины, на Волге, у Жигулей, непрерывной чередой шли самосвалы, отвозя камень из котлована, подвозя бетон. Но во все это вторглось что-то новое, не утихающее уже и неотступное: что с ним?

Борис пришел домой, его встретила встревоженная мать:

— Борис! Что же это? А?..

— Где газета? — спросил Борис.

— Газеты еще нет. Не приносили…

И до тех пор, пока обо всем не было прочитано, не верилось, не вполне верилось в то, что происходило, оставалось какое-то подсознательное ощущение недостоверности.

Борис сел за уроки, но та же неотступная, властно вторгшаяся в сознание тревога не давала сосредоточиться. Он то и дело выскакивал, бежал к почтовому ящику, смотрел, не принесли ли газету. Снова садился, стараясь сосредоточиться на уроках, пока новый, непобедимый внутренний порыв не гнал его опять к почтовому ящику.

Газет не было. А когда наконец они пришли и Борис прочитал плачущей матери и притихшей Светлане правительственное сообщение, он нашел в нем то, что подкрепляло его в его усилиях: призыв партии и правительства в эти трудные дни проявить величайшее единство и сплоченность, твердость духа и бдительность, умножить усилия по строительству коммунизма в нашей стране.

Борис прочитал это и снова принялся за уроки.

По радио — музыка, музыка, музыка. Играет — и вдруг замолчит. И все притихнут, оторвутся от дел, прислушиваясь к зловещему молчанию приемника.

— Как страшно!.. — прошептала мать.

Но опять заиграла музыка, от сердца отлегло. Музыка печальная, скорбная, надрывающая душу, но она играет — значит все-таки еще есть надежда.

На другой день, придя из школы, Борис застал мать осунувшейся, как бы согнувшейся.

— Вам-то легче, вы на людях, — сказала она. — А мне… Я тут измучилась совсем, изревелась. И музыка эта всю душу измотала. Я раньше-то и не думала о музыке. Играют и играют. И никогда я в нее не вслушивалась. А теперь каждую скрипочку чувствую!..

Весь вечер не выключали приемник. Отец, придя с работы, сидел возле него, тоже осунувшийся, молчаливый. Передали новый бюллетень: положение больного было названо крайне тяжелым.

* * *

Утром, еще в полусне, Борису показалось, что кто-то сказал в коридоре:

— Умер!..

Борис вскочил, включил радиоприемник. Передавали обращение правительства:

«Дорогие товарищи и друзья!..

Перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина…»

Борис слушал эти слова опустив голову, и какой-то туман заволакивал ему глаза. Мать плакала, уткнувшись в подушки. Отец молчаливым, упорным взглядом смотрел на светящуюся шкалу приемника. Светланка в одной рубашонке сидела в своей кроватке и беспомощно озиралась кругом.

Борис стоял, вслушиваясь в каждое слово, но не понимая, не вмещая того, о чем говорили эти слова.

— Как же мы без него? — проговорила мать, поднимаясь с подушек.

В школу Борис пошел раньше обычного. На улицах вывешивали траурные флаги, заклеивали белой бумагой афиши. Шел народ, молчаливый, сосредоточенный. Шли ребята в школу, тоже молчаливые, тоже сосредоточенные, без обычного шума, возни и криков. Так же, без шума и без разговоров, они собирались в вестибюле возле окаймленного черной материей портрета Сталина. Проходили учителя, многие с заплаканными лицами. В канцелярии резали черную материю на нарукавные повязки. Директор, стараясь держаться спокойно, отдавал распоряжения. А в восемь часов, как всегда, он стал на свое место с траурной повязкой на рукаве, пропуская мимо себя необычно тихие в этот день ряды учеников.

Зарядки не было. По команде, переданной по радио, все выстроились по своим местам и, также по радио, к ученикам обратился директор.

— Мальчики! Вчера в девять часов пятьдесят минут вечера скончался…

Голос директора прервался, послышалось глубокое, неровное дыхание человека, который старается и не может справиться с собой.

— Мальчики! Пусть этот день запомнит каждый из вас! И не просто запомнит! Пусть запечатлеется он в душе вашей на всю жизнь! От нас ушел человек, который всю свою долгую жизнь отдал народу. И пусть сегодня, в этот горестный день, каждый оглянется на самого себя и проверит себя: так ли я живу, так ли я работаю, все ли я делаю, чтобы продолжить и довести до конца дело революции? Будем достойны этого великого дела!

Борис смотрел на ребят. Он не узнавал их: сосредоточенные, молчаливые, стояли они, опустив головы, многие плакали.

Первый урок — математика. Ученики не видели, как Полина Антоновна остановилась перед дверями класса. Как войти, как вести, как держать себя? Но она вошла твердо и, остановившись у учительского стола, сказала:

— Постоим, мальчики! Помолчим…

Все стояли в полной тишине.

— Садитесь! — тихо проговорила Полина Антоновна. — Нам трудно сегодня вести урок. Но… Вы слышали, к чему призывает нас партия в эти тягостные дни: умножить наши усилия. Поэтому мы будем вести урок нормально: я буду спрашивать, ставить отметки. Как всегда. А потом пойдем дальше… Дежурный! Доложите, кто сегодня отсутствует?

Отсутствовали в этот день Вася Трошкин и оба Юрки: Юра Усов и Юра Урусов. На другой день они покаялись: с утра ушли к Дому Союзов, прятались где-то в парадных подъездах, но зато к моменту открытия доступа к гробу оказались в первых рядах. Борис им безгранично завидовал.

Сам он пошел в Дом Союзов после уроков и вернулся домой в час ночи. И мать и отец уже стали беспокоиться.

— Ну что?.. Был? — спросил отец.

— Был. Видел…

— Рассказывай!..

Но рассказывать было трудно. О мелочах, о подробностях — не хотелось, а о главном невозможно было рассказать.

Зеркала и люстры, завешенные черным крепом, знамена, музыка, запах цветов, шелест шагов и слезы людей…

Постепенно Борис приходил в себя и черта за чертой восстанавливал в памяти то, что видел.

— Теперь мы тебе расскажем, — сказал отец. — Радио ты там, конечно, не слышал, а тут важное постановление передавали… Важное постановление! — Он взглянул на Ольгу Климовну. — Вот и тебе ответ. «Как же мы теперь…» — повторил он ее недавние слова.

— Да ведь как же не думать-то… — горячо заговорила Ольга Климовна.

— Ты не обижайся, мать, — перебил ее отец. — Мы здесь — свои, родные, семья. А только ты это зря! Не круглыми сиротами мы остались. У нас партия осталась! Советское наше правительство осталось! Горе горем, мать, а сила силой. Себя распускать нечего! Не дело это!..

Спать легли поздно…

И все эти тягостные дни, что бы ни делал Борис, чем бы ни была занята его голова, все равно где-то в глубине души продолжало жить сознание необыкновенности всего совершающегося.

Поэтому и девятого марта, в день похорон, Борис не мог сидеть дома. Ему хотелось быть на улице, среди людей, с народом, ему хотелось быть ближе к Красной площади. Он вышел из дому, и вместе с ним шли другие — мужчины и женщины, старые и молодые. Скоро вся улица была полна народом, и все соседние улицы были полны народом, и все улицы Москвы были полны народом. Останавливались троллейбусы, из парикмахерских выходили парикмахерши в белых халатах, из магазинов — продавцы, выходили из домов женщины с детьми на руках, вливаясь в общую массу народа. И когда загремели залпы над Кремлем, когда донесся со всех сторон хор гудков, все сняли шапки и в глубоком молчании стояли, опустив головы.

Пять минут молчала вся страна…

И Борис стоял, обнажив голову. Он только не опустил, а наоборот, высоко поднял ее и, никого не видя, ни на кого не глядя, смотрел вперед, где был Кремль, Красная площадь, и вся душа его устремлялась сейчас туда. Борис смотрел прямо перед собою напряженным взглядом, волосы его шевелились на ветру…

Вечером пришел с работы отец.

— Вот… похоронили, — сказал он, снимая с пальто траурную, красную с черным, ленточку.

С делегацией от своего района он был на Красной площади.

— Главное — вот это, — рассказывал он, — эти пять минут! Члены правительства спустились с трибуны, подняли гроб. Понесли. Флаг над Кремлевским дворцом до этого был приспущен, а тут совсем спустился и лег на крышу. А тут — залпы, гудки, музыка… — Федор Петрович замолчал, сдерживая волнение. — Оркестр заиграл гимн, и флаг над дворцом взвился на самый верх — и так это сильно-сильно затрепыхался на ветру!

* * *

На другой день после похорон Борис предложил ребятам вечером всем классом поехать на Красную площадь.

— Может, и девочек позовем? — сказал Валя Баталин.

— Ну что ж, давайте позовем девочек.

Вечером собрались, как всегда, около памятника Гоголю и пошли.

Красная площадь была полна народу. Вокруг мавзолея на трибунах, по обе стороны от него и вдоль всей кремлевской стены стояли венки. Шел легкий, ласковый снежок и спокойно ложился на чайные розы, левкои, мимозы, на вечнозеленый кавказский самшит и широколапые листья пальм, на красные ленты с золотыми и черными надписями. Люди толпились около трибун, теснились, медленно шли мимо венков.

— Смотрите! От Мао Цзе-дуна! — приглушенным голосом сказал кто-то.

Венок от Мао Цзе-дуна стоял у самого входа в мавзолей. По другую сторону — венок от Автозавода имени Сталина.

— А вот от Мориса Тореза!

— От Албании!

— От корейского народа!

А рядом — маленький, самодельный веночек из простеньких бумажных цветов ученицы шестого класса из деревни Березовки, Минской области.

В одном месте было особенно людно, народ толпился, рассматривая что-то. Борису с трудом удалось протолкаться вперед, и он увидел маленький детский флажок, один из тех, с которыми ребятишки ходят по улицам в дни революционных праздников. К флажку была приколота записка, написанная карандашом. В ней мать сообщала, что с этим флажком ее сынишка ходил Первого мая с отцом на демонстрацию, махал им товарищу Сталину, и вот теперь он положил его на гроб Сталину…

Против мавзолея с новой появившейся на нем надписью:

ЛЕНИН

СТАЛИН

— стояла группа женщин, очевидно, случайно встретившихся здесь, у мавзолея. Но они разговаривали, как близкие знакомые, делясь друг с другом пережитым за эти дни. Одна из них только что приехала с Дальнего Востока. Она рассказывала, как в момент похорон поезд остановился среди чистого поля и как, разрывая окружающую тишину, пять минут гудел гудок и люди стояли среди вагонных полок и думали о том же, о чем думали и здесь, в Москве…

Друзья долго бродили среди сплошного людского моря, заполнившего Красную площадь, и уже совсем поздно стали расходиться по домам. И тут, по пути домой, Сухоручко вдруг заявил Борису:

— А все-таки, Боря, плохой ты товарищ.

— Это почему же? — удивился Борис.

— А ты подумай… — неопределенно ответил Сухоручко, но не выдержал этого тона. — Сейчас ребята в комсомол вступают. На каждой перемене об этом по радио говорят, в школьной газете пишут. А я?.. Эх, ты! — Сухоручко неожиданно обозлился. — Ты что ж думаешь? Думаешь, Сухоручко не человек и до него ничего не доходит?

— Нет, почему же! — Борис даже растерялся. — И совсем я так не думаю. Но…

Борис понял, о чем опять завел речь Сухоручко, но он понимал сейчас и другое: звание комсомольца, как и звание члена партии, должно быть теперь особенно высоким и особенно чистым, а Сухоручко… Нет! Не о снижении требовательности сейчас может быть речь. При чем здесь «хороший товарищ», «плохой товарищ»? Здесь совсем другое дело!

Борис не хотел лишний раз обижать Сухоручко и не сказал всего этого прямо.

— Не знаю, Эдька! Поговори с другими. Может быть, комсомольское собрание иначе рассудит, а я…

— А зачем мне другие? — поняв его, ответил Сухоручко. — Я с тобой хотел говорить. Потому что ты… В общему ты малый хороший, и я тебе верю. Ну ладно, Боря, все это в порядке вещей, и я на тебя не в обиде. А только ты попомни! Я из института принесу тебе комсомольский билет и покажу. Попомни ты это!

— А ты не пугай! Ты приноси, — широко и искренне улыбнулся Борис, хлопнув Сухоручко по плечу. — Только знаешь что, Эдька? Если берешься — берись. И сразу! Не раздумывай. Как придешь в институт, возьми себя в руки и держи, не выпускай.

* * *

Жизнь давно приучила Полину Антоновну смотреть на быстрый бег времени спокойным взглядом: живи, работай, пока есть силы, и не думай о том, что всему бывает конец.

В минуты раздумий жизнь представлялась ей дальней, бесконечной доро́гой. Гудит локомотив, несутся вагоны, сходят на остановках одни люди, входят другие; точно шпалы, сливающиеся под колесами в сплошную ленту, мелькают быстротекущие дни; размеренно, как телеграфные столбы за окном, проходят годы; подобно кустам, деревьям, целым лесам и оврагам, попадающимся в пути, проплывают большие и малые события. И только отдаленные горы долго-долго громоздятся на горизонте, незыблемые, как сама вечность. Но нет ничего незыблемого на свете. Локомотив жизни несется дальше, уплывают горы, на их место появляются другие и снова уплывают. А локомотив несется и несется, из года в год, из эпохи в эпоху. Гудит и несется!..

И сейчас Полина Антоновна видит: ничто не может остановить поезда жизни, — он идет и идет своим неизменным маршрутом…

Все так же светит солнце, все так же непрерывным потоком мчатся машины, перевозя все необходимое для жизни народа; все так же гудят гудки по утрам и народ идет на работу; на щитах для афиш, заклеенных в дни траура белой бумагой, опять появились афиши; послышался девичий смех на улице, и детвора на обогретых солнышком тротуарах играет в свои шумные игры…

И в классе… Пережитое в последнее время постепенно уступало место обычному, нормальному ходу вещей — ребята учились, шалили, продолжали дружить с девочками, вместо отмененного по случаю траура вечера, посвященного 8 марта, думали о другом, под каким-нибудь новым предлогом. Начинали поговаривать о подготовке к Первому мая, об экзаменах, — жизнь шла своим путем.

Вася Трошкин сделал на математическом кружке довольно обстоятельный доклад: «Элементы теории вероятностей». Полина Антоновна считала Васю малоспособным к теоретическому мышлению и не могла не порадоваться тому волевому усилию, которое пришлось ему делать, готовясь к такому докладу. Феликс Крылов так же неожиданно принес обширнейшие тезисы доклада «Основные принципы критики и самокритики с точки зрения марксистско-ленинского учения». Борис Костров предложил связаться с Антифашистским комитетом советской молодежи и организовать вечер встречи с молодежью зарубежных стран. Каждый делал для себя какие-то выводы из пережитого — и шел дальше.

И совсем неожиданные выводы для себя сделал Игорь Воронов.

К Полине Антоновне пришла его мать. Всегда очень бодрая, уравновешенная, полная того тихого, не бьющего в глаза, но стойкого оптимизма, которым отличаются люди, много испытавшие в жизни, она была теперь очень расстроена.

— Полина Антоновна! Знаете, что мой упрямец надумал? Не хочет дальше учиться!

— Как не хочет учиться? — не поняла Полина Антоновна.

— После школы, говорит, прямо работать пойду.

— Интересно!.. Но ведь он идет на медаль.

— Ну в том-то и дело-то!.. А он говорит: буду работать, тебе помогать.

— Ах, вот в чем дело! — поняла наконец Полина Антоновна. — Тогда все может статься. Вы знаете, помощь вам — его старая, кажется еще детская, идея.

— Была детская, а теперь вот по-взрослому поворачивается, — удрученно проговорила Клавдия Петровна. — Это он все в пику сестре. Вы понимаете, что у нас сейчас в доме делается, ума не приложу. Родные брат-сестра, а точно от разных отцов-матерей, и никак я их не могу помирить. «Ты, говорит, не помощница маме, ты из нее только соки сосешь, значит я должен помогать!» — «Да в чем мне помогать? — говорю я ему. — Или я без твоей помощи не проживу, Славика не выращу? Глупый!» А он вбил себе в голову! Да я не то что Славика, я и его доучить могу. Силы у меня еще, слава богу, есть, хватит! Я ему и говорю: «Учись, не думай ни о чем! Что ж ты, говорю, на полдороге останавливаешься, недоучкой хочешь быть?»

— А он?

— Да у него на все свои ответы есть: я недоучкой, говорит, быть не собираюсь, я учиться потом буду и свое возьму. Какой-то инженер на заводе, видите ли, им о себе рассказывал — в войну мальчишкой пошел на завод, работал, учился, кончил техникум, стал конструктором, изобрел что-то, а потом в вуз поступил. Вот и Игорь такие же планы строит. И ничего я с ним не могу поделать. Сначала думала — он это в шутку…

— Да нет, он шутить не любит! — заметила Полина Антоновна.

— То-то меня и беспокойство берет! — сказала Клавдия Петровна. — На хорошее дело воля — хорошо, а на плохое — лучше бы ее не было!

— Помилуйте! А чем же это плохое дело? — удивилась Полина Антоновна.

— Да что вы, Полина Антоновна! Да что ж тут хорошего? В этом вся цель моей жизни — чтобы детям образование дать. И я вас очень прошу: уговорите вы его! Он вас послушается.

— Вы меня простите, Клавдия Петровна, но вы ставите меня в очень трудное положение, — созналась Полина Антоновна. — Трудно уговаривать в том, в чем сама не убеждена.

— Да нет уж, Полина Антоновна, вы мне помогите! — Клавдия Петровна даже схватила ее за руку. — Мы об этом с покойным мужем, бывало, размечтаемся, а я его волю хочу выполнить. Он и сам у меня на месте не стоял, все вверх тянулся, книжки читал, и образование для него было все! У образованного человека, говорил он бывало, вся жизнь другая. Если человек развитой, у него и интересы другие, он и жизнь иначе понимает, смысл жизни у него правильный, и общество у него интересное. Так как же я перед ним, перед его памятью ответ держать буду? Я и Игорьку говорю… Ты, говорю, о заработке не думай. Бывает, говорю, и без образования, а вон как зарабатывают. Дело не в этом! Главное — чтобы жизнь настоящую прожить, вот в чем главное!

— Помилуйте! — возразила опять Полина Антоновна. — А разве на производстве нельзя прожить настоящую жизнь?

— Так это что ж?.. — решительно, даже со злостью заявила Клавдия Петровна. — То говорили: вперед и вперед. А моему сыну что ж — стремиться не нужно? Вы как хотите, а нет на это моего согласия!

Положение было действительно трудное. Полина Антоновна понимала состояние матери, ответственной за мечты погибшего мужа. И в то же время она в чем-то была с нею не согласна. Понятно, что не всем же идти в институты. Недавно она встретила свою бывшую ученицу из одного еще довоенного выпуска, которая теперь была мастером на карандашной фабрике. Сначала работала обыкновенной работницей, а теперь стала мастером. И довольна! И ничего в этом зазорного нет. Но, откровению говоря, такого ученика, как Игорь, ей было жалко.

Оставалось выяснить только одно — мотивировки. Что это — легкомысленное ребячество или продуманное решение? Выяснить это можно было только у Игоря.

Но разговор с Игорем долго не получался. Он насупился, считая это, очевидно, настолько своим или настолько решенным делом, что всякое вмешательство в него, на его взгляд, было совершенно ненужным и лишним.

— Я вас понимаю, — говорила Полина Антоновна. — Стремление помочь маме — законное, хорошее стремление. Об этом не может быть и спора. Но не находите вы, Игорь, что оно слишком узко?

— Нет, не нахожу! — коротко и суховато ответил Игорь.

— И то, что человек должен ставить более широкие и более, так сказать, общественные цели…

— А разве стремление работать — это не общественная цель? — даже не дослушав, прервал ее Игорь.

— Вы меня ловите на неудачном слове?

— Зачем ловить? — сдержанно ответил Игорь. — Я по существу!

— Всякая работа у нас, конечно, имеет общественное значение. В этом вы правы, — продолжала Полина Антоновна. — Но человек должен стремиться дать обществу максимум пользы, максимум того, на что он способен.

— А разве, работая у станка, нельзя приносить максимум пользы?

— А если этот максимум повышается от повышения образования?

— Но разве, работая у станка, нельзя повысить образование? — Игорь смотрел на Полину Антоновну своим строгим, даже как будто недобрым взглядом.

Полина Антоновна начинала понимать, что это уже не полудетское стремление просто помочь матери. Перед нею вырастала целая система упрямых «а разве?», причем за каждым из этих вопросов стояло совершенно непоколебимое, очевидно, убеждение. Но самое главное было в том, что на эти «а разве?» почти нечего было возразить.

Полина Антоновна почувствовала всю шаткость своего положения и уже пожалела, что взялась за такую фальшивую миссию. А Игорь, точно поняв это, решительно и откровенно высказал все.

— Вы, вероятно, думаете, что это я так, по глупости! Правда, помочь маме я давно мечтаю. Она у меня большая труженица. И учусь я так хорошо только потому, что я всегда удерживаю себя от плохого. Как же я могу быть плохим и плохо учиться, когда мама у меня такая хорошая, когда она так много и так хорошо работает? Мне стыдно! Первого мая в прошлом году портрет ее на улице был выставлен в витрине лучших людей района. За стеклом! Вот она у меня какая! Огорчать я ее не могу, а помочь ей мне хочется.

— Очень хорошо! — согласилась Полина Антоновна. — Я и говорю: ничего в этом плохого нет.

— И с общественной точки зрения тоже нет! — все так же сдержанно, но убежденно продолжал Игорь. — Девятнадцатый съезд партии что решил? У нас будет обязательное десятилетнее образование. Значит, у нас весь рабочий класс, весь народ со средним образованием будет! А разве все в вуз могут идти? Значит, кому-то и со средним образованием у станка стоять нужно. А почему же я не могу? Рабочий с аттестатом зрелости — чем плохо? Может быть, через пять лет будет считаться самым обычным делом из десятилетки на производство пойти. А я сейчас пойду.

Да, это, конечно, не детское желание. И неизвестно еще, чего здесь больше — стремления скорее помочь матери или своеобразной попытки так же скорее и непосредственнее отозваться на новый этап в развитии народа.

А Игорь, чтобы рассеять сомнения, которые он предполагал у Полины Антоновны, продолжал развивать перед нею план своей жизни.

— А потом — просто интересно. Когда из твоих рук готовая вещь выходит, интересно! Вот я на стройке работал, на заводе был… Вообще вещи, продукты, все, что нужно людям… И если это ты делаешь, разве это не интересно? А для себя?.. Тут, Полина Антоновна, все от себя зависит. Другой и высшее образование получит, а все равно в чиновника превращается. А если с душой у станка работать, — все можно. И открытие сделать, и лауреатом стать, и книгу написать. Все можно!

Ну что на это было сказать, когда у нас действительно «все можно»?

— А тогда, Игорь, желаю вам всяких успехов! — и Полина Антоновна от всей души протянула ему руку.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вечер подходил к концу. Гостями были два студента — румын и кореец, приехавшие в Москву получить образование, и физкультурник албанец. От учеников школы их приветствовал Кожин, секретарь комитета комсомола. Вечер был с речами, с цветами, с большим президиумом, но все это было обычным. Приподнятое настроение стихийно вылилось в заключительном, очень искреннем и мощном порыве — все встали, Кожин запел, и весь зал сразу же подхватил боевой гимн молодости:

Песню дружбы запевает молодежь,

Молодежь, молодежь!

Эту песню не задушишь, не убьешь,

Не убьешь, не убьешь!

Это было даже неожиданно — так дружно, так горячо грянула вдруг песня под сводами актового зала. Ярким светом отозвалась она в сотнях возбужденных, сияющих глаз — и мальчиков и приглашенных на вечер девочек. Глядя из президиума в зал, вслушиваясь в боевые ритмы музыки, Борис представлял себе, что звуки этой же песни звучали в Вене и Будапеште, в Варшаве и Берлине, на всех международных конгрессах, фестивалях, звучат, может быть, и сейчас на каком-нибудь митинге в Нью-Йорке, в Лондоне, в Бомбее. И он, Борис, включает свой голос в эту не знающую границ перекличку.

Очевидно, это настроение захватило и взрослых — директора, Полину Антоновну, других учителей, присутствовавших на вечере, — да и не могло не захватить. Может быть, результатом этого и было решение, от которого до самого последнего момента воздерживался Алексей Дмитриевич — он позволил потанцевать.

Эта весть, торжественно объявленная Кожиным при закрытии вечера, еще больше подняла общее настроение: раздались аплодисменты, и тут же послышался шум раздвигаемых в стороны стульев.

Борис тоже был рад танцам. Он не очень увлекался ими, но потанцевать любил. А сегодня тем более: настроение было хорошее, хотелось повеселиться.

Жалко было одно: ему хотелось быть с Таней, и танцевать ему хотелось бы с Таней, но, верный принятому решению, он держался от нее в стороне. Поэтому и в танцах — протанцевав с нею вальс, он постеснялся пригласить ее на другой, пригласил Майю Емшанову. Но, танцуя с Майей, он ни на одну минуту не выпускал из виду Таню: где она, что делает и с кем танцует?

Таня сначала немного потанцевала с Людой Горовой, потом села и до конца танца просидела на месте. Потом она сама пригласила Валю Баталина на краковяк. Валя танцевал смешно, неуклюже, хотя и очень старался. После этого Таню пригласил Прянишников, из десятого «А», пригласил — и точно прилип! Один за другим несколько раз она танцевала с ним, разговаривала, чему-то смеялась. Борису стало не по себе. Настроение испортилось.

Потом Таня исчезла, и Борис испугался: он решил, что она ушла домой и Прянишников пошел ее провожать. Но испуг скоро сменился радостью — Прянишников был здесь. Его глаза беспокойно бегали по сторонам, явно выглядывая Таню. Теперь Борис решил уже не валять дурака, и как только Таня появилась, он пригласил ее.

Это был предпоследний танец, после него — заключительный вальс и марш. Все кончилось! Нужно решать — кого же идти провожать? На душе было беспокойно, смутно. Таня к тому же опять исчезла. Оделась и ушла. Когда? С кем? Борис не заметил этого и страшно ругал себя. Он решил не провожать никого.

Получив пальто, Борис увидел Прянишникова — тот стоял в очереди еще за Валей Баталиным, кстати сказать, почему-то очень скучным. Но раздумывать было некогда. Одевшись, Борис выскочил на улицу и оглянулся кругом — Тани не было. Он прошел несколько шагов и встрепенулся — Таня!

Она стояла под фонарем в своей вязаной шапочке вишневого цвета, да и сама румяная, похожая на вишенку, и кого-то ждала.

«Неужели Прянишникова?» — пронеслось в голове у Бориса.

Он подошел к ней и с независимым, равнодушным видом спросил:

— Ты что — идешь?

— Иду! — ответила Таня — ответила так просто и естественно, будто она его именно и ждала.

И точно ничего между ними не было, точно он не «валял дурака», как Борис называл теперь свое осторожное поведение по отношению к Тане, точно они всегда были самыми хорошими, близкими друзьями. Они шли, говорили о вечере, о выступавшем на нем корейце, о том, какой он маленький и худенький и какой огонь горит у него в глазах. В разговоре Таня упомянула и о Прянишникове, упомянула тоже очень просто и естественно, что он очень смешной и с ним весело. У Бориса опять заскребло было на сердце, и он, воспользовавшись случаем, когда Таню нужно было поддержать, взял ее под руку и уже больше не отпускал ее.

Заговорили о своих школьных делах. Таня рассказала о последнем столкновении с Юлей Жоховой, которая прогуляла, а потом стала разные истории придумывать: болела, ездила к профессору, ну, не к профессору — к тете.

— И о чем думает человек — неизвестно! Время подходит, итог подводить надо, а итога нет. Считает себя девицей-красавицей, а выйдет отвечать, уставится в потолок пустыми глазами — всю красоту сразу как рукой снимет. Рассуждает так: у меня двойка по-русскому, я ее все равно не исправлю, а раз не исправлю, я никуда не поступлю, а раз не поступлю — нечего и стараться!

— Целое умозаключение, — сказал, смеясь, Борис.

— Целое умозаключение, — согласилась Таня. — А у самой одни танцы в голове, на переменах и то разучивает новые па с такими же, как она. Или станут в ряд, вдоль стенки, и сравнивают — у кого ноги красивее. Выставка! Одним словом, ветерок во все стороны и — мальчики.

— И мальчики? — переспросил Борис.

— А ты что — не знаешь? Только и слышно: он, он, он. Он стоял на углу… Он оглянулся… Он уже курит! А уж если идет с кем-нибудь, так у нее на лице, как на вывеске, написано: «Ах, какое счастье! Я с мальчиком иду!» Она, как помню ее, всегда увлекалась, с шестого класса, — вечные поиски «его». То это высокий, чернобровый, черноокий, взятый напрокат из какого-нибудь допотопного романа, то — голубоглазый, с длинными, как у девушки, ресницами. Даже смешно! Впрочем, ты не думай, что я сплетничаю! — спохватилась Таня. — Это я только тебе!.. По-дружески!

Подчеркнула ли Таня это последнее слово «по-дружески», или так Борису показалось, но всю болтовню насчет Юли Жоховой он принял действительно как какую-то особенную, дружескую откровенность. Такой же откровенностью показались ему и рассказы Тани о своих домашних делах — о матери, об отце, о брате, который учится играть на скрипке, которого она очень любит и с которым иногда дерется — шутя, конечно, от избытка сил! И все, о чем бы ни говорила Таня, окрашивалось для Бориса в какие-то особенные тона, особенные цвета, исполненные скрытого, подразумевающегося, очень тонкого и сокровенного смысла, отчего сердце начинало приятно ныть.

Уже давно они прошли дом, в котором жила Таня, свернули за угол, за другой, за третий, шли какими-то переулками. Из-за крыш домов на них иногда поглядывала луна, но они не замечали ее и, кажется, вообще уже ничего не замечали из того, что окружало их. В большом городе они были только вдвоем, и разговаривали они уже не только словами, но и взглядами, интонациями голоса. Потом Таня одним пальцем тронула его руку и сказала:

— Мне пора!.. Пойдем!

Она сказала это тихо, почти шепотом, и Борис в этом тоже увидел свой особый смысл — то самое, что переживал и он: не хочется, но нужно! Нужно, но очень не хочется!

Они повернули назад, и Таня высвободила свою руку. Они шли рядом, как чужие, молчали, как чужие, но молчание это было обманчиво, потому что каждый переживал то, что не укладывалось ни в какие слова. Таня остановилась на углу, в тени дома, и протянула руку.

— Дальше не провожай! Не нужно! — прошептала она.

И тогда случилось неожиданное: Борис обнял ее и поцеловал. Он сам не знал, как это вышло. Он видел только ее закрытые глаза на милом лице и безжизненно опущенные руки. И — убежал. Не оглянулся. Куда он шел, зачем — ему не было до этого никакого дела. Точно неведомая сила несла его по глухим вечерним переулкам, заставляя куда-то свертывать, кому-то уступать дорогу — и идти, идти, идти. В душе его пели птицы, звучали целые симфонии — и вдруг их прорезал неожиданно родившийся вопрос: «А что, если она обиделась?»

И сразу все померкло. Конечно, обиделась! Да разве может такая девушка не обидеться? Облапил, как медведь, и убежал! И эти безжизненно опущенные руки…

«Конечно же!.. Она смотрела на меня, как на друга, она говорила со мной, как с другом. А я что сделал? Какой же это друг? У нее и руки опустились. Что я наделал?..»

Он вышел на какую-то улицу и оглянулся, не зная — где он? Куда вынесла его неведомая сила?

* * *

Женя Волгин не мог отказать Полине Антоновне в ее просьбе и за время ее болезни провел несколько занятий с математическим кружком.

На этих-то занятиях и подружился с ним Валя Баталин. Ему нравился Женя, нравилось увлечение, с которым тот мог часами рассказывать о математике, физике, нравилась взволнованность Жени, торопливость, за которой чувствовалась жадная, бьющая ключом мысль. Они встречались с ним или в сквере на Девичьем Поле, или шли на набережную Москвы-реки, или просто ходили по улицам, и Женя рассказывал Вале обо всем, что он узнавал в университете. Сначала он рассказывал обстоятельно, понятно, затем постепенно увлекался и забывал, что его собеседник на пять лет моложе. Говорил он быстро, громко, горячо, жестикулируя при этом, и прохожие часто обращали на него внимание.

Вале все это было приятно. Но главное было, конечно, не в этом. Главное было в том предчувствии новой жизни, которое рождалось у Вали, когда он слушал рассказы Жени. Валя улавливал в них новый для себя «университетский дух», далекий от привычного школьного, — такой широкий и увлекательный.

Дружба с Женей послужила толчком для нового поворота в его жизни — поворота, который он, по установившейся привычке, отразил в своем дневнике. Он взял ручку и написал:

«Женя разворошил мою душу. Хочется разобраться».

Написал и задумался. Перед его глазами всплыло теперь уже далекое, кажется, прошлое: «людишки», иероглифы, восьмой класс и увлечение математикой, геометрия Лобачевского, «своя аксиоматика». Вот перед ним четвертушка бумаги, с которой он когда-то попался Полине Антоновне: «геометрия цветов». С улыбкой глядит он теперь на это ребячество, силясь понять смысл своих собственных «аксиом» с «двуцветами» и «трехцветами», и с той же улыбкой выводит поверх всех формул заключающее слово «чепуха». Хотел разорвать, но подумал и опять положил в свою клеенчатую тетрадь: конечно, это путаница и бред, но, кто знает, может быть, придет время и из этих ребяческих попыток создать что-то непременно свое и непременно самостоятельное вырастет что-нибудь и серьезнее. Кто знает?..

«Вообще в моем увлечении математикой тогда было много детского, но в то же время очень искреннего, и мне жаль, что потом оно у меня как-то заглохло, — писал Валя. — Она мне очень много дала, она развила во мне логику мышления. Я тогда увлекался философствованием, мучился разными «мировыми» вопросами и, глядя сверху, хотел все объять и понять. Ничего не читая по философии, я думал, что это — философия, и смело брался судить обо всем. Не зная до этого настоящей жизни, ведя замкнутое и одинокое существование я в восьмом классе точно очнулся от сна и встал перед лицом трудностей и волнений бытия на белом свете. Естественная задача, которая встает перед человеком, начинающим жить, — познать людей, познать жизнь, а познав, найти свое место в ней. Человек, вынужденный с первых своих шагов бороться за жизнь, не имеет обычно времени на изучение и формулирование этой задачи — он решает ее вслепую, непосредственно, в процессе преодоления трудностей.

Я же начал с формулирования. Передо мною очень неясно маячила моя жизненная задача. И я, конечно, не знал, как сформулировать ее. Я решил, что нужно найти конечную цель — конечную мечту человека вообще.

Известную роль в этом сыграла математика. Ведь математика логически построена на аксиомах. И в жизни я тоже стал искать такие аксиомы, на которых все построено, — логические основы, из которых все явления жизни должны исходить, объясняться и доказываться, как теоремы. Тогда ясной станет цель жизни, а уже исходя из нее, можно так же логически наметить и весь жизненный путь человека. Какова же эта цель? Наверное, это та цель, которую ставит себе человек, его, по моей философии того времени, «натура». Но, прислушиваясь к себе, я обнаружил, что ей, моей «натуре», вдруг захотелось учиться танцевать, познакомиться с девочками, любить их, вернее — быть любимым.

Действительность оказалась куда сложнее всех моих аксиом!

В то же время жизнь в классе не давала углубляться в себя, шевелила, толкала, заставляла по-новому на все смотреть. Я вдруг оказался в активе класса и стал думать уже не о своей только персоне, но и о классе, о коллективе, и не просто потому, что «приходилось», а я уже почему-то не мог об этом не думать. Вот какие случаются превращения в жизни!

А вот еще одно превращение — музыка. Когда-то я ничего не смог ответить на вопрос Сонечки о Листе. Потом — гитара, аккордеон, на котором, кстати, я сейчас разучиваю «Турецкий марш» Моцарта. Но теперь я разочаровался и в аккордеоне. Настоящую музыку я почувствовал, когда услышал в консерватории Девятую симфонию Бетховена. После этой музыки хотелось совершить что-то такое, что никому не под силу. Я стал ходить по концертам, слушал Баха, Чайковского. Вот теперь я с удовольствием поговорил бы с Сонечкой.

И — Горький!.. Когда мы его изучали в этом году, когда я в связи с этим читал его, мне он очень понравился, в нем я нашел много волнующего. Один раз мне пришло в голову: не потому ли он мне нравится, что все говорят о нем, все хвалят? Нет, я чувствую Горького всей душой, без фальши. Читая его произведения, видишь такую могучую, красивую, хотя и не во всем понятную мне жизнь людей, что сам невольно воодушевляешься, очищаешься от всех своих недостатков и пороков, от всего мелкого и ничтожного, что грязнит душу, и чувствуешь себя настоящим человеком.

Все это отвлекало меня от математики. Но это была явная неблагодарность с моей стороны по отношению к ней. Она приучила меня к анализу, научила мыслить, разбираться в причинах и следствиях. Она мне помогла даже в литературе — там ведь тоже нужен анализ! Математика помогла мне и в общественной работе. Как редактору газеты, мне нужно было разбираться в причинах и первопричинах не математических уже идей, а явлений жизни — кто и почему то-то и то-то сделал? Кто и почему так себя ведет?

С другой стороны, работа в газете, участие в жизни класса помогли мне и в решении моих «философских» вопросов. И вот у меня постепенно стало намечаться нечто вроде подлинной «первопричины», основного принципа жизни: труд и коллектив. В значении их я убедился теперь на собственной шкуре.

Личное во мне занимало раньше очень много места, и в то же время личная жизнь была серенькой и неинтересной. И меня мучил вопрос: зачем жить? Отыскивая на него ответ, я даже приходил к мысли, что жить незачем, — скучно! Я смотрел на себя извне и бичевал себя за физические недостатки, доставшиеся мне от природы, разные мелкие невзгоды в личной жизни я очень близко принимал к сердцу и тяжело их переживал. Школа, коллектив, советская литература и особенно Горький помогли мне выйти из этой трясины.

Вопрос о смысле жизни стал потихонечку переворачиваться с головы на ноги. И я делаю вывод: нужно жить общественной жизнью, а не замыкаться в себе, и ценность человека определяется в конечном счете тем, что человек сделал для общества.

Вспоминаются мне и слова Калинина, которого я прочитал по совету Бориса: в жизни нужно иметь что-то основное, стоящее выше мелкого, личного, и этому нужно посвятить жизнь. И вот я избираю своей целью продолжать изучение математики, физики, теперь уже серьезно. В восьмом классе была сплошная романтика — от Лобачевского до атомной бомбы! Романтично, увлекательно и модно. Атом! Бомба! Теперь я ближе познакомился с философскими вопросами и уже всерьез заинтересовался ими.

Вот я и нашел твердую линию для своей душевной жизни. У меня теперь есть сильное оружие, которым я буду поражать все мои слабости: мою меланхолию, мою неудовлетворенность собой, самобичевание — все, что было вызвано отсутствием чего-то определенного в моей жизни.

Я оставляю свои внутренние противоречия, глупую любовь свою я затолкаю в самый отдаленный угол души и не хочу об этом ничего знать. Жизнь передо мною открыта, ясна: жить нужно не собою, а всем. Живет только тот, кто борется».

Валя писал это искренне и так же искренне хотел оставить свои «противоречия» позади, за пределами своей жизни. Но «противоречия» не хотели оставлять его. Когда он долго не видел Таню, он действительно старался ее забыть, «затолкать в самый отдаленный угол души», но каждая новая встреча с нею вытаскивала из этого угла мысли о ней, а вместе с ними и все остальные его «противоречия».

«Таня написала в газету очень интересную заметку о работе физиологического кружка при университете, где она, оказывается, работает. И после школы она собирается идти на биологический факультет. Вообще, кажется, это очень глубокая девочка, и мне хочется ее узнать поближе. Но — боюсь! Сейчас сна является для меня светлым идеалом, самой чистотой, красотой и умом, и я боюсь потерять ее. А ну-ка окажется, что она не та, ну-ка получится, как с «живописным созданием», с Юлей?»

«…Может ли Таня любить меня? Может ли Таня любить кого-нибудь еще? И — за что? Одно время мне казалось, что у нее что-то начинается с Борисом. Но нет — показалось! Борис не уделяет ей особого внимания. Она тоже. Нет! Такая девушка может любить только кого-нибудь особенного!»

«…Был вечер, встреча с представителями зарубежной молодежи. После вечера — танцы. Я танцевал мало, боялся приглашать: ну-ка откажут! Вдруг ко мне подошла Таня и пригласила танцевать. Это очень приятно, когда девушка сама тебя приглашает. А тут — особенно! Я ничего не видел и не слышал, кроме музыки и ее. Я не разговаривал с ней — не хотелось, я только чувствовал ее, я наслаждался.

Потом к ней прилип Прянишников из десятого «А», и она танцевала с ним почти все время. Что ей дался Прянишников? Внешность у него приличная, но в разговоре держится несерьезных тем, глуповат.

И она чему-то смеется, веселая. Неужели и Тане нужна только внешность? Неужели и она «обычная»?

Вышел в коридор, сел на скамейку. Противно!

Вдруг — Таня.

— А ты что же сидишь?

— Так. Настроение неважное! — ответил я, стараясь тоном подчеркнуть то, отчего у меня такое настроение.

— А плохое настроение — это эгоизм! — ответила Таня и ушла.

Вот и понимай! «И кто ее знает, на что намекает?»

После вечера очень хотелось посмотреть, с кем она пойдет домой, кто ее будет провожать. Не заметил, упустил. Долго ходил по Москве один. Думал о своем.

Хуже всего то, что не с кем поделиться и ни с кем нельзя поделиться, даже с Борисом. Любовь — это очень нежное, робкое чувство, и очень нехорошо, если в ней начинают копаться посторонние. Даже друзья!

Таня! Таня!

Я уверен, что она не будет, не может быть «моей». Но окончательно потерять ее — больно. Пусть она не для меня, но все же это огонек в моей душе. Пусть бессмысленно, но я стремлюсь к ней, я чувствую прилив энергии, подъем сил, я даже лучше учусь. Во имя ее!

Ведь так приятно иметь в душе теплый уголок. Любовь, даже неразделенная, — счастье!

Пришел домой поздно, занялся газетой, подготовил ее к выпуску.

Когда же увижу Таню снова?.. Нет! Прочь от меня! Спать!»

* * *

— Тебе бы, отец, с Бориской поговорить!..

— А что?

— Да что-то рубашки стал часто менять! — присаживаясь рядом с мужем, сказала Ольга Климовна.

— Рубашки? — переспросил Федор Петрович, откладывая в сторону газету.

— Да. Раньше, бывало, он на это никакого внимания не обращал, а теперь — давно ли у нас баня-то была, а нынче опять спрашивает.

— Дала?

— Дала.

— Ну, правильно!.. Давно замечаешь-то?

— Не сказать, что давно, а… замечаю! И о носках у меня разговор с ним был. Носки запросил — в клетку.

— Д-да-а… — неопределенно протянул Федор Петрович. — Доглядывай!

— Доглядывай!.. — недовольно повторила Ольга Климовна. — Парень не девка. С дочерью я бы поговорила, а с сыном…

— Да-а!.. — Федор Петрович задумался. — А как об этом заговоришь-то? Дело тонкое!

— Главное — не вовремя! — не отвечая на его мысли, сказала Ольга Климовна. — Тут самые экзамены подходят, а он…

— Да это не по расписанию делается!.. А так, конечно, не вовремя!

По-разному пробовал подходить к этому делу Федор Петрович.

— Что это, брат, ты смотришь в книгу, а видишь, пожалуй, фигу?

— Да нет… Это я так… Я повторяю… в уме…

— То-то!

—…А с чего это у тебя тройка-то вдруг выскочила? Давно не было. Учился-учился, все хорошо было — и вдруг тройка!

— Да так получилось!..

— Смотри!

—…А что это, я гляжу, у вас собрания за последнее время зачастили? Перед экзаменами-то надо бы пореже, а они чаще стали.

Приходилось объяснить, почему неожиданно в самом деле выскочила тройка по истории и почему собрания стали чаще… Борис не мог понять: случайные это разговоры или отец о чем-то начинает догадываться? Больше же всего поражало его то, что отец все угадывал. Борис действительно в тот момент смотрел в книгу, а видел… Со страниц учебника литературы ему в это время улыбалось лицо Тани, такое же милое и родное, как при последней встрече. И тройка по истории… Она, конечно, не просто так получилась — Борис это хорошо понимал. И насчет собраний отец очень метко подметил, даже до удивления!

А тут, как нарочно, по радио передают румынскую народную песню:

Как расстанусь я с тобой,

Все вдруг станет пусто,

Без тебя — и дом пустой

И на сердце грустно…

Истома одна!

Примерно такими же переживаниями делилась с ним при свиданиях и Таня — что из головы почти никогда не уходит мысль: «Когда увидимся снова? Скорей бы!»

— А сейчас собираюсь к тебе, мама посмотрела на меня и говорит: «Смотри не опоздай!» — «Куда?» — спрашиваю. «Да куда идешь-то!» И улыбнулась. И так улыбнулась, точно ей все-все давно известно. Неужели известно? А?.. Я так покраснела, прямо не знаю! А мне так стыдно, что приходится врать!

Они вместе подумали и вместе решили: нельзя, чтобы любовь мешала работе.

«Говорят, что любовь отражается на учебе, — убеждал себя Борис. — Почему? Должно быть наоборот. «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». И если я по-настоящему люблю, то и я интересуюсь ее успехами и она моими. Я должен работать еще лучше, чем прежде, и у меня должно быть такое чувство, точно она следит за моей работой. Так как же я могу учиться хуже?»

Таня в разговоре с ним вспомнила слова Чернышевского:

«Только тот любит, кто помогает любимому человеку возвышаться до независимости. Только тот любит, у кого светлеет мысль и укрепляется от любви».

Прямо ни с ним, ни с ней родители так и не поговорили — дело действительно тонкое! Но по намекам, по взглядам, улыбкам родителей было ясно: ими понято все и понято как нужно. А они своими внутренними, почти уже окрепшими силами тоже находили правильные пути в решениях возникших перед ними вопросов.

Любовь — это сила в жизни, хорошая, верная любовь — источник радости, подвигами счастья. Без нее тускла самая содержательная жизнь. Но ошибается тот, кто разменивает ее на мелкую монету легких увлечений. Любовь должна возвышать людей, вдохновлять их на деятельность, на труд, на борьбу. Человек, который видит в любви только забаву, никогда не познает чувства настоящей любви, такой, которая делает и жизнь и людей прекрасными.

Это еще не было их убеждением, но они так чувствовали, и, не зная, как нужно им теперь жить и что делать, они постановили самое простое и, казалось им, самое главное — не целоваться. Пока не сдадим все экзамены — не целоваться! И не гулять по темным переулкам!.. Что-то еще намечали они себе — такое же наивное и важное, чтобы сохранить свою любовь такой, какой она должна быть. Таня подарила Борису книжку «Строительное черчение». Он тоже ходил по книжным магазинам и высматривал, какой бы книгой по биологии ответить на этот жест трогательного внимания и умной заботы. Они стали присматриваться к жизни, и то, что видели, примерять к себе и делать из этого свои выводы:

— Любить — это не значит быть вместе, это значит — идти вместе. Да?

Прищуренные глаза Тани смотрели на него прямо, как бы стремясь проникнуть в его потаенное, но ничего потаенного не было — Борис так же искренне и прямо говорил: «Конечно, да! Конечно, идти, а не быть, — идти и стремиться!»

А иногда вдруг разболтаются о пустяках, о прошлом. Да! У них уже есть прошлое: как он сбежал от нее на катке, как она считала его грубым невежей и кто кого первый полюбил.

— А знаешь: я так и думала! — говорила Таня. — Вижу, ты то одну провожаешь, то другую, а я не верила!

— А я боялся! Когда ты с Прянишниковым танцевала, — не могу! Думаю: будь что будет, ладно! Выхожу, а тебя нет!

— А я вышла нарочно раньше и жду. Стараюсь убедить себя, что я кого-нибудь из подруг жду, чтобы вместе идти домой. Но на самом деле этого я больше всего боялась. И вдруг — ты!

— А я…

И в этих бесконечных, взволнованных «а я» заново переживались все перипетии того, как тайное делалось явным, невозможное — возможным.

И наконец — тот памятный вечер, когда все стало явным.

— Почему ты тогда убежал?

— Сам не знаю… А потом испугался!

— Чего?

— Думал — ты обиделась!

— Глупый!

— А ты не обиделась? Правда?

— Обиделась!.. Оглянулась, а тебя и след простыл. На катке убежал и тут убежал! Да ты трусишка!

Борис понимал шутку и улыбался. Он хорошо помнил свое состояние на другой день после того вечера: «То, что было, — было?» — спрашивал он себя и отвечал: «Было!» — и не знал, радоваться ему или бичевать себя. И вдруг — записка. Записка о том, что девочки предлагают мальчикам совместно просмотреть новую кинокартину, но подписана она Таней Деминой и адресована Борису. Все страхи сразу кончились, и в кино они уже сидели рядом.

Да! Целая история…

Нужно рассказать и об Ире Векшиной — пусть знает Таня обо всем. А Таня, в свою очередь, рассказывает о себе, о том, как, начитавшись книг, она в седьмом классе решила, что у нее тоже, как у всех порядочных героинь, должен быть герой.

— И выбрала я, знаешь, кого?.. Ну, такого, вроде Васи Трошкина! Он отчаянно дрался с ребятами и курил. Этим и понравился — казался настоящим мальчишкой, с характером. А потом я узнала, что он остался на второй год, и дала ему отставку. И знаешь, так смешно получилось!.. Я с серьезным видом решила с ним объясниться: «Мы с тобой больше не должны встречаться, потому что мы разные, не подходим друг к другу», ну и что-то еще в этом роде. Одним словом, как в книге! Он смотрел-смотрел на меня, потом засунул два пальца в рот, как свистнет — и был таков!

Таня рассказывает и смеется, и тоненькая жилка дрожит у нее под глазом.

То заговорит о серьезном, жизненно важном.

— Я люблю биологию, а вот кем быть — не знаю! — жалуется Таня. — Я не хочу уходить от жизни, забиваться куда-то в кабинет, мне хочется принести как можно больше пользы людям. Но кем мне быть, чтобы принести эту пользу? А если я буду просто учительницей?

— Ну и что ж?.. — говорит ей на это Борис. — Хорошей учительницей быть — разве это плохо?

— А выйдет из меня учительница? Подходит это мне или не подходит?

А то вдруг прорвется другое…

— Ты представляешь — в деревне, в лесу, зимой… Только что выпал снег, и все как в сказке! Березы стоят сквозные, точно шелком вышитые. И елки — разлапистые, мохнатые, заваленные снегом. Тряхнешь их, и он повалился глыбами. А когда все это освещается луной — ах, какая это красота! Диво! Не верится, что это есть!..

— Ты очень любишь природу?

— Очень. Особенно лес, особенно зимой! Если бы я была художницей, я нарисовала бы картину «Выпал снег».

— А такие картины есть, — заметил Борис.

— Есть. Но то, что я видела в природе, ни на одной картине я не нашла. Я еще девчонкой была, у дедушки гостила. Помню, снег выпал в одну ночь, и обильный-обильный, сразу все завалил, все преобразил. Днем после этого чуть-чуть подтаяло, а к вечеру ударил мороз. И все застыло! Около деревни у нас овраг был, глухой, заросший, а по нему шла тропка. Ах, если бы ты видел это! Ты представляешь — кустарник, заросли, и все белое, сверкающее! Да ни на какой картине это и нельзя изобразить, а изобразишь — не поверят. Ты наблюдал это? Бывает в природе такое: какой-нибудь закат или облако необыкновенной формы. Нарисуй — не поверят! Наблюдал?.

— Наблюдал! — ответил Борис, с улыбкой глядя на ее сияющие глаза.

— Что? — спросила Таня.

— Вот если нарисовать такие глаза — не поверят!

— Я с ним, можно сказать, о серьезных вещах говорю, о поэзии, а он…

Таня шутя ударила его по руке.

* * *

Валя продолжал дружить с Женей Волгиным. Они довольно часто встречались.

Однажды они встретились в воскресенье у памятника Льву Толстому на Девичьем Поле. Весна была в полном разгаре — зеленели деревья, светило солнце. Все аллеи парка кишели ребятишками, гуляющими, и уединиться было негде. Друзья сели на сорок второй номер трамвая, поехали в Фили. Пройдя через липовый парк, вышли на крутой песчаный обрыв. Внизу, делая большую излучину, текла Москва-река, налево — село с белой колокольней, направо — шлюзы начинающегося здесь канала Москва — Волга. За рекой большая луговина с какими-то домиками, на горизонте телеграфные столбы, — там, кажется, проходит железная дорога. Ширь!

Спустились к реке, сели на молодую, свежую траву.

Женя с увлечением рассказывал о колебательных функциях. Сначала, как всегда, все было ясно и хорошо. Затем пошло непонятное. А потом разговор перекинулся на общие вопросы физики, математики. Говорили об их зависимости одна от другой, взаимном влиянии, а отсюда рукой подать до философии математики и выяснения ее сущности. Женя стал развивать основные тезисы своего реферата, который он готовил для студенческого научного общества.

Этот реферат он построил в виде спора между материалистом и идеалистом, из которых первый отстаивал познаваемость мира, второй, наоборот, — его непознаваемость. В этом споре материалист теснит идеалиста, выбивая его со всех позиций, а тот, отступая перед сокрушающим его развитием наук, наконец говорит:

«Ну, хорошо! Пусть границы наших возможностей расширяются. Пусть микроб, которого не мог видеть простым глазом дикий человек, теперь, благодаря микроскопу, вырос и мы можем его наблюдать. Пусть магнитное поле, которое нельзя было ощутить ни на вкус, ни на запах, ни обжечься об него, ни уколоться, ни увидеть, ни услышать, оказывается существующим и обнаруживается опять-таки приборами. Но все же границы нашего познания есть, и лежат они в самой природе человека…»

Валя ждет, что же еще скажет воображаемый идеалист и почему он видит в природе человека границы его познания. Но вот вверху, над собою, на краю песчаного обрыва, с которого они сами только что сбежали, Валя замечает две фигуры: голубое платье девушки и коренастую фигуру молодого человека. Они стоят рядом и кажутся ему чем-то знакомыми. Вот молодой человек взял девушку за руку, она вырвалась и побежала вниз, по обрыву, к реке. Он — за ней. Вот они бегут внизу, по зеленеющей уже траве, и в их беге, в движениях видно беспечное веселье: она делает вид, что убегает, он делает вид, что не может ее поймать. Наконец он ее схватил и взял под руку. Они пошли берегом, приближаясь к Вале и Жене.

«Разве вы можете отрицать, что в природе существуют такие явления и вещи, которые человеческое сознание не может представить, — продолжает между тем свою речь идеалист, — они в принципе не представляемы. Возьмите электрон. Это частица и волна одновременно. Свойства их до того противоречивы, что их нельзя представить».

Валя слушает эту реплику идеалиста, ему очень интересно, что ответит материалист. Но те двое идут, приближаются и наконец… Да, теперь Валя совершенно ясно видит их: это Борис и Таня!

Валя делает усилие, — он совершает героическое усилие, чтобы не потерять нить мысли, чтобы выслушать и вникнуть в то, что отвечает идеалисту его непреклонный соперник.

«Пусть так! Пусть существуют вещи, не представляемые человеком. Но непредставляемое еще не значит непознаваемое. Непредставляемое можно познать. Не при помощи наглядных образов, а чисто математических формул, уравнений… Вот Леверье открыл планету Нептун, о которой никто до него не знал и которую он сам не видел. Математическими вычислениями он определил ее путь, ее положение, величину, прежде чем ее кто-либо увидел в телескоп. Но это все вещи представляемые. А вот вы говорите об электроне. Это частица и волна одновременно, — правильно! Представить этого нельзя, — правильно! Но математически описать, познать его свойства и использовать для практических целей — можно!»

А те двое шли, шли прямо на Валю. Вот они уже заметили его, кажется, узнали. Борис сделал движение, хотел вырвать руку из-под локтя Тани, но удержался, принял независимый, даже, как показалось Вале, вызывающий вид. На лице Тани скользнула улыбка — не то смущения, не то жалости. Так они прошли мимо Вали, под руку, и, проходя, поздоровались с ним.

— И ты здесь? — спросил Борис.

— Да, — ответил Валя. — Вот, с товарищем!

Они прошли, и Валя заставил себя не оглянуться им вслед, и только по мере того как затихали их шаги, в сердце его возникала боль. Но он напряг свою волю и, подавляя эту боль, задал Жене какой-то вопрос.

Женя, увлеченный своим рассказом, ничего и не заметил из того, что произошло. Он даже не остановил своей стремительной речи, стараясь как можно яснее сформулировать, чем же в конце концов разобьет материалист все ухищрения своего противника.

«Пусть даже существуют непредставляемые вещи! Пусть так! Но что такое представление? Это стремление человека воплотить свое знание в видимые и ощутимые формы. Но эта способность видеть и ощущать сложилась у человека исторически, применительно к тому, что ему нужно было в его непосредственной борьбе за существование. Она отражает его вчерашний день. Действительность шире способности человека к ощущению и представлению, свойства природы многообразнее тех норм, которыми в далеком прошлом были обусловлены эти наши способности. Они исторически ограничены, и математика их ломает. Своими формулами и уравнениями она точнейшим образом описывает такие свойства, которые никакими другими способами нельзя ни познать, ни описать, ни поставить на службу человеку. И не только свойства, но и процессы, мгновенные изменения, переход от одного к другому. «Было» — «стало», ночь закончилась — началось утро, рассвет над Москвой. Это не может изобразить художник, перед этим бессильно слово, это в какой-то мере может передать только музыка. Но только в какой-то мере. Математика выражает эти процессы точными формулами. Необычайной мощи орудие нашего познания мира, проникновения в его самые сокровенные, самые потаенные глубины — вот что такое математика!»

Валя не знал, правильно ли все, что говорил Женя, или неправильно, он не задумывался, не анализировал. Он воспринимал это живо и непосредственно и всем своим существом, как поэзию, — поэзию математики, открывающую совершенно неограниченные перспективы познания — без конца и края, «без того берега». Теперь это для него был раз и навсегда решенный вопрос: он должен готовить себя к жестокой борьбе с природой, которая скрывает свои тайны в таких глубинах, куда лишь мысль человеческая может проникнуть и раскрыть их. Он уйдет в эти глубины, он отдаст все свои силы, всю свою жизнь, чтобы раскрыть, постигнуть и поставить их на служение людям. Здесь и только здесь счастье, здесь — немеркнущие радости жизни!

Все эти мысли и чувства поднимались в душе у Вали Баталина по мере того, как Женя развивал свои тезисы и как затихала, приглушенная волей, острая боль в его сердце. Но, приглушенная, она продолжала жить и, как только Валя простился с Женей, вырвалась, забушевала. Тут были и чувства обиды, унижения, стыда и в то же время появившееся вдруг сознание своего достоинства.

«А чем я хуже?.. Чем я хуже Бориса? Она же меня не знает! Она меня совсем не знает!..»

Через минуту разум восстал против этой вспышки оскорбленного самолюбия, пытался успокоить чувства, но чувства не покорились ему, и разум со всеми его доводами, как утлая лодчонка, болтался на разыгравшихся волнах. Голубое небо… голубое платье… И эта улыбка… жалость…

Валя долго ходил по улицам Москвы. И, только когда немного успокоился, он пришел домой, достал свою заветную тетрадь в клеенчатом переплете и записал:

«Все ясно! Но всему этому я противопоставляю теперь то большое, великое, что открылось мне в рассказах Жени, что доступно и мне и что, может быть, ждет меня. Как это написано на плакате в нашем химическом кабинете: «Нести фонарь науки в неизведанные еще глубины и осветить дремлющие там сокровища» (Менделеев).

Я не осуждаю. Ни ее, ни Бориса. Я даже начинаю чувствовать облегчение, свободу и новые, неведомые до сих пор силы.

Я выше этого!»

Затем, другими чернилами, было приписано:

«А на душе все-таки грустно!»

Позднее, спустя несколько дней, на этой странице появилась вклейка:

«Если бы вся цель нашей жизни состояла в нашем личном счастье, а наше личное счастье заключалось только в одной любви, тогда жизнь была бы действительно мрачной пустыней, заваленной гробами и разбитыми сердцами.

Но есть для человека и еще великий мир жизни, кроме внутреннего мира сердца — мир исторического созерцания и общественной деятельности, тот великий мир, где мысль становится делом, а высокое чувствование — подвигом» (Белинский).

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Последний месяц… Последние недели в школе. Последний номер «Нашей дружбы»!..

Газета на этот раз получилась веселая, шутливая, и даже Игорь Воронов, изменив своему обычному задиристо-боевому тону, написал «Феерию-буфф. — «фантастически-реалистический эскиз будущего». В нем изображался примерно конец века, Москва того времени, величественные архитектурные ансамбли, гранит, мрамор, парки, сады, новые улицы…

«Приехал я на конференцию, посвященную использованию энергии нового радиоактивного вещества ФК-2, недавно открытого моим школьным товарищем Феликсом Крыловым. На этой конференции я встретил и других моих старых друзей — Валю Баталина, когда-то прозванного нами Академиком, а теперь и в самом деле действительного члена Академии наук, математика с мировым именем, Борьку Кострова, прогремевшего своим планом обводнения Сахары. Он по-прежнему неутомим, напорист и, заняв всю трибуну своей плотной фигурой, начал речь:

— Товарищи! Мы живем в великую эпоху коммунизма, в эпоху величайшего расцвета всех могучих сил человечества…»

Сообщал Игорь и о знаменитом певце Александре Прудкине, о первом полете на Марс межпланетного корабля «СССР-1» под водительством Василия Трошкина, о «докторе неизвестных наук» Сухоручко. В этих фантазиях была и дружеская улыбка, и намек, и совет, и уверенность в том, что все будет «ну, если не в точности, так приблизительно».

Девочки тоже писали о новых растениях, выведенных Майей Емшановой, о знаменитой пианистке, потрясающей человеческие души, — Лене Ершовой. Даже Юлю Жохову в этом же фантастическом плане представили идеальной хозяйкой, положительной и степенной женщиной с горделивой осанкой и строгим характером.

Таня Демина так и озаглавила свою статью: «Последняя заметка».

«Признаюсь, за десять лет пребывания в школе в голову не раз приходила нетерпеливая мысль: «Как надоело! Скорей бы!» А сейчас до слез жалко расставаться со школой и просто трудно представить себя вне школы. Даже если припомнить самые «страшные» минуты нашей школьной жизни, как, например, неожиданная контрольная по математике или зловещий шепот перед уроком, идущий из параллельного класса: «Елизавета Васильевна весь урок спрашивает! Двойки ставит!» — даже тогда рождается чувство зависти к тем девочкам, которые учатся еще в младших классах. Почему-то все «страшное» исчезло из памяти, осталось одно хорошее — много хорошего. Я, например, всегда буду помнить комсомольское собрание, на котором меня приняли в комсомол, вечер, на котором мы приветствовали своих учителей, приехавших из Кремля, где им были вручены ордена, вечер встречи с окончившими школу. Многое буду помнить. Очень жаль расставаться со своими школьными подругами, но зато до чего же интересно будет встретиться с ними несколько лет спустя и посмотреть в глаза друг другу!

Через несколько лет, очевидно,

Изменить нас успеют года, —

поется в песне.

Но изменимся мы только внешне,

И, собравшись по-прежнему в круг,

Мы друг в друге узнаем, конечно,

Своих юных друзей и подруг…»

…А вот и последние дни, последние уроки.

Все так же, как всегда, звенит звонок, входит учитель, выходит учитель и опять звонок — все как обычно. Но где-то в глубине души возникает и все больше растет ощущение необычности всех этих звонков и уроков. Вот кончилась химия, вот сдан последний чертеж, проведено последнее занятие по физкультуре.

Борис всегда любил слушать Зинаиду Михайловну, ее свободный рассказ, напоминающий набросанную широкими мазками картину, ее горячий и искренний голос, заставляющий не просто запоминать и не просто понимать, а переживать то, о чем она говорит. Но сейчас, на последнем уроке, она была особенно в ударе. Все пройдено, все повторено, — остается кинуть последний, всеохватывающий взгляд на эпохи, мыслить которыми она учила своих питомцев на протяжении всех этих лет.

Владимир Семенович тоже закончил последний урок прочувствованным словом о том, что оставалось для него самым любимым и дорогим — о литературе и красоте человеческого слова.

— Н-ну-с, молодые люди! Я закончу тем, чем и начал в свое время работу с вами. Я знаю, большинство из вас идет в технику, на производство, на научную работу. Все это нужно, и все это важно. Но где бы и кем бы вы ни работали, вы не можете не любить литературу, не ценить ее и не следить за ней, если вы хотите быть культурными людьми. Вы начинаете жить. Но как бы ни была велика и содержательна ваша личная жизнь, она никак не может охватить и вместить в себя все богатство знания, мыслей, чувств, человеческих отношений, которое порождается непрерывным развитием нашей действительности. В этом вам поможет литература. Она расширяет объем человеческой жизни, ее содержание, она умножает опыт, обостряет зрение, слух, она дает идеалы и критерии, она создает прекрасное. Любите ее! Учитесь у нее! Она поможет вам жить. А кто почувствует огонь в душе, — дерзайте, беритесь за перо и создавайте ее — литературу нашего будущего!

Это было на предпоследнем уроке. Потом перемена и церемония последнего звонка. В большом актовом зале выстроилась вся школа, по классам. Краткое слово директора, и к десятым классам подходят первоклассники. У каждого из них небольшой букетик подснежников.

К Борису подошел маленький черноглазый мальчуган в коричневом вельветовом костюмчике. Приподнявшись на носки, он тянулся рукою к боковому кармашку пиджака Бориса, чтобы засунуть туда свои подснежники. Борис нагнулся, подставляя ему грудь, а потом вдруг схватил мальчугана, поднял и поцеловал в лоб.

— Как учишься-то?

— Хорошо!

— Ну, учись!..

— Дайте десятым классам последний звонок! — громко сказал директор.

Из двери торжественно вышла тетя Катя. В руках у нее был большой, «допотопный», перевязанный розовой лентой звонок, заменявший на сегодня обыкновенный — электрический. Она высоко подняла его над головою и прозвонила.

Десятые классы пошли на последний урок. Этот урок Полина Антоновна провела в обычном деловом, рабочем тоне. Говорила о подготовке к экзаменам, о режиме на это время, о множестве других, мелких, но очень важных вопросов.

— Ну! Вот и все! — закончила она свою беседу, и в том, как она сказала «все», Борис почувствовал, что и для нее конец занятий тоже связан с какими-то своими большими переживаниями.

Кончился урок, но ребята долго не поднимались со своих мест. Не хотелось! А потом вышли из школы и всем классом отправились в кино.

На подготовку к первому экзамену — к сочинению по литературе — было дано два дня.

Борис обложился книгами, решил повторять. Но просто повторять оказалось делом бессмысленным, если в течение года ты не работал, то за эти два дня ничего не сделаешь.

Борис перелистал учебник в поисках того, чего он не знал, в чем не был до конца уверен. «Пушкина — знаю. Лермонтова — знаю. Гоголя? — Чего же я не знаю?»

Потом стал сам себе «подковырки строить».

«В чем разница между романтизмом и романтизацией?»

«В чем величие русской литературы?»

«Каковы основные черты метода социалистического реализма?»

«А что нового внесла в этот метод советская литература после Горького?»

Потом стал думать. Но думал, кажется, больше не о предмете, а о себе, о своих силах. Сдашь ли? Способен ли?

Словом, эти два дня Борис не столько готовился, сколько волновался. А накануне экзамена, вечером, отец отобрал у него книгу и сказал:

— Ну, брат, перед смертью не надышишься! Давай-ка лучше в шашки сыграем!

Они сыграли в шашки. Борис успокоился и лег спать.

Утром, надев хороший костюм и повязав новый галстук, он пошел в школу. Во дворе толпились ребята. Они держались кучками, по своим классам, тихонько смеялись, шутили, хотя в душе, вероятно, так же волновались, как волновался Борис.

Когда открылись двери школы, первыми вошли в них выпускники, десятые классы, а остальные — это Борису показалось трогательным — проводили их аплодисментами.

Актовый зал, заставленный партами. Тишина. Стол, покрытый красным сукном. Портреты Ленина, Сталина. Комиссия. У всех строгие, официальные лица — так и кажется, все будут сейчас тебя топить. И среди них единственно близкий человек — ненавистный когда-то Владимир Семенович, в пенсне, в тройке, все такой же сухой и подтянутый, с головой, высоко вздернутой на длинной шее. Десятки глаз смотрели на него в этот момент с безмолвным, затаенным вопросом: смогу ли я? И он, казалось, каждому отвечал глазами: «Не волнуйтесь, молодой человек!» И даже это чудаковатое обращение звучало сейчас совсем по-другому.

Объявили три темы. Борис прочитал их и помертвел: он ни одной не знал. Из головы у него все точно ветром выдуло.

«Что же это такое? — подумал он. — Учился, учился — в ничего не знаю!»

Мысли его разбегались, и он делал отчаянные усилия, чтобы собрать их вместе. Но из этого ничего не получилось.

«Нет, подожди! Дай успокоюсь!» — сказал он сам себе.

Он почему-то вспомнил, как переплывал реку в Гремячеве, как чуть не утонул тогда и спасся только потому, что взял себя в руки. Постепенно взял он себя в руки и теперь. Борис выбрал тему, и все мысли его устремились теперь в одном направлении, точно в открытый шлюз.

Так начались экзамены…

Борис даже с Таней в это время виделся редко.

— Знаешь?.. Тысяча книг и одна ночь! — сказал он ей.

Так и уговорились: если некогда — не приходить.

Но так, конечно, не делали. Бывали горячие денечки и у него и у нее, но по субботам все равно приходили в условленное место, к памятнику Гоголю, и, перекинувшись немногими словами, расходились. Ну и, конечно, волновались не только за себя, но и друг за друга. Борис волновался за Танину математику. Таня с нетерпением ждала, какую отметку получит Борис за сочинение. По его сияющим глазам она узнала.

— Пять?

— Пять!

— Как я рада!

И так же радовался Борис, когда она получила пятерку за письменную математику. И вместе с нею огорчился за устную, по которой Таня получила четыре.

— Ну, это ничего! — успокаивал он ее. — Письменная важнее! — хотя, почему важнее, он и сам не знал.

У Вали Баталина в дневнике это время отражено так:

«Готовился по алгебре. Сдавал алгебру».

«Готовил историю. Сдавал историю».

Так и Борис: готовил и сдавал, готовил и сдавал.

* * *

И вот — конец! Последний день, последний вечер в школе!

Вечера были в один день — и у мальчиков и у девочек. Сначала это всех огорчило. Потом — обошлось, и получилось очень хорошо.

На вечер пришли многие из родителей, даже Лариса Павловна приняла в организации вечера живое участие. Федор Петрович явился при всех орденах, как всегда неторопливый и сдержанный, но, совершенно очевидно, очень довольный — Борис получил медаль. Серебряную, но медаль! Федора Петровича выбрали в президиум, и он степенно сидел за столом, покрытым красной скатертью, обдумывая про себя, что бы сказать на прощание этим юнцам, глядящим из зала такими полными света глазами.

Но, кажется, все и обо всем говорит этот высокий, осанистый человек с черной квадратной бородою — Алексей Дмитриевич, директор школы. Он тоже смотрит на ребят тепло, по-отцовски и говорит то, что нужно, — правильно говорит.

— Что еще сказать вам в этот наш последний, прощальный вечер? Вы счастливее меня, вы счастливее всех нас, ваших родителей, ваших старших товарищей и учителей. Счастливее тем, что вы молоды! Вы увидите то, чего не увидим мы. И в этом ваше счастье! Но и у нас есть свое счастье. В нашей жизни, в жизни нашего, старшего поколения, есть своя красота и своя гордость. В исторический час, когда нужно было решать судьбы народа и судьбы истории, наше поколение приняло на себя всю ответственность и все бремя этого решения, оно выдержало небывалые битвы, о которых потомки наши будут говорить с любовью и благодарностью, и открыло вам, детям нашим, широкие пути. Они открываются сегодня перед вами — большие, нехоженые пути жизни, много путей. Который из них лучше? Праздный вопрос! Можно ли сказать, какая дорога лучше: лесная, среди обступающих вас шишкинских сосен, или степная, ведущая к близкому, но вечно уходящему от вас горизонту, горная, с ее головокружительными, лихими поворотами, морская — голубая или самая широкая из всех дорог — воздушная? Каждая из них имеет свою красоту и свою прелесть — ее только нужно понимать и чувствовать. Так и здесь, в открывающихся перед вами жизненных путях. Каждый из них по-своему прекрасен, и прежде всего хорош он будет тем, как он будет вами пройден. Исследуйте, открывайте, созидайте — нет перед вами никаких преград! А если нужно будет защищать созидаемое вами, — защищайте. И пусть каждый из вас пройдет выбранный им путь честно и мужественно, в полную меру души, чтобы в конце его не стыдно было оглянуться назад и чтобы нам, учителям вашим, вручающим вам сегодня аттестат зрелости, не пришлось краснеть за вас перед народом. Отдавайте свой труд, свои знания, молодость, немеркнущую искру души, а если нужно, и жизнь вашу на благо родины, потому что нет для нас без родины жизни. Перед вами — невиданное, перед вами — неслыханное, перед вами то, о чем только мечтается. Так идите же и осуществляйте ваши мечтания, доведите до завершения главную, всеобщую мечту человечества — и уже не мечту, а дело, начатое нами, — построение коммунизма, в котором осуществится все, о чем только можно мечтать. Счастливого пути вам, товарищи!

Точно поднятые ветром, ребята встали и долго-долго аплодировали словам своего директора, которыми он провожал их в жизнь.

Потом был банкет, и даже с вином. И на нем произносили речи, тосты. Потом пели песни, пробовали танцевать. Но какие танцы без девочек? Ребята окружили Полину Антоновну, та пошепталась с директором, и, получив разрешение, десятый «В» решил идти в школу к девочкам.

Но, прежде чем уйти, Борис дал команду: всем ребятам собраться в свой класс. Проститься с классом! Все пришли и, не зажигая огня, в сумерках короткой и светлой июньской ночи, в последний раз сели — каждый на свое место, на которое он никогда уже больше не сядет. Посидели, помолчали, а потом поднялся Борис и решительным шагом вышел вперед, к учительскому столу.

— Ребята! — сказал он взволнованно. — Мы последний раз в этом классе, в своем классе, в последний раз все вместе. Прошу встать!

Все встали, тоже взволнованные необычайностью минуты.

— Мы все слышали, что сказал вам сегодня директор, что завещала нам наша школа, — сказал Борис. — Запомним это?

— Запомним! — неожиданно громко и дружно отозвались ребята.

— Чтобы из нашего класса не было ни подлецов, ни лентяев, ни трусов, ни предателей, — выполнить это беремся?

— Беремся!

— А если будет война, будем проситься в одну часть! — выкрикнул Вася Трошкин.

— Будем стараться! — улыбнулся Борис.

Пошли в школу к девочкам. Там было веселее. Девочки были нарядные до неузнаваемости, уже не в форменных, а в праздничных, специально для этого вечера сшитых платьях — белых, голубых, розовых, пестрых. У одних уже появились прически, у других — золотые украшения, у третьих — подаренные кем-нибудь из родных часы. Неуемная Юля Жохова опять заводила все игры, какие только знала. Танцевали, пели, снова танцевали. А затем, по просьбе подруг, Таня Демина читала стихи:

…Много нам потерять и найти,

Лодкою в жизни проплыв,

Но вспомним, даже в конце пути,

Первый наш коллектив.

Уроки первые и друзья

В памяти будут жить —

Как имя свое позабыть нельзя,

Это нельзя забыть!

Уже светало, когда все вышли на улицу.

Как и когда возник этот трогательный и по-молодому искренний обычай, никто, вероятно, не знает. Но это уже стало традицией: после заключительного вечера выпускники всех школ Москвы идут на Красную площадь, идут с очень немногими, самыми любимыми своими учителями, — несут туда все чувства взволнованной и переполненной радостью души.

Так пошли и наши друзья, взявшись под руки, во всю ширину улицы, по ночной, необычной Москве.

— «И дремлют спящие громады пустынных улиц!» — говорит Борис идущей рядом с ним Тане. — Москва пустынная! Даже странно!

— А вот «наш» Гоголь! — шепчет Таня, кивнув на памятник Гоголю.

Она в розовом шелковом платье, и на лице ее — живая бесхитростная радость.

Ребята идут бодрые, веселые. Вот прошуршала спешащая куда-то машина — они машут ей вслед. Вот из открытого по-летнему окна выглянула полусонная женщина в накинутом на обнаженные плечи халате — они машут и ей. Они машут каждому, кто встречается им, потому что в каждом они видят сейчас своего друга.

Даже милиционеры, с которыми у ребят с детства свои несведенные счеты, которыми их когда-то пугали, которые потом вставали на их пути в самые интересные моменты жизни, снимали их с подножек трамваев, не давали переходить улицу где хочется, гнали с места какого-нибудь происшествия, — даже милиционеры в белых летних кителях и белых перчатках теперь не свистят в свои свистки, а сторонятся, уступают дорогу. Нашелся только один, чересчур старательный, который остановил было их.

— Вы можете праздновать свое торжество, но идите все-таки по тротуарам!

Завязался веселый спор. Какое же торжество на тротуарах?

— Кроме свистка, милиционеру положено еще иметь и сердце, — выкрикнул Сухоручко.

— Ну, это мне лучше знать, что мне положено иметь!

Дружным хохотом ответили ребята на эту горделивую реплику, как вода, обтекли они растерявшегося служаку и пошли дальше, скандируя переделанные на ходу строчки Маяковского:

На-ша ми-ли-ци-я нас бе-ре-жет!

Они идут дальше по светлеющей, уже утренней Москве. Вот библиотека имени Ленина, вот бывшая приемная Калинина, манеж с его шеренгой массивных колонн, университет, а перед глазами — Кремль с рубиновыми звездами в уже совсем светлом небе. Исторический музей, подъем на Красную площадь. А вот и она!.. Перед глазами островерхие башни, стена с бойницами, цветастые купола собора Василия Блаженного и строгие грани мавзолея.

Молча, замедлив шаги, проходят мимо голубых елей, растущих вдоль кремлевской стены, мимо мавзолея.

ЛЕНИН

СТАЛИН

Двери мавзолея открыты, у дверей — неподвижные, как будто бы никогда не сменяющиеся, часовые.

Идут дальше… Спасские ворота. Мимо кремлевских стен, мимо Василия Блаженного, вниз по склону, они спустились с Красной площади к Москве-реке и там остановились.

Уже было совсем светло. В ясном, голубом, загорающемся небе висел бледный-бледный ломтик полумесяца. За Москвой-рекой лежали светлые, как днем, но совершенно пустынные улицы. Слева за мостом дымили трубы Могэса, а еще дальше виднелся взнесенный в небо шпиль нового высотного здания.

Сначала пошумели, поговорили, кто-то пробовал запеть, но настроение было не то — песню не поддержали. Облокотившись на чугунные решетки, все смотрели на струящиеся под ними воды Москвы-реки. На воде плавало, вздрагивая и ломаясь, отражение полумесяца. В тишине, не вспугнутой еще дневными шумами, плыли перезвоны кремлевских курантов.

И все притихли, задумались.

Открывается жизнь!.. Может быть, она будет и не совсем такой, как мечталось, потускнеют одни краски, появятся и засверкают другие. Но в эти минуты она открывалась их взору — большая, неоглядно широкая, сверкающая, волнующаяся, как море, полная дел, планов, мечтаний, великих свершений и нежных движений души.

Борис переглянулся с Таней, оба улыбнулись, чуть-чуть, одними глазами, и снова стали смотреть на бегущие струи воды.

Валя Баталин… О чем он думает, глядя на реку сквозь свои очки?

О математике, которая не обманет, не обидит и не подведет, или о неудачах в жизни, пути которой куда труднее угадать, чем решить сложнейшую из всех математических задач? Кто-то когда-то найдет и его — должен, не может не найти! И поймет его и увидит, что за этими очками, за близорукими зелеными глазами, за некрасивым лицом скрывается то, что всего дороже в жизни, — живая и глубокая, ищущая душа…

Сухоручко… Он тоже задумался. Может быть, о жизни, о будущем, о том, что кончилась пора, когда можно было «валять дурака», и что нужно же в конце концов браться за ум. А может быть, и нет, не кончилась еще для него эта пора? Может быть, поступит он, при помощи всесильного дядюшки, в кинематографический институт, нарядится в габардиновый макинтош и зеленую велюровую шляпу и будет так же «валять дурака», поглядывая кругом своими дерзкими, наглыми глазами. Может быть, мы встретим его на улице Горького, под руку с такой же дерзкой и развязной девицей, может быть, встретим на страницах газеты — в статье, в фельетоне или даже в короткой хронике: «Из зала суда»… Много придется еще повозиться обществу с этим исковерканным юношей, много и самому ему придется перенести шлепков от самой суровой учительницы — жизни, прежде чем из него образуется Человек.

Игорь Воронов, Вася Трошкин, Рубин — каждый думал о чем-то своем, непередаваемом, но очень важном.

А на всех смотрела Полина Антоновна. Вот уходят и эти, ставшие уже родными и близкими! Давно ли пришли они милыми и смешными «воробышками»? Давно ли разбили стекло в соседнем доме и притаились, думая отсидеться и отмолчаться как ни в чем не бывало? И вот… Да! Это уже молодые люди! Уже не воробышки, а орлята, которые завтра расправят крылья и улетят! Ну и летите! Ну и парите в высоком, безоблачном небе, где гуляют ветры и светит солнце!

И все-таки жалко, как своих, как собственных! Но пройдет лето, и придут другие, новые, и их так же нужно будет принимать в большое, безотказное педагогическое сердце!

Из-за домов, из-за крыш, труб, шпилей великого города, играя в окнах, на крыльях пролетевшего в небе белого голубя, на скатах островерхих кремлевских башен и. Большого дворца, восходило солнце.

Начинался день! Новый день жизни! И, как бы торопя его, Борис оттолкнулся от решетки, выпрямился и, оглядев притихших ребят, сказал:

— Ну! Пошли дальше!

1950—1954

Content

Повесть о юности

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ