Гарри Килворт

ЛУННЫЙ ЗВЕРЬ

Легкое дуновение в джунглях — тень и вздох.

Это Страх, о Маленький Охотник, это Страх!

Из «Песни о Маленьком Охотнике» Редьярда Киплинга

Приношу благодарность следующим авторам, чьи труды помогли мне в работе над романом, — Питеру А. Геррарду за книгу «Природа во все времена года» (Мидас Букс), Стивену Харрису за книгу «Урбанизированные лисы» (Вайттет Букс), Брайану Висей-Фитцжеральду за книги «Городские лисы» и «Сельские лисы» (Андре Дейтч). Особая моя признательность Дэвиду Макдональду, чья книга «Унесенные лисами» (Айвон Хаймен) стала для меня подлинным открытием. Все отклонения от естественных для лис норм поведения, которые встречаются в моем романе, являются следствием того, что я оставляю за собой право на вымысел, и ни в коей мере не могут быть отнесены на счет научных работ, перечисленных здесь.

От автора

Лисий язык включает в себя звуки, движения, позы, запахи и, возможно, другие проявления, не известные нам. Но в моем романе лисы изъясняются на человечьем языке, лишь иногда вставляя в свою речь специальные «лисьи» слова. Иностранные языки используются для других групп животных, чтобы подчеркнуть различия между видами. Значение «лисьих» слов, таких как отдушка (место, где люди появляются, но редко, к примеру железнодорожные пути), ясно из повествования. Имена великих ветров читателю все же лучше знать с самого начала:

Завывай — зимний,

Загуляй — мартовский,

Оттепляй — весенний,

Ласкай — летний,

Запасай — осенний, —

как, впрочем, и то, что:

свой — дикие поля и луга,

чужой — фермерские поля и прочие земли, возделанные человеком,

живопырка — человеческое поселение,

ханыр — падаль, нередко употребляемая в пищу,

шалопут — странствующий лис,

сидун, сидуха — лисы-домоседы,

бобыль, бобылиха — лисы-одиночки;

и еще, последнее:

Дальний лес — место, куда попадают души умерших,

Запределье — обитель ветров и духов,

Первобытная Тьма — время, когда возник мир.

Часть первая

Лисы первобытной тьмы

ГЛАВА 1

На холме, в излучине реки, петлявшей средь равнин, раскинулся Лес Трех Ветров. Лисьи Духи, издревле обитавшие здесь, знали, что холму несчетное количество лет; и хотя с тех пор, как волки покинули эти края, фермеры селились все ближе к Лесу Трех Ветров, каменистые склоны по-прежнему оставались нетронутыми. На вершине холма лес был невероятно густ, так что тонким, слабым дубкам и диким сливам приходилось сражаться друг с другом за пространство и солнечный свет. Но на склонах часто встречались усеянные колокольчиками прогалинки, покрытые мягким травянистым ковром, поросшие папоротником и хвощом; иногда посреди такой полянки возвышалось одинокое деревце. Чащу населяли лесные голуби, барсуки, серые белки и лисы. Хотя О-ха родилась не в Лесу Трех Ветров, но осенью, в пору, когда молодняк расстается с родителями, она перебралась на древний холм.

На глинистом откосе, на самой опушке, она отыскала старую нору. О-ха пришлось поработать когтями, чтобы подновить жилье, расширить коридор и спальню. Впрочем, подобно большинству лис, она не слишком радела об удобствах и уюте. Ей нужно было сухое, теплое и безопасное место, где она могла бы спокойно выспаться, уверенная, что ее никто не побеспокоит, — вот и все. Правда, О-ха облюбовала эту нору еще и потому, что ее привлекли простые, прямые ходы этого подземного жилья. Однако особой опрятностью лисица не отличалась, и все ее заботы о чистоте и порядке сводились к одному — она вышвыривала из спальни наружу объедки и прочее и складывала все у самого входа. Да и такой уборкой О-ха занималась без особого рвения, горько вздыхая: досадно тратить время на скучные житейские хлопоты, тогда как мир ждет от нее великих свершений. Что ж, она была истинной дочерью своего племени. Лисы готовы без конца вылизывать собственную шубу, но во всем, что касается жилища, они неисправимые неряхи.

Вход в нору, напоминающий своими очертаниями миндальный орех, находился у подножия могучего дуба, крепкие узловатые корни которого служили норе надежным прикрытием. Ветви дерева склонялись чуть ли не до земли, и, стоило подуть даже слабому ветерку, их подвижные тени делали почти незаметным вход в жилище О-ха. К тому же сплетения корней прорезали всю почву вокруг, и, чтобы обнаружить нору, чужак должен был оказаться на уровне отверстия. Так что любой враг, попытавшийся отыскать укромное логово лисицы, был бы неминуемо сбит с толку.

По другую сторону от входа, на бархатистой подстилке звездчатого мха, росла ольха. Осенью с ее ветвей сыпались маленькие черные шишечки. Соседство с огромным дубом пошло ольхе не на пользу: она постоянно оставалась в тени и лишенные солнечного света ветви не могли раскинуться вширь. Почему-то к стволу ольхи были прибиты остатки проволочной изгороди, и в теплые дни, когда блохи особенно досаждали О-ха, она с удовольствием скреблась спиной о проволоку.

О-ха уже превратилась во взрослую лисицу, у нее была смышленая острая мордочка, а блестящая шкурка отливала, в зависимости от освещения, то рыжевато-красным, то дымчато-серым. Расположения юной красавицы настойчиво добивались по крайней мере три самца. О-ха остановила выбор на своем ровеснике: в глазах молодого лиса сверкали веселые огоньки и голову он так обаятельно склонял набок, что у О-ха начинали дрожать лапы.

— Все другие лисицы и когтя твоего не стоят, — часто повторял ей А-ран. — Ты самая шустрая, проворная, и вообще… Слишком долго объяснять. Стоит мне взглянуть на тебя, у меня голова идет кругом.

Они стояли утопая в сухой листве, когда она сообщила А-рану, что он стал ее избранником. От радости молодой лис осыпал ее целым дождем листьев. В тот день небо над лесом было на удивление изменчивым — по нему мчались рваные тучи, и тени их наполняли лес живыми бликами и отсветами. О-ха и А-ран выскочили на простор, на продуваемые ветром луга. Казалось, они одни во всем мире. Глаза А-рана светились странным возбужденным блеском — в них словно отражалась необычайная игра света и тени.

А-ран был настроен романтично и того же требовал от подруги, но О-ха считала себя серьезной и рассудительной лисицей — она могла бы назвать добрую дюжину причин, разумных и веских, по которым выбрала именно А-рана. Им нравилось валяться в теплой влажной траве, ласково покусывая друг друга. Пора настоящей любви еще не пришла, но взаимные прикосновения возбуждали их. Каждый подробно изучил тело другого: на носу у молодой лисицы виднелись царапинки, а на правом ухе А-рана недоставало крошечного клинышка — все это были памятки охотничьих игр с братьями и сестрами. Еще О-ха обнаружила на боку своего друга белую полосу, узенькую, необычайно привлекательную, а он заметил, что шерсть у нее на мордочке блестит и лоснится. И почти все, что они находили друг в друге, казалось им особенным, неповторимым и достойным восхищения.

А-ран изменил имя и звался теперь А-хо, — в соответствии с древней лисьей традицией имя лиса должно в зеркальном отражении повторять имя его подруги. Оба были так молоды, что жизнь представлялась им сплошной чередой занимательных открытий. Они поведали друг другу, что происходят из хороших семей: выяснилось, что родители у обоих были достойными лисами, неглупыми и здравомыслящими, но, разумеется, им не хватало той ясности ума, глубины суждений и широты взглядов, которыми столь щедро была наделена молодая чета.

— Конечно, для своего времени они вполне годились, — великодушно заметил А-хо. — Да только время их давно ушло. Мир сейчас совсем не тот, что несколько зим назад. Взять хотя бы охоту…

Они лежали в норе, тесно прижавшись друг к другу, и делились своими наблюдениями и соображениями — каждый наконец-то нашел собеседника себе под стать. Порой О-ха принималась облизывать нос лиса, а он клал голову на ее хрупкое плечо, зарываясь в мягкий пушистый мех. Оба были счастливы и вполне довольны обществом друг друга.

— Тебе нравится, как пахнут сосновые иголки? — спрашивала О-ха.

— Сосновые иголки? Еще бы! Дивный запах. Никогда не упускаю случая их понюхать. Да и смола тоже отлично пахнет.

— Да, да, ты прав, смола тоже…

И оба в который раз принимались удивляться, что их вкусы и пристрастия так замечательно сходятся. Как здорово, что они нашли друг друга, как здорово, что оба любят запах сосновых иголок… особенно весной.

— Лучшего времени, чтобы всласть подышать сосной, не найдешь, это уж точно.

Была ли еще на свете пара лис, которые так подходили друг другу? Существовало ли столь неколебимое единство мнений? Нет, в столь юном возрасте не часто встретишь подобную мудрость, наблюдательность и трезвый расчет, а ведь они оба к тому же полны жажды новых знаний. Конечно, их встреча — это настоящее чудо. В этом молодые супруги тоже были вполне согласны.

— Только перед другими хвалиться ни к чему, — предусмотрительно заявил А-хо.

Осень оказалась для молодой пары восхитительным временем. В чистом, прозрачном воздухе все запахи ощущались особенно остро, и охота неизменно приносила удачу. Лисы почти не разлучались. Но вот в травах задул Завывай, принося с собой холод, и им пришлось чаще покидать нору поодиночке.

Зима перевалила за середину. Ни единого дуновения не ощущалось в жгучем морозном воздухе.

Уже несколько дней А-хо не отходил от подруги ни на шаг, и возбуждение его все возрастало — об этом говорил хвост, который лис держал высоко, словно пушистый вымпел. О-ха прекрасно понимала, что с ним творится, но иногда раздражалась — уж слишком настойчиво он прижимался к ней, не давая двинуть лапой. Он не сводил с нее блестящих беспокойных глаз. Такое неотвязное внимание, даже со стороны самого красивого и умного лиса на свете, ей порядком поднадоело. Впервые между ними возникла натянутость, — казалось, им тесно вдвоем в норе. В О-ха тоже просыпалось желание, но нетерпеливый А-хо опережал события, и как-то раз, когда он захотел близости, она остудила его пыл, чувствительно куснув в бок. Смущенному лису пришлось отскочить ни с чем.

Однако настал день, когда по телу лисицы разлилась приятная сладкая истома, — она сама ощущала, что от нее исходит благоухание, дивный аромат, который превратил блеск в глазах А-хо в жаркое пламя. Она ждала, а он ходил за ней тенью, и каждое его движение было исполнено желания.

Внезапно О-ха вскочила и бросилась к выходу; она лизнула собственный нос, проверяя по лисьей привычке, не принесет ли ветер запаха опасности, и, убедившись, что все спокойно, выскользнула наружу. Как и всегда, тысячи запахов нахлынули на нее, но мозг лисицы мгновенно сортировал их, отбирая лишь самые важные. Человеческий нюх не в состоянии различить и сотой доли этих тончайших, слабых запахов.

Было холодно, и солнце над верхушками Леса Трех Ветров сияло по-зимнему ослепительно. Лисица нашла небольшую проталинку, поросшую травой, и устроилась там, подставив свою шубку слабым солнечным лучам. А-хо последовал за ней.

Нагнав подругу, он слегка коснулся ее бока передней лапой. Лисица почувствовала, что он весь дрожит, и по ее телу словно электрический разряд пробежал. А-хо прижался к ней, нежно тычась носом в шею. Она чувствовала его горячее дыхание, чувствовала, как язык его вылизывает ее шелковистую шерсть. Глубокий гортанный звук вырвался из ее горла.

А он терся об нее все настойчивее, облизывал ее мех и зарывался в него носом. Это доставляло ей удовольствие. Она прикрыла глаза, наслаждаясь мягким пульсирующим ощущением, пронизывающим все ее существо. Это было чудесно. С ним было чудесно. Вновь открыв глаза, она взглянула на лиса. Гордый и сильный, он был прекрасен. Темные острые уши, блестящий пушистый мех. А эти крепкие челюсти — они неотразимы. Конечно, ни у одной другой лисицы нет такого красавца мужа. Она укусила его, на этот раз ласково, — переполнявшие ее чувства требовали выхода. Как приятно, когда тебя любят. Провались мир в это мгновение, А-хо и не заметил бы. Он видел лишь ее, а она — лишь его. Яркий мех лиса пламенел в траве как огонь, исходившее от него тепло едва не прожигало ее насквозь. О-ха еще долго казалось: она ощущает во рту медовый вкус зрелых плодов.

Наконец, словно очнувшись от забытья, она опять бросила взгляд на А-хо и долго любовалась его вытянутой изящной мордой, ушами безупречной формы, роскошной рыжей шубой. Он был на вершине блаженства. Лежа в траве, он не сводил с нее прищуренных глаз, то и дело высовывая кончик языка.

— Убери язык! — приказала О-ха.

— Почему?

— Потому…

Она огляделась вокруг, проверяя, не наблюдает ли кто за ними. Не то чтобы мысль о возможных свидетелях приводила ее в смущение — вряд ли кто-нибудь заинтересовался бы столь обычным и естественным делом. Но теперь, когда все было позади, к лисице вернулась природная осторожность.

А-хо три раза тявкнул, потом отрывисто взвизгнул и взглянул на О-ха, склонив голову набок, — он знал, это действует на нее безотказно.

— Хорошо, растрезвонь хоть по всему свету, — сказала лисица. — Если тебе так хочется. Лично я большой нужды в том не вижу. Ну ладно, пусть все узнают, что ты стал наконец взрослым лисом.

— Такова традиция, — с притворным равнодушием проронил он.

— Знаю я эту традицию, — небрежно заметила О-ха. — И от кого только она пошла? Наверняка от какого-нибудь недотепы, который едва выучился играть с подружкой в догонялки. — Она подтрунивала над ним.

Все следующие три дня они были неразлучны. Казалось, в воздухе, словно аромат спелых фруктов, витают надежды, наполняя все вокруг пьянящим благоуханием. Запасай давно уже улетел, оставив голые деревья, влажные стволы которых покрывала плесень. На кустах не было ни листика, ни ягодки. Землю в Лесу Трех Ветров покрывал толстый ковер прелых листьев. Здешним хищникам — совам, ястребам, ласкам — приходилось прикладывать немало усилий, чтобы добыть себе мясо. Рацион лисицы состоял на три четверти из мяса. Надо было изворачиваться вовсю, чтобы не остаться голодной. Зимой О-ха нередко удавалось поймать птицу, а когда земля стала влажной и теплой, в ней закопошились жирные вкусные черви. К тому же О-ха таскала с чужого — фермерских полей, окружавших лес, — мерзлую капусту. А вскоре после того, как пора любви осталась позади, лисице посчастливилось обнаружить изгородь, увешанную ханыром. На колючей проволоке висели дохлые вороны и горностаи. Несколько штук лисица зарыла про запас, оставив возле кладовой свои метки, а одну ворону отнесла домой, для А-хо. В благодарность он нежно облизал подруге ухо. Теперь, когда любовные игры закончились, отношения между лисами стали более спокойными и ровными. Прикосновения по-прежнему были полны ласки, но томительное, распаляющее напряжение исчезло.

О-ха ощущала, что внутри нее происходят перемены, и это было сладостное чувство. Она с нетерпением ждала, когда же Оттепляй, весенний ветер, растопит снега. Вокруг Леса Трех Ветров раскинулись луга — в большинстве своем брошенные покосы и пастбища, где в изобилии водились служившие пропитанием куропаткам и прочим птицам насекомые. К тому же здесь сохранились живые изгороди, в которых находили приют птицы, звери, лягушки и змеи. Вытоптанные пастбища, неогороженные поля, где не увидишь ни одного кустика, придвигались все ближе, но пока еще не успели завладеть всеми окрестностями старого леса.

Этот вековой лес, где вперемешку росли тисы, кедры, дубы, буки, вовсе не походил на сосновые рощи, насаженные человеком. В таких рощах царит мертвая тишина, толстый слой иголок душит землю, а птицы и звери не могут найти пищи и не приживаются здесь. Ничто не нарушает безмолвия, мрачного безмолвия. Глухие, неприветливые тени бродят средь сосен и елей, выстроившихся унылыми ровными рядами, — они стоят так близко друг к другу, что между стволами не протиснуться даже кролику. А в Лесу Трех Ветров деревья росли как придется, живой беспорядок радовал глаз, а тени, что они бросали на землю, были легкими и ажурными.

Конечно, О-ха и другие обитатели древнего холма полагали, что иначе и быть не может, хотя звери-странники уже приносили тревожные вести о том, что мир за пределами леса меняется на глазах: уродливые двуногие существа, чьи тела лишены меха или перьев, но обернуты в странные болтающиеся шкуры, существа, которые без нужды скалят зубы, разражаясь неприятными лающими звуками, переделывают землю по своему усмотрению.

— На наш век леса хватит, — твердили друг другу животные. — Ничего ему не сделается, нашему лесу, и полям тоже.

— Ясно, ясно, — свистел на ветру лесной голубь.

— Все будет по-прежнему, — соглашались с ним дрозды.

Землеройки, кузнечики и жуки-короеды, лисы и белки, грачи, живущие стаями, и вороны, предпочитающие одиночество, утки, устроившие гнездо в старой кроличьей норе у канавы, и сороки, поднимающие в полях галдеж, гадюки и ужи, муравьи, зимующие в насквозь прогнивших стволах, пищухи и козодои, робкие зайцы и основательные барсуки, беззаботные малиновки, что одиннадцать месяцев в году распевают свои песни и лишь в августе умолкают, стаи лысух у реки — все они были согласны в одном: на их век леса хватит.

Итак, ни О-ха, ни ее соседи по Лесу Трех Ветров не брали в голову предупреждения зверей-странников. У всех и без того хватало забот: надо было принюхиваться к ветру, приносящему разнообразные запахи и звуки, приспосабливаться к перемене погоды и всячески избегать встреч с человеком. Жизнь лесной мыши, окруженной хищниками, и так проходила в вечных тревогах, — стоило ли ей беспокоиться о грядущих катастрофах, которые, возможно, никогда не наступят. У ласточек и стрижей тоже не было времени для тревожных раздумий — они без устали носились над стоячими лужами и ловили мошек. Куропатки, когда их одолевали неприятные мысли, зарывались головами в сухие листья, уверенные, что надежно спрятались от всего мира. Но вскоре они забывали о своих страхах и вновь отправлялись на поиски пищи.

Одним словом, жизнь била ключом и незачем было загружать ее пустыми опасениями, которые все равно ничего не могли изменить.

Так думала О-ха, занимаясь своими делами, среди которых было два особенно важных — добыть достаточно еды для себя и для будущих детенышей и не попасться на глаза охотникам.

Однажды ночью она проснулась и выбралась наружу, оставив в норе спящего А-хо. Лисице до того хотелось спать, что она даже не выполнила ритуалов, сопутствующих выходу из жилища, хотя обычно не пренебрегала ими.

В небе светила охотничья луна, наполняя лес изменчивыми тенями. Они играли и приплясывали на земле и ветвях, словно живые.

О-ха направилась к лугам; странное ощущение не оставляло ее. Казалось, не она, а какая-то другая, незнакомая лисица крадется по лесистому склону, залитому бледным светом луны. В траве шуршало и стрекотало множество живых существ, поглощенных своими ночными заботами. Внезапно все стихло. В воздухе повеяло опасностью.

Грозный рев охотничьего горна разнесся над полями.

Поняв скорее сердцем, чем рассудком, что означает этот звук, О-ха бросилась наутек через заросли терновника. Она мчалась из всех сил, но лапы ее путались в ажурной сети теней, точно в силках. О, если бы только скрылась луна, эта предательская охотничья луна. Люди совсем близко, и с ними собаки, которые могут учуять лисицу издалека, и лошади, которым ничего не стоит ее догнать.

Лай человечьих голосов становился все громче, до О-ха доносились удары лошадиных копыт по дерну и собачьи перебранки. Псы огрызались и поскуливали, побуждая друг друга к погоне. А тени тянулись к лисице, словно колючие ветви кустов; они вцеплялись ей в шубу, не давали бежать. Наверное, эти тени-ловушки заодно с людьми и собаками.

И все же лисица вырвалась и побежала; она бежала долго, хотя сердце ее едва не выскакивало из груди. На вершине холма, залитого неумолимым светом охотничьей луны, собаки настигли ее. Лисица жалобно завизжала, умоляя о пощаде, но собачьи челюсти уже впились в судорожно извивающееся тело, острые зубы ломали кости и разрывали связки. Невыразимая боль пронзила ее, а убийцы рвали и рвали живую плоть, и кровь заливала их свирепо оскаленные морды.

Кровавый огонь полыхал в глазах, упоенно ломающих зубами кости лисицы и раздирающих ее шкуру. Но вдруг собачьи морды превратились в человеческие, белые, лишенные шерсти, — рты их были искривлены, а из глоток вырывался отвратительный раскатистый лай, который способны издавать только люди:

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Воздух сотрясался от хохота, неумолимого, неумолчного, злорадного. Собаки с человечьими головами, в разноцветных человечьих шкурах, пьяные от крови живого существа, которое они разрывают на куски. Человечьи морды и собачьи тела, уродливо напряженные, дрожащие от возбуждения, с наслаждением взирающие на смерть и страдания. Лисица испустила горестный стон, умоляя сохранить ее жизнь и жизнь нерожденных детенышей. Но никто не слышал ее. Радость убийства оглушила полулюдей-полусобак, которые ее окружали.

Вдруг душа О-ха покинула истерзанное тело — теперь она наблюдала за расправой со стороны. Тут она поняла, что в центре обезумевшей толпы полусобак-полулюдей вовсе не она, а А-хо, ее муж. Она вновь жалобно завизжала, надеясь, что они остановятся и не сделают того, что задумали. Она видела, как тело лиса корчится в предсмертной муке, а глаза, устремленные на нее, молят о помощи. Но она была бессильна — ей оставалось лишь смотреть, как над ним глумятся.

Когда все было кончено, один из всадников с человечьим телом и собачьей головой схватил лиса и откусил его хвост, проведя кровоточащим концом по своей оскаленной морде.

— Ха-ха-ха, — разнеслось над лесом.

Изуродованная, разодранная лисья шкура болталась в человеческой руке, как тряпка. Голова моталась туда-сюда, и вдруг О-ха разглядела, что это не А-хо и не она сама, — то была другая лиса, неизвестная, незнакомая. Да, незнакомая, но не чужая, ибо это была лиса, и, когда О-ха смотрела на нее, ей казалось — все лисы на свете безжизненно качаются в руке убийцы. И она сама, и А-хо, и ее будущие детеныши. И мать ее, и отец, и все ее племя.

Внезапно О-ха проснулась. Она лежала в собственной норе.

— Что с тобой? — обеспокоенно спрашивал А-хо. — Приснилось что-нибудь страшное?

Лисица поняла, что она во сне металась, скулила, стонала и, должно быть, разбудила А-хо.

Она теснее прижалась к нему.

— Да, я видела сон. Очень страшный сон.

Так ей впервые явился извечный кошмар всех лис — толпа преследователей, неотвратимо настигающая жертву на открытой взору равнине, кровавая расправа, которая никогда не кончается…

ГЛАВА 2

Ветры добры и могущественны. Не будь их, жизнь обитателей леса стала бы сущим мучением. Ветры приносят звуки и запахи, которые говорят лисам обо всем — о наступлении поры любви, о подстерегающей опасности, о том, где скрывается добыча, когда ожидается дождь. По звукам и запахам лисы распознают деревья, кусты и травы, мир для них прежде всего море звуков и запахов. А каждый ветер — это милостивое божество, скалы и деревья тихонько нашептывают его имя, им вторят воды рек и озер. Ветры — дыхание жизни, без них она так же невозможна, как без солнца и луны. Далеко-далеко, на краю земли, в мифической стране, именуемой Запределье, стоит целый лес полых деревьев. Ветры носятся между их иссохших стволов, ночуя в глубоких дуплах. Такова их обитель, дворец ветров.

Дул Завывай, белый ледяной ветер, в конце дня на землю спустилась холодная тьма. Все предметы обрели острые углы, и то, что было мягким, стало вдруг хрупким и ломким. Как и всегда в пору владычества Завывая, в животах лис словно терлись мелкие камешки и легкие их горели.

Стояла ночь, и О-ха неспешно проделала обязательный ритуал, сопутствующий выходу из норы, — эти тщательно продуманные действия помогали лисице удостовериться, что снаружи ее не подкарауливает враг, и обеспечивали сохранность жилища.

Она лизнула нос и подставила его холодному дуновению, проверяя силу и направление ветра. Ветер принес множество запахов, каждый из которых лисица мгновенно распознавала. Запахов человека и собаки среди них не было. Вскоре О-ха уверилась в том, что выходить можно, и высунулась наружу.

Промерзший насквозь мир замер в оцепенении. Вскоре после поры любви установилась настоящая зима, точно совокупление лис послужило сигналом для разошедшейся стужи. Залитые лунным светом деревья едва слышно вздыхали. Лисица завертела головой, вновь принюхиваясь к запахам и прислушиваясь к звукам, что принес в своих прозрачных руках Завывай. А потом она проворной рысцой устремилась краем чащи в свой, открытую пустошь.

Луна кралась по небу вслед за лисицей, заливая все вокруг призрачным светом. Еще когда О-ха была лисенком, мать рассказывала ей, что в луне живет душа солнца. Давным-давно, в самом начале мира, не было ни дня, ни ночи и первые жители земли, исполины, подобные великому А-О, двуполому лису-лисице и волку Сен-Сену, двигались во тьме, ориентируясь по звукам и запахам. Свет был им не нужен. Люди в то время не вышли еще из Хаоса Моря. Однако они послали гиганта Грофа подготовить землю к их прибытию, наказав ему создать свет, — ведь люди, с их убогим слухом и чутьем, не в состоянии охотиться во тьме. Гигант разверз могучей рукой толщу земли и извлек оттуда огненный шар, который назвал солнцем. Этот шар он забросил на свод небес, но бросок был так силен, что душа солнца вылетела из тела. Душа эта — призрак солнца — получила имя луны. С тех пор она по пятам за солнцем следует вокруг земли.

Сен-сен и А-О, звери-исполины, поняли, зачем Гроф создал яркий свет: это нужно было людям, чтобы выслеживать и убивать их. Они попытались расправиться с гигантом, но тщетно. Гроф оказался неуязвимым — ведь он был создан не из плоти и крови, а из людской веры и мог исчезнуть, лишь когда люди разуверятся в его существовании.

О-ха вышла на проторенную лисью тропу, ведущую из Леса Трех Ветров в Поле Вьючных лошадей. Множество других, менее важных лисьих и барсучьих троп пересекало этот древний путь, но О-ха ни разу не свернула: целью ее была вода, и она следовала к ней кратчайшей дорогой.

Поступь лисицы была легка и бесшумна. Время от времени О-ха останавливалась и оборачивалась, но не для того, чтобы всмотреться, не подкрадывается ли сзади враг (ведь подобно всем лисам, О-ха обладала слабым и ненадежным зрением), а для того, чтобы вслушаться. О-ха обогнула фермерский дом, используя как прикрытие канаву, шедшую по краю обширного сада. До нее доносился запах железа, издаваемый проволочной изгородью. Примерно в полумиле, по дороге, идущей к дому, шел человек. Завывай принес его запах.

Уловив предупреждение, лисица залегла на влажном дне канавы и принялась наблюдать за домом; все ее тело тихонько вибрировало. Вокруг было тихо, но и все же, уловив легчайший, далекий звук, она решила, что разумнее будет немного подождать. А возможно, она ничего не услышала и не почуяла — тревожные звуки и запахи были неуловимы даже для лисицы; однако неодолимое внутреннее ощущение заставило ее насторожиться. Для того чтобы выжить, дикому зверю мало чутья и сообразительности — необходимо слушаться инстинктов. О-ха всегда беспрекословно повиновалась приказам своего внутреннего голоса. Она знала — они важнее голода и жажды. В отличие от людей, лисица никогда не шла на поводу у собственных желаний. Желания могли подождать. И теперь, когда она ощутила тревогу, ей хотелось лишь одного — стать совершенно незаметной.

Наконец она убедилась, что опасаться нечего, и продолжила путь к пруду.

О-ха свято блюла верность традициям и теперь не забывала совершать по дороге один из важных ритуалов. Ритуал этот — оставление меток, — как правило, редко упоминается не только в благовоспитанном лисьем обществе, но даже и в разговорах между супругами, хотя добросовестно исполняется во многих жизненных ситуациях. Почти бессознательно О-ха время от времени помечала свой путь мочой. Если здесь вдруг окажется А-хо, он поймет: подруга проходила этой тропой совсем недавно.

О-ха ощущала, как промерзшая трава слегка покалывает ей лапы, и с тоской вспоминала о Запасае, осеннем ветре, о сочных плодах и вкусных грибах, что появлялись и исчезали вместе с ним.

Вдруг на одной из боковых лисьих троп она услышала шорох знакомых шагов, таких же легких, как и собственные. До нее донесся аромат, от которого, как и всегда, по телу ее пробежала приятная дрожь. Лисица замерла в ожидании, и вскоре из посеребренных инеем травяных зарослей вышел рыжий лис.

— А-хо, — с упреком сказала она, — ты почему выскользнул из норы втихомолку? Почему не разбудил меня?

— Ты так сладко посапывала. Жалко было будить. — Лис склонил голову набок. — А я был в саду, думал, может, крысу поймаю. Да только они уже сожрали все паданцы и теперь сидят по своим норам. А ты куда?

— К пруду. Пить хочется.

— Смотри, осторожнее. В твоем положении…

— Без тебя знаю.

— Смотри, осторожнее, — повторил лис и исчез в траве, лишь темная шуба его мелькнула на проторенной тропе, ведущей к их норе.

А О-ха двинулась по залитым лунным светом равнинам. Вдалеке глухо ухнула сова, и Завывай разнес ее крик над полями и лугами.

Человек, запах которого лисица учуяла раньше, теперь оставил дорогу и шел через поля, прямо к лисьей тропе. О-ха слышала, как промерзлая земля скрипит под подошвами его сапог. То и дело он спотыкался о комья смерзшейся грязи и сердито лаял себе под нос.

О-ха скользнула в заросли травы и припала к земле, ожидая, пока человек пройдет мимо. Он должен был пересечь ее тропу, незаметную человеческому глазу; целое облако запахов окружало его, и самым сильным среди них был запах дробовика. Лисицу защищала темнота, а человек, похоже, был не в себе, — люди, которые встречались ей в эти ранние предутренние часы, частенько чувствовали себя не лучшим образом. Но все же ей вовсе не хотелось, чтобы он открыл пальбу. Звуки и запахи, извергаемые ружьем, напоминали о грозе, об оглушительных раскатах грома, ослепительных вспышках молнии, о деревьях, которые на глазах превращались в обугленные пни. Когда вокруг творится такое светопреставление, трудно сохранить спокойствие и ясность рассудка. И даже если пуля тебя не заденет, со страху можно потерять голову и наделать глупостей.

Человек прошел всего в нескольких футах от нее, распространяя вокруг удушливый запах дыма. Он нетвердо держался на ногах, то и дело спотыкался и наконец растянулся во весь рост. Дробовик задребезжал по камням, а О-ха затаила дыхание, ожидая, что из ружья вырвется столп пламени, а грохот пробьет в тишине ночи рваную дыру. Но ничего не было — ни шума, ни огня.

Человек, громко сопя носом, втягивал в себя морозный воздух. Потом он тихонько заворчал и с трудом поднялся на ноги. Нагнулся, нашаривая что-то на земле. О-ха слышала, как он поднял свой дробовик и хрипло гавкнул на луну. Потом он выпрямился, хотя голова его моталась туда-сюда. Человек отряхнулся, опять отрывисто гавкнул и побрел через поля.

О-ха сталкивалась с людьми довольно часто, но, как правило, они-то и знать не знали, что встречались с лисицей. От природы людям дарован острый глаз хищника, заменяющий им тонкий нюх, но со временем их инстинкты ослабли, и они разучились использовать свое зрение. Много раз, завидев человека, проходившего мимо, лисица замирала в испуге, уверенная, что ее заметили, но тревога оказывалась ложной. По ее мнению, люди, эти удивительные создания, были чересчур поглощены собственными мыслями и беспокоились о чем-то недоступном пониманию лис. Если человек шел один, на лице его застывало странное рассеянное выражение, глаза были устремлены к какой-то невидимой точке, а вокруг носилось облако внушающих страх запахов. Если же людей бывало несколько, они так озабоченно перелаивались, что казалось: перевернись мир — они и ухом не поведут. Убивали они тоже как-то непонятно — зачастую отнюдь не для того, чтобы утолить голод или утвердить свое право на территорию, нет, их побуждали пролить кровь какие-то загадочные причины. Порой они превращали убийство лис в пышное зрелище, а порой убивали их втихомолку, без лишних свидетелей.

Лисице самой доводилось убивать почти каждый день. Однажды ей даже случилось устроить настоящую резню. Как-то раз они с А-хо проникли в птичник с цыплятами и перерезали всех его обитателей. Тогда кровавый туман застлал ей глаза, а удары собственного сердца глухо отдавались в ушах. О-ха так распалилась, что ей стало жарко в пушистой шубе, но она хватала и хватала все, что еще двигалось. Это было жестоко, но не бессмысленно. Просто на этот раз им повезло и охота оказалась на редкость удачной. Закончив бойню, они захватили с собой столько цыплят, сколько смогли унести, и убрались восвояси прежде, чем явился фермер.

О-ха прекрасно понимала: без убийства не проживешь и при случае надо убивать как можно больше, про запас. Поэтому поведение людей вовсе не казалось ей противоестественным, однако понять их мотивы она не могла.

Приблизившись к пруду, лисица обнаружила, что поверхность его затянута ледяной коркой, которая на морозе посверкивала и искрилась. Она потыкала лед передней лапой, проверяя, насколько он прочен. Пробить лед ей не удалось, однако можно было полизать его. Но прежде лисица исполнила ритуальную песнь: «О вода, дающая жизнь, вода, тело великого А-О, лиса-лисицы, вышедшего из первобытной тьмы, очисти мой дух». Когда обряд был окончен, лисица, ни на секунду не ослабляя бдительности, принялась лизать лед, пока не утолила жажду. Все ее чувства были настороже. Нельзя расслабляться, нельзя пропустить звук или запах, говорящий об опасности. Чтобы выжить, приходится быть внимательной, невидимой, неуловимой.

На середине пруда, в окружении зарослей заиндевелого тростника, виднелся маленький островок. Там стоял птичник, и О-ха знала — сейчас в нем спят утки. Ну, долго им спать не придется, решила лисица. Она повернула голову в сторону фермерского дома, навострив одно ухо. Дом тонул в темноте, но она чувствовала людской запах и даже различила, как люди храпят в своем логове. Повода для тревоги не было. Ночь дышала покоем.

О-ха так долго смотрела на птичий домик, что он расплылся у нее перед глазами, — как и все лисы, она не могла сосредоточить взгляд на неподвижном предмете. Влекомая инстинктом, она скользнула на лед. Он потрескивал под ее лапами. Фермеры воображают, что на островках посреди пруда их утки в полной безопасности, но лисы отлично плавают. К тому же люди забывают, что лед делает жилище птиц доступным для любого хищника.

На середине пути О-ха остановилась и взглянула вниз. Чья-то расплывчатая тень уставилась на нее из-под дымчатой корки льда. Лисица вздрогнула и словно зачарованная застыла на месте. Тень подо льдом не давала ей двинуться. Она приковывала взгляд О-ха. На лисицу смотрела тень из давних времен. Она была совсем рядом, и в то же время неизмеримое расстояние разделяло их. Но пристальный взгляд призрака подо льдом обещал скорую встречу.

Наконец тень отпустила О-ха, и та поспешила к своей цели.

Стоило ей вступить на островок, утки почувствовали близость хищника и забеспокоились. Лисица бесшумно обошла вокруг птичника, проверяя передней лапой, не треснет ли где сломанная доска. Затем она так же тщательно обследовала крышу; утки все это время встревоженно переговаривались на своем языке. О-ха тщательно осматривала дюйм за дюймом, голод обострял все ее чувства. Густой красный туман застилал ей глаза, наполнял ноздри, и нестерпимое желание, разгораясь в глубине живота, подкатывало к самому кончику языка.

«Только бы мне найти щелочку, самую малюсенькую щелочку, — твердила она про себя. — И уж я туда проберусь».

Рот ее был полон слюны. В мозгу метались кровавые мушки. Казалось, даже дыхание ее стало острым, как стебель осоки.

Утки волновались все сильнее. Они шумно захлопали крыльями, но О-ха знала — ей нечего опасаться. Нос лисица держала по ветру, а чутко настороженные уши ловили малейший звук, свидетельствующий о приближении человека. Старый фермерский пес Джип доживал последние месяцы. На своем веку он повидал пятнадцать зим и пятнадцать лет и так одряхлел, что почти совершенно оглох, а нос его мог уловить лишь запах мясной тушенки.

О-ха продолжала осматривать птичник. Она тронула лапой засов, так как знала — каким-то образом эта штука мешает войти в заветную дверь, но то, как действует эта железяка, было выше разумения лисицы. В конце концов она поняла, что придется уйти ни с чем.

— На этот раз вам повезло, — прошептала она, чувствуя, как рассеивается красный туман перед глазами. — Только я еще вернусь. Когда-нибудь они наверняка забудут про эту железяку, или доска подгниет. Вот тогда и посмотрим.

Одна из уток громко закрякала. Лисица не понимала утиного языка и не знала, был ли это крик испуга или насмешка. Странные они создания, эти домашние звери и птицы, вверившие свои души людям. Для вольных обитателей лесов их поведение зачастую загадка.

Внезапно со стороны фермы раздался какой-то шум. Словно вдалеке что-то с грохотом ударилось о стену, и в ночи глухо разнесся человеческий лай, вырвавшийся разом из нескольких глоток.

О-ха затаилась. Прижавшись к стене птичника, она лихорадочно соображала, как поступить — броситься наутек через пруд, в поля, или переждать здесь, пока тревога не уляжется. Спасаясь бегством, она должна будет соблюдать осторожность: стоит поддаться панике и помчаться очертя голову, оступишься и провалишься в ледяную воду. Луч света, направленный с берега, выхватил из темноты птичий островок. О-ха сжалась в тени домика, на волосок от предательского луча.

Сердце гулко колотилось у нее в груди, она ждала, что вот-вот выстрел разобьет тишину и отправит ее в Дальний Лес, место, где оказываются после смерти все достойные лисы. Там их встречает любовь друзей, уважение врагов, там нет злобы и ненависти.

Однако выстрела не последовало. Лисица еще долго лежала недвижно, словно примерзнув к земле. Лишь струйка пара от ее дыхания таяла в морозном воздухе. Где-то пискнула мышь, видно попавшая в когти совы. Луна скрылась за тучами.

ГЛАВА 3

О-ха долго выжидала, прижавшись к стенке птичника; наконец все стихло: утки угомонились, людской лай смолк. В такой холод фермеру, конечно, не слишком хотелось покидать теплую постель и отправляться на поиски ночного вора. Летом лисице наверняка пришлось бы туго.

Убедившись, что ферма вновь погрузилась в сон, О-ха поднялась и по льду вновь направилась к берегу. Она окоченела и в ярком лунном свете чувствовала себя беззащитной. Утки, заслышав шорох ее лап, вновь принялись громко призывать на помощь. Вдалеке, гремя цепью, без устали рвался Джип. Мать О-ха, О-филл, хорошо знала этого пса. Она не раз рассказывала дочери истории об овчарках, которые гонялись за ней, когда она пыталась пробраться на ферму. Правда, Джип, сторожевой пес, даже когда был в расцвете сил, никогда не любил убивать.

— Однажды я отправилась на ферму, а Джип в тот день, как назло, разгуливал без цепи, — рассказывала О-филл окружившим ее лисятам, среди которых была и О-ха. — Только я подкралась к плетеной кроличьей клетке и хотела перегрызть прутья, он тут как тут! Ясное дело, я бросилась прочь, точно кошка, которой подпалили хвост. — При этих словах детеныши дружно рассмеялись. — А Джип мчался за мной по пятам. Тогда он был в лучшей своей поре, силен и крепок. А я со страху совсем одурела и кинулась к амбару, где работали люди. Ну, понятно, они меня окружили: куда ни сунься, не дают проходу, смотрят на меня и гавкают по-своему. Джип загнал меня в угол, оскалился — того и гляди, разорвет. А люди точно с ума посходили, визжат, вопят. «Велят мне тебя прикончить», — пробурчал Джип. Он, ясное дело, на меня злился. Еще бы, по моей милости он попал в глупое положение. Да, в глупое, потому что Джип не из тех, кто любит проливать кровь. Я сразу поняла это. Стоило взглянуть на его морду. Убийцы так не смотрят. Но люди науськивали его, и он должен был со мной расправиться, чтобы не осрамиться перед хозяевами. Я пыталась увернуться, но он схватил меня за горло. И вдруг подбросил в воздух, легко, точно соломинку. Я грохнулась на землю как раз около открытых ворот и, понятно, помчалась в свой. А Джип крикнул мне вслед: «Смотри больше не суйся сюда, лисье отродье! Я тебя предупредил, в следующий раз так легко не отделаешься!» Уж конечно, мне его слова не указ, — продолжала О-филл. — Совалась на ферму и буду соваться. А как же иначе. Но с Джипом я больше не сталкивалась. Собаки ведь тоже разные бывают: те, что сторожат ферму, шутить не любят и дело свое знают, да только проливать кровь без нужды им не по душе. А есть еще другие, охотничьи, — вот те сами не свои до крови, особенно лисьей.

О-ха пересекла заледенелую поверхность пруда, миновала чужой и оказалась в своем — здесь она была в относительной безопасности.

Ее неудавшийся набег на птичник занял много времени, и небо над полями уже начало светлеть. О-ха выбрала одну из лисьих троп и двинулась по ней в сторону восходящего солнца. Пройдя пару сотен ярдов, лисица остановилась и принюхалась.

Мясо! Она ощутила пронзительный запах мяса!

Стоило Завываю донести этот дивный аромат до ноздрей лисицы, все ее чувства словно вспыхнули. Она свернула с тропы и пошла прямиком через поросшую ежевикой пустошь, к зарослям терновника, возвышавшимся посреди скошенной травы. Горностай, в роскошной зимней шубе, зашипел на нее, брызгая слюной, когда она приблизилась к входу в его лабиринт подземных коридоров. Лисица была не настолько голодна, чтобы связываться со столь свирепой добычей, к тому же ветер обещал нечто более аппетитное. Она сразу распознала запах, принесенный Завываем: кролик, вот что это было. Кролики во множестве водились здесь, в полях, и, разумеется, это было известно О-ха, однако сейчас она ощутила запах раненого или недавно убитого зверька. Конечно, тут многое было не ясно, и лисица не забывала об осторожности.

Она приблизилась к проволочной изгороди, за которой паслись на мерзлой траве коровы. О-ха знала, что эти громадины обладают кротким нравом и бояться их нечего. Тем не менее она помедлила, прежде чем проскользнуть под проволокой. До нее донесся отчетливый запах стальных капканов. К тому же только глупцы суются в незнакомое место, не размышляя.

Наконец, обдумав все «за» и «против», лисица подлезла под проволоку; она двигалась быстро, но по-прежнему осторожно. Лишь изредка она переходила на рысцу. По ее убеждению, бежать во весь опор стоило лишь в крайних случаях. Лисицу выручают не быстрые лапы, а умная голова, — так учила ее мать.

Вскоре О-ха оказалась в зарослях терновника, земля здесь была прочерчена цепочками кроличьих следов. Кролика она увидела сразу. Он не шевелился, кровавая полоса пересекала его горло.

Зверек попался в ловушку, проволочную петлю, которая душит свою жертву. Чем отчаяннее метался кролик, тем крепче сдавливала его горло петля. Пытаясь освободиться, он лишь приблизил свой конец. О-ха заметила, что вся кора внизу у ближайшего дерева ободрана, — так яростно кролик колотил о ствол задними лапами.

О-ха лизнула нос и подставила его дуновению Завывая. Потом она опустила голову и неспешно двинулась вперед. Прежде чем приняться за кролика, она дважды прошлась мимо, так чтобы ее тень накрыла добычу, — таков лисий ритуал очищения падали. Покончив с ритуалом, она впилась челюстями в сочную плоть, пытаясь вырвать кролика из ловушки. Но проволочная петля слишком туго затянулась вокруг шеи зверька. Как ни дергала лисица добычу, ее усилия остались тщетными.

Поняв, что освободить кролика из ловушки невозможно, О-ха придумала другой выход — прогрызла шкуру у него на боку и принялась поедать мягкие свежие потроха. Зарыв нос во внутренности кролика, она ощущала, как желудок ее с радостью принимает каждый новый кусок.

Пир был в самом разгаре, когда до ушей лисицы донесся какой-то шорох из гущи зарослей. Благоухание крови и потрохов по-прежнему наполняло ее ноздри, поэтому запаха она не почувствовала. Но звук заставил ее оцепенеть, припав к земле. Одно она знала точно — это не человек. Слишком легка, слишком бесшумна поступь. Несомненно, к ней приближался четвероногий. Возможно, небольшая собака, барсук или рыжий соплеменник.

Барсуков она не боялась, хотя они намного превосходят лис в силе. А вот если это собака, дело хуже. Дыхание О-ха тревожно участилось, она быстро прикидывала, как лучше удрать.

Внезапно сверху раздался резкий скрежет, и лисица подняла голову. Это кричала сорока, усевшаяся на одну из ветвей терновника. Птица с важным видом переступала по ветке. Странно было, что такое небольшое существо производит столько шума. Потом сорока остановилась и тут же расплылась перед глазами лисицы, превратившись в черно-белое пятно. Вдруг ноздрей О-ха достиг запах лиса — старого лиса. Несколько мгновений спустя из зарослей действительно вышел седой лис — он на ходу облизывал свою серую морду. В тех местах, где шуба его была еще не тронута сединой, мех казался намного темнее, чем мех О-ха. Голова старого лиса выглядела слишком большой и несоразмерной туловищу.

— А-магир! Ты меня напугал! — воскликнула О-ха.

Старый лис смерил ее недружелюбным взглядом. Когда-то в молодости А-магир был закоренелым шалопутом — бродягой, скитающимся из леса в лес, цыганом лисьего племени. Сейчас он вел оседлую жизнь, правда не упускал случая заявить, что глубоко презирает сидунов, лис-домоседов, которые весь свой век торчат около собственных нор.

— Напугал? — проворчал А-магир. — Да будет тебе известно, лисы ни при каких обстоятельствах не должны пугаться. Они должны сохранять трезвый ум. Должны знать, что было в прошлом и чего ожидать в будущем.

Он приблизился к О-ха и бесцеремонно толкнул ее:

— Отойди-ка. Думаю, этот кролик придется мне по вкусу.

А-магир был известен своим легкомыслием и безалаберностью, и, конечно, не ему было учить ее уму-разуму. Он прославился тем, что однажды среди бела дня забрел на главную деревенскую улицу и пересек ее, не обращая ни малейшего внимания на людей, что вовсю таращили на него глаза. Лишь когда над самым ухом лиса загудел автомобиль, он соизволил заметить, что вокруг люди, и бросился прочь. А-магир был на редкость крупным лисом, и далеко не всякая собака решилась бы с ним связаться.

— Давай убирайся, — лязгнул он зубами и вновь толкнул О-ха. — Не заставляй меня ждать.

О-ха прикинула, как разумнее поступить. Конечно, она уже съела самые лакомые куски кролика. Только голова и лапы оставались нетронутыми. И все же этот кролик — ее добыча. Она собиралась припрятать его остатки и сказать А-хо, чтобы он пришел и доел их. А-магир грабил ее самым наглым образом — и прекрасно об этом знал.

О-ха прижалась к земле напротив старого лиса — уши торчком, лапы напряжены, как для прыжка.

А-магир, с ленцой сощурив глаза, взглянул на нее. Всем своим видом он выражал крайнее пренебрежение.

— Что, — зарычал он, — перечить мне? Больно молода. Ну-ка прочь или пеняй на себя! Знаешь, скольким лисам я задал трепку?

— Потом расскажешь, — фыркнула О-ха, донельзя разозленная бахвальством старого лиса.

Она понимала: если дойдет до настоящей драки, ей придется нелегко, — того и гляди, станет калекой, а то и вовсе расстанется с жизнью. А-магир меж тем принял воинственную позу. Сердце лисицы колотилось все сильнее. Внезапно, и как раз вовремя, она вспомнила…

Вспомнила и сразу подалась назад.

А-магир надменно вскинул голову:

— Что, одумалась? Так-то лучше. Не люблю драться с самками — вздорный народ. Гонору у каждой хоть отбавляй. Но я-то им не даю спуску.

Эта наглая речь заставила лисицу яростно ощетиниться. Как бы ей хотелось проучить зарвавшегося лиса, но приходилось думать о детенышах, которых она носила. Сейчас она не может рисковать, а если вступит в бой, наверняка повредит им. Лучше не связываться с этим фанфароном, ему ведь нечего терять.

— Если бы не детеныши… — проронила О-ха и выжидательно посмотрела на старого лиса.

Тот бросил на нее высокомерный взгляд:

— Хочешь сказать, что ты брюхата? Ну, мне на это наплевать.

— Чтоб ты подавился этим кроликом, — огрызнулась О-ха. — Конечно, тебе наплевать на чужих детенышей. Своих-то не имел. И своей О-могир у тебя тоже никогда не было. Надо же, ни одна лисица не позарилась на такого…

В глазах А-магира вспыхнул свирепый огонь, и О-ха, заметив это, осеклась.

— Вымой свою грязную пасть, ты, сидуха, — прорычал седой лис. — И не думай, что твое брюхо помешает мне научить тебя учтивости в разговоре со старшими.

Сорока соскочила на землю и теперь подпрыгивала туда-сюда в нескольких ярдах от лис.

— Учтивости в разговоре, уважать старших, — пронзительно проскрежетала она, передразнивая А-магира. — Ych glaube, ja![1]

Взбешенная О-ха оскалилась.

— Заткнись, ты! — огрызнулась она на птицу.

А-магир прошелся мимо кролика, стараясь накрыть его своей тенью, точно так же, как незадолго перед тем это сделала О-ха, и впился зубами в заднюю лапу зверька. О-ха отошла немного в сторону и принялась сокрушенно наблюдать, как наглый лис пожирает мясо, столь драгоценное в суровую пору, когда дует Завывай. Наконец это зрелище ей наскучило, она встала и ленивой походкой направилась восвояси.

— Эй, ты! — с набитым ртом крикнул ей вслед А-магир. — Сегодня будет охота. Собаки уже заливаются, сам слышал. Так что побереги свой хвост.

Охота!

Холодок пробежал по спине лисицы. Следовало поблагодарить А-магира за предупреждение, но она не была уверена, что он сказал правду. Может, по его мнению, это на редкость удачная шутка — заставить ее во весь опор мчаться в нору, пока он без помех насладится кроликом. Вместо того чтобы бежать, она принюхалась. Полизав лед на пруду, О-ха не вполне утолила жажду и теперь, наевшись мяса, вновь захотела пить. Река была слишком далеко. Лисица пыталась припомнить, где еще можно напиться.

Конечно, О-ха знала наперечет все родники и ручьи в Лесу Трех Ветров и его окрестностях. Как правило, эти сведения передавались от матери к детенышам, но кое-что О-ха знала с самого рождения. Знания хранились и накапливались в памяти лисиного племени со времени Первобытной Тьмы, с той поры, когда мир только начинался. Лисы появились на земле намного раньше, чем большинство других животных, и, уж конечно, намного раньше, чем люди, хотя двуногие твари и воображают себя столпами творения. На глазах лис зародился Великий Горячий Ветер, Кле-ам, придавший миру окончательные очертания. Во времена Первобытной Тьмы лисам приходилось вступать в страшные битвы с другими существами, намного превосходящими их но силе и мощи, но из всех этих битв предки О-ха вышли победителями. Лисьи духи, духи славных героев лисьего племени, обрели бессмертие; невидимые, они обитают в своем и порой предстают перед лисами, попавшими в беду или потерявшими близких, чтобы сообщить им нечто важное или помочь советом. Вызвать лисьих духов нельзя никакими обрядами, но они сами чувствуют, кому необходимо их присутствие, и приходят к сломленным и растерявшимся. Таких несчастных особенно много после кровавых облав с участием собак, вероломных людских приспешников, помогающих уничтожать своих ближайших родичей — сначала волков, а теперь и лис.

Где бы ни оказались лисы, они могут выжить, лишь если обладают всеми знаниями, идущими из времен Первобытной Тьмы, знаниями, что хранятся в сагах, сказаниях и песнопениях лисиного племени.

Тайны Первобытной Тьмы лисы свято берегут в своей памяти. О-ха были известны все древние лисьи тропы, проторенные лапами многих поколений, все источники, где лисы издавна утоляли жажду. Петляя меж высоких трав, блестящих от оттаявшей на утреннем солнце изморози, она направилась к ложбинке примерно в четверти мили от Леса Трех Ветров, — там, в выемке скалы, часто скапливалась вода. Видневшаяся на юге скала была уже вся залита ярким солнцем. Маленькое углубление было до краев наполнено водой. Напившись, О-ха решила незамедлительно вернуться в нору.

Проворной трусцой она двинулась к дому. Когда она пробиралась вдоль канавы под мшистым склоном, Завывай принес ей предупреждение. На миг лисица замерла. А в следующее мгновение различила ужасающий рев охотничьего горна и далекие вопли собак.

— Держи! Лови! Рви рыжих бестий! — разорялись собаки на своем грубом диалекте.

Банда готовилась к травле.

О-ха встревожилась, однако сохраняла самообладание. Пока что охота была далеко от нее. Она даже не чувствовала запаха разгоряченных лошадиных тел. Правда, до нее донесся топот копыт по мерзлой земле, но, судя по всему, лошади лишь переминались с ноги на ногу. Раз скачка еще не началась, значит, охотники пока не видят жертвы.

Ей вспомнились слова А-магира: «Побереги свой хвост!»

Пожалуй, разумнее всего последовать его совету — не рисковать собственной жизнью и жизнью будущих детенышей.

Стараясь держаться в тени, О-ха направилась к густым зарослям, покрывавшим мшистый склон. Когда дело доходит до бега, лисы намного уступают гончим псам и в скорости, и в выносливости. Собаки куда сильнее. Лиса уже изнемогает, сердце ее готово разорваться, лапы подкашиваются, а собакам хоть бы что. У преследователей столько преимуществ, что даже удивительно, почему лисам зачастую удается спастись от собачьей своры. Лис выручает то, что они полагаются не на лапы, а на хитрость и смекалку А гончие, хоть и быстры, сообразительностью, как правило, не блещут. Прежде чем пуститься в погоню, они долго мечутся из стороны в сторону, обнюхивая все вокруг, однако нередко выбирают неверное направление. На перекрестках звериных троп они всегда замедляют свой бег — смесь старых и новых запахов сбивает их с толку. К тому же лисы, проигрывая в силе, выигрывают в ловкости: они без труда перепрыгивают через высокие изгороди, балансируют на узких выступах над обрывами, проскальзывают в любые отверстия и используют все посторонние запахи, даже запахи машин, для того, чтобы сбить псов со следа. О-ха была в десять раз находчивее и изобретательнее, чем самая умная собака.

Еще немного, и она скрылась бы под защитой чащи, но тут ветер донес снизу, от подножия холма, отрывистый лай. Человек, проходивший полем, заметил лисицу и громко затявкал, призывая всадников, гарцевавших вдали. О-ха тоже увидела человека — он бежал к ней, указывая на нее палкой.

— О, чтоб тебя! — с досадой лязгнула зубами лисица.

Теперь она явственно различала человечий запах, который преграждал ей путь к норе, путь к безопасности.

«Свой», — мгновенно пронеслось в голове у О-ха, и она бросилась в открытые луга, поросшие дроком и папоротником. Надо найти вспаханную землю, там ее след затеряется среди борозд, на бегу соображала лисица, но потом вспомнила, что сейчас зима и поля стоят невозделанными.

— Похоже, у меня ум за разум заходит, — пробормотала она себе под нос.

А горн, словно раскатистый рев кровожадного зверя из ночных кошмаров, зверя со множеством ног, с сотней зубастых, прожорливых пастей, раздавался все громче, все ближе.

ГЛАВА 4

Воздух наполнился грозными собачьими выкриками, топотом копыт, отрывистым лаем человеческих голосов.

С бешено колотившимся сердцем О-ха петляла по своему, надеясь отыскать где-нибудь укромное местечко и затаиться. Ей ни разу в жизни не привелось еще увидеть, чем заканчивается охота, зато она вдоволь наслушалась рассказов очевидцев. И лисица знала: если собаки настигнут ее, ей предстоит страшная смерть. Псы разорвут ее на куски, а потом у нее отрежут хвост, и человек, впервые принявший участие в кровавой потехе, проведет им по лицу и вымажется в крови. Этот древний человеческий обряд восходит к временам, когда люди только что вышли из Хаоса Моря. С тех пор они и хранят этот странный обычай. О-ха, подобно всем остальным лисам, не могла понять, как живые существа получают удовольствие, обмазывая себя кровью других живых существ, пачкая собственные лица цветом, неразрывно связанным со страданиями и смертью.

Теперь О-ха бежала по канаве, тянувшейся вдоль дороги. Лисица рассчитывала, что ледяная корка, покрывающая дно канавы, будет хранить ее запах не долго. Здесь она была скрыта густой тенью, к тому же канава кишмя кишела всяческими мелкими зверюшками. Возможно, думала О-ха, запах ее смешается с запахами других здешних обитателей и собаки не сумеют его различить. Лисица мчалась по канаве, а мелкие животные в панике бросались прочь с ее пути. Но никто из них не злорадствовал над попавшей в переделку хищницей, даже те, кто при случае вполне мог кончить жизнь в ее желудке. Страх овладел всеми, он передавался от О-ха к другим животным. Страх наполнял их ноздри, их мозг, и, не помня себя, они забивались в норы и гнезда — укрыться от всепроникающего ужаса.

О-ха выскочила наверх. Как раз в эту минуту собаки, пытаясь уловить запах жертвы, суетились у того места, где лисица спустилась в канаву. Лисица воспользовалась небольшой передышкой, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Ей вновь мучительно хотелось пить, и она знала: если ей не удастся утолить жажду, силы ее стремительно пойдут на убыль. Если бы там, у пруда, она проявила побольше терпения и попыталась расколоть кромку льда у берега! Потом она услышала, как собаки бросились вдоль живой изгороди, и поняла, что они взяли след. Хитрость с канавой не удалась. Приходилось вновь пуститься наутек.

Но вместо того, чтобы пересечь поле, расстилавшееся за канавой, лисица решила подняться на шоссе и немного пробежать по асфальту. Инстинкт подсказал ей: чтобы привести преследователей в замешательство, надо сделать что-то неожиданное.

— Сюда! Сюда! Лови рыжую чертовку! — раздавались сзади выкрики собак.

Вдали цокали копыта, однако всадники не слишком понукали лошадей — помчись они во весь опор, жесткая каменистая земля повредила бы подковы. Это немного сдерживало охотников.

Из-за поворота показалась машина. Водитель, заметив лисицу, нажал на тормоз. О-ха на секунду замешкалась. С машинами она встречалась не часто, но знала, что от этих штуковин лучше держаться подальше, — лисы, ежи, кролики и даже птицы нередко гибли под их колесами. К тому же они распространяли вокруг себя омерзительную вонь. Но все-таки, сталкиваясь с тракторами, О-ха убедилась, что они могут быть полезны: едкий дымок, который они извергают, способен заглушить запах любого животного.

Водитель оказался самкой, которая ошарашенно уставилась на лисицу. О-ха тем временем приняла решение — она вспрыгнула на капот машины, потом на крышу и соскочила на дорогу по другую сторону. На белом лице самки мелькнул испуг, но никаких других запахов, кроме запаха машины, лисица не ощутила. Теперь собакам будет нелегко взять след.

О-ха, не сбавляя темпа, продолжала бежать посредине дороги. Вскоре она поняла, что ее смелость и находчивость не пропали зря. Ушей ее достигли растерянные собачьи крики и перебранка — гончие метались вокруг машины, не зная, куда теперь бежать. Автомобиль тщетно пытался пробиться сквозь собачью свору. Две гончие, превосходившие своих собратьев чутьем, старались вскарабкаться на капот и скребли когтями по железным бокам машины. Тут с другой стороны показался еще один автомобиль. Собаки, заполонившие всю дорогу, и ему преградили путь. Напрасно водители жали на клаксоны. Наконец подоспели всадники. Машины, лошади, люди, собаки — все смешалось в кучу, и лисица опять получила несколько драгоценных минут передышки. Люди скулили и тявкали, скорее всего кляня по-своему машины и их водителей, собаки ругались, осыпая бранью лошадей, которые, переступая с ноги на ногу, едва не затаптывали их. Лошади, чьи копыта скользили по гладкому асфальту, тоже в долгу не остались — они крыли всех и вся на своем языке, богатом крепкими выражениями. О-ха не слишком хорошо знала лошадиный язык, однако при встречах лошади частенько выкрикивали ей вслед ругательства, и она понимала, что сейчас они то и дело вворачивают слово, означающее «навоз», но куда более грубое.

Но вот раздался охотничий горн, и собаки, возбужденно повизгивая, устремились вперед. Погоня продолжилась.

Невдалеке от дороги лисица увидела дом. Она вскочила на изгородь и, с достойной восхищения ловкостью балансируя на краю, пробежала по ней до ворот, потом спрыгнула вниз и оказалась в саду. Посреди небольшой лужайки стояла каменная поилка для птиц, в форме церковной купели. Почувствовав запах воды, О-ха подпрыгнула и, с трудом удерживаясь на краю чаши, принялась жадно пить. Поилка накренилась под ее тяжестью. Воробьи, сидевшие на карнизе дома, осыпали лисицу оскорблениями и насмешками. В дальнем углу сада копошился человек, но он не заметил О-ха. Вдруг, откуда ни возьмись, выскочила маленькая собачонка и немедленно завопила:

— Ха! Лиса! Ну дела! Лиса! Хватай!

Тут поилка с грохотом повалилась на землю, а человек от неожиданности выронил свою лопату. Он повернулся и, увидев О-ха, испуганно затявкал. Глаза его округлились, и он бросился к дому.

О-ха оскалилась на шавку, потом с легкостью вспрыгнула на изгородь и, к великой досаде собачонки, была такова.

— Мерзкая тварь, — пробормотала она себе под нос.

Вода освежила лисицу, но теперь преследователи буквально наступали ей на хвост. Конечно, добежав до сада, собаки вновь примутся в замешательстве вертеться на месте, а может, хозяин дома обрушится с ругательствами на всадников, ворвавшихся в его владения. Но в лучшем случае это задержит их на несколько минут.

Внезапно она услышала шум за спиной и поняла — один из охотников заметил ее. Собачья свора грозно скрежетала зубами, обезумев в предвкушении близкой расправы.

«Догонят! Не уйти!» — мелькнуло в голове у лисицы.

Она задыхалась, и сердце бешено колотилось у нее в груди.

«Все, конец мне. Прощай, А-хо. Бедные мои детеныши, не видать вам белого света! Вам тоже конец. Неужели нет спасения?» — Все это пронеслось мгновенно у нее в голове.

Но О-ха не сдавалась. Она пересекла дорогу и, сделав круг, опять устремилась в поля. Она бежала и бежала, хотя сердце ее разрывалось и перед глазами стояла темная пелена. Вдруг ее озарила мысль: а что, если как-нибудь направить собак к той самой рощице, где она рассталась с А-магиром? Старого лиса наверняка давно и след простыл, но, может, остатки кролика по-прежнему там. Это отвлечет собак, а она тем временем успеет скрыться в норе.

Лисица добежала до луга, где паслись коровы, и принялась петлять между равнодушно жующими животными, надеясь запутать следы. Но от ведущей гончей О-ха отделяло теперь не более дюжины ярдов. Пес, хотя тоже запыхался, без умолку выкрикивал:

— Я близко, близко, близко! Ты умрешь, умрешь, умрешь! Я Хваткий, самый быстрый из гончих! Догоню тебя в два счета, рыжая бестия! Прокушу горло, и брызнет лисья кровь! Кровь, кровь, кровь! Я Хваткий, Хваткий, Хваткий!

— Хваткий, Хваткий, Хваткий, — подхватили его крик другие собаки. — За ним, за ним, за ним! Вон она, вон она, вон она! Будет потеха! Кровь, кровь, кровь!

«Напрасно разоряетесь», — подумала лисица. Но ужас и отчаяние с каждой минутой все сильнее овладевали ею. И все же, преодолевая боль и слабость, она заставляла себя бежать. Нельзя сдаваться, нельзя терять надежду. Скольким лисам удавалось спастись в самый последний момент благодаря случаю!

Коровы, забеспокоившись, принялись медленно бродить туда-сюда по полю. Это немного задержало всадников, но не собак. О-ха казалось, что она уже ощущает их горячее дыхание. Добежав до рощицы, она бросилась в самую гущу зарослей, не обращая внимания на колючие шипы терновника, которые вцепились в ее мех. С трудом продравшись сквозь заросли, она оказалась на другом участке поля. На дальнем его краю раскинулся лагерь бродячих цыган. Лисица кинулась в самый центр, проскочив перед носом у шотландской овчарки, спящей возле костра. Собака мгновенно проснулась и хотела броситься в погоню, но тут на нее вихрем налетел неистовый Хваткий, и шотландская овчарка повалилась на землю вверх тормашками. Предводитель стаи гончих и ухом не повел — он не собирался церемониться ни с цыганами, ни с их зверьем.

Что до цыган, то они, высунувшись из своих обшарпанных фургонов, приветствовали лисицу одобрительными возгласами и даже пытались задержать собак. Но тут подоспели всадники. Они злобно залаяли, наскакивая на своих бродячих человечьих собратьев и размахивая хлыстами. Вспыхнуло несколько драк, однако Хваткого человечья свара не отвлекла — он по-прежнему был на хвосте у лисицы, и большинство собак следовало за своим вожаком.

О-ха добежала до опушки леса. Когда она оказалась под деревьями, до нее донесся знакомый голос:

— Живо сюда, на эту ветку. Я их отвлеку.

Это был А-хо. Ее муж.

Лисицу не понадобилось долго упрашивать. Она подскочила и, вцепившись в толстую ветку, прижалась к стволу дерева.

А в подлесок, оглушительно вопя, уже ворвался Хваткий. Но отважный лис немедля выскочил из своего укрытия и бросился в чащу, уводя за собой погоню.

— Не волнуйся! — крикнул он, обернувшись на бегу. — Я свеж, как маргаритка. Оставлю их с носом! Встретимся в норе.

«Беги же, беги!» — молила она, тяжело переводя дух и с трудом удерживаясь на ветке. Несколько собак заметались у подножия дерева, пожирая лисицу свирепыми взглядами. Но тут впереди раздался призывный крик Хваткого, охрипшего от ярости и напряжения. Псы послушно устремились за своим предводителем. Потом мимо пронеслись всадники, подбадривая отставших собак. Охотники и не заметили, что гонятся теперь за другой жертвой. Вскоре звуки охоты растаяли вдали. Только теперь О-ха отдала себе отчет в том, что произошло.

Сказать, что она тревожилась, означало не сказать ничего. Душу ее по-прежнему сжимал ужас, но теперь она боялась не за себя, а за А-хо. Конечно, приказав ей вскочить на ветку, он держался так, будто ему все нипочем и ему каждый день приходится уходить от своры рассвирепевших собак. Но ее не проведешь, она явственно почувствовала исходивший от него запах страха. И она не сомневалась — ему будет так же туго, как и ей. Но все же О-ха гнала прочь дурные предчувствия. Не таков А-хо, чтобы достаться собакам. Уж если кто и способен их провести, так это он, ее муж, умнейший среди лис. Ему знакомо каждое дерево, каждый кустик в округе, и он знает столько хитростей и уловок. Наверняка он придумает, как ускользнуть от этих недоумков — Хваткого и его шайки. Никакой испуг не помешает ему пустить в дело свою хитрость и изобретательность. Так успокаивала себя лисица, ожидая, пока усталость отпустит ее и она сможет вернуться в нору.

Немного отдохнув, она спрыгнула на землю и отправилась через чащу к вершине холма. О-ха принюхалась к запахам, что принес Завывай, — ни один из них не говорил об охоте, о близости собак и людей. Ни одного тревожного звука не донеслось до ее ушей. Похоже, кошмар кончился, с облегчением подумала лисица. А-хо сказал, что они встретятся в норе, и О-ха неспешно направилась через свой к Лесу Трех Ветров. Мир вокруг, казалось, тоже успокоился и уже забыл об орде жестоких дикарей, с криками мчавшихся через поля и леса, дикарей, влекомых неутоленной жаждой крови.

На опушке Леса Трех Ветров ветер принес лисице предупреждение. Она замедлила шаг и насторожила уши. Вскоре до нее донесся тревожный звук, а мгновение спустя она различила его — лязганье металла по камням. Идти дальше было нельзя. Вокруг ее норы возились люди с лопатами. Они решили закопать нору, чтобы лишить лис спасительного убежища. О-ха сразу поняла это.

— Да наплевать, — тихонько пробормотала лисица. — Мы с А-хо другую выроем.

Тут она вспомнила, что сейчас, зимою, промерзлая земля тверда как камень.

— Или пустую найдем, еще лучше этой.

«Дом — это ерунда, — внушала себе лисица. — Глупо сокрушаться из-за дыры в земле. Конечно, зимой не так-то просто отыскать свободную нору, но вдвоем с А-хо мы обязательно что-нибудь придумаем».

О-ха вернулась назад, в высокие травы, и притаилась там, с безопасного расстояния наблюдая, как люди суетятся вокруг ее норы. Слабое зрение лисицы было ей плохим подспорьем, но слух и чутье помогали ей понять, что происходит.

Странно, что они возятся с норой так долго, подумала она. Похоже, они перелопатили всю землю вокруг — она ощутила запах сырой глины. Это было подозрительно, очень подозрительно. «Да ведь они не закапывают нору, а, наоборот, раскапывают ее», — внезапно дошло до лисицы, и дрожь сотрясла ее тело. Лишь одно могло заставить людей взяться за такую хлопотливую работу: они знали, что там, в норе, скрывается лиса.

При мысли, что в норе А-хо, во рту у лисицы пересохло. Но разве мог он вернуться так быстро? Да, мог, призналась она себе. Внутри у нее засосало. «Пока не стоит отчаиваться, — твердила про себя О-ха. — Может, люди наткнулись на нору совершенно случайно, и им взбрело в голову, что там прячется лиса. Ведь всем известно, двуногие твари не отличаются сообразительностью и готовы гнуть спину, ни в чем толком не убедившись. Делать-то им нечего».

Вдруг звяканье металла о твердую землю стихло, на секунду воцарилась тишина. А потом довольный людской рев сотряс воздух. Забыв об осторожности, О-ха вскочила и увидела А-хо — его извлекли за хвост из разрушенного убежища. Лис, схваченный сильной рукой, беспомощно болтался в воздухе, тщетно пытаясь извернуться и вцепиться врагу в запястье. В ноздри О-ха хлынул резкий, пронзительный запах — запах ужаса.

А-хо! А-хо! Запах туманил ей мозг. Лисица металась в траве, зная, что ничем, ничем не может помешать мучителям. Правда, у нее мелькнула отчаянная мысль — броситься прямо на человека, который схватил ее мужа. Может, тогда А-хо удастся вырваться и спастись. Но лисья природа запрещала ей поступать так, ведь открытое нападение на людей не в повадках диких животных. Разумеется, загнанная в угол, лисица могла кинуться на человека, и все же инстинкт, заставлявший держаться от людей подальше, всегда сохранял над ней неодолимую власть. Оставалось одно — затаиться, припасть к земле и наблюдать, как убийцы терзают А-хо. Беспредельное отчаяние овладело ею. Наконец она почувствовала, что это зрелище выше ее сил, и собралась броситься наутек, чтобы, обезумев от горя, мчаться не разбирая пути. И вдруг душераздирающий вопль — она не узнала голоса А-хо, но догадалась, что это кричит он, — заставил ее окаменеть. Она увидела, как один из охотников высоко занес лопату и с размаху опустил ее. Раздался звук, леденящий кровь звук. Он напоминал скрежет железа, вонзившегося в дерн. Но О-ха поняла — все кончено. Ни единого вскрика не вырвалось больше из груди А-хо. До лисицы донесся запах крови, и, не помня себя, она кинулась прочь. В горле у нее стоял душный комок.

Остаток дня О-ха провела в полном смятении. Затуманенный горем разум не позволял ей осмыслить случившееся, поверить в очевидное. Мысль о том, что А-хо мертв, была так невыносима, что лисица противилась ей всей душой. Да, она была у норы, она видела, слышала, ощущала и все же не могла признать, что стала свидетельницей гибели мужа. До самых сумерек лисица лежала в траве, пытаясь собраться с силами. Чтобы заглушить сосущий голод, она пожевала мерзлых кореньев. Казалось, с тех пор, как она лакомилась кроликом, прошла целая вечность.

Когда темнота спустилась на землю, лисица вернулась в Лес Трех Ветров. До нее не донеслось ни единого звука или запаха, предупреждающего о близости человека, и она направилась к своей разрушенной норе.

Люди лишили ее жилища. Вся земля вокруг была вздыблена, на темных прелых листьях валялись комки смерзшейся глины, а на месте узкого лаза зияла огромная яма. С содроганием О-ха заметила на узловатых корнях дуба бурые пятна запекшейся крови.

Нутро ее болезненно сжалось. Она не могла больше себя обманывать. Горе обожгло ее, как огонь.

— А-хо! — с дрожью в голосе позвала лисица.

В ответ лишь ветер вздыхал в ветвях деревьев.

— А-хо, откликнись, умоляю! Зачем ты пугаешь меня?

Пара лесных голубей, громко хлопая крыльями, поднялась с ольхи на опушке.

— А-хо! А-хо!

Она звала до хрипоты, зная, что он уже никогда не ответит. Люди отняли у него жизнь. И даже тело его они зачем-то унесли с собой.

Вдруг в душе ее вспыхнула надежда: а что, если ему удалось вырваться и убежать? Может, он спрятался в лесу и сейчас ждет ее! Почему она решила, что здесь, на земле, темнеет его кровь? Разве в лесу нет других зверей? А что, если А-хо ищет ее, тревожится, думая, что она попалась в руки охотников?

— А-хо! Ты слышишь меня? — крикнула она в темноту. — Со мной все в порядке. Я жива-здорова. Они меня не поймали.

Потом О-ха легла и стала ждать. Она решила — не к чему рыскать по полям и лесам. Если она останется на месте, А-хо обязательно ее отыщет.

Всю долгую ночь лисица ждала, всю долгую ночь надеялась. Лишь когда забрезжил рассвет, надежда ее погасла. Она поняла, что никогда больше не увидит своего мужа. Одинокий ястреб пролетел над лесом, он снижался и снижался, едва не касаясь земли. Ястреб долго кружил над склоном, где затаилась О-ха. Казалось, лес отталкивает хищную птицу и земля не позволяет ястребу коснуться своей поверхности.

Небо залилось предрассветным багрянцем, и тут из полумрака появилась лиса. То был не зверь из плоти и крови, но дух, над головой которого сияло прозрачное белое пламя.

Лисий дух, чуть помедлив у опушки Леса Трех Ветров и бросив взгляд на О-ха, продолжил свой путь.

Изнуренная, разбитая горем, лисица вскочила и поспешила за ним. Дух повел ее через поля, к усадьбе за фермой. Там висело искромсанное тело А-хо, ее мужа. Кусок проволоки обвивался вокруг его шеи. Завывай тихонько покачивал мертвого лиса на своих невидимых руках. Люди привязали убитого зверя к изгороди, превратив его в ханыр, падаль. Как видно, они хотели предупредить всех лис, живущих в округе, — скоро им конец.

— Он ведь убежал от охотников. Он был очень умным лисом, мой А-хо, — сообщила О-ха лисьему духу.

Призрак устремил на нее безучастный взгляд.

— Да, — подтвердил он, — А-хо убежал от охотников. Что было дальше, ты знаешь сама. Конюхи с фермы увидели, как он скользнул в нору, вырыли его и убили лопатами. Потом они принесли его сюда и бросили собакам.

— А хвост? Где его хвост?

— Хвост они отрезали первым делом. Знаешь, как называется лисий хвост на языке охотников? Труба. Это их главный трофей.

О-ха не сводила глаз с того, что осталось от ее мужа. Совсем недавно они лежали бок о бок в норе и от его тела, полного жизни тела, исходило тепло. А теперь его шкура превратилась в рваную тряпку, перепачканную запекшейся кровью. Глаза остекленели и смотрят на нее безучастнее и равнодушнее, чем глаза лисьего духа. Где же взгляд, сверкающий радостью взгляд, которым он всегда встречал ее? Нет, это не А-хо. И все же лисица обратилась к призраку:

— Неужели он так и останется висеть здесь?

— Ты не можешь его снять?

— Боюсь, что нет. Он слишком крепко привязан.

— Ничем не могу помочь. Мы, духи, состоим из света и тумана, мечтаний и снов, сказаний и песен и не обладаем телесной силой. Понимаешь? Я дух, который отводит живых к мертвецам. Вскоре сюда явится еще один — он проводит твоего мужа в Дальний Лес.

И прямо на глазах потрясенной лисицы дух обернулся облачком тумана и рассеялся, а пламя, прозрачное белое пламя, превратилось в тысячу искр, которые дождем упали на траву.

А-хо обрел покой, он отправился туда, где царят счастье и безмятежность, но она осталась в одиночестве.

О-ха бросила прощальный взгляд на того, кто был ее мужем, и направилась к Лесу Трех Ветров. По пути она немного задержалась в поле, чтобы погрызть мерзлой капусты. Мысль о том, как же ей теперь быть, ни на секунду не отпускала лисицу. У нее не было норы, и ей негде было укрыться. Некому было помочь ей отыскать новое жилище. Ни мужа, ни дома, лишь детеныши, которые ждали своего часа внутри нее.

— Нет, так не годится, — сказала вслух О-ха, пытаясь ободриться. — Я сама о себе позабочусь.

К тоске по А-хо примешивался страх за будущих детенышей.

— Моим лисятам нужен дом, и он у них будет, — решительно заявила лисица.

Первым делом она отправилась на поиски лиса-философа по имени А-конкон. Он славился своей мудростью и глубиной суждений. О-ха надеялась — он поможет ей дельным советом, подскажет, как отыскать нору. Встретиться с А-конконом оказалось не просто: у него не было постоянной норы и он кочевал по лесу. Когда же лисица наконец нашла его, он прочел ей наставление о том, что смерть — это истинная радость для духа.

— А-хо сейчас лучше, чем нам, — изрек лис-мудрец. — Он счастлив, поверь.

— Да, я знаю, — согласилась лисица. — Знаю, он отправился в Дальний Лес, край, где всем хорошо. Знаю, там ему будет лучше, чем здесь. И все же мне грустно. И оттого, что он счастлив, мне не легче. Сама не разберусь почему. Если земля по ту сторону смерти, где сейчас мой А-хо, действительно такое чудное место, отчего мне так тоскливо, скажи?

А-конкон скрестил лапы и пристально взглянул ей в глаза.

— Печаль — странное чувство, — произнес он. — Мы грустим не о том, кого нет больше рядом, мы грустим о себе. Грустим о том, что остались одни.

— Ты хочешь сказать, печаль по умершим — это просто себялюбие?

— Отчасти да. Но все не так просто. Утрата поднимает в наших душах целую бурю. Нам кажется, что мы обижали того, кто нас покинул, и мы горько корим себя за это. Упрекаем себя за то, что были к нему несправедливы. Порой даже внушаем себе, что виноваты в его смерти.

Про себя О-ха признала, что в словах старого лиса много правды.

— Беда в том, что мертвые недосягаемы для нас, мы не можем поговорить с ними, поделиться, посоветоваться. С этим-то нам и тяжело смириться. Главное, не делай из своего А-хо кумира. Он был лис как лис, таких сотни, — в чем-то хорош, в чем-то плох. Таковы мы все. Частенько он поступал безрассудно, опрометчиво, а то и просто глупо.

Вот с этим О-ха никак не могла согласиться, но все же благоразумно придержала язык за зубами.

— Я вот что пытаюсь втолковать тебе. Раз мы верим, что А-хо сейчас там, где ему лучше, тосковать не к чему. Борись с печалью и продолжай жить.

— Почему ты сказал — «раз мы верим»? — горячо возразила О-ха. — Я не верю, я знаю. Я сама видела лисий дух, и он сказал мне…

— Да, ты видела его сама. Ты, и никто другой. Пораскинь мозгами. Если мы верим во что-нибудь всей душой — а в Дальний Лес все мы, лисы, верим именно так, — нам ничего не стоит увидеть желаемое наяву. Особенно когда рассудок наш сломлен горем.

— Ты хочешь сказать, лисий дух мне померещился?

— Вполне возможно. А может, и не померещился. На свете нет ничего невозможного. Возможно, Дальний Лес существует не только в наших мечтах. Одно лишь невозможно в этом мире — определенность.

— Спасибо, — холодно сказала лисица. — Спасибо на добром слове.

— Всегда рад услужить. Конечно, ближайшие месяц-два тебе трудновато будет меня отблагодарить. Какая сейчас охота, горе одно… Но надеюсь, когда потеплеет и тебе подвернется неплохая добыча, ты обо мне не забудешь.

Напоследок лисица еще раз спросила его насчет норы, но А-конкон лишь пренебрежительно сморщил нос.

— Житейские заботы не по моей части. Я могу помочь твоей душе, но не телу. Тут уж сама разбирайся. Кстати, по моему разумению, нора — совершенно излишняя роскошь.

Хотя А-конкон и обманул ее ожидания, разговор с ним пошел О-ха на пользу. Своими никчемными рассуждениями он до крайности рассердил ее, а как известно, гнев обладает способностью подавлять все остальные чувства. Этому старому болтуну, конечно, нора не нужна, а каково ей в ее положении! Немного позднее О-ха пришло в голову, что А-конкон нарочно стремился разбудить в ней злость. Злость прогнала апатию, и лисица энергичнее принялась за поиски дома.

Да, решила она, видно, не зря А-конкон слывет мудрецом. Впрочем, с ней он малость перемудрил, так что усилия его едва не пропали втуне.

В эти печальные дни у О-ха возник замысел, для лисы весьма трудноисполнимый. Она начала сочинять песню, посвященную погибшему А-хо. Первая строчка родилась у нее в голове сразу — «Ты пришел и ушел, как приходит весна». Но дальше пошло хуже, и в конце концов она решила оставить поэтические опыты: они поглощали ее целиком и даже во сне ей не было покоя. А сейчас у О-ха хватало других, насущных забот. Жаль, конечно, что не удалось увековечить А-хо, сокрушалась лисица. Сочини она песню, ветер разнес бы ее повсюду и память об А-хо жила бы до скончания мира, как горы, скалы и камни. О-ха бы пела, и ветер вторил бы ей, завывая в тростниках, играя в ветвях деревьев, носясь между людскими домами.

Но работа над песней шла мучительно медленно, а О-ха не имела возможности посвятить себя творчеству без остатка — она искала новую нору, тревожилась о будущих детенышах. Да и боль утраты не оставляла ее и не ослабевала. Как ни странно, печаль не облегчала ее поэтических усилий. Напротив, горечь вытравляла воспоминания о счастливых днях, проведенных вместе с А-хо, о поре их любви. Лисица чувствовала, что душу ее, словно ледышка, холодит обида на А-хо, который ее покинул, ушел от нее навсегда. Умом она понимала — обижаться неразумно, несправедливо, но все же ледышка не таяла. А-хо ни в чем не был виноват перед ней, она понимала это, но сердцу, как известно, не прикажешь.

ГЛАВА 5

Над Лесом Трех Ветров разразилась гроза. Свинцовые потоки дождя обрушивались на землю, едва не ломая молодые деревца. Тонкие слабые стволы пригибались к земле, словно косматые черные тучи наваливались на них всей своей тяжестью. Казалось, гигантские боги-козероги сражаются в вышине, глаза их сверкают яростью, они наскакивают друг на друга, сотрясая небеса. Бездомная лисица бродила по лесу, не замечая проливного дождя, вспышек молнии и раскатов грома. Но хотя оцепеневшая от горя О-ха не обращала внимания на погоду, ненастье затрудняло ее поиски.

Целыми днями О-ха рыскала по лесу, надеясь найти пустую нору или любое другое укромное местечко, которое могло бы стать домом для нее и для будущих детенышей. Наконец она обнаружила нору на северном склоне, но выяснилось, что там уже живет лиса-бобылиха. Хозяйка норы, раздражительная старая лисица, отнюдь не горела желанием делить кров с будущей матерью. Когда О-ха сунулась в нору, бобылиха сразу оскалила зубы, предупреждая, что непрошеной гостье лучше убраться восвояси.

— Да что у тебя, сердца нет! — воскликнула молодая лисица. — Подумай только, мужа моего убили, нору нашу разорили. Мне голову негде приклонить. А моим лисятам никак нельзя без дома.

— Это верно, сердца у меня нет, — фыркнула бобылиха. — Еще бы, при такой-то жизни. Нашла чем пронять — мужа у нее, видите ли, убили. Да я и не помню, когда в последний раз подпускала к себе лиса. Была нужда водиться с этим грязным неотесанным сбродом.

У О-ха не было ни душевных, ни физических сил вступать в схватку со злобной старухой. Понурившись, она ушла прочь ни с чем. Когда на небе взошла луна, лисица отыскала огромный дуб и свернулась клубочком между его корнями. Там было холодно и сыро, к тому же О-ха не давала покоя мучительная мысль: если она в ближайшее время не найдет надежное жилище, ей не сохранить своих детенышей. Холод резал ее, как нож. Шел снег, и с тех пор, как сгустилась темнота, Завывай все набирал силу.

«Настанет день, — думала О-ха, — когда мы, лисы, поквитаемся с людьми и собаками. Настанет день, когда они отплатят за все причиненное нам зло». Мечта согревала ей душу, но тело по-прежнему дрожало от холода. Она и сама знала, что попусту тешит себя, ведь уже ничего нельзя исправить, нельзя вернуть А-хо. Гнев захлестывал ее горячей волной, но, как это часто бывает, оставался бесплодным. Конечно, она всегда будет помнить А-хо и никогда не простит его убийц, но попытайся она действительно отомстить своим врагам, это не вернуло бы погибшего лиса, а ей самой скорее всего стоило бы жизни.

При первых проблесках рассвета лисица встала, стряхнула с шубы снег и побрела к опушке леса. Там она раскопала мерзлую землю и стала искать червей. Потом наткнулась на гнилое бревно, кишмя кишевшее мокрицами, и принялась жадно пожирать их, проглатывая вместе с кусочками влажной древесины. Немного подкрепившись, О-ха полизала мокрую от талого снега траву и вновь пустилась на поиски норы.

Ей казалось, лес полон острых углов и выступов. В ярко-синем небе не виднелось ни облачка. Даже солнце словно излучало холод. Дрожа всем телом, О-ха ковыляла по своему, вдоль канав и живых изгородей. Тут ей встретилась лисья пара: О-лан и А-лон. Лисица поделилась с ними своим горем. Они объяснили, что в их норе, к сожалению, нет свободного места. Как и О-ха, они в самом скором времени ожидали появления потомства.

— Мы бы рады тебе помочь, — сказала О-лан. — Да только нора у нас совсем тесная. Земля там глинистая, а ты сама знаешь, зимой глина как камень. Там не выцарапать даже ямку, чтобы зернышко спрятать, не то что местечко для другой лисы. Нам обоим очень жаль, поверь.

— Послушай, — окликнул ее лис, — мне тут кое-что пришло в голову. На южном склоне холма Трех Ветров есть барсучий городок — нор у них там хватает. Может, они согласятся тебя приютить? Ты же знаешь, между нами, лисами и барсуками, существует договор — в случае крайней нужды делиться друг с другом жилищем. Скорее всего они потребуют, чтобы ты отдавала в их кладовую часть своей добычи, ну так ведь тебе сейчас выбирать не приходится…

— Думаешь, они пустят меня к себе?

— Попытка не пытка. Один из моих братьев как-то жил в барсучьем городке. И ничего, ладили. А еще был у меня приятель, так он даже…

— А-лон! — позвала лиса жена. Как видно, ей не слишком нравилось, что муж так долго разговаривает с одинокой молодой лисицей.

— Удачи тебе! — пожелал на прощание лис.

— Спасибо. Наконец-то получила дельный совет. Если ничего другого не подвернется, попробую сунуться к барсукам.

Остаток дня лисица провела в поисках, на ходу подкрепляясь чем придется. В одной из канав она обнаружила ручей и утолила жажду. И на этот раз все ее усилия найти нору не увенчались успехом. К вечеру она оказалась на южной стороне леса и принялась высматривать вход в подземный барсучий городок. Под старым вязом она заметила ложбинку, расчистила лапами снег и увидела лаз. Набравшись храбрости, О-ха спустилась вниз, в темноту, и двинулась по длинному коридору. Сильный запах барсуков сразу ударил ей в нос, из ближайших спален до нее доносился шорох. Барсуков О-ха не боялась, но все же здесь, в их обиталище, ей стало как-то не по себе. Барсуки чрезвычайно сильные звери, и, если ее вторжение придется им не по нраву, они расправятся с ней в два счета. А кто знает, как они отнесутся к появлению чужачки.

Она уже дошла до конца коридора, как вдруг из темноты послышался вопрос на чужом языке, произнесенный грубым хрипловатым голосом:

— Feond oder freond?

Под землей было темно, хоть глаз коли, но лисица не нуждалась в свете, — как и всегда, она больше полагалась не на зрение, а на ощущение, которое и сама не смогла бы назвать и определить. У зверей, живущих в норах, это ощущение совершенствовалось тысячелетиями. О-ха ничего не различала в темноте, но она сразу поняла — перед ней крупный, матерый барсук-самец.

— Я лиса, — ответила она, хотя и не разобрала, о чем спрашивал барсук. — Я… У меня нет дома, и вот… Люди зарыли мою нору, и я подумала…

— Чего, чего? — пророкотал хозяин. — Людя зарыли? Э, да это лиса. Заблудилась, что ль?

— Нет, я искала ваш городок. Хотела спросить, может, у вас найдется для меня местечко? Лишняя спальня? А то мне негде жить.

— Ага, ясно. Лиса есть, норы нет, — проворчал барсук. — Места у нас полно. Хочешь здесь жить, да? Погоди тут. Спрошу у других. Пока не входи.

— Хорошо, хорошо. — О-ха вздохнула с облегчением.

Послышалось шарканье тяжелых лап, и наступила тишина. Спустя некоторое время звуки и запахи сообщили ей, что барсук вернулся. Она уже успела немного привыкнуть к чужому жилищу и чувствовала себя увереннее.

— Наши говорят, оставайся, коли хочешь. Только шуметь — ни-ни. Будешь тише воды, ниже травы. Пойдем, покажу тебе твою спальню. Это выше.

— Я так тебе признательна, — начала было лисица.

Но барсук грубовато оборвал ее:

— Пошли, пошли.

Барсук повел О-ха по коридору наверх, в отведенную ей спальню. Оказавшись в новом жилище, лисица сразу почувствовала, что здесь просторно и сухо, а на полу лежит мягкая подстилка. Прежде всего она пометила спальню, не обращая внимания на неодобрительный взгляд барсука, а потом растянулась на подстилке из травы и листьев.

Подобно всем лисам, весьма аскетичным и не требовательным в убранстве жилища, О-ха не нуждалась в такой роскоши, как подстилка, но сейчас теплая постель пришлась измученной лисице весьма кстати — глаза ее закрылись, едва голова коснулась натруженных лап. Издалека до нее донесся голос барсука:

— Выходи через верхний ход. В мой больше не лазь.

И О-ха провалилась в сон.

Наутро, не открывая глаз, она вытянула лапу, чтобы коснуться А-хо. Сквозь дрему она недоумевала, почему не чувствует его запаха. Недоумение возросло, когда она поняла, что лежит в незнакомой норе.

— А-хо! — испуганным шепотом позвала она.

Где же он? Может, спозаранку отправился на охоту, чтобы порадовать ее кроликом или каким-нибудь другим лакомством? Но почему тогда она не ощущает запаха его меток? Почему бесследно улетучился аромат его теплого, сонного тела?

И куда она попала? Что это за нора?

Растерянная, сбитая с толку, лисица принялась обшаривать нору в поисках мужа — ей казалось, она все еще спит и видит страшный сон. Будь здесь А-хо, он сразу разогнал бы этот кошмар.

И вдруг она вспомнила все, что случилось за эти два дня: охота, разрытая нора, лисий дух, мертвое тело А-хо, висящее на изгороди. А-хо больше нет. Он никогда не вернется. И чувство утраты, более острое, чем раньше, пронзило ее. Тоска навалилась такой тяжестью, что у лисицы перехватило дыхание. Страдания души во много раз мучительнее, чем самая сильная телесная боль. Против этих страданий нет никаких лекарств, кроме времени. Тому, кто сражен печалью, она кажется неизбывной. Тоска парализует дух, лишает сил. Тело живет, двигается, но дух, сломленный отчаянием и безнадежностью, застывает в изнеможении.

Весь долгий вчерашний день лисица бродила по лесу, ни на секунду не забывая о смерти А-хо, ни на секунду не отдыхая от саднящей боли. Но забыть о своей потере и вдруг, проснувшись, вспомнить о ней, пережить заново было еще страшнее. Она знала — ей предстоит еще много, много подобных томительных пробуждений, ей показалось, что мучения ее будут длиться вечно и не ослабеют никогда, сколько бы зим и лет ни минуло.

С тяжелым сердцем она отыскала коридор, которым вчера провел ее барсук, и уже собиралась двинуться наверх, как вдруг на ум ей пришло предостережение хозяина. Этот путь ей запрещено использовать. В дальнем конце спальни оказалось еще одно, более узкое отверстие; протиснувшись в него, О-ха оказалась в длинном коридоре, куда не выходили другие спальни. Она выбралась из барсучьего городка и в последний раз отправилась к гиблому месту, где оборвалась жизнь А-хо. О-ха решила больше не возвращаться сюда: вновь и вновь пересекая тропу смерти, лишь попусту растравляешь себя. К тому же это опасно. А ей надо беречь своих будущих детенышей, ее долг перед ними важнее всего, важнее тоски и печали.

Поселившись в барсучьей колонии, О-ха старалась сталкиваться с хозяевами как можно меньше, да и те явно не горели желанием общаться со своей соседкой. Встречаясь с барсуками, она приветливо кивала и здоровалась, и на этом все общение кончалось. Но как-то вечером, когда О-ха собиралась на ночной промысел, в ее спальню просунулся барсук — тот самый, что позволил ей жить в городке. Она уже знала, его зовут Гар.

— Пришел узнать, как ты? — произнес он, поудобнее устраиваясь на полу.

— Хорошо, — ответила лисица. — Правда, мне немного одиноко.

— Ясно, ясно. С лисом твоим случилось неладное. Я помню. Уж эти мне людя! — И в подтверждение своего нелестного мнения о человеческой породе барсук громко щелкнул зубами. — Мы, барсуки, их не трогаем. Зла им не делаем. А они как-то подослали сюда пса. Так, слабак, недомерок. Я ему задал — ха! — И Гар обнажил свои устрашающие клыки.

У О-ха от изумления глаза на лоб полезли.

— Неужели ты справился с собакой?

— Делов-то. Задал ему трепку. Летел отсюда впереди собственного визга, бедолага. Мы, барсуки, очень сильные. И появились на этой земле давно, очень давно. Людей не трогаем, нет. А они любят убивать барсуков. Не часто такое случается… но случается.

— Лисы тоже очень давно появились на земле. И люди преследуют нас с сотворения мира. Не знаю почему.

— Быстро бегаете, вот почему. Людя тоже любят бегать — бегут, бегут, гонятся за кем-нибудь. Непонятно, зачем им это надо. Чокнутые они. Кто их разберет. Бывает, вынесут на лужайку перед своим домом еду. И ждут, чтобы мы пришли. Глазеют из окон. Глядите, глядите, барсук ест! А что, по-ихнему, нам с едой делать — играться? — Барсук презрительно фыркнул. — Гар-то плевал на них. У него-то здесь хватает силы. — И барсук склонил голову, указывая на свою могучую грудь. — Шкуру старины Гара людя могут заполучить, а душу — ни-ни. Душа останется с ним.

Старый барсук понравился лисице. Оказалось, они сходятся во мнениях. Как и лисы, Гар верил, что после смерти попадет в иной мир, где живут души зверей.

— Ты вот что сделай, — задумчиво произнес Гар. — Отправляйся бродить по свету. В пути всего насмотришься. Всякой красоты. Больших холмов, широких долин, быстрых рек. Мир, он большой. Увидеть мир — это здорово.

— Не хочу я никуда идти, — возразила лисица. — Останусь там, где родилась. Может, кому-то скучно в нашем лесу, а мне здесь нравится. Красоты и здесь хватает.

— Ясно, — не стал спорить Гар. — Знаешь, я слыхал, вы, лисы, можете кричать по-всякому. Овцой блеять или вороной каркать. Правда это?

— Да, — подтвердила О-ха. — Мы умеем подражать голосам других зверей.

— Ну, покажи-ка. Крикни птицей.

О-ха решила не ломаться и несколько раз чирикнула.

— Ха. Ей-ей, похоже на пичугу. А теперь овцой.

О-ха жалобно заблеяла, точно ягненок, зовущий мать.

— Ха, здорово. Ей-ей, вы, лисы, и правда мастера.

— Un lag u, — раздался недовольный голос из соседней спальни.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила О-ха.

— Да так, ерунда. Просит потише. У нас не любят, когда шумят. Ничего, поболтаем тихонько. Громко нельзя. Не бойся, все нормально. Поговорим еще. Я кой-чего узнаю о лисах. А ты о барсуках. Слышишь, а ты как думаешь, отчего людя невзлюбили вас, лис? Оттого, что бегаете быстро?

— Думаю, то есть так мне говорили родители, когда я была еще лисенком, люди возненавидели нас, потому что мы частенько крадем у них цыплят.

— Вот так. Съедаете цыплят раньше, чем людя сами сожрут. Ясно, каждому охота съесть цыпленка. Так вот почему людя ненавидят лис.

Насчет того, что каждому охота съесть цыпленка, О-ха была вполне согласна со старым барсуком. Она знала также — вражда между людьми и лисами возникла много веков назад и не прекратится до скончания мира.

— А все же, — продолжал Гар, — не все людя ненавидят лис. Не все, нет. Знавал я одного лиса, он жил с людьми. Долго жил. И они его не убили. Только те людя, что на лошадях, людя с ружьями, — не любят лис.

— А других мне что-то не встречалось, — мрачно заметила лисица.

— Нет, в мире полно всяких разных людей. И вообще всяких разностей. Отправляйся в путь — увидишь сама.

— Не хочу я никуда идти, — отрезала О-ха.

— Eall ic waes mid sorgum godrefed, — произнес барсук, цитируя какую-то барсучью пословицу на своем родном языке, непонятном для лисицы. — Грустно, грустно. — Он вздохнул. — Ну, мне пора. Славно поболтали. В другой раз поболтаем еще.

Лисица ничего не видела в темноте, но слышала, как он поднялся и, тихонько пофыркивая, направился по коридору к собственной спальне.

Потом она уснула, и снились ей люди — существа, которые внушают лисам ужас, уступающий по силе лишь Неизбывному Страху. Неизбывный Страх — это грозный призрак, у которого тысяча имен и обличий, и ни одно из них невозможно запомнить. Белая Голова с безжалостными челюстями и остекленевшими глазами, не знающими сна. Неизбывный Страх скрывается там, куда не проникает ни рассудок, ни самые сокровенные, пророческие сновидения. Даже храбрейший из храбрых не может без содрогания представить его отвратительные черты. Много веков назад, в самом начале мира, Неизбывный Страх проник в глубины сознания, чтобы остаться там навсегда. Порой он предстает на земле во всем своем ужасающем обличье, а потом вновь надолго исчезает, к великому облегчению всего лисьего племени.

Как ни странно, когда О-ха вновь случайно столкнулась с Гаром, он был так же неприветлив и немногословен, как и при самой первой их встрече. Словно не было между ними долгой дружеской беседы. Лисица догадалась: разговорчивость накатывает на старого барсука лишь под настроение и это настроение посещает его крайне редко.

Однажды вечером, выйдя на охоту, О-ха заметила в саду поблизости от человеческого жилья старый заброшенный сарай. Она обошла вокруг ветхого строения, выискивая, нет ли где следов или других знаков недавнего пребывания людей, и не обнаружила ничего, что могло бы ее насторожить. Внутри сарая хранились металлические инструменты, покрытые ржавчиной и опутанные кружевами паутины. Сквозь щелястый, прогнивший пол пробивалась трава. Стекла в маленьком оконце давно были выбиты, и весь сарай угрожал рухнуть. В одном из уголков примостилось гнездо черных дроздов — верный признак того, что люди здесь не появляются.

В последнее время О-ха все чаще мучили опасения. Она полагала, что барсучий городок не лучшее место для ее детенышей, которые скоро должны появиться на свет. Скорее всего барсуки не причинят лисятам никакого вреда, но, когда речь идет о безопасности потомства, лисы удесятеряют свою врожденную осторожность, и О-ха ничуть не отличалась от других матерей. Этот сарай, пожалуй, будет для лисят более надежным пристанищем, решила она. Между домом и сараем пролегал участок шириной примерно в три сотни ярдов, поросший высокой, непримятой травой. Возможно, обитатели дома совсем одряхлели, и сарай им больше не нужен. Есть здесь и еще одно важное преимущество — обшарпанная дверь до сих пор на запоре. Сама О-ха может проникнуть внутрь только сквозь узкое оконце. Собаке вряд ли удастся втиснуться в такое маленькое отверстие, расположенное к тому же высоко над землей. Если кто и потревожит ее здесь, то только белки, птицы и летучие мыши, но все эти твари ей не страшны.

Лисица все больше склонялась к тому, чтобы переселиться в сарай.

Но до поры до времени она продолжала жить в барсучьем городке. Барсуки, сами того не зная, охраняли ее кладовые и тем приносили лисице немалую пользу. Как и все лисы, О-ха была чрезвычайно запаслива, и в спальне, где она хранила припасы на черный день, царил страшнейший беспорядок. Но так как лисица жила обособленно и пользовалась отдельным коридором, у барсуков не было особых причин жаловаться. Правда, О-ха постоянно подновляла свои метки и разбрасывала птичьи перья, остатки овощей и обглоданные кости где придется — не только в спальне, но и в коридоре, и вокруг своего собственного лаза. Она знала, кое-кто из барсуков недовольно косится на это безобразие и ворчит. Много раз лисица обещала себе стать опрятнее, но обещания оставались обещаниями. У нее было множество забот, куда более важных, чем уборка.

День шел за днем, неделя за неделей. Лишь изредка слабый солнечный свет озарял хмурые небеса, серые и тяжелые. Но снегопады прекратились, сменившись проливными дождями, и О-ха стало легче добывать пропитание. Дожди вымывали маленьких зверюшек из нор, и те становились добычей лисицы. К тому же когда на улице льет как из ведра, люди предпочитают оставаться в домах — в такую погоду им не до охоты на лис, да и влажная земля недолго сохраняет звериные запахи.

В один из весенних дней, когда Загуляй завывал в полях, вздымая тучи прелых листьев и сухой травы, зайцы предавались обычным в эту пору безумствам, ласки приплясывали напротив оцепеневших кроликов, прежде чем вцепиться им в горло, а ястребы камнем падали с небес прямиком на растерянных мышей, О-ха почувствовала, что внутри у нее происходит нечто особенное. Она поспешила найти Гара и сказала ему, что покидает барсучий городок.

— Куда собралась? — удивился барсук.

— Посмотреть мир.

— Вот это дело. Славное дело.

— Спасибо за все. Ты был очень добр. Вы все были добры. Приютили меня, когда мне пришлось туго.

— Да что там. Пустяки. Вот насмотришься всего, вернешься, тогда мы с тобой вдоволь поболтаем. Ха!

И лисица ушла от барсуков, на душе у нее было тревожно, но, когда она подошла к ветхому сараю на краю сада, дурные предчувствия улетучились: никаких признаков того, что в ее отсутствие здесь побывал враг, будь то человек или собака.

Лисица пролезла в окошко и устроилась на старом мешке. Ее время пришло.

Предстояло нелегкое дело.

ГЛАВА 6

В стародавние времена, когда лисы разгуливали повсюду без опаски, свободные как ветер, на свете не было ни своего ни чужого. Не было также и живопырок — людских поселений, где земля покрыта бетоном, асфальтом и булыжником, а значит, не было и отдушек. Еще долго после того, как Кле-ам, Великий Горячий Ветер, создал мир, вокруг были лишь земля и небо. Лишь после того, как в мир пришел А-О, первый лис-лиса, здесь появились реки, моря и озера. Ближайшим потомкам первых героев лисиного племени не было нужды давать названия разным частям земли, ибо она повсюду оставалась одинаковой. Земля в те дни была податлива и мягка, а скалы еще не успели застыть и ползали туда-сюда, подобно гигантским улиткам. Что до людей, их время еще не наступило. Мир населяли волки, олени, древесные куницы, рыси, но людей не было среди его первых обитателей. Землю сплошь покрывали леса, бескрайние и густые, зелень господствовала повсюду, заполняя мир от основания до вершины. Птицы приносили в клювах семена первоцвета, стальника, вики, одуванчика, кукушкина цвета, мать-и-мачехи и засевали почву. И когда на землю пролился первый дождь, все вокруг наполнилось благоуханием растений, ароматом свежих трав.

Вначале животные не знали, какие из растений приносят пользу, а какие — вред, им пришлось постигать это на собственном опыте. Многие звери, по неведению попробовав ядовитых растений, или умирали, или долго мучились от болезней. Другие, съев трав, навевающих причудливые видения, лишались рассудка. Но мало-помалу звери выяснили, какие из растений их друзья, какие — враги. Им стало известно, что наперстянку и белладонну лучше обходить стороной. Лук-резанец, дикий хрен, пижма, бузина, цикорий, напротив, съедобны и помогают от многих хворей. Растения, имеющие острый, терпкий запах, как правило, опасны. Среди грибов годятся в пищу сморчки, строчки, зонтики, лисички. А чертов гриб, бледная поганка, мухомор приносят смерть. И когда животные познали свойства грибов и растений, они сложили об этом саги и песни, которые передавались из поколения в поколение. Но так повелось уже после того, как каждое из созданий, обитавших на земле, обрело свой голос.

Первый звук на земле произвел кузнечик — после сытного обеда он от удовольствия потер одной лапкой о другую, и раздался сухой треск. Все звери и птицы замерли, ошеломленные, — ведь до той поры в мире царило ничем не нарушаемое безмолвие. И сразу же у черного дрозда прорезался голос — он приказал кузнечику не шуметь.

— Сам не слишком разоряйся! — крикнула дрозду галка.

— Попридержи язык! — оборвал ее волк.

Вскоре поднялся оглушительный гвалт, и с тех пор многие животные так и не замолкают.

Лишь скалы и камни отказались внести свою лепту в нестройный хор, в котором слились недавно обретенные голоса зверей и птиц. Эти жители земли, несмотря на свой внушительный вид, отличались застенчивым нравом. Даже горы в те времена были робки и пугливы, словно мотыльки.

И вот когда в мир пришли первые люди, горы и скалы словно оцепенели со страху, примерзли к земле и уж не могли больше передвигаться. А двуногие существа принялись хозяйничать в мире: они выкорчевывали леса, пока не расчистили огромные пространства, холодные и пустые, залитые лунным светом. Все обитатели земли стали для людей добычей. И лисьи духи пустились странствовать по свету, то здесь то там они освящали гиблые места, где земля пропиталась кровью лис. Люди лишили лис жизни не для того, чтобы добыть себе пропитание, но лишь потому, что те ходили на четырех ногах, носили рыжие шубы и отказывались признать людей хозяевами мира, как это сделали собаки и кошки. Минули века, и многие животные исчезли с лица земли, а другие оказались под гнетом людей. Некоторые отчаянно сопротивлялись, другие были слишком слабы и нерешительны, чтобы вступить в схватку с могущественными двуногими созданиями. Лошади пытались сражаться за свою свободу, но вскоре им пришлось уступить. Вепри держались дольше, скрываясь в остатках некогда густых лесов, но вскоре и они были вынуждены сдаться. Волки, ближайшие родственники лис, боролись насмерть, и люди истребили их. Лисы сумели приспособиться к обстоятельствам — они стали жить в глубоких подземных норах, лишь под покровом ночи выходя на промысел. Они уподобились призракам, бесплотным теням, и людям редко случалось увидеть их хотя бы краешком глаза.

Была еще одна важная причина, по которой лисы сумели выжить, — они никогда не избирали вождей. Вожди способны, в чаянии славы, увлечь свое племя в безнадежные битвы. Среди лис нет и от веку не было королей, лисы не облекают своих собратьев особой властью, нарекая их шаманами или родовыми старейшинами. Они не собираются в стаи, подобно волкам, и не сбиваются в стада, как олени. Они не ведают иерархии. Каждая лиса — сама себе голова и полагается исключительно на себя. Она никому не позволит собой распоряжаться. Лисы не признают идолов, священных камней, и это тоже служит им на пользу: ведь люди ухитряются проведать про такие места и устроить там засады и ловушки. Лисы привыкли жить и действовать обособленно. Так легче приноровиться к переменам, сотрясающим мир. Лисы не приветствуют луну ритуальными песнопениями, не обожествляют солнце. Даже посещая священные гиблые места, они никогда не остаются там надолго. В отличие от волков, они не совершают обрядовых действ вокруг магических деревьев или камней. Иными словами, не существует уголков, про которые люди могут сказать: «Здесь собираются лисы. Мы их здесь подкараулим». Лисы помнят и чтят своих предков, героев, вышедших из Первобытной Тьмы, но не поклоняются им.

Они привыкли жить независимо, парами или семьями. Встречи лис происходят изредка и всегда непреднамеренно. Они научились подражать разным голосам, от хриплого лая до душераздирающего визга, и способны одурачить кого угодно. Ночная тьма служит им надежным покровом. Они избегают суеты и спешки, зная, что быстрые ноги и проворство выручают других животных: зайцев, землероек. Им же, лисам, лучше действовать не торопясь, все спокойно обдумав.

Все эти премудрости О-ха собиралась передать своим детенышам, как только они немного подрастут и смогут понять ее рассказы. Она принесла шесть лисят и, довольная, гордая, насухо облизала их. Впервые у нее появились дети, и она не задумываясь отдала бы за них жизнь. На следующий день после родов лисице удалось поймать крысу, заскочившую в сарай, но вскоре она столкнулась с серьезной трудностью. О-ха не могла оставить малышей, требовавших материнского тепла, а лиса-отца, который приносил бы пищу, рядом не было. Правда, в глубине сада она нашла мешок с гнилой картошкой, брошенный в яму для удобрений. Но она понимала — этого хватит не надолго, а после ей придется туго.

Случилось так, что кто-то из обитателей коттеджа заметил лисицу из окна, и, к немалому своему удивлению, она обнаружила, что люди оставили в саду еду — как видно, для нее. Гар рассказывал ей об этой странной привычке, свойственной некоторым людям, — оставлять для диких зверей угощение и наблюдать за ними из окна. И все же О-ха поверить не могла в такое везение. Люди подкармливали и ежей, которые, встревожившись при появлении лисицы, немедленно свернулись в колючие клубки. Не окажись у О-ха другой пищи, она, конечно, попыталась бы разделаться с ежом, но сейчас, благодаря людской щедрости, ей было чем подкрепиться. А она с детства помнила — с ежами лучше не связываться. Ей, по крайней мере, не доводилось встречать лису, которая утолила бы голод этим колючим созданием.

Когда лисятам минуло восемь дней, угощение в саду перестало появляться. Коттедж, казалось, опустел, — судя по всему, хозяева его куда-то уехали. Люди наверняка не подозревали, что лисица всецело полагалась на них. Скорее всего они думали, что просто подкармливают зверюшку, внося в ее рацион приятное разнообразие. На самом же деле они спасали О-ха от голодной смерти, с угрозой которой ей пришлось столкнуться вновь. Лишенная помощи и поддержки, она была вынуждена надолго оставлять лисят, отправляясь на поиски пищи, иначе соски ее опустели бы.

За маленьким коттеджем раскинулась усадьба. Там в огромном особняке жил человек, нередко возглавлявший охоту на лис. Точнее, коттедж был чем-то вроде сторожевой будки на въезде в усадьбу — за ним начиналась широкая аллея, ведущая к особняку. Внушительных размеров квадратный дом, сложенный из серых каменных плит, неприветливо поглядывал своими многочисленными окнами. Его окружали аккуратно подстриженные лужайки. Кусты и деревья в саду стояли на одинаковых расстояниях, прямоугольный пруд с бетонными берегами зарос лилиями, а вокруг пестрели клумбы. Короче, усадебный сад был вовсе не из тех мест, что привлекают лис.

Во время своих торопливых вылазок О-ха старалась держаться от особняка подальше, но как-то раз чудесный запах властно повлек ее к беседке на краю одной из лужаек. Днем в беседке долго сидели люди, и кто-то позабыл на перилах пару сандвичей с беконом. Пробираясь вдоль ограды некошеным лугом, О-ха почувствовала манящий запах съестного, не смогла устоять и после непродолжительной внутренней борьбы вскарабкалась по плющу, вившемуся по красивой кирпичной стене. Кратчайшим путем она направилась к пище. Лисица двигалась быстро, но без лихорадочной поспешности. Она бесшумно поднялась по ступенькам беседки и вскочила на перила. Оглядевшись вокруг, она удостоверилась, что за ней никто не наблюдает, схватила пакет и, разорвав зубами вощеную бумагу, принялась торопливо поглощать сандвичи.

Внезапно в лунном свете мелькнула чья-то тень, и из темноты выкатилась громадная собака со свирепо оскаленной мордой. Сердце О-ха бешено заколотилось, но, повинуясь инстинкту, она ловко вскочила на крышу беседки. Здесь она была недосягаема для грозных челюстей. Как ни странно, чудовищный пришелец из Ниоткуда — О-ха в жизни не видела таких огромных собак — не проронил ни звука. Он явно не хотел звать людей — они бы только испортили ему забаву. Подскакивая на мощных задних лапах, пес попытался дотянуться до лисицы, но вскоре убедился, что усилия его тщетны. Тогда он растянулся на траве, не спуская с О-ха прищуренных злобных глаз. Опустив тяжелую голову на лапы, он замер в ожидании.

Лисица тоже молчала. Она судорожно соображала, есть ли у нее надежда спастись. Ей пришлось признать, что шансы невелики.

— Можешь вертеть башкой сколько влезет, лисье отродье, — наконец проскрежетал пес. — От меня не уйдешь. Можешь не сомневаться, я в два счета перекушу твою шею.

О-ха невольно вздрогнула, услышав глухой, раскатистый голос чудовища. Она поняла — пес слов на ветер не бросает.

— Да что я тебе сделала? — спросила она. Вопрос был глупый, но она рассчитывала потянуть время. — Вспомни, ведь мы, лисы, и вы, собаки, близкие родственники. Недаром и язык у нас один. Разница только в том, что…

— Что мы живем с людьми. Не примазывайся, рыжая чертовка. Я прекрасно знаю, что вы думаете о нас, собаках. Мы, мол, предатели, трусливые твари, неженки, человечьи прихвостни, жалкие рабы, — каких только оскорблений вы для нас не измыслили! Теперь настал мой час покуражиться. Знай, сейчас мне хочется пролить кровь. Я прикончил бы тебя, будь ты не лиса, а самая настоящая собака, даже такой же риджбек, как я. Да будет тебе известно, я охотился на львов и тигров в жарких странах у моря. Ты хоть знаешь, кто такие львы, рыжая каналья?

Риджбек? Никогда раньше О-ха не слыхала о таких. На светло-рыжем загривке чудовищной собаки выделялся нелепый коричневый гребень. Ну и урод.

— Не знаю я никаких львов и знать не хочу.

— Экая ты невежа, сука.

— Это у вас, собак, суки. А я лисица, — перебила оскорбленная до глубины души О-ха.

— Называй себя как хочешь, все равно ты сука и больше никто. А скоро станешь падалью. Я люблю убивать. Люблю вкус крови. И сейчас я убью тебя. Я не чета этим хилым гончим. Мне раз плюнуть — перекусить жердь от изгороди. Мы, риджбеки, — величайшие из всех собак на свете. Мне неведома жалость. Неведом страх. Мне знакома только жажда крови. В тех далеких, жарких странах я убивал даже людей… Глазей, глазей по сторонам. Только не надейся, что я разболтаюсь и дам тебе улизнуть. Близится минута, когда я поволоку тебя по земле, вспорю клыками грудь и вырву сердце.

О-ха все сильнее беспокоилась о лисятах. Она так давно оставила их, и сейчас они наверняка замерзли, скулят, тычутся носами в поисках ее теплого, мягкого живота. Однако она постаралась не выдать врагу свою тревогу. Наоборот, она уселась поудобнее и с самым безмятежным видом принялась скрести ухо задней лапой.

— Мне спешить некуда. Могу просидеть здесь хоть всю ночь, — сообщила она.

— Я тоже не спешу. Конечно, стоит мне подать голос, сюда примчатся люди, но я и без них обойдусь. Сам с тобой расправлюсь. Люди прострелят тебя, всего и делов. Слишком быстро, и мне никакого удовольствия. Говоришь, готова просидеть здесь всю ночь. Посмотрим, кто кого пересидит, кто первым устанет. Я сутками преследовал львов, шел по следу без сна, без отдыха. Жажда крови сильнее усталости. О, не будь я Сейбр, величайший из всех риджбеков, если я не знаю, как она сильна, жажда крови!

— Львов ты, может, и ловил, а я тебя оставлю с носом, — заметила О-ха. — Мы, лисы, выходим невредимыми из любой переделки.

— Знаю я вашу братию, — рявкнул пес. — Рвал на части шакалов, гиен и прочих мелких тварей. Ты с ними одного поля ягода, тощая бестия, тоже наверняка падаль жрешь. Думаешь, умнее тебя на свете нет, да только мне все твои хитрости известны наперечет. Поболтай, почеши языком напоследок. Скоро тебе конец, и смерть твоя будет не их легких, можешь мне поверить.

— Нет! — коротко отрезала О-ха.

Пара злобных глаз уставилась на лисицу.

— Почему это «нет»? Я сказал, ты умрешь.

Но О-ха молчала; сердце ее колотилось где-то в горле, и все же она, с невозмутимым видом лежа на крыше беседки, выжидала, не придет ли ей на помощь спасительный случай. Если она погибнет, детеныши погибнут тоже. Эта ужасающая мысль пересиливала в душе лисицы тревогу за собственную жизнь. Хоть бы малейший шанс, молила она, хоть бы малейший.

Враги молчали, поедая друг друга глазами. Меж тем наступила глубокая ночь. Пролетела сова, бросила взгляд на оцепеневших противников и скрылась за кронами деревьев. Свет в доме начал гаснуть. Люди укладывались спать. Постепенно весь дом потонул в темноте, и лишь в одном окне на первом этаже по-прежнему светился огонь.

— Странно, что это за свет такой? Неужели он до утра не погаснет? — рассеянно заметила О-ха, надеясь отвлечь внимание пса.

Но Сейбр и головы не повернул.

— Мой хозяин, — проскрежетал он. — В своем кабинете. Сидит за столом до утра. Хотя это не твое дело, лисье отродье.

И вновь в воздухе повисло молчание.

Вдруг О-ха осенила идея. Она встала и принялась скулить на луну. Резкий, пронзительный, душераздирающий звук прорезал тишину.

— Заткнись, — зарычал пес. — Воплями ты себе не поможешь.

Но лисица продолжала подвывать и скулить. Прежде чем пес успел вновь открыть рот, со стороны дома раздался человеческий лай. Заслышав голос своего повелителя, пес, подчиняясь неодолимому инстинкту, повернул голову. В то же мгновение О-ха соскочила на землю и бросилась наутек, зигзагами пересекая подстриженные лужайки. Риджбек, спохватившись, устремился в погоню, в два скачка нагнал лисицу и едва не схватил, но ей удалось увернуться. Миновав лужайку, она скрылась в высоких травах. Хотя преследователь был очень силен, лисица сумела от него оторваться. Она петляла в зарослях, перепрыгивала через все препятствия, которые ему приходилось огибать. Так они домчались до ограды. О-ха собрала всю свою ловкость, вскочила на стену и спрыгнула по другую сторону. На это пес был не способен.

— Мы еще встретимся, — долетел до нее его голос, дрожащий от бешенства. — Попомни мое слово, сука облезлая, я до тебя доберусь! Попробую, крепкий ли у тебя череп.

Не обращая внимания на собачьи вопли, которые доносились до нее все глуше, лисица бросилась к своим драгоценным чадам. Не помня себя от тревоги, она протиснулась в окно и оказалась в сарае.

Двое лисят были мертвы. Когда она тронула их носом, оказалось, что они уже окоченели. Да и остальные едва дышали. О-ха немедля принялась согревать их, даже не оттащив в сторону мертвых. Нельзя было терять ни секунды.

Но только она устроилась около лисят, слух и чутье вновь предупредили ее об опасности. Ошибки быть не могло — пес вел своего хозяина по следу, прямиком к ее убежищу. Схватив одного лисенка, О-ха успела выскочить в окно как раз в то мгновение, когда дверь со скрипом распахнулась.

Лисица что есть мочи бросилась в лес. Однако злорадный голос собаки заставил ее замереть и обернуться.

— Эй, ты, рыжая тварь! Где ты там? Твоим отродьям конец! Мой хозяин раздавил сапогами всех твоих заморышей до единого! Он ненавидит лис так же, как и я! Слышишь, ты! Слышишь!

Отчаяние пронзило ее насквозь.

Она осталась жива, и все же свирепый риджбек одержал над ней победу. Она чувствовала, что последний лисенок, которого она сжимала в зубах, холоден и неподвижен. Неужели в спешке она схватила мертвого? А может, он умер только что. Да, пес не мог измыслить более жестокого наказания за то, что она проникла в его владения и ускользнула от расправы.

Без сомнения, сейчас хозяин держал Сейбра на поводке, иначе пес вновь кинулся бы за ней в погоню.

Лисица положила на землю мертвого детеныша и испустила истошный вопль.

— Ты погубил моих детей, человечий прихвостень! Но меня тебе не поймать. Настанет день, я тихонько подкрадусь, когда ты будешь спать, и перегрызу тебе глотку! Я отомщу, так и знай!

О-ха сама прекрасно понимала, что это пустые, неисполнимые угрозы, но на пса они произвели нужное действие. Он буквально захлебнулся яростной бранью. А лисица схватила мертвого детеныша и скрылась в лесу.

Два дня спустя О-ха вернулась в барсучий городок, решив остаться здесь до конца своих дней. Все радости жизни обернулись для нее горем, и она уже не ждала ничего хорошего. Любовь и материнство потеряли для нее всякую привлекательность.

— Ха! Лисичка! Ну что, повидала мир? — спросил ее при встрече Гар.

— Повидала. И знаю теперь, там нет ничего хорошего. Только злоба и жестокость, — ответила О-ха.

Барсук понимающе кивнул головой:

— Вот как? Печально. Не от тебя первой я слышу это и все-таки думаю, это не вся правда. Наверное, каждый находит в мире то, что ищет.

— Мне очень жаль, что пришлось разочаровать тебя, — заметила лисица.

— Не меня, — возразил Гар. — Себя. Ты разочаровала себя, лисичка. Когда опять пойдешь смотреть мир, ищи чего-нибудь другого, не злобы. Ищи — и найдешь. Глаза, которыми надо смотреть мир, вот здесь, в сердце, не в голове. — Он указал лапой на грудь О-ха. — Помни это, когда вновь отправишься в путь.

— Никуда я больше не пойду, — с горечью перебила его лисица. — Мир уже забрал все, что у меня было. С меня хватит.

О-ха даже подумывала, не совершить ли ей рванц, ритуальное самоубийство, разорвав собственный живот зубами. И все же что-то удерживало ее — скорее всего мысль о том, что в Запределье на подобный поступок посмотрят неодобрительно. В конце концов она решила, что такой выход допустим лишь для лис, попавших в беспощадные металлические тиски капканов или западни. Те, кому опостылела жизнь, должны смириться. Страждущие телом, попавшие в неволю имеют право свести счеты с жизнью, страждущие духом обречены терпеть.

И О-ха, пересиливая себя, продолжала жить. Как и многие лисы до нее, она часто задумывалась над природой удивительного чувства, именуемого печалью. «Откуда она, печаль, — размышляла О-ха. — Приходит ли она в душу из мира, полного жестокости и несправедливости, или же каждая лиса рождается со своей печалью в душе, с печалью, которая дремлет до времени, пока невзгоды не пробудят ее?»

А в усадьбе еще одно существо не находило себе покоя, пылая жаждой мести, Сейбр-риджбек был вне себя от ярости: какая-то жалкая лисица ухитрилась провести его, избежать его смертоносных челюстей.

— Я запомнил этот запах, на всю жизнь запомнил, — твердил себе пес. — И чего бы мне это ни стоило, я поймаю эту мерзкую тварь и разорву на клочки, от носа до хвоста. Пусть она одурачила меня, ей это даром не пройдет. Скоро она узнает, что такое собака, настоящая собака.

Клятва была принесена, страшные обещания даны, и один из противников неминуемо должен был умереть. К несчастью для О-ха, она оказалась для грозного риджбека не просто ускользнувшей добычей. Она заставила пса выказать слабость, которой он стыдился больше всего, — неистребимый инстинкт повиновения хозяину. Такого унижения он не мог забыть. Стыд за себя нередко превращается в ненависть к свидетелям бесчестья, и Сейбр возненавидел О-ха всей душой. Теперь О-ха и все ее соплеменники стали для него заклятыми врагами.

В жарких странах под палящим солнцем свирепый риджбек выслеживал львов, вместе с другими псами набрасывался на леопардов и убивал их. По приказу хозяина настигал темнокожих людей, пытавшихся спастись бегством, и перегрызал им горло. И вдруг какая-то тварь — чуть больше кошки — вышла из столкновения с ним целой и невредимой. Для столь прославленного охотника это было неслыханным оскорблением. Оскорблением, которое можно смыть только кровью.

Часть вторая

Побег из Бедлама

ГЛАВА 7

Надпись на дощечке, прикрепленной к клетке Камио, гласила: «Американский рыжий лис». Для него самого, впрочем, больший интерес представляла изнанка таблички: просовывая морду сквозь прутья клетки, он точил о нее зубы и начисто отгрыз один из углов. Мех у Камио был густой, необыкновенно темного, почти шоколадного оттенка, а взгляд лиса светился умом и проницательностью. По крайней мере, так было раньше, когда он жил в городском предместье, где улицы широки, а редкие дома окружены садами. Крыльцо пригородного дома вполне может служить лису пристанищем. Никто не мешает спать под ним целый день, а то и устроить нору, если только в доме нет детей. (Человечьи детеныши в чем-то сродни лисам — их влекут укромные места, полумрак, затянутые паутиной подвалы.)

Далеко-далеко отсюда прошли молодые годы Камио. Еды ему хватало — он ловил маленьких зверюшек, что в изобилии водятся вокруг человеческого жилья, и подбирал отбросы. Он был самым настоящим мусорщиком и отнюдь не считал это зазорным. Есть, конечно, звери, которые полагают, что охотиться куда благороднее, чем рыться в мусоре, но, по мнению большинства, это полная чепуха. Главное — выжить, и если можно извлечь пользу от соседства с людьми, глупо пренебрегать остатками их пищи.

Подобно многим диким зверям, нашедшим приют в городе, Камио был смел и дерзок. Ходил он всегда гордо, высоко вскинув голову. И хотя он далеко не всегда сохранял неколебимую уверенность в себе, но не видел надобности сообщать об этом всему свету. Поэтому держался он так, словно в мире для него не было тайн, всем своим видом показывая, что нечего и тягаться с ним ни в хитрости, ни в смекалке. Все окружающие так и думали, за исключением подруги Камио Роксины, которая относилась к нему более скептически, хотя, конечно, признавала и силу, и обаяние своего друга. Знала бы Роксина, как он поставил себя здесь, в зоопарке, с каким спокойным достоинством он держится, она бы им гордилась, частенько думал Камио.

Лис, как и всегда, лежал на полу своей тюрьмы, а посетители глазели на него, иные даже наставляли на Камио фотоаппараты, ослепляя его вспышками. Он оставался недвижным. Пусть обезьяны прыгают и скачут на потеху публике, выламываются, чтобы услышать довольный человеческий лай. Он, Камио, не собирается унижаться. Тем более его все равно накормят, даже если он целый день проваляется в клетке, ни разу не шевельнувшись, лишь угрюмо скаля на посетителей зубы. Повезло еще, считал Камио, что он не из редких, диковинных зверей. Будь он, к примеру, утконосом, тогда бы уж от посетителей не стало бы никакого покоя. А около клетки с таким обычным зверем, как лис, люди не толпились и долго не задерживались.

Мимо прошел служитель с двумя овчарками на поводке. По ночам эти псы охраняли зоопарк. Камио не упустил случая немного поразвлечься.

— Привет, красавчики! — насмешливо протянул он. — Как дела в Великом союзе человечьих рабов?

Один из псов рванулся к нему и прорычал:

— Заткни пасть!

— Мы хотя бы на чистом воздухе, — подхватил второй. — А не в вонючей клетке!

— На чистом воздухе? Да он весь смердит людьми, ваш воздух! Ну уж вы скажете, братцы! Вам только таким воздухом и дышать!

— Не смей звать нас братцами, — рявкнул первый пес. — Не то…

Закончить ему не удалось, потому что служитель дернул за поводок и что-то пролаял.

— Арестант несчастный, — лязгнул зубами второй пес.

— Кто бы говорил, — не остался в долгу Камио. — Всю жизнь болтаешься на цепи. Поди потаскай меня на этой удавке! Не выйдет. Да у вас, бедолаг, выбора нет. Хорошую шутку сыграли с вами предки, когда взяли и сдались людям в рабство.

Псы в ответ разразились яростной бранью, и недоумевающий служитель с визгливым тявканьем потащил их прочь, при этом он так натянул цепи, что едва не задушил собак.

Довольный Камио поскреб за ухом:

— Уж эти мне немецкие овчарки. Скверные твари. Прирожденные убийцы. Вот кого надо держать за решеткой, а не меня. Я-то, между прочим, за всю жизнь не сделал людям ничего плохого…

Так он бормотал себе под нос, пока не наступил час кормежки. По правде говоря, Камио потихоньку сходил с ума. Зоопарк был настоящим скопищем умалишенных зверей. Почти все они попадали сюда в здравом рассудке, но долго сохранить его не удавалось почти никому.

На свободе хищники вступают в контакт с травоядными, лишь когда голодны и выходят на промысел. Запах добычи приводит в движение специальные механизмы, отвечающие за скорость и ловкость, в крови происходят изменения, мозг работает быстрее, мускулы напрягаются, чутье обостряется.

Так же происходит и с травоядными: стоит им почувствовать близость охотника, как немедленно включаются механизмы самозащиты. В сознании животных мелькают всевозможные способы спасения, железы их вырабатывают адреналин, носы ловят мельчайшие оттенки запахов, приносимые ветром.

В зоопарке хищников и травоядных разделяло пространство в несколько ярдов, и они все время видели, слышали, чуяли друг друга. Беспокойство будоражило их кровь, волны ужаса накатывали на травоядных, напряжение не оставляло хищников. Леопард ощущал запах антилопы, лев — лани. Олень чуял гепарда, а кролик мог заглянуть в клетку к орлу. Сознание их мутилось, и это кончалось безумием, чистым безумием.

Добыча постоянно чувствовала присутствие охотника, охотник — присутствие добычи.

Страх ни на секунду не оставлял кроликов — они постоянно слышали вой волков, тявканье лис, пронзительный крик ястребов. Олень чувствовал запах своих смертельных врагов и представлял их крючковатые когти и острые зубы. Ледяные взгляды питонов и рысей приводили его в исступление. На пространстве меньше одной квадратной мили собрали около тысячи животных, половина из которых впадала в помешательство от близости недостижимой добычи, другая — от беспрестанного страха. Скрыться друг от друга было невозможно, пленников окружали глубокие рвы или крепкие клетки. Звери ходили и ходили кругами до полного отупления, словно связывали себя невидимыми узлами, и рассудок их слабел с каждым днем.

Но к безумию вело не только непосильное напряжение инстинктов. Узники зоопарка буквально умирали с тоски. Если один день похож на другой как две капли воды, если перед глазами одна и та же картина — три стены и решетка, — ум неизбежно начинает гаснуть. Три шага — ты на краю своего мирка, поворот, еще три шага — и ты на другом его краю, и бежать некуда, только в воспоминания.

Камио еще не утратил ясность ума, но был от этого недалек. Безысходность делала свое дело, отчаяние уже разверзлось под лисом, словно зияющая черная пасть, и он мог свалиться туда в любую минуту. В нем сохранились лишь искорки того свободного духа, что был ему некогда присущ. Эти искорки он раздувал, высмеивая овчарок-сторожей да огрызаясь на посетителей.

Наступила ночь, люди покинули зоопарк, и звери остались одни. Камио, по обыкновению, кружил по клетке и что-то негромко бурчал. На повороте он задел дверцу, и она громко скрипнула. Сначала лис не придал этому значения, но, когда он сделал по клетке еще пару кругов, его вдруг осенило: что-то не так. Дверь не скрипит, если она на запоре.

Он подбежал к двери и налег на нее всем телом. Она вновь скрипнула и приоткрылась примерно на дюйм, так что можно было просунуть в щель морду.

Камио глазам своим не верил. За время заточения он убедился в надежности своей тюрьмы.

Наконец лис решился, изогнул лапу крючком, просунул в щель и раскрыл дверь пошире. Путь на волю был открыт, ничто не мешало ему выскользнуть в темноту ночи. Как видно, служитель позабыл запереть клетку. Мгновение спустя лис, бесшумно ступая, уже крался мимо клеток, где были заперты другие животные. Чувства его были настороже. Стоило вырваться из клетки, и к нему вернулась острота слуха и обоняния, казалось безвозвратно утраченная.

Когда Камио проходил мимо клетки волка, тот окликнул его:

— Привет, брат. Выпусти и меня.

Камио замедлил шаг.

— Рад бы, но как? — ответил он. — Не представляю, как управляться с этими замками. Тут человечьи пальцы нужны. Ты уж прости.

Волк, хоть и был разочарован, понимающе кивнул:

— Что поделаешь, брат…

Взгляд его вновь остекленел, и он застыл, безнадежно опустив голову на лапы.

Камио направился прямиком к ограде. Он выбрался из клетки, но до настоящей свободы было еще далеко. Зоопарк окружала высокая каменная стена и ограда из металлических прутьев, между ними ночью разгуливали две сторожевые собаки. Конечно, главной их обязанностью было не ловить беглецов, а охранять экзотических обитателей зверинца от воров. К тому же вырвись из клетки, скажем, лев, овчарки вряд ли сумели бы его остановить. Но Камио знал, что псы всей душой ненавидят волков и лис и, подвернись им только случай, набросятся на него и разорвут.

У клетки льва Камио остановился и вгляделся внутрь. В темноте сверкнула пара недобрых глаз, взгляд их остановился на Камио. Из пасти огромного желтого зверя, развалившегося в полумраке клетки, вырвался грозный рык, и лис, хотя и не понимал львиного языка, поборол любопытство и поспешил убраться подобру-поздорову. Нет, решил он, за львами лучше наблюдать на расстоянии, тогда они внушают благоговейный трепет. Вблизи же у них слишком злобный и свирепый вид. В сравнении с гигантской кошкой прутья клетки выглядели хлипкими и ненадежными, и Камио не испытывал ни малейшего желания искушать судьбу. Лис еще долго ощущал терпкий запах застоявшейся силы, пропитавший львиную клетку. Осмотревшись по сторонам, Камио сообразил, как взобраться на стену. Сначала он вскочил на вал у вольера медведя, потом перепрыгнул на искусственную скалу в загоне горных козлов. Стена была утыкана железными зубцами, через которые он перескочил лишь с третьей попытки. Наконец, оцарапав живот о зубцы, он оказался по ту сторону. Царапины, впрочем, были не глубоки и, уж конечно, не могли остановить лиса.

Но, даже перебравшись за стену, он все еще не выбрался на свободу. Оставалась решетка, преграждавшая посетителям вход в зоопарк, и к тому же надо было избежать встречи с овчарками. Лис наполовину пересек залитое бетоном пространство между стеной и железной оградой, когда ночной ветер принес ему предостережение. Он замешкался, не зная, как лучше поступить — стремглав кинуться к решетке и попытаться через нее перескочить или затаиться где-нибудь: чутье собак не так остро, как его собственное, и, возможно, они его не обнаружат.

Пока он размышлял, два пса, те самые, которых он дразнил днем, выскочили из-за поворота. Оба были чем-то возбуждены. Только тут Камио заметил, что за решеткой расположились люди — их было семь или восемь — и все ели мясо, нанизанное на палочки и распространявшее восхитительный аромат. Люди оживленно перелаивались, — похоже, то был человечий молодняк. С бешено колотящимся сердцем Камио скользнул в тень козлиной скалы и замер.

Псы, неистово ругаясь, принялись кидаться на решетку. Сначала люди испугались и подались назад, но вскоре убедились, что собаки не в состоянии причинить им вред, и разразились злорадным лаем. То были яркие, непоседливые создания, затянутые в шкуры из чужой кожи и обвешанные цепями. Одна из человечьих самок, с малиновыми, как дюжина закатов, волосами, стала дразнить псов — она протягивала им кусочек мяса и хохотала, наблюдая за их неудачными попытками дотянуться до пищи.

Наконец человечьему молодняку наскучило издеваться над собаками, и компания двинулась прочь. Овчарки с пеной у рта изрыгали вслед людям проклятия. Когда люди скрылись, псы отошли от решетки и, угрюмо переговариваясь, направились туда, где притаился Камио.

Лис затаил дыхание. Аромат жареного мяса все еще витал в воздухе. Но если собаки подойдут слишком близко, даже они неизбежно почувствуют лисий запах.

Один из псов остановился и поскреб за ухом.

— Пошли, пошли, — заторопил второй.

Ему, видно, не терпелось сделать еще круг, убедиться, что все в порядке. Но его напарник зевнул во всю пасть:

— Да погоди ты.

Вдруг он перестал чесаться, замер с поднятой лапой и потянул носом воздух:

— Ничего не чуешь? Клянусь, что…

— Очень даже чую, — насмешливо ответил второй, — чую это проклятое мясо и больше ничего.

— Нет, не то… не то… — Пес вздернул голову. — Лиса! Это лиса!

— Чего?

Второй пес повернулся и двинулся назад. Камио понял — нельзя терять ни секунды.

Он молнией выскочил из укрытия, перепрыгнул через того пса, что чесал ухо, и бросился к решетке. Вторая овчарка налетела на него сбоку, но Камио успел увернуться от лязгающих челюстей.

Добежав до ограды, он подпрыгнул, но едва достал до середины, напрасно пытаясь зацепиться за железные прутья лапами.

Соскользнув, он свалился прямо на спину одного из псов и перекатился через него. Зубы собаки вцепились в заднюю лапу лиса, но прежде, чем челюсти сжались, Камио успел вырваться. К счастью, кость осталась цела. Второй пес нацелился на его живот, но лис завертелся волчком, и собачьи челюсти щелкнули, как ножницы, вырвав лишь несколько шерстинок.

Задыхаясь, Камио вновь кинулся к ограде. На этот раз собаки пытались окружить его с двух сторон. Он отчаянно петлял, уворачиваясь от преследователей, и в результате этих маневров псы столкнулись лбами и полетели кубарем. Мгновенно смекнув, что нельзя упускать случай, Камио вскочил псам на спины, используя их как стартовую площадку. Оттолкнувшись от сплетенных клубком собачьих тел, он подпрыгнул вверх. Псы поняли, что послужили беглецу трамплином, и зашлись от ярости, но было уже поздно.

Камио совершил поистине великолепный прыжок, сделавший бы честь газели, и повис, зацепившись лапами за край ограды. В этом положении он на мгновение замер, чтобы хоть чуточку перевести дух. Силы лиса были на исходе, и он в любую секунду мог свалиться вниз. Псы под ним подпрыгивали и рычали, обдавая его горячим дыханием. Казалось, они вот-вот вцепятся в задние лапы Камио.

Лис понял, что обратного пути нет, — либо свобода, либо гибель. Как бы то ни было, он больше не вернется в зловонную клетку, где сохнет мозг, слабеют мускулы, гаснут чувства.

Собрав последние силы, он с ловкостью мартышки подтянул задние лапы и уселся на краю ограды. Секунду спустя Камио спрыгнул, повредив при этом правую переднюю лапу. Собаки, задыхаясь от бессильной злобы и испепеляя беглеца ненавидящими взглядами, кидались на решетку. Камио торжествовал.

— Что, съели, безмозглые твари? — крикнул он напоследок. — Поделом вам. Наверняка вас теперь посадят в мою клетку, чтобы зря не пустовала!

Но сил на перебранку у Камио уже не оставалось. Осмотревшись, он понял, что оказался на улице, где ревут машины, а по тротуарам снуют люди, вскочил и заковылял прочь в надежде найти укромное местечко и отдохнуть вдали от людских глаз.

Впрочем, он не слишком опасался людей. Городские жители, особенно те, что выходят на улицы в такой поздний час, все как один нелюбопытны и невнимательны. С остекленевшим взглядом они решительно движутся к своей цели, ничего вокруг не замечая. Они вряд ли остановятся, даже если станут свидетелями убийства себе подобного, разве что это случится перед самым их носом. Люди, спешившие по улицам, даже и не смотрели на лиса, а те, кто скользил по нему взглядом, скорее всего принимали за бродячую собаку. Возможно, кто-то и обращал на странную собаку внимание, и даже догадывался, что это лиса, но и тогда он лишь на несколько секунд замедлял свой шаг, прежде чем помчаться дальше. Люди не привыкли смотреть дальше своего носа, их интересуют лишь собственные дела. Лишь один раз какой-то остроглазый продавец газет указал на лиса рукой и залаял, но, судя по голосу, он ничуть не был встревожен при виде дикого зверя. За свою жизнь газетчик, без сомнения, вдоволь нагляделся на лис, ведь в городских предместьях их водилось множество.

Вечером Камио как следует поел, и поэтому запахи, доносившиеся из ресторанов и кафе, не слишком волновали его. Влекомый инстинктом, он двигался прямиком к реке, которая протекала через центр города. Там, под мостом, он нашел убежище, которое было ему так необходимо, дал отдых поврежденной лапе и облизал царапины на животе. Лис был на седьмом небе от счастья. Теперь уж он ни за что не вернется в зоопарк. Отныне он свободен. Будь он львом или гепардом, за ним в погоню выслали бы отряд полицейских и его неминуемо застрелили бы или поймали в сети: ведь город не мог бы жить спокойно, пока грозный хищник разгуливает по улицам. Будь он орлом, в программе новостей показали бы его фотографию. Но он всего лишь лис и ничем не отличается от своих многочисленных собратьев, обитающих на городских окраинах. Значит, в зоопарке не будут слишком сокрушаться, обнаружив, что он исчез, быстренько водворят в его клетку другого бедолагу и успокоятся. Повезло, что он самый обычный зверь и не представляет ни ценности, ни опасности. Как хорошо, что он просто лис.

Камио не ощущал себя в городе новичком. Ведь до зоопарка он жил в городском предместье, и там ему нравилось. Конечно, у него на родине уличное движение было намного слабее, но Камио прекрасно знал одно из главных правил городской жизни — от дорог следует по возможности держаться подальше. Знал он также, что у многих людей глаза жаднее желудков и в городе можно прожить без хлопот, питаясь выброшенными сосисками и гамбургерами. Еще лису было известно, что люди, которыми кишмя кишит город, вовсе не так опасны, как деревенские жители. У горожан нет привычки охотиться на лис, которые роются в мусорных бачках; если они и носят с собой оружие, то лишь для того, чтобы убивать друг друга. Обитатели города не будут гнаться за лисой на лошадях и натравливать на нее свору гончих собак, готовых вырвать злополучному зверю кишки. Конечно, такого добра, как собаки, в городе хватает, но, как правило, хозяева водят их на поводках, а от тех недотеп, что расхаживают на свободе, не составляет труда улизнуть. Самое опасное в городе — это дороги, по которым мчатся потоки машин. Зрение у лис слабое, и они нередко гибнут под колесами. Конечно, постоянная близость машин обрекает на определенный риск, но, надо признать, эти железные создания хотя бы не отличаются свирепостью и злобой. Они никогда не свернут со своего пути, чтобы прикончить избранную жертву. Убивают они непреднамеренно, к тому же не умеют перепрыгивать через изгороди и взбираться на стены. Стоит подняться с проезжей части на тротуар, они уже не страшны. Машины всегда плывут по своей твердой черной реке.

На следующее утро лис чувствовал себя намного лучше. Чтобы проверить, зажила ли поврежденная лапа, он немного прошелся по берегу. Хромота осталась, но Камио почти не ощущал боли. Еще день-два, и он будет совсем здоров.

Утром по мосту оглушительно загрохотали машины и люди засновали туда-сюда в привычной городской спешке. Весь день Камио не покидал своего пристанища. Наступило время отлива, река обмелела, и лис спустился вниз. Он бродил по обнажившемуся дну, покрытому вязкой тиной, и охотился за чайками, больше ради забавы, чем пропитания. На берегу в изобилии валялись объедки, так что лису было чем утолить голод; развлечений у него тоже хватало. Люди, проплывавшие мимо на лодках и баржах, видели Камио, а некоторые даже указывали на лиса, но сверху, с моста, его невозможно было заметить. День подарил Камио немало удовольствий, лис упивался свободой, мягкая тина ласкала его больную лапу, и жизнь представлялась ему безоблачной и прекрасной. С наступлением темноты лис без страха вышел на улицы. Похолодало, в воздухе носились снежинки, и, хоть в городе всегда намного теплее, чем в полях и лесах, в такую погоду не мешает плотно набить желудок. Чутье безошибочно привело лиса к ресторану. Обогнув здание, он подошел к задней двери, где стояли бачки для отбросов.

Все бачки были плотно закрыты крышками, и Камио пришлось притаиться в тени, ожидая, пока кто-нибудь выйдет выбросить мусор. В темноте туда-сюда шастали кошки и крысы, тоже охочие до лакомых кусков. На лиса они не обращали внимания. Камио вполне мог бы перекусить крысой, но он решил запастись терпением и добраться до вожделенных объедков. Наконец из ресторана вышел человек, открыл бачок и что-то бросил туда. Небрежно надвинув крышку, человек поспешил обратно в кухню. Как только за ним закрылась дверь, Камио подскочил к бачку и сдвинул крышку носом. Она со стуком полетела на землю, а лис прыгнул внутрь и принялся рыться в объедках носом, пожирая то, что приходилось ему по вкусу. Внезапно до Камио донесся человеческий лай, и, прежде чем лис успел выскочить, кто-то вновь закрыл бачок крышкой, на этот раз плотно. Напрасно лис толкал крышку головой. Некоторое время он был слишком поглощен едой, чтобы расстраиваться, но, до отказа набив себе брюхо, он осознал, что оказался в ловушке. Теперь ему придется ждать, пока кто-нибудь вновь откроет бачок.

Из задней двери ресторана не раз выходили люди, до лиса доносился звук шагов. Но все они подходили к другим бачкам, словно позабыв про тот, где сидел Камио. Однажды кто-то попытался поднять крышку, но, видно, человек, надвинувший ее, сделал это на славу, потому что она не поддалась. Ждать пришлось дольше, чем рассчитывал Камио.

Чтобы скрасить томительные часы ожидания, Камио предался мечтам о далеких прекрасных странах, о своей утраченной подруге, о чудных днях, что предстоят ему в будущем.

ГЛАВА 8

Камио разбудил грохот железа и гудение какой-то машины. Лису, заточенному в мусорном бачке, эти звуки показались ужасающими. Обезумев от страха, он пытался прогрызть стенки своей металлической тюрьмы. Вдруг кто-то сдвинул бачок с места и поднял крышку. Камио немедля выпрыгнул; ослепленный ярким сиянием дня, он налетел прямо на человека и едва не сбил его с ног. Раздался испуганный человеческий лай, бачок опрокинулся. Но Камио не стал любоваться эффектом, который произвело его внезапное появление. Он со всех ног бросился по аллее, добежал до забора и одним прыжком перемахнул через него. Даже оказавшись на другой улице, лис все еще слышал несущийся ему вслед человеческий лай и визг.

Охваченный паникой, Камио позабыл обо всем и выскочил на проезжую часть. В ту же секунду что-то сильно ударило его в плечо, и он кувырком полетел в водосточную канаву. Когда он попытался встать, голова у него закружилась, и он опять повалился в грязь. До оглушенного лиса слабо доносился человеческий лай, потом он почувствовал, что его схватили и поднимают. Хотя прикосновение рук было мягким и бережным, Камио извернулся, пытаясь вцепиться человеку в палец. Затем его опустили на что-то мягкое, и вскоре он ощутил, что это мягкое движется и сам он движется тоже.

Постепенно к лису вернулись слух и зрение, он смог поднять голову. Выяснилось, что он очутился в какой-то крошечной странной комнатке, а рядом — человек. Человек внимательно смотрел вперед, в одно из окон, что окружали их со всех сторон. Камио выглянул в то окно, что было от него слева. За стеклом пролетал город, вспышки света перемежались полосами тьмы. У лиса вновь закружилась голова, и он бессильно опустил морду на лапы. Человек, сидевший впереди, несколько раз обернулся, и Камио успел различить, что у него темные веки и ярко-красные губы. «Э, да это самка», — сообразил лис. Во время пребывания в зоопарке он хорошо изучил человечью породу и знал, что существует особая разновидность ярколицых человеческих самок. Самцы, как правило, предпочитали их бледнолицым. Человечьи самки, за исключением тех, что служили в зоопарке, всегда казались лису довольно приятными и безобидными созданиями. Правда, некоторые из них, как видно желая ввести в заблуждение врагов, наряжались в шкуры других животных, к примеру норок. Изредка в таких странных нарядах щеголяли даже самцы. Этот обычай представлялся лису глупым и непонятным, и он был рад, что самка, поймавшая его, обходилась без подобных ухищрений.

Внезапно движение прекратилось, и самка, повернувшись к Камио, уставилась на него. Камио оскалил зубы и зарычал, так что ее раскрашенное лицо побелело от страха. Она выскочила наружу, захлопнув дверь перед самым носом у пленника. Несколько секунд Камио яростно рвал когтями мягкие стенки своей новой тюрьмы и, едва не ломая зубы, пытался прогрызть дырку в полу. Убедившись, что вырваться из заточения невозможно, лис приник к стеклу и увидел, что самка привела на подмогу самца. Оба глазели на него, как, бывало, глазели посетители в зоопарке. По белой шкуре он моментально определил, к какой породе относится человек, — в зоопарке ему приходилось с такими сталкиваться. От этих белых добра не жди — они хватают тебя и непонятно за что начинают мучить. Вкалывают в шкуру иглы, брызгают в нос какой-то гадостью, распространяющей омерзительную вонь, впихивают в рот твердые противные шарики.

«Надо вырваться отсюда во что бы то ни стало, — промелькнуло в голове у Камио, — или белый усыпит меня». Они всегда усыпляют зверей, чтобы без помех перевезти их куда-нибудь. Камио прекрасно знал, куда его отправят, — назад в зоопарк.

Люди меж тем увлеченно перелаивались, при этом белый мучитель тряс головой, а самка размахивала руками. Неожиданно дверь распахнулась — путь к свободе был открыт. Камио остолбенел. Несколько секунд он не двигался с места, подозревая, что это новая хитрость. Потом, вспомнив, что терять ему нечего, лис спрыгнул на тротуар и неторопливо, с достоинством двинулся вдоль по улице. Никто не бросился за ним в погоню, и, обернувшись, он увидел, что самка машет ему рукой.

— Странные все же твари, — бормотал Камио себе под нос. — Сначала хватают тебя и везут незнамо куда и зачем. — Теперь-то он рассмотрел, что его тюрьмой была машина. — Потом отпускают на все четыре стороны. Да, поди разберись с этими людьми.

Дойдя до конца улицы, лис наткнулся на высокий дощатый забор. Между досками он обнаружил щель, втиснул в нее свое гибкое тело и оказался на краю огромной квадратной ямы. Повсюду — и на дне котлована, и по краям — застыли какие-то машины. Сейчас все они бездействовали. Лис вздохнул с облегчением. У него есть время осмотреться и собраться с силами. По земляному склону он спустился на дно котлована. Здесь его было невозможно заметить из окон домов, стоявших неподалеку от забора.

Напившись из маленькой лужицы, Камио наконец утолил жажду, которая мучила его уже давно. Потом он наставил нос по ветру и сразу уловил запах другой лисы, скорее всего самки. Камио пошел на запах и действительно вскоре увидел лисицу, которая спала на куче тряпья. Он тронул ее носом, и она проснулась.

— Привет, — сказал Камио.

— Привет, — процедила она, приоткрыв один глаз. — Что надо?

Камио, не ожидавший столь неприветливой встречи, на секунду растерялся, но потом вспомнил, что он здесь чужак, не знает здешних обычаев и ему еще предстоит завоевать расположение местных лис. Вполне естественно, они будут с подозрением относиться к лису, который вторгся на их территорию.

— Да ничего мне не надо, — примирительно заметил Камио. — Просто я давно не говорил с лисой, вот и все.

— Зря теряешь время, — раздраженно пробурчала лисица. — Меня ты не интересуешь, тем более и выговор у тебя какой-то дурацкий. Я видала и почище. Да и вообще, сейчас не время. И место не подходящее.

Сначала он не понял, о чем это она, но потом сообразил — лисица решила, что он предлагает ей стать его подругой.

— Да пойми ты, я хочу только поболтать, и ничего больше.

— Вот как? — И она зевнула.

Камио заметил, что шуба у нее всклокоченная, лохматая и пахнет так, как пахнет невылизанный, неухоженный мех. Она явно не следила за собой, а, по убеждению Камио, это составляло первейшую обязанность каждой порядочной лисы.

— И для этого ты меня разбудил?

— Говорю тебе, я давно не общался с лисами. Много лет назад люди поймали меня, увезли прочь от дома и заперли в клетку. Я сидел там безвылазно, а люди и их детеныши пялили на меня глаза. Я не мог даже словом перемолвиться с другой лисой. Сам не знаю, сколько времени провел в заточении. Расскажи мне, что это за город? И куда подевались все койоты и еноты? Пока что я встречал только кошек и собак.

— Какие еще койноты? Несешь чушь. Я пришла сюда отдохнуть и вовсе не хочу, чтобы меня донимали глупыми расспросами. Ищи своих койнотов в другом месте.

— Да не нужны они мне вовсе. Просто я думал, что… Скажи, а что здесь творится? Почему не видно людей? — Камио указал носом на застывшие машины. — Люди наверняка работали в этой огромной яме, что-то строили. Но где они теперь?

— Это почти что отдушка, — пробормотала лисица. — Люди здесь бывают, но не часто. Они уходят по ночам, и еще каждый седьмой день. Только не спрашивай меня куда и почему. Все, что я знаю, — обычно люди толкутся в этой яме, а на седьмой день, видишь сам, — ни одного. Вот так. А теперь, может быть, ты будешь так любезен и оставишь меня в покое?

— Отдушка? Впервые слышу это слово. Вот что значит очутиться вдали от родных краев. И много здесь таких мест? Отдушек? Или почти что отдушек?

— В этой части города полно. Шесть дней подряд люди работают там на своих машинах, а на седьмой там пусто и тихо.

Неприветливость лисицы постепенно улетучивалась, возможность просветить неопытного лиса насчет городских нравов и обычаев явно доставляла ей удовольствие.

— Сам-то ты откуда? — осведомилась она. — Говор у тебя чудной. Я такого никогда не слыхала. И мех темный. Ты из деревни, что ли? А может, из лесу?

— Не совсем.

— «Не совсем», — передразнила она. — Значит, ты из деревни, но не совсем. Так, что ли?

— Я сам толком не знаю, откуда я. То есть знаю, что родился не здесь, но где она, моя родина, далеко ли отсюда — это мне неизвестно.

— Заруби себе на носу — с этими ямами, что роют люди, надо быть настороже. Они всякие бывают. Некоторые пять дней подряд — настоящие отдушки, а на шестой и седьмой день там полно людей. Вижу, ты совсем сбился с толку? Что ж, придется разъяснить тебе хорошенько. В отдушке вроде этой люди работают на огромных машинах, а в тех, других, они орудуют лопатами. Маленькие такие лопатки, не больше человеческой ладони. А еще у них есть маленькие щеточки, и все, что люди выроют из земли, они бережно очищают этими щеточками. А здесь, — и лисица махнула головой в сторону котлована, — они стараются вырыть земли побольше, и их совершенно не волнует, что там окажется. Похоже, они заранее знают: если там что и попадется, это хлам и трястись над ним нечего. Удивительно, правда?

— Да, удивительно. И очень интересно. А можно по виду сразу определить, что это за… отдушка? — с запинкой выговорил Камио незнакомое слово.

— Ясно, можно. Те, что бывают отдушками лишь один день из семи, очень большие, вроде этого. Пятидневные куда меньше, и там не одна здоровенная яма, а много, и все разного размера. Еще там вечно валяются всякие рулетки и веревки… хотя этой ерунды и здесь хватает. В общем, сам смекнешь, что к чему, или получишь лопатой в бок.

С этими словами лисица поднялась и лениво направилась к ближайшей лужице; напившись, она вновь вернулась к Камио. Некоторое время она изучающе рассматривала лиса и наконец спросила:

— Скажи, а подруга у тебя есть?

Камио заметил, что зубы и язык лисицы покрыты яркими желтыми пятнышками. Уж не ест ли она, чего доброго, дурманных желтых грибов, подумал он. Ими ведь можно отравиться насмерть. Но прямо спросить об этом лис постеснялся, опасаясь, что его сочтут невежей. Потом, когда они познакомятся поближе, он обязательно выяснит насчет дурманных грибов, решил Камио.

— Сейчас я один, — ответил он и в свою очередь внимательно взглянул на лисицу. Не первой молодости. Разжирела, и мех начал редеть. Конечно, это не главное. Он сам давно не лисенок, к тому же сейчас линяет. Пожалуй, к лету вид у обоих будет довольно жалкий. Вряд ли их сочтут красивой парочкой, скорее наоборот.

— У меня тоже никого нет, — заявила лисица. — Был приятель, да сбежал с одной… — Тут она ввернула крепкое словечко. — Толку с него все равно было немного. Они здесь, в живопырке, все такие, хилый народ. Сама-то я из лесу, как и ты…

Камио уже открыл рот, чтобы возразить, но подумал, что это лишь запутает дело, и промолчал.

— Знаю, там у вас в лесах привыкли находить себе пару раз и навсегда. Конечно, у нас, в живопырке, такое тоже иногда случается. Но теперь здесь развелось столько лис, можно менять дружков и подружек хоть каждый год. Ну и связи, ясно, уже не такие прочные. По виду ты лис что надо…

— Спасибо, — проронил Камио.

Ему было неловко. Эта циничная, острая на язык особа не слишком пришлась ему по душе. Может, это и предрассудок, подумал он, а все же лисицу украшает сдержанность и скромность. Взять хоть его бывшую подругу, ту, что увернулась от сетей, в которых запутался Камио, и осталась на свободе. Сообразительности и хитрости ей было не занимать, но она вовсе не походила на эту развязную замухрышку.

— Долго ты собираешься здесь пробыть?

— Ну, на день-то точно останусь. Хочется побольше разузнать о городской жизни.

— Понятно.

Она придвинулась к нему ближе и улеглась так, чтобы их тела соприкасались. Камио не возражал, хотя лисица порядком придавила его. Так они лежали часа два, согревая друг друга.

— Знаешь, я как-то слыхал про чудесную страну, — сквозь сон пробормотал Камио. — Деревья там высоченные, и у них огромные плоские листья, которые бросают на землю густую тень. А небо яркое, просторное, высокое и всегда синее-синее. Конечно, дождь там тоже бывает — иногда льет по нескольку дней. Но земля сразу впитывает воду. А реки порой переполняются и выходят из берегов. Мутные, коричневые реки, и там полно крокодилов, гиппопотамов…

— Кого-кого?

— Ну таких зверей. Здесь их нет, они живут только в той стране. А здесь их встретишь разве что в зоопарке. Да, там в Стране Львов, стране гор и пустынь, почти нет людей. Жизнь там течет медленно, будто в полусне, и в то же время даже воздух словно будоражит тебя… Да, любой тамошний шакал скажет, в Стране Львов особый воздух… дурманящий. А людей нет. Или совсем, совсем мало. Да и те гоняются только за слонами и носорогами.

— Какими-какими рогами?

— Понимаешь, это такие… В общем, неважно. Их надо видеть своими глазами. Те, что жили в зоопарке, все посходили с ума, представляешь… Наверное, я бы тоже тронулся, если бы меня увезли из такой дивной страны… Там столько простора — можно бежать целыми днями и не встретить ни города, ни даже маленькой деревеньки. Хотел бы я там побывать! Хотя, спору нет, еду легче добыть в городе, где людей что муравьев.

— В живопырке, — вставила лисица, прервав поток его мечтаний. — Кстати, о еде. Не пора ли нам подкрепиться?

— По-моему, самое время, — согласился Камио.

Он сразу почувствовал, что успел проголодаться.

— Меня зовут О-тассо, — сообщила новая знакомая, вялой поступью направляясь к дыре в заборе. — А тебя?

— Камио.

— А-камио?

— Нет, просто Камио.

— Смешное имя. Откуда ты, говоришь?

— Из лесу, — торопливо ответил он, не желая возобновлять запутанный неловкий разговор. — А куда мы пойдем на промысел? Прошлой ночью мне не повезло: только залез в мусорный бачок, как меня захлопнули крышкой. Просидел там до утра. Удовольствие сомнительное.

О-тассо оскалила зубы:

— Нет, таскать объедки из бачков — это скучно. А мы с тобой не только поедим, но и повеселимся. Здесь поблизости есть одно местечко — люди берут там горячую еду и несут домой. Туда и пойдем.

Она выскользнула на улицу, и Камио вслед за ней. При мысли о теплой еде желудок его сжимался. Он терпеть не мог теплого. Холодное куда вкуснее. К тому же холодную еду намного проще добыть. В бачках все быстро остывает. Но лисица замыслила что-то другое.

Камио и О-тассо, миновав несколько пустынных улиц, оказались в узеньком переулке, мощенном булыжником. Там находился маленький ресторанчик — в нем не было столиков, за которыми люди едят. Посетители покупали еду и уносили с собой. Камио знал про такие заведения — около них всегда можно найти аппетитные гамбургеры, приправленные соусом.

Правда, ресторан, к которому привела его новая знакомая, распространял какой-то необычный запах. Ароматы, носившиеся в воздухе, были слишком приятными и острыми. Люди выносили еду в особых блестящих коробочках. О-тассо сделала лису знак припасть к земле и затаиться в тени у дверей. Сама она поступила точно так же. Прояснившиеся, блестящие глаза лисицы были устремлены на дверь, откуда выходили посетители.

— Сейчас полакомимся на славу, — беспрестанно бормотала она себе под нос. — Вот уж будет объеденье. До чего люблю горяченькое…

— Может, нам лучше ждать у задних дверей? — спустя некоторое время прошептал Камио. Но лисица в ответ лишь сверкнула глазами, и он понял — сейчас с ней лучше не спорить.

Сквозь застекленную дверь Камио видел темнокожих людей, которые не покладая рук суетились в клубах пара. Стены ресторана были обиты темно-красной тканью, тут и там висели картины, изображающие что-то вроде водопадов. Конечно, лису не удалось разглядеть их как следует, он ведь не мог долго задерживать взгляд на неподвижных предметах. Зато запахи он ощущал явственно, необычайные, резкие, экзотические запахи. Интересно, что за еда скрывается в этих блестящих коробках, размышлял лис.

Люди с коробками в руках выходили из ресторана по двое и по трое. О-тассо все ждала подходящего момента. Наконец в дверь вошел одинокий посетитель. О-тассо потянула воздух носом и напряглась, приготовившись к решительным действиям.

— Отлично, — прошептала она. — То, что нам надо. Когда он выйдет, ты его отвлечешь, а я выхвачу пакет. Как только я скажу «пора», беги за мной, но…

Лисица смолкла, потому что человек уже выходил из ресторана.

— Пора!

С невероятной скоростью лисица устремилась вперед, а недоумевающий Камио покорно последовал за ней.

О-тассо, словно в лунатическом сне, бросилась прямо на человека, подпрыгнула и выхватила у него еду. С коробкой в зубах она кинулась наутек. Камио ничего не оставалось, как бежать вслед.

Человек, пронзительно залаяв, налетел на лиса и пнул его в бок. Впрочем, удар был не настолько сильным, чтобы сбить Камио с ног. Из ресторана выскочили еще двое и тоже бросились в погоню. О-тассо тем временем скрылась из виду.

С бешено колотящимся сердцем Камио мчался по улице. Наконец он свернул за угол и понял, что ему удалось улизнуть от преследователей. Тем же самым путем, который они недавно проделали вместе с О-тассо, он добрался до дощатого забора и шмыгнул в дыру. Воздух был пропитан пряным ароматом, так что лис не сомневался — на расстоянии нескольких миль каждый человек способен догадаться по запаху, где искать украденную еду. О-тассо, устроившись на дне котлована, с жадностью пожирала содержимое блестящей коробки.

Увидев его, она подняла голову:

— А, пришел. Давай ешь. Я тебе оставила половину.

Сунув нос в коробку, Камио понял, что лисица его надула. Там оставались лишь жалкие объедки. Подумать только, из-за этой ничтожной добычи он только что рисковал жизнью! Да, в голове у О-тассо явно завелись жучки. Конечно, воровать еду — самое привычное дело для любой городской лисы. Но выхватывать ее прямо из рук у людей — это ж надо совсем спятить. Иного слова не подберешь.

Камио взял в рот кусок мяса, покрытый желтым соусом. В следующее мгновение лису показалось, что мозги его расплавились и брызнули сквозь уши в ноздри. Горячо!

Горячо! Горячо! Горячо!

Проглоченный кусок обжег чувствительный рот лиса, его горло и внутренности, опалил перечным огнем все нежные вкусовые центры. Слезящиеся глаза Камио готовы было выскочить из орбит.

— Ах-ах-ах-ах-а! — застонал он.

О-тассо понимающе кивнула:

— Здорово, правда? Потрясающее ощущение!

Камио стремглав бросился к ближайшей луже и принялся пить, пытаясь затушить бушевавший в животе пожар. Вернувшись, он обнаружил, что лисица доела все остававшееся в коробке до последней крошки.

— Ох, извини, — рассеянно заметила она, словно сделала это ненароком. — Ничего, мы еще добудем, для тебя. На этот раз ты будешь вырывать, а я отвлекать. Пожалуй, мы с тобой неплохо сработаемся, а?

— Что это за штука? — выдавил из себя осипший Камио.

— Ну, не знаю, как она называется, эта еда. Она хороша свеженькой, с пылу, с жару. Иначе совсем не то. В бачках все слишком быстро остывает, так что я туда не суюсь. Вкуснятина, правда? Горяченькая, остренькая. Я обожаю горяченькое. Ела бы да ела. Ничего другого я теперь и в рот не беру. Честно говоря, — задумчиво продолжала она, взглянув на понурого Камио, — поначалу у тебя в кишках будет твориться черт знает что. Света белого не взвидишь! Но к этому скоро привыкаешь. Надо прочувствовать вкус и языком, и нутром, тогда и получишь настоящее наслаждение. Ох, как я люблю горяченькое! И чтоб острого соусу побольше!

Теперь-то Камио понимая, почему друг О-тассо сбежал с другой лисицей. Эта чокнутая сама искала опасностей на свою голову — и все ради огненной дряни, способной прожечь камень, не то что желудок. Камио был отнюдь не робкого десятка, но он считал, если идешь на риск, в конце тебя должна ждать награда, а не наказание.

— Знаешь, я уже сыт, — сказал он. — Больше не хочу. Я и не был особенно голоден. На сегодня, думаю, хватит. Сходим туда завтра, ладно?

Лисица явно была разочарована, но не стала возражать и свернулась калачиком на куче тряпья.

— Ладно. Разбуди меня, когда придут люди. Хотя я сама проснусь. Эти проклятые машины так ревут, что никакого покоя от них нет. Ничего, Камио, скоро ты привыкнешь к жизни в живопырке. Я научу тебя всему, что сама знаю. Ведь когда у нас появятся детеныши, тебе придется одному добывать еду для всей семьи.

— Какую еду? Обычную или…

— Зачем нам обычная? — возмутилась О-тассо. — Нам нужна настоящая, горячая. Вырастим крепких, сильных детенышей. Нет, ты будешь приносить нам горячую, только горячую.

— Хорошо, — торопливо согласился лис. — Горячую так горячую.

Как только О-тассо уснула, Камио украдкой выскользнул через дыру в заборе. Нет, жизнь в этом городе совсем не похожа на жизнь в предместье, к которой он привык, размышлял про себя лис. Надо убираться отсюда прочь, туда, где еда прохладнее и вкуснее.

Неторопливой рысцой лис шел по вечерним улицам. Изредка ему встречались кошки и другие лисы, но люди почти не попадались. В этот странный седьмой день центр города отличался от предместья особенно разительно. В предместьях, вспоминал Камио, люди с утра высыпают из домов, копошатся на лужайках, возятся в садах, моют машины. Повсюду снуют собаки, а в полдень люди, принаряженные, в белых шляпах, важно шествуют к церквам. (Кстати, в другие дни, не в седьмой, церкви почти всегда пусты и в них можно без помех спрятаться.) Потом люди принимаются ходить из дома в дом, друг к другу в гости. Здесь же, в центре, все люди словно сквозь землю провалились. Впрочем, Камио не имел ничего против.

Неплохо бы найти один из этих, как их, отдушек, про которые рассказывала О-тассо, мечтал он. Что может быть лучше места, где люди появляются лишь изредка, небольшими группами. У него на родине такие места, разумеется, тоже встречались, например вблизи от железных дорог. Только у тамошних лис не было для них специальных слов. Дома у Камио лисы разделяли все места на земле на опасные и безопасные. «Здесь опасно?» — первым делом спрашивали они при встрече с койотом или енотом. Все дикие животные, живущие в пригороде, считали своим долгом ответить на этот вопрос, даже если его задал извечный враг. Потом вы можете сражаться до смерти, но сперва ответить, не угрожает ли вам здесь людское вторжение.

— Отдушка, живопырка, напридумывали словечек, — бурчал Камио.

В этом городе животным, похоже, не приходилось сражаться друг с другом за пропитание так яростно, как у него на родине. Там, бывало, и двадцать ярдов не пробежишь, не встретив другого зверя. Хотя, спору нет, и еды там было больше. Здесь же главными городскими обитателями, как видно, были бродячие кошки, которые слонялись по улицам, как привидения. Судя по виду, злобы и коварства этим созданиям занимать не приходилось. Некоторые выглядели так, словно их разорвали на куски, а после наспех сшили. У многих не хватало глаз, ушей, а то и хвостов, на боках и на спинах были вырваны клочья шерсти. Да, похоже, нрав у местных жителей крутой, решил Камио.

Он брел по улицам, продуваемым ветром, и все больше убеждался — новый дом ему лучше искать не в этом городе. Из пропахших влажной землей аллей и бульваров бродячие кошки сверлили его холодными, немигающими, словно электрические лампочки, глазами. Стоило ему войти в парк, другие лисы бросали на него свирепые взгляды, ясно говорившие, что чужаку надо убираться подобру-поздорову. Покрытые паршой собаки вряд ли были способны загрызть Камио, зато вполне могли заразить его чесоткой. Нет, город оказался совсем не таким, как ожидал лис.

ГЛАВА 9

Вскоре Камио окончательно уверился, что город вовсе не то место, где он хотел бы провести остаток своих дней. Выяснилось, что жить на шумных людных улицах куда труднее, чем ему показалось сначала.

За три дня, прошедшие с тех пор, как он расстался с О-тассо, ему ни разу не удалось как следует поесть. Почему-то лис все время забредал в те районы, где невозможно было добыть и крошки съестного. В первый день его занесло в брошенный док — лучшего места, чтобы спрятаться от людей, не сыщешь. Животные там, однако, не селились. Даже крысы покинули пустые бетонные склады. У причалов по-прежнему стояли проржавевшие насквозь, дряхлые корабли, с которых давным-давно разгрузили все товары. Камио поспешил унести ноги из этого царства запустения. На второй день лис оказался в шикарном районе — дома там, казалось, были сделаны из стекла и упирались крышами в небо, тротуары сверкали чистотой, а люди, тоже точно стеклянные, поспешно выскакивали из дверей машин и влетали в подъезды. Судя по всему, они могли не есть целыми днями. На третий день Камио начал подумывать, что было бы разумнее остаться с О-тассо, несмотря на ее пагубное пристрастие к обжигающей перченой пище. Он приплелся в какие-то трущобы, — здешним жителям едва хватало еды для себя, и им нечего было выбрасывать в мусорные бачки. Те жалкие отбросы, которыми лис смог поживиться на помойке в этом нищенском квартале, ничуть не утолили его голода. Изнуренному Камио казалось, что его желудок вывалился наружу и тащится вслед за ним по булыжникам.

Вечером, прокравшись между бесформенными кучами тряпья — то были бродяги, ночующие прямо на земле, — Камио спустился вниз по аллее. На земле он наткнулся на черствую горбушку хлеба, покрытую плесенью. С жадностью сжевав свою находку, Камио вдруг заметил в самом конце аллеи труп другого лиса. Он подошел к мертвецу и со всех сторон обнюхал его. Остекленевшие глаза трупа уставились в глаза Камио. Охваченный странным трепетом, живой лис долго кружил вокруг мертвого. Трудно было решиться и вонзить зубы в окоченевшую плоть, в мясо, которое отнюдь не было пищей. Попадись Камио другое мертвое животное, наверное, он съел бы его. Но перед ним лежал соплеменник, и, хотя голова у Камио кружилась от голода, он не мог прикоснуться к трупу. Потухшие глаза смотрели сурово, челюсти были непреклонно сжаты, на острой морде застыло ожесточенное выражение. «Куда же так строго смотрит мертвец, — размышлял Камио, — возможно, не в мир, который он оставил, а в себя самого». И как тонка, как ненадежна грань, отделяющая его, живого, от того, кто недвижно распростерся на земле. Легкие Камио полны воздуха, легкие мертвеца пусты — вот и все! Лишь глоток воздуха! Встреча со смертью угнетающе подействовала на Камио, и он торопливо покинул аллею.

Несколькими минутами позже его вырвало только что съеденной горбушкой. Крысиная отрава, догадался лис. Как только он сразу не распознал этот запах? К счастью, его желудок оказался умнее и извергнул яд.

Той же ночью, слоняясь поблизости от железнодорожного склада, Камио повстречал на редкость приветливого и дружелюбного лиса по имени А-лобо. Узнав, что Камио несколько дней не ел, новый знакомый поделился с ним запасами из своей кладовой. Признательность странника, встретившего на чужбине подобную щедрость и радушие, не знала границ. Как ни силен был голод Камио, лис, прежде чем наброситься на съестное, рассыпался перед А-лобо в благодарностях.

А-лобо был нервным лисом с беспокойным, бегающим взглядом. Он поведал Камио, что городские улицы осточертели ему своим шумом и он счел за благо переселиться сюда, в отдушку. Здесь относительно безопасно, утверждал А-лобо. Конечно, если живешь у самой железной дороги, приходится все время остерегаться поездов, но их приближение слышно издалека: рельсы долго гудят и вибрируют, прежде чем с грохотом пролетит тяжелый состав. Порой, сообщил Камио новый приятель, поезда идут один за другим, а иногда здесь совсем тихо. Люди частенько выбрасывают из окон вагонов недоеденные сандвичи и пирожки, а на худой конец, всегда можно поймать мышь или крысу. Жизнь, конечно, несколько однообразна, зато всегда вдоволь нанюхаешься машинного масла и смазки.

— Неужели тебе нравится эта вонь? — поразился Камио.

Оба лиса улеглись под насыпью, над их головами убегали вдаль черные провода, натянутые между столбами.

— Об…божаю, к…как п…ппахнет масло, п-ппросто обожаю, — заикаясь, выговорил А-лобо. — А к…когда м…масло ггггорит — это же п-ппросто чудо.

А-лобо отнюдь не блистал красотой. Однажды он едва не попал под поезд, поплатившись за собственную неосторожность ухом и глазом. Вся левая сторона его морды была перекорежена и покрыта шрамами. Подобно О-тассо, доброжелательный лис явно получал удовольствие, рассказывая неопытному новичку о железной дороге, которую он называл «пути», о прелестях жизни рядом со складом.

— Оттепляй уже з…здесь, з…ззначит, скоро весна. Это хорошо — нн…надоела холодрыга.

— Оттепляй?

— Разве т…ты не знаешь? Ввесенний ветер, легкий бриз.

— Понятно.

Кажется, немилосердная судьба забросила его в город, где все лисы чокнутые, сокрушенно подумал Камио. Одной подавай мясо, от которого из ушей идет пар, другой уже не может дышать чистым воздухом и упивается запахом горящего масла.

Гром приближающегося поезда прервал их разговор. Солнце играло в бесчисленных окнах вагонов — на Камио это зрелище произвело чарующее, почти гипнотическое действие. Пока поезд грохотал по рельсам, лиса можно было брать голыми руками — он словно оцепенел. Шум колес заглушал все звуки, запах машинного масла — все запахи, блеск стекла приковывал к себе взгляд.

Наконец грохот стих; тогда А-лобо повернулся к Камио и спросил, не доводилось ли тому принимать участие в «игре».

— В игре? Разумеется, когда я был лисенком, только и делал, что играл… Но теперь? По-моему, играть не самое подходящее занятие для взрослого лиса.

— Это особенная игра. Хочешь попробовать? 3-ззнаешь, она п…придает ж…жизни остроту. Т…только есть да сп…пать — т…тоска зеленая. В ж…жизни ддолжны быть п…приключения, с…согласен?

— Ну наверное… Хотя не знаю. Когда я жил в зоопарке, целыми днями мечтал о приключениях. Там действительно нет других дел, кроме как есть да спать. Вот и подыхаешь со скуки. Но здесь, на воле, добыть себе пропитание и найти укромное местечко для сна не так просто. По-моему, здесь сама жизнь — сплошное приключение.

— Вот уж нет, — с досадой возразил А-лобо. — Глупости. — И он нервно затряс головой, потому что на тропе поблизости от путей показалась группа людей.

До зоопарка Камио случалось жить рядом с железной дорогой, и он знал — перелезать через ограждение у насыпи не в человечьих привычках. Правда, иногда на шпалах появляются люди в ярких жилетах, с инструментами в руках, но такие нашествия происходят не часто. К тому же рабочих всегда можно увидеть издали и заблаговременно спрятаться в канаве.

— Так что это за игра такая? — вернулся к прерванному разговору Камио, когда люди скрылись из виду.

А-лобо поднялся и встряхнулся.

— Идем. Сейчас сам увидишь.

Расхлябанной походкой он направился к рельсам. Камио, сгорая от любопытства, шел за ним вслед. А-лобо улегся на гравии между шпалами, опустив голову на лапы.

— Делай, как я, — распорядился он.

Камио послушно улегся рядом с новым другом. Скорее всего сейчас они будут кого-нибудь вынюхивать или выслеживать, решил он. Наверное, вблизи от путей водятся какие-нибудь мелкие животные, крысы или что-то в этом роде. Здесь они с А-лобо подкараулят добычу.

Некоторое время оба лиса лежали неподвижно, но вскоре Камио не вытерпел.

— Чего мы ждем? — прошептал он.

— Ш-шшш.

И Камио вновь затих. Лежать между шпал было довольно приятно — лиса обдувал легкий теплый ветерок, а солнышко грело ему спину. Приходилось бороться с подступающей дремотой. Спать здесь было нельзя, ведь каждую минуту мог налететь поезд. Закрыв глаза, Камио мечтал о чудесной стране, где нет ни поездов, ни машин, лишь бескрайние леса и горы с белыми вершинами. Ласковые солнечные лучи гладили шоколадно-коричневую шубу лиса, даже блохи, казалось, задремали и не беспокоили Камио. Ему припомнился один далекий день на родине: он и Роксина, его подруга, сидели у реки, что протекала у них в предместье. С тех пор как берега реки покрылись бетонным одеянием, а большая часть воды ушла в подземные трубы, люди почти не заходили сюда. И все же здесь, в тени моста и домов, обступивших реку со всех сторон, иногда удавалось поймать рыбу, беззаботную рыбу, которая в поисках корма подплывала к самой поверхности воды. Вот тут-то лисы и выхватывали ее зубами. Наевшись до отвала, они с Роксиной нежились на солнышке, а по мосту над ними грохотали и грохотали грузовики, и бетонный берег так приятно вибрировал.

Внезапно Камио проснулся. Рельсы дребезжали и тряслись, как живые. Грохот, нарастающий грохот приближался с каждой секундой. Даже гравий перекатывался и дрожал, точно в волнении.

Поезд!

Камио вскочил.

— Поезд идет! — во всю глотку завопил он.

Камио прыгнул, чувствуя, что воздушный поток, вздымаемый поездом, увлекает и затягивает его. Пронзительный свист рассекаемого воздуха оглушил лиса. Волны грохота накатывались на него одна за другой, не давая передышки. Обезумев от ужаса, Камио скатился с насыпи, больно ударившись о жесткую, поросшую чахлой травой землю. В нескольких дюймах от него неслось по стальным рельсам неумолимое чудовище, и колеса его без умолку выбивали жестокую песню смерти, песню, которая резала уши лиса и наполняла его сердце томительным страхом. Ему казалось, этот страх не пройдет никогда, одуряющий грохот будет преследовать его вечно. Никогда раньше он не подходил к поезду так близко. Стоило ему замешкаться хоть на мгновение, и его жалкие останки не прельстили бы даже ворону, пронеслось у него в голове. Его раздавило бы в лепешку, да что там — от него и мокрого места не осталось бы. А поезд, словно мощный, грозный зверь, мчался и мчался вперед, неукротимый и беспощадный. Свист рассекаемого воздуха и стук колес способны были заглушить предсмертные визги тысячи лис.

Наконец поезд скрылся.

Содрогаясь всем телом, Камио поднялся и огляделся вокруг. Бедняга А-лобо нашел свою смерть, в этом Камио не сомневался. Действительно, его новый приятель неподвижно лежал на шпалах, а Оттепляй, или, как они здесь называют, весенний ветер, шевелил его облезлый, свалявшийся мех. Какое печальное зрелище, вздохнул Камио. Мертвое тело беспомощно распростерлось на жестком гравии, а душа, наверное, мечется внутри в поисках выхода.

Внезапно труп шевельнулся. Мутные глаза открылись, они сияли каким-то удивительным блеском — это напомнило Камио взгляд лисы, которую он знал когда-то, лисы, пожиравшей подозрительные зеленые грибы с белым пушком на шляпке.

— Ты жив, — все еще не веря собственным глазам, пробормотал Камио. — Но поезд… он же проехался прямо по тебе!

— Это и есть игра, — ответил А-лобо.

Слова падали у него изо рта, словно капли меда из раскуроченного улья.

— Всякий раз, ложась на шпалы, я говорю себе: ну все, А-лобо, пришел твой смертный час. Знаешь, когда поезд грохочет над тобой, едва не задевая своим железным днищем, ужасно хочется вскочить и бежать прочь. Вот этого-то и нельзя делать. Если вскочишь, тебе сразу крышка. Лежи недвижно или умрешь. И вот я лежу ни жив ни мертв, вокруг все грохочет. По обеим сторонам от меня стучат колеса, над самой головой — сплошной поток ревущего металла. Лежишь и знаешь: стоит шевельнуться, и тебе снесет голову. Начисто снесет. И мозги вышибет. Я часто представляю, как голова моя подпрыгивает по насыпи, а тело, раздавленное, обмякшее, тащат колеса, превращая в рваную тряпку. Представляю, а сам лежу недвижно среди этого жуткого грохота. Наконец шум затихает, я вновь вижу свет и понимаю — все позади. Я опять победил. Победил страх. Мы схлестнулись с ним не на жизнь, а на смерть, и я победил, победил, победил! Знал бы ты, какая это радость! Какое счастье!

На морде А-лобо застыло отсутствующее выражение, взгляд, казалось, был устремлен в неведомые дали. Точно такой же взгляд был у шакала, который в зоопарке рассказывал Камио о Стране Львов.

А-лобо говорил взахлеб и ни разу не заикнулся. Перед Камио стоял совсем новый, уверенный в себе лис, не похожий на прежнего робкого недотепу. Да, А-лобо игра явно помогла обрести себя. Но Камио в такой помощи не нуждался. Ему и так хватало самоуверенности.

— Из-за тебя я едва не погиб, — сердито заметил он.

А-лобо недоуменно заморгал:

— Из-за меня?

— Ты должен был объяснить мне заранее, что это за игра такая, и я бы сам решил, хочу я играть или нет.

— Но ты бы мог решить, что не хочешь.

— Конечно. Это же безумие, так рисковать.

— И ты бы никогда не испытал этого. Как знать, понравится тебе игра или нет, покуда ты сам не попробовал.

— Не надо прыгать в огонь, чтобы узнать, что он жжется.

А-лобо покачал головой:

— Все это я уже слышал. Огонь — это совсем другое.

Он помолчал, и нерешительно спросил:

— Ну и как, тебе понравилось?

— Честно говоря, слово «понравилось» не слишком подходит к тому, что я испытал. Я выпрыгнул из-под самых колес поезда. Нет, эти сумасшедшие забавы не для меня.

А-лобо кивнул:

— Ну извини. Знаешь, моя подруга, когда первый раз играла, тоже не выдержала и прыгнула. Она долго наблюдала, как я играю, и в конце концов захотела попробовать сама. Но страх оказался сильнее ее, и, когда на нас стал надвигаться поезд, она прыгнула.

— Наверняка она потом костила тебя на чем свет стоит.

— Нет. Она не ругалась. Она попала под поезд. И умерла.

Камио был так потрясен, что слова застряли у него в горле.

Остаток дня оба лиса провели в поисках сандвичей и пирожков, валявшихся вдоль путей, и мертвых животных, которых А-лобо называл ханырами. Наступил вечер. Когда сгустилась темнота, к путям подошли люди, засветили фонари и подожгли проколотую канистру из-под масла. Воздух наполнился едкой вонью, которую А-лобо вдыхал всей грудью. Он вовсе не считал, что близость людей представляет для них опасность. Камио тоже не стал прятаться, но, пока люди не ушли, он все время был начеку.

Ближе к рассвету он сказал А-лобо:

— Думаю, лучше мне уйти прочь из города.

— У…уйти и…из жж…живопырки? Н-но куда? — Заикание вновь вернулось к А-лобо.

— Что-то мне здесь не слишком нравится. Может, окраина этой вашей живопырки придется мне по душе. Ты, случаем, не знаешь, долго отсюда выбираться? За ночь дойду я до окраины?

А-лобо затряс своей одноухой головой:

— Не знаю, врать не буду. Но думаю, окраина далеко — куда дальше, чем ты рассчитываешь. Я несколько раз подолгу шел вдоль путей, но никогда не добирался до места, где кончаются дома. Может, все же останешься?

— Нет, я твердо решил. За городом мне будет лучше.

— Тогда вот что сделай. Прыгни в п…поезд.

— Чего?

— Есть з…здесь т…такие п…ппоезда — с пп…пустыми т…товарными вагонами. Л…людей т…там не бб…бывает. Я отведу т…тебя туда, где они с…стоят. П…ппроберешься в вагон, п…поезд от…твезет тебя за город. А к-когда он ос…становится, ты спрыгнешь. З…знавал я одного лиса — он очень л…любил т…так путешествовать. Весь с…свет объездил. Р…разумеется, если ты б…боишься…

— Не то чтобы я был в восторге, но, думаю, стоит попробовать. Вот только вдруг люди меня заметят и поймают.

— Д…да н-нет, все б…б…будет в порядке. У этих л-ллюдей, с поездов, н-ннет с с…собой оружия. М-может, они и п…погоняются з…за тобой м-малость, но разве ч-человеку п…поймать лиса голыми руками!

— Это вряд ли.

— Значит, т-так и с…сделаем.

Ночью А-лобо отвел Камио в депо, место, где отдыхают поезда перед тем, как вновь отправиться в неведомые края. В груди Камио шевельнулась слабая надежда: вдруг поезд отвезет его на родину или в чудесную Страну Львов? Поезда ведь такие быстрые, любые расстояния им нипочем. Но он прогнал эту мысль прочь. Если Камио что и узнал в зоопарке, так это то, что мир огромен и глупо рассчитывать, что тебя случайно занесет именно в тот уголок необъятной земли, в который тебя тянет.

Друзья отыскали подходящий вагон. Пол там был устлан соломой, в которую Камио мог зарыться. Наступила минута прощания.

— Как ты думаешь, мы еще увидимся? — спросил А-лобо.

— Сомневаюсь. К тому же, если будешь продолжать свои дурацкие игры, ты недолго проживешь.

А-лобо яростно затряс головой:

— Нет. Поезда мне не страшны. Скорее уж меня доконает чесотка или враг подкрадется с той стороны, где у меня нет уха. Хотя сам я предпочел бы смерть под колесами. Во всяком случае, тогда я унес бы с собой дивный запах рельсов…

— Ну и желания у тебя.

— Я люблю пути. Привык к ним. Знаешь, ты самый странный зверь из всех, кого мне довелось встретить за свою жизнь. И самый лучший. Спору нет, выговор у тебя смешной, и ты часто говоришь о каких-то непонятных вещах. И все же ты отличный лис, Камио.

— Спасибо. Прошу тебя, А-лобо, когда будешь играть, пригибай голову пониже.

С этими словами Камио прыгнул в вагон и зарылся в мягкую солому, от которой исходил приятный сладковатый запах. Лис был готов к встрече с неизвестным. Сказать, что он вовсе не боялся, значило бы погрешить против правды. Но дорожная лихорадка, сходная с тем ощущением, которое испытывал А-лобо во время своей игры, будоражила ему кровь. Жажда приключений пьянила Камио. Раньше — на родине, где он жил с подругой, — он был обыкновенным домоседом, но, раз уж судьба занесла его так далеко от дома, почему бы ему не стать настоящим странником, — в его родных краях таких лисов называли долгобродами. Конечно, долгобродов подстерегает множество опасностей. Вдруг он окажется в той проклятой стране, где за лисами гоняются в открытых машинах целые банды охотников, вооруженных винтовками с оптическими прицелами? Из этих винтовок даже мутноглазый пьяница бьет без промаха. Или он попадет на лисью ферму. Лис там, как и в зоопарке, держат в клетках и кормят до отвала. Но время от времени пленники таинственно исчезают, хотя и находятся в добром здравии.

«И все же мне стоит познать свет и стать странником, — размышлял Камио. — Не зря мой отец был заправским долгобродом».

Двери вагона захлопнулись, оставив Камио в полной темноте. Вскоре поезд тронулся, и лис, не выносивший тряски, бессильно опустил голову на деревянный пол. «Лишь бы не этот поезд, не мой поезд, принес смерть А-лобо, — молил он про себя, — лишь бы не мой поезд выпустил душу из потрепанного, искореженного тела. Если ему суждено погибнуть под колесами, пусть это случится в другой раз. Не хочу, чтобы мой поезд тащил его за собой, превратив в ханыр, жалкую падаль. Мне предстоит новая жизнь, и пусть ничто не омрачит ее начало. Пусть его убьет другой поезд, потом, когда он состарится, ослабеет и одряхлеет. Но не сейчас».

Часть третья

Появление странника

ГЛАВА 10

Оттепляй, легкий теплый бриз, принес в своих прозрачных руках весну. В Лесу Трех Ветров бушевала жизнь, и повсюду — на земле и под землей, в кустах и на деревьях — появлялись на свет новые существа. В гнездах одно за другим лопались яйца, и из треснувшей скорлупы высовывались слепые головенки с широко распахнутыми клювами. Требовательный писк крошечных птенцов смешивался с поскуливанием новорожденных зверят.

Если бы О-ха была слабее духом, приход весны вызвал бы у нее лишь досаду и раздражение. Но она с наслаждением вдыхала аромат цветущих диких яблонь и вишен, и шум, поднимаемый мелюзгой, не резал ей слух. Сердце лисицы по-прежнему сжимала тоска по погибшему мужу и детенышам, и каждый день она усаживалась в традиционную позу скорби — со скрещенными передними лапами и хвостом, расстеленным по земле, — упиваясь своими воспоминаниями. Старый барсук Гар видел, что на душе у лисицы тяжело, и заходил развеять ее грусть так часто, как ему позволял его угрюмый, необщительный нрав.

Однажды вечером они сидели в спальне лисицы и беседовали. Гар рассуждал о том, что весной мир наполняется свежестью и благоуханием: ручьи светлы и прозрачны и земля так восхитительно пахнет. Те украшения мира, что призваны ласкать взор — цветы, травы, зелень, — не вызывают особого восторга ни у барсуков, ни у лис. И тех и других больше привлекают весенние ароматы.

— До чего сейчас сладка gaers — то, что вы, лисы, на своем языке называете «трава». Лизал бы и лизал языком. Да! И этот противный дождь с градом наконец прекратился. А казалось, вечно будет стучать.

— Славное время весна. Пожалуй, самое лучшее.

— Помнишь, — заметил Гар, — ты как-то рассказывала о halga yast, о том времени, когда лисьи духи явились на землю. Как бишь вы его называете?

— Первобытная Тьма.

— Ага, я помню, что-то вроде этого. Знаешь, ведь у нас, барсуков, тоже была такая пора. В те давние времена Фрума и Геолка, первые два барсука, явились в мир, нашли друг друга и полюбили. И от них за один раз родилось десять тысяч барсуков. Но только когда они выросли, далеко не все стали барсуками — некоторые, поменьше, сделались ласками, выдрами, горностаями. Все эти звери — близкие родичи барсуков, хотя, сама знаешь, не слишком похожи на старину Гара. У вас ведь во время этой… Первобытной Тьмы все было так же?

— Да, похоже. Первым в мир пришел наш великий предок А-О, лиса и лис в одной шкуре. Он дал жизнь двум лисам, А-ван, самцу, и О-вон, самке. А сам А-О обратился в огромное озеро, покрывшее всю землю. Земля не могла дышать под водой, она поднялась на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и тогда огромное озеро разделилось на множество частей, превратившись в реки и ручьи, пруды и озера. Когда мы пьем, великий А-О очищает наши души и, омывая наш мех, очищает наши тела.

Гигантским потомкам А-О, лису А-вану и лисе О-вон, пришлось сражаться за место в мире. Прежде всего им пришлось вступить в бой со скалами и камнями — те хотели покрыть всю землю сплошь и не позволить пробиться деревьям, дающим благодатную тень. А-ван собрал в свой громадный рот все камни, какие только смог найти. О-вон поступила так же со скалами. Они сложили из камней и скал огромные кучи, а потом принялись рыть лапами землю и осыпать ею каменные груды. Так они создали холмы. Вскоре деревья пробили толщу земли, и новые холмы покрылись зеленью. На одном из этих холмов мы живем по сей день, а другой виднеется на дальней стороне реки, за болотами.

— Знаю, знаю, — откликнулся Гар.

Он слушал затаив дыхание, и, ободренная вниманием старого барсука, лисица продолжала:

— Потом исполинские лисы вступили в сражение с волками… — она чуть было не сказала «барсуками», но вовремя спохватилась, — собаками и другими зверями. Они должны были завоевать себе право жить на свете. В то время на земле водились кошмарные чудовища — их создал гигант Гроф, посланник людей. Люди тогда еще не вышли из Хаоса Моря, но выжидали случая, чтобы украдкой проникнуть в мир. Гроф схватил руками тучи и придал им причудливые формы невиданных животных — грифонов, химер, драконов. Эти чудовища должны были напугать настоящих зверей и прогнать их из мира прочь, чтобы освободить его для людей. Но О-вон поймала короля собак и узнала от него, что все эти диковинные звери лишь выдумка Грофа. Тогда огромная лисица проглотила камень — он расплавился у нее в утробе, и она извергла на чудовищ раскаленную лаву. Расплавленный камень мгновенно застыл и затвердел, сковав химер, драконов и грифонов прочной броней. Но люди все же проникли в мир с помощью кошек и собак — эти предатели проделали для людей тропинки из Хаоса Моря. И тогда люди взяли окаменевших чудовищ, созданных Грофом, и поместили их на свои дома, на ограды и ворота, чтобы отпугнуть истинных владельцев мира, который они вероломно захватили.

— Ха! Видал, видал я этих страшилищ. На воротах усадьбы торчит один такой. И на церкви тоже. Я еще подивился, откуда взялись такие уроды. Теперь-то знаю. А барсуки, наши предки, — и Гар гордо расправил свою мощную грудь, — в то время рыли под землей длинные туннели. Там кроме барсуков поселились еще и кролики, и кроты, и много всякой мелочи. Забавно, — пробурчал он, — иной раз мы не прочь перекусить кроликом, а бывает, долго живем с ним бок о бок, и ничего…

Тут Гар осекся и торопливо сменил тему:

— А как было у вас, лис? Вы ведь не сразу поселились под землей?

— Нет. В те давние дни мы жили наверху, в лесах и лугах. Лишь когда люди и их приспешники, собаки, стали сживать нас со свету, мы спустились вниз, к барсукам и кроликам. Но мы живем под землей так долго, что успели привыкнуть к этому.

Они еще долго рассказывали друг другу чудесные истории о начале мира. Наконец наступила ночь, и О-ха вышла на промысел. Она отправилась в чужой, поймала кролика и вдоволь наелась.

Когда лисица возвращалась в барсучий городок, рассветные лучи уже позолотили верхушки плакучих ив. Вдруг О-ха расслышала какой-то отдаленный грохот, остановилась и прислушалась. Лисица шла главной звериной тропой от фермы к Лесу Трех Ветров, а шум исходил откуда-то со стороны деревни. Правда, грохотало не у самых домов, а где-то ближе, скорее всего на дороге между деревней и усадьбой.

Лисица лизнула нос и подставила его дуновению Оттепляя, но ветер был слишком слаб и не принес никаких далеких запахов. Похоже, грохот издавали какие-то мощные железные машины. Судя по звуку, они были намного больше тракторов и всех других машин, которые работали на ферме. Может, это уборочные комбайны, размышляла лисица. Но зачем на маленькой ферме столько комбайнов? И в такое время года? О-ха была в недоумении. В ее родном уголке творилось нечто странное.

Случись это не сейчас, а в ту пору, когда дует Запасай, на деревьях созревают плоды и подросшие детеныши покидают родителей, лисица решила бы, что это гудят автомобили, идущие к усадьбе. Осенью люди собираются в стаи, гарцуя на лошадях и щелкая кнутами, они устремляются в леса и поля и наводят ужас на затаившихся там лис. Молодняк, едва начавший самостоятельную жизнь, становится легкой добычей охотников. Взрослые лисы уже знают, что такое охота. Хотя вокруг стоит ужасающий шум и гвалт, они сохраняют присутствие духа, и, как правило, им удается избежать опасности. Но молодые, родившиеся весной, теряют голову от страха, обезумев, мчатся прямо на людей, и ружейный выстрел обрывает их жизнь.

Однако Запасай прилетит еще не скоро. Да и шум был сильнее, чем рокот автомобилей, даже тех, что специально приспособлены для сельских дорог. Надо обязательно разобраться, в чем тут дело, решила лисица.

Прямиком через свой она отправилась к каменной стене, окружавшей чужой. О-ха долго пробиралась вдоль стены, пока не дошла до полуобвалившейся каменной башни — то были остатки старой ветряной мельницы. С ловкостью кошки лисица вскарабкалась по обшарпанным каменным стенам, осторожно ставя лапы в расщелины, туда, где известь уже превратилась в пыль. Оказавшись наверху, она взглянула в ту сторону, откуда доносился подозрительный шум.

Но слабое зрение лисицы не помогло ей что-нибудь прояснить. К тому же яркое утреннее солнце светило ей прямо в глаза, и сквозь дымку она разглядела лишь какое-то посверкивание. О-ха уже собиралась спускаться вниз, но тут на край башни уселась сойка. Устроившись на безопасном расстоянии от лисицы, сойка недоверчиво поглядывала на нее.

— Не знаешь случайно, что там происходит? — осведомилась О-ха.

— Bitte? — переспросила, не поняв, сойка. — Ich verstehe nicht.

— Разве ты не слышишь громыхания? По-моему, это какие-то машины.

Птица даже не взглянула в сторону, откуда раздавался гул, но с готовностью закивала головой:

— Maschine — oh, ja — maschine.

— Что? А ты не знаешь, зачем они здесь?

— Was? Oh, fur ausgraben.

Пробормотав что-то про «копание» и по-прежнему не сводя настороженных глаз с любопытной лисицы, сойка поднялась в воздух. Взмахнув синеватыми блестящими крыльями, она устремилась в ту сторону, где гудели сверкающие машины, и вскоре растаяла в небе. Как известно, птицы — сойки, грачи, вороны, галки — народ вздорный и непредсказуемый. Но все же они довольно безобидны, никому не приносят большого вреда и к тому же всегда знают, что делается на белом свете. С кем надо держать ухо востро, так это с чайками — они все до единой отпетые воровки и прохиндейки. Недаром птичья пословица гласит: «Лучше у кошки в когтях, чем у чайки в клюве». Птицам-то хорошо известно, на что способны чайки, — с них станется выхватить кусок изо рта, украсть птенца из гнезда.

Ausgraben, так, кажется, сказала сойка. Как бы узнать, что значит это слово. О, она знает, кто ей поможет. Лисица осторожно спустилась с башни вниз и поспешила в барсучий городок, на поиски Гара. Старый барсук отдыхал в своей спальне и был не слишком доволен, что его побеспокоили. Однако лисицу не обескуражила неприветливая встреча. Наконец, вдоволь поохав и повздыхав, Гар снизошел до разговора.

— Ты знаешь язык птиц? — спросила О-ха.

— Птиц? На что они тебе сдались, эти балаболки?

— Послушай, Гар, дело важное. Попусту я не стала бы тебя тревожить. На дороге полно машин, громадных машин судя по шуму. Я встретила сойку, и она сказала, они собираются ойсграбен… или как-то так. Что это значит?

— Ойсграбен, ойсграбен… белиберда какая-то, — пробурчал барсук, раздраженно почесывая за ухом. — А… так она, наверное, сказала ausgraben. Не знаешь, что значит это слово? Мы, барсуки, частенько этим занимаемся, да и вы, лисы, тоже. Это значит копать — рыть землю. Только и всего. Ну а теперь будь умницей, иди к себе, дай мне немного погрустить. Иногда погрустить так приятно.

У Гара не произошло ничего, что могло бы повергнуть его в грустное настроение. Просто он не был расположен болтать. Ему хотелось побыть одному, — когда живешь кланом и все время окружен себе подобными, одиночество нередко бывает желанным.

Но лисица не унималась.

— Рыть? Копать землю? Но фермерские машины так не шумят! — обеспокоенно спрашивала она.

— Вот как? Может, люди надумали делать дорогу. Или строить дома.

— Дома? — По спине у О-ха пробежала дрожь. — Ты хочешь сказать, они превратят наш лес в живопырку. Там много машин, очень много. Уж конечно, они построят не один дом. Не нравится мне это. Очень не нравится.

— Не нравится, говоришь? — сердито буркнул Гар. — Так пойди запрети им. Может, послушаются. Неужели ты не знаешь — людям ничто не может помешать. Если они решили построить дома, значит, построят. И ты не изводись попусту. Может, они выстроят всего один дом. Или дорогу. Не бойся, сюда, в лес, они не сунутся. Слишком много возни — вырубать такую пропасть деревьев. Я думаю, они всего-навсего построят новую ферму, старая-то совсем обветшала. Так что не переживай попусту. И дай Гару всласть погрустить.

Но вскоре выяснилось, что люди задумали построить вовсе не ферму. Несколько недель подряд машины, окружив холм со всех сторон, без умолку гудели, пыхтели, стучали и лязгали. Теперь в лесу никогда не наступала ночь — тысячи фар разгоняли темноту. Даже жуки страдали от беспрерывного грохота и, спасаясь от него, забивались под кору деревьев. Кучи белой извести, возвышавшейся на земле, напоминали спины огромных рыб, плывущих по глиняной реке. Вскоре Лес Трех Ветров опутали дороги, размеченные столбами, между которыми протянулись разноцветные провода.

Припав к земле на опушке некогда укромной чащи, О-ха ощущала, как содрогается глинистая почва. «Почему же земля не кричит от боли, когда с нее сдирают пушистую зеленую шкуру, шелковистую и нежную, и обнажают сырую, коричневую плоть?» — удивлялась лисица. Она видела, как исполинские челюсти машин, челюсти, оснащенные стальными зубами, жадно впивались в землю и, вырвав огромный кусок, выплевывали его туда, где уже выросла бесформенная гора глины. Склоны холма покрывали теперь глубокие зияющие раны. Казалось, свирепые, неумолимые хищники терзают и мучат беззащитное существо. Мощный зверь, трясясь от злобы, сминал кусты своим носом-лопатой, превращая их в зеленую массу, ломал деревья, так что стволы их трещали, точно старые кости. Потом останки деревьев складывали в кучи и поджигали. По ночам потрескивающие костры освещали уродливую пустыню. Трудно было поверить, что совсем недавно эта вздыбленная земля жила, здесь росли травы и цветы, над ними кружились мириады насекомых, а в бесчисленных подземных ходах сновали тысячи землероек, кротов и мышей, которые теперь лишились приюта.

Быстрота и легкость, с которой машины убили живую землю, потрясли О-ха. Со страхом она ожидала, что такая же участь постигнет островок зеленых зарослей, который еще оставался в распоряжении диких животных. Неужели он тоже превратится в горы развороченной глины, среди которых не найдешь даже клочка травы?

Губительный запах людей и машин, шум разрушения проникал повсюду.

Люди обступили остатки древнего леса. Громко перелаиваясь, они копошились повсюду. Не попадаться им на глаза с каждым днем становилось все труднее: ведь густые чащи исчезли и всепроницающие огни не давали скрыться в полумраке. Однако, к удивлению О-ха, люди, работавшие на машинах, только радовались, заметив лисицу. У них и мысли не было причинить ей вред.

Увидев, что О-ха крадется мимо, люди, небольшими стайками сидевшие на земле, и не думали вскакивать и бежать за ней. Не выпуская из рук стаканов с дымящимся питьем, они указывали на лисицу и громко тявкали, но лай их вовсе не походил на те злобные, кровожадные вопли, которыми обычно встречали ее появление охотники.

И все же обитатели Леса Трех Ветров — и лисы, и барсуки, и другие животные — были в большой тревоге. Каждый день они ожидали, что люди вторгнутся на вершину холма, лишив их последнего прибежища. Но время шло, а этого так и не случилось. О-лан и А-лон, пара лис, живущих раньше в канаве у подножия холма, оставили свою старую нору и устроились в бывшей норе О-ха, которую они откопали и подновили. С приходом тепла, сделавшего землю мягкой и податливой, О-ха сама все чаще подумывала о том, чтобы вернуться в свое прежнее жилище, но ее опередили. Обитателям бывшего своего, кроликам и другим мелким зверькам, тоже пришлось покинуть обжитые места и отправиться на поиски новых, не тронутых человеком лугов или переселиться в чащу. В лесу, занимавшем теперь пространство не более десяти акров, скопилось столько зверей, что они едва не наступали друг другу на хвосты. Старожилы должны были безропотно уступить переселенцам часть своих охотничьих угодий или же изгнать их. В результате то и дело вспыхивали битвы за право владения территорией. Случалось порой и так, что непрошеный гость выживал хозяина, но это бывало редко: старые жители леса ощущали, что законные права на их стороне, и яростно набрасывались на робких, растерянных новичков. Тем приходилось уступать и уходить прочь, еще дальше. Впрочем, гибель одного из соперников редко бывает исходом территориальных столкновений. Но все звери, и хищники, и травоядные, не сомневались — грядут безрадостные перемены, и в преддверии их торопливо набивали свои кладовые.

К середине лета, когда задул Ласкай, все споры наконец были разрешены и в Лесу Трех Ветров воцарился мир. Однако его обитателей по-прежнему беспокоила неустанная людская возня вокруг холма.

— Скоро все здесь будет не так, — изрек однажды Гар. — Да, скоро, очень скоро. Этих мест и не узнаешь.

— И что же вы, барсуки, намерены делать? Уйдете отсюда? — поинтересовалась О-ха.

— Поживем — увидим. У нас еще есть время. Ну а ты что надумала?

— Мне податься некуда. Останусь с вами. Здесь хотя бы есть с кем словом перемолвиться, а это не так мало.

К собственному удивлению, лисица довольно быстро привыкла к изменившемуся облику родных мест. Пришлось запомнить новые ориентиры и приметы, но это не заняло у нее много времени. В том, что земля вокруг была разворочена, она нашла даже преимущества — теперь ей ничего не стоило наловить себе вдоволь вкусных червей.

Правда, люди уничтожили все звериные тропы, и главные, и менее важные. Теперь древние пути исчезли, перепутались и смешались. Из-за того что люди понастроили повсюду собственных дорог, животным пришлось оставить свои, проторенные лапами многих поколений. Впрочем, многим зверям претила даже мысль о том, что можно изменить тропам предков.

Однажды О-ха обнаружила, что новая людская дорога перерезала одну из важнейших лисьих троп. Не долго думая, лисица ступила на бетонное покрытие, хотя по шоссе беспрерывно сновали машины. Лисий путь пролегал здесь тысячи зим и тысячи лет. Неужели из-за того, что каким-то людям вздумалось построить здесь бетонку, она свернет с привычного маршрута?

В другой раз О-ха наткнулась на стену, которая выросла буквально за ночь, перегородив звериную тропу. Под стеной, свирепо сверкая глазами, сидел барсук. Стена была не слишком длинна, и барсук мог бы спокойно обойти ее, но он не желал оставить тропу предков. И упрямец не двигался с места, хриплым голосом изрыгая проклятия и призывая все мыслимые кары на головы наглецов, дерзнувших перегородить его дорогу.

Вечером лисица обсудила этот случай с Гаром. Старый барсук задумчиво покачал головой и изрек:

— Если всякий раз, как людям взбредет в голову что-нибудь построить, мы будем сворачивать с пути, нам придется каждый день менять свои тропы. Так в мире не останется ничего постоянного. Пусть их строят что хотят, нам и дела мало. Ничего, все еще переменится. Придут времена, когда все преграды исчезнут с наших троп.

Как-то ночью, когда рабочие отправились по домам, оставив на стройке лишь пару сторожей, О-ха спустилась со склона. Она хотела осмотреть вблизи, что натворили люди. Повсюду зияли глубокие рвы, вокруг них высились горы красной глины. Лисица потрогала носом кирпичи, кучи песка и мешки с цементом и отошла прочь, весьма недовольная. Потом ей повезло — в одном из недостроенных домов, где работали плотники, она нашла целый ворох золотистой стружки. О-ха зарылась в опилки носом и глубоко вдохнула восхитительный, пьянящий аромат. Голова у нее начала приятно кружиться, — точно такое же ощущение О-ха испытала, когда однажды попробовала дурманных грибов. Потом лисица повалялась на опилках, стараясь, чтобы они пристали к ее шубе. Когда она стряхивалась, они падали с нее и кружились, точно хлопья снега. Лисица решила взобраться на строительные леса, чтобы как следует осмотреть все сверху, и с легкостью исполнила задуманное. В завершение она прошлась по дому, оставила в пустых комнатах свои метки, прогрызла какой-то мешок, расшвыряла его содержимое по полу и носом закатила бутылку в дальний угол. Домой она возвращалась с приятным чувством исполненного долга. Теперь-то ей известно все, что происходит у подножия холма. Конечно, новая живопырка не самое лучшее место на земле, но ничего особо ужасного в ней нет.

Несмотря на то что людское вторжение лишило приюта миллионы насекомых, сотни зверей и птиц, заставив их сняться с насиженных мест, летняя жизнь в Лесу Трех Ветров шла своим чередом. Мотыльки и бабочки кружились вокруг благоухающих цветов, мамаши землеройки, готовые дать яростный отпор любому, кто посягнет на их потомство, вели сквозь заросли трав цепочки детенышей — каждый из малышей держал в зубах хвостик того, кто шел впереди. Пучеглазые стрекозы порхали над прудами, а канюки высматривали добычу над лесами и полями. Выдры путешествовали по рекам и заводям, а нутрии деловито выкапывали на окрестных полях лук и свеклу, отнюдь не собираясь благодарить людей за угощение. Над берегами реки синими стрелами проносились зимородки, а меж корней водяных лилий мелькали разноцветные гребни тритонов.

Там, где железные зубы машин не тронули землю, законы жизни и смерти оставались незыблемыми. И все же разрушения, учиненные людьми, вынудили многих животных покинуть родные края, отправиться на поиски лучшего и найти взамен свою смерть. Население Леса Трех Ветров и его окрестностей с каждым днем убывало — к исходу лета оно составило лишь половину прошлогоднего. Некоторые виды животных исчезли из этих мест безвозвратно.

Три ночи спустя после посещения стройки О-ха приснился сон. Кошмар, ужасом сдавивший ей горло, заставивший сердце лихорадочно колотиться…

Ей снилось, что она бредет по залитой светом равнине. Вдруг, откуда ни возьмись, что-то черное преграждает ей путь…

ГЛАВА 11

Тяжелый летний зной повис над полями, словно придавив землю невидимой тяжестью. Над высохшими, потрескавшимися канавами жужжали тучи мух. Зверям, которые вышли на промысел, то и дело приходилось отдуваться: им казалось, что носы их облепила влажная паутина. Сожженная трава хрустела, как сухая солома.

Через пыльный свой между усадьбой и стройкой пробирался рыжий лис. По виду он несколько отличался от тех, что обитали в этой местности. Мех у него был на редкость темный, поступь твердая, уверенная, голову лис держал высоко и гордо. Жители своего, удостоившие пришельца лишь беглыми взглядами, вполне могли принять его за шалопута. Однако каждый, кто присмотрелся бы к путешественнику получше, непременно заметил бы, что лис так и рыскает вокруг внимательными, оценивающими глазами. Он не просто осматривал окрестности, но выбирал место, подходящее для того, чтобы остаться в нем на всю жизнь. Если Камио и стал шалопутом, или, как говорили у него на родине, долгобродом, к этому его вынудили обстоятельства. У него не было истинного пристрастия к бродяжничеству, и в душе он оставался сидуном, лисом, который стремится пометить участок величиной с квадратную милю и сказать себе: «Это моя земля. Мой дом. Здесь я буду жить. Здесь я умру».

Камио шел вдоль усадебной ограды. Сразу за красной кирпичной стеной начиналась стройка, где копошились люди в грязных протертых рубашках и разноцветных касках. Подойдя к литым железным воротам, за которыми начиналась широкая подъездная аллея, Камио увидел пса, громадного, как тигр. Удивленный лис остановился, чтобы как следует рассмотреть чудовище, — таких он не встречал даже в зоопарке. То был настоящий собачий великан; при виде Камио на губах его запенилась слюна, а из мощной широкой груди вырвался низкий, утробный рык. Американский рыжий лис решил, что не стоит искушать судьбу, и скользнул прочь, за живую изгородь. Этому громиле пара пустяков повалить ворота, решил Камио. И уж конечно, лиса такой пес способен проглотить целиком и не подавиться. Да эта собака наверняка явилась с темной стороны луны, мелькнуло в голове у Камио. Стычка с разъяренным великаном была бы безумием. Камио по праву не считал себя трусом, но лисы ведь немногим больше домашней кошки и лишь на пару фунтов тяжелее. Немецкая овчарка, к примеру, в два раза крупнее средней лисы, а сенбернар тяжелее лисы фунтов на четырнадцать. Но по сравнению с громадиной за воротами самый здоровенный сенбернар, пожалуй, показался бы щенком. Встретиться в бою с таким псом для Камио было все равно что для кошки сцепиться со львом. Лис незаметно проскользнул между рабочими, копошившимися в котлованах, и вступил под прохладную сень рощи на северной стороне холма. Но стоило ему сделать несколько шагов по лесу, как другой лис, явно старше Камио, преградил ему путь. Камио подавил сокрушительный вздох. Он прекрасно знал, что вторгся в чужие владения, — его предупредил об этом запах меток, которые были здесь повсюду. Знал он также, что сейчас ему придется вступить в схватку или убраться восвояси. При иных обстоятельствах Камио не стал бы посягать на территориальные права другого лиса. Да он и сейчас не замышлял ничего дурного, намереваясь лишь пройти через чужие владения, что вполне допускается лисьим законом. Но хозяин, как видно, думал иначе. Что до Камио, то он только что проделал долгий путь по жаре, и усталость сделала его раздражительным и упрямым.

Некоторое время оба лиса пожирали друг друга глазами. Наконец Камио нарушил молчание.

— Ты что-нибудь имеешь против меня? — спросил он.

— Имею я или не имею — это зависит от того, куда ты направляешься.

— Полагаю, у тебя есть имя, — заметил американский рыжий лис. — Меня зовут Камио.

— Все называют меня А-магир, и да будет тебе известно, в здешних краях никто не может сравниться со мной в силе и отваге. К тому же я один из самых старых и почтенных здешних лисов. Только не воображай, что с возрастом моя сила пошла на убыль. Вряд ли тебе прежде доводилось встречать лиса, столь крепкого душой и телом.

Вид у седого незнакомца действительно был внушительный, взгляд — суровый и надменный. Камио понял: бой будет не из легких. Но лис, даже самый крупный, — это совсем не то, что громадный пес, от которого Камио только что улизнул. Чужак может вообразить о себе что угодно, он, Камио, не позволит ему распоряжаться собой, решать, куда ему можно идти, а куда нельзя. Напрасно старый задира пытается взять Камио на испуг: хоть он здесь и новичок, но ни перед кем не будет валяться в пыли, задрав лапы.

— Так что ты намерен делать? — осведомился Камио. — Будешь торчать здесь целый день? Или, может, все же посторонишься и дашь мне пройти? Нрав у меня мирный, но я пришел издалека, устал, и терпение мое не беспредельно.

— Почему бы тебе не обойти мой участок стороной? — пробурчал А-магир.

— Потому что я сам знаю, куда мне идти, и не нуждаюсь в чужих указаниях. Я не привык попусту скалить зубы, но я сам себе голова, запомни это.

А-магир пренебрежительно сощурился:

— Да, давненько никто не осмеливался говорить со мной в подобном тоне. К твоему сведению, я отрывал хвосты бульдогам и они с визгом убегали прочь. А тебя я прикончу в два счета и выплюну твои косточки.

Камио встряхнул головой и припал к земле, готовясь к прыжку.

— Посмотрим, как это у тебя получится, А-мегера, или как тебя там. Я готов. Я повидал на своем веку немало, и повсюду лисы встречали меня как друзья. Вижу, в вашем лесу иные обычаи и нравы. Раз ты хочешь драться, будь по-твоему.

А-магир бросился на Камио, но тот проворно отскочил в сторону, перекувыркнулся в воздухе и вновь встретился с соперником нос к носу.

— Ловко, — проскрежетал А-магир. — Только во второй раз эта хитрость не пройдет. — И он вновь кинулся в атаку.

Но Камио, не отворачиваясь от противника, опять отскочил, при этом ухитрившись куснуть А-магира за заднюю лапу. Во взгляде старого лиса мелькнула растерянность и боль.

— Я на месте убивал наглецов, которые… — начал он, но Камио оборвал его:

— Хватит болтать. Вижу, ты только языком чесать мастер.

А-магир ощетинился, присел и грозно выгнулся дугой. Он и в самом деле мог нагнать страх — низко опустив голову, оскалив зубы и прижав уши, он исподлобья бросал на Камио испепеляющие взгляды. Но Камио не дрогнул и отважно встретил злобный взор врага. Стараясь сбить А-магира с толку, он беспрестанно вертелся, стремительно перебирая задними лапами. Казалось, Камио все время в движении, но в то же время он оставался на месте. Лязгая зубами перед самым носом А-магира, Камио словно подзадоривал противника вновь броситься в бой.

— Да я тебя в клочки… — завел прежнюю песню А-магир, но на этот раз Камио даже не пришлось обрывать его. Старый лис сам осекся, смекнув, что словесные угрозы равносильны признанию в собственной слабости. Тот, кто действительно в себе уверен, не тратит лишних слов. Пустив в ход брань, А-магир оставил психологическое преимущество за своим соперником.

Оба лиса замерли друг против друга, и каждый просчитывал в уме возможный ход схватки, все выпады противника, собственные оборонительные приемы. Оскалив зубы и обнажив когти, они не двигались с места, но мысленно обменивались укусами и ударами, неожиданно налетали с тыла и совершали обманные прыжки и сокрушительные наскоки. Наконец один из них дрогнул, и в глазах его мелькнул испуг. Тут же другой кинулся вперед и подмял его под себя.

Мгновение — и А-магир уже валялся на спине, беспомощно болтая в воздухе лапами. Его отчаянный, умоляющий взгляд встретился со свирепым взором Камио. Зубы Камио были уже у самой шеи А-магира. Тот медленно повернул голову, подставляя победителю беззащитное горло. Ничто не мешало Камио воспользоваться победой, пришить старого лиса и вспороть ему брюхо.

Но он не сделал этого. Иногда лисы действительно дерутся не на жизнь, а на смерть, но чаще победитель не добивает поверженного противника. А-магир признал себя побежденным, и для него это было страшнее смерти. Дух его был сломлен. Он задыхался от стыда и унижения, и оба понимали — это вполне достаточное наказание. Поединок завершился. Побежденный убрался восвояси, поджав хвост. Вслух никто из них не сказал, что это последняя схватка между ними, у А-магира были теперь все основания держаться от Камио подальше. Незваный гость сломил гордыню старого забияки и сделал первый шаг к тому, чтобы утвердиться в чужом лесу.

И все же при мысли, что все здешние лисы похожи на этого А-магира, Камио украдкой вздохнул. Завоевать себе достойное место будет не просто. И все же он, Камио, приложит все усилия, чтобы здесь обосноваться. Город ему уже опостылел и так называемые предместья, кишмя кишащие людьми, тоже. Хватит с него поездов и путешествий. Настала пора оставить на земле глубокий отпечаток собственной лапы и во всеуслышание заявить: «Я буду жить здесь!»

Углубившись в лес, Камио отыскал уютную ложбинку меж выступающих корней старого дуба. Лис падал от усталости и с наслаждением улегся отдохнуть. Он проснулся вечером; закатное солнце, красное, как кровь, прорезало лес темными косыми тенями. Тучи мошкары роились над землей. Камио поднялся и потянулся. Прежде всего он утолил жажду мутной водой, скопившейся в углублении на гнилом поваленном стволе. Потом он оторвал зубами кусок коры и обнаружил под ней множество жучков, которых незамедлительно съел. Лесные голуби уже устроились на ночь в ветвях, а воробьи, усыпав свой любимый платан, беспрестанно щебетали и никак не могли угомониться. Камио стряхнул с шубы приставшие соринки и отправился на разведку.

Почти сразу он наткнулся на лисью нору, но хозяев дома не оказалось. В намерения Камио вовсе не входило вторгаться в чужое жилище непрошеным. Выйдя из чащи, он заметил на опушке лисицу, которая сидела под деревьями, поглядывая в ночное небо. Она тоже увидела чужака. Камио почувствовал, что не может отвести от незнакомки глаз. Она была не очень молода, но, на его взгляд, привлекательна, чрезвычайно привлекательна. Лапы сами понесли Камио к лисице, хотя он никак не мог придумать, о чем заговорить с ней. Обычно Камио был находчив и остер на язык, но тут слова словно застряли у него в горле — от отчаяния ему хотелось завыть на луну.

Лисица окинула его равнодушным взглядом и, не проронив ни звука, повернулась, чтобы уйти.

— Подожди, — наконец выдавил из себя смущенный лис. — Не могла бы ты… Не могли бы мы… немного поговорить.

Она нехотя остановилась, всем своим видом выражая крайнее нетерпение.

— Поговорить? — недоуменно переспросила она. — О чем мне с тобой говорить?

— Видишь ли, я пришел сюда издалека…

— Это видно сразу.

— И думал, может, ты будешь так любезна и расскажешь мне немного про здешние края… ну, про этот лес и вообще… Я недавно убежал из зоопарка и здесь… слегка растерялся.

— Из зоопарка? Впервые слышу это слово.

— Это такое место, где зверей держат в клетках — ну, знаешь, как цыплят на ферме, — чтобы люди могли без опаски глазеть на них. Людям это, наверное, приятно, но тем, кто сидит в клетках, не слишком-то. Да что об этом вспоминать, главное, я выбрался оттуда, и теперь я здесь.

— Не понимаю, какое все это имеет отношение ко мне? — высокомерно проронила лисица.

Впервые Камио пришло в голову, что происхождение у него довольно сомнительное и что жители леса могут отнестись к нему с пренебрежением. Раньше он и думать не думал, что пригородные лисы, все интересы которых вертятся вокруг мусорных бачков за рестораном, лисы, считающие отжившим вздором древние традиции и законы своего племени, уступают в благородстве своим лесным собратьям.

— Ты здесь ни при чем, конечно, — растерянно пробормотал Камио. — Совершенно ни при чем. — Вдруг его озарило вдохновение. — Если только гостеприимство в этих краях не в обычае. Я здесь чужой, мне нужен твой совет. Нужна твоя помощь. Неужели ты мне откажешь?

Взгляд лисицы немного смягчился, хотя по-прежнему светился надменностью.

— Я попробую тебе помочь, только выражайся точнее. Пока я так и не поняла толком, что ты от меня хочешь.

Тут Камио прорвало — набравшись смелости, он точно кинулся в омут. Он тараторил и тараторил, захлебываясь в потоках слов, пока ледяной взгляд лисицы не остудил его пыл. Тогда только он понял, что горячность сослужила ему недобрую службу.

— Чего я хочу? Конечно, иметь дом, подругу, которая делила бы со мной радости и невзгоды. Я долго жил один, отвык от общества других лис, и, наверное, со мной будет не так просто ужиться. Но странствия мне надоели. Теперь я мечтаю об одном — осесть в хорошем месте, вроде этого леса, завести опять семью, жену, детенышей. Понимаю, мои слова тебя удивили. Мы ведь совсем не знаем друг друга. Но когда я увидел тебя в ореоле закатных лучей, твоя красота поразила меня. О, как ты хороша! Твоя шуба так и сверкает в алых отблесках…

Камио заметил льдинки, блеснувшие во взгляде лисицы, на него ощутимо повеяло холодом, но он не мог остановиться и с отчаянием продолжал:

— Ты такая изящная, хрупкая… В жизни таких не видел! И твой запах — он дурманит меня, так что голова идет кругом. А голос… Поверь, ни один соловей не может сравниться…

— Значит, хочешь опять завести семью. Похвальное намерение, — перебила его лисица. Высокомерие, сверкающее в ее взгляде, сменилось откровенным презрением. — Я тебя сразу раскусила. Повидала я на своем веку вашего брата, шалопутов. Все вы одного поля ягоды.

— Как, как ты меня назвала?

— Шалопутом, как же еще. Знаю, сами-то вы любите величать себя странниками. Вы времени даром не теряете. Куда бы вас ни занесло, подкатываетесь к первой приглянувшейся вам лисице и начинаете клинья подбивать. Не сомневаюсь, в чужих краях так называемых жен у тебя не меньше дюжины. А тебе и забот мало: какая из них подвернется — та самая любимая, красивая, изящная… Язык-то у тебя без костей. Только в этот раз тебе не повезло — не на ту напал. Хоть я и сидуха, домоседка, над которыми вы насмехаетесь, лучше я весь свой век проживу бобылихой, чем стану твоей подружкой. Я с первого взгляда поняла, что ты собой представляешь, — воображаешь себя лихим красавцем, а на самом деле пустозвон и зануда. Так вот, приятель, как бишь тебя — если только у тебя есть имя. Меня лестью не проймешь. И я вовсе не хочу делить дом с бродягой, который явился неизвестно откуда, позабавится чуток, а потом ищи ветра в поле. Все. Не трудись желать мне доброй ночи.

Лисица повернулась и отправилась в глубь леса. Секунду спустя лис обрел дар речи и хрипло выкрикнул ей вслед:

— Камио!

Незнакомка повернулась с таким разъяренным видом, словно слух ей резануло страшное оскорбление.

— Что-ооо? — протянула она.

— Мое имя — Камио. Ты так замечательно говорила, я заслушался. Знаешь, в гневе ты еще прекраснее. Жаль только, что я стал причиной этой вспышки. Но послушай, с чего ты взяла, что я шалопут, или как вы тут называете странствующих лисов? У меня на родине их называли долгобродами. Я самый обычный лис, хотя история у меня, спору нет, необыкновенная. Поверь, мне вовсе не хотелось покидать родину и отправляться в путь, только моего согласия никто не спрашивал. Люди поймали меня, схватили, усыпили, и очнулся я в клетке. Не знаю, откуда я родом, где он, мой край, а знал бы, отправился бы туда не откладывая. В зрелые годы не слишком приятно начинать жизнь сначала, без дома, без подруги. Но узнать, где моя родина, и попасть туда у меня не больше шансов, чем у летучей мыши прозреть. Мир слишком велик и необъятен. Я попробовал жить в городе. Но это не по мне. Тогда я сел на поезд, уехал прочь и оказался здесь. Здесь мне понравилось. И я твердо решил здесь остаться. Но не успел я войти в лес, как один из местных, тип по имени А-магир, попытался взять меня на испуг. Пришлось задать ему трепку. А теперь меня самого на славу отделала лисица. Должен заметить, это весьма заносчивая особа, которая почему-то вообразила, что может смотреть на меня сверху вниз, хотя не видела и половины из того, что я повидал, не испытала и половины того, что я испытал. Позвольте вам заметить на прощание, мэм: в клетке с мартышками встретишь более радушный прием, чем в вашем лесу. Что ж, надеюсь, я и без вашей помощи не пропаду.

— Что это за мартышки такие? — растерянно переспросила лисица.

— Существа, очень похожие на людей, но покрытые шерстью. Мозгов у них в головах чуток побольше, чем у их лысых собратьев. Но тоже не слишком много, — добавил лис, вспомнив пустую болтовню и бессмысленные визги мартышек и то, как самозабвенно они подражали человеческим повадкам.

— А почему у тебя такое странное имя — Камио?

— Я же сказал, я родом издалека.

— Насколько мне известно, все лисицы-самки в этой стране носят имена, начинающиеся с буквы О, а лисы-самцы — с буквы А.

— Но я не из этой страны. Не спрашивай, как я попал сюда, этого я и сам не знаю толком. Слыхал, будто меня перевезли по воздуху, на железной птице, — люди сами делают таких птиц и называют их самолетами. Но что-то мне не верится, что я побывал в небесах.

— А ты правда подрался с А-магиром?

— Да, пришлось поучить его уму-разуму. У этого вашего Магира слишком длинный язык. Похоже, он предпочитает перебранку драке, но там, откуда я родом, лисы не привыкли тратить слова впустую.

Они долго стояли в сумерках; лишь несколько ярдов отделяло их друг от друга, и лисица не сводила с Камио изучающего, пристального взгляда. Сейчас она уже не казалась такой надменной, но держалась по-прежнему подчеркнуто отчужденно, словно их разделяла невидимая стена и Камио совершил святотатство, попытавшись преодолеть ее. Камио и сам не знал, почему он так робеет перед этой гордячкой, почему она внушает ему благоговейный трепет, но это было так. Зато лис твердо знал, что хочет ее, хочет всем своим существом. Хочет звать своей эту высокомерную, самоуверенную лисицу, чья блистательная родословная наверняка восходит к первому лисе-лису, великому Менксито, благороднейшему из благородных. Хочет, чтобы она была рядом, когда он спит и когда он охотится, хочет…

Камио с трудом сдерживал нахлынувшие на него чувства. Он знал — сейчас вовсе не время для спаривания. Но при мысли, что пора любви не за горами, что она наступит для них обоих, голова у лиса начинала кружиться.

— Тебя интересует что-нибудь еще? — Голос лисицы звучал теперь несколько приветливее.

— Да. У тебя есть друг?

— Нет. И я не собираюсь его заводить. Этой зимой собаки разорвали на части моего мужа. А все другие лисы для меня не существуют. Ты, Камио, можешь начать жизнь сначала, но у меня для этого нет ни сил, ни желания. Я решила жить в одиночестве до самой старости, пока не превращусь в дряхлую бобылиху.

Когда Камио впервые услышал из уст прекрасной лисицы собственное имя, по спине у него пробежала дрожь. Но он постарался скрыть волнение и произнес как можно спокойнее:

— Очень жаль, что так случилось с твоим мужем. Кто его убил? Не тот ли здоровый ублюдок, которого я видел, когда проходил мимо большого дома за стройкой?

Камио кривил душой. На самом деле он возликовал, узнав, что она одна. В такую невероятную удачу даже трудно было поверить. И разумеется, он ничуть не жалел о смерти какого-то лиса, которого в глаза не видел. Он понимал, что это не делает ему чести, и немного стыдился.

При упоминании об огромном псе шерсть на затылке у лисицы встала дыбом.

— Нет, мужа моего убил не Сейбр, — сухо ответила она. — Но этот негодяй тоже принес мне горе. Большое горе. А теперь извини, мне пора. — И она скрылась в зарослях.

Камио проводил ее глазами, а потом пустился в пляс по залитой лунным светом траве. «У нее нет друга! Она одна! Она будет моей!» — ошалев от радости, выкрикивал он. Потом, немного успокоившись, лис окинул взглядом окрестности холма. Так, что тут происходит? Судя по всему, скоро здесь вырастет город. Новый город. Что ж, жить по соседству с городом не так плохо. Город — это новые рестораны и новые мусорные бачки. На новом месте все складывается прекрасно. Сегодня был удачный день. Он повстречал очаровательную лисицу. Сбил спесь со здешнего забияки. Все идет замечательно, просто замечательно. Лучше и быть не может. Конечно, он не слишком приглянулся этой лесной красавице, которая всю жизнь провела на вольном воздухе, пропитанном ароматами трав и мхов, среди зелени, груш и яблонь. Но это не беда. Он все исправит! Вскоре эта чудная лисица, с легкой поступью и гордо задранным носом, обратит на него свое благосклонное внимание. Жизнь здесь изменится, в этом нет сомнений. И ей понадобится помощь лиса, который привык к городским улицам и знает, как выжить среди кирпичных стен и асфальтированных дорог, бешено мчавшихся автомобилей, бесчисленных башмаков, роликов и колясок. Да, ей очень пригодится спутник, который ориентируется в море площадей и бульваров, свалок, аллей и крыш — именно крыш, по которым городские лисы пробираются, перескакивая с одной на другую, оставаясь незаметными для людей. Быт, нравы и обычаи этих каменных лесов, построенных людьми, известны ему до мельчайших подробностей. Из всех диких животных лишь лисы да ястребы-пустельги способны приспособиться к городской жизни. Наверняка красавица лисица, с которой свела его судьба, хорошо разбирается в лесных грибах, но о тех, что растут у стен домов, под могильными камнями, на свалках, она, конечно, и понятия не имеет. Разумеется, она ловко взбирается на деревья. А вот пробовала ли она вскарабкаться на гараж или проползти тридцать футов по водопроводному желобу?

«Все будет так, как я хочу! — пообещал сам себе Камио. — У меня будет дом и семья. Судьба на моей стороне».

ГЛАВА 12

О-ха и Гар лежали на опушке Леса Трех Ветров, среди диких трав и цветов, и грелись на полуденном солнышке. Гар не отрываясь наблюдал за пчелой, которая выделывала в воздухе головокружительные пируэты. Перелетая с цветка на цветок, она, казалось, нарочно петляла, удлиняя свой путь. То был один из восхитительных летних дней, когда даже лисы забывают о своих заботах и тревогах и позволяют себе понежиться, подставив спины ласковым пальцам Лаская. В эти дни они предаются мечтам о том, как души их обретут покой и безмятежность посреди благоуханных зарослей Дальнего Леса. Что до барсуков, они в такие дни особенно склонны к философским размышлениям, изобретениям и совершению открытий.

О-ха жила с барсуками довольно долго и успела понять, что ее соседи — необычные создания. Они слагают глубокомысленные пословицы, изрекают высокие истины, проникают в непреходящие законы бытия, но, когда созерцательное настроение оставляет их, словно забывают о своих прозрениях и ведут самую заурядную жизнь. Порой в головах их рождаются хитроумные, замысловатые планы, невероятные изобретения, но они даже не пытаются осуществить их, возможно, потому, что лапы их слишком неуклюжи, но скорее потому, что им нравится лишь выдумывать, а не претворять в действительность.

О-ха эта особенность барсучьего племени казалась чрезвычайно странной. Реальная жизнь словно не волновала барсуков, живущих в мире грез. Мечтатели, сказочники, фантазеры, они были способны измыслить удивительные приспособления, но это не приносило им никакой ощутимой пользы. Барсуки не имели необходимого инструмента — человеческих рук, способных к тонкой и кропотливой работе. А главное, им не хватало настойчивости и решимости. Набравшись смелости, лисица поделилась с Гаром своими наблюдениями.

— Ха, — хмыкнул старый барсук. — Вот и видно, что ты лиса. Вы все, рыжая братия, wintrum geong. Хватаете по верхам, не умеете смотреть в корень.

Барсук помолчал. Прищурившись, он следил за неутомимой пчелкой.

— Мечты хороши сами по себе, от них нечего ждать пользы, — вздохнув, продолжал он. — Глупо думать, что они должны становиться жизнью, что фантазии и грезы — отрада для ленивых. Ох, глупо, глупо. Мечты — это такая же явь, как и то, что ты видишь вокруг. В жизни мы ищем, чем набить брюхо, так? Ищем и находим. Но и душа твоя порой тоже бывает голодна, ведь правда? Мечты, фантазии, сказки — вот чем кормят душу. А без такой еды она погибнет. Поняла, лисичка?

На земле виднелись какие-то причудливые рисунки: немногим раньше барсук пытался объяснить лисице, как действует его новое изобретение, с помощью которого можно доставать мед из ульев, не беспокоя пчел. Но О-ха оказалась не слишком внимательной слушательницей, а узоры линий и кругов, начерченные в пыли, нагнали на нее скуку. То, чему она не видела конкретного применения, лисица считала ерундой. Барсук указал на свой чертеж:

— Видишь, вот чудесная идея. Чтобы сделать такую штуковину, потребуется пропасть палок, камней, прутиков и еще всякой всячины. И все это должно крутиться, натягиваться, толкать одно другое. Зачем мне возиться с этим? Я и так знаю, это отличная вещь, swefna cyst. Вот здесь, — и барсук тряхнул своей тяжелой головой, — все это работает, вертится, крутится, поднимается, опускается. Никаких сбоев, и вот мед уже в лапах, пчелы спокойны, все счастливы. Я представляю себе это, и я тоже счастлив. Душа моя довольна — для нее мечта вкуснее, чем мед для брюха. Если попытаться сделать эту штуку, — фыркнул барсук, — душе уже не будет так вкусно. Получится вещь, а мечта исчезнет. Пусть уж лучше останется здесь, в голове. Если она выйдет наружу, душе ничего не достанется. Брюхо, может, и получит лакомый кусок, а душа потеряет.

— Но эта вещь могла бы облегчить жизнь. Приносить пользу…

— Может быть. Только нас, барсуков, не заботят излишества. Нам не нужно того, что могло бы пригодиться в жизни, — достаточно лишь самого необходимого. Глупо менять мечту на пользу — так считаем мы все, барсуки. Поняла?

Лисица вздохнула:

— Боюсь, что не совсем, но это не важно. Ты думаешь так, я — иначе. Это не повод для споров. Нам нет нужды изменять друг друга. Жаль только, что я не умею изобретать. Вот бы придумать какую-нибудь ловушку и поймать этих проклятых собак — Хваткого и Сейбра. Уж тогда бы я…

— Тогда бы ты пожалела, верь моему слову. Напрасно ты думаешь, что месть сладка. В ней нет отрады.

— Легко тебе говорить, Гар. У тебя свои мечты, у меня свои. В них льется кровь моих врагов. Душа моя упивается этой кровью, и я счастлива.

Барсук сокрушенно покачал головой:

— Это не мечты, лисичка. Это кошмары. Гони их прочь. Кровь никому не приносила счастья.

И он вновь устремил взгляд на пчелу, которая порхала между цветов, — определенные оттенки привлекали ее, другие же она игнорировала. Голубые лепестки, очевидно, нравились ей больше всех остальных. Гар опять погрузился в созерцание.

Из чащи меж тем вышла еще одна лисица. То была О-лан, старая знакомая О-ха. В лесу их с мужем называли идеальной парочкой, и не зря — они жили душа в душу, в полном согласии друг с другом, никогда не ссорились. «Тоска, наверное, всю жизнь вот так лизаться», — с досадой думала О-ха при каждой встрече с ними.

О-лан приблизилась, грациозно петляя среди высоких трав, а Гар, по-прежнему не сводя глаз с пчелы, что-то бурчал себе под нос, будто спорил сам с собой. Подойдя, О-лан первым делом щелкнула зубами и с рассеянным видом проглотила пчелу.

Барсук вскочил как ужаленный:

— Ааах! Что ты наделала! Сожрала мое вдохновение! Эх ты, лисица! Да что с тебя взять, невоспитанная особа! Съела мою фантазию, и хоть бы хны!

Испепелив О-лан презрительным взглядом, барсук побрел в сторону леса. О-ха окликнула его, но он, не оборачиваясь, раздраженно затряс головой:

— Твоя подруга съела мою мысль. Я иду домой. К зверям, которые думают не только о брюхе. Здесь, с вами, мне не место… — И он скрылся за деревьями.

— Что это с ним? — пробормотала опешившая О-лан. — Что я такого сделала? Неужели он взъелся на меня из-за какой-то пчелы?

О-ха кивнула:

— Он же сказал — это была не просто пчела, а его фантазия. Он смотрел на нее, и в голове у него что-то зарождалось. Не знаю что, но для него это было очень важно. Ладно, не переживай, ты же не нарочно.

О-лан опустилась на землю рядом с О-ха.

— Мне так жаль, что он расстроился. Будь добра, передай ему мои извинения, хорошо? Меньше всего на свете мне хочется кого-нибудь обижать.

— Знаю, знаю.

Довольно долго обе лисицы молчали. О-ха догадывалась — О-лан проделала немалый путь отнюдь не для того, чтобы убить лишнее время. Безучастное, непроницаемое выражение, застывшее на морде О-лан, не предвещало ничего хорошего. Наверняка, решила О-ха, сейчас ее попросят о каком-нибудь обременительном одолжении.

— Ну так что же? — не выдержала наконец О-ха. — Я полагаю, у тебя ко мне дело?

О-лан бросила на нее удивленный, простодушный взгляд.

— Что ты, что ты, — недоуменно округлив глаза, возразила она. — Просто захотелось немного поболтать с тобой. Иногда так приятно перекинуться парой слов с хорошей знакомой. Мы ведь с тобой давно не виделись, О-ха. Как поживаешь? Что новенького? Не думаешь, что пришла пора оставить барсучий городок и перебраться в собственную нору? По-моему, тебе не слишком хорошо живется с этими надутыми ворчунами. Вечно они не в духе. Может, злыми их и не назовешь, но общаться с ними не тянет, правда?

— Да нет, я к ним привыкла. Они славные звери — спокойные, сдержанные. Конечно, немного замкнутые и от этого на первый взгляд кажутся угрюмыми.

— Вот как? — О-лан слегка дернула ухом. — Спорить не стану. Кому и знать барсуков, как не тебе. Взгляни только, что сталось со своим, — перевела она разговор, указывая на развороченную землю вокруг холма. — И поля наши, и луга — все погибло.

Внизу виднелись недостроенные дома, среди куч глины и непроходимой грязи уже намечались будущие улицы. Строители торопились, — как видно, люди хотели поселиться в новом городе прежде, чем наступит зима. Работа кипела и днем и ночью. Хотя Лес Трех Ветров пока не тронули, среди зверей ходили упорные слухи, что их убежище не останется в покое. Камио, лис-переселенец, прибывший прямо из города, утверждал, что люди, судя по всему, превратят лес в парк. Так они называют место, где резвятся их детишки и где они выгуливают своих собак. Наверняка они прочистят лес, сказал Камио, уничтожат густые заросли, вырубят множество деревьев, проложат аллеи и дорожки. Правда, опыт нового лиса подсказывал, что целые участки леса люди сохранят, — им нравится иметь посреди своих городов островки дикой природы.

— Хорошо бы, они устроили здесь заповедник, — говорил Камио. — Это такой лес, куда людям вход запрещен. Лишь немногие, те, что любят наблюдать за животными, допускаются туда, и то не с ружьями, а с биноклями. Но боюсь, выйдет иначе. Похоже, наш лес окажется в самом центре нового города, и, как его не ограждай, всегда найдутся нарушители, которым плевать на все заборы и запрещающие надписи.

О-ха не виделась с этим всезнайкой Камио с тех пор, как он пристал к ней на опушке леса, и, хотя другие лисы постоянно передавали ей его рассказы, считала, что этой болтовне не стоит придавать особого значения. Конечно, вряд ли он плетет небылицы, чтобы завоевать уважение и почет, великодушно решила она, но в том, что он ошибается, нет никаких сомнений. Пока что ни один человек не проник в Лес Трех Ветров, и нет оснований полагать, что люди посягнут на владения диких зверей. К тому же что-то с трудом верится, чтобы сад — а этот парк, про который заливает Камио, судя по всему, самый обыкновенный сад — был открыт для всех людей, их собак и детенышей. Сады прилегают к частным домам, в них гуляют только их хозяева. Наверняка этот самоуверенный выскочка все на свете перепутал и теперь не хочет в этом сознаться. О-ха терпеть не могла хвастунов, а этот Камио, похоже, любил пускать пыль в глаза.

— Да, все это очень печально, — заметила О-ха. — Мы лишились проторенных троп, по которым ходили еще наши предки. А сколько там, в своем, было укромных местечек, ложбинок, родников, ручьев. Теперь все пропало. Среди этих кирпичных стен не больно разгуляешься. С каждым днем их все больше и они подступают к нашему холму все ближе.

О-лан согласно кивнула:

— Да, кто бы мог подумать, что так случится. Жду не дождусь, когда кончится эта толчея и суета. Кстати, знаешь, Камио утверждает, когда люди поселятся в новом городе, нам всем будет легче добыть еду. Оказывается, городские жители выбрасывают ужасно много съестного. Они совсем не похожи на фермеров, которые все отбросы отдают курам и свиньям или так бедны, что трясутся над каждой крошкой. Горожане им не чета. Все они богаты, как те, что живут в усадьбе, только совсем не злые.

— «Камио! Камио!» Со всех сторон только о нем и слышишь, — огрызнулась О-ха. — Меня уже тошнит от этого имени. Если он вообразил, что все на свете знает, это его дело. Но вы-то все почему смотрите ему в рот, понять не могу.

О-лан удивленно выкатила глаза:

— Конечно, Камио знает не все на свете. Но он вовсе не претендует на это. Просто он много повидал, сам жил в городе и разбирается, что там к чему.

— Да, если его послушать, так оно и есть, — пренебрежительно фыркнула О-ха.

— По моему, у нас нет никаких причин ему не доверять. И чем только тебе не угодил Камио, О-ха? Слышала бы ты, как он говорит о тебе. С таким уважением… и даже с восторгом.

— Неужели? — торопливо спросила О-ха, пытаясь загасить искорку, вдруг вспыхнувшую в ее груди.

— Да, с восторгом. На твоем месте я бы обратила на него внимание. Поверь мне, О-ха, ты слишком долго живешь одна, а в твои годы…

— А, все ясно! Что, О-лан, решила стать свахой? — насмешливо перебила О-ха. — Помочь одинокой бедняжке О-ха найти дружка? Спасибо за хлопоты, только зря стараешься. Мне нравится жить одной. Свободы больше, забот меньше. Поняла?

— Что тут не понять. Всем известно, мы, самки, можем прекрасно обходиться без самцов. Но подумай о детенышах, О-ха. Взгляни на моих лисят. Неужели ты не хочешь таких же? Это же самое большое счастье, какое только есть в жизни.

— Не сомневаюсь, — отрезала О-ха. — Но с меня хватило счастья. Не надо мне больше ни самцов, ни детенышей.

О-лан, явно огорченная, собралась уходить.

— Дело твое. Что ж, мне пора. Детеныши ждут. Представляешь, я уже учу их охотиться. Все схватывают на лету, но ленивые ужасно. С тех пор как на нас надвинулась живопырка, все пошло кувырком. Мои лисята твердят: раз рядом город, у них не будет надобности охотиться. Они, мол, станут подбирать на улицах отбросы. Признаться, мне все это очень не по душе. По-моему, что бы ни случилось, мы не должны утрачивать охотничьи навыки, верно?

— Золотые слова! — воскликнула О-ха. — Уж эти мне пришлые лисы, от них вся беда. Говорят они красиво и мутят всем головы, особенно молодым. Им наплевать, что у нас своя история, свои традиции, завещанные предками. Нет, добру они нас не научат. Куда годится лиса, которая не умеет ни охотиться, ни искать грибы, корешки, съедобные растения. Пропадет почем зря. А эти бродяги хотят, чтобы мы плясали под их дудку, забросили бы охоту и гонялись бы за людскими подачками.

О-лан растерянно заморгала:

— Ну ты даешь, О-ха! Неужели это ты про Камио? Он вовсе не говорил, что надо забыть про охоту. И кстати, он сам прекрасный охотник. Поверь, он и думать не думал подстрекать нас разрушить традиции, утратить все навыки и умение. Это все детеныши — с ними не стало никакого сладу. Подросли, вот им и кажется, что они все знают лучше родителей. Они, мол, сами с усами, а родители свое отжили.

— И все же, полагаю, тут не обошлось без дурного влияния, которому надо положить конец.

— Не буду с тобой спорить. — С этими словами О-лан направилась в сторону леса.

А на следующий день в лес ворвались охотники. Лежа в барсучьем городке, в собственной спальне, О-ха услышала знакомый рев горна, топот копыт, злобные крики собак и замерла, точно оцепенев. Гар поднялся к выходу, высунул нос наружу, понаблюдал за происходящим и, вернувшись, сообщил, что наверху кипит настоящее сражение между людьми. Какие-то люди преградили дорогу всадникам. Мало того, они распылили по земле жидкость, сбившую собак со следа. Охотники растерялись, началась потасовка, некоторые пустили в ход хлысты, но тут подоспели рабочие со стройки и тоже ополчились на всадников. Похоже, их очень разозлило, что те во весь опор проскакали по недостроенному городу, повалив дощатые изгороди.

— Ох, ну и заваруха! — воскликнул старый барсук.

Никогда еще О-ха не видела его в таком возбуждении.

— Что творится! Как они набросились друг на друга! Сколько живу на свете, а такое вижу в первый раз! А собаки словно с ума посходили — носятся без толку, визжат, вопят, бранятся. Славная потеха! Как они трясли головами, когда вонь ударила им в носы! — И старый барсук изобразил собаку, учуявшую крайне неприятный запах. — А потом все как завертелись на месте! Умора, да и только! — И он принялся кружить по спальне. — Да, приятно было посмотреть. Жаль, ты не видела, О-ха.

Лисица чуть приподняла голову с лап:

— Я… Мне страшно. Вспомнила ту охоту и все, что случилось с моим бедным А-хо… Я боюсь… так боюсь…

Барсук понял, что рев горна, лай охотников и визг собак вновь заставили лисицу пережить смертельный ужас, который ей довелось испытать в прошлом.

— Да, да, — сочувственно пробормотал он. — Бедняга. Но бояться нечего. Я же сказал, все кончено. Думаю, охотники больше никогда не вернутся сюда. Вот бы рабочие подожгли их проклятое логово, усадьбу, — славный был бы костер.

— Огонь никогда не приносил добра, и ты сам это знаешь, Гар.

Барсук затряс своей громадной головой:

— Правда твоя, лисичка. Иногда мне на ум взбредают глупости. — И он ушел, оставив О-ха в одиночестве.

Некоторое время спустя, убедившись, что наверху все стихло, она решила подняться и посмотреть своими глазами, что делается вокруг холма. Вечерело, рабочие расходились, запирая на ночь сараи с инструментами, огромные машины смолкли и замерли. Странно, почему рабочие не использовали свои могучие машины в схватке с охотниками, мелькнуло в голове у О-ха. Впрочем, люди, разбираясь между собой, тоже, по всей видимости, следуют определенным правилам. Хоть они и невежды, кое-какие представления о культуре, законах и традициях не чужды даже им.

В небе взошла луна, залив землю бледным светом, и О-ха направилась к ферме, осторожно пробираясь между машинами, которые распространяли резкий запах железа. Она знала, что старый фермерский пес Джип умер в самом начале лета и его место заняла другая собака. С преемником Джипа она еще не встречалась и, честно говоря, отнюдь не горела желанием познакомиться. Приблизившись к ферме, она увидела, что собака сидит на цепи около своей конуры. Вид у пса был такой понурый, что О-ха, при всей своей закоренелой ненависти к собакам, ощутила мгновенный проблеск жалости. Какой печальный удел — всю жизнь просидеть на цепи, быть пленником, чей мир ограничен участком в несколько футов. Камио пришлось еще горше, вдруг подумала она. И как только он выдержал заточение? Она бы разорвала себе живот зубами, совершила бы ритуальный рванц, — лучше смерть, чем такая пытка. Видно, Камио очень хотел выжить и не переставал надеяться на лучшее. А еще говорят, лисы живут только одним днем и не задумываются о будущем.

Притаившись за одним из амбаров, лисица внимательно рассматривала пса. О-ха он сразу показался знакомым.

Внезапно собака почуяла запах лисицы и повернулась в ее сторону. О-ха приготовилась задать стрекача. Сейчас пес поднимет крик, и, того и гляди, из дома выскочит фермер с ружьем. Но пес, к немалому удивлению лисицы, и не думал поднимать шум. Вместо этого он тихонько спросил:

— Кто здесь? Никак лиса?

— Да, — ответила сбитая с толку О-ха.

— А, — лениво вздохнув, пес опустил голову на лапы.

О-ха окончательно растерялась.

— Почему ты не зовешь хозяина? — возмутилась она. — Сам знаешь, я сюда не просто так пришла. Хочу украсть цыпленка. А то и нескольких.

— Попробуй. Если сунешься к цыплятам, я закричу. А может, и нет. Зависит от настроения.

Изумленная лиса ушам своим не верила.

— Но ты же сторожевой пес. Твой долг — охранять ферму.

Он презрительно фыркнул, с шумом выпустив воздух из глубоких ноздрей:

— Сторожевой пес! Как бы не так! Да будет тебе известно, я охотник, прирожденный охотник. Уж верно, загнал на своем веку куда больше лис, чем ты сожрала цыплят. Я возглавлял свору гончих — мчался за лисами, догонял их, хватал, вгрызался в горло и рвал, рвал, рвал…

— Хватит! — выдохнула лисица.

Пес гордо вскинул голову:

— Да, мое имя Хваткий! Так ты знаешь меня, лиса! Значит, славное имя Хваткий все еще гремит среди лисиного племени? Оно по-прежнему вселяет ужас в вашу братию?

— В конце зимы ты убил моего мужа, — процедила О-ха. — Шла охота. Вы гнали меня по дороге, я скрылась в лесу, и муж мой принял погоню на себя. Ты несся впереди всех. И ты убил его.

— Увы, нет. Мне уже давно не удавалось поймать лису. Поймать и прикончить. Поэтому я и оказался здесь, на этой проклятой ферме. — И пес с отвращением огляделся вокруг. — Меня посадили на цепь в наказание. Решили, я больше не гожусь для охоты. И вот я болтаюсь на привязи и чешу языком с лисами. Наверное, тебе приятно видеть мое унижение: Хваткий, главарь собачьей своры, герой сотен охот, сидит на цепи! Представляю, как ты рада.

О-ха вспомнила, что А-хо действительно погубили не собаки, — его выкопали из норы конюхи, убили лопатами и потом, уже мертвого, бросили гончим.

— Ничего я не рада. Я тебя ненавижу, это верно. Только сидеть на цепи — удовольствие, которого я и врагу не пожелаю. Давай, кричи, пусть твои хозяева узнают, что здесь лиса.

Хваткий сморщил нос:

— Вот еще. Буду я для них стараться. Шатайся здесь сколько влезет. Только к курам и уткам не приближайся, иначе пеняй на себя. Хотя я и на цепи, но в жилах моих течет благородная кровь. Старая, но благородная. Да и ко мне не подходи. Меня с малых когтей учили убивать. И я мигом перегрызу тебе горло.

— Знаю, — проронила лисица.

Вняв предостережению пса, О-ха обогнула ферму и нашла несколько ханыров, висевших на проволочной изгороди в загоне для скота. Удивленные коровы, выпучив глаза, наблюдали, как лисица дважды накрыла добычу своей тенью, прежде чем сорвала ее с проволоки. Но они не проронили ни слова, тем более что рты их были заняты: они без устали жевали, жевали и жевали. Какие глупые твари, подумала О-ха, но не стала делиться с коровами этим своим наблюдением.

Дойдя до пруда, лисица исполнила ритуальный танец, утолила жажду и вернулась в барсучий городок. Она тщательно выполнила все предосторожности, сопутствующие входу в нору, — хотя О-ха и пользовалась гостеприимством барсуков, она свято чтила все лисьи обычаи и должным образом совершала обряды, обеспечивающие безопасность жилища. Когда она вернулась, у барсуков было что-то вроде собрания, и прежде, чем уснуть, лисица долго прислушивалась к их странной тяжеловесной старомодной речи.

Как и всегда, пробуждение было мучительным: ей вновь казалось, что А-хо жив и лежит рядом с ней. Но сегодня она быстрее опомнилась. Быть может, причиной тому была ночная встреча с Хватким.

Лисица выбралась из барсучьего городка и отправилась в гиблое место А-хо — она делала это во второй раз со дня смерти мужа. С трепещущим сердцем она несколько раз пересекла клочок земли, пропитанный кровью А-хо. Все ее существо впитывало скорбный дух того места. «Я пришла, чтобы отдать А-хо дань уважения», — говорила себе лисица. Но в глубине ее души шевелилось смутное, неясное чувство — ей надо получить его одобрение… для чего-то… или для кого-то… Всем окружающим О-ха казалась суровой и непреклонной лисицей, стойко переносящей любые испытания, но душа ее изнывала от одиночества. Спору нет, барсуки были очень добры, а с Гаром они стали настоящими друзьями, но О-ха тосковала по семье.

Лисица молчала, но мысли, скорбные мысли, обращенные к погибшему А-хо, лились прямо из ее сердца. Ей так хотелось, чтобы он подал ей какой-нибудь знак. Тогда она поняла бы, одобряет он ее тайное желание или считает его предательством.

Но ничего не произошло. Живые сами должны решать, как им жить, и не спрашивать совета у мертвых. О-ха вернулась домой разочарованная и растерянная, хотя и не признавалась себе в этом.

«А-хо знает, что у меня на душе, — мысленно повторяла она. — Остальное не важно».

Потом ей опять приснился кошмар. За ней гнались, она пыталась бежать, но лапы ее дрожали и подгибались от ужаса. Она оказалась на пустоши, залитой ярким светом. Потом путь ей преградили черные стены, похожие на…

ГЛАВА 13

Лето кончилось. По лесу, словно громадный взлохмаченный зверь, уже разгуливал Запасай. В сумерки зеркальная гладь реки зажигалась алыми отсветами. Спелые орехи и фрукты дождем падали на землю. Город вокруг Леса Трех Ветров рос не по дням, а по часам, там возникали все новые улицы и дома, и в некоторых из них уже поселились люди. Дороги, впрочем, были по-прежнему разворочены, и повсюду виднелись кучи строительного мусора, щебня и глины. Летом многие животные оставили родной лес и отправились на поиски более спокойного места. Однако были и такие, что старались не обращать внимания на людское вторжение и, пока это возможно, жить так, как они жили всегда. А-конкон, лис-философ, которому являлись пророческие видения, полагал, что это наиболее разумный и достойный выход.

Родился А-конкон на дальнем берегу реки, в подполе церкви, шпиль которой был виден из леса. Когда над водой поднимались облака тумана, долины тонули в молочной дымке и лишь золотистая игла шпиля светилась в небе. При рождении лисенок был наречен А-кон, но, когда ему было всего три месяца от роду, к имени его был прибавлен второй слог, — уже тогда его мать поняла, что сын ее наделен необычайными способностями. Говорили, что А-конкон способен распознать все цветовые оттенки, доступные человеческому глазу. Не зря детенышем он лежал под огромным витражным окном, которое в лучах солнца сверкало всеми цветами радуги и бросало на каменный пол яркие тени. Тогда же, в детстве, прислушиваясь из своего подпола к церковной службе, к песнопениям и звукам органа, лисенок сумел проникнуть в людские таинства и постичь людские святыни.

Когда лисята подросли, родители увели их из церкви, но А-конкон нередко возвращался туда, чтобы предаться размышлениям под огромным крестом, насладиться мелодичными звуками хора, побродить среди могил. Люди привыкли к присутствию лиса и не гнали его, как в свое время не стали тревожить лисицу, родившую детенышей в церковном подполе. Камни древнего здания нашептывали лису свои тайны — тайны, освященные музыкой органа, сиянием позолоты и благовониями. Зверь, несведущий в людских обычаях, не способен понять эти откровения, но для склонного к мистике А-конкона они стали истинным прозрением. Ему казалось, разрезающий небеса шпиль несет сверху священное знание, что отпечатывается яркими письменами на полу церкви.

— Людские святыни отвергают нас, зверей, — сообщал А-конкон другим лисам. — Людям не надо знать, что у нас тоже есть взыскующий высоких озарений дух и полная скорби душа. Мне не известно, на чем зиждется человеческая вера, ибо на свете нет зверя, понимающего людской язык. Но я чувствую: людям открыто нечто важное и этим своим знанием они не хотят делиться с нами. Одно скажу: возможно, первым на земле был вовсе не А-О, наш великий предок…

Подобные еретические утверждения отнюдь не снискали А-конкону почет и уважение в лисьем обществе. Напротив, он был признан умалишенным, и долгое время все добропорядочные лисы сторонились и избегали его. Однако А-конкон хранил верность своим воззрениям и упорно продолжал проповедовать смутные и невразумительные теории о Высшем существе, которому подчинены судьбы мира и всех живых тварей. А-конкон неколебимо верил в святость земли и всего, что живет и произрастает на ней, — за исключением людей и созданий рук людских. Человек, утверждал лис-философ, надругался над природой, восстал на нее, совершив непростительное кощунство.

— Жизнь лисиного племени должна быть проникнута аскетизмом, — внушал А-конкон тем немногим, кто соглашался его слушать. — Нам, лисам, следует воспитывать в себе умеренность в желаниях и воздержание, не ублажать свое бренное тело такими излишествами, как тепло и сырость. Отвергать же все преходящие блага…

Эта сторона его учения была, по крайней мере, понятна простым лисам и некоторыми даже одобрялась, хотя, конечно, большинство полагало, что А-конкон чересчур категоричен и заходит в своих требованиях слишком далеко. Он, к примеру, утверждал, что лисы должны спать под открытым небом в любую погоду и никогда не осквернять своей утробы остатками человеческой пищи.

— …Сии нечестивые отбросы запятнают ваши души, и когда придет ваш час, великий лисий дух отвергнет вас. Вам не будет дано позволение войти в благословенные кущи Дальнего Леса, что после смерти приемлют праведников. Лишенные слуха, зрения и обоняния, вы будете осуждены вечно скитаться по тоскливым просторам Небытия. Скройтесь же в чащах и зарослях, о лисы, живущие на земле, и пусть семена, принесенные ветром, усеют ваши шкуры. Пусть колючки и репейники вопьются в ваш мех. Пусть ветки хлещут ваше рыжее чело и белоснежную грудь — вам это будет в наслаждение, ибо вы дети природы. Вы не подчинились владычеству людей и до скончания веков останетесь солью, посыпаемой на людские раны. Вы — глина, которую человеческие руки не способны мять по своему разумению. Пока вы живы и свободны, люди знают, что не весь мир подвластен их прихотям. Пусть же хвосты ваши гордо реют над полями и лугами, напоминая людям, что природа никогда не покорится им всецело. О возлюбленные дети матери-земли, совершенные и прекрасные! Золото осени, отблески огня играют на ваших шкурах. Идите же и припадите к влажной глине, к земле вашей родины. Пусть святая, древняя почва налипнет на ваш мех, засохнет на ваших челюстях. Да пребудет природа с вами вечно, о лисы!

Порой А-конкон рассказывал своим немногочисленным ученикам и последователям, что давно, задолго до того, как лисята похитили виноград, лисы были совсем другими. Такие доблести, как хитрость, коварство и изворотливость, не были тогда в чести у лисиного племени. Но даже человек, давший имена всем растениям и животным тварям, не мог сравниться в мудрости и прозорливости с лисами, гордыми и отважными охотниками.

К тому же лис-философ был известным знатоком трав, он умел исцелять многие недуги: знал, какие травы помогают от резей в животе, какие чистят кровь, какие возвращают утраченные силы. В целебных свойствах растений разбирались многие лисы, но с А-конконом никто из них не мог тягаться. Глубина его познаний не только внушала благоговейный трепет, но и настораживала — ведь никому не было известно, каким образом подобная премудрость открылась лису-философу. Травами он лечил не только телесные хвори. С их помощью он мог избавить от дурного настроения, проникнуть в тайны будущего и даже вернуть потерянные души. Некоторые лисы полагали, что тут не обошлось без колдовства и прорицатель общается с духами, живущими на темной стороне луны.

Но все же никто не мог отрицать, что советы А-конкона нередко были исполнены глубины и благоразумия.

— Живите в гармонии со своим телом, настройтесь с миром на один лад, — проповедовал лис-философ. — Подавляйте в себе обиды, не растите злобу, во всем, что бы ни случилось, старайтесь видеть лишь доброе. Принимайте мир и себя в мире. Помните, ненависть разрушает дух, а злоба преграждает путь к совершенству.

Но хотя некоторые лисы и прислушивались к речам А-конкона, никто, подобно лису-философу, не стал спать под открытым небом, на снегу, никто не внял запрещению поедать отбросы, которыми так легко поживиться вблизи людского жилья. У лис находились весьма серьезные возражения против учения А-конкона: слабые телом, говорили ему, могут поплатиться жизнью, если откажутся от нор и подставят свои ненадежные шкуры ледяному дыханию Завывая. На это он отвечал, что смешно дрожать за свою жизнь и бояться смерти, которую каждая лиса должна принимать как награду. Смерть — это не поражение в битве с жизнью, это победа духа.

Однако, хотя А-конкон и превозносил смерть, он всегда помогал своим недужным собратьям и по праву слыл весьма искусным лекарем. И все же захворавшие лисы боялись его и обращались к нему неохотно — лишь когда им становилось совсем уже невмоготу. Выслушав болящего, знахарь немедля давал совет: «Несколько дней ешь одни лишь древесные грибы» или «Ешь в равных количествах тимьян, сладкий кервель и пижму». Если же во сне лису мучили кошмары, А-конкон предлагал положить в нору ветку жасмина, который изгоняет злых духов, но чаще рекомендовал в течение месяца спать на открытом воздухе. Бывало, лисица, один из детенышей которой рос слишком вялым и апатичным, просила А-конкона присоветовать ей лечебную травку.

— Хватит причитать, — обрывал он поток ее жалоб. — Травами тут не поможешь. Но есть одно верное средство: прекрати кормить своего лисенка молоком и пусть он отныне сам добывает себе пропитание.

Обеспокоенной матери подобное средство казалось слишком жестоким и губительным для ее возлюбленного чада.

— Дело твое, — заявлял А-конкон. — Можешь пичкать своего отпрыска всеми травами, что найдешь в лесу и в лугах. Но если это не поможет, пеняй на себя. Я сказал тебе, как его излечить.

— Но О-лан ты советовал… — пускала в ход последнее возражение лисица.

— На свете нет двух одинаковых лис, — обрывал А-конкон, смерив ее пренебрежительным взглядом. — От одних и тех же хворей разным лисам помогают разные средства. Уши твоего лисенка темнее, чем у сына О-лан. Поэтому ему помогут не травы, а отказ от молока и охота. Поняла?

Лисице оставалось лишь безропотно согласиться.

— Теперь касательно твоего собственного недуга — глистов и болей в животе, — продолжал сурово лекарь. — Набей полный рот щавелем и зверобоем и долго жуй их. Когда же получишь кашицу, напоминающую водоросли…

Однажды утром, вскоре после того, как прошел дождь, наполнивший лес ароматом прелой листвы и влажной земли, Камио повстречал А-лона. Они разговорились о лисе-философе и его учении.

— Восхищаюсь познаниями старика А-конкона, — заметил Камио. — Но все же никак не могу согласиться с ним насчет «людской нечестивости». Жизнь научила меня, что люди бывают разные. Некоторые из них добры, другие злы. Не стоит огульно судить обо всех их поступках. К тому же им, как и всем живым существам, дано право жить на земле.

— Да, но они не довольствуются тем, чтобы просто жить, — возразил А-лон. — Они хотят захватить мир целиком, переделать его по-своему, не оставить на земле ни одного укромного уголка. И согласись, еда, которую они выбрасывают, частенько творит в животе такое, что света не видишь.

— К человечьей еде надо привыкать.

В это мгновение из-за деревьев показалась лисица, как видно направлявшаяся к себе домой. Лапы Камио тут же задрожали. Хорошо, что он сидел, и ему не составило труда скрыть эту предательскую дрожь.

— Привет, — окликнул он. — Как поживаешь?

О-ха удивленно вскинула голову, словно только что заметила Камио. Хотя она наверняка давно уже почуяла обоих лисов и расслышала их разговор.

— Неплохо, спасибо, — проронила она, приблизившись к ним.

— А я… мы тут с А-лоном говорили про А-конкона. Про его философию.

— О, — заметила лисица, — полагаю, для тех, кто родился и вырос в чужих краях, взгляды А-конкона неприемлемы.

Камио заботила не столько истина, сколько желание угодить О-ха, поэтому он не стал ей противоречить.

— Да, — изрек он. — По моему разумению, многие его идеи отжили свое. Новое время требует новых воззрений.

— Вот как? Может, по-твоему, и отношение к собакам должно измениться? — осведомилась О-ха. — А-конкон утверждает, что они все предатели, отказавшиеся от высокого предназначения, уготованного зверям природой. Говорит, это непотребные создания, чужие и враждебные всему живому, настоящие исчадия зла.

— Ну, по-моему, старик уж чересчур загнул, — осмелился возразить А-лон.

— Неужели? — обернулась к нему О-ха. — А я вот знаю одного пса, для которого исчадие зла еще слишком мягкое определение.

— Это ты про Сейбра? — подхватил Камио. — Про того громилу в усадьбе?

— Да, про Сейбра, — вскинулась О-ха. — Будь мой муж жив, уж он, конечно, отыскал бы способ отомстить этому выродку за смерть наших детенышей. Уж он бы…

— Так этот мерзавец убил твоих детенышей? — выдохнул Камио.

— Сам он к ним не прикасался, но смерть их — на его совести. Если только у него есть совесть. Жаль, сейчас перевелись отважные лисы, которые поквитались бы с этим нечестивцем. Конечно, глупо тягаться силой с таким чудовищем, но раньше лисы всегда изобретали способы отомстить врагам. Умные лисы, я имею в виду…

— Такие, как твой А-хо? — уточнил Камио.

— А какие же еще?

Камио, словно позабыв о разговоре, погрузился в раздумье. Его отрешенный взгляд, скользнув над полями, устремился вдаль, к неведомым местам, которые невозможно разглядеть отсюда. Наверное, ему вспомнился дом и вдруг навалилась тоска по родной стране, решила О-ха, украдкой наблюдавшая за ним. Зачем только она все время его подкусывает, с раскаянием подумала лисица. Но остановиться было выше ее сил. О-ха сама не понимала, почему этот лис, который так настойчиво суется в ее жизнь, выводит ее из себя. Она всячески избегала Камио и, если ей случалось заметить его издалека, сворачивала в сторону. Если же ей не удавалось отделаться от разговора с ним, она испытывала стеснение и неловкость.

— Тот, кто разделается с этим псом, полагаю, может рассчитывать на твою признательность? — неожиданно обернулся к ней Камио.

— Конечно, — пробормотала опешившая О-ха.

— Прекрасно.

В глазах Камио мелькнула мрачная решительность. «Пожалуй, на этот раз я слишком далеко зашла», — встревожилась О-ха. Но прежде, чем лисица собралась пойти на попятный, Камио снова заговорил:

— Ну, пока. Приятно было поболтать с вами… К сожалению, меня ждут кой-какие дела. Надеюсь, вскоре увидимся. — И по склону холма он направился вниз, к реке, поблескивающей в лучах утреннего солнца.

Некоторое время О-ха и А-лон молчали. Лишь щебетание птиц и стрекот насекомых во влажной траве нарушали тишину.

— Думаю, О-ха, ни разу в жизни ты не совершала более подлого поступка, — вдруг выпалил А-лон. — Я всегда уважал тебя. После гибели мужа ты держалась с таким достоинством! Я полагал, у тебя благородная душа. Вижу, это была ошибка. Ты поступила низко.

О-ха ошарашенно уставилась на лиса. От кого, от кого, но от А-лона она не ожидала подобной грубости. От удивления О-ха словно язык проглотила. Она пыталась сообразить, чем же вызвала столь яростную вспышку гнева.

— Прости… Но я не понимаю, о чем ты, — обретя наконец дар речи, пробормотала лисица.

А-лон бросил на нее негодующий взгляд:

— Не понимаешь? Ну раз на тебя вдруг напала непонятливость, мне придется тебе объяснить. Ты послала хорошего лиса на верную гибель, вот что ты сделала. Сейчас он отправился прямиком в усадьбу. Надеется совершить невозможное — убить этого гнусного Сейбра. Сложит голову, чтобы удовлетворить жажду мести, которую ты взращиваешь в себе, как мать взращивает детенышей. Добро бы месть жгла нутро только тебе, О-ха, нет, ты жертвуешь своей злобе чужой жизнью. Отныне я знать тебя не желаю!

— Да неужели ты считаешь, что он в самом деле… — О-ха запнулась, не в силах договорить.

— А ты как думаешь? Что, разве ты не знаешь, что Камио с ума по тебе сходит? Чтобы завоевать тебя, он готов на все. К твоему сведению, другие лисицы стаями за ним ходят, только он на них и глядеть не хочет. У него в душе тлела искорка надежды, что в один прекрасный день ты сменишь гнев на милость и обратишь на него свое благосклонное внимание. Но ты была неприступна, О-ха. И погубила его.

Страх и смятение овладели лисицей. Голова у нее шла кругом. Почему это Камио так жаждал ее благосклонного внимания? Может, А-лон просто-напросто вообразил себе невесть что и теперь ее морочит? Но, судя по мрачному выражению сидевшего перед ней лиса, он и не думал шутить.

— Не знаю, в чем моя вина, — сказала О-ха. — Вижу только, ты действительно огорчен. Наверное, я вела себя не лучшим образом, но этот Камио… Ох, он так меня раздражает. С чего ты взял, что он отправился к Сейбру? Что он, ума лишился?

А-лон нетерпеливо затряс головой:

— Не прикидывайся дурочкой, О-ха. Ты все прекрасно понимаешь. Неужели ты хочешь сказать, что Камио ни разу не просил тебя стать его подругой?

О-ха смущенно заерзала на месте:

— Просил, врать не буду. Но я думала, он из тех, что прохода не дают лисицам и ни одной не пропустят мимо. Сразу видно, на него нельзя положиться. Кто же серьезно принимает льстецов, которые так и сыплют вздорными комплиментами?

— По-моему, вздор сейчас мелешь ты, О-ха! Ей-ей, ты бываешь несносна. Какое счастье, что ты не моя подруга. Если ты так слепа, позволь я открою тебе глаза насчет Камио. Да будет тебе известно, он вовсе не из тех, что «прохода не дают» лисицам. Все то время, что он живет в нашем лесу, он только о тебе и говорил. Уши все прожужжал своими восторгами. Раз случилось, кто-то заикнулся против тебя — мол, на О-ха свет клином не сошелся. Камио смерил его ледяным взглядом, проронил: «Оставим этот разговор», повернулся и ушел. Видно было, он еле сдержался, чтобы не броситься в драку.

— Кто же это сказал, что на мне свет клином не сошелся? Наверное, ты? — возмутилась О-ха.

— Нет, не я. Но не скрою — я с этим согласен, особенно после того, что произошло сегодня. Ты послала Камио на схватку с Сейбром, а ни один лис, будь он хоть семи пядей во лбу, не способен победить это чудовище. И ты это знаешь не хуже, чем я.

Дрожь пробежала по телу О-ха. Неужели из всех лисиц на свете для Камио существует лишь она одна? Неужели она так глубоко запала ему в душу, что он… что он решился умереть за нее? Нет, это невозможно. Это не в природе лисьего племени.

Потом она вспомнила А-хо, погибшего ради ее спасения. А разве она не отдала бы жизнь, если бы это предотвратило смерть ее детенышей? Да, дело зашло слишком далеко. А-лон прав, она вела себя опрометчиво. А Камио, похоже, по-настоящему одурманен. Разумеется, не столько ее красотой и достоинствами, сколько желанием завести подругу. Он вбил себе в голову, что она самая подходящая для него пара. Оба были упрямы, и теперь, того и гляди, случится непоправимое.

— Мы должны остановить его, А-лон. Во что бы то ни стало.

— Поздно спохватилась. Он уже далеко. Нам его не догнать. Можешь радоваться, все вышло по-твоему. — С этими словами лис повернулся и направился к своей норе, оставив растерянную и потрясенную О-ха в одиночестве.

Да, она виновата, корила себя лисица, она нарочно унижала Камио, поддразнивала его, и вот к чему это привело. Но ей и в голову не приходило, что он воспринимает ее слова так серьезно. Оправдываться не к чему. А-лон верно сказал, она поступила низко. Подло. Жажда мести затуманила ей ум, и она послала на гибель лиса, который… Который ей, конечно, безразличен, но… Нет, хватит лгать самой себе. Он ей вовсе не безразличен. Совсем не безразличен. Она восхищается им. А как же иначе — он столько вынес и остался приветливым, уравновешенным, доброжелательным зверем. Спору нет, он малость неотесан и манеры у него не самые лучшие. И если он решил ее завоевать, не стоило рваться к своей цели напролом… Но это все ерунда. Особенно сейчас, когда он…

— Что же делать? — вслух воскликнула лисица.

И поняла, что выход только один. Поспешить в усадьбу и удержать Камио от безрассудной стычки, а если уже поздно — помочь ему, чего бы ей это ни стоило. Решившись, О-ха проворной рысцой двинулась в том направлении, в каком скрылся Камио.

Меж тем Камио был далеко от усадьбы. Он разыскивал отнюдь не грозного Сейбра, а старого философа А-конкона. Возможно, полагал Камио, лисий пророк, которому ведомы все тайны бытия, поможет ему постичь душу лисицы, столь желанной и недостижимой. И если выяснится, что ему не дано понять О-ха, он оставит все попытки завоевать ее расположение и будет проводить дни свои слоняясь по окрестностям и предаваться размышлениям о чем-нибудь более доступном его разумению, например о смысле жизни.

И почему только О-ха все время поднимает его на смех, сокрушался Камио. Неужели она серьезно думает, что лис, хотя бы даже и самый сильный, может сразиться с Сейбром? Одолеть такую собаку — для лиса все равно что для ежа прикончить волка. Исход подобной битвы предрешен. И все же О-ха явно подталкивает его к сумасбродной затее. Если бы знать зачем?

— Ты пришел ко мне с вопросом, на который я не в состоянии дать ответ, — важно изрек А-конкон, когда Камио наконец отыскал его и поделился с ним своими сомнениями. — Одному зверю, будь он даже так прозорлив, как я, никогда не постичь душу другого. Для того чтобы понять друг друга, лисы должны стать двойниками. У них должно совпадать все — и возраст, и жизненный опыт, и… В общем, перечислять можно долго. Но ты, верно, уже осознал: проникнуть в чужую душу невозможно, так же как переселиться в чужую шкуру. Мы все разные и по-разному ведем себя, по-разному встречаем повороты судьбы. Наверное, со стороны наши сходства представляются более важными, чем различия, но поверь — то, что нас разделяет, очевидно, как солнце, и неодолимо, как пропасть. Мы можем пытаться понять друг друга, но попытки эти обречены.

— Как безнадежно ты смотришь на отношение между лисами, — проронил подавленный Камио.

— Правда часто бывает безрадостна. Мой тебе совет — прими обет безбрачия. Лично я всю жизнь храню ему верность. Запомни, совокупление — радость для тела, но скверна для души.

— Если бы все рассуждали подобным образом, род лисиный давно прекратился бы.

— А ты полагаешь, плодиться и размножаться — священная обязанность каждой лисы? Уверяю тебя, мир будет стоять, даже если род лисий исчезнет бесследно. И без лис по утрам будет вставать солнце, и без лис реки не пересохнут, а дождь будет по-прежнему орошать землю.

С этим Камио не мог согласиться, но счел за благо не вступать с пророком в спор.

— По моему мнению, самые чистые, самые благородные существа на свете — змеи, — прервал молчание А-конкон. — Гадюки ближе к земле, чем все остальные живые твари.

— А черви? — не утерпел Камио.

А-конкон снисходительно взглянул на него:

— Кто же принимает всерьез червей? Их и животными-то не назовешь.

— Ну а кроты? — не унимался Камио.

— Кроты! — Лис-философ в сердцах даже сплюнул. — К великому бесчестью своего племени, они роются в садах и огородах, в земле, оскверненной людьми. Да и черви тоже, — добавил он. Как видно, эта мысль только что пришла ему в голову. — То ли дело змеи. Они горды и независимы. И потому внушают людям ненависть и страх.

— К тому же у них есть ядовитые зубы и от их укусов умирают, — вставил Камио.

А-конкон вновь смерил его долгим взглядом:

— Да, их укус смертелен. Но змеиный яд лишь защита против той отравы, которой люди пропитали мир. Духи змей скрываются под землей, под водой озер, морей и рек. Змеи сохранили чистоту, отвергнув все попытки людей приручить их, заставить служить себе, подобно собакам и кошкам. Их обитель — это средоточие высокого разума. Духи змей искупают там зло, совершенное здесь, на поверхности земли. Знаешь, почему у змей раздвоенный язык? Это все происки людей: они посадили острую траву в тех местах, где змеи издавна лизали росу. С тех пор змеи держатся от людей в стороне, храня свой дух незапятнанным. Заметь, облик всех зверей на земле изменяется с течением лет, лишь змеи остаются прежними. Они унаследуют землю и будут ее властелинами, ибо лишь им удалось уберечься от смрада, распространяемого людьми, чьи машины отравляют воздух и воду, чей омерзительный лай режет уши всех, кто к ним приближается…

— Я знал одного неплохого человека, — задумчиво произнес Камио. — Он, то есть она, это была самка… Так вот, она работала в зоопарке… и она ни разу меня не ударила… И лаяла она так мягко, приятно… знаешь, ее голос вовсе не резал уши. Мне случалось на нее огрызнуться, но она никогда меня не наказывала.

— Так это она выпустила тебя на свободу?

— Нет. Но я слыхал, что некоторые служители зоопарка делали так.

А-конкон испустил горестный вздох и уставился на Камио. Он так сверлил американского лиса глазами, что у того начала кружиться голова.

— Боюсь, Камио, ты навсегда потерян для моего учения, — наконец бросил лис-философ. — Слишком долго ты жил среди людей, и это не прошло для тебя даром. Я ничем не могу тебе помочь. — Взгляд А-конкона остекленел. — Я бессилен спасти и эту обезумевшую лисицу, О-ха.

Камио подскочил как ужаленный:

— О чем это ты?

— А? — рассеяно откликнулся А-конкон, который уже блуждал в глубинах собственного сознания и вовсе не хотел возвращаться к действительности.

— Почему это О-ха обезумела? — заорал Камио во всю глотку. — Ты что, ее видел?

— Видел. Она отправилась прямиком в пасть смерти. В неумолимую зубастую пасть. — Взгляд А-конкона вновь прояснился. — Как раз перед твоим приходом я встретил ее. Она направлялась в усадьбу, прибежище зла. Я заметил, вокруг нее витают мрачные предчувствия, отчаяние и страх. Думаю, сейчас для нее все кончено… да…

— Отвались твой облезлый хвост! Почему же ты мне раньше ничего не сказал!

И, не слушая больше неразборчивого бормотания лиса-философа, Камио что было мочи пустился к усадьбе.

ГЛАВА 14

Резкий человеческий запах пропитал всю усадьбу насквозь. Скрываясь за кустами, О-ха обогнула лужайку перед домом. Аккуратно подстриженные, разбитые на правильные квадраты кусты были невысоки, так что лисице едва удавалось спрятаться за ними. В саду тут и там виднелись каменные фигуры, изображающие людей. Верно, это стражи усадьбы, решила О-ха. Таинственные изваяния были окружены розами и другими садовыми цветами. За домом поблескивал поросший лилиями пруд, через который был перекинут каменный мостик. Некоторые из кустов, особым образом подстриженные, напоминали своими очертаниями животных — петуха, павлина, дельфина. Лисы среди них не оказалось.

На лужайке, зеленевшей между садом и большими стеклянными дверьми дома, стояло несколько белых стульев. Из дома доносился нестройный гул человеческих голосов. Сейбра было не видно, Камио тоже. Вдруг А-лон все-таки ошибся, мелькнуло в голове у лисицы. Может, Камио и думать не думал отомстить за нее грозному риджбеку. О-ха уже собиралась улизнуть, как вдруг стеклянные двери распахнулись и на лужайку выскочили люди. Воздух немедленно наполнился запахом дыма, который некоторые из них выпускали из ноздрей. О-ха сморщила нос. Как и всем диким зверям, запах дыма внушал ей ужас, а запах человеческого пота — отвращение. Она бесшумно припала к земле.

Люди меж тем расселись на стульях и принялись громко перелаиваться. Вскоре к какофонии звуков прибавилось звяканье стаканов. Казалось, все люди разом возымели желание что-то сообщить друг другу, но ни один не хотел прислушаться к лаю другого. До лисицы то и дело доносился тот странный отрывистый звук, который люди, сотрясаясь всем телом, произносят, когда они счастливы и довольны. Она бросила быстрый взгляд на собравшихся на лужайке, но никто из людей не двигался, и слабое зрение лисицы позволяло ей различить лишь расплывчатые разноцветные пятна — среди них преобладали белые. Вдруг, заглушая все человеческие запахи, в ноздри лисицы ударил еще один, знакомый, страшный. Сердце ее бешено заколотилось. Сейбр был где-то здесь. Она почувствовала запах этого пса, запах, который будет помнить до смерти. Похоже, он совсем близко, поняла О-ха. Да, вот же она, огромная голова. Уши насторожены, нос наставлен по ветру. Громадный пес лежал, растянувшись на траве, у ног одного из человечьих самцов. По некоторым несомненным для нее признакам — изменившемуся запаху, движениям пса — О-ха догадалась: Сейбр уже почуял, что в его владения вторгся чужак. Конечно, он был ручным зверем, но ему доводилось охотиться, О-ха это прекрасно помнила. Значит, он обладал неплохим чутьем. По крайней мере неплохим для собаки. Ей придется иметь дело не с изнеженным увальнем, а с убийцей, который не раз упивался чужой кровью. Уж если он почуял запах лисицы, он не оставит этого без внимания. Сейчас наверняка встанет и отправится на разведку, чтобы убедиться в верности своих подозрений или развеять их.

На мгновение в душе О-ха поднялась волна паники. Но лисица овладела собой, и ужас сменился холодной рассудительностью, которая в минуты опасности всегда приходила на помощь лисам. О-ха быстро оценила ситуацию, прикидывая, как разумнее поступить. У нее есть два выхода — пуститься наутек прежде, чем Сейбр расчует ее как следует и поймет, в какой она стороне, или остаться на месте. Быть может, ветер не подведет ее. Если он больше не донесет ее запаха до врага, она сумеет тихонько отползти. А вот если она вскочит и побежит, ее скорее всего заметит не только Сейбр, но и люди. Они устроят облаву, которая, весьма вероятно, закончится для нее печально. Особенно если у кого-то из людей с собой ружье. Но это вряд ли, успокоила себя О-ха. Одежда сидевших на лужайке людей испускала совсем не тот запах, что одежда охотников. Правда, фермеры, О-ха знала это, нередко берут с собой ружья, даже когда не собираются на охоту, а, скажем, работают в поле на своих тракторах. Но хозяева и гости усадьбы фермерам не чета. Эти всегда надевают для охоты особую одежду. Сейчас голоса их звучали совсем не так, как голоса охотников, — тише, спокойнее, никто не вопил и не визжал, не заходился яростным лаем.

Значит, ружей у них нет. Тогда люди ей не страшны. Интересно, есть здесь еще собаки? Судя по запахам, нет. Да и Сейбр вряд ли стерпел бы присутствие другой собаки. Замечательно. Значит, остается только этот громила.

Ничего себе «только», тут же осадила себя лисица. Однажды ей удалось от него спастись, но это вовсе не означает, что ей повезет во второй раз. До ограды в глубине сада бежать и бежать. Если пес ее увидит, настигнет в два скачка. Предположим, от неожиданности он немного растеряется. Но все равно на полпути наверняка поймает ее и переломает спину, как давно грозился.

Пожалуй, лучше всего не двигаться. Только бы ветер ее не подвел. Только бы риджбек не почуял. Чтобы успокоиться и сдержать предательский запах страха, О-ха начала мысленно перечислять все известные ей названия трав: толокнянка, шалфей, зверобой, трясунка, овсяница… так до бесконечности. Закончив с травами, она стала припоминать названия диких цветов, потом деревьев. Нервная дрожь, сотрясавшая все ее тело, немного улеглась, но все чувства лисицы были настороже.

Люди по-прежнему негромко перелаивались, звякали посудой и дребезжали металлом по стеклу. Потом на лужайке началось нечто совершенно непонятное. В землю воткнули несколько палок, и люди принялись по очереди ударять по мячу плоской битой. Сперва О-ха недоумевала, но вскоре смекнула, что это такое. Ей уже случалось наблюдать нечто подобное, и она знала — люди сами не свои до этих забав. Сейбра тоже поглотила игра. Собаки так долго живут бок о бок с людьми, что даже полюбили человеческие игры, — они с удовольствием бегают за подброшенными в воздух палками и мячами. Лисы, конечно, тоже играют, но глупые потехи им ни к чему — играя, они совершенствуют свои охотничьи навыки, ловкость и хитрость.

Сейбр был явно не прочь погоняться за мячом, но повелительный лай хозяина заставил пса вернуться на место. О-ха тем временем успела отползти назад, к ограде, теперь от собаки ее отделяло еще несколько клумб и рядов кустарника. Когда Сейбр встал и принялся бегать, величина пса и скорость, с которой он носился по лужайке, вновь поразили О-ха. Воистину этот Сейбр был среди собак настоящим гигантом.

Некоторое время до лисицы доносилось лишь шлепанье ударов по мячу и возбужденный человеческий лай. Потом случилось нечто непредвиденное. Из-за угла дома показалась кошка. Крадучись, она направилась прямиком к дрозду, который давно уже сидел забившись под окно. Заметив хищницу, дрозд незамедлительно взмыл в воздух. Тогда кошка с самым равнодушным видом принялась умывать лапки, словно птица ее ничуть не занимала. Закончив с умыванием, она осмотрелась вокруг и увидела О-ха, приникшую к земле за кустами. Шерсть у кошки на загривке встала дыбом, и, брызгая слюной, она громко зашипела на лисицу.

— Уходи отсюда, — сквозь зубы процедила О-ха. — Я же тебя не трогаю.

— Cambrioleur! Allez vite! — возопила кошка.

Лисица и кошка обменялись испепеляющими взглядами, потом кошка встала и направилась к Сейбру. У лисицы перехватило дыхание. Однако кошка надменно прошествовала мимо исполинского пса, не упустив случая зашипеть на него и показать когти. Сейбр и ухом не повел. Эти двое делили кров, и им приходилось мириться с присутствием друг друга, но отношения их, очевидно, были не особенно дружественными. О-ха не удивилась, что маленькая фурия так дерзка с огромным риджбеком. Лисице доводилось наблюдать, как кошки, даже меньше этой, отважно приближались к здоровенным собакам и, заехав им по носу когтистой лапой, как ни в чем не бывало удалялись прочь. Ко всем представителям семейства кошачьих, большим и малым, домашним и диким, лисица испытывала невольное уважение. Кошки никогда и никому не покоряются полностью, они при любых обстоятельствах сохраняют независимость и скорее уж используют людей, чем служат им.

Направление ветра, как назло, изменилось, лисий запах вновь долетел до пса и привел его в замешательство. Он вскинул голову принюхиваясь, повернул ее сначала в одну сторону, потом в другую. Что это с ним творится, недоумевала О-ха. Сейбр тем временем вскочил и принялся растерянно вертеть головой туда-сюда, словно никак не мог понять, где же прячется добыча. Хозяин что-то пролаял ему, но на этот раз Сейбр отказался подчиниться приказу. Злобно прищурившись, он рысцой направился к кустам, потом вдруг остановился и бросился в другую сторону, к клумбе.

Тут только О-ха все поняла. Она тоже ощутила запах другой лисы и догадалась, что за клумбой на той стороне лужайки притаился Камио. Сейбр был сбит с толку. Лучшего момента, чтобы бежать, не придумаешь.

О-ха выскочила из-за кустов и устремилась прямо на лужайку, где суетились играющие. Увидев это, Камио тоже оставил свое укрытие и пустился наутек.

— Давай, жми во все лопатки! — крикнул он на бегу. — Держись поближе к людям! Мы его запутаем!

— Без советов обойдусь, — лязгнула зубами О-ха.

Она врезалась в самую гущу играющих, которые встретили ее появление пронзительным лаем и визгами. Некоторые были так ошарашены, что застыли на месте, другие вертели головами, высматривая, чем бы швырнуть в О-ха.

Какой-то человек в белом запустил в лисицу битой, пролетевшей на волосок от ее головы. О-ха увернулась и прошмыгнула у человека между ногами. Удар сапогом пришелся ей в бок, но она устояла и даже не замедлила своего бега. Бросив взгляд назад, она увидела, что пес почти наступает ей на хвост. Он оскалился, обнажив устрашающие зубы и красные десны, а глаза его сверкали злобой. Он не проронил ни звука, но О-ха без слов знала, как он намерен с ней поступить.

Внезапно из-за кустов вылетел Камио. Риджбек, растерявшись, сделал прыжок в его сторону. Потом он опять устремился за О-ха и заметался между лисами, не в состоянии выбрать себе жертву.

Вдруг небо потемнело, словно наступило солнечное затмение. Сверху доносились клекот и курлыканье. Люди на мгновение стихли. Даже лисы, несмотря на то что им угрожала смертельная опасность, не удержались и задрали головы. Шум все усиливался, небо постепенно затягивала непроницаемая темная пелена — то была огромная стая диких гусей. Пес, живший в южных странах и не видавший там ничего подобного, слишком долго смотрел на птиц. Лисы, воспользовавшись моментом, прибавили скорости и почти одновременно добежали до ограды. Наконец Сейбр опомнился, в несколько скачков нагнал лис, но так и не мог решить, кого же из них схватить первым. В результате он остановил свой выбор на Камио, который был к нему чуть ближе. Но американский лис проворно вскочил на одну из ветвей дуба, росшего в фунте от ограды, оттуда он перебрался на стену и, ловко балансируя на краю, побежал, уводя преследователя прочь от О-ха. Пес изрыгал проклятия и угрозы, но он и сам понимал, что добыча ускользнула от него. Пока Сейбр несся под стеной вслед за Камио, О-ха вскарабкалась на стену и соскочила по другую сторону. Не теряя времени, она во весь опор бросилась прочь. Лишь у стройки она остановилась, чтобы дождаться Камио.

Явившись, лис незамедлительно принялся ее отчитывать.

— Объясни, зачем тебя понесло в усадьбу? — закричал он. — Жить надоело?

— Тебя самого-то зачем туда понесло?

— Как зачем? Еще спрашивает! Тебя спасать.

— Напрасно беспокоился. Я вполне могу сама о себе позаботиться и не нуждаюсь… — О-ха запнулась. — Но, я… Мне сказали… что ты пошел в усадьбу драться с Сейбром.

— Да что я, сбрендил, что ли? Я тихо-мирно беседовал со стариной А-конконом, и вдруг он заявил, что видел тебя на дороге в усадьбу. Ну я сразу смекнул: ты сама решила свести счеты с этим псом. Безумная идея, должен тебе сказать. Ты, видно, успела позабыть, что это за чудовище. Ни одной лисе в мире не справиться с этой злобной громадиной. Соваться к нему в пасть — это ж надо ума лишиться.

О-ха фыркнула:

— Это верно, надо было ума лишиться, чтобы вообразить — ты хочешь отомстить за меня. Хорошо еще, гуси нас выручили.

— Я? Отомстить? — разошелся еще пуще Камио. — Нет, ты точно с ума сошла. Когда в следующий раз придумаешь что-нибудь в этом роде, ступай прямиком к пруду и сунь голову в воду. Может, все глупости оттуда вымоет. Надо же, решила, что я…

Камио еще долго продолжал бы в том духе, но терпение О-ха иссякло. Она повернулась и направилась в сторону леса.

А высоко в небе гуси, тысячи гусей, перекликались на своем языке, а крылья их с шумом рассекали воздух. Каждую осень они прилетали с севера, чтобы провести холодные месяцы в заболоченных равнинах, раскинувшихся в устье реки. К счастью О-ха и Камио, в этом году они прилетели необычайно рано, — как правило, они появлялись на болотах перед самым наступлением зимы. Увидев знакомые места, гуси поняли, что долгое странствие подходит к концу, их стройные косяки смешались, и они закрыли небо, словно тучи.

Поднявшись на вершину холма, О-ха наблюдала, как крупные птицы опускаются на илистый берег реки. Стая все время была в движении, гуси без умолку переговаривались, и то один, то другой, вытянув голову на длинной шее, высматривал приятеля или родственника, с которым не виделся с начала перелета.

— Не знаете, как такой-то, долетел? — должно быть, спрашивали гуси. — Я говорил с ним, когда мы пускались в путь, но с тех пор, как возглавил стаю, потерял из виду! О, вот и он! Жив-здоров! Привет, старина!

Крылья гусей устали, натруженные мускулы ломило, но сердца птиц были охвачены радостью. Не всем удалось добраться до теплых краев. Погибло немало больных, увечных и старых, а некоторые утратили присутствие духа и сложили крылья над пучиной океана. Отставшие все еще подлетали по двое и по трое. Долгие, долгие часы, а то и дни летели они над океаном, большими клиньями или маленькими стайками, летели, подбадривая друг друга:

— Давай, давай, приятель, осталось лишь несколько взмахов крыла. Соберись с силами. Земля совсем близко.

— Ты — твердишь — это — давным-давно…

— Твердил и буду твердить. Мы почти у цели. Почти. Я вижу берег. Честное слово. Взгляни, взгляни. Только не вниз — внизу вода.

— Вода — вода — без конца — вода — волны — пена — смерть. Я так устал… так устал… Крылья… не слушаются… я так устал…

— Прекрати ныть. Смотри вперед. Видишь, там на горизонте, темная полоска. Это земля.

— Туча. Это туча.

— Нет, земля. Я уже вижу прибрежные скалы. А вон и птицы. Посмотри, посмотри, разве это морские птицы? Мы у цели. Мы долетели.

— Земля? Правда земля?

— Да, да! Она выступает из тумана. Забудь про океан. Забудь о воде, думай только о земле. О благодатной земле. Там нас ждет радость. Там нас ждет отдых. Думай об этом. — Мы долетели, долетели! — испускал радостный клич гусь-оптимист. — Все трудности позади. Я же говорил!

— Может, и долетели, — бормотал мрачно настроенный гусь. — На радость здешним лисам. Им теперь будет чем перекусить.

О-ха долго смотрела на гусей. Да, выдержать такой путь не легко, думала она, тут требуется много сил, и телесных, и духовных. А главное, зачем это испытание? Почему бы птицам не остаться у себя, на родине? Ну а если зимы там слишком суровые, что им мешает навсегда поселиться в здешних краях? Но у гусей, как видно, свои соображения на этот счет. Неведомые всем остальным причины влекут их в путь. Наверное, огромные птицы жить не могут без риска и крылья их требуют полета. Кто только их разберет, этих гусей?

Потом мысли лисицы вернулись к Камио. Что ни говори, он спас ей жизнь, а она даже не удосужилась его поблагодарить. Язык не повернулся. И почему только этот Камио так затрудняет ей жизнь?

Кто только их разберет, этих лисов?

О-ха возвратилась в барсучий городок, в свою спальню, не забыв проделать перед выходом все предписанные лисьими традициями ритуалы. Она как следует отдохнула, а ночью, при свете луны, отправилась на ферму и стащила цыпленка. Хваткий крепко спал, и лисица надеялась, что бедолаге-сторожу хорошенько достанется, когда люди обнаружат пропажу. У себя в спальне она дочиста обглодала цыплячьи кости, а перья разбросала по полу. Там уже и так хватало всякого хлама, и Гар, зайдя к ней, недовольно воскликнул:

— Ну и грязища у тебя! Неужели тебе самой не противно?

О-ха удивленно огляделась вокруг, словно в первый раз заметила кучи объедков и прочей дряни:

— Да, не очень чисто. Боюсь, мы, лисы, не умеем наводить порядок.

— Да уж, — проворчал Гар. — А, это что? Уже успела прикончить одного из гусей, что прилетели сегодня? Проворна!

— Вот еще! — Ответ прозвучал более резко, чем хотелось О-ха. — Нет, Гар, это не гусь. Я больше никогда не буду трогать гусей.

Барсук выгнул спину и бросил на нее недоуменный взгляд, не требуя, однако, никаких объяснений. Должно быть, про себя он озадаченно бурчал:

«Кто только их разберет, этих лисиц?»

Оскорбление, страшное оскорбление! Если бы Сейбр, подобно людям, умел плакать от досады и унижения, он, конечно, ревел бы в два ручья. Однажды этой лисице уже удалось опозорить его, ускользнуть из-под самого его носа, но во второй раз… Нет, это слишком! Эта тварь опять его перехитрила. Похоже, ей понравилось над ним издеваться! Зачем, спрашивается, она явилась в усадьбу? Всякому ясно. Решила поднять его на смех. Выставить на позор перед людьми. Ничего, он вырвется из-за ограды, и тогда посмотрим. Во что бы то ни стало он отыщет эту лисицу и ее приятеля-мерзавца. Они отплатят ему за тот стыд, который он испытал, вернувшись к хозяину ни с чем.

Все люди-самцы, гостившие в усадьбе, смеялись над его хозяином, хозяином пса-недотепы! Он, Сейбр, прекрасно уловил злорадные нотки в их лае. А хозяин в свою очередь задал трепку неудачливому охотнику. Сейбр вынес наказание стоически. Он знал: хозяйская палка заслуженно прогулялась по его спине. Да, своей нерасторопностью он запятнал позором не только себя, но и хозяина. Но ничего, час мести близок. Сейбр будет рыскать по улицам города, по полям и лесам, пока не отыщет ее, проклятую лисицу. Некоторые из его знакомых собак, заходивших в усадьбу с визитом, свободно разгуливали по городу и окрестностям. От них он узнал имя обидчицы. О-ха, так звали эту гнусную тварь.

Сейбр прохаживался туда-сюда вдоль ограды, высматривая, нет ли где лазейки. Наконец он обнаружил место, где известка, покарябанная его когтями, выкрошилась из щели между кирпичами. Сейбр поскреб стену лапой. Известка отваливалась легко, как пыль.

Со стороны дома раздался человеческий лай. Хозяин. Придется идти на зов. Но он вернется сюда и будет трудиться, пока не проделает брешь, пообещал себе Сейбр. Оказавшись за стеной, он отправится на поиски О-ха, и не будь он риджбек, если череп лисицы не хрустнет в его зубах. Он готов проискать ее всю осень, всю зиму. Главное, познать наконец вкус ее крови! Подчинившись людям, собаки приняли на себя целый град насмешек от своих диких собратьев. Сейбр признавал — многие из собачьего племени действительно изнежились от беззаботной домашней жизни, разучились выслеживать, ловить, убивать. Но он не из числа этих жалких выродков! И он не простит лисице насмешек. Шакалы и гиены в той стране, где он жил прежде, знали, что с ним шутки плохи. Он докажет, что собаки — это тоже звери. Разделив кров с людьми, они не перестали быть охотниками, не утратили своего достоинства.

Сейбр гордился своими славными предками, чем отличался от многих современных собак. Как истинный аристократ, он кичился своим происхождением, семьей, родом. Среди собак подобная гордость не находила сочувствия — многие считали Сейбра осколком прошлого и полагали, что старый колонист напрасно цепляется за отжившее. Но Сейбр не видел причин отказываться от традиций, позабытых слабыми и безвольными.

Он чтил предание о «золотом веке» собачьей истории: в те благословенные времена между людьми и собаками царило полное единение. Во время трапез собаки лежали под столами и получали куски из рук своих хозяев. Вместе собаки и люди отправлялись в леса и поля охотиться на волков и вепрей.

О, Сейбр всей душой мечтал, чтобы вернулась та пора, когда люди не баловали, не ласкали своих собак, но уважали и ценили их как охотников и добытчиков. На родине, в жаркой южной стране, где водились еще львы и тигры, он видел живых свидетелей лучших собачьих дней. Стаи бродячих псов носились там по улицам городов и бескрайним диким прериям. Хозяева за ненадобностью бросили их на произвол судьбы. То были благородные псы из достойных семей, и они не унижались до попрошайничества, хотя обстоятельства и толкали их к этому. К чести собак, они не только добывали себе пропитание, но и продолжали свой род.

Нет, Сейбр не допустит, чтобы столь ничтожное создание, как лисица, оставила его в дураках. Он всегда служил другим собакам образцом для подражания, гордости своим высоким предназначением. Не ему садиться в лужу перед дикой тварью. Ведь он — истинное украшение собачьего племени. Сильный, благородный, чистый духом, беспощадный, отважный, он внушает благоговение и восторг, он недоступен хуле и насмешникам. И он поквитается с этой лисицей.

Часть четвертая

Неизбывный страх

ГЛАВА 15

Наступила пора Завывая. Холодный зимний ветер кружил по улицам нового города, петляя в аллеях, залетая во дворы, огибая площади. В городе еще оставалось много недостроенных домов, но некоторые были уже отделаны и украшены. Шикарные здания в центре так и сверкали, а главную площадь и прилегающие к ней улицы уже успели вымостить булыжником. На улицах появились водосточные желоба, в которых утоляли жажду птицы, да и забредшие в город лисы тоже. Что же касается людей, обитателей города, то, по мнению животных, их щедрость заслуживала всяческих похвал. Они оставляли в садах блюдечки с молоком и накрошенным хлебом, предназначенные для ежей, — те, правда, предпочитали украдкой лакомиться кошачьей едой. Птицы на легких харчах совсем разжирели и обленились. К сожалению, лишь немногие люди заботились о том, чтобы подкормить лис, да и сами рыжие призраки избегали человеческих глаз. И все же некоторые из них выкопали себе норы прямо в городе, во дворах и в садах, подчас всего в нескольких футах от людского жилья. Одна из лисиц дошла до того, что устроилась в кладовой дома, хозяева которого, кстати, держали кошку и пса. Но увалень спаниель, хотя вечно сновал туда-сюда, не причинял непрошеной гостье беспокойства. Лазейку, придуманную хозяевами для кошки, лисица использовала для того, чтобы в любое время беспрепятственно входить и выходить из дома. Хозяева, разумеется, заметили свою необычную соседку, но по причинам, известным им одним, мирились с ее присутствием.

Лес Трех Ветров действительно был прорежен и прочищен, и южная его часть превратилась в парк с прямыми аллеями и асфальтовыми дорожками, где чинно прогуливались горожане и резвились дети. Среди лесных деревьев появились экзотические растения и цветы, посаженные людьми, а зверям и птицам вновь пришлось потесниться. Посреди парка вырыли пруд и выпустили лебедей, диковинных белоснежных птиц, которых никто из старых жителей леса прежде в глаза не видел.

К счастью, правление парка решило сохранить в нем несколько островков дикой природы, и барсучий городок оказался в одном из таких заповедных уголков. Однако звери теперь почти полностью лишились возможности охотиться. На месте бывших охотничьих угодий, с их большими и малыми звериными тропами, раскинулась живопырка. Для того чтобы добыть еду, О-ха приходилось спускаться на городские улицы, где жил теперь Камио. Он знал, где стоят полные мусора бачки, где в определенные дни появляются полиэтиленовые пакеты, доверху набитые отбросами. Под мудрым руководством Камио лисица быстро постигла науку потребления людских объедков. Другим животным повезло меньше: непривычные к городской жизни, они не решались на подобный промысел. Многие из них голодали.

Камио утверждал, что приспособиться к городской жизни не трудно. Но он не учел, что маленький городок не в состоянии прокормить такое количество диких животных, которые в большинстве своем не обладали необходимыми навыками. Прежде чем зародившееся поселение станет богатым и процветающим, пройдет немало времени. Скорее всего следующему поколению зверей жизнь в городе действительно покажется легкой, ведь к той поре их станет намного меньше и пищи будет хватать на всех. Но пока растерявшимся в непривычных условиях лесным обитателям приходилось туго.

О-ха по-прежнему держалась с Камио отчужденно и холодновато, но сердце лисицы постепенно оттаивало. Как-то вечером они бок о бок трусили по городским улицам, пересекая пятна света, бросаемые фонарями, и беседовали об истории лисиного племени, которой обоих учили в детстве.

— Неужели ты никогда не слыхал про А-О? — спросила лисица, когда они обогнули площадь и приблизились к заветному мусорному бачку, выставленному у задней двери ресторана.

— Да нет, слыхал. Просто я не знал, что он, этот ваш А-О, является родоначальником всех лис на земле. Меня учили, что первую лису, пришедшую в мир, звали Менксито. Он, кстати, тоже был самцом и самкой одновременно. Так что это почти одно и то же.

— Вовсе не одно и то же. Тебя учили неправильно. На самом деле А-О…

— Да в чем тут разница, подумай сама. Просто твою первую лису иначе звали. Это же не важно. Зачем цепляться за догму?

— Насколько я знаю, доги — это порода собак, и они здесь совершенно ни при чем, — брякнула О-ха. Она, разумеется, прекрасно поняла Камио, но не желала признавать его правоту.

Лис внезапно обернулся и вперил в нее пристальный взгляд.

— Когда же мы с тобой поселимся в одной норе? — выпалил он.

— О чем это ты?

— Сама знаешь о чем. Я хочу, чтобы мы с тобой жили вместе, завели детенышей. Близится пора любви. Кого же ты ждешь? Может, А-магира?

Лисица презрительно фыркнула:

— Издеваешься? Глаза бы мои не видели этого отвратного старикана. Но это вовсе не значит, что я сплю и вижу, как бы стать твоей подругой.

— Да, на это не похоже. Ты и говоришь-то со мной сквозь зубы. Значит, я тебе совсем не нравлюсь?

О-ха потупилась:

— Нет, отчего же. Нравишься. Но мы с тобой слишком разные. Воспитывались по-разному. И я… я не знаю.

— Чего тут знать? Ты лисица, я лис. Скоро наступит время спариваться. Я говорил тебе, у меня была подруга, но она далеко, и мы с ней больше не увидимся. Если она жива, наверняка нашла себе другого. Из всех здешних лисиц мне по душе только одна — ты. И я хочу быть с тобой.

— Не все наши желания исполняются.

— Конечно. Поэтому я и прошу тебя дать ответ. Если я тебе не нужен, быть может, другая лисица…

— Другая? — огрызнулась до глубины души задетая О-ха. — Тогда не теряй время, отправляйся к этой своей другой…

— Другая с тобой не сравнится. По-моему, мы с тобой отлично подходим друг другу. Поверь, на меня можно положиться. Я не из тех, кто бросает жену с детенышами на произвол судьбы. И как только мне убедить тебя в этом?

— А если… если я стану твоей подругой, то это уж на всю жизнь. Однажды я потеряла детенышей, потому что муж мой погиб и некому было приносить мне еду, пока я согревала лисят. Пережить такое горе во второй раз мне не по силам.

Глаза лиса вдруг вспыхнули, и О-ха невольно ощутила прилив теплого чувства к нему.

— Послушай, — произнес он. — Я уважаю твою память об А-хо. Но он умер, и с этим ничего не поделаешь. Уверен, он был замечательным лисом, лучшим лисом на свете. Другого ты бы не выбрала.

— От скромности ты не умрешь, — усмехнулась О-ха. — Значит, по-твоему, я и тебя выбрала, потому что ты лучший лис на свете?

Камио ошарашенно уставился на нее. Мгновение спустя он уже выплясывал вокруг фонарного столба, без умолку восклицая:

— Правда? Ты не шутишь? Ты согласна?

— Согласна. Только смотри не подведи меня.

— Я! Подвести тебя! Да ни за что на свете! Я буду заботиться о тебе до конца дней своих. Скорее ветры перестанут дуть и реки пересохнут, чем я оставлю тебя. Ну, теперь нам надо подумать о хорошей норе. От барсуков ты уйдешь. То место, где я живу сейчас, нам вряд ли подойдет. Я, видишь ли, устроился пока на крыше гаража, а запахи там… В общем, тебе не к чему дышать такой вонью. А лисятам тем более. Им нужен чистый, свежий воздух, деревья, трава и все такое… Я тут присмотрел местечко на окраине… как вы это называете… живопырки. Там, за усадьбой, есть дом — он не из новых, сразу видно, давно стоит. Вокруг фруктовый сад, совершенно заброшенный. В доме живет один только человек, самка, совсем старая, в саду и не показывается. В глубине сада есть сарай, — по-моему, под ним вполне можно поселиться. Как ты на это смотришь?

— Звучит заманчиво.

— Я долго выбирал, приглядывался. В таком важном деле спешить не годится.

— Но сначала я должна сама взглянуть на этот твой сарай.

— Так пошли прямо сейчас.

Прежде чем отправиться на окраину, они пошарили в мусорном бачке, как и обычно нашли там немало съестного и наелись до отвалу. Потом Камио отвел О-ха в облюбованный сад. Лисица с первого взгляда узнала это место, и сердце у нее защемило. Именно в этом саду, в сарае около приусадебной сторожки, она потеряла своих первых детенышей. Но она решила, что Камио говорить об этом незачем, и объявила, что ей здесь очень нравится. С тех пор как она родила лисят в заброшенном сарае, многое изменилось. Теперь город вплотную подступал к старому фруктовому саду. Близость усадьбы, обиталища Сейбра, внушала лисице опасения, но Камио подвел ее к ограде, чтобы она своими глазами убедилась — Сейбр, грозный страж усадьбы, был одновременно и ее пленником, запертым за высокой кирпичной стеной. Мало-помалу О-ха согласилась со всеми доводами лиса.

Жизнь вновь манила ее радостями. Углубление под сараем в самом деле могло стать превосходной норой. Деревья в саду, хоть и старые, и неухоженные, все еще плодоносили, обещая побаловать лис фруктами. Наверняка осенью яблоки, груши и сливы ковром покроют землю. О-ха не могла не оценить этого.

На следующий день она в последний раз зашла в барсучий городок. Гар был не в лучшем расположении духа, но, услыхав, что лисица уходит навсегда, простился с ней тепло и сердечно:

— Ха, лисичка. Уходишь. Что ж, так и должно было случиться. Я буду по тебе скучать. Нам с тобой случалось славно поболтать, правда? Значит, решила завести маленьких пушистых лисенышей? Хорошее дело! Потом приводи их сюда, покажи старому барсуку. Очень хорошее дело!

И он, переваливаясь, направился в собственную спальню. О-ха не была там с тех пор, как впервые пришла в барсучий городок в поисках приюта. Гар очень ревниво оберегал свой покой и независимость, и, хотя они с О-ха провели немало часов за разговором, этот замкнутый, мрачноватый зверь по-прежнему остался для нее загадкой. Как бы то ни было, покидая барсучий городок, она жалела лишь о разлуке с Гаром. Барсуки вечно болтали друг с другом, громко фыркали и порой так досаждали О-ха, что она еле сдерживалась, чтобы не прикрикнуть на них. Но теперь все неприятности остались позади. Перед лисицей открывалась новая жизнь.

Вернувшись в сад, она прежде всего освятила новое жилище, проделала внутри норы и перед входом все обряды, предписанные традициями и обычаями. Изумленный Камио вытаращив глаза наблюдал, как О-ха предается ритуальным пляскам и скачкам, чертит на земле спирали и квадраты и распевает магические заклинания. Недоумение лиса вскоре сменилось скукой, он попытался положить представлению конец, но О-ха бросила на него испепелявший взгляд, и у Камио язык прилип к нёбу.

— Все в порядке? Теперь призраки врагов и духи деревьев не причинят нам зла? — не без иронии осведомился Камио, когда ритуальное действо наконец завершилось.

— Не упоминай о духах деревьев, когда в том нет нужды! — отрезала О-ха и отправилась к ограде, чтобы оставить там свои метки.

День выдался хлопотный, оба устали и наконец улеглись в новой норе, прижавшись друг к другу.

— Ты должен сменить имя, — сонно пробормотала лисица. — Теперь тебя будут звать А-хо.

С Камио мигом соскочила дрема.

— Вот еще! — возмутился он. — Зачем это? А-хо — твой первый муж, и он умер. А меня, как тебе известно, зовут Камио.

— Такова традиция. Имя лиса в зеркальном отражении повторяет имя его подруги, и если меня зовут О-ха…

— Дурацкая традиция. Мне она не указ. Придумали тоже! То-то я удивлялся, что у всех парочек здесь зеркальные имена. Нет, нам с тобой это ни к чему. Я менять имя не собираюсь.

— Так, значит, ты хочешь, чтобы я изменила свое?

— Вовсе нет. Пусть каждый остается при своем имени. Не вижу смысла что-то менять.

— Но как другие лисицы узнают, что ты мой муж?

— Да наплевать на них. Пусть думают, что им заблагорассудится. Какое нам дело до других лисиц и лисов? Главное, ты знаешь, что я твой, я знаю — ты моя. Зачем сообщать всему миру о том, что у нас на сердце? Я понимаю, ты стоишь за традиции горой, и мне вовсе не хочется тебя расстраивать, но от всех этих пустых условностей с ума можно сойти. По-моему, ни к чему, чтобы отжившие традиции забирали над нами власть. Таково мое мнение, и надеюсь, ты будешь с ним считаться.

О-ха поднялась и решительно направилась к выходу.

— Теперь я вижу, что ошиблась, — обернувшись, бросила она. — Мы с тобой слишком разные.

— Постой! Неужели из-за какой-то ерунды…

— Если для тебя это действительно ерунда, почему не сделать по-моему? В конце концов, я родилась в этой стране, а ты приехал неведомо откуда. Значит, ты должен уважать наши обычаи, а не внедрять здесь свои.

Камио, обиженный и раздосадованный, сел скрестив передние лапы.

— А-хо, А-хо, — бормотал он себе под нос. — Ни в жизнь мне не привыкнуть к этому имени. Я — Камио, а А-хо — это кто-то другой. Если я сменю имя, сам себе стану чужим. Меня окликнут, а я и ухом не поведу, заговорят об А-хо, а мне и невдомек, что речь идет обо мне. Нет, я не хочу впускать в себя дух другого лиса. — Он взглянул в глаза О-ха, посверкивающие в темноте. — Ты знаешь, я — это я, не А-хо. И ты не заставишь меня превратиться в него. Я Камио, лис из далекой страны. А А-хо мертв и сейчас разгуливает по Дальнему Лесу.

Пожалуй, в его словах много правды, признала про себя О-ха. Она все еще думает об А-хо. И сейчас, в полумраке, всякий раз невольно удивляется, услышав голос Камио, а не голос первого мужа. Ей так и не удалось совладать с тоской по А-хо, но, если она не опомнится, воспоминания разрушат ее настоящее.

— Прекратим спорить. Я согласна. Ты — это ты, а не А-хо. Я буду звать тебя А-камио.

— Нет, так тоже не годится. Меня зовут Камио, и не иначе. Впрочем, если хочешь, возьми себя имя О-комиа.

— Спасибо за одолжение. Только этого не хватало. Получается, мы с тобой делим нору, собираемся завести детенышей, но в глазах всего мира мы друг другу чужие. Что ж, если ты считаешь, так лучше, — будь по-твоему. В самом деле, имена — это одно, чувства — другое. Правда, я никогда не слыхала, чтобы лис отказывался изменить имя. Меня с детства приучали чтить законы и обычаи, и, конечно, мне не так просто объявить их ерундой. Если А-конкон узнает, что мы нарушили древний обычай, его удар хватит. Знаю, ты считаешь, я свихнулась на традициях, — вот погоди, встретишься с А-конконом, он тебе мозги вправит. Ну да ладно. Нам обоим надо отдохнуть.

Камио был только рад прекратить неприятный разговор. И они опять улеглись, соприкасаясь телами.

В мир пришла зима. Трава, посеребренная морозом, скрипела под лапами, и, вернувшись в нору с охоты, лисы долго возились, выкусывая лед, намерзший между когтей. Все вокруг покрылось хрупкой ледяной коркой, окна сарая мороз расписал диковинными узорами, напоминающими листья папоротника. Затвердевшую землю теперь невозможно было раскопать, и лисам приходилось обходиться без червей и улиток. Насекомые исчезли, словно их никогда и не было. Найти воду тоже стало нелегко.

О-ха настойчиво обучала Камио обрядам, сопровождающим выход из норы и возвращение в нее. Глупо считать вздором ритуалы, которые обеспечивают безопасность жилища, утверждала лисица. Конечно, для того, чтобы проделать все должным образом, требуется время и терпение, но, когда дело идет о сохранности норы, нечего лениться. Камио хотелось угодить подруге, и он стал прилежным учеником. К тому же лис и сам понимал: их будущим детенышам необходимо надежное убежище, ведь в случае необходимости беспомощные лисята не смогут спастись бегством.

Однажды ночью Камио отправился на промысел, но вскоре вернулся без добычи. По его встревоженному взгляду О-ха мгновенно поняла — что-то случилось.

— В чем дело? — вскинулась она. — Говори скорее, не тяни!

— Ты только не волнуйся, — ответил он. — Но нам нужно побыстрее уносить отсюда лапы. Кругом полно людей, и у всех ружья. Они повсюду, и в городе, и в окрестностях. Убивают все живое, и лис — в первую очередь.

Сердце лисицы сжалось.

— Но почему, почему?

— Да все А-конкон, гори он ярким пламенем, — с чувством ругнулся Камио.

— А-конкон? Что он мог натворить?

— Пошли быстрее. Нам надо найти безопасное место, где детеныши…

— Ты не ответил. Что сделал А-конкон?

— Он, видно, на старости лет окончательно спятил. Додумался совершить рванц на главной городской площади. На глазах дюжины людей вспорол себе брюхо и выпустил кишки. Ясно, людям невдомек, в чем тут дело, — да и откуда им знать лисьи обряды. Он-то совершил это в знак протеста против людского вторжения. Слыхала, наверное, как он хныкал: мы, мол, лисы, теперь обречены влачить жалкое существование. Мне, ей-ей, плешь проел своими сетованиями. Вечно твердил: пришло время напомнить о забытых традициях! Вот и напомнил, на наши головы!

— Но почему люди так рассердились? Почему решили убить всех лис?

— Почему? Перепугались до смерти, вот почему. Как только А-лон рассказал мне, какую штучку выкинул А-конкон, я сразу все понял. Хуже нет, когда людей охватывает страх. Они лишаются рассудка и несут с собой смерть. Сейчас они боятся за своих детенышей — сама знаешь, что такое детеныши…

— Ты трещишь без умолку, но до сих пор толком не объяснил…

— Разве? Пришел Призрак, что имеет тысячи имен. Люди увидали Белый Лик Ужаса. Решили, что в голову А-конкону ударила Ядовитая Пена — проще говоря, что он взбесился.

Снаружи уже доносились выстрелы и отрывистый людской лай. Топот множества шагов сотрясал улицы. Все звуки были полны страхом — не обычным страхом, а леденящим ужасом пред смертельным безумием, что передается через укусы собак и лис.

— Они убивают не только лис, бродячих собак тоже, — добавил Камио. — Собак, кошек, всех…

— Но… — Лисица запнулась, чувствуя, как из глубин ее сознания поднимается Неизбывный Страх, унаследованный от предков, жестокий, мучительный, бесконечный страх. — Но раньше такого никогда не случалось… никогда.

— У себя на родине я видел кошмары вроде этого. Сейчас никакого бешенства нет, это все людские выдумки. Но люди боятся, и этого достаточно. Теперь они будут убивать, пока не уничтожат все живое. Или пока к ним не вернется рассудок. Идем, больше нельзя терять времени. Хорошо хоть, они обходятся без собак — опасаются, что бешеные лисы перекусают псов и потом им придется пристрелить своих любимцев. Идем же скорее.

Вслед за Камио О-ха послушно направилась к выходу. Она даже не стала протестовать, когда лис пренебрег ритуалами.

ГЛАВА 16

Лисьи духи, пришедшие из Первобытной Тьмы, духи, от которых в мире нет тайн, знали, что со времен избиения младенцев при царе Ироде на улицы не выходило столько людей, жаждущих убивать. Неясные тени метались по земле и по стенам, вспышки выстрелов разрезали ночной мрак, грохот взрывал тишину. Напрасно жертвы пытались скрыться средь снежных пустошей — погоня настигала их. Вскрики, полные ужаса, и громкие, возбужденные голоса сливались в один нестройный хор, а потом наступало молчание, мертвое молчание. Запах смерти проникал повсюду, и все, что дышало и двигалось, оцепенело в ожидании неминуемого конца. Кровь орошала снег горячим красным дождем, и казалось, сама земля сжалась в испуге.

Лисьи духи знали также, что не только жертвы, но и убийцы одержимы Неизбывным Страхом, что преследователи считают себя преследуемыми, что волна безумия в очередной раз захлестнула мир. Не в силах понять, что породило подобный кошмар, обреченные звери тщетно пытались скрыться в сквозных зарослях голых, окоченевших деревьев. Обитатели нор по берегам рек и ручьев трепетали, вообразив, что настал конец света, и самые робкие из них умирали, сраженные ужасом.

Для того чтобы вырваться из охваченной паникой живопырки, О-ха и Камио пришлось пойти на риск и пробраться по городским улицам к окраине. За каждым поворотом могла скрываться смертельная ловушка. На углах лис подкарауливали охотники, мимо пролетали машины, набитые вооруженными людьми. В городе Камио чувствовал себя увереннее, чем О-ха, и указывал путь подруге. Подчиняясь инстинкту, лис старался держаться ближе к красным кирпичным стенам, на фоне которых их рыжие шубы были не так заметны. Проскользнув по улицам, лисы скрылись в темноте аллей и устремились прочь из города, перепрыгивая через изгороди, взбираясь на крыши невысоких гаражей и сараев. К счастью, люди, отправившись на бойню, оставили без всякой охраны собственные дворы и сады: убедившись, что там не скрываются животные, люди решили, что те уж больше не приблизятся к их домам. Предательский снег хранил следы лис, и они понимали — необходимо вырваться из города прежде, чем рассветет.

Когда людской запах и скрип сапог приближались к ним, Камио и О-ха торопливо прятались в мусорном бачке, в сарае, за грудой разбитых цветочных горшков, под машиной. Особенно надежными считались убежища, куда можно было проникнуть через небольшое отверстие. Камио было известно, что люди неверно представляют себе размеры лис, — по их мнению, лиса ростом со среднюю собаку, тогда как она чуть больше кошки. Лисы способны протиснуться в дыру, в которую не пролезет человеческая рука. Однажды пара сапог проскрипела по снегу перед самыми носами затаивших дыхание беглецов.

Оказавшись на краю города, там, где еще шла стройка, О-ха и Камио обнаружили канализационный люк, юркнули в него и двинулись дальше по трубам. Даже под землей доносились раскаты выстрелов и грохот человеческих шагов по мостовой. Трубы кишмя кишели животными, в основном мелкими зверюшками. Их всех сотрясала дрожь, парализованные испугом, они не могли двинуться с места при приближении лис. Но Камио и О-ха не обращали на них внимания — сейчас им было не до охоты.

— Давай останемся здесь, — предложила О-ха.

— Нет, не стоит, — возразил Камио. — В трубах долго не просидишь, придется выбираться наверх. Тут они нас и подкараулят. Я точно знаю — они не утихомирятся ни завтра, ни послезавтра. Побоище будет длиться по крайней мере неделю, а то и две. Может, кто-то из людей даже выяснит, что А-конкон вовсе не взбесился, а совершил ритуальное самоубийство. Люди, поверь мне, многое способны выведать. Но остальные все равно его не послушают и не сложат оружия. Чтобы случай с А-конконом стерся в их памяти, требуется время. Так что нам лучше уйти подальше от города.

Когда трубы кончились, лисы вылезли наверх и стремглав бросились через стройплощадку. Вслед им раздались ружейные выстрелы, но стрелявший, как видно, был неопытен и промахнулся. Пули просвистели много выше лисьих голов и разбили вдребезги несколько керамических труб, сложенных штабелями. Осколки дождем посыпались на беглецов, но те только прибавили скорости. Стрелявший пронзительно взвизгнул, обращаясь к своему товарищу, и оба пустились в погоню за лисами. На бегу человек пытался перезарядить ружье. Заслышав топот шагов за самой своей спиной, О-ха обернулась, зарычала и оскалилась. Даже слабые глаза лисицы различили, как побледнели люди, увидев ее обнаженные зубы. Оба испуганно отскочили, и тот, что держал ружье, выпустил патроны из дрожащих пальцев. Патроны тут же утонули в глубоком снегу, людям пришлось нагнуться за ними, а лис тем временем и след простыл.

Наконец О-ха и Камио вырвались из города, но оказалось, что все окрестные дороги запружены машинами. В кругах света, бросаемых автомобильными фарами, мелькали человеческие тени — тени с ружьями. Камио сразу смекнул: дозоры выставлены здесь вовсе не для того, чтобы ловить беглецов. Люди несут караул, пытаясь не пропустить в город лис и других животных. Но, увидев, что звери крадутся через их посты, дозорные, без всякого сомнения, откроют огонь.

И прежде бывало, что люди убивали лис из страха, а не ради забавы. Лисьи духи, дети Первобытной Тьмы, помнили ту пору, когда генерал Мэтью Хопкинс, Неустрашимый Борец с Ведьмами, упиваясь собственной злобой и могуществом, понаставил по всей стране виселицы и разложил костры, на которых находили мученическую смерть не только люди, но и животные. Да, в те дни многие лисы были сожжены или брошены в воду, также как собаки и кошки, принадлежавшие семьям, обвиненным в колдовстве. Тогда животных не просто убивали, их казнили, подобно преступникам. И лисьи духи, с содроганием наблюдая за нынешним кошмаром, вспоминали о тех жестоких временах.

Теперь, за городом, настала очередь О-ха указывать путь, придумывать, как прорваться сквозь заставу. Лисы незаметно крались вдоль людских цепей, и О-ха наставила нос по ветру, принюхиваясь к малейшим оттенкам запахов. Вскоре резкий специфический запах привел ее к стайке людей, чье внимание было поглощено распиваемой бутылкой, а не тем, что творится вокруг. Люди, устроившись вокруг горящей бензиновой канистры, грели руки у огня и громко перелаивались. Камио и О-ха поползли, держась той стороны, где люди сидели особенно тесно, плечом к плечу, и отсвет костра не падал на землю. Скрип собственного меха о снег казался О-ха оглушительным, и она удивлялась, как это люди ничего не слышат.

Еще немного, и лисы растворились бы в темноте, но тут какой-то человек обернулся и взглянул в их сторону. Как видно заметив что-то неладное, он залаял, обращаясь к товарищам. Один из них достал большой фонарь, и луч яркого света прорезал темноту, на волосок от затаившихся беглецов. Человек с фонарем поднялся и направился прямо к ним. Но тут другой что-то проворчал ему вслед, и тот остановился. Несколько секунд помешкав, словно в нерешительности, он вернулся к костру и отхлебнул из бутылки, которую передавали по кругу. О-ха и Камио, ни живы ни мертвы, немного переждали, пока волнение уляжется, и продолжили свой рискованный путь.

Миновав людские цепи, они оказались на вспаханном поле. Запорошенную снегом землю прорезали глубокие борозды, и лисы, преодолевая их, выбились из сил. Добравшись до канавы, оба в полном изнеможении повалились на дно.

— Понятия не имею, где мы, — подала голос О-ха. — Я так далеко от дома ни разу не забредала.

— Где мы, не важно, — откликнулся лис. — Главное, нам удалось вырваться из города. Подумай только о тех, кто остался в Лесу Трех Ветров, вернее в парке. Он ведь со всех сторон окружен домами, и люди наверняка первым делом ринулись туда.

— Ох… Гар! — выдохнула лисица.

— Гар, «идеальная парочка»… мало ли там хороших зверей.

Когда настало утро, выяснилось, что люди идут по их следу, и лисы быстрой рысцой пустились по полям. Надеясь сбить охотников с толку, они перепробовали все известные им ухищрения — взбирались на деревья, бежали по поваленным стволам, спускались в заледенелые канавы. И все же преследователи упорно шли за ними. Похоже, люди вознамерились убить лис во что бы то ни стало. С великими предосторожностями О-ха и Камио обогнули ферму. Наконец они добрались до железнодорожных путей.

— Давай наверх, на шпалы! — скомандовал Камио. — Быстрее. Они уж у нас на хвосте.

Недоумевающая О-ха подчинилась. Никогда раньше она не видела железной дороги, и теперь ей оставалось лишь слушаться Камио. Он пробежал немного по путям, а потом улегся между шпал, вжавшись в гравий. О-ха поступила так же, легла и, дрожа мелкой дрожью, тесно прижалась к Камио.

Вскоре до нее донесся человеческий лай, она уловила в нем растерянные нотки и поняла, что преследователи в замешательстве. В том месте, где лисы вскарабкались на пути, след прервался, и люди не могли обнаружить, где же он начинается вновь.

Раздался грохот, едва не заставивший О-ха вскочить. Лисы ощутили сильный запах пороха. Какой-то человек, догадавшись, что беглецы прячутся поблизости, выстрелил, надеясь их вспугнуть. Хитрость его чуть было не сработала. Вдруг рельсы загудели, завибрировали. О-ха не понимала, что происходит, но ее охватила паника.

— Не двигайся, — прошептал Камио. — Главное, опусти пониже голову. Все будет в порядке, поверь мне. Сейчас поезд пройдет над нами. Это не страшно, я так уже делал. Много раз делал. Мы останемся целы-невредимы. Только лежи тихо, тихо…

Голос его был мягок и нежен, но О-ха чувствовала, как сквозь успокоительные слова прорывался испуг.

Гул все усиливался. Тяжелая железная машина с бешеной скоростью надвигалась на лис. О-ха не сомневалась — для них обоих смертный час пришел. «Почему же Камио не делает попытки спастись?» — с отчаянием думала она. Но она доверяла ему и, раз он не двигался, тоже замерла, опустив голову на лапы.

Пронзительный лязг металла резал ей уши. Со всех сторон ее окружала сталь, которая скрежетала, визжала и вопила, точно живая. Земля под лисицей ходила ходуном, мелкие камешки дребезжали и, подскакивая, ударяли ее по макушке. Тело О-ха оставалось невредимым, но ей чудилось — она умирает, страшная тяжесть давила ее, и казалось, пытка эта не кончится никогда. Вдруг в глаза ей ударил солнечный свет, грохот растаял вдали, лишь в ушах у О-ха по-прежнему звенело, а в груди было пусто, словно сердце ее унеслось вместе с поездом и теперь мчалось через поля и леса.

Лисы долго лежали, не шевелясь. Наконец О-ха прошептала:

— Камио?

Ответа не последовало. «Вдруг он умер, не выдержав ужаса?» — мелькнуло у нее в голове. Но тут он открыл глаза и произнес:

— Это длилось немного дольше, чем я ожидал.

Завывай свистел над лисами, ероша их мех. О-ха с облегчением осознала, что все человеческие звуки и запахи исчезли. Она села и огляделась вокруг:

— Пойдем, чего разлегся. Люди убрались. И нам нечего здесь оставаться.

— Пойдем, — согласился Камио. — Сильное впечатление, правда? Я имею в виду поезд.

Она взглянула на него, оторопев от изумления:

— А разве ты… разве ты тоже делал это в первый раз? Ты же сказал…

Он покачал головой:

— Ну, не то чтобы совсем в первый. Однажды я уже пытался, но в последний момент струхнул и выскочил из-под самых колес. Чудом остался жив. Но мой приятель, городской лис, который каждый день так развлекался, сказал, что ничего опасного тут нет, надо только не двигаться и пониже опустить голову. Я так за тебя боялся. Боялся, что ты не совладаешь со страхом. Но ты держалась молодцом. Просто удивительно. Послушай, может, ты сама делала это не в первый раз?

— Да я ни разу в жизни к железной дороге и близко не подходила. Так, значит, — снисходительно уточнила лисица, — в первый раз ты испугался и вскочил?

— К стыду своему, да. Я чуть не умер от страха.

— Надо же, — проронила она. — А я ничего. Было даже любопытно. Думаю, мне было спокойнее, оттого что ты рядом, — великодушно добавила она. — Я ведь считала, раз ты сам все это испытал, мне бояться нечего.

— Отирался бывалый железнодорожный лис, который множество раз лежал под поездами. Но все же я испугался и вскочил. Нет, в смелости мне с тобой не тягаться.

Камио так щедро расточал похвалы, что О-ха почувствовала легкий укол совести.

— По правде сказать, я тоже жутко испугалась, — призналась она.

— Еще бы. Только чокнутый не испугался бы, когда вокруг творится такое. Но ты не подчинилась страху, не дала ему лишить тебя рассудка, вот что главное. Ладно, пора идти отсюда. Охотники могут вернуться. Как ты считаешь, в какую сторону нам двинуть?

— Пойдем в сторону солнца. Будем держаться вдоль путей, пока не доберемся до болот в устье реки. Укромнее места не придумаешь. Там и переждем, пока переполох в городе закончится.

И лисы затрусили под насыпью; носы и уши оба держали начеку, чтобы не пропустить звуков и запахов, предупреждающих о близости человека. К полудню они дошли до каменной гряды, за которой начинались заболоченные равнины, изрезанные бухтами. Тут они оставили пути. Пока они двигались вдоль железной дороги, мимо промчалось несколько поездов, и каждый раз О-ха содрогалась при мысли, что подобная махина могла растерзать ее тело.

Когда они добрались до реки, наступал час отлива — лишь мелкие лужицы поблескивали на илистом дне и в бухтах. Растительность вокруг была скудной и невзрачной, и только фиолетовые заросли морской лаванды, чьи цветы, хотя и умирают осенью, еще долго сохраняют яркость, оживляли картину. В крошечных лужицах на дне плескались серые кефали, чайки кружились над бухтами в поисках устриц, и их пронзительные крики смешивались с гусиным гоготом. В кучах водорослей виднелись раковины моллюсков и копошились черви. Здесь, над рекой, носились чайки всех видов — и те, что живут грабежом, и те, что подбирают отбросы, и те, что сами ловят себе рыбу. Изящные остроносые цапли важно прохаживались по дну, выглядывая, не мелькнет ли где серебряная спина рыбешек. Развалины лодок, гниющих в прибрежной тине, угрюмые, серо-зеленые, напоминали мертвецов, восставших из могил.

Лисы двигались неспешной рысцой, скрываясь за дамбой, что защищала здесь землю от затопления. Десятки неведомых запахов, резких, пронзительных, острых, ударяли им в ноздри. Для того чтобы определить источник этих запахов, требовалось время, но зато после лисы запоминали их навсегда. В одной из бухт они наткнулись на остов полуразвалившегося катера. От пропитавшегося сыростью судна веяло холодом, но в кабине, которую вода не заливала в часы прилива, было тепло и сухо, — лисы решили, что лучшего дома им не сыскать. Зима была в разгаре, близилась самая холодная пора, и они знали — здесь, на болотах, им придется туго, но все эти трудности меркли в сравнении с Неизбывным Страхом.

О-ха и Камио скоро поняли, что лучше избегать впадин, заболоченных низин и что трясина грозит им мучительной смертью. Они предпочитали охотиться на возвышенностях, которые во время прилива оставались единственными островками суши. Лисы знали: с приходом весны здесь, у реки, будет вдоволь пищи — птичьи яйца и рыбья икра, угри, черви, гусеницы. Но пока им приходилось ограничиваться довольно скудной добычей, что копошилась на дне реки и летала над берегами.

ГЛАВА 17

На болотах лисам жилось не слишком тепло и сытно, но зато здесь, в окружении воды и трясины, они чувствовали себя в безопасности, особенно в зимнюю пору. Конечно, летом в бухтах неминуемо появятся охотники, а во время прилива и рыбаки. Но зимой людей сюда не тянуло — заледенелые пустоши, открытые ветрам, наполняли человеческие сердца ужасом. Серый, однообразный пейзаж нагонял тоску. Если ад существует, он вполне мог бы быть таким. Холодные утренние туманы поднимались над солончаками, словно призраки, а крики птиц напоминали горестные возгласы потерянных душ, обреченных на вечные скитания по этим унылым равнинам. Безжалостные ветры и непроходимые топи надежно хранили лис от людского вторжения.

О-ха и Камио жили по принципу — день прошел, и хорошо, у них хватало забот, так что заглядывать в будущее не приходилось. Застрявший в тине катер, со всех сторон облепленный илом и водорослями, давал лисам хоть и скромный, но вполне надежный приют. С тем чтобы добыть еду, тоже не было затруднений, — правда, сначала здешняя пища была лисам не по вкусу, но скоро они к ней привыкли. Иногда им удавалось поймать незадачливую птицу, но в основном они питались моллюсками, крабами, креветками, червяками. Больше всего О-ха скучала по древесным грибам, таким сочным и вкусным, и по лакомым гнездам насекомых, которые в Лесу Трех Ветров можно было обнаружить чуть не в каждом гнилом пне.

Однажды на болоте О-ха столкнулась с неведомым созданием, подобных которому до сих пор не встречала. Знакомство стоило лисице оцарапанного носа и уязвленной гордости. Она осторожно пробиралась по влажной траве, тщательно обнюхивая каждую выемку, — там могли притаиться угри, выброшенные приливом на берег. Вдруг, когда она в очередной раз сунулась в какую-то дырку, кто-то вцепился в ее чувствительную морду. О-ха отпрыгнула назад и увидела, что на носу у нее повисла тварь, напоминающая крупного краба. О-ха пережила несколько весьма неприятных секунд, прежде чем ей удалось освободиться от обидчика и стряхнуть его в тину.

Это был серебристо-серый моллюск с длинным хвостом и парой огромных клешней. С тех пор лисица очень опасалась подобных столкновений и прежде, чем сунуть морду в углубление, старалась убедиться, что там не прячется враг.

Как-то вечером, вернувшись с охоты, О-ха уловила в дуновении ветра слабый запах собаки. Он доносился со стороны дамбы, и встревоженная лисица, припав к земле, затаилась в ожидании новых запахов и звуков.

Запах не исчезал, но сколько О-ха ни вглядывалась в поросшую травой дамбу, она не заметила никаких признаков движения. Подозрительных звуков тоже не было слышно, и лисица решила вернуться домой, на катер. Она вскарабкалась по накренившейся палубе и сквозь разбитое окно скользнула в кабину. Камио спал. О-ха разбудила его и спросила, не чувствует ли он необычных запахов.

Лис лизнул собственный нос и наставил его по ветру. Сквозь множество нахлынувших запахов он немедленно уловил один, тревожный.

— Собака. Вне всяких сомнений, собака. Но зачем ее занесло на болота? Да еще одну, без хозяина. Заблудилась, что ли?

— Наверное, — откликнулась О-ха. — Человеческого запаха не слышно. Наверняка собака отбилась от хозяина и случайно забрела сюда. А может, она ранена? Как ты думаешь, чего нам от нее ждать? Причинит она нам вред?

Камио покачал головой, но все же сказал, что этой ночью им обоим лучше не выходить. О-ха улеглась в кабине, опустила голову на плечо лиса и попыталась заснуть, но беспокойство не отпускало ее. Несколько раз лис будило поскуливание, доносившееся со стороны дамбы, — эти заунывные звуки резали уши и бередили душу. Но никто из них не решался пойти на разведку, ведь это могла быть ловушка. Да и вообще, безрассудно было идти на запах собаки, их злейшего врага.

Когда наступил рассвет, лисы заметили, что на дамбе кто-то шевелится. И в самом деле там был пес. Принюхавшись и вглядевшись, О-ха узнала его: это был Хваткий, в прошлом неумолимый охотник за лисами, ныне сторож на ферме. Пес находился в плачевном состоянии. Бока его ввалились, морда осунулась, — похоже, он умирал с голоду. Из глотки его вырвались душераздирающие звуки, — вероятно, люди, услышав их, преисполнились бы сочувствия и со всех ног кинулись бы утешать пса, но лисы не склонны к сентиментальности, и воплями их не проймешь. Во взгляде Камио мелькнуло презрение.

— Что это он так разоряется? — пробурчал лис. — Если попал в переделку, надо из нее выпутываться, а не причитать. Воем горю не поможешь.

— Он думает иначе, — заметила О-ха. — И сейчас он не просто воет, он зовет на помощь. Собаки считают, это самый надежный способ выпутаться из беды.

Хваткий тем временем заметил катер, наполовину затонувший в тине и скрытый зарослями камыша. По брюхо проваливаясь в вязкий ил, пес двинулся к убежищу лис. Один раз он угодил в топкое место и едва не скрылся в трясине с головой, но, сделав невероятное усилие, уперся лапами в плавающий на поверхности обломок дерева и выкарабкался. По мере приближения пса волнение О-ха все возрастало.

— Он идет сюда, — прошептала она. — Что же делать?

Камио тоже растерялся. Но, быстро оценив ситуацию, он решил, что объясниться с Хватким надо прежде, чем пес доберется до катера и на твердой палубе почувствует себя увереннее.

— Эй, ты, пес! — окликнул Камио. — Чего тебе здесь надо?

Хваткий, осторожно переступавший по ненадежному дну, остановился и устремил взгляд на катер. Несомненно, он понял по диалекту, что с ним разговаривает лиса. Но запах пса, донесшийся до О-ха и Камио, свидетельствовал лишь об облегчении, словно Хваткий нашел наконец то, что искал.

— Лиса? — проворчал пес. — Конечно лиса, я ведь еще вчера почуял лисий запах. Вас здесь должно быть двое, лис и лисица? Нюх у меня неплохой, да, очень даже неплохой, хотя меня и посадили на цепь. Глядите, я почти дошел. Я устал и проголодался. Хочу отдохнуть. Сейчас доберусь до вашего катера.

— Вот как? — проронила О-ха.

Надо бежать, немедленно бежать, подсказывал ей инстинкт.

— Да, сейчас я доберусь до вашего катера. Но, слово чести, вас я не трону, поняли?

Из его вислогубой пасти вместо слов вылетало нечленораздельное рявканье, но так говорят все охотничьи собаки — глотки у них словно чем-то забиты. По этому косноязычному выговору охотничью собаку можно сразу отличить от любой другой.

— Значит, ты нас не тронешь? — насмешливо фыркнул Камио. — Спасибо, приятель, ты очень добр. Прямо камень с души снял. Смотри только, как бы тебя самого не тронули. Сейчас ты не в лучшем положении: один неловкий шаг — и будешь пускать пузыри в трясине. А мы, лисы, легкие, можем на болоте хоть плясать. К тому же, как ты верно заметил, нас здесь двое. И мы здоровы и полны сил. А ты один, и, судя по твоему виду…

Но Хваткий, не слушая, уже добрался до палубы, попытался на нее вскарабкаться, однако сорвался и шлепнулся в грязь. Тем не менее он грозно прорычал:

— Что, рыжие бестии, вообразили, что справитесь с охотничьей собакой! Ха, не смешите! На своем веку я прикончил лис больше, чем шерстинок на ваших поганых трубах.

— Хвостах! — взвизгнула О-ха, которую это охотничье словечко заставило содрогнуться.

— Что? Хорошо, будь по-твоему, хвостах так хвостах. Мне без разницы. Только запомните хорошенько, — рявкнул он, — я смолоду привык убивать, перекусывать шеи и ломать хребты. Мои челюсти несут смерть. Мои зубы остры и крепки. Я жесток, свиреп и беспощаден. Я не знаю жалости. Лишь полугодовалым щенком я понял, что «убить лису» — это два слова, а не одно. Скольких лис я загонял и…

Тут он прервался, вновь попытавшись забраться на палубу, и снова упал. Запыхавшийся, обессиленный, пес беспомощно распластался в грязи. В эту минуту и О-ха, и Камио не составило бы труда разделаться с ним: изнуренный голодом, Хваткий еле шевелился и со всех сторон его окружала вязкая трясина.

— Обещаю. Не трону вас, — выдохнул он. — Слово. Чести.

Хваткий смолк, чтобы немного перевести дух. Лисы не сводили глаз со своего жалкого противника. «Может, нам уйти отсюда? — спросил Камио у подруги. — У нас есть время, пока пес не очухается». Но О-ха считала, что оставлять столь удобное жилище, как катер, будет с их стороны неосмотрительно, — на болотах они вряд ли найдут более подходящий дом. Хваткий, полагала она, сейчас и цыпленка не загрызет, не то что лису.

И они не двинулись с места, хотя все нервы О-ха были натянуты и она наблюдала за собакой с тревогой и недоверием. Разумом она понимала, что опасности нет, но нутро ее восставало против столь близкого соседства с охотничьим псом. Она чувствовала: Камио тоже не по себе, хотя в зоопарке он жил рядом с могучими, злобными хищниками.

Наконец Хваткий отдышался, сделал еще одну попытку и оказался на палубе. Протиснувшись в кабину, он первым делом набросился на остатки лисьей пищи.

— Какая гадость, — бурчал он, с отвращением морща нос и с жадностью глотая кусок за куском. — Соленая дрянь. Хоть бы кусочек приличного мяса.

— Посмотри только на этого наглеца, — обернулся к подруге Камио. — Жрет, так что за ушами трещит, да еще и хает. Слушай, ты, давай-ка сам иди добудь себе приличного мяса. Мы не собираемся тебя угощать!

— Эй, не забывайся! — прорычал Хваткий. — Говори со мной повежливее! Иначе я шкуру с тебя спущу, рыжая бестия!

— Воздержись от подобных любезностей, — огрызнулась О-ха.

— Тебе что, не нравится, когда тебя зовут рыжая бестия? А как тебя назвать иначе?

В ответ Камио подскочил к псу и укусил его за нос.

— Без грубостей! А то смотри, спину переломаю! — грозно взревел Хваткий, хотя на глазах у него выступили слезы. — На первый раз, так и быть, прощается. Но посмеешь сделать это еще — пеняй на себя.

У Хваткого не хватило сил даже как следует облизать укушенный нос. Лисы поняли, что пес на последнем издыхании и, вполне возможно, не дотянет до вечера. Как бы ни хорохорился Хваткий, взгляд потухших глаз выдавал его. Камио налетел на пса, не разобравшись, что тот слаб, как котенок, оставшийся без материнского молока. Казалось бы, лис должен был устыдиться, увидев, что связался с полуживым соперником. Но Камио не мог сочувствовать своему заклятому врагу, который всю жизнь преследовал его соплеменников и, опьяненный кровью, рвал их на куски.

— Оставь его, Камио, — сказала О-ха. — Он ничего нам не сделает. Пора на охоту, а то скоро прилив. Идем.

Пока они охотились, пошел сильный дождь, и лисы с радостью предвкушали, что, вернувшись на катер, напьются пресной воды, которая скапливалась на днище. В тот день они нашли трех убитых гусей, — возможно, люди выпустили в птиц пули, предназначенные лисам, собакам и барсукам. Неизбывный Страх еще не улегся, и им надо оставаться в болотах, поняли О-ха и Камио. Одного гуся они припрятали в зарослях тростника, а двух других унесли с собой. Каждый вцепился зубами в шею птицы и потащил так, что тяжелое тело гуся волочилось по земле. Лисы никогда не перекидывают добычу за спину, хотя некоторые люди полагают, что они переносят увесистых птиц именно так, наиболее удобным способом.

Вернувшись домой, они обнаружили, что Хваткий жив и вылакал всю дождевую воду, впрочем, глаза его потускнели еще больше. Пес был истощен до крайности, ребра его натягивали облезлую шкуру, словно железные обручи. Пока лисы ели, он не сводил с гусей жадного взгляда. Наконец О-ха и Камио до отказа набили животы и отошли от добычи. Тогда пес, урча, набросился на остатки гусей. «Ишь разлакомился, надо бы его отогнать», — лениво подумала О-ха. Но лисица была сыта и потому не жалела мяса. Она улеглась, опустив голову на пушистый бок Камио. Лис тоже не стал мешать Хваткому, и пес наелся до отвала. Глаза его немедленно загорелись живым блеском. Он устроился на обшарпанном сиденье в кабине и заснул. Меж тем наступил прилив, катер захлестнула солоноватая вода, и в маленьких водоворотах закружились гусиные перья и кости.

Теперь, когда О-ха приходилось делить кров с собакой, да еще и охотничьей, в душе ее постоянно царило смятение. Стоило ей, проснувшись, ощутить запах пса, ее тут же охватывала паника, с которой не могли совладать никакие доводы разума. Этот запах не просто был ей противен — он оскорблял ее чувства, особенно когда смешивался с запахом Камио, ее мужа. Если Хваткий принимался шумно чесаться и скрестись, это так раздражало ее, что она еле сдерживалась, чтобы не наброситься на пса. Ему было достаточно рыгнуть, чтобы О-ха вышла из себя.

Но порой, когда Завывай, проникая сквозь щелястые бока катера, относил собачий запах прочь от лисицы, она смотрела на своего постылого соседа более снисходительно. Конечно, за свою жизнь он погубил несчетное множество лис, но сейчас дух его сломлен, одряхлевшее тело отказывается служить, и лишь упрямство мешает Хваткому признать, что как охотник он кончился. Иногда пес бормотал что-то о минувших днях, когда он стяжал себе почет и славу, выслеживая и убивая лис. О-ха, к собственному великому недоумению, обнаружила, что эти рассказы не вызывают у нее возмущения. Напротив, в душе ее шевелилась порой жалость к Хваткому. Всю жизнь пес не принадлежал себе — им повелевал могущественный некто, который в конце концов предал своего верного раба. Хваткий всецело доверился тому, кто был этого не достоин, он служил хозяину верой и правдой, но, когда силы оставили пса, его выбросили как ненужный хлам. Вся его жизнь была пропитана ложью, в которую он пытался поверить сам и убедить своих слушателей.

— Хозяин души во мне не чаял, ценил меня куда больше других своих собак, меня холили и лелеяли, надышаться на меня не могли. Уж конечно, мне всегда доставались отборные куски. Спору нет, я по праву заслужил это — я действительно был лучшим из лучших. Ни одна собака не могла со мной сравниться. В тот день, когда я отправился служить на ферме, хозяин рыдал от горя. Но он не смел меня удерживать, потому что понимал — я гордый пес. Теперь, когда я уже немолод, мне не пристало плестись в хвосте своры гончих. Конечно, охранять ферму не так увлекательно, как убивать лис. Но и это важное дело, очень важное. Люди знали: когда я рядом, они в полной безопасности. И уж как они меня обожали, как восхищались…

Если бы Хваткий, не сбиваясь, твердил одно и то же, лисы, наверное, поверили бы его россказням. Но порой пса прорывало, и, задыхаясь от обиды, он последними словами поносил бывшего хозяина, с отвращением отзывался о ферме и ее обитателях. Как-то он посягнул даже на собственную персону и принялся клясть свою нынешнюю нерасторопность, из-за которой он утратил блистательное положение в собачьем обществе.

О-ха понимала, что пустое бахвальство пса должно внушать ей лишь презрение, но иногда слушала Хваткого с сочувствием и грустью, хотя сама злилась на себя за это. С тех пор как пес появился здесь, лисица утратила покой — в груди ее беспрестанно бушевали самые противоречивые чувства.

Однажды в сумерках, когда все трое устраивались на ночлег в кабине, Камио спросил у пса:

— А как тебя занесло в такую даль? Заблудился, что ли?

В ответ они впервые услышали от Хваткого что-то похожее на правду.

— Ты что, рыжая бестия, спятил? Такая собака, как я, не может заблудиться! — возмутился Хваткий, но в голосе его не чувствовалось настоящей злобы. — Я здешние окрестности знаю как собственные лапы. Найду дорогу домой с закрытыми глазами, даже в тумане, густом, как гороховый суп. Ясно, я не потерялся, а убежал сам.

— Убежал? — удивилась О-ха. — С чего это вдруг?

— Надоело сидеть на цепи. Помнишь мою цепь, лисица? Ты ведь приходила на ферму как-то ночью, я запомнил твой запах. Проклятая цепь! Я благородный охотник, а не дворовый ублюдок. Привык бегать на свободе, привык, чтобы вольный ветер ерошил мою шерсть, а запахи земли наполняли мои ноздри. А там, на ферме, я едва не свихнулся. День за днем болтаешься на цепи, сделал семь шагов — и назад. Вам, лисам, диким тварям, этого, конечно, не понять.

— Отчего же. — С Камио мигом соскочил сон. — Я и сам испытал нечто подобное. Семь шагов, знакомы мне эти семь шагов. Да, пес, выходит, мы с тобой товарищи по несчастью. Оба перенесли кошмар заточения и, воспылав стремлением к свободе…

Камио порой впадал в высокопарность, и О-ха, зная эту его особенность, поспешила перебить мужа.

— Так что же с тобой случилось? — спросила она у Хваткого.

— Как-то ночью мне удалось освободиться, выскользнуть из ошейника. Я помчался в поля и охотился, охотился, охотился — бросался в погоню за всем, что движется. За лисами тоже. Жаль только, ни одной не поймал. Но все равно я чувствовал себя прежним Хватким, главарем своры гончих. Но утром я вернулся домой. Я не собирался становиться бродягой. Я честная собака и помню о долге. Помню, что мое место — рядом с людьми. Если бы я не вернулся, то предал бы их. А хозяева есть хозяева. Их надо чтить. Я хотел лишь немного глотнуть свободы, но они…

— Что?

— Они поджидали меня с ружьями наготове. Хотели пристрелить. Меня, Хваткого, знаменитого охотника, грозу лис. Пристрелить, как ничтожную дикую тварь.

— Понятно, — заметил Камио. — Они решили, что ты подцепил Белое Безумие. Так ведь?

— Белое Безумие? И где ты только таких слов набрался. Нет, они попросту решили, что я взбесился. А раз так, меня лучше прикончить. И это после всего, что я для них делал. Охранял их дома. Играл с их детьми. Убивал для них лис.

— Кому нужен бешеный пес, — вставил Камио. — Старина Хваткий вышел у людей из доверия. Безрассудно позволять собаке, в которую вселился дьявол, играть с человеческими детенышами.

— Так или иначе, от людей исходил запах страха. Но, увидев меня, они ласково залаяли на своем языке, который я прекрасно понимаю. «Иди сюда, Хваткий, — звали они. — Нагулялся, мальчик? Сюда, песик, сюда. Посмотри, какая славная косточка». При этом лица их были напряжены, а глаза полны ужаса. Меня ружьями не испугаешь, я на них нагляделся вдоволь. И люди держали их небрежно, словно захватили случайно. Но я знал: стоит мне приблизиться, несколько пуль продырявят мою шкуру. Тогда я притворился, что ошалел от радости — ну, знаете, как мы, собаки, умеем это делать, — высунул язык, замахал хвостом и все такое. Но чем ближе я подходил, тем яснее видел ужас в их глазах. Наконец один из них не выдержал и вскинул ружье. Тогда я повернулся и бросился наутек. К счастью, я не успел подойти к ним на расстояние выстрела. Пули вздымали землю у меня за спиной, раскаты выстрелов отдавались у меня в ушах. Сколько раз они стреляли мне вслед, не знаю. Я не стал ждать, пока меня прикончат, и скрылся в полях. С тех пор брожу, одинокий и бесприютный, и лишь только издали замечу людей, спешу от них скрыться.

— Как ты думаешь, они не будут тебя выслеживать? — с тревогой спросила О-ха.

— Кто? Люди? Чушь. Да им не выследить и…

— Слона? — подсказал Камио.

— Кого-кого? Хотя люди без собак не способны выследить никого. Тебе-то, рыжая бестия, это должно быть известно. Где уж им, недотепам. Особенно фермерским, те вообще ни на что не годятся. Они и дохлую крысу, которая смердит у них под носом, почуют разве что на десятый день. А кто он такой, этот, как его… слон?

— Громадный зверь. Величиной с дом, не меньше. А следы у него с крышку люка.

— Никогда о таких не слыхал.

— Здесь их не встретишь. Они живут в Стране Львов.

— Что еще за львы такие?

— Хватит об этом, — оборвал Камио, которому надоел затянувшийся разговор. — Пора спать. Мы все устали. Если ты рассчитываешь перегрызть нам глотки, когда мы уснем, заранее предупреждаю — выбрось это из головы. Сразу окажешься в холодной воде и камнем пойдешь ко дну.

— Была нужда, — пробурчал Хваткий. — Здесь же никто не увидит, как я с вами разделаюсь, ни хозяин, ни приятели по своре. Не добыча дорога, а почет. Тебе этого не понять, дикарь. Охота — это же зрелище, представление. Зачем мне стараться, перегрызать глотки паре лис, если некому полюбоваться на мой подвиг. Так что спите спокойно.

— Спасибо на добром слове, — проронил Камио, и О-ха почувствовала, как он теснее прижимается к ней, чтобы защитить от ночного холода.

ГЛАВА 18

Мифологии лис и собак сходятся в том, что после Первобытной Тьмы наступила эпоха, называемая Началом. Тогда власть над миром захватили волки. Они собрались в стаи, избрали предводителей, именуемых Сильнейшими, и распределили всю землю так, что во владение каждой стае достался свой участок. Лисы, способные, подобно призракам, проскользнуть куда угодно, по-прежнему охотились на захваченных волками землях, но собак новые владельцы мира выдворили на голые равнины, где паслись лошадиные стада. Поняв, что поодиночке они погибнут, собаки тоже собрались в стаи, однако, будучи намного слабее своих серых собратьев, не могли противостоять им. Собакам оставалось лишь кочевать с места на место да негодовать на волков, которые пользовались лучшими охотничьими угодьями. Собаки же, обреченные на бродяжничество, с содроганием прислушивались к резким и пронзительным голосам Воющего Дозора — так в каждой стае именовался волк, обладающий самой зычной глоткой. В обязанность ему вменялось предупреждать своих соплеменников о любых вторжениях во владения стаи. Воющий Дозор располагался на вершине скалы, открытой ветрам, и ловил запахи, приносимые со всех сторон. Стоило ему почуять собачий запах, грозный вой наполнял лес и долины, и волки незамедлительно набрасывались на злосчастную собачью стаю, не смирившуюся с прозябанием на пустошах. Несмотря на то что собаки значительно превосходили волков в численности, серые хищники сохраняли главенство над миром, ибо между их стаями царил мир и взаимопонимание.

Вскоре после того, как Первобытная Тьма отступила в прошлое, собаки оказались на грани голодной смерти. Отчаяние подвигло их к мудрому решению — оставить разногласия и создать одну, великую и могущественную, собачью стаю, которая сметет волков с лица земли, утопит их в пучине моря. Та эпоха, Пора Собак, как она зовется в собачьей мифологии, стала для псов временем истинного расцвета. Лишь период, когда они вступили в соглашение с людьми, имел еще большее значение в судьбе собачьего племени. Все ссоры и свары между стаями должны были стихнуть, и под предводительством вновь избранного короля, Скеллиона Страшная Пасть, псам предстояло вступить в решительную борьбу с волками. Скеллиону принадлежит глубокомысленное изречение, ставшее в те дни девизом собак: «Мой брат пес мне враг, но в схватке с волками мы вместе». Хотя мелкие распри продолжали будоражить собачьи души, перед лицом великой цели псы стремились подавить взаимную неприязнь. Волкам удалось изгнать собак из лесов, так как серые хищники не знали вражды и действовали заодно, уважая территориальные права каждой стаи. Волки неизбежно находили достойный путь разрешения всех разногласий. В противоположность своим собратьям, собаки без конца препирались, награждая друг друга оскорблениями и уничижительными прозвищами, между стаями их беспрестанно происходили стычки. Казалось, ни переговоры, ни другие ухищрения дипломатии не в состоянии преодолеть застарелые междоусобицы. Скеллион Страшная Пасть сознавал, что собаки не способны совершенно позабыть о взаимных претензиях, и все же он рассчитывал, что его соплеменники проявят дальновидность, заключат перемирие и отложат разрешение собственных споров до полной победы над волками. Надежды мудрого правителя оправдались — собаки поняли, что лишь политика единения дает им надежду выжить, и откликнулись на призыв Скеллиона. Вне всякого сомнения, то было с их стороны разумнейшим шагом.

В эту тревожную пору лисы остались наблюдателями и отказались принять сторону как собак, так и волков. Однако рыжие хитрецы наверняка рассчитывали, что в предстоящей схватке их заклятые враги уничтожат друг друга и земля окажется в полном их владении.

Поначалу собакам сопутствовала удача. Их громадная орда носилась по лесам, и разрозненные волчьи стаи, не сравнимые в численности с собачьим войском, вынуждены были отступить на равнины. Лошади, обитавшие там, отнюдь не испытывали к волкам дружеских чувств, ибо немало отбившихся от стад жеребят и кобыл нашло свою смерть в зубах серых хищников. Неудивительно, что лошади с радостью встретили возможность отомстить, и волки, мечась по открытым пустошам, напрасно пытались избежать сокрушительных ударов копытами. Собаки ликовали, найдя в лошадях столь сильных союзников, а Скеллион Страшная Пасть был признан величайшим военачальником всех времен и племен.

Волки пали духом. Несмотря на то что между волчьими стаями существовала постоянная связь, им долго не удавалось собраться и ударить по собакам объединенными силами. Наконец волки предприняли попытку, подобно собакам, создать одну могучую стаю и стянулись к Великим Топям на краю восточных равнин. Однако попытка эта закончилась для них ужасающим поражением. Отряд собак, отправившийся в те края на разведку, заметил волчье сборище. В то время огромная армия Скеллиона, в десять раз превосходившая по численности все волчьи стаи, вместе взятые, находилась в дальних лесах и могла преодолеть расстояние до болот не менее чем за десять суток. Собаки незамедлительно отправили одного пса с донесением к Скеллиону, а сами решили задержать противника. Волки заметили небольшой собачий отряд, наблюдавший за ними с каменной гряды над болотами, но не придали этому значения и занялись выбором предводителей и разработкой стратегии предстоящего боя.

Так прошла ночь, утро, а в полдень следующего дня случилось нечто непредвиденное. К тому времени большинство волчьих стай прибыло на место сбора, и несметное множество серых хищников теснилось на узкой полосе суши посреди бескрайних болот. Волки полагали, что непроходимые топи, окружавшие их с трех сторон, служат им надежной защитой и ни с флангов, ни с тыла им не угрожает нападение. Когда солнце достигло зенита, один из псов, по имени Зерфусс, напоролся на колючее растение и громко завизжал от боли. Крик его достиг ушей собак, занявших позиции на каменной гряде. Бдительные и отважные воины приняли его за сигнал к наступлению и бросились по склону прямо в гущу волчьего сборища. Благодаря особенностям местности собаки попали в узкий проход между двумя каменистыми выступами и, набрав на крутом склоне бешеную скорость, с разбегу налетели на волков. Мощный удар смял ряды серых хищников и потеснил их с узкой полоски суши. Тысячи волков, беспомощно барахтаясь, погрузились в трясину. Уцелевшие сражались не на жизнь, а на смерть, но за собаками было преимущество неожиданного нападения. Они яростно набрасывались на растерянных волков, те вынуждены были отступить и, в тщетных поисках спасительных троп, погибли в болотах.

Воистину то была грандиозная победа собак, и когда Скеллион Страшная Пасть прибыл на место сражения, ему пришлось щедро расточать храбрым воинам хвалы и поздравления. Однако он был глубоко уязвлен тем, что героем столь славной битвы стал Зерфусс, командир небольшого подразделения, а великий военачальник остался ни при чем. И, превознося победителей до небес, Скеллион втайне принес клятву по завершении войны поквитаться с ними.

Последний, решительный бой должен был состояться на северном мысе широкой реки, на каждого волка приходилось уже по двадцать воинов армии Скеллиона. Вечером накануне сражения из волчьего лагеря прибыл посыльный и сообщил, что волки предлагают соперникам заменить завтрашнюю битву схваткой между двумя бойцами, собакой и волком. Спору нет, волки уступают собакам в численности, заявил посыльный, и, если завтра две армии сойдутся в открытом поле, исход столкновения, вполне вероятно, будет не в пользу волков, но, даже если собаки одержат победу, многие из них поплатятся за нее жизнью. Волки поклялись, что ни один из них не покинет поля брани живым, каждый намерен сражаться до последней капли крови и прежде, чем отдать свою жизнь, положить замертво нескольких врагов. Шеста, великая волчья воительница и жрица, вызвалась вступить в единоборство с любым воином-собакой. Исход единоборства решит исход великого противостояния. Так будет предотвращено безумное кровопролитие.

К тому времени неуемные похвалы соратников окончательно вскружили голову Скеллиону Страшная Пасть, льстецы величали его Непобедимым, Бессмертным, Величайшим из великих. Тщеславие лишило его разума, и он возомнил, что ни один зверь на земле не может тягаться с ним силой.

— Передай этой суке, я прикончу ее завтра на рассвете, на Холме Одинокого Дерева, — бросил он посыльному.

На рассвете на Холме Одинокого Дерева Скеллион Страшная Пасть нашел свою смерть. Неумолимые челюсти Шесты, волчьей воительницы и жрицы, разорвали его от глотки до хвоста. Под одобрительный вой своих соплеменников волчица сожрала сердце собачьего военачальника. Немедля между псами вспыхнула свара — каждый набросился на другого с обвинениями и упреками. Волки воспользовались смятением противника и обратили его в позорное бегство. Если бы Скеллион Страшная Пасть не утратил прозорливости и разгадал, что за волчьим предложением скрывается коварная ловушка, если бы он сохранил верность первоначальному плану битвы, победа собак была бы неминуема. Но надежда стать Героем Неувядаемой Легенды ослепила его. Если бы собаки не растерялись и сумели понять, что поражение предводителя еще не есть поражение армии, они с легкостью разделались бы с остатками серых орд. Но, увы, вздорный нрав и на этот раз сослужил псам дурную службу.

Волки оттащили труп Скеллиона Страшная Пасть в лес и закопали под деревом, названия которого история не сохранила. С того дня любая собака не пропустит ни одного дерева, чтобы не помочиться на него, — совершая это, она надеется, что оскверняет монумент незадачливого военачальника. Он вошел в легенду, но не под именем Героя, а под именем Пса, чьи Кишки Протухли. Возможно, соплеменники отнеслись к Скеллиону чересчур сурово, ведь он совершил всего один, хотя и трагический, промах.

Противостояние завершилось победой волков, но поголовье их значительно упало, и, вопреки доводам здравого смысла, они вступили в союз с лесными вепрями, чьи клыки прикончили немало собак. Тем временем с заснеженных горных вершин в мир спустился гигант Гроф, тайный посланник человечества. Он тоже искал себе союзников, рассчитывая, что они помогут ему подготовить людям путь из Хаоса Моря. Поначалу никто из живых тварей не захотел иметь с ним дела, и тогда из облаков и туманов гигант вылепил животных-призраков. Он хотел придать своим созданиям внешность зверей и птиц, сотворенных природой, но природа не доступна подражанию, и из рук Грофа вышли неведомые чудовища. Он попытался вылепить из облака лошадь, но у него получился единорог. Тело орла приобрело в его руках звериные очертания, и в результате получился грифон. Тогда гигант оставил попытки подражать природе и создал вселяющее ужас чудовище — огнедышащего дракона. Собачья мифология, которая несколько разнится от волчьей и лисьей, утверждает, что именно псы освободили мир от творений Грофа, которые тогда во множестве покрывали землю, сбросив их в озеро раскаленной лавы. Чудовищам удалось подняться, но лава, облепившая их, мгновенно застыла, и они превратились в недвижные каменные глыбы.

Хотя затея Грофа с животными-призраками не удалась, гигант не оставил своей цели — подготовить землю к приходу людей. Первыми зверями, которых Гроф привлек на свою сторону, оказались кошки — они сочли, что им заживется легче и спокойнее, когда люди, существа с ловкими и умелыми руками, завладеют миром. Кошки пообещали посланнику человечества помощь и содействие, однако предупредили: после того как люди захватят власть, они, кошки, по-прежнему будут пользоваться независимостью. «Мы будем жить с людьми, но не подчиняться им, — изрекла кошка по имени Калиссимини. — И хотя мы разделим с ними кров, никогда они не станут нашими повелителями, а мы их рабами. Души наши вверены великой кошке Сссалисссалисси, и никому больше. Ко всем другим живым существам, не исключая и тех, кто послал тебя, мы не питаем ничего, кроме презрения. Надеюсь, ты понял нас?»

Гроф принял условия кошек, но, обратившись к собакам, коварный гигант уверил их, что кошки согласились беспрекословно подчиниться людям. Введенные в заблуждение, собаки последовали примеру кошачьего племени. С того самого дня они питают к кошкам неприязнь, полагая, что те обманули их.

Так, с помощью собак и кошек из Хаоса Моря вышли люди, вооруженные пиками, стрелами и луками. С первых часов своего пребывания на земле они принялись охотиться на волков и вепрей и скоро уничтожили их всех до единого. Собаки могли наконец отомстить своим смертным врагам и порадоваться их унижению. Псы верно служили людям, став для них и следопытами, и разведчиками, и сторожами. Более того, когда лошади отказывались таскать по снегу сани, собаки брали на себя этот тяжелый труд. Что касается лошадей, они долго не сдавались в рабство и отчаянно сражались с людьми, но в конце концов уступили и, сгорая от позора, позволили людям взгромоздиться на свои спины, впрячь себя в повозки и плуги. С течением лет они смирились со своей участью и стали такими же верными слугами людей, как и собаки.

Затаив дыхание, О-ха и Камио слушали рассказ своего незваного гостя. Однако, когда Хваткий закончил, оба поняли, что собачья мифология многие события трактует иначе, чем лисья, хотя, конечно, в чем-то перекликается с ней. К тому же история создания мира, которую знала О-ха, отличалась от истории Камио, и оба ночь напролет проспорили, перечисляя имена и подвиги своих героев, названия тех мест, где зародились великие ветры.

— Впрочем, все это мелочи, — наконец рассудил Камио. — Не будем цепляться за них, общего у нас куда больше, чем различий. Подумай только, я родился далеко отсюда — трудно даже представить, как далеко. И все же в детстве мне поведали почти такую же историю. Имена и названия, конечно, не всегда сходятся, но разве дело в них? Суть-то одна!

Прежде чем погрузиться в сон, Камио пробормотал:

— Да, а что же стало потом с твоим Грофом?

— В награду за верную службу люди построили ему на вершине самой высокой горы ледяной дворец со множеством залов и коридоров, — ответила О-ха. — Тысячи прозрачных сосулек украшали его бесчисленные шпили, купола и башни, и все они сверкали и искрились на солнце. Пол был устлан мягким, пушистым снежным ковром, а в самом центре дворца, через главную опочивальню, протекал стремительный холодный поток. Арка над входом была усеяна ледяными бриллиантами из сокровищницы Страны Вечной Зимы, и тайные переходы вели к вершинам всех гор, что только есть на земле. Тучи надежно скрывали дворец, и никто из живых существ не мог увидеть жилище гиганта и посягнуть на него. Гроф долго жил там в блаженном уединении, — продолжала лисица. — Зимы и лета сменяли друг друга, и новое поколение людей, пришедшее на землю, забыло о гиганте, но он был сделан не из плоти и крови, но лишь из людской веры, и, когда эта вера исчезла, Гроф бесследно растворился. Возможно, почувствовав, что люди вспоминают о нем все реже, он мог бы спуститься со своей вершины и напомнить о себе, но он предпочел скрыться в туманах, витающих над болотами, и растаять в забвении, его роскошный дворец погребен под снегом тысячи зим, но, когда люди вспоминают о гиганте, дух его вновь оживает и тогда на снегу можно увидеть его следы.

Камио довольно кивнул:

— Примерно то же самое случилось и с нашим гигантом, Агарфом.

С этими словами он уснул, и вскоре О-ха последовала его примеру.

Ей привиделся кошмар. Ей снилось, она, спотыкаясь, бредет по залитой светом пустоши. Внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Да, это решетки из металлических прутьев, о которых ей рассказывал Камио. Тогда она…

ГЛАВА 19

О-ха ощущала себя созревшим осенним плодом, исполненным соков. Мягкая теплота наполняла ее до краев. Она ни словом не заикнулась Камио о том, что беременна, но сейчас это было без слов видно и ему, и Хваткому. Лис, впрочем, молчал, ожидая, что О-ха заговорит о грядущих переменах первая. О-ха же терзало беспокойство — ей мерещились самые разные страхи, и она не хотела, чтобы кто-нибудь, даже отец, присутствовал при рождении детенышей. Если бы она могла сейчас скрыться, тайком родить лисят и вырастить их сама, она бы так и поступила. Потеря первых детенышей оставила неизгладимый след в душе лисицы, и теперь она не доверяла никому, не исключая Камио. Она бранила себя за необоснованную подозрительность, гнала ее прочь, но гнетущие опасения не отпускали ее.

Лисица с интересом наблюдала, как гуси готовятся к перелету в далекую северную страну, где проводят лето и выводят птенцов. Через несколько дней им предстояло отправиться в нелегкий путь. И вот они вперевалку прохаживались туда-сюда, перекликались, набираясь решимости перед долгим странствием, которое некоторым на них будет стоить жизни. «Зачем только они обрекают себя на подобные испытания?» — вновь недоумевала лисица. Вновь не находила поведению гусей разумных объяснений. Как видно, их гнал прочь неугомонный птичий дух. Спору нет, ее, О-ха, тоже порой охватывает неодолимое желание подняться в воздух и полететь навстречу закату. Но, увы, у нее нет двух необходимых вещей — смелости и крыльев, однако лапы-то у нее есть, и ничто не мешает ей стать лисицей-шалопуткой. Да, но… но тогда ей придется бросить родные места ради неведомых. Конечно, любопытно было бы повидать мир, но гусей манит в небо не любопытство, а что-то непонятное ей.

С наступлением весны О-ха поняла, что пришла пора оставить болота и вернуться в город. Скоро здесь будет полно охотников и рыбаков.

— Нам надо отсюда уходить, — сказала она Камио.

— Да, конечно, — ответил он и выжидательно взглянул на нее, но она отвернулась.

Она вдруг вспомнила об А-хо — о его страсти, о его безудержной нежности, о том, что он отдал жизнь ради ее спасения. Ей стало горько, что не А-хо отец ее будущих детенышей. Это было несправедливо — вообще-то лисы редко размышляют о справедливости, — но, когда О-ха думала о том, что ее погибший муж лишен даже права на бессмертие в потомстве, она не могла подобрать другого слова. Он умер, спасая детенышей, которых ему не суждено было увидеть. Вскоре все они отправились вслед за отцом, и род А-хо на земле оборвался.

После смерти А-хо лисица пыталась сочинить о нем песню, чтобы распевать ее на ветру. Долгое время все ее усилия оставались тщетными. Но здесь, на болотах, у нее сложились наконец рифмованные строчки. Сочинительство потребовало от О-ха невероятного душевного напряжения, и после каждой ночи, отданной поэтическому творчеству, она чувствовала себя совершенно измученной.

Наконец ее произведение было завершено. И вот однажды вечером, когда Камио отправился на охоту, а пес, который яростно цеплялся за жизнь и окреп на лисьих объедках, крепко спал, О-ха запела:

Ты пришел и ушел,

Как приходит весна.

Дивный запах исчез.

Я осталась одна.

И что осталось от тебя?

Лишь грусти странные цветы

В груди цветут здесь у меня.

В них словно оживаешь ты.

И в голове звенят

Неведомые песни,

Когда брожу в местах,

Где мы бродили вместе.

И если это только сновиденья,

Зачем их тени закрывают солнце

И эхо их

Сильней раскатов грома?

Она негромко завывала, устремив взгляд на луну, полная надежды, что погибший муж услышит ее из своего Дальнего Леса и обрадуется, узнав, что память о нем жива. О-ха знала: ветры, которые дуют на земле, залетают в Дальний Лес, и надеялась, что они принесут А-хо ее песню.

Хваткий пошевелился, и лисица догадалась, что он не спит. Надо было выбрать более уединенное место, с досадой подумала она. Эта песня не предназначалась для ушей того, кто способствовал гибели А-хо. Но пес, открыв глаза, заговорил о другом, словно и не слыхал ее пения.

— Вы скоро уйдете отсюда, — пробурчал он.

— Да.

— Теперь все мы можем вернуться в город без опаски. Люди наверняка выяснили, что никакого бешенства нет и не было. Что лис, о котором вы мне рассказывали, А-конкон или как его там, умер вовсе не от Белого Безумия.

— Надеюсь, что в городе все спокойно.

— Я тут набрался сил, — продолжал Хваткий. — Думаю, самое время мне вернуться на ферму. Меня ведь ждет работа.

— Конечно, возвращайся. Ты опять сможешь убивать лис, которые сунутся на ферму за цыплятами.

— Это мой долг — охранять ферму. Цыплята тоже хотят жить.

О-ха поняла, что пес ее предупреждает, и не стала ему перечить.

— Кто ж не хочет.

— Прошу тебя, никогда не показывайся на ферме, — выпалил Хваткий. — Если вы придете воровать цыплят, ты или твой муж, я не смогу выполнить свой долг.

Впервые лисица услышала от пса нечто похожее на благодарность. Он пообещал, что не набросится на нее при встрече, что, если тропа его пересечется с ее тропой или тропой Камио, он позволит лисам идти своим путем. О-ха была потрясена до глубины души, хотя и не подала виду. Слыханное ли дело, охотничья собака заключила с лисами перемирие!

Немного позднее, когда вернулся Камио, они вновь заговорили о возвращении в город — надо было подыскать для будущих детенышей более подходящее место, чем болото. Лисы решили отправиться в путь еще до рассвета.

На исходе ночи О-ха и Камио вплавь переправились через реку. Наступил час прилива, но при таком слабом течении опасность была невелика. Они добирались до железнодорожной насыпи и двинулись вдоль путей, пока не дошли до чужого, раскинувшегося между железной дорогой и городом. Фермы и окружавшие их поля не годились для того, чтобы устроить там нору, и в поисках пристанища лисы отправились в город.

На окраине уже появилась свалка — на пустыре валялось несколько дряхлых машин и прочий хлам. Устраиваясь в новых современных домах, обитатели города выбрасывали множество ненужных им более вещей. Так как город возник совсем недавно, в нем еще не было специальной мастерской, где старые и разбитые машины разбирают на детали, и их оставалось лишь свезти на пустырь. Свалка показалась лисам вполне безопасным местом, и они решили поселиться в одной из машин.

Они вместе тщательно пометили территорию. Приходилось считаться с тем, что они в живопырке, и ограничиться не слишком обширными владениями.

— Если, чего доброго, сюда часто наведываются люди, я подыщу нам местечко поспокойнее, — пообещал Камио.

— Замечательно, — рассеянно пробормотала О-ха. — Послушай, Камио, — внезапно добавила она, — у меня такое странное чувство… Словно прошлое вторгается в нашу жизнь… Это так тревожно… и непонятно…

Лис отвел взгляд в сторону:

— Не волнуйся попусту. Скажи лучше, когда должны появиться детеныши?

Впервые Камио упомянул вслух о предстоящих ей родах, и О-ха стало неловко, что ему пришлось заговорить об этом самому.

— Скоро.

— Ты знай, я тебя не подведу. Может, ты боишься, что я собираюсь задать деру, так это напрасно. Я очень рад, что придется заботиться о детенышах, и я привык серьезно относиться к своим обязанностям.

О-ха чуть не сгорела от стыда. Похоже, он видит ее насквозь. И при этом он так внимателен, так о ней беспокоится. Почему же она не испытывает к нему тех чувств, которые питала к А-хо?

Глупо мечтать о несбывшемся, когда жизнь предлагает тебе счастье. Ей хотелось быть к Камио справедливой и отдать ему всю ту любовь, которой он достоин, но какое-то необъяснимое чувство сдерживало ее и не позволяло открыть сердце новому мужу.

— Я… я вовсе не думала, что ты уйдешь, то есть…

— Да? Ну, как бы там ни было, ты можешь на меня положиться. Если ты считаешь, что я бродяга, которого носит по городам и лесам, знай, ты ошибаешься. Только смерть заставит меня покинуть тебя… и детенышей.

— Не говори так.

О-ха представила, как он валяется на дороге, раздавленный колесами машины, или, истекая кровью, висит на изгороди. Мысль о том, что и он может погибнуть, ужаснула ее. А ведь смерть подстерегает их, лис, на каждом шагу. Но она не желает об этом думать, она хочет забыть о смерти. Вдруг О-ха поняла, что боится не только за лисят, которых ей не вырастить в одиночку. Она боится за Камио, переживает за него. Теперь он от нее неотделим. Их связывают будущие детеныши, маленькие комочки, которые сейчас шевелятся внутри нее, наполняя ее душу трепетным предчувствием материнства. Она подошла к Камио и лизнула его в ухо, но это ласковое прикосновение заставило лиса вздрогнуть.

— Не надо говорить о смерти. Особенно сейчас, когда я ношу в себе жизнь, продолжение нашей с тобой жизни. Все будет хорошо, поверь. Просто у нас, лисиц, бывают странные фантазии, когда мы ожидаем детенышей. Все время прислушиваешься к тому, что творится внутри тебя, чувства взбудоражены, и, конечно, везде мерещатся страхи. Я так волнуюсь за детенышей, и мне кажется, отовсюду исходит опасность…

— Даже от меня? — Камио был удивлен и глубоко задет.

— Не знаю. Может, даже от тебя. Говорю же, сейчас я сама не своя. Душой моей управляет живот, и в голову лезут всякие глупости. Я знаю, ты заслуживаешь доверия, и хочу довериться тебе полностью. Меня к тебе влечет… и в то же время что-то мешает мне, и это сильнее меня. Ты мне нужен, поверь… Разве этого мало? Потерпи немного и увидишь — вскоре все наладится.

— Конечно, потерплю.

В голосе Камио слышались печальные нотки. И запах говорил о том, что он расстроен. О-ха явственно ощущала витавший вокруг лиса аромат душевной боли.

— Я чувствовал, между нами что-то не так. Какая-то натянутость. Но думал, все дело в том, что ты по-прежнему считаешь меня шалопутом. Помнишь, когда мы в первый раз встретились, ты вообразила…

— Ты не понял, — вздохнула О-ха. — Ничего удивительного. Я сама себя сейчас толком не понимаю. Ладно, ждать осталось недолго. Скоро и тело, и душа моя станут такими, как прежде. Тебе не о чем горевать. Знаешь, когда ты так грустно смотришь, мне хочется облизать всю твою морду.

О-ха чувствовала себя виноватой. Она понимала, что поступает эгоистично — упивается воспоминаниями, ведет себя с Камио так, словно он не отец ее детенышей, а чужак. Сейчас, в ожидании столь важного события, он имел полное право разделить все ее радости и тревоги.

— Камио? — окликнула она.

Лис прищурил глаза:

— Я вовсе не прочь, чтобы ты меня облизала. Но сейчас мне надо идти, добыть что-нибудь поесть. Никуда не выходи. Я вернусь до полуночи. — С этими словами он скрылся.

Оставшись одна, лисица продолжала досадовать на себя, но вскоре ей пришлось отвлечься от грустных размышлений. Явились какие-то люди, как видно владельцы свалки, и долго бродили между кучами ржавого железного хлама, перелаиваясь между собой. Машина, где обосновались лисы, находилась в самом центре железных завалов, так что О-ха, хоть и тревожилась, ощущала себя в относительной безопасности. Проходы между горами покореженного металла были так узки, что люди не смогли бы протиснуться к машине, даже если у них и возникло бы такое желание.

Некоторое время спустя вернулся Камио. Он принес мясные объедки и картонную коробку с остатками йогурта. О-ха понимала, как трудно было унести все это в зубах, и не поскупилась на похвалы.

— Эта молочная ерундовина как раз то, что тебе сейчас нужно, — довольно заметил Камио. — Тебе и детенышам.

Наступила пора Загуляя — днем и ночью он скрежетал среди обломков металла, завывал и насвистывал причудливые мелодии. Однажды ночью, когда Камио вернулся с промысла, О-ха запретила ему входить в машину-нору. Ожидая, когда свершится великое событие, лис прохаживался туда-сюда по тесному извилистому коридору. В ту ночь на небе светила полная луна, и Камио коротал время воображая, что видит загадочные тени, пересекающие матовый диск. Он прислушивался, как где-то за горами хлама шебуршат крысы, до которых ему сейчас не было дела, принюхивался к принесенному ветром запаху летучих мышей. Наконец он замурлыкал себе под нос какую-то песенку, но испугался, что помешает О-ха, и вернулся к прежнему созерцательному времяпрепровождению.

Лисята родились перед самым рассветом — четыре жалобно попискивающих комочка, слепых, глухих и беспомощных. Тельца у всех, кроме одного, были покрыты коротенькой черной шерсткой. Лисица тщательно облизала их, и они немедленно зарылись в ее теплый, пушистый мех. Камио, которому было наконец позволено войти в жилище, сидел в сторонке и с любопытством поглядывал на свое потомство. Возможно, он хотел как-то помочь О-ха, но она ни за что не допустила бы вмешательства в ее материнские дела. Камио оставалось лишь помалкивать. Лисица заметила и оценила его чуткость — любые слова вызвали бы у нее сейчас лишь раздражение. Позднее, когда лисята принялись сосать и внутри у О-ха все сладко замирало, Камио подошел поближе, внимательно осмотрел детенышей, а самого маленького ткнул носом. Лисица заворчала и оскалила зубы. Камио внял предостережению. Он спешно отошел назад и грустно заметил:

— Один совсем заморыш.

Действительно, самый маленький лисенок не прожил и дня. Камио взял его в зубы и отнес прочь от дома. Он выполнил над лисенком все погребальные обряды, расчертил землю ритуальными полосами, оставил метки, как учила его О-ха, и ушел, вверив мертвого детеныша лисьему духу.

Оставшиеся три лисенка выглядели крепкими и здоровыми, и первая их ночь прошла спокойна.

Теперь Камио большую часть времени проводил вне дома, добывая еду для О-ха. Всякий раз, прежде чем войти, он тихонько оповещал о своем приходе. От О-ха в те дни можно было ожидать любой грубости. Оставив ей еду, Камио торопливо выбирался из машины. О-ха была с ним резка и немногословна, но сейчас это было в порядке вещей и отнюдь не подвергало сомнению прочность их супружеских отношений. Камио знал: вскоре период, когда материнские инстинкты обострены до предела, останется позади и О-ха будет с ним мягче. Лисы-самцы обычно с пониманием относятся к своим подругам, они знают, что после родов нервы у них взвинчены, и как должное принимают холодность и невнимание.

Через несколько дней О-ха тем не менее ощутила, что Камио немного ревнует ее к детенышам, которым она отдает столько забот. Но тут она ничего не могла поделать. Его присутствие по-прежнему заставляло ее настораживаться, хотя разум подсказывал ей, что это глупо, однако Камио был терпелив и не пытался выяснять отношения, вероятно решив, что со временем все наладится само собой.

Лисята росли не по дням, а по часам. Двух недель от роду они начали видеть и слышать, хотя и плохо. Теперь их глазенки поблескивали на мордочках веселыми голубыми огоньками. Лисята беспрестанно повизгивали и скулили, а вскоре начали копошиться на дне машины, хотя слабые лапки еще плохо слушались их. О-ха постоянно приходилось вскакивать и ловить то одного, то другого лисенка, которому угрожало падение. Чем проворнее и сильнее они становились, тем труднее ей было с ними справляться. Наконец они сами начали вылезать из машины и резвиться на земле, не обращая никакого внимания на призывы О-ха. Теперь только голод заставлял их вернуться к матери.

Настала пора, и О-ха принялась обучать детенышей всему, что знала сама, — она вела с ними долгие беседы об истории лисиного племени, его верованиях и традициях, рассказывала об окрестных полях и дорогах, ручейках и источниках. Впрочем, местность в последнее время менялась на глазах, и каждый день Камио, вернувшись с промысла, сообщал ей о новых переменах. Лисят она назвала О-миц, А-кам и А-сак. Мех у А-кама был необычно темный, над правой бровью О-миц пролегала узенькая белая полоска, а А-сак, к великому удивлению родителей, оказался альбиносом — белоснежным, с красными глазами. О-ха и Камио слыхали об альбиносах, но, конечно, и думать не думали, что у них может появиться такой детеныш. Оба переживали — ведь сын их, издалека заметный всем врагам, обречен на существование, полное не только насмешек, но и опасностей.

— Зато зимой, на снегу, ему будет лучше всех, — постоянно твердил Камио, словно это пустяковое преимущество искупало все трудности, с которыми придется столкнуться белому лисенку.

Сначала малыши только пищали и хныкали, но вскоре начали повторять за родителями отдельные слова, а потом и целые фразы. О-миц все схватывала на лету, а А-сак оказался молчуном, и трудно было понять — то ли он туго соображает, то ли погружен в свои раздумья. Вечно он самым последним замечал, что на землю выполз вкусный червяк. Однажды, уставившись на тучу, что проплывала по небу, он заявил:

— Пес. Пес.

Камио, который сидел рядом, поднял голову, увидел взлохмаченную темную тучу и поправил сына:

— Нет, А-сак. Какой же это пес? Это туча. Скажи «туча».

Но лисенок упрямо тряхнул белой головенкой и настойчиво повторил:

— Пес. Пес.

Камио вновь взглянул на небо. В самом деде, и в очертаниях, и в движениях, и даже в хмуром выражении этой тучи было что-то собачье. Лис невольно вздрогнул.

— Знаешь, в какое-то мгновение я явственно увидал в небе собаку, — рассказывал он после О-ха. — Страшенную собаку — черную, лохматую, с острыми зубами, злобными глазами. С чего бы это?

— Может, это был собачий дух? — предположила лисица.

Камио покачал головой:

— Нет, вряд ли. Скорее это наш А-сак своим воображением превратил тучу в собаку.

— Не пори чушь, — перебила О-ха и перевела разговор на другое.

Мысль о том, что один из ее лисят обладает необъяснимыми, загадочными способностями, вовсе не радовала лисицу. Ей хотелось, чтобы ее дети были нормальными, обычными лисами, такими, как все.

В другой раз, во время засухи, которая тянулась уже несколько недель, А-сак пробормотал перед сном:

— Будет дождь, О-ха.

Озадаченная лисица вылезла из машины и взглянула в небо, голубевшее над грудами железного лома. Нигде не видать ни облачка. Она принюхалась, но ноздри ее наполнил лишь запах пыли и пересохшей земли. Никаких признаков дождя. И ветер стих.

— Глупости, — побормотала она. — Болтает, сам не зная что.

Однако ночью с неба обрушились потоки воды, между кучами хлама забурлили мутные ручейки. Ливень грохотал по металлу, в несколько минут все жестянки и банки, какие только были на свалке, доверху наполнились водой. Как же ее лисенку удалось почувствовать приближение дождя, недоумевала О-ха. Возможно, он наделен особо острой восприимчивостью и ему открыто то, что недоступно другим, менее чутким лисам, таким как она сама и Камио? Значит, его обоняние и слух развиты сильнее, чем у всех остальных? А вдруг он обладает какой-то темной силой, чудесной… или чудовищной? Лисица содрогнулась, отгоняя от себя подобные размышления. Так можно напридумывать всяких ужасов, решила она.

Лисята день ото дня увереннее двигались и бойчее болтали. Теперь О-ха и Камио разговаривали друг с другом куда больше, чем прежде. Между ними росло теплое чувство, и оба знали — их связывает не только боязнь одиночества и не только желание иметь рядом кого-то, на чью помощь и поддержку можно рассчитывать.

— Дети наши удались на славу, Камио, — как-то вечером заметила лисица.

Малыши возились на земле около машины. Они начали взрослеть, мордочки их вытягивались, круглые ушки заострялись, а тоненькие хвостики становились пушистыми и пышными.

— Да, — откликнулся Камио. — Жаль только, что они так быстро растут, правда?

О-ха покачала головой:

— Тут уж ничего не поделаешь. Такова жизнь. Я бы тоже хотела, чтобы они подольше оставались маленькими, но это невозможно.

Лисята тем временем подняли кутерьму.

— Вы двое, бегите! — командовала О-миц. — Я буду за вами охотиться, догоню, сцапаю и съем. Нет, нет, погодите, сперва я спрячусь вон за той штуковиной!

Минуту спустя раздался обиженный визг:

— Так нечестно! Ты подкрался сзади!

До родителей донесся рассудительный голос А-сака:

— Почему это нечестно, О-миц? На то и охота, чтобы подкрадываться! Ты что думаешь, добыча будет сидеть и ждать, пока ты ее поймаешь? Головой надо работать, поняла, дуреха? Ты должна угадать, что задумала добыча, и перехитрить ее!

— Какой он глупый, этот А-сак, да, А-кам?

— Не знаю, — пробурчал А-кам. — Я занят. Муху поймал.

— Где она, где? — всполошилась О-миц.

— Улетела. Я же раскрыл рот.

— И еще зовут меня глупым, — торжествовал А-сак. — Да вам вдвоем и улитку не поймать, не то что кролика. Ой, недоумки, смотрите лучше, как я…

Целыми днями они играли, ссорились, спорили, порой разрешая недоразумения при помощи зубов. Однажды, когда лисята возились, кувыркаясь и перепрыгивая друг через друга, А-кам угодил в какую-то дырку, которая оказалась трубой с загнутым концом. Только через несколько часов О-ха и Камио сообразили, как им перевернуть трубу и вытащить незадачливого лисенка. Тревога за жизнь детеныша — ведь не освободи они А-кама, он умер бы с голоду, — сблизила их еще больше. В тот день обоих посетила одна и та же мысль: смерть неотступно крадется за ними по пятам, точно так же, как они сами крадутся за своей добычей. В другой раз их заставил поволноваться А-сак — он пропал на целый день. После долгих поисков родители обнаружили беглеца за пределами свалки, в обществе матерого шалопута.

А-сак проснулся поздним утром. Хотя солнце светило вовсю, его родители, брат и сестра крепко спали. Лисенок вылез из машины и отправился на поиски воды.

После того как он утолил телесную жажду, им овладела жажда странствий и открытий, и, попетляв в узких проходах между ржавых обломков, он оказался на краю свалки. А-сак сидел и моргал, потрясенный великолепием мира, как вдруг увидел чужака — крупного лиса.

Незнакомец не отличался упитанностью, но был мускулист и, несомненно, силен, его сухой, жесткий мех, казалось, выгорел на солнце и распространял запах дыма. Глубоко посаженные глаза так и рыскали вокруг. Этот видит насквозь, подумал А-сак, пожалуй, заметит, как пчела крылом взмахнет. Лис неторопливо шествовал по тротуару, пощелкивая по бетонным плитам когтями. На спине его тут и там поблескивали залысины, словно ему частенько приходилось подлезать под проволочные изгороди, морду пересекал глубокий шрам, который лис нес гордо, как знак доблести.

Подойдя к А-саку, незнакомец остановился.

— Эй, малый, что вылупился? — рявкнул он. — Дырку хочешь просмотреть в А-горке?

Грозный окрик нагнал на лисенка страху.

— И… и… извините.

— Что?

— Я… я просто смотрел на ваш шрам.

Лис вперил в А-сака недобрый взгляд:

— Этот шрам получен в честном бою.

— Я так и подумал, — пробормотал А-сак.

«Если кого и стоит бояться, так не этого грубияна, а того, кто наградил его шрамом», — пришло на ум лисенку.

— А вы шалопут, да? — добавил он, вспомнив родительские уроки.

— Может быть. Очень даже может быть. А что ты имеешь против нас, странников? И с чего ты взял, что я шалопут, а? Я что, грязный или, может, у меня потрепанный вид? Что язык проглотил, отвечай!

— Нет, что вы. Просто я заметил, когти у вас круглые. На концах они сточены сильнее, чем у моих родителей. Вот я и решил, что вам приходится много ходить. А много ходят только лисы… путешественники.

Шалопут с интересом взглянул на собственные лапы:

— Ишь ты, хоть и белый, умен не по годам! А где они, твои родители? Ты еще слишком мал, чтобы жить самостоятельно. Что ты здесь делаешь? Потерялся? Или, может, родители выгнали тебя за то, что ты уродился белым?

Говоря это, лис тревожно озирался по сторонам, словно проверяя, не следит ли кто за ним.

— Нет, ничего подобного, — поспешно возразил А-сак. — Я вовсе не потерялся. Я живу здесь, совсем рядом, на свалке. Отец у меня здоровенный лис, сильный-пресильный. — И лисенок раздулся от гордости. — Он души во мне не чает, — продолжал он хвастать. — И знаете, однажды он победил А-магира, а тот тоже очень сильный и…

Шалопут понимающе кивнул:

— Предупреждаешь, что с твоим отцом лучше не связываться? Не волнуйся, я не краду мелкоту вроде тебя. — И лис растянулся на тротуаре рядом с А-саком. — Просто любопытно с тобой поболтать. Забавный ты малый. И соображаешь неплохо, и на язык остер. Сразу видно, далеко пойдешь. Хочешь, расскажу тебе про одну необыкновенную лисицу? Она живет на болотах, далеко отсюда.

— Зачем? — недоверчиво спросил А-сак.

— Зачем-зачем, — передразнил бродячий лис. — Затем, что тебе стоит о ней узнать. И запомни, никогда не следует перебивать тех, кто умнее и старше тебя. Я обошел весь мир и такого навидался, что тебе и не снилось. Если начну рассказывать, у тебя глаза на лоб полезут. А уши станут длинными, как у зайца. Да, и пронзительный запах смерти ударит прямо в твою сопелку. Слушай же…

И шалопут поведал изумленному лисенку о лисице-вещунье по имени О-толтол, которая удалилась от шумного суетного мира и жила в уединении, окруженная лишь учениками. Лисица эта, наделенная неведомой могущественной силой, поселилась в древнем кургане посреди непроходимых топей. Никто не может сравниться мудростью с этой пророчицей, в глазах которой полыхает священный огонь. Многие годы она живет отшельницей, сообщил А-горк, ибо общение с заурядными лисами осквернит чистоту дарованного ей знания.

— Но тебя, малый, она наверняка допустила бы к себе, — заявил шалопут. — Я сразу смекнул — ты не чета обыкновенным лисам. Не сомневаюсь, О-толтол даже сделала бы тебя своим учеником. Да уж, можешь мне поверить. Если, конечно, ты сам захочешь удостоиться подобной чести. По-моему, твои способности не должны пропасть зря.

Глубоко посаженные острые глаза и размеренный голос шалопута словно гипнотизировали лисенка.

Рассказав про О-толтол, шалопут перешел к притчам и чудесным историям. Завороженный А-сак слушал затаив дыхание и про себя негодовал на родителей, которые не удосужились открыть ему, что в мире столько удивительного и необычного. Правда, Камио рассказывал ему о Стране Львов, о слонах и тиграх, но эти диковинные края так далеко. А чудеса, про которые говорил странствующий лис, случались здесь, совсем рядом.

К исходу дня шалопут окончательно пленил А-сака.

— Ну, — произнес бродячий лис, вставая и потягиваясь, — идешь со мной?

— Но куда?

— Как куда? В гости к лисице-вещунье.

В этот момент из-за груды хлама выскочила О-ха. Она бросила на чужака свирепый взгляд и оскалилась. Вслед за ней показался Камио. В ту же секунду незнакомца словно ветром сдуло. А-сак оглянулся, почуяв запах родителей, а когда он вновь повернул голову, шалопута по имени А-горк, лиса в потрепанной шубе, пропахшей сухими травами, и след простыл.

— А кто были твои родители? — спросила как-то у матери О-миц.

Маленькая шоколадно-коричневая лисичка уже начала линять, и на мордочке ее виднелись пятна ярко-рыжего меха.

— Родители? — переспросила О-ха. — Ну, они были достойными лисами и жили к северу от Леса Трех Ветров, знаешь, того, где сейчас люди устроили парк. А в пору моего детства все было иначе: нору нашу окружал свой и вся земля была в нашем распоряжении.

— Мне больше нравится город, — заметила О-миц. — Камио рассказывал мне об улицах, домах, мусорных бачках и всякой всячине.

Камио, который, лежа поодаль, прислушивался к разговору, вскинул голову.

— Им ведь придется жить в городе, по крайней мере поначалу, — принялся он оправдываться. — И я решил, прежде всего им стоит узнать о том, что их окружает, а не о том, что было когда-то.

— Да, разумеется, только… — хотела возразить О-ха, но О-миц перебила ее:

— О-ха, давай рассказывай о своих родителях!

— Ну, что тебе еще рассказать? Мать моя погибала под гусеницами трактора — он переехал ее, когда она спала в поле. Это вышло случайно, фермер не собирался ее убивать. Вскоре после этого отец куда-то ушел, и больше я его не видела. Все, больше рассказывать нечего.

— Что до моих родителей, — начал Камио, — то они были огромные…

— Ты ври, да не завирайся, — поспешила остудить его пыл О-ха.

Камио, казалось, смутился.

— То есть я хотел сказать — они были не особенно огромные лисы, — поправился он. — Да, они были не столь высоки, как дубы. Мех моей матери уступал в яркости закату, что полыхает на вечернем небе. Отец мой не наводил трепета на окрестных медведей и не перепрыгивал через горные ущелья и реки, грохочущие по камням…

Тут О-ха, которая раскусила его хитрость, предостерегающе кашлянула, и Камио осекся.

— В общем, мех на их спинах серебрился, как у меня и как, вполне возможно, будет серебриться у вас, дети мои.

— А почему у О-ха нет серебристых шерстинок? — поинтересовался А-кам.

— У нее они есть, только разглядеть их труднее. Ведь мех ее намного светлее, чем мой. Вот отец мой был черным лисом, и серебристые шерстинки в его шубе так и сверкали.

— Камио! — с укором воскликнула О-ха. — Разве бывают черные лисы?

— Да, бывают! — возмутился Камио. — Мать моя была рыжей лисицей, а отец — самым настоящим черным лисом. И это чистая правда. Поэтому мех у меня такой темный. Беда с вами, лисицами-сидухами, дальше своей норы ничего не видите и не знаете. Да будет тебе известно, на свете есть разные лисы: лисы с огромными вислыми ушами, арктические лисы — белые как снег, вроде нашего А-сака, хотя он и не арктический лис. А еще есть пустынные лисы, ну и всякие… Только, врать не буду, из всех мы самые лучшие.

— Правда? — насмешливо спросила О-ха, которая в глубине души была потрясена познаниями мужа.

— Конечно правда, — ответил Камио, то ли не уловив насмешки, то ли решив пропустить ее мимо ушей. — А кое-где на свете, если хотите знать, еще сохранились волки. У меня на родине, например. Людям не удалось уничтожить их полностью.

— И ты хочешь сказать, что сам видел волков?

— Ну не то чтобы видел, но разговоров о них ходило много. Но я, разумеется, и сам видел волков — в зоопарке, — торжествующе заключил лис, и О-ха пришлось проглотить свое очередное ироническое замечание.

— А что такое «зоопарк»? — полюбопытствовал А-кам, одновременно пытаясь схватить зубами хвостик О-миц.

— Место, где люди запирают зверей в клетках и держат их там, пока те не умрут. — При одном воспоминании Камио содрогнулся.

Ночью, когда лисята уснули, О-ха теснее прижалась к Камио и прошептала:

— Как хорошо.

— Что хорошо?

— Нам хорошо. Мне хорошо с тобой.

Незаметно для лисицы в ней что-то изменилось: не то чтобы образ А-хо потускнел в ее воспоминаниях, но он отступил в невозвратное прошлое. Теперь она была рада, что рядом с ней Камио, что именно он — отец ее детенышей. Как она ошибалась, что не доверяла ему! Он оказался прекрасным мужем и заботливым отцом. И теперь она сочла своим долгом сообщить ему об этом.

Камио выслушал в напряженном молчании, и О-ха решила сменить тему.

— Меня так тревожит А-сак, — заметила она. — Боюсь, когда он вырастет, его задразнят. Слишком он отличается от всех остальных лис.

Камио фыркнул, словно борясь с неловкостью.

— Нам незачем себя обманывать, О-ха, — наконец сказал он. — Сыну нашему в жизни придется туго. Белая шкура издалека видна врагам, да и свои, лисы, наверняка ему проходу не дадут. Ничего, поживем — увидим. Может, все и обойдется. А-сак не робкого десятка. Он хоть и мал, а уже видать, что с характером. Как знать, может, он обернет в свою пользу то, что он не такой, как все.

— Но каким образом?

— Пока не знаю. Но он не из тех, кто легко сдается. Есть в нем какая-то уверенность или, лучше сказать, твердость духа. В общем, я говорю, поживем — увидим.

Что-то в голосе мужа заставило О-ха насторожиться.

— По-моему, ты темнишь. Что ты хотел сказать?

— Ты только не расстраивайся, но знаешь, временами он здорово напоминает мне покойного А-конкона. Наш сын тоже смолоду обо всем задумывается и…

— Ох, нет, замолчи! — вскинулась О-ха. — Чтобы мой сын стал чокнутым философом! Я этого не допущу.

— Это не в твоих силах. И признай, у А-конкона было немало хорошего. Спору нет, порой он казался малость чокнутым, и зауми у него было много, но… Ладно, оставим этот разговор. Все образуется.

Они смолкли, но О-ха еще долго не могла уснуть. Она размышляла о своих детях, о том, как им помочь, уберечь от всех испытаний и опасностей, что готовит им жизнь. Как бы ей хотелось, чтобы они всегда оставались такими, как сейчас, — счастливыми и беззаботными, чтобы все горести и беды обошли их стороной.

Несбыточная мечта всех матерей.

Наступила пора, когда Ласкай теснил Оттепляя. Лисята к тому времени приобрели уже немало охотничьих навыков. Иногда они сами приносили домой добычу, как правило жуков и улиток, и ужасно гордились своими трофеями. К тому же они овладели наукой опустошения мусорных бачков и, проголодавшись, отправлялись на промысел в окрестности свалки.

Камио и О-ха чувствовали себя все более сплоченными и неразделимыми. О-ха теперь казалось невероятным, что когда-то рядом не было этого лиса, с его острым умом и мягкой речью, что во сне она не ощущала близости его теплого тела. Мысли ее часто возвращались к нему, благодарные мысли, проникнутые теплом и заботой. Больше всего она ценила в нем надежность и с удивлением вспоминала, что при первой встрече он показался ей ветреным и легкомысленным. Теперь она не сомневалась: что бы ни случилось — Камио встанет за нее и лисят горой. Он предан ей всем сердцем, и она может быть спокойна — он не станет бегать за другими лисицами, как это нередко делают лисы. Если на нее и детенышей будет надвигаться колонна тяжелых машин, Камио грудью преградит им путь. Если судьба разлучит их с Камио, остаток дней своих он проведет в поисках. Для того чтобы вновь обрести ее, О-ха, Камио преодолеет моря и горы. Если ее настигнет неизлечимый недуг, Камио не оставит ее до самой смерти.

До чего же ей повезло с мужьями, порой размышляла про себя О-ха, жизнь свела ее с двумя лисами, готовыми умереть за нее.

Что до детенышей, то из них лишь один А-кам не доставлял родителям беспокойства. Правда, особым умом лисенок не блистал, но разве это недостаток? Конечно, среди их племени есть хитроумные, изобретательные лисы, которые, что ни день, выдумывают новые уловки и увертки, но большинство прекрасно обходится знаниями и умениями, переданными по наследству. А родители уже научили А-кама, так же как и двух других лисят, всему, что знали сами.

Разумеется, А-кам тоже был далек от совершенства — порой он казался чересчур ленивым и флегматичным, порой забывал об осторожности, затевая безрассудные проделки. Но он был лишен странностей А-сака и упрямства О-миц. Из всех троих этот игривый, веселый лисенок обладал самым покладистым и добродушным характером. Если А-каму надоедало играть, гоняться за бабочками и выслеживать жуков, он растягивался на солнышке и блаженствовал, приветливо взирая на окружающий мир. У матери А-кам был любимчиком — она видела в нем родственную душу. Отец же считал его немного туповатым. Лисенок, вероятно, догадывался об этом и ужасно хотел произвести на отца впечатление. Он частенько под великим секретом сообщал брату и сестре, что кое-что задумал и скоро совершит такое… Тогда все лисы в округе заговорят о нем с восторгом, а Камио просто рот раскроет. Как-то раз эти хвастливые байки достигли ушей О-ха и заставили ее насторожиться. Однако, поразмыслив, она решила, что не стоит принимать всерьез детскую болтовню. И все же, подумала она, надо поговорить с Камио, пусть убедит сына, что и так уважает его и в бесшабашных выходках нет нужды.

Однажды на свалку забрел кот, здоровенный забияка, черный с белыми пятнами. Его потрепанная морда напоминала сплющенную консервную банку. Заметив чужака, А-кам решил — вот он, долгожданный случай стяжать славу. Лисенок недавно освоил новый охотничий прием, бег кругами, и теперь он вообразил, что сможет без опаски носиться вокруг старого жирного зверя, на вид такого неуклюжего и неповоротливого.

— Сейчас Камио узнает, что недаром меня учил, — заявил А-кам брату и сестре. — Этому проходимцу не поздоровится.

А-сак глубокомысленно покачал белой головой:

— Смотри, А-кам! По-моему, не поздоровится как раз тебе.

— Не суйся к этому коту, А-кам, — завизжала О-миц. — А-сак, останови его.

— Интересно — как? — возразил А-сак. — И что я, в конце концов, нанимался следить за братцем? Если хочет получить трепку, он ее получит. А то и с жизнью расстанется.

— Трепку! — возмутился А-кам. — Я! От этого старого прощелыги! Ну, сейчас увидите.

До этого момента он говорил о схватке с котом полушутя, но хвастовство завело его слишком далеко, и сейчас он понял — отступать некуда.

Лисенок направился прямиком к коту, который растянулся на земле, подставив спину солнечным лучам. Кот с закрытыми глазами почувствовал приближение неприятеля — нос его сморщился, усы пришли в движение. Теперь только, приблизившись к чужаку, А-кам разглядел его как следует и убедился, что предстоит бой с могучим соперником. Внутри у него все сжалось. Спиной он ощущал испуганный взгляд сестры и презрительный взгляд брата, и взгляды эти не давали ему повернуться и пуститься наутек.

Он остановился на безопасном расстоянии, так чтобы кот не смог достать его лапой, и заговорил:

— Послушай, кот. Ты жирная тварь, обрывок грязного меха, старый увалень. Вообще-то ты не стоишь и взгляда настоящего бойца, но я вызываю тебя на смертную битву.

Кот лениво приоткрыл один глаз. Видно, на своем веку он повидал немало смертных битв и они порядком ему опостылели, Кровь, текущая в жилах старого драчуна, пропиталась цинизмом.

— Pissenlit! — презрительно прошипело чудовище.

— Что ты сказал, подлый трус?

Лисенок был убежден, что коты не знают ни одного языка, кроме своего собственного, но, к великому ужасу, получил вполне вразумительный ответ.

— Я сказал, мой одуванчик, мой милый мохнатый комочек, — промурлыкал кот, — что от тебя мокрого места не останется, если я хорошенько прихлопну тебя лапой. Стоит мне дунуть как следует, и ты улетишь на край света, одуванчик мой пушистенький. Так что убирайся, пока я не набрал в легкие воздуха.

— Вы… вы понимаете…

А-кам с содроганием вспоминал все те презрительные слова и оскорбления, которыми минуту назад наградил кота. Чудовище, конечно, не оставит их безнаказанными.

— Я понимаю собачий кинит и говорю на нем. Удивлен? Неужели ты думал, что собаки и кошки, которые живут под одной крышей, никогда и словом не перемолвятся? Иди-ка прочь, пупсик, пока мамочка и папочка тебя не хватились. Если они сюда примчатся, мне придется встать, чтобы отделать их, а я так славно пригрелся на солнышке.

А-кам, сгорая от стыда, представил, каким он кажется со стороны. Маленький, слабый звереныш, пушистый, покрытый детским жирком, — ничего не скажешь, хорош доблестный боец.

— Хорошо, хорошо, я ухожу. Послушайте! — набравшись смелости, выпалил он. — Может, вас не затруднит повернуться и уйти отсюда. А то мои брат и сестра наблюдают за нами из-за угла, и…

— Мне-то что с того? — Кот зевнул, распахнув зияющую пасть с острыми зубами. — Никуда я не пойду.

— Ну… ладно, — уныло пробормотал А-кам.

Понурый лисенок уже собирался убраться восвояси, когда кот вдруг истошно возопил, так как умеют лишь представители горластого кошачьего племени:

— О нет, свирепый лис! Я не решусь вступить в бой с таким грозным врагом! Прошу, пощади меня. Клянусь, я не причиню вреда никому из твоих близких.

От неожиданности шерсть на загривке у А-кама встала дыбом.

— Ну, pissenlit, каково? — спросил кот, понизив голос. — Вернешься к своим героем-победителем. Давай проваливай, ты мне надоел.

А-кам не заставил себя упрашивать и важно прошествовал к О-миц и А-саку.

— Что ты ему сказал? — выдохнула потрясенная О-миц.

— Да ничего особенного. Всего-навсего посоветовал быть осторожнее и держаться подальше от нашей свалки, — небрежно бросил А-кам, сердце которого все еще колотилось где-то в горле.

А-сак кивнул.

— Ты был немногословен, — заметил он, бросив на брата пронзительный взгляд.

ГЛАВА 20

Как-то поутру Камио вылез из норы-машины, тщательно проделав все необходимые ритуалы. С тех пор как у них появились детеныши, О-ха с особым трепетом относилась к подобным вещам. Камио держался в стороне, когда она обучала лисят обрядам, освящающим еду и воду, сопровождающим процесс ограничения владений, магическим действам, сопутствующим смерти. Он никогда не позволял себе непочтительно отозваться о ритуалах и традициях, но бесконечные песнопения, пляски, заклинания и баллады неизбежно нагоняли на него скуку. Впрочем, в глубине души он поражался, что О-ха хранит в голове все эти премудрости, что она знает такую пропасть туманных и изысканных выражений, заменяющих, к примеру, слово, означающее… скажем так, оставление меток.

— Самое естественное дело, и нечего тут темнить, — бормотал он себе под нос, следуя новой лисьей тропой, проложенной через живопырку. Путь этот вел через сады семнадцати домов, задворки фабрики, три аллеи, по мосту, по крышам множества гаражей и заканчивался у самого входа в парк. — Эка невидаль. Когда тебе приспичит, самое время пометить свой участок. Нет, им надо поднимать тарарам из-за чепухи.

У ворот в парк лис остановился. За оградой копошились человечьи детеныши — со смехом и визгом они играли на площадке. Камио скользнул в заросли кустарника, что тянулись вдоль ограды, и, пользуясь ими как прикрытием, отправился вглубь, туда, где сохранился нетронутый островок леса. Камио решил кое-что разузнать. Надо было выяснить, жив ли барсук Гар. Когда они скрывались на болотах, О-ха часто вспоминала Гара добрым словом, и Камио хотелось порадовать ее хорошими известиями о старом приятеле. Конечно, могло оказаться, что полосатого ворчуна нет в живых, но в этом случае ничто не мешало Камио держать язык за зубами, во всяком случае до поры до времени.

Идеальная парочка, О-лан и А-лон, погибли, Камио знал это. В ту ночь, когда город захлестнул Неизбывный Страх, обоих настигли пули. Многие звери нашли тогда свой конец, хотя не только не болели бешенством, но в большинстве своем вообще не были подвержены этому страшному недугу. А-магир тоже пропал — возможно, погиб, возможно, вновь отправился в дальнее странствие, как давно собирался. Вряд ли старому задире удалось спастись, подумал Камио. Взамен погибших в парке появились новые обитатели, и с некоторыми из них Камио уже довелось столкнуться.

Лис углубился в остатки некогда обширной чащи. Он внимательно принюхивался к звериным меткам и следам, стараясь избегать дорожек, проложенных людьми, наконец он добрался до лисьей норы. Жилище явно не пустовало — земля вокруг была помечена. Камио остановился у входа и крикнул:

— Есть здесь кто-нибудь?

Вскоре из норы высунулся нос. Владельцем его оказался лис.

— Что надо? — не слишком приветливо осведомился он.

Камио догадался, что в норе незнакомца поджидает подруга и во всех других лисах он, вероятно, видит соперников.

— Ты недавно здесь? — спросил Камио. — Когда ты здесь поселился?

— А тебе какое дело?

— Ты совершенно напрасно грубишь. На мой счет тебе волноваться нечего. У меня есть своя подруга, и чужими я не интересуюсь. Я разыскиваю сейчас барсука. Такого здоровенного старого брюзгу по имени Гар. Ты, случаем, не знаешь, жив ли он?

Лис вылез из норы; теперь он смотрел несколько приветливее.

— Барсуков здесь полно, только по именам я их не знаю. К югу отсюда, в зарослях терновника, есть целый барсучий городок, Ты понимаешь их язык, мустелит?[2]

— Мусте… Нет, не понимаю. Да, об этом я не подумал… Тот барсук, о котором я спрашивал, говорил на кините. Я-то больше ни по-каковски ни бельмеса. Мне и в голову не приходило…

— Хочешь, провожу тебя? Сам-то я некоторое время жил с барсуками и понимаю их язык.

Лис, столь враждебно встретивший Камио, теперь набивался к нему в закадычные друзья. Камио, однако, поблагодарил его за любезность и сказал, что боится отнять у нового знакомого чересчур много времени. Но лис не отставал. Он сообщил, что срочных дел у него сейчас нет и что зовут его А-райт.

— Камио, — счел необходимым представиться гость.

— Чудное имя. И выговор у тебя какой-то странный. Верно, ты с севера? Знавал я одного шалопута, который пришел из Страны высоких гор. У него тоже был странный выговор, вроде твоего. И он вечно твердил о вереске и соснах.

— Я не знаю, откуда я родом. То есть я помню свою страну, но не представляю, где она. Одно могу сказать точно — у меня на родине никакого вереска не было.

— Значит, ты не из Страны Высоких Гор, — заключил А-райт. — Того шалопута послушать — у них везде вереск да вереск. Похоже, он у тамошних жителей из ушей растет. А сюда когда перебрался, тоже недавно? — продолжал он. — В пору Завывая здесь ужас что творилось. Люди совсем ума лишились, едва всех нас не уничтожили. Да, настоящее побоище, иначе не назовешь. Убивали все живое, только воробьев не трогали, а, клянусь Большим Лесом, этих тварей на свете и так предостаточно. И проку от них мало — поймаешь воробья, так на один зубок не хватит, комок перьев, и ничего больше. Зато уж гомону от них! Голова трещит. Ты бы слышал, какой шум они поднимают здесь по утрам. На рассвете соберутся стаей и давай чирикать. Никакого сладу с ними нет. По-моему, даже скворцы лучше, ей-ей, куда лучше. Как раз перед твоим приходом я говорил О-ройт…

По дороге лис успел утомить Камио своей неумолчной болтовней, и тот клял себя последними словами за то, что не сумел отвязаться от этого говоруна. Когда они добрались до барсучьего городка, у Камио буквально уши завяли от всей той чепухи, которую ему пришлось выслушать.

А-райт, подражая барсукам, возвестил о своем прибытии хриплым утробным голосом и юркнул в лаз. Пропадал он долго, а вернувшись, сообщил, что старый барсук, по описанию напоминающий знакомого Камио, живет в одиночестве, в собственной норе. А-райт вызвался сопроводить туда нового друга.

— Нет, нет, — тщетно сопротивлялся Камио. — Ты только покажи мне, в какой это стороне, и я сам его найду. Я и так доставил тебе много хлопот.

— Да какие там хлопоты, — фыркнул А-райт. — Представляешь, хотя я неважно говорю на мустелите, мне вполне удалось объясниться с теми, внизу. Всегда можно обойтись парой слов, а если этого мало, пускаешь в ход знаки, и всем все понятно. Общительность, вот что главное. Сам-то я на редкость общительный. Со всяким могу найти общий язык, и с этими барсуками говорил бы хоть весь день напролет, если бы только… Знаешь, мы, лисы, при случае неплохо уживаемся с барсуками, но все же эти полосатые грубияны совсем на нас не похожи. Не умеют себя вести, эта их глупая привычка теснить тебя к выходу… приходится делать вид, что ничего не замечаешь… Да, забавный они народ… и, конечно, болтуны страшные, но тут уж ничего не поделаешь. Лично я полагаю…

Не повезло сегодня барсукам, с сочувствием подумал Камио. Странно еще, как они не разорвали этого зануду на куски и не закусили им на завтрак.

Когда они добрались до барсучьей норы, Камио решил, что настал момент распрощаться с новым приятелем. Тот, однако, никак не желал понимать, что Камио надо наедине поговорить с Гаром. Когда Камио сказал ему об этом напрямик, А-райт обиженно надулся, но в конце концов многословно пожелал Камио всего наилучшего. На это ушло не меньше времени, чем на поиски жилища Гара. Когда А-райт скрылся в чаще, Камио испустил вздох облегчения, встряхнулся, сунул морду в лаз и окликнул:

— Здесь живет Гар?

Ответа не последовало.

— Я ищу барсука по имени Гар, — опять закричал Камио. — Не он ли хозяин этой норы?

Внезапно где-то за спиной лиса раздалось шуршание и хриплый голос пробурчал:

— Ха, лис. Сюда. Я здесь.

Камио высунул голову из норы, повернулся и увидел, что в стороне, под ясенем, стоит крупный седой барсук. Он угрюмо посматривал на своего гостя. Лис приблизился к нему:

— Так это ты Гар? Да, теперь я тебя узнаю. Ведь однажды мы с тобой встречались. Помнишь, когда О-ха жила у вас в городке.

Барсук удивленно приподнял бровь:

— О-ха? Та славная лисичка. Так ты с ней знаком. А в мою нору зачем сунулся?

— Я муж О-ха. Меня зовут Камио.

Во взгляде барсука зажглись живые искорки.

— Она жива?

Камио кивнул:

— Жива и здорова. У нас есть детеныши, целых трое. Сейчас мы живем в живопырке.

— Хорошее дело, — пробурчал старый барсук. — Детеныши — это хорошо. Очень хорошо. Ну заходи, лис, гостем будешь. Поговорим о том о сем.

И Гар, неуклюже переваливаясь, направился к входу в свое жилище.

Камио последовал за хозяином, миновал длинный коридор и оказался в спальне. Оба устроились на подстилках из сухой травы, и Гар сделал лису знак говорить. Камио поведал все, что они с О-ха пережили с тех пор, как ушли из леса. Барсук, слушая, порой одобрительно кивал, порой, когда речь заходила о выпавших на долю лис опасностях и злоключениях, тихонько бормотал себе под нос. Когда Камио закончил свой рассказ, Гар задумчиво покачал огромной полосатой головой:

— Значит, у лисички все в порядке. Жизнь повернулась к ней светлой стороной. А этот пес, про которого ты говорил, Хваткий или как бишь его? — Барсук вновь тряхнул головой. — Как это собака ужилась с лисами, не представляю. В мире много загадок, очень много. Значит, в ту безумную ночь вы спаслись. Я тоже спасся, я один. Все другие барсуки, мои соседи, погибли.

— Мне так жаль, — вздохнул Камио. — Всему виной А-конкон, тот свихнувшийся лис.

— Когда мне рассказали, что он выкинул, я ужасно злился, но сейчас остыл. — Гар сморщил нос. — Я старый барсук, очень старый. В голове у меня все мешается. Мир расплывается перед глазами.

— Ты много повидал на своем веку, — вежливо заметил Камио. — Но как тебе удалось спастись? Ты тоже вовремя убежал из леса?

— О, это чудесная история. Невероятная история. Случись это с Гаром в молодости, наверняка у него ум зашел бы за разум и он возомнил бы себя избранным барсуком. В ту ужасную ночь…

Барсук, для пущего эффекта, сделал паузу и завозился, усаживаясь поудобнее. Камио заметил, что на задних его лапах жилы вспухли узлами.

— В ту ночь Гар отправился на охоту и брел по холодному снегу. Да, и вдруг выстрелы — банг! банг! банг! банг! Гар, сказал я себе, там, внизу, творится что-то недоброе. Потом вдруг человечий запах, отовсюду человечий запах. Люди поднимались на холм. Запах ружей. Человечий лай и запах страха. Ужас проник в мое сердце, и я замер недвижно, как камень, — продолжал барсук. — От страха я соображал хуже неразумного котенка. Если Гар затаится, люди пройдут мимо и ничего ему не сделают, говорил я себе. Потом я увидел на снегу свет. Фонари, много фонарей. Выстрелы раздавались еще и еще. Я понял: пришла моя погибель. Люди появились здесь не для забавы. Слишком много людей. Слишком много ружей. Слишком много страха. Я помчался к опушке леса, и вдруг… вдруг я увидел яркую звезду. Она плыла по небу и издавала вот такой звук. — В глотке у старого барсука тихонько зарокотало. — Она то зажигалась, то гасла… То зажигалась, то гасла… — Барсук, казалось, потерял нить рассказа, но спустя несколько мгновений спохватился: — Гар, сказал я себе, это неспроста. Это знак. Следуй за этой таинственной звездой, что мигает в ночи. Она укажет тебе путь. Наверняка ее послали тебе духи великих барсуков, Фрума и Геолка. И я смело двинулся вслед за звездой, хотя она повела меня вниз, на окраину города. В домах не было огней. Людей не видать. Посреди улицы я заметил лаз, ведущий под землю, в человечью нору. Железной крышки не было. Я спустился вниз, в длинный коридор. И пробыл там долго-долго. Звезда спасла Гару жизнь. Показала, где спрятаться. И люди не нашли его.

Гар еще долго рассказывал, как жил в канализационных трубах, которые там, в недостроенном квартале, еще не действовали. Пробыв там несколько дней, барсук решил, что пора выбираться наверх, а не то канализация заработает и он утонет или задохнется от вони. Однажды утром он высунул голову из люка, и вновь перед ним предстало чудесное видение. Вдоль улицы росли молодые деревца, тоненькие прутики. На холодном зимнем солнце они сверкали, точно были сделаны из чистого серебра.

— Ты не видал подобного дива, верь моему слову, — таинственно прошептал Гар. — Кора их так блестела, что слепила глаза. Сперва я подумал, они целиком отлиты из металла. Гар, вот тебе еще одно знамение, сказал я себе. Уноси отсюда лапы, как велят тебе Фрума и Геолка.

Пока барсук рассказывал, им то и дело овладевала дрема, и Камио приходилось покашливать или шевелиться, чтобы напомнить хозяину о своем присутствии.

— Ну а сам-то ты как? — спросил Гар, завершив свое повествование. — Доволен жизнью?

— Я? Вполне. У меня все в порядке.

— Ты ведь не из наших краев. Говоришь не так, как здешние. А, я вспомнил. Ты из далекой страны. Верно?

— Верно. Там, на родине, люди поймали меня и отправили сюда. Не знаю уж, как я очутился в этой стране, — меня напичкали какой-то гадостью, и я спал без просыпу. Раньше, до зоопарка, я жил в предместье, где дома невысокие, а широкие улицы обсажены деревьями. Когда я был детенышем, считал, что мир невелик и, если постараться, за один день его можно обежать целиком.

— Да, в молодости всем нам не хватает разума… разума и знаний. Но теперь мир меняется на глазах, Камио. За всем и не уследишь. И мы должны с этим смириться. Может, ты думаешь, тебя занесло в удивительную страну, где все наперекосяк? Но мне, Гару, тоже все здесь в диковинку, хотя я родился в этих краях. Теперь их не узнать.

Камио попрощался с барсуком и выскользнул из норы, хозяин погрузился в сон прежде, чем гость его оказался наверху. Старый барсук здорово одряхлел, и, судя по всему, ему недолго осталось жить, решил Камио. Громадное туловище Гара, казалось, стало тяжелым для своего обладателя, а во взгляде слезящихся глаз появилось что-то потустороннее. Что ж, размышлял лис, барсуку нечего пенять на судьбу: он прожил долгую жизнь, видел много лет и зим и, наверное, расстанется с миром без особого сожаления.

Вернувшись домой, Камио чуть было не столкнулся с людьми — двумя рабочими, которые возились среди куч железного хлама. Этим рабочим уже случалось заметить лиса. Стоило им увидеть мелькнувший за ржавыми обломками рыжий хвост, они оживлялись и принимались лаять и размахивать руками. Но все же у Камио были основания надеяться, что дикие звери не слишком их интересуют. Пронзительный визг детенышей наверняка доносился до рабочих, но то ли он не возбуждал у них особого любопытства, то ли им просто было лень отправиться на поиски. Так или иначе, они не предприняли никаких попыток узнать, кто же поселился у них на свалке, среди старых машин. За свою жизнь Камио успел выяснить, что большинство людей ничего не имеет против лис и отнюдь не считает их соседство неприятным. Заметив, что лисы устроили в их владениях нору и вывели детенышей, люди ничуть не сердились, напротив, они, похоже, даже гордились оказанной им честью. Камио пришел к выводу, что, пока лисы держатся скромно и не досаждают людям, обитатели города вполне мирятся с их присутствием. Более того, когда к ним приходят гости, они указывают на лис с довольным видом и, наверное, говорят при этом: «Посмотрите, какая занятная семейка поселилась у нас в саду». Сельские жители — совсем другое дело, они видят в лисах заклятых врагов, и, надо признать, виной тому не только застарелое предубеждение — ведь соплеменники Камио и впрямь не прочь поживиться домашней птицей.

Не замеченный людьми, лис скользнул в узкий проход, добрался до своей норы-машины и скрупулезно проделал все обряды, предшествующие входу в жилище. О-ха поднялась ему навстречу. Вид у нее был утомленный. Лисята, без сомнения, не дали матери ни минуты покоя. Роскошный хвост О-ха находился в плачевном состоянии — детеныши, играя, ощутимо его потрепали.

— Ты слишком балуешь этих сорванцов, — заметил Камио, бросив ласковый взгляд на спящих лисят, свернувшихся в один рыжий клубок.

— Может быть, — согласилась О-ха. — Трудно отказать им в чем-то. У меня целый день маковой росинки во рту не было. У нас поблизости ничего не припрятано?

— А то как же. Под старым котлом есть кое-что. Погоди, сейчас принесу.

Камио опять вылез из машины и вскоре вернулся с пакетом чипсов, который несколько дней назад подобрал на тротуаре. О-ха с жадностью накинулась на еду.

— Где тебя весь день носило? — спросила она, покончив с чипсами.

— А! Я был в гостях. Узнал, что в парке Трех Ветров живет твой старый приятель, и решил его навестить.

— Какой такой приятель?

— Гар, барсук, кто ж еще.

Глаза О-ха засияли радостью.

— Гар? Он жив? Спасся во время Неизбывного Страха?

— Ему явилось знамение, — сообщил Камио. — Покровители Гара, духи великих барсуков, послали ему путеводную звезду, а потом, когда опасность миновала, известили его об этом, посеребрив деревья на улице. Славный он старикан, правда? Я даже не ожидал, что он окажется таким добродушным.

— Значит, ты застал его в добром расположении духа. Тебе повезло. Это с ним не часто бывает.

— Ну, так или иначе, он был счастлив узнать, что ты жива и здорова. Я, скажу честно, даже малость взревновал. Хорошо еще, я так неколебимо уверен в тебе и в твоей безграничной привязанности. Уж какие он расточал тебе хвалы, тут любой муж насторожился бы. Послушать его, без тебя и солнце утром не встанет. Похоже, он души в тебе не чает.

О-ха явно была польщена.

— Да, мы с ним неплохо ладили, некоторые звери любят, когда в них нуждаются. А мне тогда очень нужен был кто-то, с кем я могла поговорить, поделиться своими горестями. Мне тогда приходилось не сладко. А Гар, он такой сильный и надежный.

— Это верно, силы ему не занимать. И характера тоже. Сразу видно, привык распоряжаться. Как прикрикнет на меня! Ты, говорит, смотри у меня, береги О-ха как зеницу ока. А не то я с тобой разберусь. Представляешь, когда я с ним разговаривал, у меня даже голос дрожал. Не от страха, конечно, а от уважения. Сама знаешь, такое со мной случается не часто.

Опустив голову на лапы, лисица погрузилась в свои мысли и воспоминания.

— А какие знамения видел Гар? — спросила она несколько минут спустя. — Ему правда явились чудесные видения? Или он шутил?

Камио пришло на ум, что от О-ха слышать такое довольно странно. Ведь сама она не только верит в существование лисьих духов, но даже утверждает, что один из них предстал пред ней и отвел к телу погибшего мужа. Но возможно, лисьи духи для нее — реальность, а не видения.

— Меньше всего он походил на шутника. По-моему, он говорил правду. То есть верил, что говорит правду. Хотя на самом деле…

— Что?

— Насчет путеводной звезды, плывущей по небу, я ничего тебе не могу объяснить. А что до серебряных деревьев, скажу точно — это всего-навсего белые березы.

Лисица резко вздернула голову:

— Но ты не сказал этого Гару?

— Нет, конечно. Зачем разбивать фантазии? Он ведь никогда раньше не видел берез?

— Не знаю. Наверное, нет. Здесь не было берез до того, как построили город. Я сама впервые увидела березы, когда мы с тобой переселились в живопырку. В Лесу Трех Ветров издавна росли дубы, вязы, дикие сливы, буки. А берез не было. Ты прав, когда их освещает солнце, они…

— Они, как сказал Гар, так сверкают, что слепят глаза.

— Славный старый Гар, — сквозь дрему пробормотала лисица. — Надо бы мне сходить в лес, повидаться с ним. Попозже, когда наши лисята подрастут… — И она уснула.

Ей снился сон. Она бредет по залитой светом пустоши, внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Это железные решетки, как в зоопарке, о котором ей рассказывал Камио. Она знает, за ней гонятся, но снег не дает ей бежать, она проваливается в него по брюхо. И вдруг тень…

Часть пятая

Кошмар на улицах

ГЛАВА 21

К тому времени, как прилетел Ласкай, лисята очень выросли. Если поблизости не было людей, они покидали свалку и резвились на улице, играя и сражаясь друг с другом. Они наловчились выслеживать пауков и хватать их лапами. Подпрыгнув, они ловили ртами бабочек. Исподтишка подкрадывались и набрасывались друг на друга, совершенствуясь в охотничьих навыках. Утомившись, они не спешили вернуться в родную нору-машину, под бок к родителям. Каждый находил для себя в грудах хлама укромное местечко и спал там. Теперь лисята добывали себе пропитание самостоятельно, роясь в мусорных бачках ближайших домов. Порой им приходилось убегать от собак и людей, но это было необходимой наукой. О-ха, как бы ей того ни хотелось, больше не могла ограждать свое потомство от всех опасностей и тревог — для лисят наступила пора жить собственным умом, следовать собственным инстинктам. И хотя они все еще оставались рядом с родителями, час разлуки неотвратимо приближался.

Разумеется, О-ха и Камио по-прежнему неустанно пеклись о здоровье и благоденствии своих детей и часто беседовали с ними, стараясь помочь советами и разъяснениями.

Однажды О-миц заявила, что впредь будет обходиться без первой буквы О в своем имени.

— Зваться О-миц так старомодно, — объяснила лисичка своей ошарашенной матери. — По-моему, просто Миц куда лучше. Мне так больше подходит. Вообще, эти буквы А и О — ужасная глупость. Словно без них не ясно, кто лис, а кто лисица. Спроси у молодых. Тебе каждый скажет, что не видит смысла в подобной ерунде.

О-ха не замедлила осведомиться у сыновей, каково их мнение на этот счет.

А-кам ответил, что у него нет никакого мнения и что лично он вполне доволен своим именем.

— Я не собираюсь ничего менять, — успокоил он мать. — Ох уж эта О-миц! Вечно она дурит.

А-сак, альбинос, сообщил, что подумывает, не прибавить ли, в соответствии с давней лисьей традицией, повторный слог к своему имени.

— Если я стану лисом-философом, меня должны звать А-саксак, — сказал он. — Но я еще ничего не решил. Жду знамения. А прождать его можно всю жизнь.

Что же касается решения сестры, то А-сак лишь вздохнул, узнав о нем:

— Глупая лисица. Голова забита чушью. Жаль мне ее, право, жаль. Но ничего, подождем, пока она встретит лиса, дурачка себе под стать. Тогда и увидим, захочет ли она оставаться просто Миц.

Миц в свою очередь не дала спуску обоим братьям.

— Вот парочка тупиц! — возмутилась она. — А-кам до того обленился, что не может мозгами пошевелить. Пень, да и только! А про этого беднягу А-сака и говорить нечего. Совсем свихнулся — вообразил себя избранником судьбы, а сам не видит ничего дальше собственного белого носа.

День ото дня характер каждого лисенка выявлялся все определеннее. Возможно, все трое росли не совсем такими, какими желала бы их видеть О-ха. Как и все матери на свете, лисица недоумевала, поняв, что дети ее выбирают для себя собственный путь, а не тот, о котором мечтали для них родители.

О-ха вовсе не хотелось, чтобы дети походили на нее как две капли воды, но в мечтах каждый из возлюбленных чад представлялся ей блистательным средоточием всех мыслимых и немыслимых лисьих совершенств. Что до Камио, он был вполне доволен своими отпрысками и лишь приветствовал любое проявление своеобычности со стороны лисят. Сразу видно, сокрушенно думала О-ха, что муж ее прибыл издалека и у него довольно странные представления о роли, уготованной лисьему племени в судьбах мира. Некоторые черты и свойства, которые она принимала в муже, вовсе не стоило передавать детенышам. Камио подчас проявлял излишнее свободомыслие, вел себя чересчур непосредственно, пренебрегая правилами этикета. О-ха понимала: то, что она любит в нем, в муже любой другой лисицы она безоговорочно осудила бы. Да, порой приходило ей на ум, не будь она сама столь приверженна традициям, не сдерживай она постоянно Камио, он, пожалуй, натворил бы бед и вызвал бы неодобрение лисьего общества. Пусть уж лучше дети пойдут в нее. Пусть они чтят обычаи и законы своего племени.

О-ха всей душой желала внушить лисятам, что они должны держаться подальше от усадьбы на окраине города. Она так часто и так настойчиво твердила им об этом, что, как это нередко случается, достигла обратного результата. Запугивания матери разожгли любопытство лисят, и двое из них решили воочию увидеть, что за невыразимый ужас скрывается за кирпичной стеной, окружающей дом и сад.

На исходе лета в сухих, поблекших травах полно насекомых — беспрестанно жужжа и треща крылышками, они свершают головокружительные прыжки и перелеты с листка на листок, со стебля на стебель. За ними терпеливо наблюдают жабы; выждав момент, когда добыча приблизится к ним, они хватают ее своими длинными узкими языками. Ужи, вдоволь понежившись на солнышке, уползают в луга искать гнезда полевых мышей, владельцы которых при виде смертного врага замирают, не в силах двинуться; жуки, сложив сверкающие крылья, отливающие золотом и медью, устраиваются в засаде, заметив неосторожную гусеницу, вихрем налетают на нее и разрывают на куски. В крошечном мирке у самой земли кипит жизнь, жестокая, неумолимая, полная страстей. Ежедневно миллионы обитателей этого мирка находят свою погибель или одерживают победу в борьбе за существование.

Век здешних жителей короток, как мгновение. Стоит круглой личинке с удобствами устроиться в стволе дерева, как зеленый дятел, отчаянно размахивая головой, принимается долбить кору, и вскоре в убежище злополучной личинки просовывается гибкий зазубренный язык, который дятел способен вытянуть так, что он становится в четыре раза длиннее его клюва.

Миц и А-кам приблизились к ограде усадьбы. Меж асфальтированным шоссе и красной кирпичной стеной зеленела полоска некошеной травы и тянулся ряд деревьев. Лисята спрятались в траве, так чтобы люди, проносившиеся мимо в машинах, не заметили их, и принялись осматриваться. Вся стена была увита плющом. Цепляясь за него, лисята вскарабкались наверх. Оказавшись на стене, они, ловко балансируя, направились по краю ограды вдоль сада, принюхиваясь и прислушиваясь. У обоих душа уходила в пятки, но все же они время от времени бросали быстрые взгляды вниз, высматривая, не покажется ли там исполинский пес. Однако чудовища, которым в детстве пугала их мать и о котором она так часто предупреждала их, когда они стали старше, было не видать.

— Наверняка никакой такой собаки и на свете нет, — храбро заметил А-кам. — Все это выдумки О-ха. Не понимаю, почему она не хочет, чтобы мы сюда ходили.

— Нет, — покачала головой юная лисичка. — Камио тоже говорил про этого жуткого пса. Да и вообще, ты что, О-ха не знаешь? Она врать не будет.

— Ну хорошо, где оно тогда, это хваленое страшилище? Может, спрыгнем вниз и осмотрим все хорошенько? Вон в том пруду наверняка полно вкуснющих лягушек.

Лисичка наставила нос по ветру и навострила уши, но не уловила никаких тревожных предостережений. Правда, Ласкай изменил направление, и Миц никак не могла понять, приносит ли он ей запахи сада или, наоборот, относит их прочь от стены. Полагаться на зрение не в лисьих правилах, но своему острому слуху Миц вполне могла доверять. Из сада доносилось множество звуков, но ни один из них не говорил о близости собаки.

— Нет, спрыгивать не будем, — все же возразила лисичка. — Нечего нам туда соваться.

Она еще не договорила, а ее бесшабашный братец уже перепрыгнул на ветку дерева, росшего у самой ограды, по ней дополз до ствола и, перебираясь с сука на сук, спустился почти до самой земли.

— Видишь! — крикнул он, обернувшись к сестре. — Я же тебе говорил, ничего страшного! А ты трусиха!

Вдруг что-то вихрем вылетело из-за деревьев, перед глазами Миц мелькнуло коричневое пятно, и в то же мгновение в ноздри лисички ударил резкий собачий запах.

— А-кам! — взвизгнула она.

А-кам уже понял, что он в опасности. Прежде чем Миц успела закричать, он уже уцепился за сук, довольно высоко от земли, и повис. Пес, с пеной у рта, подпрыгнул за ним. Раздался ужасающий лязгающий звук — челюсти риджбека что-то схватили. А-кам испустил душераздирающий вопль, мордочка лисенка исказилась от боли. Ошеломленная Миц не сразу поняла, что произошло.

Лисенок, цепляясь за сук передними лапами, висел, но каждая секунда угрожала ему падением. Громадный пес, потеряв равновесие, повалился кверху лапами в заросли папоротника у подножия дерева. А-кам истекал кровью. Решившись наконец взглянуть на брата, Миц с ужасом увидела, что хвост его откушен начисто.

— Держись! — завопила она, стараясь унять дрожь в голосе. — Карабкайся выше, А-кам! Карабкайся выше!

Но А-кам, задыхаясь от боли и от усилий, лишь болтал в воздухе задними лапами, безуспешно пытаясь найти какую-нибудь опору. Ему никак не удавалось подтянуться, и он мотался как тряпка, судорожно цепляясь за ветку.

Сейбр тем временем поднялся и носился внизу с окровавленным хвостом в зубах. Он яростно потряс своей добычей, а потом выплюнул хвост — презрительно, словно дохлую крысу.

— Этим летом я уже прикончил одну лису, — прорычал он. — Ты будешь вторым. Сам-то я не ем вас, гадость такую. Выбрасываю воронам. Эй, ты, не трепыхайся. Все равно от меня не уйдешь. — И пес немного отступил, чтоб взять разбег перед прыжком.

А-кам все-таки изловчился и подтянул задние лапы, а Миц подбежала к брату и схватила его за загривок. Пес, громко топоча, разбежался и подскочил, но все же не достал до той ветки, где сжался комочком А-кам. Лисенок немедленно перебрался на стену — он едва не терял сознание, и кровь по-прежнему хлестала из раны. Он спрыгнул, точнее, свалился со стены и растянулся на траве, не в силах подняться. Вслед за ним спрыгнула Миц. Она подбежала к брату и в отчаянии уставилась на него — бока А-кама ходили ходуном, язык вывалился изо рта, и трава под ним покраснела от крови.

— А-кам, ты можешь встать? — лепетала Миц. — Вставай, прошу тебя! Что же делать? Может, мне сбегать, позвать О-ха и Камио?

Лисенок попытался приподняться и опять бессильно рухнул.

— Нет, мне не встать.

А из-за кирпичной стены раздавались ругательства и насмешки. Сейбр знал, где они, знал, что они не могут убежать.

— Что, лисье отродье, получил? — надрывался пес. — Остался без своей поганой трубы! Сейчас отдам твое украшение цыплятам, пусть обклюют его дочиста.

— А-кам, ну пожалуйста, попытайся встать, — умоляла Миц.

А-кам послушно поднялся, запинаясь сделал несколько шагов, но, стоило ему дойти до шоссе, лапы его подкосились, и он упал на асфальт.

— Уходи с дороги, тебя переедет машиной! — во всю глотку завопила Миц.

По дороге мчалось несколько автомобилей. Один из них резко свернул в сторону, чтобы объехать А-кама, шины прошуршали по асфальту на волосок от лисенка. Другой, идущий следом, с визгом затормозил.

Миц, опустив голову на лапы, затаилась в траве, с бешено бьющимся сердцем наблюдала, как дверца машины открылась, как оттуда вышел человек. Он обернулся к оставшимся в автомобиле и что-то пролаял. Потом человек — это был самец — направился прямиком к беспомощно распростертому А-каму. Лисенок никак не мог отдышаться, но, увидев протянутые к нему руки, он оскалился и зарычал:

— Не смей меня трогать, а не то…

Человек, как видно, испугался и повернул назад, к машине. Но лисенок был слишком слаб, чтобы бежать. Надев толстые перчатки, человек вновь подошел к А-каму, поднял его, положил своего пленника в багажник, а сам вновь уселся за руль. Мгновение спустя машина скрылась из виду.

— А-кам… — растерянно прошептала Миц.

Все случилось так быстро, что потрясенной лисичке казалось — это кошмарный сон. Только что они с братом вместе играли, не задумываясь об опасностях, отправились на разведку в усадьбу. Им было так весело, так интересно, и вдруг А-кам получил ужасную рану, а теперь и вовсе исчез, и ей, Миц, придется одной вернуться к матери и сообщить о том, что они больше не увидят А-кама.

Горе, которое испытала О-ха, узнав о постигшей А-кама участи, едва не свело лисицу с ума. Материнские инстинкты еще сохранили неодолимую власть над ней, и она тосковала по сыну даже больше, чем по А-хо, своему первому мужу. Несколько дней подряд лисица недвижно лежала у входа в жилище, ожидая, что за ней явится лисий дух и отведет ее к телу А-кама. Какая-то часть ее существа отчаянно надеялась, что лисий дух не придет никогда. И все же у О-ха почти не было сомнений в гибели сына, и ей мучительно хотелось найти его тело и справить над ним все прощальные обряды. Вновь, в который раз, на лисицу накатила волна жгучей ненависти к злобному чудовищу, обитавшему в усадьбе.

Камио тоже был в отчаянии, хотя и не подавал виду: из трех лисят А-кам больше всех походил на отца, и Камио в глубине души отдавал ему предпочтение. Миц была мамочкиной дочкой, А-сак, погруженный в свои философские раздумья и мистические прозрения, рано отдалился от родителей. А-кам, конечно, звезд с неба не хватал, был не прочь полениться, повалять дурака, но он был такой добродушный и милый. Хотя, судя по неугомонной натуре лисенка, близилась пора, когда он оставит родителей и отправится странствовать. Камио знал: куда бы судьба ни занесла сына, в нем всегда будет жить частичка его самого, Камио.

Миц завывала без умолку. Лисичка была убеждена, что брат пропал по ее вине.

— Это я подстрекала его отправиться в усадьбу, — по секрету сообщила она Камио. — Если бы не я, он был бы жив-здоров. Почему только я такая идиотка!

— Ты вовсе не идиотка, Миц. Просто ты слишком молода, — успокаивал дочь Камио. — Не терзай себя попусту. Это все моя вина. Я за вами не уследил. Не объяснил вам как следует, что к чему. Знаешь, тот гнусный пес в усадьбе и так принес твоей матери много горя. А как-то раз едва не прикончил нас обоих. Да, забавный тогда вышел случай. Представляешь, мы плохо поняли друг друга, все перепутали и в результате поодиночке отправились в усадьбу — друг другу на выручку.

— Ты и О-ха? Вы сами сунулись в усадьбу? — недоверчиво переспросила Миц. Глаза ее округлились от удивления.

— Ну да. Так что все в свое время делают глупости, не только ты. Мы тогда были уже взрослыми лисами, да что толку. Сама знаешь, взрослые часто говорят разумно, а поступают совсем наоборот. Не вешай нос, Миц. Подумай лучше о жизни, которая тебя ожидает. Не к чему корить себя за ошибки, совершенные в прошлом, поверь. В жизни и без того хватает неприятностей. Всегда смотри вперед, малышка.

— Попробую, — согласилась Миц.

К концу лета двоих оставшихся лисят уже можно было счесть вполне взрослыми. И когда в воздухе ощутились первые дуновения Запасая, для них, как и для всех молодых лис, наступила пора расставаться с родителями и родной норой. А-сак должен был подыскать себе подругу. Но, как выяснилось, он отнюдь не питал склонности к семейной жизни.

— Я слыхал о мудрой лисице, что живет в кургане, — как-то сообщил он родителям. — Это не простой курган, он не похож на те, что создала природа. Напоминает холмики, что насыпают кроты, только более пологий, круглый и сплошь порос дерном. И конечно, во много раз больше кротиных холмиков. Мне рассказывали, внутри там множество спален и коридоров, а в самом центре хранятся человечьи останки. О-толтол, лисица-вещунья, которая живет в кургане, утверждает — это кости одного из первых охотников, вышедших из Хаоса Моря при помощи кошек и собак.

— О-толтол? — встрепенулась О-ха. — Лисица, говоришь? И что, молода она?

— Да, лисица. Но только она не из тех, кто только и думает, как завести себе дружка и наплодить детенышей, — презрительно отрезал А-сак. — Не надо мерить всех по своей мерке, О-ха. Мудрая О-толтол, подобно мне, пренебрегает низменными потребностями тела и отдается высоким потребностям духа. Много лет и много зим прожила она в кургане затворницей и ни разу не видела солнечного света. Она решила умереть там, не удостоив мир прощальным взглядом, ибо не желает, чтобы взор ее осквернили своим видом мерзкие двуногие твари.

— Это люди, что ли?

— Кто же еще. Они заполонили землю без остатка, и О-толтол не хочет, чтобы их отвратительный лай достиг ее ушей, а удушающий смрад — ее ноздрей. Никто из презренных двуногих тварей не в состоянии отыскать вход в курган отшельницы.

Камио понимающе кивнул:

— Ясно. А ты, я вижу, вознамерился найти этот курган. Что, тоже собрался остаток дней провести в темноте, чтобы уберечься от скверны?

— Нет, — изрек белый лис, бросив на отца высокомерный взгляд. — Но ты прав, я хочу отправиться к великой отшельнице О-толтол и попросить ее, чтобы она снизошла к моему невежеству и просветила меня своей мудростью. Темнота и тишина обострили ее ум, и ей открылось многое из того, что для простых лис до скончания веков останется тайной. Ей являются пророческие видения, и глубина доступных ей откровений превышает наше понимание.

— Вот как? Ну что ж, в таком случае будем с особым нетерпением ждать, когда ты вернешься к нам, А-сак. Глядишь, и нас малость просветишь обретенными знаниями.

— По моему твердому убеждению, — возразил А-сак, — дети, оставив родительскую нору, не должны возвращаться туда вновь. Возможно, когда-нибудь нас сведет случай. Но сам я не буду искать с вами встреч, так и знайте. Мне предстоит путь духовных свершений, а значит, я должен забыть о том, что происхожу из простой, заурядной семьи, чуждой высоким порывам.

— Ты что, стыдишься нас?

— Не стыжусь, нет. Я благодарен вам, и даже питаю к вам определенное уважение. Но в конце концов, вы с матерью лишь средство, давшее мне возможность явиться в мир. И теперь, когда миссия ваша окончена, мало что связывает меня с вами. Ты сам понимаешь, нас привлекают разные стороны жизни.

— Понимаю, как не понять. Ты, похоже, вообразил себя светочем духовности, а нас — жрецами тьмы.

А-сак затряс своей белой головой. Взгляд его красных глаз встретился с грустным взглядом Камио.

— Вижу, ты обиделся, — произнес молодой лис. — Решил, если я намерен покинуть вас в поисках своего предназначения, значит, я вами пренебрегаю. Но это не так. Да, вы скромные, ничем не примечательные лисы, но вы навсегда останетесь моими родителями. И когда я обрету наконец путь к истине и имя мое прогремит среди лисиного племени, вы по праву будете гордиться своим сыном и дарованным ему высоким уделом. Знаю, и ты, и мать предпочли бы потерять меня, а не А-кама. Будь на то моя воля, я бы сам поменялся местами с братом. Уверен, дух мой только возвысился бы после подобных испытаний. О, пусть страшный пес, порождение Тьмы, лишит меня хвоста! Пусть коварные двуногие твари захватят меня в плен! Я жажду страданий!

Камио покачал головой:

— Довольно, А-сак. Надеюсь, расставшись с нами, ты найдешь не только испытания, но и те совершенства, о которых мечтаешь. Помни, что бы ни случилось, твои скромные родители всегда дадут тебе кусок и местечко в своей норе. А если после того, как слава увенчает твое чело, ты снизойдешь к их убожеству и удостоишь своего посещения, их счастью не будет пределов.

— Я в этом не сомневаюсь. Поверь, Камио, я очень привязан к тебе и к О-ха. Просто я не даю волю чувствам, особенно сейчас, перед разлукой. Истинному философу должна быть присуща сдержанность.

После этой утомительной беседы Камио было особенно приятно поболтать со своей маленькой лисичкой. В отличие от брата, Миц вовсе не горела желанием расстаться с родителями.

— Никуда я от вас не пойду, — заявила она.

— Вот еще новости. Ты ведь уже несколько месяцев не спишь в нашей норе, — заметил Камио.

— Ну и что. Все равно мы вместе. Вы рядом, и мне так спокойнее. А если я уйду от вас, это будет значить, что я уже совсем взрослая. Никто мне больше не принесет ничего вкусненького. Мне придется самой о себе заботиться, самой добывать себе всю еду.

— Ничего страшного. Ты прекрасно охотишься, а уж в мусорных бачках разбираешься как никто другой. Голодной не останешься. А на черный день заведешь кладовую. Найдешь укромное местечко и будешь там хранить еду про запас. Лучше всего овощи, они долго не портятся. Все будет в порядке, Миц. Ты умная лисичка, и я за тебя не волнуюсь. Тебе еще предстоит узнать столько интересного. Можешь не сомневаться, лисы-самцы будут ходить за тобой по пятам.

— Очень они мне нужны! Я пока вовсе не собираюсь заводить мужа и детенышей, — решительно воспротивилась Миц.

— Дело твое. Ну, если не хочешь с этим спешить, прогонишь всех ухажеров прочь и будешь сама себе хозяйкой. Сама знаешь, мы, лисы, привыкли ходить перед лисицами по струночке. Оскалишь зубы, скажешь: «Пошли прочь!» — и они уберутся, поджав хвосты.

— Я так и сделаю. По крайней мере, в этом году мне не хочется связываться с лисами.

— И знай, мы с матерью всегда рады тебя видеть.

— А когда мне придется уйти от вас? — со вздохом спросила лисичка.

— Сама знаешь, обычно молодняк обзаводится собственным домом как раз сейчас, осенью. Думаю, в ближайшие несколько дней тебе стоит осмотреться в округе, подыскать себе хорошую нору. Когда найдешь себе что-нибудь подходящее, вернешься к нам, попрощаешься. Надеюсь, А-сак тоже известит нас, что у него все в порядке. Хотя от него всего можно ожидать — уже предупредил, что может уйти и не вернуться. Ну а если никакого подходящего жилья не подвернется или тебе уж очень не захочется покидать нас, оставайся. Никто тебя гнать не собирается, и все же, Миц, по моему мнению, прежде, чем решить, чего ты действительно хочешь, ты должна повидать мир. Бывает так, что выросшие детеныши остаются с родителями, верно, но вдруг тебе понравится жить самостоятельно? Во всяком случае попробовать не мешает.

Итак, лисята готовились зажить собственной жизнью. Каждому предстояло выбрать свой путь, и О-ха, и Камио смирились с неизбежностью разлуки, хотя и не могли думать о ней без грусти. Ведь зачастую родителям ни разу не удается увидеть выросших детенышей, покинувших родную нору. О-ха и Камио понимали, что им нечего сетовать на судьбу. То, что из четырех родившихся у них лисят двое остались в живых, было настоящим везением. У многих лисьих пар к осени остается только один детеныш, а некоторые лишаются всех. Молодняк подстерегает столько опасностей.

— Скоро у нас здесь станет совсем тихо, да? — бросив вокруг задумчивый взгляд, проронила О-ха.

— Да, мы с тобой уже успели отвыкнуть от тишины, — заметил Камио.

— Боюсь, мне трудно будет привыкнуть вновь, — сказала лисица.

— Трудно, — согласился Камио.

ГЛАВА 22

Чем ближе становилась пора разлуки с детенышами, тем чаще Камио и О-ха заводили разговор о том, чтобы подыскать себе другое жилище, подальше от людей. Свалка в последнее время сильно разрослась, и это тревожило Камио. Того и гляди, думал он, владельцы свалки заведут для охраны овчарку или добермана. И так уже по ночам здесь дежурил сторож. К тому же у лис существует обычай — вслед за детенышами родители покидают нору, где они вскормили потомство. Хотя эта традиция была не из тех, следование которым О-ха считала обязательным, лисице тоже не давала покоя мысль, что на свалке может появиться сторожевая собака.

— Ты знаешь живопырку лучше, чем я, — торопила она Камио. — Где начнем искать?

— Я слыхал, вблизи от города строят железную дорогу. Давай устроим нору под насыпью. Железнодорожные пути — это самая настоящая отдушка. Людей там немного.

— По-твоему, это разумно? — с сомнением спросила О-ха. — А помнишь, ты рассказывал мне о железнодорожном лисе, которого встретил в городе? Он ведь был какой-то ненормальный?

Камио покачал головой:

— Ну, это совсем другое дело. Нам такая участь не грозит. Мы ведь поселимся около новой, чистенькой железной дороги. Вокруг там полно зелени, цветов, кустов, деревьев. Все, как ты любишь. В отдушке люди не будут нас беспокоить. Есть только одно неудобство — нам придется привыкнуть к шуму поездов. Но наверняка они там будут проходить не часто. И вообще, это пустяки.

— Что пустяки?

— Привыкнуть к поездам. Вскоре ты и замечать перестанешь, как они грохочут. Занятно, наверное, сидеть у путей, наблюдать, как мимо проносятся вагоны, набитые людьми, и знать, что люди ничего не могут нам сделать, даже если заметят. Ты же сама говорила, тебе нравятся рельсы, их четкие прямые линии, убегающие вдаль. Вот и будешь любоваться ими сколько душе угодно. Или весь день прохлаждаться, бабочек ловить. Или развлекаться своими обожаемыми ритуалами.

— Сколько можно тебе твердить, ритуалы — это вовсе не развлечение, — сердито перебила О-ха. — Это необходимая часть нашей жизни. И относиться к ним надо почтительно. Скажи лучше, что мы будем там есть, на твоей железной дороге?

— Так ведь город рядом. Без отбросов не останемся. Устроим кладовые прямо в насыпи, уж там-то до них никто не доберется. Да и крыс, мышей у путей наверняка полно. Ну и червей, конечно.

— Тебя послушать, на земле лучшего места не сыскать.

— Так оно и есть. Знаешь, пойду-ка я прямо сейчас, поброжу около путей, посмотрю, как продвигается работа. А ты как, пойдешь со мной?

— Нет, думаю, мне стоит подождать здесь. Вдруг вернутся О-миц или А-сак… или А-кам… — пробормотала лисица.

Камио выбрался из норы-машины и отправился в путь по улицам ночного города. Слова О-ха разбудили воспоминания о пропавшем сыне, которые камнем лежали на сердце у лиса. Он видел, как тоскует О-ха, но помочь ей был бессилен.

Конечно, он пробовал искать сына, но мир слишком велик. Даже если А-кам жив, вполне возможно, он оказался от родного дома так далеко, что и за несколько дней не доберешься. А то и за несколько месяцев! Людям расстояния нипочем, им ничего не стоит завезти дикого зверя неведомо куда, так что ему потом уже не найти тех мест, где он родился и вырос. Камио испытал это на собственной шкуре.

Лис легкой рысцой двигался к центру и вскоре добрался до главной улицы, по обеим сторонам которой тянулись витрины магазинов. Иногда, проходя мимо, Камио останавливался, глазел на выставленные за стеклом диковины и недоуменно размышлял, на что людям подобная ерунда. Но этой ночью он не стал терять время.

Из-за угла появился другой лис, Камио слегка кивнул ему. В городе трудно было установить четкие границы между владениями. Некоторые участки вокруг закусочных и ресторанов были признаны нейтральными территориями — никто не предъявлял на них особых прав. Конечно, теперь лисам приходилось чаше сталкиваться друг с другом, и поневоле они относились к нарушению границ более снисходительно. Конечно, грубое вторжение, когда чужак намеревался отбить у законного обитателя подругу или выжить его из собственных владений, по-прежнему встречало решительный отпор, и все же в своем лисы оберегали свои участки намного ревностнее, чем здесь, в живопырке.

Камио пересек лужицу света под уличным фонарем и юркнул в темную аллею. В конце аллеи в картонной коробке спал человек, от которого исходил столь резкий, неприятный запах, что у лиса закружилась голова. Подобные существа, изгои человеческого общества, на редкость шумливы и, заметив лису, зачастую поднимают крик. Но Камио знал — опасаться их не стоит, так как они совершенно не способны к погоне. Поэтому лис не стал изменять маршрут и приблизился к жителю коробки. Тот оглушительно храпел. Несомненно, он вылакал немало той дряни, которая делает дыхание вонючим и противным.

Камио перескочил через изгородь и оказался в квартале небольших особняков, окруженных садами. Он едва не наступил на ежа, который моментально свернулся в комок и грозно выставил иголки. Рядом лис заметил блюдечко с молоком и накрошенным хлебом, оставленное хозяевами дома специально для колючего ночного гостя. С удовольствием попив молока, Камио отправился дальше, миновал еще одну улицу, обогнул стройплощадку. Путь ему преградило шоссе, по которому изредка проносились машины, свет фар разрезал темноту. Низко опустив голову, Камио торопливо пересек дорогу. Ему было известно: если смотреть прямо на эти слепящие огни, они способны заворожить, лишить способности двигаться. А лис не имел ни малейшего желания превратиться в ханыра, размазанного по асфальту.

Ветер, прилетевший из-за болот, с моря, принес терпкий солоноватый аромат, и Камио вспомнил о тех долгих днях, что они с О-ха провели на старом катере посреди бескрайних топей. С тех пор они ни разу не встречались с Хватким, даже не знали, жив пес или умер.

Внезапно, при мысли о собаке, Камио остановился и принюхался. Запасай принес не только свежий запах моря и благоухание спелых фруктов из окрестных садов. Что-то зловещее ощущалось в его дуновении. Нервы лиса моментально напряглись, подчиняясь тревожному сигналу. Доводилось ли ему слышать этот запах раньше? Почему он кажется таким знакомым и внушает страх? Лис быстро перебирал в уме все известные ему запахи, связанные с опасностью. Нет, такого он не знает. Или не может припомнить.

Камио сморщил нос. Возможно, он становится чересчур осторожным и мнительным. Спору нет, бдительность не бывает излишней и держать ухо востро никогда не помешает. Но впадать в панику из-за пустяков тоже не к чему. Ясно, это запах собаки, ну так что с того? Здесь, в живопырке, от подобных запахов не скроешься. Город кишмя кишит домашними собачонками, и им не запретишь оставлять свои метки где заблагорассудится — на столбах, на углах домов, в водосточных желобах. Все вокруг провоняло собаками, и с этим ничего не поделаешь. Разве что дождь зарядит на несколько месяцев кряду и смоет эту пакость.

Камио вскинул голову, но в ночном небе, темнеющем над крышами, увидел лишь изменчивые отсветы городских огней. Если он собирается ждать знамения, сказал себе лис, придется проторчать здесь до утра.

Как видно, ему просто померещилось. Иногда это случается со всяким. Вдруг издалека донесся пронзительный вопль, — как видно, кричавший был за несколько улиц от Камио. Потом до лиса долетел звук, подражающий птичьему щебету. Двое, лис и лисица, звали друг друга. Но почему их голоса полны такого беспокойства? И вдруг в ночи громом разнеслось слово, вселяющее страх в лисьи души, слово, от которого шерсть на загривке у Камио встала дыбом.

— Собака! — крикнул лисий голос вдали.

Значит, он не ошибся и действительно почуял собаку, подумал Камио. Но чего здесь бояться? По городу разгуливает несколько бродячих псов, это верно. А может, кто из домашних сбежал со двора. Конечно, эти недотепы не прочь поймать лису, да только всем известно — кишка у них тонка. Почему же…

В тишине вновь раздался вопль, и на этот раз его подхватило несколько голосов:

— Собака на свободе!

— Та самая собака?

— Да! Да! Да!

А потом над улицами прогремел долгий, леденящий кровь крик. Это кричала собака, охотничья собака, которая идет по следу жертвы. Но здесь, в живопырке, охотникам делать нечего, они не могут мчаться по улицам на лошадях. Значит, пес преследует добычу один. Но что это за пес? Откуда он?

Вновь громовой голос собаки, и вслед за ним лисий вопль:

— Спасааайтесь! Сейбр на свободе!

Сейбр! Исполинский риджбек разгуливает по улицам! Значит, он выбрался из-за стены, окружающей усадьбу, и теперь в городе охотится за лисами, своими излюбленными жертвами.

«О-ха? — пронеслось в голове у Камио. — Я должен немедленно вернуться к ней!»

Камио сразу понял, что и О-ха, и ему самому, и их детям угрожает смертельная опасность. Сейбр прекрасно знает их запахи — его и О-ха. Стоит псу уловить знакомые запахи в дуновении ветра, он выследит лис. Сейбр люто ненавидит все лисье племя, но те двое, что перехитрили его и выставили на посмешище перед людьми, — его заклятые враги. Конечно, он горит желанием поквитаться с ними. А ведь собаки, как и они, лисы, ориентируются в мире именно по запахам, запахи помогают им распознавать других животных, различать друзей и врагов. Раз услышанные запахи отпечатываются в их мозгу навеки. Камио давным-давно позабыл, как выглядела первая собака, с которой ему довелось встретиться, но запах ее он узнал бы моментально. Глаза могут подвести, но чутье — никогда. Сейчас Сейбр наверняка носится по лисьим тропам, вдоль и поперек пересекающим город, вынюхивает запахи тех двух лис, что опозорили его в глазах хозяина. Он может поступить и по-другому — поймать любого городского зверя и терзать его до тех пор, пока не выведает, где жилище О-ха и Камио. Да, О-ха в опасности, в страшной опасности!

Камио очертя голову бросился к дому. На протяжении всего пути его сопровождали лисьи крики, полные ужаса. Все городские собаки тоже переполошились. Некоторые из них яростно вопили:

— Прикончи побольше лис, Сейбр! Задай им!

Но большинству собак ночная паника пришлась не слишком по душе, а может, они не особенно радели о чести собачьего племени. Так или иначе, многие собаки кричали:

— Хватит валять дурака, Сейбр! Возвращайся домой!

Тут и там в окнах зажигался свет, и люди начинали раздраженно лаять, утихомиривая своих псов. Потом они принимались перелаиваться друг с другом. Внезапно душераздирающий визг перекрыл какофонию звуков. Весь город замер, словно в оцепенении. Вслед за визгом послышался хруст костей, переламываемых мощными челюстями, и торжествующий рев:

— Одна рыжая каналья готова!

В домах поднялась новая волна шума.

Камио прибавил шагу. Вскоре центр города, сотрясаемый криками, визгом и лаем, остался позади. Лис думал лишь об одном — как найти кратчайший путь к дому. Он решил избегать привычных троп. Следуя инстинкту, Камио вскакивал на крыши гаражей и сараев, пересекал дворы и сады. Конечно, там ему могли встретиться другие собаки, но это его нимало не заботило. Он знал — городским псам за ним не угнаться.

Наконец лис оказался на свалке и юркнул в узкий коридор между грудами железного лома. К своему великому облегчению, он обнаружил, что О-ха дома, жива и невредима.

— Что случилось? — вскинула она голову ему навстречу. — Что там за переполох в городе? Неужели опять Неизбывный Страх?

Камио так запыхался, что долго не мог выговорить ни слова.

— Нет, кое-что менее приятное, — ответил он, с трудом переводя дух. — Сейбр на свободе. Носится по улицам.

У О-ха подкосились лапы.

— Детеныши! Мои лисята! — выдохнула она.

По спине у Камио пробежала дрожь. А-сак и Миц ушли подыскивать себе норы. Где они сейчас? Он вспомнил душераздирающий крик, разнесшийся над городскими улицами, — предсмертный крик лисы, шею которой сдавили неумолимые челюсти. Нет, нет, пытался успокоить себя Камио, он знает голоса своих лисят. Это не они. Они не могли так кричать. Это взрослая лиса. Своих он узнал бы сразу. Но мучительное подозрение не отпускало Камио. Близость смерти способна изменить голос до неузнаваемости, пронзила его тревожная мысль. Однако он не стал еще сильнее расстраивать О-ха. Она не могла слышать крик, сюда, на свалку, доносился только неясный шум.

— Я сейчас пойду в город, — сказал Камио. — Найду их и приведу домой.

— Нет!

Отчаяние, прозвучавшее в голосе О-ха, заставило лиса замереть на месте.

— Нет, — повторила она. — Я не хочу терять тебя. У нас будут другие детеныши…

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — мягко возразил Камио. — И за меня ты боишься совершенно напрасно. Мне случалось попадать во всякие переделки. Помнишь, я рассказывал тебе, как, убегая из зоопарка, вырвался от двух громадных овчарок.

— Сейбр может прихлопнуть сверху одной лапой.

— Да ведь дело не в силе. Ты сама прекрасно понимаешь: побеждает тот, кто умнее и хитрее. Меня ему не поймать. Уж это я тебе обещаю. Я должен спасти лисят, О-ха. Иначе какой же я отец? Хорошо еще, А-сак отправился в свой — искать какой-то курган в болотах. Так что за него тревожиться нечего. А вот Миц…

— Я тоже пойду.

Камио не нашел что возразить и несколько мгновений помолчал, соображая, как убедительнее отговорить О-ха. Лис вовсе не считал себя умнее и проворнее подруги, но он знал: если Сейбр почует О-ха — ей конец. Однако, взглянув на лисицу, он понял — она настроена не менее решительно, чем он сам, и все доводы для нее пустой звук. Что ж, в конце концов, ей уж дважды удавалось ускользнуть от огромного пса-убийцы. И если бы все сложилось по-другому и большая опасность угрожала бы не О-ха, а ему, Камио, разве подруге удалось бы его удержать? Нет, конечно. Он все равно отправился бы на поиски детенышей.

— Хорошо, пойдем. Только запомни — мы должны все время быть рядом. А вот если увидим его, тут уж бросимся в разные стороны. Помнишь, как мы сделали тогда, в усадьбе? Опять собьем его с толку. Поняла?

— Еще бы. Незачем тратить зря столько слов.

— Знаю. Но на всякий случай не лишнее все уточнить.

Если Сейбр бросится за ними в погоню, подумал лис, он, Камио, сделает все, чтобы пес выбрал своей жертвой именно его. «Зачем такие черные мысли?» — тут же одернул себя Камио. Вовсе не обязательно кому-то из них соваться в пасть к риджбеку. Они сообразительные, ловкие лисы, знают множество уловок и заставили не одну собаку ловить свой собственный хвост.

— Идем, — сказал Камио. — Сначала двинем в самый центр живопырки. Держи ухо востро и нос по ветру.

Они вылезли из норы-машины. О-ха, покидая жилище, даже не стала проделывать необходимые ритуалы.

Принюхиваясь и прислушиваясь, лисы потрусили к главной улице города. Переполох продолжался, но собаки, подчинившись грозным людским окрикам, постепенно угомонились. О-ха и Камио оказались в квартале, который насквозь пропах Сейбром. В свете фонаря они заметили лежащую на земле лису. В позе ее было что-то неестественное, и они издалека уловили запах смерти. По рыжей шубе оба сразу поняли, что это не их сын-альбинос, а подойдя поближе, вздохнули с облегчением — то была не Миц. Лисы беспокойно осмотрелись по сторонам, — быть может, громадный пес, порождение Тьмы, притаился сейчас в тени к готовится к прыжку.

Нет, Сейбр не будет сидеть в засаде, спохватился Камио. Он ведь не лиса, не в его привычках тихонько подкрадываться к добыче. Наоборот, он всполошил весь город, своими криками на всех нагнал страху.

— Совсем лисенок, — пробормотала О-ха, обнюхивая труп.

— Идем отсюда, — поторопил ее Камио.

Они принялись методично обшаривать город — методично, разумеется, лишь по лисьим понятиям. На самом деле они, петляя и кружа, бродили по улицам, садам, бульварам и дворам. И везде, везде ощущалась близость исполинского врага, запах Сейбра проникал повсюду. Вдруг О-ха замерла.

— Что такое? — прошептал Камио, но прежде, чем О-ха успела ответить, он все понял. — На крышу! Живо!

О-ха не потребовались долгие разъяснения. Она вспрыгнула на крышу стоявшей во дворе машины, а с нее перескочила на ближайший гараж. Камио не отставал от нее. Крыша гаража вплотную примыкала к дому, и обе лисы, забившись в угол, притаились в тени. Они так тесно прижались друг к другу, что Камио чувствовал, как колотится сердце О-ха.

Внизу, в дальнем конце улицы, в свете фонаря стоял Сейбр. Лисы видели, как он поднял голову и принюхался. Но ветер дул в их сторону, запах пса ударял им в ноздри, и они надеялись, что враг их не почует.

Мгновения, когда пес не двигался, рыская взглядом вдоль по улице, показались лисам вечностью. Наконец он неторопливо двинулся по направлению к гаражу, обнюхивая фонарные столбы и изгороди. Камио затаил дыхание. Если Сейбр дойдет до того места, где они вскочили на машину, он, без сомнения, услышит их запах. И тогда ему останется только взглянуть вверх и увидеть их воочию. Да, тогда им несдобровать. Хотя, конечно, вряд ли этому громиле удастся вслед за ними вскарабкаться на машину и перескочить на крышу гаража. «Ну а если дойдет до этого, — думал Камио, — я наброшусь на него первым. Я в более выгодном положении. Тяжелому псу будет трудно удержаться на крыше. Вдруг мне удастся перекусить ему горло прежде, чем он доберется до моего?» Лис напрягся в ожидании смертной схватки. Однако он сохранял спокойствие. Он понимал — другого выхода нет, придется вступить в неравный бой. И как только Камио принял решение, весь ужас перед врагом улетучился. Конечно, лис по-прежнему боялся за свою жизнь и жизнь О-ха, но был страх, не затмевающий, а обостряющий разум, помогающий быстрее соображать и действовать. Подобный страх в минуты опасности служит добрую службу каждому животному.

Риджбек приблизился. В свете уличного фонаря Камио разглядел напряженные мускулы огромного пса, которые перекатывались под шкурой, как валуны под водой. Сейбр все ближе. Совсем близко. Последняя надежда исчезла. Теперь он обязательно почует лис, они знали это.

Пес остановился. Повернулся. Поднял голову.

Лисы теснее прижались к стене. В эту ночь ветер помогал им — он все время относил их запах прочь от врага.

Внезапно в дальнем конце улицы мелькнула тень — кто-то несся стремглав, одержимый паникой. В ноздри Камио ударил запах кошки. Как видно, она долго пряталась где-то в саду, на лужайке, потому что запах ее смешивался с ароматом чабреца и базилика.

Из глотки пса вырвался сдавленный рык, и он бросился на очередную жертву.

Лисы не стали упускать момент и, соскочив с крыши, кинулись в противоположном направлении. Они долго мчались во весь опор, пока не убедились, что опасность миновала. Тогда они продолжили поиски своих детенышей. Но перенесенный страх притупил их чувства, и им было трудно сосредоточиться на своей цели.

Наконец они поняли, что обрыскали весь город, по-прежнему сотрясаемый грозными криками Сейбра. Оставалось лишь вернуться к себе, на свалку. В пути оба надеялись, что детеныши поджидают их дома.

Но в норе-машине было пусто.

Над свалкой уже забрезжил серый, туманный рассвет, а О-ха все сидела у входа в машину и ждала. Лисица умела ждать. Несколько часов подряд она не двигалась с места, напряженно принюхиваясь и прислушиваясь, не крадутся ли по узким проходам ее ненаглядные лисята. Утром воробьи, рассевшись на обломках машин, проржавевших паровых котлах и старых газовых плитах, подняли гвалт. Воробьи как блохи — везде их полно. Вот только поймать их куда труднее, чем блох, и О-ха приходилось терпеливо сносить их пошлую болтовню. В машине спал изнуренный Камио, и она не хотела тревожить его сон, разгоняя надоедливых пичуг.

«Долго ли еще это чудовище будет носиться по улицам?» — размышляла лисица. Скорее всего пройдет не меньше двух-трех дней, прежде чем люди сумеют поймать пса. Сам он, похоже, вовсе не имеет намерения вернуться домой. Возможно, голод прогонит его назад, в усадьбу, но это вряд ли. Уж кто-кто, а Сейбр сумеет добыть себе пропитание охотой. Конечно, люди, городские жители, увидев такого громадного пса, обязательно обратят на него внимание. Без сомнения, им не понравится, что злобный зверь свободно разгуливает по городу. Но кто осмелится хотя бы приблизиться к Сейбру, не то что водворить его назад, за глухие стены усадьбы?!

Ей оставалось только надеяться, что поблизости раздадутся легкие шаги ее детенышей и ветер принесет ей родной запах.

Позднее, днем, на свалку явились люди. Как обычно, они принялись копошиться среди куч ржавого железа, негромко перелаиваясь друг с другом. Пришел грузовик, сбросил очередную порцию хлама, рабочие стали разбирать его и подняли оглушительный грохот. Солнце светило все ярче, тени становились темнее и короче.

В полдень из машины вылез Камио.

— Ну что? — уныло спросил он.

— Пока ничего.

— Не будем отчаиваться. Вспомни, я сказал им обоим, чтобы они приглядели хорошие норы, не спешили и, если понадобится, потратили на поиски два-три дня. А-сак, тот вообще заявил, что скорее всего больше к нам и носа не покажет.

— Я не отчаиваюсь.

— Вот и правильно.

На один из обломков, подальше от лис, опустилась ворона и заорала:

— Fuchs! Was fehlt Jhnen?

О-ха и Камио даже не удостоили ее взглядом. Стоит у кого-нибудь случиться беде, любопытные вороны тут как тут, они словно предчувствуют несчастье. Но сострадания от них не жди, чужое горе для них лишь повод для веселья. Кажется, чем хуже другим, тем больше они радуются. Заметив, что лисы не собираются за ней гоняться, ворона совсем обнаглела. Негромко бормоча какие-то насмешки, она перепархивала с обломка на обломок, едва не задевая крыльями по головам О-ха и Камио. Наконец, испустив презрительный крик, птица поднялась в воздух.

В ту ночь О-ха приснился сон, кошмар, который мучил ее уже давно. Ей снилось, что она на залитой солнцем пустоши, пытается бежать. Внезапно на пути ее вырастают черные преграды. Это железные решетки, о которых ей рассказывал Камио. Она знает, за ней гонятся, но лапы ее проваливаются в глубокий снег… Вдруг перед ней падает чья-то тень, она поднимает глаза и видит…

После беспокойной ночи, когда он ворвался в город и убил молодую лису, Сейбр решил отдохнуть и нашел укромное местечко. То был один из только что построенных домов, в который еще не въехали люди. Пес был вне себя от досады. Он надеялся, что прикончил отродье той, ненавистной лисицы. Однако, подойдя к трупу несколько часов спустя, он не почувствовал запаха О-ха. Значит, он ошибся и вновь не сумел отомстить. Вот если бы он сломал шею отродью той рыжей твари, это была бы настоящая победа. Во-первых, он, Сейбр, наконец поквитался бы за свое унижение. Во-вторых, лисица наверняка явилась бы к телу своего детеныша — поскулить над ним.

Не обнаружив на трупе меток О-ха, Сейбр понял, что тут ждать нечего. Он долго носился по городу, надеясь, что где-нибудь на улице почует ее запах. Пару раз так и случилось, но запах был слишком слаб, и псу не удалось определить, в каком направлении скрылась проклятая лисица. Но он знал, что найдет ее, рано или поздно.

Не зря он так долго и терпеливо трудился над подкопом. Теперь, оказавшись на воле, Сейбр твердо решил не возвращаться, пока не уничтожит врага. На этот раз О-ха не спасется. Сейбр прекрасно понимал: если его поймают, наказание будет суровым. Но его это не заботило. К побоям ему не привыкать. Еще когда он был щенком, стоило хозяину отвернуться, дети его награждали Сейбра пинками и ударами. Дети частенько вымещают на домашних животных свои обиды, и, когда хозяин отправлялся на охоту в пустыню, щенку доставалось особенно крепко.

Завтра поиски будут успешнее, пообещал себе Сейбр. Ей не уйти от возмездия.

ГЛАВА 23

В отличие от отца, Миц никак не удавалось беспрепятственно пересекать чужие владения. Она знала живопырку намного хуже, чем Камио, и в поисках норы постоянно нарушала территориальные права других лис. Повсюду ее встречали грубые окрики и свирепо оскаленные зубы, и вскоре лисичка поняла: если она не хочет неприятностей, ей следует внимательнее относиться к чужим меткам и не пренебрегать ими. Однако городские улицы насквозь пропитались застоявшимися запахами, в первую очередь собачьими, и, как ни принюхивалась Миц, ориентироваться в этом море запахов ей было трудно. Несколько раз, сунув голову в дырку в изгороди, лисичка оказывалась в ситуации, которую можно назвать по меньшей мере неловкой. Откуда ни возьмись перед ней вырастала фигура с прижатыми ушами и оскаленной пастью. «Убирайся прочь, не то растреплю твой хвост», — рычал незнакомец, и Миц приходилось безропотно повиноваться. Хорошо еще, никто не привел угрозу в исполнение, с горечью думала лисичка. И за что они так на нее ополчились, она ведь не замышляет ничего плохого. Разве она виновата, что все укромные места в городе уже заняты. Во многих кварталах еще шла стройка, но лисы встречались повсюду, и Миц не представляла, куда ткнуться. Кошки тоже возмущались, завидев Миц, но их лисичка не особенно опасалась. Впрочем, при виде огромных толстых котов, чьи бандитские морды напоминали помятые жестянки, Миц становилось не по себе — она ведь была совсем молода. Коты сразу замечали, что Миц почти лисенок, и не думали убегать от нее. Напротив, в глазах их вспыхивали злобные огоньки, морды принимали угрожающее выражение, а мех вставал дыбом, так что отпетые драчуны казались еще больше.

— Peau! Rouge! Sauvage! — шипели коты.

Миц, хотя и не понимала кошачьего языка, догадывалась, что это отнюдь не приветственные возгласы и речь идет о ее дикости и красной шкуре.

Как-то раз она столкнулась с кошкой, которая сидела так тихо, что лисичка не заметила ее, пока кошачий запах не ударил ей в нос. К тому времени Миц успела проголодаться. Увидев мусорный бачок, она поспешила к нему, втянула носом воздух и тут заметила серую кошку, сидевшую на крышке. Кошка, похоже, не имела ничего против лисички и наблюдала за ней с ленивым любопытством.

— Извините, — пробормотала Миц. — Я вас не заметила.

Кошка слегка потянулась.

— Мне хотелось бы… — продолжала Миц. — Вы не откажетесь немного подвинуться, чтобы я могла заглянуть в этот бачок?

Кошка невозмутимо выслушала ее и не двинулась ни на волосок. Она лишь бросила на лисичку пренебрежительный взгляд, словно перед ней был не зверь, а грязная тряпка.

Но, несмотря на свою надменность, небольшое пушистое создание казалось довольно безобидным. Миц решила: настало время доказать, что она тоже чего-нибудь да стоит. Нельзя вечно удирать поджав хвост. Пора настоять на своем.

Лисичка оскалила зубы и зарычала.

В ту же секунду кошка превратилась в чудовище. Перед Миц выгибался дугой какой-то демон с невероятным количеством зубов и когтей. Грозная тварь выплюнула несколько ругательств, непонятных лисичке, но явно непристойных.

Миц торопливо ретировалась.

Среди ночи в городе поднялась суматоха, но Миц, поглощенная поисками норы, не обратила на это внимания. Раз или два ветер донес до нее запах Камио, и она решила, что отец вышел на промысел, порыться в бачках. Хорошо бы сейчас невзначай столкнуться с Камио, подумала лисичка. Пусть он увидит, какая у него взрослая, самостоятельная дочь. Но тропы их не пересеклись.

В водосточном желобе Миц обнаружила бумажный пакет с остатками рыбы и чипсами. Она жадно набросилась на еду и успела проглотить три четверти содержимого пакета, когда на улице показались люди, и ей пришлось скрыться. Однажды она пересекала улицу, и вдруг из-за угла выскочила машина и едва не задела ее. Лисичка вспомнила случай с А-камом, и по спине у нее пробежала дрожь.

Миновав оживленный центр, лисичка оказалась на окраине. Недостроенные дома пахли новизной, и Миц пришло на ум устроить себе жилище в одном из них. Но инстинкт немедленно подсказал ей, что днем здесь полно людей, и она отказалась от этого намерения. Все же она долго бродила по стройке. Приглядываясь и принюхиваясь. Вдруг из-под груды кирпичей выскочила перепуганная мышь и прошмыгнула перед самым носом лисички. Не успев отбежать от Миц, мышь завязла лапками в глине. Внезапно из темноты камнем упала сова и схватила добычу когтями. Все случилось так быстро, что лисичка и глазом моргнуть не успела. Сова, пролетая над ее головой, испустила ухающий крик.

— Эй, ты, лисица! — послышалось Миц в ее насмешливом голосе. — Ну ты и раззява! Гляди, пропадешь!

«Не больно-то нужна мне эта мышь», — успокаивала себя Миц. Ей хотелось прокричать это вслед ночной птице с большой плоской головой, но та уже скрылась.

Наконец лисичка забрела в квартал, где жильцы уже въехали в новые дома, но еще не успели устроить сады. Только она вступила на длинную неосвещенную улицу, как ветер принес предостережение: легкий запах собаки. Миц остановилась и принюхалась. Несомненно, этот запах ей знаком. Но откуда? Почему он так тревожит ее? Это не обычный собачий запах, он говорит о погоне и убийстве. За юной лисичкой еще ни разу не гнались охотники, но память поколений ожила в ней, и испуг тонкой иглой кольнул ее в самое сердце. Где-то поблизости собака, догадалась Миц, и эта собака не просто вышла на прогулку. Она хочет убивать. А по рассказам родителей Миц прекрасно знала, что лисы — излюбленная добыча собак.

Исполинская тень пересекла улицу и вновь растаяла в темноте. К счастью, ветер относил запах Миц прочь от врага, но зато ее так и обдало резким запахом собаки. И тут ее словно осенило. Она вспомнила, чей это запах.

Сейбр, риджбек.

Страх лишил Миц рассудка. В это мгновение дверь одного из домов распахнулась, и лисичка, не помня себя, кинулась туда, в полосу яркого света. Раздался человеческий визг, Миц проскользнула у кого-то между ногами. Уж лучше люди, мелькнуло у нее в голове, чем жуткий зверь, готовый разорвать ее от носа до хвоста.

Ослепленная светом лампы, лисичка носилась по комнате кругами, пока не нашла укрытие, под которое можно было забиться. Притихнув там, она ждала неминуемой гибели, и сердце едва не выскакивало у нее из груди.

Однако ничего ужасного не случилось, до Миц доносился лишь приглушенный взволнованный лай владельцев дома, в который она столь бесцеремонно ворвалась. Конечно, то было безумным поступком, теперь она сама понимала это. Но паника — плохой советчик и толкает на сумасбродства.

Кто-то вошел в комнату, где затаилась Миц, и нагнулся, чтобы взглянуть на нее. Потом вышел прочь, осторожно прикрыв за собой дверь. Миц расслышала жужжание и раскатистый человеческий лай. Вскоре все стихло, и лисичка получила возможность отдышаться и собраться с мыслями.

Как только они опять откроют дверь, надо броситься туда и выскочить на улицу, решила она. Но потом вспомнила о Сейбре, который, вполне возможно, поджидает ее около дома, и отказалась от этого плана. Уж лучше окно, пришло ей на ум. Если только оно открыто. Миц обшарила взглядом стены. Похоже, здесь вовсе нет окон или они скрыты занавесками. Значит, и с окном ничего не выйдет.

Остается только ждать.

Некоторое время спустя до нее донесся шум машины, которая остановилась перед домом. Хлопнула дверца. Затем хлопнула входная дверь. В коридоре раздался человеческий лай и ворчание. В комнату вошел высокий человек, самец, морда его поросла белым густым мехом.

Несколько мгновений он стоял недвижно, но запах его носился в воздухе, проникая в ноздри лисички. Потом он сделал несколько шагов в сторону Миц, и лисичка заметила, что в руках у него какой-то странный предмет — короткая палка с петлей на конце. Палка эта ей вовсе не понравилась, и она зарычала.

Человек, ни на секунду не умолкая, тихо лаял. К собственному удивлению, Миц не уловила в его голосе угрожающих ноток. Судя по всему, он пытался войти с ней в контакт. Это было подозрительно, более чем подозрительно. Зачем ему говорить с ней? Наверняка он пытается усыпить ее бдительность. Но не на такую напал. Она знает — от людей добра не жди. Ее с детства учили: зверю, который попался людям в лапы, конец. Ну если он рискнет приблизиться к ней — пусть пеняет на себя. Останется без пальца.

Однако Миц не удалось исполнить свое намерение. Оставаясь на безопасном расстоянии, человек нагнулся так, чтобы видеть ее, и выставил вперед палку. Гнусная петля оказалась перед самым носом лисички. Миц лязгнула зубами и вцепилась в проволоку. Человек быстро отдернул петлю.

В следующее мгновение человек громко залаял, и дверь распахнулась. Это отвлекло внимание Миц, и петля немедленно обвилась вокруг ее шеи. Лисичка извивалась всем телом, пытаясь выскользнуть, но петля все затягивалась, пока не превратилась в ошейник.

О-ха рассказывала своим детенышам о ловушках, которые люди ставят на лисьих тропах. Эти ловушки могут задушить до смерти. Иногда это происходит медленно, и тогда лучше совершить рванц, избавиться от страданий, не дожидаясь, пока отвратительное человеческое изобретение завершит свое черное дело. А вот теперь Миц сама попала в ловушку. Она отчаянно металась на конце палки, ожидая, когда же петля начнет душить ее.

Но этого не произошло. В петле было какое-то приспособление, которое не давало ей затянуться слишком туго и сдавить шею лисички. Две сильные руки схватили Миц и подняли в воздух. Она пыталась извернуться и вцепиться в них зубами, но руки были в толстых перчатках, к тому же держали ее так, что она никак не могла до них дотянуться. Откуда ни возьмись появилась клетка. Две другие руки, дрожащие, — Миц разглядела, что они принадлежат хозяину дома, — сняли с лисички петлю. Потом ее осторожно втолкнули в клетку и заперли дверку. Клетка… Как часто она слыхала о них от отца.

Значит, ее отправляют в зоопарк.

Человек с белым мехом на морде вынес клетку на улицу. Впавшая в отчаяние пленница припала ко дну. Стоило спасаться от Сейбра, сокрушалась она, чтобы провести остаток дней взаперти. Теперь в ее распоряжение предоставят пространство в несколько шагов и целыми днями люди и их детеныши будут глазеть на нее, дразнить и хохотать. Конечно, ее будут вдоволь кормить и поить и, возможно, даже поставят в клетку несколько сучьев и веток, чтобы она могла играть. А все же такая жизнь не лучше гибели в пасти риджбека. Наверное, стоило предпочесть быструю смерть бесконечной череде тоскливых дней.

Клетка тем временем оказалась на заднем сиденье машины. Когда машина двинулась, у Миц закружилась голова, и лисичка опустила ее на лапы. Однако неприятное сосущее ощущение не отпускало ее, и ей захотелось помочиться, чтобы ослабить напряжение. Так она и сделала. Человек, почуяв запах, обернулся к ней и оскалил ровные белые зубы. Он словно понимал, что Миц не по себе, и беспрестанно издавал глубокие рокочущие звуки, явно обращенные к лисичке. Но Миц, которой казалось, что она плывет по воздуху, было не до его болтовни. Она бессмысленно переводила взгляд со стен машины на затылок водителя.

Путешествие было для Миц сущим мучением, но лисичка не унизилась до громких воплей, хотя пару раз принималась жалобно поскуливать. На ум ей пришли слова Камио: зверю, оказавшемуся в неволе, остается только выжидать, когда подвернется возможность выскользнуть на свободу. «Чем спокойнее ты ведешь себя, — говорил бывалый узник своим детям, — тем больше люди тебе доверяют. Под конец они вообще перестают тебя замечать. Вот тут они и совершат какую-нибудь оплошность и ты сможешь ускользнуть».

Да, подумала Миц, вот ей и пригодились советы отца, который часть жизни провел в зоопарке. По крайней мере, она знает, что там к чему. Знает, чего ей ждать и к чему готовиться. Надо только набраться терпения. Конечно, неплохо бы выложить этому, с меховой мордой, все, что она о нем думает, а еще лучше хорошенько цапнуть его за руку, но сейчас ей следует сохранять благоразумие и на время забыть о мести.

Наконец машина остановилась, и человек распахнул дверцу. Миц ощутила сладкое фруктовое благоухание — вокруг раскинулся сад, в котором росли яблони, груши, сливы. Домов было не видать. До лисички доносился лишь слабый шелест ветра в ветвях. Судя по всему, они где-то за городом, догадалась она. Человек вытащил клетку из машины и понес ее по тропинке. Вскоре Миц разглядела за деревьями невысокий дом под тростниковой крышей. Подойдя к двери, человек что-то пролаял, дверь распахнулась, и взору лисички предстала человечья самка и… громадная собака. У Миц душа ушла в пятки. Несмотря на то что она пообещала себе при любых обстоятельствах сохранять спокойствие и невозмутимость, лисичка забилась в угол клетки и зарычала. Собака устремила на нее печальные темные глаза.

— Что с тобой? Ты чем-то расстроена? — доброжелательно осведомилась она.

Никогда собаки не говорили с Миц так вежливо и приветливо, и лисичка оторопела от изумления. Мать много рассказывала ей о собаках, об этих людских приспешниках, отвратительных, гнусных, жестоких. Миц знала, что все они ненавидят лис лютой ненавистью и нападают на них без всякой нужды. К тому же, судя по рассказам О-ха, все собаки без исключения невежи и грубияны.

Человек опустил клетку на пол и вышел из комнаты. Собака не сводила с юной пленницы изучающего, задумчивого взгляда.

— Меня зовут Бетси, — сообщила она. — А тебя? Есть у тебя имя?

— Почему ты так странно говоришь со мной? — выдавила из себя Миц. — Ничего не понимаю. Ты ведь собака? А это зоопарк, да?

— Зоопарк? С чего ты взяла? Это загородный коттедж. Тебе что, никогда раньше не доводилось видеть коттедж?

— Откуда? Я еще совсем молода, родилась этой весной. До сих пор жила с родителями. Только собиралась подыскать себе нору. А что ты за собака, скажи? Не риджбек?

— Риджбек? Что-то я о таких не слыхала. Должно быть, редкая порода. Нет, я сенбернар. Мы, сенбернары, спасаем людей, заблудившихся в горах во время снежных заносов. Самой-то мне, честно говоря, пока не случалось никого спасти. Как назло, никто не терялся. И здесь нет ни гор, ни заносов. Но я все же надеюсь, придет день…

— А почему ты разговариваешь со мной так… любезно? — перебила Миц. — Все собаки, которых я знала раньше, ненавидели лис. Только и думали, как бы поймать их и убить.

— А у нас здесь все по-другому. Это необычный дом. К твоему сведению, у нас перебывало множество лис. Хозяин постоянно привозит их сюда.

Для чего, хотелось спросить Миц, но от страха слова застряли у нее в горле. Ей представилась кошмарная картина: люди убивают ее, зажаривают и съедают. А как же иначе? Она твердо знала — люди убивают диких животных по двум причинам: или они считают их вредителями, или хотят полакомиться их мясом. Если бы ее хотели лишить жизни как вредную хищницу, это можно было бы сделать сразу, и канитель с клеткой тут ни к чему. Значит, она пойдет на корм людям. Эта участь представилась Миц особенно плачевной и унизительной. Нет, вспомнила она, с животными, которые, подобно лисам, имеют красивый пушистый мех, бывает и хуже. Люди сдирают с них шкуры и делают из них шкуры себе. Миц уже видела, как нож вспарывает ее кожу, как обнажается кровоточащая плоть. Хоть бы ее прежде умертвили. Одна надежда на это.

— Какая мерзость, — пробормотала Миц.

— Что? — обеспокоенно спросила Бетси. Добродушная собака сразу перестала чесать ухо, без сомнения решив, что лисичка возмущена подобной неучтивостью.

— Сдирать с лис шкуру, — вздохнула Миц.

Бетси кивнула головой и вновь принялась чесаться, так как выяснилось, что гостья ничего не имеет против этого.

— Да, — согласилась собака, — это подло.

— Ты хочешь сказать, твой хозяин ловит лис не для того, чтобы спустить с них шкуру?

— Вот еще. Была ему охота этим заниматься. Он в жизни не убил ни одной лисы. И вообще никого не убил.

— Но зачем тогда ему я?

— Наблюдать. Зачем же еще?

— Наблюдать? Значит, это все-таки зоопарк!

— Дался тебе этот зоопарк. Я же сказала, ты в коттедже. Послушай, мой хозяин необычный человек, — терпеливо разъяснила Бетси. — Почему-то — кто его разберет почему — ему нравится ловить лис и наблюдать за ними, странная привычка, кто спорит! Думаю, когда он был щенком, у него в голове что-то повредилось. По крайней мере, друзья хозяина называют его чокнутым, я сама слышала. Но ты, лисичка, не бойся: пока ты здесь, никто не причинит тебе вреда. Хозяин на вас, лис, не надышится, обращается с вами точно с великой драгоценностью. Может, конечно, тебе покажется, что он поступает несколько бесцеремонно, но поверь, боли он тебе не сделает. Все, что ему надо, — понаблюдать за тобой. Он это дело обожает. Чуть не каждый день мы с ним отправляемся на поиски лис и, увидев их, крадемся за ними по пятам. Глупо, разумеется, но тут уж ничего не поделаешь. Сама понимаешь, хозяев не выбирают. А мой хозяин с хозяйкой друг друга стоят. Она тоже с придурью — вечно гладит вас, лис, чешет вам за ушами, точно вы собаки. Одно слово, чокнутые. Только я их ни на кого не поменяю. Ни за что на свете. Вообще-то они замечательные, сама увидишь…

— Значит, они не убьют меня?

— Да нет же. Здесь ты в безопасности, словно в собственной норе, под боком у мамочки.

— А ты? Ты меня тоже не тронешь?

Бетси была до глубины души оскорблена подобным подозрением:

— Ну ты даешь! За кого ты меня принимаешь, хотела бы я знать. Да, мне не нравится целыми днями пялиться на вас, лис, как это делает хозяин, и я этого не скрываю. Но это не дает тебе права упрекать меня в грубости или жестокости. Между прочим, я ни разу в жизни никого не укусила. Знаешь, как-то к нам сюда сунулся вор, так я сразу забилась под кровать.

В комнату вновь вошел человек с поросшей мехом мордой. Вслед за ним показалась самка, она остановилась в дверях, скрестив на груди руки. Вокруг нее распространялся терпкий цветочный аромат. «Любопытно, почему она так пахнет? — недоумевала Миц. — Неужели настирается полевыми цветами?»

— Вон, гляди, — изрекла Бетси. — Они принесли тебе воды. Ясное дело, хотят с тобой подружиться. Но ты послушай моего совета, не сразу поддавайся. Они обожают, когда лиса сначала повыделывается, поупрямится. В общем, заставит их потрудиться, прежде чем они войдут к ней в доверие. Невероятно, но факт.

Человек что-то пролаял, обращаясь к Бетси, и огромная собака поднялась и вперевалку отправилась в дальний конец комнаты.

— Он думает, я тебя пугаю, — сказала она, обернувшись к лисичке.

Человек осторожно приподнял дверцу клетки и просунул внутрь миску с водой.

Несколько секунд Миц пожирала миску глазами, а потом завела ритуальную песнь:

— О вода, хранительница жизни, пристанище А-О, великого лисы-лиса, рожденного Первобытной Тьмой, омой мое тело и мой дух. Вода, очисти мою душу, чувства и разум.

Услышав песнь Миц, человек едва не запрыгал от восторга. Он обернулся к самке и что-то пролаял, а она кивнула и оскалила зубы, точно так же, как прежде, в машине, делал он.

— Я же говорила, — успела вставить Бетси, прежде чем хозяин приказал ей замолчать. — Продолжай в том же духе. Они от подобных фокусов сами не свои.

Но ритуал был окончен, а Миц хотела пить, и без лишних проволочек она подошла к миске и с наслаждением вылакала воду.

ГЛАВА 24

На ночь Миц вынесли в сад и поместили в другую клетку, побольше. Наверное, подумала лисичка, как раз такая была в зоопарке, у Камио. Прежде чем оставить Миц в покое, человек с поросшей мехом мордой подверг ее довольно унизительной процедуре. Он вошел к ней в клетку и осмотрел каждый дюйм тела лисички. На лапе Миц он обнаружил неглубокий порез, который она получила, играя с братьями на свалке. Человек позвал самку, та принесла склянку с какой-то вонючей пастой, которой он смазал ранку. Наконец человек вышел вон и сунул в клетку миску с резаным мясом и овощами. Оставшись одна, лисичка первым делом слизала с лапы всю пасту, которая еще не успела впитаться, хотя по вкусу это была ужасная гадость. Закончив с этим, Миц опустошила миску.

Наевшись, растерянная и несчастная лисичка свернулась на соломе в углу клетки и предалась горьким размышлениям. Бетси сказала, что ее, Миц, не собираются отправлять в зоопарк. Но можно ли доверять собаке? Не стоит забывать, что ее новая знакомая — представительница племени, испокон веков враждующего с лисами. Вполне возможно, хозяева нарочно подучили Бетси усыплять бдительность рыжих пленников, чтобы потом расправляться с ними без особых хлопот. Люди ведь только и думают, как облегчить себе жизнь. Нет, Миц не верит ни людям, ни собакам.

Остаток ночи Миц провела без сна. Мрачные предчувствия не давали ей сомкнуть глаз. До нее доносилось журчание ручья, и, навострив уши, она различила звуки, говорившие о том, что в глубине сада, у ручья, кто-то копошится. Да, несомненно, какие-то звери занимались у воды своими делами. Не позвать ли их, пришло на ум Миц, пусть они расскажут, куда она попала. Но еще не известно, можно ли полагаться на их слова больше, чем на слова Бетси. А главное, понимают ли они кинит? И Миц, так ни на что и не решившись, принялась во всеуслышание сетовать на свою несчастную судьбу.

Звуки, доносившиеся до Миц, издавало семейство выдр, жившее на берегу ручья. Две выдры, самка и самец, кормили своих детенышей на специально приспособленном камне, который представители выдриного племени называют алтарем. Уже не первое поколение использовало этот камень, так что поверхность его вся истерлась. Вокруг алтаря валялся помет выдр, служивший для чужаков предупредительным знаком. Выдра-самец по имени Стиганд был хорошо знаком с человечьей парочкой, которая жила в коттедже. Знакомство продолжалось более года, и за это время людям и выдрам удалось достичь полного взаимопонимания. Жена Стиганда, Сона, даже соглашалась принимать еду из человечьих рук, чем доставляла обитателям коттеджа невероятное удовольствие. Стиганд придерживался мнения, что со всеми соседями следует сохранять добрые отношения. В отличие от лис, он не имел причин ненавидеть двуногих тварей, хотя они и не обращали ни малейшего внимания на его метки. Впрочем, людьми круг знакомств Стиганда не исчерпывался. Неподалеку от ручья, в поле, устроили свой городок барсуки, и Стиганд любил перемолвиться словом со своими полосатыми родственниками, — как известно, выдры и барсуки принадлежат к одному семейству, куньих.

В барсучьем городке жила пара лис, и хотя Стиганду и Соне не доводилось с ними общаться, барсуки, желая блеснуть образованностью, частенько вставляли в речь лисьи словечки. Постепенно Стиганд стал немного понимать кинит, который к тому же напоминал его собственный язык, мустелит, и, в сущности, являлся его более современной формой. Свои знания Стиганд обогащал и, по своему искреннему убеждению, совершенствовал, беседуя на кините с Бетси.

Услышав, как жалобно скулит юная лисичка, он сказал жене:

— Похоже, эти, в коттедже, заполучили новую лису. Судя по голосу, совсем детеныш. Да, если она будет продолжать в том же духе, ночка у нас выйдет беспокойная.

— Бедняжка. Наверное, она испугалась. Подумай, как бы ты сам чувствовал себя в клетке?

— Спору нет, неважно, — согласился Стиганд. — Но наверняка Бетси предупредила ее, что здесь ей бояться нечего. Сама знаешь, Бетси всегда успокаивает новых лис.

— А вдруг, когда бедного лисенка привезли, Бетси не было рядом? Иногда хозяева запирают ее — думают, она пугает лис.

— Правда твоя. Правда твоя.

И Стиганд принялся играть с одним из своих детенышей, сталкивая его с алтаря так, что тот соскальзывал в воду. Выдренок повизгивал от удовольствия. Горестные сетования незнакомой лисички меж тем становились все громче. Стиганд сочувственно вздохнул.

— Если хочешь отправиться к ней и поговорить, лучше не откладывай, — заметила Сона. — А то скоро рассвет. Солнце мигом высушит твою шубу, а в сухой шубе ты невыносим.

— Каждый станет вспыльчивым, если чувствует себя не лучшим образом. Откровенно говоря, ты в сухой шубе тоже не подарок. Ну ладно. Пойду попробую ее успокоить. Может, и впрямь от этого будет прок.

С этими словами он соскользнул с алтаря в прохладную воду ручья и, проплыв немного вдоль берега, выбрался на сушу. Потом Стиганд вперевалку пересек сад, подошел к клетке и, заглянув внутрь, увидел маленькую лисичку, которая забилась в угол и горько рыдала. Стиганд тряхнул головой, словно пытаясь вытрясти оттуда мустелит, на котором только что разговаривал с Соной, и призвал на помощь все свои познания в кините. Выдра-самец полагал, что у него редкие способности к языкам, и, говоря на кините, никогда не перемежал разговор выдриными словечками. Тем не менее речь его неизменно была правильна, точна и убедительна. Так, по крайней мере, считали барсуки. Более того, они утверждали, что не всякий лис сравнится со Стигандом в красноречии.

— Приветствую тебя, лисенок, — начал Стиганд. — Для существа столь мизерных размеров не слишком громко ль ты скулишь?

Миц никогда раньше не видала выдр, но зато она получила хорошее образование — мать подробно описала ей всех животных, с которыми она может повстречаться в родных краях. Камио тоже внес свою лепту и, хотя О-ха просила его не забивать лисятам головы ненужными знаниями, снабдил своих отпрысков описаниями самых диковинных зверей, встреча с которыми была совершенно невероятна. Так что Миц имела представление не только о внешности выдр, оленей, горностаев, ласок. Доведись ей столкнуться с неведомыми созданиями, которых отец называл тиграми, львами, слонами, удавами, она бы мигом распознала, кто есть кто. Увидев шоколадно-коричневого зверя, лисичка перестала завывать и с удивлением уставилась на его гладкую, лоснящуюся шкуру, поблескивающую в свете луны.

— Так будет превосходнее, — заметил незнакомец. — Впасть в тишину — что может быть разумнее в ночь тихую, когда сияют звезды, подобно блесткам на спине форели.

Незнакомец выражался несколько путано и туманно, но он явно питал склонность к поэзии, и Миц, обожавшая песнопения и заклинания, слушала его как завороженная.

— Кто вы? — спросила она, когда он завершил свою пышную тираду.

— Вопрос исполнен разума. Мое названье Стиганд. Сти-ганд, — отчетливо повторил он во избежание ошибки. — Неподалеку здесь имею кров свой и семейство. Ветер ночи задул мне в уши горький плач. Взгляни же — все дышит миром и покоем, безмолвье нагоняет сон. Зачем же гонишь тишину ты криком, тем более что говорит он о тоске, а не о радости душевной? Могу узнать я, каково твое названье?

Миц растерянно покачала головой. От фразы к фразе речь незнакомца становилась все более высокопарной и запутанной. Все слова вроде бы были знакомы и понятны, но Стиганд так накручивал их одно на другое, что лисичка лишь недоуменно мигала.

— Названье? Ах имя. Меня зовут Миц.

— Я замечаю, не покинула еще ты сладостную пору детства?

— Да, я… Я как раз собиралась расстаться с родителями и жить самостоятельно. До того, как, — и она испустила горький вздох, — до того, как люди поймали меня.

— Как видно, в горе ты. И это послужило причиной моего сюда явленья. Сона, жена, с которой кров делю, тебя просила успокоить. И вот предпринял путь я по чистым водам нашего ручья, чтоб сообщить: зря мнишь себя в несчастье. Скажи, но неужель собака тебе поведать не успела, что нет угроз и люди зла не замышляют?

— Да, она говорила, что я в безопасности… Но разве можно верить собакам? Я, по крайней мере, им не доверяю.

— Да, если вспомнить горькие уроки, что жизнь преподает, то истинно твое неверие, — изрек Стиганд. — Но собака Бетси подобна владельцам здешних мест. Мягка до самой сердцевины души своей, как глина летом. Знаю, поверить тяжело, что люди и собаки бывают столь проникнуты добром. Однако пища, которой щедро потчуют они, так убедительна, и поневоле…

— Так, значит, я могу доверять им всем? — перебила Миц.

— Всенепременно. Заслуживает веры пес. И люди вкупе с ним. Теперь нашла ты ясность, что зря отчаянье тебя поймало?

— Да… вроде бы… — пробормотала лисичка.

— Превосходно.

Стиганд уже собирался уходить, но вдруг, словно вспомнив что-то, повернулся и спросил:

— Как ты нашла мой лисий разговор? Достаточно богат он выраженьем?

— Да, ты говоришь очень хорошо, — поспешно заверила Миц. — Вот только…

— Что «только»? — переспросил Стиганд. В воздухе повисло напряжение.

— Только… Только жаль, что не все звери так хорошо говорят на чужих языках. Было бы здорово, если бы мы все понимали друг друга.

Стиганд удовлетворенно кивнул:

— Такие думы думаю порой и сам. Но только выдрам, нам, дарован дар сильнейший чужие языки постигнуть. Прощай, дитя.

— Прощай, Стиганд.

Разговор со Стигандом немного успокоил Миц, и, оставшись одна, она погрузилась в созерцание мира, раскинувшегося за пределами клетки. До нее доносилось уханье совы, шуршание мелких зверюшек в траве. Перед рассветом легкий туман окутал кусты и деревья. День разгорался, паутинки на ветвях трепетали, и капли росы поблескивали в солнечных лучах. Запасай подул сильнее, и семена одуванчиков взмыли вверх на своих белых парашютах и разлетелись по траве, в которой тут и там виднелись спелые фрукты, упавшие с деревьев. В ручье играли и плескались рыбы.

Поутру, когда дом начал оживать, утомленная лисичка уснула. Во сне она видела родной дом, мать и отца, но тревога не оставляла ее.

Миц проснулась, лишь когда человек открыл ее клетку. Он принес своей пленнице воду и еду и, примостившись в углу клетки, долго смотрел, как Миц ест и пьет. При этом он беспрестанно издавал тихие протяжные звуки и, постепенно приближаясь к лисичке все ближе и ближе, пару раз осторожно коснулся ее.

Она, оцепенев, с опаской наблюдала за его рукой, но не сделала попытки пустить в ход зубы. Прикосновения его были легки и бережны, но отнюдь не робки, и Миц подумала: уж если ей суждено терпеть близость людей, лучше, пожалуй, оставаться у этого, с меховой мордой. Судя по всему, у него на уме нет ничего худого.

Немного позднее в сад явилась Бетси. Хозяин, заметив, что сенбернар и лисичка настроены по отношению друг к другу миролюбиво, позволил собаке подойти к клетке.

— Как спалось на новом месте? — любезно осведомилась Бетси.

— Плохо, как же еще? Думаешь, приятно сидеть в клетке?

— Думаю, нет. Но не сомневайся, тебе не долго здесь оставаться. Скорее всего хозяин выпустит тебя уже завтра.

Ни одна новость не могла бы обрадовать Миц больше, чем эта.

— Ты уверена? Откуда ты знаешь? — затараторила она.

— Он никогда не держит лис больше двух дней.

Миц вздохнула с облегчением.

— Я тебе верю, — сообщила она. — Ночью ко мне приходил один зверь, выдра, и…

— О, выдра? Кто, Сона или Стиганд?

— Стиганд. Малость чудной, но видно, что добрый. Он сказал, тебе можно доверять. Я решила, уж ему-то незачем меня обманывать. Разве только он хотел, чтобы я перестала скулить и не мешала ему спать. Но думаю, он говорил правду. Знаешь, мои родители ни за что не поверят, что я подружилась с собакой. Они у меня неплохие, но, ясно, с предрассудками. Откровенно говоря, все старшее поколение…

— Не стоит упрекать их, — перебила Бетси. — По-своему они правы. Ненависть между собаками и лисами длится веками, с тех пор, как человек стал использовать собак для охоты. К счастью, сейчас все меняется. У многих людей сама мысль об охоте вызывает отвращение, и, узнав, что кто-то занимается этой мерзкой забавой, они всячески стараются помешать. Конечно, среди людей есть и такие, кто по-прежнему считает диких животных своими врагами и хочет истребить их. И все же мир на глазах становится иным.

— А я считала — люди перестали охотиться в наших краях потому, что здесь построили город. Теперь людям негде мчаться на лошадях — повсюду дома и улицы. Мне и в голову не приходило, что люди могут возненавидеть охоту.

— Отчасти ты права. И все же многие люди сейчас ненавидят охоту. Мне случалось разговаривать с собаками охотников. Они рассказывали, как им не удалось взять след. Люди, противники охоты, распылили по земле вонючую жидкость, которая перебила все запахи.

В этот момент хозяин взял Бетси за ошейник и потянул прочь от клетки. Хотя собака и лисичка дружески беседовали уже несколько минут, человек, который не мог понять их разговора, боялся, что они переругиваются.

В течение всего дня люди только и делали, что старались завоевать расположение Миц. В конце концов лисичка выяснила, что у них есть своя цель. Поглаживая и лаская Миц, они незаметно надели на нее ошейник. Лисичка была вне себя от гнева к обиды. Что они задумали? Ошейники носят только домашние животные — собаки да изредка кошки. Зачем ей, дикой, свободной лисице, этот позорный знак рабства? Она яростно скребла ошейник задними лапами, но стащить его ей не удалось. Это был необычный ошейник, он не походил на те простые, кожаные, что Миц видела на собаках, на нем были какие-то странные выпуклости, а по бокам — тоненькие железные пластинки. К клетке вновь подошла Бетси.

— Отлично, — заметила она, оглядев Лисичкину обновку. — Тебе очень идет.

— Что замышляют твои хозяева? — прорычала Миц. — Хотят превратить меня в собаку, да? Ну, если они только попробуют прикрепить к этой штуковине поводок…

— Никто не собирается сажать тебя на поводок, — успокоила ее Бетси. — Видишь сама, это не просто ошейник. У моего хозяина есть устройство, которое как-то связано с этим ошейником. Люди ведь мастера на подобные выдумки. Он выпустит тебя, но сможет узнать, где ты, куда пошла. Что ты делаешь каждый день. И каждую ночь.

— Какая подлость! — возопила Миц. — Так я и знала, добром это не кончится. Значит, он хочет, чтобы я привела его домой, к своей семье. А потом он нас всех разом накроет, и поминай как звали. Задушит газом, как это иногда делают с барсуками. Или еще что-нибудь придумает, почище, в общем уничтожит. Да только зря он рассчитывает на свой поганый ошейник, ничего у него не выйдет. Отведу я его домой, как же! Да я лучше отправлюсь в ближайший собачий питомник…

Бетси покачала своей огромной головой:

— Ну и воображение у тебя! Вечно придумываешь всякие ужасы. Все-таки, по-моему, ты на редкость непонятлива. Сколько раз говорить — никто не собирается тебя убивать. Хозяин хочет только понаблюдать за тобой. Такая у него работа — наблюдать. Он занимается этим целыми днями. Понаблюдает, затем принимается что-то царапать на бумаге или лаять в одно из своих приспособлений. А потом опять наблюдает. Не представляю, зачем ему это. Но тебе от этих наблюдений не будет никакого вреда, это точно. Я знаешь что думаю? Когда он узнает все о ваших повадках, сообщит главарю своей своры, — у людей ведь, как и у собак, есть свои главари. И люди с лисами будут лучше понимать друг друга. Так что он старается не зря, правда?

В душе Миц вновь шевельнулось подозрение. Зря она доверилась собаке, ведь все они в заговоре с людьми и действуют по их указке. Но Стиганд, выдра, он тоже ее успокаивал. Ему, такому же дикому зверю, как и сама Миц, незачем пособлять людям в их черных замыслах. Правда, судя по его словам, здешние хозяева подкармливают выдр. Только выдры, насколько ей известно, не нуждаются в подачках. О-ха рассказывала — более искусных рыбаков, чем выдры, не сыскать, людям нечего с ними тягаться. Выдры сами всегда наловят себе вдоволь рыбы и, уж если на то пошло, могут подкармливать людей.

Миц не знала, что и подумать. Спору нет, ошейник вещь неприятная, но к нему можно притерпеться. Он ее ужасно раздражает, но, раз никто не собирается превращать ее в собаку, беда не велика. Если верить этому громадному неповоротливому созданию с темными грустными глазами, человеку просто любопытно, чем занимаются лисы, когда люди не видят их. Конечно, пустое и глупое любопытство, хотя с какой стороны посмотреть… Если бы только знать наверняка, что это не уловка. Вдруг он хочет выведать, где скрываются лисы, чтобы извести их всех. Людям удалось полностью уничтожить волков, потому что те жили большими стаями, и охотники без труда выслеживали их. Но если этот человек такой знаток лисьих повадок, ему наверняка известно: соплеменники Миц живут семьями, и, выследив одну лису, он при самой большой удаче уничтожит еще восемь-девять. Конечно, с лисьей точки зрения, это отнюдь не мало, но все же, если человек с меховой мордой собрался уничтожить весь лисий род, это капля в море.

— Ты говоришь, он меня скоро отпустит. Как же он получит назад свой ошейник? — спросила лисичка, устремив испытующий взгляд на Бетси.

— Хозяину вовсе не нужен ошейник. Ну а если он все же захочет вернуть свое приспособление, он найдет тебя и снимет ошейник без лишнего шума. Не переживай из-за пустяков. Мой тебе совет — забудь об этом ошейнике, как будто его и нет. Когда, на свободе, ты вдруг заметишь, как вдали мелькнет тень хозяина, или почуешь его запах, не обращай на это внимания. Поверь, хозяин не будет вмешиваться в твою жизнь, он никак тебя не побеспокоит.

— В этом мире от людей никуда не скрыться, — недовольно пробурчала Миц.

— Что верно, то верно, — согласилась Бетси. — Они повсюду суют свой нос. Говорят, кошки любопытны, но, по моему разумению, до людей им далеко. Среди них есть такие, которым надо знать все на свете. Только, точно тебе говорю, это самые хорошие люди. Уж они не будут тратить время на то, чтобы проливать кровь. Ладно, мне пора, скоро обед. А ты не будь дурой, не дергайся. Если будешь дергаться попусту, испортишь себе всю жизнь. — И громадная собака, неуклюже переваливаясь, направилась к дому.

Миц осталась в одиночестве. Стоял ясный осенний полдень. Осы кружились вокруг спелых фруктов, из чужого за ручьями доносились крики ворон. Лисичка прислушивалась к их неумолчному «о, ja, ja!», пока у нее не затрещало в ушах. Она истосковалась в плену и больше всего хотела оказаться среди своих.

ГЛАВА 25

Миц долго провозилась с ошейником, пытаясь как-нибудь выскользнуть из него или стащить его лапами. Все усилия остались тщетными. Ошейник сидел плотно, и наконец лисичка сдалась, решив — будь что будет. Ведь если ей даже удастся изловчиться и снять ошейник, человек с меховой мордой немедленно наденет его опять.

В сумерках человек вышел из дома с какой-то маленькой коробочкой, из которой торчал металлический прут. Он принялся играть с этой штукой, не сводя при этом глаз со своей пленницы, и Миц догадалась — вот оно, то самое загадочное устройство, о котором говорила Бетси. Устройство, которое связано с ошейником и будет следить теперь за каждым ее шагом.

Когда человек закончил забавляться со своей игрушкой, из дома вышла самка, и они вместе направились к ручью. Вскоре до Миц донесся плеск воды — скорее всего то резвился Стиганд со своим семейством. Теперь люди «наблюдают» за выдрами, догадалась лисичка. Надо же, как эти двое любят соваться в жизнь диких зверей. Натешившись зрелищем играющих выдр, парочка принялась собирать упавшие фрукты в саду, пропитанном сладкими, терпкими запахами. Запасай приносит изобилие, земля дышит теплом и покоем, вечерами на небесах полыхают багряные закаты. Даже юная лисичка, попавшая в опасную переделку, не могла не восхититься той щедростью, с какой природа украшает мир осенью. Сквозь прутья клетки она любовалась спелыми, налитыми соком грушами, румяными яблоками, под тяжестью которых гнулись ветви. Но вскоре голод вывел Миц из созерцательного настроения.

Люди словно почувствовали, что лисичка проголодалась, принесли ей миску с едой. Бетси вновь позволили приблизиться к клетке. Пока Миц ела, собака развлекала ее беседой.

— Он отпустит тебя прямо сейчас, — первым делом сообщила она.

От неожиданности Миц даже растерялась:

— Я не представляю, где я, куда меня завезли. Наверняка это очень далеко от моего дома. Как же я найду дорогу назад?

Бетси покачала своей тяжелой головой и задумчиво поскребла ухо.

— Не сомневаюсь, хозяин обо всем подумал. Не бросит тебя на произвол судьбы. Отвезет на то место, где поймал, вот и все.

— Что? Назад в человеческий дом?

— Нет, это вряд ли. Тамошние хозяева, ясное дело, позвали моего, потому что ты им мешала. Они хотели, чтобы он тебя забрал. Думаю, он выпустит тебя где-нибудь поблизости от того дома. Так он делал раньше.

Когда стемнело, человек принес маленькую клетку, в которой привез Миц, и, ласково уговаривая лисичку, стал подталкивать ее к дверке. Но пленница сопротивлялась. Хотя она решила положиться на милость человека, ей вовсе не хотелось вновь быть запертой в тесноте. При одной мысли об этом сердце ее замирало, и она еле сдерживалась, чтобы не заскулить. Но в конце концов Миц поддалась на уговоры, согласилась войти в крошечную клетку и, призвав на помощь все свое самообладание, свернулась клубочком на полу. Человек-самец понес клетку к машине, а самка, благоухающая полевыми цветами, шла рядом и, просунув руку сквозь прутья, поглаживала Миц по спине. Однако садиться в машину самка не стала, зато Бетси вскарабкалась на переднее сиденье рядом с хозяином и сразу уставилась в окно, в точности так, как это делают люди.

Стоило машине тронуться, в животе у лисички противно засосало.

— Разве ты не боишься ездить? — спросила она у собаки.

— Нисколечко, — ответила та. — Чего тут бояться? Если бы ты со щенячьего возраста привыкла кататься, тебе бы тоже это нравилось. По-моему, езда очень бодрит и оживляет.

— Оживляет, это верно, — пробурчала лисичка. — Мой желудок до того оживился, что, по-моему, хочет выскочить наружу. А ты уверена, что так мчаться не опасно?

— Какое там не опасно! Хуже водителя, чем хозяин, и не сыщешь. Но нам волноваться нечего. Если попадем в аварию, то, поверь, даже испугаться толком не успеем. Он гонит как бешеный. Врежемся во что-нибудь и мигом превратимся в… забыла, как вы, лисы, называете падаль? Ах да, ханыры. Превратимся в ханыров, распластанных на шоссе. А больно не будет, это я тебе обещаю. Так что не нервничай, расслабься и получай удовольствие. Пользуйся моментом. Вряд ли тебе еще когда-нибудь доведется покататься в машине.

— Вот это радует. Надеюсь, ты не ошибаешься, — угрюмо пробормотала оцепеневшая от страха Миц.

За окнами проносились всполохи света. Лисичка, сжавшись в клетке, не поднимала головы. Но вот пытка кончилась, земля прекратила качаться. Человек вытащил клетку из машины, и лисичка увидела — они очутились на той самой улице, где на нее упала громадная тень риджбека. При мысли, что пес-убийца бродит где-то поблизости, она содрогалась.

— По улицам разгуливает здоровенный пес, — сообщила она Бетси. — Зовут его Сейбр. Он охотник и лютой ненавистью ненавидит всех лис. Если он меня поймает, мне конец.

— Не бойся. Мы с хозяином пойдем вслед за тобой. Я не дам тебя в обиду этому грубияну.

— Неужели ты будешь защищать меня? Вступишься за меня перед собакой, такой же, как ты?

— Такой же, как я? Будь добра, обойдись без оскорблений. Знаю я этого Сейбра. Пес из усадьбы. Все собаки, у которых кой-что есть в голове, его презирают. Надутый нахал. Вообразил, что все должны перед ним преклоняться. Ничего, пусть он мне только подвернется. Я с удовольствием задам ему хорошую трепку.

В этом Миц очень и очень сомневалась. Но все же известие о том, что Бетси пойдет за ней вслед, прибавило лисичке бодрости, человек что-то пролаял.

— Приказал мне замолчать, — сообщила Миц собака. — Надо его слушаться, и все будет в порядке, — прибавила она.

Человек тем временем открыл дверцу клетки, и Миц бросилась прочь. Разок она обернулась и убедилась, что хозяин с собакой действительно следуют за ней, хотя и на почтительном расстоянии. Всякий раз, прежде чем свернуть за угол, лисичка останавливалась и с опаской всматривалась в блики света, которые бросали уличные фонари. Вдруг за углом притаился кровожадный враг? Вдруг неумолимые челюсти сожмут ее горло?

Миц выбрала кратчайший путь к родной свалке и добралась до дома без приключений, хотя сердце ее бешено колотилось. Прежде чем юркнуть в дыру в заборе, она опять обернулась. Вдалеке виднелись человек и собака, два темных силуэта в ночи. Лисичка издала прощальный клич, проскользнула между грудами металла и вскоре оказалась перед своей норой-машиной.

Проделав все ритуалы, которым учила ее мать, Миц пролезла внутрь.

О-ха и Камио были дома. Оба, разумеется, почуяли запах дочери задолго до того, как увидели ее воочию. Лисичка с удивлением заметила, что глаза родителей сияют от счастья. О-ха бросилась к дочери и облизала с таким неистовством, словно хотела надолго избавить от необходимости умываться.

— Так вы скучали обо мне? — спросила Миц.

— Еще бы нет! — воскликнул Камио. — А что мы, по-твоему, должны были делать? Радоваться, что у нас дочь пропала?

Миц покачала головой:

— Ну не знаю. Я думала… Когда я была маленькая, вы оба меня любили, но теперь…

— А что теперь? — перебила ее О-ха. — Ты всегда будешь нашей дочерью. Расскажи лучше, где ты пропадала.

Миц выложила родителям свою невероятную историю. Когда она закончила, оба слушателя некоторое время потрясенно молчали.

— Говоришь, люди выпустили тебя, — первым обрел дар речи Камио. — Ушам своим не верю. Никогда раньше о таком не слыхал.

— Но я же здесь, — пустила в ход самое веское доказательство Миц.

— Неужели тебе всю жизнь придется носить этот рабский ошейник? — вздохнула О-ха. — Может, попробуем его сгрызть?

— Пока не надо. Еще несколько часов назад я бы прыгала от радости, если бы освободилась от этой штуки. А теперь думаю, стоит немного потерпеть, — возразила Миц. — Так просила Бетси, и я обещала… Вреда нам от него не будет, это точно. О, знали бы вы, какая она замечательная, эта собака Бетси. Сказала: если Сейбр только посмеет ко мне приблизиться, она ему задаст.

— Это уж чересчур, — заметил Камио. — Ты, случаем, не заливаешь?

— Вру? Я? Вот еще! — возмутилась Миц.

Но по тому, как переглянулись родители, лисичка поняла, что им трудно ей поверить. Что ж, решила Миц, пусть остаются при своем мнении, она-то знает, что говорит чистую правду.

Как только радость встречи немного улеглась, лисичка ощутила, что в воздухе норы витают напряжение и страх.

— Что, Сейбр все еще на свободе? — спросила она.

Камио кивнул:

— Похоже на то. Нам всем лучше пока не высовывать со свалки носа. Здесь поблизости у нас есть несколько кладовых, так что голодать не придется. С водой труднее. Но если чутье меня не обманывает, скоро будет дождь. Все бы ничего, пережить можно, вот только твой брат А-сак нас тревожит. С тех пор как вы оба ушли искать норы, о нем ни слуху ни духу. На то, что он тоже попал в гости к добрым людям и собакам, надежды мало. Если сегодня-завтра он не вернется, боюсь, с ним случилась беда.

Лисы улеглись и затихли в ожидании. Через некоторое время они услышали, как по металлической крыше машины застучали дождевые капли, и вскоре стук перерос в мощный, ровный шум, словно небеса разверзлись и оттуда хлынули потоки воды. Вокруг машины забурлили мутные ручьи. Несмотря на ливень, Камио вылез наружу, добрался до кладовой и принес немного еды, которую все трое уничтожили в молчании.

Ближе к рассвету дождь прекратился. Влажная земля пахла плесенью. Лисы оставались в норе, коротая время в разговорах.

Камио и О-ха вновь принялись рассуждать о новой норе. Лисы, за исключением шалопутов, очень привыкают к своим владениям и чрезвычайно редко покидают их, но сменить жилище — другое дело. Достаточно малейшего подозрения, что убежище их стало небезопасным, и они покидают нору, тем более отыскать другую обычно не представляет трудности. Лисы легки на подъем, потому что с домом их мало что связывает. У них нет привычки наживать добро, и норы их обрастают разве что объедками да грязью. Они не устраивают даже подстилок, и, в сущности, дом для них лишь укромное местечко, где они отдыхают и прячутся от врагов.

О-ха и Камио долго решали, куда бы им переселиться, и Миц они тоже советовали то одно, то другое место для ее будущей норы. В пору, когда дует Запасай, во многих лисьих семьях происходят подобные разговоры: родители, вслед за повзрослевшими детенышами, стремятся подыскать себе новое жилище. Камио по-прежнему всячески превозносил железнодорожную насыпь.

— Мы поселимся там первыми, это ясно. Пометим все вокруг, и никто к нам не сунется. А у тебя, — повернулся он к Миц, — будет наконец собственная нора. Помню, когда ты была крошечным пушистым комочком с тоненьким хвостишкой…

— Ох, Камио, — поморщилась Миц. — Не надо воспоминаний.

Но Камио пропустил слова дочери мимо ушей.

— Помню, вы частенько играли с обглоданной костью — ты и А-кам. А-сак, даже совсем сосунком, не слишком увлекался играми. А я смотрел на вас и думал: неужели я был таким же? Неужели так же забавлялся со всякой ерундой?

— А то как же, — вставила О-ха. — Мы все были детенышами и любили играть.

— Смотрел я, бывало, как вы гоняетесь за жуками или за обрывками бумаги, которые принес ветер, — продолжал Камио. — Или как охотитесь друг на друга, прячетесь за кучами хлама. Иногда, помню, и мне доставалось. Да, думал я, до чего умненькие, до чего смышленые у меня детеныши, просто чудо. И чуть не лопался от гордости. Сейчас, конечно, я тоже горжусь вами, но вы уже не детеныши, вы взрослые лисы.

— Неужели ты гордился нами? — недоверчиво спросила Миц. — И О-ха тоже гордилась? Вот уж никогда бы не подумала. Вы так часто нас распекали и бранили.

— Может, я порой и казался излишне строгим, но ведь надо было научить вас уму-разуму. А что до матери, она, по-моему, баловала вас напропалую. Позволяла вытворять все, что угодно. Помню, соски ее кровоточили, потому что вы, малышня, без устали теребили их. Но она ни капли на вас не сердилась. И вечно вы просили есть. Такие ненасытные крохи, ну, сейчас это все позади — вы все умеете охотиться, и уже не за материнским хвостом, а за настоящей добычей. Можете сами себя прокормить.

— Ты, Камио, говоришь как древний старикан, — заметила О-ха. — Я, к счастью, еще не чувствую себя старухой.

— Хотел бы я знать, почему это я старикан? — обиделся Камио. — Разве отец семейства не имеет права предаться воспоминаниям? Какой смысл хранить память о былых днях, если о них и поговорить нельзя.

— А разве ты предаешься воспоминаниям? — возразила Миц. — Ты же все придумываешь. Конечно, правда в твоих словах тоже есть, но ты обожаешь все приукрашивать. Помнишь, ты рассказывал нам о драке с А-магиром. Говорил, то была битва не на жизнь, а на смерть. Вы, мол, сражались из-за О-ха, и наградой победителю служило право обладать нашей матерью. О-ха потом тоже об этом рассказывала. Похоже, на самом деле все было не так впечатляюще.

О-ха пристально взглянула на Камио, и лис, смущенно потупившись, заерзал на месте.

— Наверное, О-ха была точнее. Но подумай сама — что проку в воспоминаниях, если ты не можешь превратить их в занятную историю? — быстро нашелся Камио. — Помнить — дело не хитрое. А вот рассказать то, что с тобой было, так чтобы всем стало интересно, — это дано не всякому. Вот, к примеру, помню времена, когда мы с твоей матерью…

Так миновала ночь — лисы тревожно прислушивались, надеясь, что никто не нарушит тишины этих глухих часов. Все трое знали: пока риджбек на свободе, их жизнь в опасности. Несомненно, пес-убийца вырвался для того, чтобы разделаться с О-ха и ее семьей. При малейшем шуме лисы вздрагивали и настораживались. Если Сейбр окажется поблизости от свалки — а скитаясь по городу, он рано или поздно обязательно забредет сюда, — он учует О-ха, и тогда им не спастись.

Поутру О-ха покинула свалку, чтобы немного оглядеться вокруг. Она соблюдала осторожность и не отходила далеко от дыры в заборе. Лисица втянула носом воздух, но ей не удалось определить, ощущается ли в дуновении ветра запах Сейбра. О-ха слишком долго просидела на свалке безвылазно, и в ноздрях у нее застоялся запах ржавого металла, от которого невозможно было избавиться сразу. Запаха своего сына-альбиноса лисица тоже не почуяла.

Она понуро вернулась к своим.

— Еще денек подождем здесь, — сказала она Камио. — Думаю, сегодня люди наверняка поймают Сейбра. Не позволят они ему вечно рыскать по улицам, нагонять страх на весь город. А потом пойдем искать А-сака. Кто знает, далеко он отсюда или нет. Во всяком случае, я должна сама убедиться, что мой сын в безопасности. Иначе мне не будет покоя.

— Так и сделаем, — согласился Камио. — Разумнее не придумаешь.

Вскоре выяснилось, что лисы не зря готовились в ближайшие дни покинуть свалку. Утром там появилась какая-то машина, которая резала обломки на аккуратные куски. Двор наполнился оглушительным лязгом и скрежетом металла. Груды хлама таяли на глазах, и лисы боялись, что машина доберется до их жилища уже через пару часов.

Шум поначалу казался им невыносимым, но постепенно они к нему притерпелись, а к полудню стало ясно, что чудище пожирает железный хлам медленнее, чем они думали. В запасе у них еще оставалось немного времени.

Солнце припекало все сильнее, лужи высохли, от земли и от влажного металла исходил пар. Лисы, чтобы разогнать тоску, принялись тщательно облизывать друг друга, — неряхи во всем, что касается жилища, они очень пекутся о собственной чистоте. Но время тянулось томительно медленно.

ГЛАВА 26

А-сак покинул живопырку задолго до того, как Сейбр вырвался на свободу, повергнув город в смятение. Молодой лис держал путь на север, на другой берег реки. Он знал: там, далеко в болотах, есть остров. На острове возвышается курган, в котором живет мудрая лисица, знахарка и прорицательница О-толтол. В течение многих лет она не покидает своей норы-склепа и там, в кромешной тьме, рядом с древними человеческими останками, углубляет и совершенствует свои познания. А-саку было также известно, что престарелую бобылиху нередко посещают шалопуты и, сподобившись беседовать с О-толтол, после разносят слово мудрости окрестным сидунам, что весь свой век проводят около собственных нор. До последнего времени у кудесницы был помощник, который посещал недужных и увечных лис и передавал им чудодейственные снадобья. Подобно покойному А-конкону, О-толтол ведала секреты лечебных трав, с помощью которых исцеляла раны и многие болезни. Однако, если верить шалопуту, от которого А-сак получил все эти сведения, помощник необыкновенной лисицы недавно погиб на болотах. Узнав об этом, молодой лис вознамерился предложить кудеснице свои услуги.

Добравшись до реки, А-сак двинулся вдоль дамбы на запад и через несколько часов добрался до моста. По пути он выследил в траве куропатку, в несколько скачков настиг ее и умертвил своими острыми челюстями. Наевшись досыта, молодой лис припрятал остатки злополучной птицы под бревном и отправился дальше.

Теперь А-сак двигался на восток, вдоль дамбы, что тянулась по другой стороне реки. По дороге ему встретилась свалка, служившая приютом двум лисьим семействам и нескольким стаям чаек. То была свалка отбросов, а не железного лома, и там стояла такая вонь, что А-сак едва не задохнулся. Чайки, завидев лиса, поднялись в воздух и принялись кружить над чужаком. Птицы в большинстве своем тоже были молоды и еще не успели сменить оперение, но держались на крыльях уверенно.

— Вам нечего меня бояться, — крикнул лис, задрав голову. — Убирайтесь!

Однако чайки не отставали. А-сак пытался объяснить им, что не собирается на них охотиться — ведь они такие же белые, как и он сам, и попадись кто из них лису в зубы, ему бы казалось, что он пожирает свою собственную плоть. Но чайки не понимали его слов или просто не желали слушать и продолжали носиться над А-саком, едва не касаясь его крыльями, и выкрикивать на своем языке какие-то оскорбления. Наконец свалка осталась позади, чайки угомонились, и А-сак смог без помех продолжить путь. До самого утра он шел вдоль дамбы, а потом углубился в топкие болотистые равнины. Ему понадобилось немало времени, чтобы притерпеться к их зловонным миазмам.

День ото дня жажда знаний, которую испытывал А-сак, становилась все настойчивее, и он ощущал, что ему трудно примирить охотничий инстинкт с интересом к добыче, ее жизни, обычаям и привычкам. Совсем недавно ему пришлось убить куропатку, чтоб утолить голод, хотя ему хотелось бы побольше узнать об этой птице, о ее повадках. Но голод взял свое, запах добычи привел в действие охотничьи механизмы. А-сак тут ничего не мог поделать. Неужели он не властен над собой? Мысль эта давно уже терзала молодого лиса. Он хотел обсудить этот вопрос с О-толтол и надеялся, что вещая лисица поможет ему обрести вожделенную гармонию. Конечно, полагал А-сак, она научит его лучше понимать мир и живых тварей, что его населяют. А самое главное, она поможет ему разобраться в себе самом.

Шалопут, поведавший А-саку о чудесной О-толтол, зарабатывал себе пропитание, странствуя из края в край и рассказывая так называемые «истории А-сопа». А-соп, лис, наделенный необычайной мудростью, умер много лет и зим назад, оставив потомкам исполненные сокровенного смысла притчи. А-горк, лис-сказитель, утверждал, что знает более сотни таких историй. Но, увы, еды, добытой А-саком в уплату за науку, хватило только на три. По правде говоря, лисенку пришлось опустошить кладовую Камио, и отец потом долго ворчал из-за «выброшенных на ветер» припасов. Все три чудесные истории, в которых люди наделены даром членораздельной речи, глубоко отпечатались в сознании А-сака. Он помнил их и по сей день.

Лисенок и человечий детеныш

Лисенок, самец, часто наведывался во фруктовый сад. Порой туда же приходил и человечий детеныш, тоже самец. Утолив голод спелыми плодами, упавшими на землю, оба резвились на лужайке. Однажды лисенок сказал своему товарищу: «Пройдет время, мы оба вырастем, ты станешь охотником и убьешь меня». — «Никогда я не отниму жизнь у своего друга», — отвечал на это человечий детеныш. Но вот зима и лето сменили друг друга много раз, лисенок стал взрослым лисом, его приятель взрослым человеком. Как-то раз пути их пересеклись в открытом поле. Лис остановился в отдалении, но человек заметил его, незамедлительно вскинул ружье и прицелился. «Разве ты не узнал меня? — воскликнул лис. — Это же я, товарищ твоих детских игр». — «Конечно узнал, — ответил человек. — Ты воровал яблоки в саду моего отца». — «Если глаз твой так же верен, как и твои слова, мне нечего тебя бояться», — заметил лис, повернулся и скрылся в зарослях, целый и невредимый.

«Мораль сей притчи вряд ли будет для тебя откровением, мой юный друг, — заявил А-горк, окончив рассказ. — Никогда не доверяй людям, ибо память их коротка, а обещания лживы».

Лисица и охотник

Знойным летним днем, когда Ласкай обдавал своим горячим дыханием каменистые долины, молодая лисица подошла к ручью, дабы утолить жажду. Вслед за ней к ручью приблизился охотник и принялся пить, выше того места, где пила лисица. Лисица заметила охотника, но жажда так мучила ее, что она не могла оторваться от источника. Напившись, охотник вскочил и схватил ружье. «Как смеешь ты мутить мою воду?» — закричал он. «Как же я могу мутить твою воду? — удивилась лисица. — Я ведь пью ниже, чем ты». — «Правда твоя, — согласился охотник. — Но мне говорили, вот уже пять лет и пять зим, как ты за моей спиной поносишь меня последними словами». И он зарядил ружье. «Это клевета! — воскликнула лисица. — Я родилась лишь этой весной». — «Значит, меня поносила твоя мать!» — заявил охотник и пристрелил беднягу.

Мораль сей притчи: лисам не следует вступать в спор с людьми, ибо тем неведома справедливость.

Лис и фермер

Фермер с ружьем обнаружил лисью нору и стал ждать, пока рыжий хозяин выглянет наружу или вернется с промысла. Чтобы скоротать время, он затянул песню. Услышав пение, лис, притаившийся в норе, измыслил хитроумный план, как похитить у фермера ружье. Он высунулся из норы и принялся восхвалять голос фермера. «Тебе нравится мой голос? — воскликнул фермер, который наконец убедился, что добыча здесь и ожидания его не напрасны. — Никто раньше не говорил мне, что я хорошо пою. Возможно, лисы чувствуют музыку более тонко, чем все прочие живые твари». — «Без сомнения, так оно и есть, — отозвался лис. — Послушай, раз ты наделен голосом, столь же сладкозвучным, как голоса птиц, почему бы тебе, подобно пернатым, не устроиться на ветке дерева? Пусть песнь твоя, ко всеобщей радости, разнесется над вечерними холмами». Человек согласился и принялся карабкаться на дерево. Ружье он положил на землю. Когда фермер залез достаточно высоко, лис выскочил из норы, чтобы схватить ружье. В ту же секунду вокруг шеи его затянулась петля, приготовленная фермером.

Мораль сей притчи: люди на редкость изобретательны и лисам не стоит состязаться с ними в хитрости. Разумнее держаться от людей подальше, оставаясь для них невидимыми и неслышимыми.

Истории произвели на лисенка-альбиноса столь сильное впечатление, что он хотел немедленно пересказать их всем своим близким. Но А-горк запретил ему делать это и даже взял с А-сака обещание, что никто не услышит от него чудесных притч. Ведь для шалопута-сказителя они были единственным средством к существованию.

— А разве ты не можешь охотиться? — полюбопытствовал А-сак.

— О нет, охота вызывает у меня отвращение. Еще в юности я поклялся, что никогда не посягну на жизнь другого существа. Мне остается лишь зарабатывать себе пропитание рассказами или умереть с голоду.

Это известие потрясло А-сака не меньше, чем сами истории. Для него было истинным откровением узнать, что лис способен отказаться от охоты. До сих пор он полагал, что охотничий инстинкт, дающийся от природы, неодолим и не зависит от того, что творится в душе лиса. Возможно, он тоже найдет в себе силы отказаться от охоты, решил А-сак.

Но, поразмыслив над словами А-горка, он понял, что шалопута-сказителя нельзя считать более нравственным, чем прочие лисы. Ведь он, несмотря на свои клятвы, питался мясом, поедая добычу других. Сам он не проливал крови, но без зазрения совести позволял убивать для него.

Однако лисенок не сказал шалопуту о своих умозаключениях, но лишь спросил:

— Ты полагаешь, я действительно могу стать помощником и учеником О-толтол?

Шалопут кивнул:

— Вне всякого сомнения. Да будет тебе известно, она сама просила меня подыскать достойного молодого лиса, здорового и крепкого, чтобы он служил у нее на посылках. Лиса, который не побоится жить среди болот, в обществе старой вещуньи, к тому же в столь необычной норе. Думаю, никого лучше тебя мне не найти.

— А почему ей нужен в помощники именно молодой лис? — спросил А-сак.

Шалопут как-то странно взглянул на белого лисенка и торопливо ответил:

— Сам посуди, помощнику О-толтол предстоит немало испытаний: ему придется каждодневно переправляться через топи, а это под силу только молодому. К тому же там, на болотах, охота требует особой ловкости и сноровки. Так что старая развалина, которая еле таскает за собой лапы, О-толтол без надобности. Ей нужен сильный помощник.

— Да, ты прав, — согласился А-сак.

Оказавшись на болотах, молодой лис вскоре понял, что отыскать жилище О-толтол будет куда труднее, чем он предполагал.

А-сак рассчитывал, что курган, возвышающийся средь топких равнин, будет виден издалека. Но вокруг, насколько хватало глаз, раскинулись лишь унылые пространства болот. А-сак не нашел ни одной звериной тропы. Он брел по вязкой земле не разбирая дороги. То и дело он проваливался в грязные лужи и вскоре окончательно заблудился. В довершение всех бед настало время прилива, в бухтах забурлила вода. Молодой лис не успел опомниться, как оказался на крошечном островке суши, величиной чуть больше корня старого дуба. Напрасно А-сак звал на помощь — в ответ раздавались лишь насмешливые крики морских птиц. А-саку ничего не оставалось, как свернуться клубком и провести на открытом воздухе ночь, полную тревог и опасений.

Лисенок, привыкший к городу, к родной свалке, чувствовал себя неуютно посреди бескрайних топей. С замиранием сердца он прислушивался к дуновению Запасая, свистевшего в камышах, и порой ему начинало казаться, что темное ночное небо обрело голос и говорит с ним, А-саком, и раскинувшимися вокруг пустошами, исчезнувшими под водой. Сотни запахов наполняли ноздри А-сака, но большинство из них были неизвестны молодому лису, и он не имел понятия, следует ли их бояться. Впрочем, знай он наверняка, что ему угрожает смертельная опасность, скрыться было некуда. Здесь, на крошечном островке, он был беззащитен и мог полагаться лишь на жалость судьбы. Молодой лис попал в настоящую ловушку, к тому же разыгравшееся воображение пошло ему не на пользу. Мать, рассказывая о лисьих духах, неизменно повторяла, что все они исполнены доброжелательности и никогда не причинят вреда. Да, холодея от ужаса, думал А-сак, но ведь существуют и другие духи. Не только лисьи, но и собачьи. А вдруг прямо сейчас из воды, стряхивая тину, поднимется окровавленный призрак? Вдруг кошмарный пес выплывет из бухты — глаза горят злобным огнем, пасть полна острых железных зубов. А-саку придется покориться своей страшной участи.

Лисенок лежал, дрожа от страха, а белая его шуба светилась в темноте. Он знал, что любой враг заметит его издалека. Откуда-то доносился нестройный рев. Это не ветер, догадался А-сак. Он вспомнил, что там, за солончаками, шумит океан, но не мог представить себе, как выглядит это необозримое водное пространство, такое буйное, неугомонное. Воображение рисовало ему пугающие картины, где океан представал чудовищем с пеной у пасти. Пасть эта угрожала заглотить всю землю без остатка, она всасывала сушу, с шумом втягивала грязь и камни.

С наступлением утра лисенок немного приободрился. Выяснилось, что океан и не думал выходить из берегов и поглощать землю, просто густой белый туман окутал все вокруг и пропитал шубу А-сака сыростью. Но под солнечными лучами туман быстро рассеялся, облачка его, клубившиеся в бухтах, растаяли без следа.

А-сак вновь двинулся в путь, осторожно пробираясь через трясину. Проголодавшись, он остановился и разгрыз раковину, которая попалась ему на глаза. Внутри оказался склизкий солоноватый моллюск, совершенно отвратительный на вкус, но здесь, на болотах, привередничать не приходилось.

Утолить жажду было еще труднее, чем голод. Вокруг поблескивали лужи влаги, но А-сак не смог пить противную соленую воду. Жажда лишила его сил, и он едва дотащился до одной из многочисленных старых лодок, гниющих в бухте. На дне лодки сохранилась дождевая вода, которую лисенок с жадностью выпил. Потом он наткнулся на рыбешку, которая плескалась в лужице, и проглотил ее целиком, даже не очистив от вонючего ила. Чайки носились над ним, постепенно опускаясь все ниже и ниже. Скорее всего они надеялись, что белый лис ослабеет и упадет. Но А-сак показал им зубы, и они взмыли вверх, разразившись резкими криками.

Как-то, пересекая небольшой островок среди топей, А-сак увидел побелевшие лисьи кости и понял, что это гиблое место. Мрачная тень спустилась на душу лисенка. Трепеща, он покинул священную землю, которую, без сомнения, почтил своим присутствием лисий дух. Узнав, что его соплеменник нашел свою смерть в этом пустынном болоте, молодой лис совсем приуныл. Он чувствовал себя одиноким и беззащитным.

Ближе к полудню А-сак ощутил какой-то кисловатый запах и догадался, что это метки старой лисицы. Путешественник сразу воспрянул духом. Метки были оставлены на диковинных пирамидах, сложенных из комков сухой грязи. Некоторые из этих пирамид смыл прилив, но те, что стояли на более высоких местах, остались нетронутыми.

Хотя поиски А-сака увенчались успехом, к радости его примешивалось разочарование. Выходит, пришло ему на ум, не все рассказы об О-толтол соответствуют истине. Затворница явно покидает свой курган-склеп, чтобы обновить метки. Но, решил лисенок, наверное, она делает это глубокой ночью, в кромешной тьме, и, закончив, незамедлительно возвращается в добровольное заточение. Донельзя довольный собой — несмотря на все трудности, он достиг цели, — А-сак двинулся вперед. Вскоре чутье привело его к внушительному холму, о котором он столько слышал.

Если бы не пучки травы, зеленевшие на холме, поверхность его была бы абсолютно ровной и гладкой, как яйцо. Этот странный дольмен явно создала не природа.

Прежде чем проникнуть внутрь кургана-склепа, А-сак помедлил в нерешительности. Он беспокойно озирался по сторонам, и ветер ерошил его белый мех. Топи, подернутые ряской, отделяли уединенный остров от всего мира. Уродливые пирамиды сухой грязи нагоняли тоску. Но больше всего молодого лиса потрясло отсутствие птиц. Вокруг — никаких признаков жизни. Ни звука, ни движения. До ушей А-сака доносились лишь слабые вздохи Запасая, да время от времени трясина с бульканьем извергала пузырьки зловонных газов.

Вход в курган А-сак обнаружил не сразу, но, и заметив отверстие, не торопился войти. Вдруг это вовсе не тот холм, думал он, здесь все выглядит таким заброшенным и нежилым. Вокруг лаза, который словно отталкивал молодого лиса, не видно никаких остатков пищи — ни костей, ни раковин, ни перьев. Если О-толтол действительно живет здесь, она ведет себя не по-лисьи.

Наконец лисенок решился, просунул голову внутрь и принюхался. Множество запахов ударило ему в нос. В кургане было так темно, что А-сак невольно подался назад. Конечно, он не боялся темноты и, подобно всем лисам, мог различать контуры предметов при самом слабом освещении, но в жилище О-толтол царил непроглядный мрак. Во тьме мог затаиться любой враг, будь то призрак, человек или зверь. Холм был так велик, что тут вполне хватило бы места для человека. Впрочем, в затхлом воздухе не ощущалось человечьего запаха.

Молодой лис с трудом подавил в себе острое желание повернуться и броситься прочь. Оглянувшись, он бросил тоскливый взгляд на подернутые дымкой пустоши. Доведется ли ему вновь увидеть родной дом, пронеслось у него в голове. Впервые в жизни он оценил, как хорошо быть дома, в безопасности, под боком у родителей, даже запах которых успокаивает и разгоняет страхи. Эти болота тянутся без конца и края. Вернуться домой будет так же трудно, как и добраться сюда. Эта мысль повергла лисенка в такую печаль, что ему захотелось сесть и жалобно заскулить.

Но он призвал на помощь все свое мужество.

— Это лишь малодушие, — сказал он себе. — Я пришел сюда не просто так. У меня есть дело. И я его выполню.

И, преодолев минутную слабость, А-сак вновь просунул голову в лаз.

— Эй! — крикнул он что есть мочи. — Есть здесь кто-нибудь?

Молчание.

А-сак вновь позвал. На этот раз из недр кургана донеслись какие-то неясные звуки. Но лисенок не решался углубиться в непроглядную темноту. Он уселся и стал ждать, не выйдет ли хозяйка. И действительно, запах старой бобылихи становился все отчетливее. Наконец из лаза высунулась узкая морда, на которой почти не осталось шерсти. Пара глубоко посаженных посверкивающих глаз неприветливо уставилась на А-сака. Изо рта у лисицы исходило зловоние. А-сак разглядел, что зубы у нее гнилые и поломанные.

— Что надо? — проскрипела владелица кургана.

Смущенный столь нерадушным приемом, А-сак отступил назад.

— Ты ведь О-толтол, мудрая лисица, знахарка и прорицательница? — выдавил он из себя.

— Да, меня так называют, — последовал ответ. — Хотя сама я в этом вовсе не уверена.

— В том, что ты знахарка и прорицательница?

— Нет, в том, что я лисица. Я живу давно и забыла, кто я на самом деле. А разве это важно? — Она говорила отрывисто и резко, словно хотела запугать нежданного гостя.

— Не важно, конечно. Но раз тебя зовут О-толтол… — запинаясь, пробормотал А-сак.

— Э, малый, ты, вижу, звезд с неба не хватаешь! По-твоему, если я назову себя Гогомагогом, это превратит меня в человека? Хотя кто знает… Надо будет как-нибудь попробовать.

— Ты только что попробовала, — несколько смелее заявил А-сак.

— Смотри-ка, белыш, ты не так глуп, как кажется. Откуда у тебя такая белая шуба? Кто твоя мать? Верно, чайка? А отец? Не иначе, селезень. Покричи для меня чайкой, белыш. Или покрякай.

— И не подумаю… — возмутился А-сак, но лисица перебила его:

— Входи же, что встал как пень. Тебе надо отдохнуть. Ты ведь заблудился, белыш, я угадала? И почему только твои красные глаза завели тебя ко мне!

— Я не заблудился. Я искал тебя. Узнал, что тебе нужен помощник, и… А-горк, шалопут, сказал…

— Этот старый брехун? Он, пожалуй, наговорит. Но все равно входи, раз пришел.

А-сак, оробевший, растерянный, послушно последовал за хозяйкой. Внутри кургана темнота была столь же густой, какой казалась снаружи, в ярком свете солнечного дня.

ГЛАВА 27

Как только А-сак вошел в жилище О-толтол, его чутье и осязание моментально обострились, и вскоре он понял, что, несмотря на кромешную тьму, вполне может ориентироваться в кургане. Никогда раньше молодому лису не доводилось бывать под землей. В норе-машине, где прошло его детство, было светло и всегда хватало свежего воздуха. Здесь, под мрачными земляными сводами, А-сак почувствовал новый приступ малодушия. При мысли, что со всех сторон его окружают камни и влажная земля, молодому лису становилось не по себе. Даже темнота, насквозь пропитанная влагой, казалось, наваливалась на него невыносимой тяжестью. А-сак чуть приотстал от хозяйки, чтобы немного освоиться под землей и справиться с неприятными ощущениями. Через некоторое время он обнаружил, что глаза его привыкли к темноте и теперь кое-что различают. Впрочем, для того, чтобы передвигаться в кургане, ему не нужно было зрение. Мало-помалу к А-саку вернулась уверенность в себе.

За узким коротким коридором последовал еще один, мощенный камнями. Расширяясь, он превратился в подобие вестибюля, выложенного плитами, на ощупь каменными. Миновав его, А-сак оказался в спальне лисицы. Ему казалось, холм давит на него сверху и со всех сторон. В затхлом воздухе спальни перехватывало дыхание. Не только тело, но и дух лисенка страдал в столь мрачной обстановке. С потолка и со стен капала вода, а потеревшись об один из камней, А-сак почувствовал мягкое прикосновение мха.

Молодой лис кашлянул, чтобы напомнить хозяйке о своем присутствии, но звук так гулко разнесся эхом, что А-сак вздрогнул от испуга.

— В чем дело? — лязгнула зубами О-толтол.

— Так, ни в чем, — пробормотал А-сак.

В спальне-склепе витало множество запахов. Снизу, с пола, исходил запах древнего камня, влажного и холодного, кое-где поросшего мхом и лишайником. К нему примешивался запах гниющих костей — скорее всего то были охотничьи трофеи О-толтол. Как видно, они валялись на полу. И еще один запах, необычный, едкий, исходил от пыльного каменного ящика необычной формы, видневшегося в самом центре спальни. Но над всем главенствовал запах самой О-толтол. Старая лисица линяла, и клочки ее меха были повсюду, они беспрестанно забивались в ноздри А-сака, и ему все время хотелось чихнуть. Впервые в жизни он понял, что блохи более чем неприятные создания. Они так беспокоили его, что он принялся яростно скрестись и чесаться. Блохи всегда оживляются, когда зверь, в шкуре которого они поселились, чувствует себя не лучшим образом. По их укусам А-сак понял, что оробел не на шутку.

Необычный едкий запах, носившийся по спальне, возбуждал у лиса инстинктивный страх и отвращение. А-сак не знал, что это за запах, но он проникал в подсознание, заражая кровь беспокойством.

Зверь, не обладавший восприимчивостью А-сака, удостоверившись, что непосредственной угрозы его жизни нет, пожалуй, подавил бы в себе это смутное беспокойство. Но в мозгу А-сака беспрестанно вспыхивали сигналы тревоги, и он понимал, что заглушить их не в его силах. Да и было от чего испугаться — совсем юный лис, почти детеныш, оказался вдали от дома, в необычном, загадочном месте. Хозяйка этой странной спальни — старая, дряхлая лисица, которой ему нечего бояться, твердил себе А-сак. Но напряжение не отпускало его. Недремлющий инстинкт подсказывал, что лисенку лучше не забывать о своей молодости и неопытности, не полагаться чрезмерно на собственные силы и не пытаться усыпить свою бдительность. Пусть чувства его беспрестанно будоражит сознание — сейчас ему следует быть настороже.

— Ну как, красноглазик, нравится тебе мое жилище? — спросила О-толтол.

— Не зови меня красноглазиком. И белышом не зови. У меня есть имя, и я не нуждаюсь в прозвищах. Меня зовут А-сак.

Несвежее дыхание лисицы ударило ему в нос. Она подошла к нему вплотную и принялась теснить, но он молчал и не двигался с места. Если она хочет взять его на испуг — у нее ничего не выйдет.

— Значит, А-сак, маленький белый лис, который живет там, где кончаются болота. Говоришь, тебя прислал сюда А-горк?

— Он сказал, тебе нужен помощник — служить на посылках. Не сомневайся, я очень сильный. К тому же я еще расту и скоро буду еще сильнее. Конечно, у меня есть серьезный недостаток — я белый, и меня видно издалека. Но тебя это не должно заботить. Сюда, на болота, люди не забредают. Если меня заметят и выследят, это случится в чужом или в живопырке.

От ее смрадного дыхания у него начала кружиться голова.

— А не рановато тебе расставаться с родителями? — осведомилась она.

— Нет. Я уже взрослый, и родители сами послали меня подыскать себе нору. Они не знают, куда я пошел. Ни одна живая душа не знает. Когда я найду себе дом, я должен вернуться к родителям и сообщить им об этом.

А-сак немного покривил душой — на самом деле он сообщил Камио, что отправился на поиски мудрой лисицы-затворницы. Однако признайся он О-толтол, что обо всем доложил папочке, она, пожалуй, примет его за несмышленыша.

— А-а… Понятно, — рассеянно протянула лисица. Потом немного отодвинулась от А-сака и добавила: — Значит, ты пришел помогать мне. Прости, что встретила тебя не слишком приветливо. Я должна соблюдать осторожность. Это было… что-то вроде проверки. Понимаешь, у меня множество врагов. Зовут ведьмой, а то и похлеще. Ясное дело, меня ненавидят, я ведь не похожа на других лис, обыкновенных. А ты что слыхал обо мне? Почему тебе взбрело в голову меня разыскать? Решил взглянуть на диковинку?

— Н-нет. Не только. Я слыхал, что тебе открыты свойства трав и ты умеешь исцелять недуги. Я и сам мечтаю обрести подобные знания. Говорят, тебе являются пророческие видения и ты умеешь предсказывать грядущие бедствия. Говорят еще, ты всем сердцем радеешь о благоденствии лисиного племени и неизменно приносишь утешение тем, кого постигло несчастье.

Говорят… Из осторожности А-сак пользовался этим уклончивым словечком, хотя все свойства о чудодейственных способностях отшельницы он почерпнул исключительно от А-горка.

— Все, что ты слышал, правда, — вымолвила О-толтол. — Чистая правда. Но мы, избранные, наделенные неведомой силой, зачастую окружены непониманием. Простые лисы боятся нас. Сознайся, ведь и ты немного боишься меня. А непонятное всегда вызывает осуждение и ненависть. Но ты здесь. Значит, веришь в меня. Это уже не мало. Возможно, из тебя выйдет толк. Надеюсь, ты станешь мне хорошим помощником. А может, ты прямо сейчас покажешь, на что годишься? Тогда иди и добудь нам чего-нибудь поесть. Или ты захватил особый подарок для своей будущей наставницы? Здесь ведь трудно добыть пропитание. Наверняка ты принес мне гостинец.

— Нет, не принес, но я пойду на охоту и мигом добуду съестное, — с излишней горячностью выпалил А-сак.

Он уже понял, что надо уносить отсюда лапы. В его заветных мечтах нора прорицательницы представлялась теплой, сухой, уютной, быть может чуточку пыльной, как и подобает вместилищу древних знаний. Затворница виделась ему пожилой, но привлекательной лисицей, исполненной доброжелательности, обладающей мягкими, учтивыми манерами. И конечно, эта великодушная лисица, пекущаяся о процветании своих собратьев, в представлении А-сака горела желанием поделиться своей мудростью с пытливым юнцом, посвятить его в тайны жизни и смерти. А эта облезлая ведьма с грубым голосом и вонючим дыханием распространяла вокруг себя аромат зла… Нет, вряд ли она способна научить его чему-нибудь. По крайней мере тому, что он сам желает знать.

— Хмм, — проронила О-толтол. — Будь по-твоему. Ты пойдешь на охоту. Но позднее. Позднее. А сейчас нам надо поговорить. После поспим, а когда отдохнем, ты отправишься на охоту. Кстати, хочешь пить?

— Да, немного.

— Вот в том углу стоит камень. Там есть выемка, а в ней вода. Она сочится со стен и собирается в углублении. Только смотри не выпей все. Лишь слегка заглуши жажду. Пресная вода здесь — большая ценность.

А-сак послушно отправился к камню. Вкус застоявшейся воды был отвратителен, но молодой лис молча отпил несколько глотков. Все равно свежей воды здесь не найти. Холод спальни-склепа пронизывал его до костей, и он чувствовал, как им овладевает неодолимая усталость. Тяжелое путешествие, пережитые волнения истощили все его силы, и телесные, и духовные.

Напившись, он вернулся к О-толтол и улегся рядом с каменным ящиком. В темноте он не видел старой лисицы, но чувствовал — она не сводит с него глаз.

— Скажи, а что там, в этой штуковине? — спросил молодой лис, мотнув головой в сторону ящика.

— Знай, мой курган — это человеческий совандер. В этом каменном саркофаге — труп вожака человечьей стаи. О, с того дня, как умер этот человек, много воды утекло. Этим останкам бессчетно зим и лет.

— Откуда же тебе известно, что при жизни он был вожаком стаи?

— Для простых своих сородичей люди не строят таких роскошных склепов. Тот, кто лежит здесь, пользовался при жизни всеобщим почетом и уважением. Возможно, он — а может, и она, кто знает, — был магом или жрецом. Или прорицателем и целителем, как я. Теперь ты понимаешь, что это чудодейственное место? — Голос О-толтол звучал задумчиво и рассеянно. — Знаешь, я чувствую, эти останки наделены магической силой. И сила эта входит в меня, в мое тело, в мою душу. Все тайны, что были открыты этому человеку, теперь открыты мне. Я познала темные стороны человеческого духа. Если ты вообразил, что видел зло, но не общался с людскими призраками, не окунался в черные воды кровавой человеческой истории, — знай, ты неискушен и незрел. Раньше, в стародавние времена, люди были куда ближе к нам, лисам, чем сейчас. Их слух и чутье почти не уступали в остроте нашим. И когда на небе всходила охотничья луна, люди, обнаженные и сильные, мчались по лесам. Тогда они поклонялись не тем божествам, что теперь. Идолами их были солнце, деревья, камни, совы и мы, лисы… — Старая лисица смолкла и уставилась в темноту.

Из всех расщелин и трещин каменного склепа исходил аромат гниения и распада. Вода, беспрестанно струившаяся по камням, источила их. «Неужели, — содрогнувшись, подумал А-сак, — этот курган станет и моей могилой?»

— Люди правда считали нас божествами?

— О да. Они молили нас одолжить им хитрость и ловкость, инстинкт выживания, помогающий преодолеть любые беды. Они хотели, чтобы мы научили их делаться незаметными, невидимыми и неслышимыми.

— Но лисы никогда не были друзьями людей, — возразил А-сак. — С самого сотворения мира люди охотились на нас.

— Ты прав, юный лис. Здесь и кроется причина того, что человек завладел миром. Он изучал своих врагов, перенимал у них увертки и уловки, не пренебрегая ничем. И хотя мы были для него божествами, рука его не дрогнула, когда он принялся убивать нас. Именно потому, что мы, лисы, наделены свойствами, которые вызвали у человека восхищение и зависть, мы стали для него наиболее желанной добычей. Люди задумали превзойти нас в хитрости. Они молились нам, украшали магическими изображениями лис скалы и стены своих жилищ — и в то же время выслеживали нас и убивали. Из наших шкур они делали себе шкуры, из черепов — фетиши, которым поклонялись во время своих обрядов. Ты понимаешь, зачем они это делали? Пытались превратиться в лис. Но не только мы, лисы, были для людей и идолами, и добычей. Других зверей постигла та же участь… волков, медведей, рысей… словом, всех. Человек не желал довольствоваться тем, что дала ему природа. Хотел стать вездесущим, проникнуть в душу каждой живой твари и в то же время остаться самим собой. Неизмеримы глубины зла, в которые может спускаться человек, но все же ему не чужды и добрые порывы. Он обладает могучим умом, но в то же время невежество его беспредельно. А черный колодец человеческих желаний неисчерпаем… Но я, — продолжала О-толтол, — давно уже пью из этого колодца. Я впитала в себя дух того, чьи останки покоятся в каменном саркофаге. Порой я чувствую себя человеком…

Последняя ее фраза заставила А-сака вздрогнуть. Похоже, старуха совсем спятила, пронеслось у него в голове. Тут О-толтол окончательно повергла его в смятение, заявив:

— Ты, верно, полагаешь, что я лишилась рассудка. Виной тому предубеждение, от которого ты не можешь избавиться. Я всего лишь владею запретными знаниями, недоступными прочим лисам.

А-сак, которого заедали блохи, вновь принялся отчаянно скрестись, с тоской вспоминая о доме. И зачем только его сюда понесло, мысленно сокрушался он. На что ему сдалась эта свихнувшаяся старая лисица, которая гниет здесь заживо, без воздуха и света, и уже насквозь пропахла могильным запахом, пропиталась зловонием разлагающихся костей? Как только подвернется возможность, пообещал себе молодой лис, он улизнет из этого склепа и отправится по болотам назад, к дому. Сюда он никогда не вернется. Лиса, вообразившая себя человеком. Что может быть омерзительнее!

— Ты, наверное, устал. Хочешь поспать? — вкрадчиво осведомилась О-толтол.

— Нет, пока не хочу. Я думал, может, ты займешься моим обучением прямо сейчас. Расскажи мне что-нибудь о целебных травах. Мне бы так хотелось…

— Прямо сейчас? — процедила лисица. — Это невозможно. Видишь сам, здесь у меня нет никаких целебных трав. Как же я научу тебя различать их ароматы?

— Но ты могла бы рассказать мне о их свойствах. Вот, к примеру, я слыхал, что пиретрум помогает от головной боли. Правда это?

— Да, разумеется, — неохотно буркнула лисица.

— А как выглядит это растение? — не унимался А-сак. — Я ведь всю свою жизнь провел в живопырке, среди домов и булыжных мостовых. Никогда не видел толком ни трав, ни цветов.

Несколько секунд О-толтол молчала.

— Пиретрум похож на маргаритку, с маленькими зелеными листочками, — наконец произнесла она.

— На маргаритку? А лепестки? Сколько у него лепестков?

— Сколько? Шесть, да, конечно, шесть. А теперь…

— Скажи, а какого цвета цветки белены? Извини, что надоедаю, но мне не терпится узнать побольше…

— Белены? Белого, какого же еще.

А-сак удовлетворенно кивнул:

— Вот видишь! Я уже кое-что узнал.

Он и в самом деле кое-что узнал, кое-что весьма важное. Выяснил, что О-толтол незаслуженно пользуется славой травницы и знахарки. О-ха передала своим детенышам все, что было известно ей самой о целебных травах и их свойствах, а матери А-сак доверял куда больше, чем этой облезлой болотной затворнице. Лисенок прекрасно знал, что у пиретрума не шесть лепестков, а гораздо больше, а цветы белены вовсе не белые, а желтые. По каким-то непонятным причинам О-толтол обманывала его, не желая делиться своими знаниями, или же, что вероятнее, была в травах полной невеждой.

А-сак встал и принялся кружить по спальне-склепу, ориентируясь в темноте благодаря чутью.

— Что это тебе не сидится? — спросила О-толтол.

— Да так. Просто захотелось немного размяться. Ты не против?

— Ходи на здоровье, смотри только ничего не задень. Там, в углу, я храню старые кости. Не трогай их.

Это тоже было странно. Чтобы лисица так заботилась о порядке? Что-то ему не доводилось слышать об опрятных лисах. А-сак украдкой подошел к подозрительному углу и приблизил к куче костей морду, не касаясь их. Он старался двигаться неслышно, так чтобы хозяйка не поняла, где он и что делает. Молодой лис принюхался и вновь ощутил укол тревоги, вроде того, что пронзил его, как только он вошел в склеп. Но на этот раз укол был ощутимее. А-сак осторожно коснулся костей носом, пытаясь определить, какой они формы.

Крупные кости, явно слишком крупные, чтобы принадлежать птице; к тому же здесь, на болотах, водятся в основном мелкие птицы. Вот и череп, почти такой же большой… а может, и точно такой, как его собственный… Молодого лиса осенила жуткая догадка. А что, если у О-толтол был не один так называемый «помощник»? Вдруг здесь перебывало несколько лисов и всех постигла одинаковая судьба?

— А как погиб твой… помощник? — нерешительно пробормотал А-сак.

— Несчастный случай, — сквозь зубы проронила О-толтол. — Приливы здесь, на болотах, очень опасны. Если ты поселишься со мной, тебе придется всегда помнить об этом и соблюдать осторожность. Трясина во время прилива поднимается, и стоит зазеваться — засосет с головой. Повсюду вода, море воды. Я слыхала, прежде бывали случаи, когда болота исчезали под водой целиком, не оставалось ни единого островка суши.

Значит, подразумевается, что предшественник А-сака утонул. Что ж, здесь, среди топей, этому не приходится удивляться. Но если это так, чьи же это кости? Ведь тело злополучного помощника исчезло в трясине, или же потоки воды, отступая, унесли его в океан. В ушах у А-сака вновь прозвучали слова О-толтол: «На болотах трудно найти себе пропитание».

— Эй, где ты там? — окликнула его лисица. — Давай-ка немного поспим. Устраивайся вот здесь, около саркофага. А я лягу у выхода. Люблю спать на сквозняке. Ложись, не стесняйся.

А-сак беспрекословно улегся.

Вне всяких сомнений, она охраняет выход, чтобы он не мог выбраться. А-сак не понимал, зачем ей сторожить его. Самые ужасные подозрения вспыхивали в его мозгу. Он решил, что остается лишь один выход — не спать и ждать, что предпримет О-толтол.

Казалось, несколько часов прошло с тех пор, как оба затихли в темноте. Затхлая атмосфера склепа нагоняла сон, к тому же А-сак устал до крайности. Глаза его начали слипаться. Он до крови прикусил губу, надеясь, что боль прогонит дрему. До него доносилось лишь ровное дыхание лисицы, свернувшейся клубком у выхода. А-сак тоже задышал громче и глубже, притворяясь, что крепко спит.

Время тянулось, но ничего не происходило. Молодой лис слышал, как капает вода, долбя камни, как шуршат жуки в расщелинах, как шепчутся пауки, перебегая по каменным плитам. Сон предательски подкрадывался к А-саку, и справиться с ним с каждой минутой становилось труднее. Какие-то причудливые фантазии овладевали им, перед глазами стояли невероятные картины. Он вновь ощутил, как стены склепа наваливаются на него и давят. Так давят, что он не может поднять веки.

Целая вечность минула, прежде чем А-сак разобрал — лисица зашевелилась. Вот она встала, вот тихонько крадется к нему. Сердце А-сака бешено колотилось. В нос ему ударил терпкий запах страха, его собственного страха. Он припал к земле, защищая лапами горло. Если она попытается перевернуть его, сразу станет ясно, что она задумала.

Подойдя к нему, лисица неслышно улеглась рядом. Ее зловонное дыхание проникало ему в ноздри. Потом она встала и подсунула нос ему под подбородок, пытаясь осторожно приподнять его голову. Сердце А-сака едва не выскакивало из груди, рассудок мутился от ужаса, но последние сомнения исчезли. Он понял, каковы ее намерения. Понял, что ему надо делать. Однако он был слишком молод и не имел опыта сражений — до сих пор ему приходилось драться лишь понарошку, играя с братом и сестрой.

И теперь страх сковывал его, не давая двинуть лапой. Но через несколько мучительных мгновений он догадался, как набраться смелости. Надо представить, что его противник всего лишь кролик или птица, а вовсе не лиса.

Внезапно А-сак повернулся, вскочил и вцепился зубами в горло О-толтол. Лисица завизжала и забилась, пытаясь вырваться, но зубы молодого лиса сжимались все крепче. Сцепившись клубком, дерущиеся покатились по полу. Она скребла по его животу задними лапами, надеясь когтями вспороть ему шкуру. Но он не выпускал ее, понимая: если она освободится — ему конец. Когти лисицы, царапая А-сака по животу, причиняли невыносимую боль, но он лишь сжимал челюсти и тоже пустил в ход задние лапы.

«Держи ее крепче! — твердил он себе. — Держи ее крепче!»

Извиваясь, лисица увлекла своего соперника к выходу. При этом она не переставала пронзительно визжать. Лис скреб когтями по каменному полу, стараясь зацепиться за что-нибудь. Дыхание с шумом вырывалось из сдавленного горла лисицы.

— Пусти, — прохрипела она.

Но А-сак не внял мольбе.

Вдруг О-толтол затихла, точно мертвая, но молодой лис догадался — это лишь уловка. Тем не менее он воспользовался ее неподвижностью и еще крепче стиснул челюсти. Острые зубы А-сака достигли яремной вены. Лисица задыхалась. Он чувствовал, как зубы его вонзаются в живую плоть. Потом он ощутил запах крови. Кровь хлынула изо рта О-толтол.

Лисица предприняла последнюю отчаянную попытку спастись, но молодой лис был неумолим. Он потащил ее в глубь спальни. Обмякшее тело лисицы волочилось по полу, спиной она ударилась о каменный саркофаг. Хотя удар был не настолько силен, чтобы переломить О-толтол хребет, боль лишила ее последних сил, она растянулась на полу и уж больше не трепыхалась.

Убедившись, что победа осталась за ним, А-сак выпустил свою жертву и вспрыгнул на каменный гроб. Все вокруг было залито кровью. Целые лужи стояли в выемках каменных плит, шубу лиса покрывали багровые пятна. Он подождал, не оживет ли О-толтол, не бросится ли снова в бой. Но нет, она лежала недвижно, лишь во рту у нее что-то булькало. Это жизнь оставляла холодеющее тело.

А-сак долго сидел на крышке гроба, погруженный в оцепенение.

Несмотря на кромешный мрак, он видел глаза убитой лисицы. Они смотрели на него с бесконечным укором. Это было необъяснимо — тело ее тонуло в темноте, но глаза неотступно преследовали А-сака. Они светились во тьме, точно тлеющие угольки.

«Зачем ты убил меня?» — вопрошал ее взгляд.

Лис вслух ответил на вопрос, звеневший у него в мозгу:

— Иначе ты убила бы меня. Я понял, что ты замышляешь. Там, в углу, лежат кости молодого лиса. Ты ешь себе подобных. Да, не отпирайся — ты занимаешься каннибализмом. Без сомнения, шалопуты, проходимцы вроде А-горка, специально посылают к тебе молодых недотеп. Как-то раз ты попробовала лисьей крови и с тех пор не можешь без нее обойтись. Жажда крови лишила тебя рассудка. Я только защищался.

«Это все одни твои домыслы, — ответили мертвые глаза. — Ты ничего не знаешь наверняка. Вдруг ты ошибся? Убил ни в чем не повинную лисицу просто потому, что тебе стало не по себе в ее необычном жилище и здешние странные запахи нагнали на тебя страху. С перепугу ты вообразил себе невесть что. И совершил зло, непоправимое зло. Теперь ты обязан вновь вдохнуть жизнь в мое тело».

— Даже если бы я поверил, что ты невиновна, оживить тебя — выше моих сил. Но я не верю. Ты мне отвратительна. Ответь, те кости в углу — ведь они принадлежат молодому лису, такому же, как я?

«Ты не только труслив, но и глуп. Твое буйное воображение сыграло с тобой дурную шутку. Знай, там, в углу, древние кости. Да, они принадлежат лису. Но его убил человек, тот самый, чьи останки захоронены в этом склепе. Это было давно, много столетий назад. Вскоре после Первобытной Тьмы. Я не убивала себе подобных. Это сделал ты».

Судорога пробежала по телу лисицы. То были предсмертные конвульсии. Конец ее неотвратимо близился. А-сак не знал, сколько убитых лис на ее совести, но он был уверен, абсолютно уверен — его она собиралась убить. Он лишь защищался.

Разумеется, то, что он совершил, ужасно, но у него не было другого выхода. Сохрани он ей жизнь — и сейчас не она, а он лежал бы на полу при последнем издыхании, истекая кровью.

— Ты врешь. Я же видел, ты хотела меня убить, — заявил он вслух, пытаясь убедить себя, не только мертвую лисицу.

«После смерти не видеть тебе Дальнего Леса. В наказание за свое злодеяние ты отправишься в Никуда», — угрожали глаза-угольки.

— Почему это? Каждый вправе постоять за себя. Ты заслужила смерть. И все-таки я отдам тебе последний долг, проделаю прощальные ритуалы над твоим трупом.

Лисица испустила долгий вздох и затихла навсегда. А-сак спрыгнул с саркофага и пошевелил мертвое тело носом. Никаких признаков жизни. Молодой лис тщательно облизал кровь со своей шубы и отправился в тот угол, где хранились наводящие ужас кости. Как следует разворошив кучу носом, он обнаружил множество мелких костей, скорее всего птичьих. Раньше, украдкой коснувшись груды останков, он их не заметил. Значит, она питалась не только себе подобными, но и птицами. Но разве это что-то доказывает? Ведь молодые лисы, вне сомнения, являлись к ней в гости не часто. А вот и крупные, лисьи кости. Они явно не древние. Их обладатель расстался с жизнью недавно.

— Ты лгала! — крикнул А-сак, и звук эхом разнесся под сводами склепа. — Ты пожирала лис!

Но все же он вернулся к трупу и проделал над ним прощальные обряды. Однако кости не давали ему покоя. Он взял череп в зубы и вынес его на открытый воздух. Стояла ночь. А-сак внимательно обследовал череп в свете луны. Да, это лиса или небольшая собака. Теперь он понял: это действительно старый череп — об этом свидетельствовал и вид его, и запах. Старый, но не древний. С тех пор как смерть настигла бедолагу, которому он принадлежал, успело пройти, самое большее, несколько лет и зим. А лисица говорила о веках. Бесспорно, это ложь.

Как бы то ни было, сказал себе А-сак, что сделано, то сделано. Назад О-толтол не воротишь. Если на уме у нее не было ничего худого, зачем она подкралась к нему, тыкала носом? Почему она не разбиралась в травах, хотя слыла травницей? А вдруг она догадалась, что он ее проверяет, и назло решила подурачить его? С такой, как она, станется. Но нет, это было бы слишком…

А-сак окончательно пал духом. Ему хотелось одного — оказаться дома. Теперь он понимал — пускаться в это странствие было безрассудством. Неужели он хотел стать прорицателем и тайновидцем? Каким же он был идиотом. Достойную избрал себе участь, нечего сказать. До скончания дней своих прозябать на болотах, в сырости и темноте могильного склепа, питаться солеными моллюсками и рыбой, пить гнилую воду. Нет. Никогда.

Он вернулся в спальню и жадно допил воду, скопившуюся в каменной выемке. Потом в задумчивости остановился над телом убитой лисицы. Вдруг ему показалось, что она шевельнулась. Да, конечно, когда он уходил, она лежала по-другому! Или он начинает сходить с ума? Рассудок его мутится, не в силах смириться с убийством. И здесь, в этих пустынных болотах, он совсем один, и лишь птичьи голоса, жуткие, как голоса упырей, доносятся до его слуха.

Внезапно он вцепился зубами в хвост мертвой лисицы и принялся злобно трепать его, вырывая клочки меха.

— Получай! Получай! — завизжал он, выпустив хвост и отплевываясь. — Почему ты не хочешь признать, что я прав, падаль? Почему продолжаешь надо мной издеваться? Теперь я буду мучиться всю жизнь. Знаю, ты меня не отпустишь. Ты лгала, но душу мою гложет сомнение — вдруг я ошибся. Ты… — Не в состоянии придумать для убитой достойного оскорбления, он смолк. Злоба, не находя выхода, душила его.

Победа в конце концов осталась за О-толтол.

ГЛАВА 28

А-саку не хотелось оставлять труп О-толтол в склепе, рядом с человеческим прахом, и через все проходы и коридоры он вытащил тело наружу. На открытом воздухе он вновь проделал над убитой лисицей погребальные ритуалы, хотя расчертить по всем правилам поросшую клочковатым дерном землю оказалось не просто. Завершив обряд, А-сак тщательно закопал вход в курган-склеп. Он сам не знал, зачем сделал это, но чувствовал: так будет лучше. Не желая ни минуты оставаться в этом проклятом месте, молодой лис отправился в обратный путь, не дожидаясь наступления утра. Перед глазами у него все еще летали кровавые мушки.

На болоте невозможно было двигаться быстро, приходилось избегать зловонных мест, обходить глубокие впадины, наполненные зловонной жижей. А-сак нашел несколько крабов с мягким панцирем, проглотил их целиком и немного подкрепил свои силы. Он шел всю ночь без передышки, но топким равнинам по-прежнему было не видно ни конца ни края. Наоборот, лису казалось, что с каждым шагом он все дальше углублялся в болота: однако с наступлением утра он с удивлением обнаружил, что стоит на высокой, поросшей травой дамбе, за которой раскинулся океан.

А-сак глубоко вдохнул свежий солоноватый воздух. Он долго смотрел, как волны бушуют внизу, разбиваясь о земляные укрепления, едва сдерживающие мощный напор воды. У подножия дамбы кипела морская пена, такая же белоснежная, как и мех А-сака. Наконец-то, подумал молодой лис, ему довелось увидеть нечто во много раз превосходящее человека в могуществе. Разумеется, люди не оставляют попыток укротить океан. Но стоит взглянуть на ревущего гиганта, на волны, которые вздымаются горой и без устали обрушиваются на земляной вал, чтобы понять — океан не покорился, и бывают времена, когда стихия вырывается из берегов и затопляет все вокруг.

Молодой лис был словно в полусне. Отчасти виной тому был голод, но главным образом — потрясение после совершенного убийства. А-сак по-прежнему ощущал во рту вкус крови и знал, что от этого вкуса невозможно избавиться. Даже соленая вода не заглушит его. Странные запахи и звуки преследовали А-сака, кружили ему голову. Мир застилала багровая дымка, и несколько раз перед затуманенным взором лиса представали кошмарные видения. Он отдавал себе отчет в том, что эти страхи лишь порождения воображения. Но ужас, внушаемый жуткими картинами, не ослабевал. Солнечный свет не принес А-саку облегчения.

Теперь, глядя на безбрежное водное пространство, молодой лис почувствовал прилив благоговейной любви к своему предку, великому А-О. Он видел, как А-О вздымается пред ним до небес, целуя облака своими влажными губами. Мощные мускулы великого лиса-лисицы перекатывались внизу, то напрягаясь, то опадая. Громовой голос А-О наполнял воздух неумолчным ревом.

— А-О! — закричал А-сак, и ветер разнес его крик над океаном. — Я пришел к тебе, А-О! Хочу тебе служить! Приказывай, А-О!

Любовь к древнему прародителю закружила и понесла молодого лиса, точно вихрь. И А-О услышал его призыв и ответил. В грохоте волн трудно было разобрать слова, однако А-сак понял все.

— Ты убил свою соплеменницу, — изрек А-О. — Но то была дурная лиса, не достойная жить. Знай, ты принадлежишь к избранным и тебе дарован великий удел. Повелеваю тебе очистить мир от зла. Начало бессмертному подвигу положено. Это я, А-О, приказал тебе умертвить ведьму. Ныне предстоят новые славные деяния. Новые свершения.

— Скажи, что мне делать теперь, А-О! — крикнул белый лис. — Жду твоих приказаний!

И ветер донес до него имя врага. Имя, наводящее страх на всех лис. Великий прародитель повелел А-саку избавить мир от гигантской собаки.

— Твое слово свято для меня, А-О, — ответил А-сак. — Отныне мне неведомы колебания. Знаю, я под твоей защитой. И ты вечно пребудешь со мной.

Лис постоял на дамбе, любуясь пенными гребнями волн, а потом двинулся на юг. В воздухе носилось множество птиц, но А-саку было не до охоты. Мысли о подвиге, который ему предстояло свершить, поглощали его целиком. Дамба поросла густой, высокой травой, которая скрывала А-сака с головой, и, невидимый для врагов, он без опаски шел в этом зеленом коридоре.

Как-то раз до него донесся голос собаки и человеческий лай, но пес и хозяин были далеко, и лис успел спрятаться в заброшенной хижине, протиснувшись в разбитое оконце. Все внутри провоняло человеческими экскрементами. С тех пор как жильцы оставили хижину, проходящие по дамбе люди использовали ее в качестве туалета. Голова А-сака закружилась, и его немедленно вырвало остатками крабов. Когда опасность миновала, он выбрался на свежий воздух, но не смог идти дальше, вынужден был улечься в траву и сжевать несколько сочных стеблей. Пара чаек спустилась на землю. Оставаясь на безопасном расстоянии, они бросали на ослабевшего лиса любопытные взгляды. Однако, в отличие от своих соплеменниц, обитавших на свалке, они не поднимали шума и не осыпали чужака оскорблениями. Напротив, они, склонив головы набок, посматривали на него с некоторым сочувствием.

Наконец А-сак смог подняться и продолжить путь. Вскоре он достиг северного берега реки. Тут взгляду его открылась удивительная картина. Земля, раскинувшаяся перед ним, явно была чужим, но не походила на фермерские угодья. Посреди поля, поросшего клочковатой травой, возвышались бетонные кубы, в землю были вбиты внушительные железные скобы, подпирающие огромные металлические листы. На поверхности бетонных кубов тут и там виднелись вмятины, словно по ним прогулялся исполинский железный кулак. В металлических листах зияли зазубренные отверстия.

Необычный чужой был обнесен изгородью. Ворота охраняли люди в совершенно одинаковых шкурах. На головах у них были черные шапки, в руках ружья. Если бы не эти люди, земля казалась бы совершенно заброшенной и пустынной.

А-сак мучительно хотел спать. Он решил проскользнуть за изгородь и устроиться под одним из металлических навесов, так чтобы Запасай относил его запах прочь от людей. Он чувствовал: ему необходимо как следует отдохнуть. Найдя подходящее место, лис свернулся клубочком и мгновенно провалился в сон.

Разбудил его страшный грохот, такой, словно весь мир взорвался. Металл над ним пронзительно дребезжал, и звон этот отдавался в ушах А-сака. Прямо над его головой в стальном листе появилось отверстие правильной круглой формы.

Молодой лис вскочил и, шатаясь, побрел прочь. С перепугу он не сразу вспомнил, где он. Секунду спустя раздался второй взрыв, металлический лист вновь загремел, но на этот раз менее оглушительно. В нем появилось еще одно отверстие. Откуда-то из чужого Запасай принес едкий, противный запах, который неизбежно сопутствует выстрелу. Запах этот хранится в подсознании каждой лисы, и, хотя А-сак почуял его впервые в жизни, инстинкт подсказал ему — это запах опасности, тот самый, о котором ему говорили родители, советуя держаться от этого запаха подальше. Лис знал: поблизости много людей и он не должен попадаться им на глаза. Судя по силе запаха и звука, стреляли из какого-то необычного, исполинского оружия. В каждое из отверстий, пробитых в металлическом листе, А-сак мог с легкостью просунуть голову. «За каким же зверем они охотятся? — недоумевал молодой лис. — Похоже, шкура этого гиганта не уступает в прочности железу. Какого же он роста? Должно быть, с дом».

Подойдя к ограде, А-сак двинулся вдоль и вскоре обнаружил лаз. Но прежде чем лис успел прошмыгнуть в отверстие, выстрел вновь сотряс землю. Колючая проволока задребезжала. А-сак проскользнул в лаз, подлез под проволочное заграждение и очутился на дороге. Некоторое время он шел прямо по шоссе, но когда автомобиль, пронесшийся мимо, едва не задел его, спустился в придорожную канаву. Лис не знал, где он, но предполагал, что живопырка где-то на востоке. Для того чтобы попасть туда, предстояло перебраться через реку, но А-сака сейчас это мало заботило. Важнее было спастись от громовых выстрелов.

Осмотревшись по сторонам, он определил, что река находится к югу от дороги, а болота к северу. И действительно, выйдя из-за поворота, он увидел обмелевшую реку, вязкое дно, усеянное небольшими лужицами.

А-сак знал, что близится прилив и медлить нельзя. Иначе ему придется перебираться по мосту или полсуток провести на берегу в ожидании отлива.

Мост далеко, сообразил молодой лис, и здесь, пожалуй, трудно будет найти укромное местечко, чтобы переждать время. Силы А-сака были на исходе, голова его по-прежнему кружилась, пустой желудок болезненно сжимался. Но в мозгу вертелась одна только мысль — во что бы то ни стало он должен убить гигантского пса, порождение зла, исчадие Тьмы. Лишь выполнив повеление А-О, он сможет вернуться домой, к родителям.

Лис отважно спустился на дно и, проваливаясь по брюхо в холодный влажный ил, побрел на другую сторону. Дорога взбиралась на отлогий склон дамбы, но А-сак, оказавшись на берегу, предпочел оставить шоссе и двинуться вдоль реки. Вслед за ним устремился прилив. С дамбы А-сак видел, как на дне забурлила вода, сначала наполнив впадины, потом скрыв выступы. Уровень ее возрастал с каждой минутой.

Через некоторое время молодой лис понял, что город близко, и повернул прочь от берега, пересек узкую полоску чужого и оказался на городской окраине. Подходя к живопырке, он заметил кролика, который в панике бросился наутек через кукурузные поля. Хотя А-сак чувствовал себя совершенно разбитым, он настиг добычу и утолил голод. И сразу же лапы его окрепли, голова прояснилась, и, приободрившись, он увереннее продолжил путь.

Одна из окраинных улиц была обнесена каштанами. А-сак взобрался на дерево, чем поверг в великий ужас сидевшую там белку. Перескакивая с ветки на ветку, она верещала без умолку:

— Posso fare gualcosa per Lei? Tor ni fra inogiorni, eh?

Но лис не обратил на нее ни малейшего внимания и удобно устроился на толстом суку. Он решил отдохнуть и дать кролику время улечься в желудке.

Почувствовав, что силы вернулись к нему, А-сак собрался спускаться вниз, но тут на улицу явились человеческие детеныши и затеяли игру прямо под каштаном. Белка без труда перепрыгивала с дерева на дерево, так как верхние ветви каштанов почти соприкасались, но А-саку пришлось набраться терпения и ждать. Наконец дети ушли. Лис слез с дерева и по пустынной аллее углубился в живопырку. Его окружал тихий квартал, большей частью нежилой. Лишь два-три дома были заняты, остальные, почти достроенные, еще пустовали. Улицы покрывали рытвины и ухабы, повсюду валялся строительный мусор, в водосточных желобах виднелись мешки из-под цемента. Садики незаселенных домов напоминали кое-как вспаханные поля.

Улица, круто выгибаясь, впадала в другую, более благоустроенную. А-сак озирался по сторонам в поисках знакомых примет. Вспомнив наставления матери, он жался к стенам домов и всячески старался держаться как можно незаметнее. Так он добрался до центра города. Здесь тоже оставались незанятые дома, но тротуары и мостовые уже были приведены в порядок. Большая часть магазинов на главной площади работала, и вокруг них сновали люди.

А-сак не стал приближаться к ним и свернул в незнакомую аллею. Дойдя до самого ее конца, он ткнулся в высокую глухую стену и понял, что оказался в тупике. Что ж, придется идти по людным улицам, храбро подумал он, повернулся и обнаружил, что на пути его выросла новая стена. То была живая стена — громадный пес.

Чудовище надвигалось на лиса, рыча, припадая к земле и скаля зубы так, что видны были красные десны.

«Вот он, твой враг!» — прогремело в мозгу у А-сака.

Когда исполинский зверь приблизился, лисенок крикнул во весь голос:

— Тебя-то мне и надо!

Ошарашенный пес подался назад.

Тогда А-сак подпрыгнул и вцепился врагу в горло. Тот, не ожидая столь свирепой атаки от такого ничтожного противника, растерялся и на мгновение оцепенел.

Уже несколько дней тревожный шум не достигал свалки, и Камио решил пойти на разведку. Утром, пока О-ха и Миц крепко спали, лис покинул нору-машину и юркнул в один из длинных проходов, петляющих между грудами лома. Порой ему приходилось выходить из-под прикрытия, но, как правило, кучи проржавленного металла почти соприкасались друг с другом. Никто, кроме лис и кошек, не смог бы протиснуться в узких коридорах. Добравшись до края свалки, Камио замер и долго прислушивался и принюхивался к дуновениям ветра — надо было убедиться, что хотя бы поблизости его не подстерегает опасность. Но он не заметил ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Лишь пара голубей ворковала на крыше да вездесущие воробьи предавались своим бесконечным перебранкам и потасовкам. Людей было не видать, в этот ранний час они еще не покинули своих жилищ.

Камио, не забывая об осторожности, потрусил в глубь живопырки. Улицы точно вымерли, животные, казалось, сквозь землю провалились. Это внушало подозрения. Конечно, могло случиться так, что хозяева потихоньку поймали Сейбра, но городские звери еще не знают об этом и трепещут по-прежнему. Но скорее страшный пес еще рыскает по улицам, и все живое затаилось в испуге. Пару раз Камио встречались кошки, но расспрашивать их не имело смысла. Даже если кошки и снизойдут до разговора с лисом, правды от них не жди. Они обожают напускать туману, темнят, говорят загадками и окончательно сбивают собеседника с толку.

Наконец Камио увидел небольшую собаку, нервного, взбудораженного терьера. По размерам пес немного уступал лису, и Камио решил спросить о Сейбре. Но в ответ терьер выпалил только: «Кошмар! О, кошмар!» — и скрылся, оставив лиса в полном недоумении. Камио уяснил лишь одно — маленькие собаки боятся чудовищного риджбека так же, как и лисы. Не зря при одном упоминании о Сейбре пес чуть не зашелся в истерике.

Около дверей одного из домов Камио заметил соблазнительный мешок с мусором, разорвал его зубами и, как обычно, обнаружил немало съестного. Хорошо, думал лис, что ему удалось утолить голод в городе: тем двоим, что ждут дома, достанется больше припасов, спрятанных в кладовой.

Солнце поднималось все выше, улицы постепенно оживлялись, люди попадались навстречу чаще и чаще. Бродить по городу в открытую средь бела дня опасно, решил Камио, надо возвращаться к себе или что-нибудь придумать. Он проник в какой-то сад и притаился за розовым кустом, как вдруг ушей его достиг знакомый звук: призывный звон колокольчика и вслед за ним отрывистый человеческий лай. Вдоль по улице медленно двигалась машина — специальный грузовик, в который люди высыпали мешки с мусором.

Камио подождал, пока грузовик поравняется с садом, стремительно выскочил из своего укрытия и вспрыгнул в кузов. Сверху валялось какое-то тряпье, и лис, не долго думая, спрятался под ним. От мусора исходили самые разнообразные запахи, и Камио с облегчением понял, что в этом облаке ароматов его собственный запах будет неразличим и он сможет путешествовать по улицам в полной безопасности. У этого способа передвижения был один лишь недостаток — лис и сам не различал запахов, и ему приходилось полагаться лишь на свое слабое зрение. Ну кого-кого, а риджбека-то он заметит — в этом Камио не сомневался.

Время от времени грузовик останавливался, и на голову Камио обрушивались новые порции мусора. Однажды кто-то выбросил слишком большой предмет, и темнокожему водителю пришлось остановиться, чтобы утрамбовать мусор в кузове. К этому времени Камио уже объехал несколько улиц и смекнул, что грузовик, того и гляди, завезет его неведомо куда. Воспользовавшись моментом, лис выбрался из-под тряпья и соскочил вниз. У человека отвисла челюсть. Вслед Камио раздался удивленный лай, но он знал: человек не бросится за ним в погоню. Лис свернул в ближайшую аллею и удалился неспешной рысцой.

Убедившись, что вылазка его безрезультатна, Камио решил вернуться домой. Все его чувства по-прежнему были настороже. Уже на подступах к свалке он различил в дальнем конце улицы знакомый силуэт. По запаху он моментально определил, кто это. Миц. Лис поспешил навстречу дочери.

— Что это ты здесь делаешь? — строго крикнул он.

— Я волновалась. Проснулась, а вас нет — ни тебя, ни О-ха. Мне стало одиноко. И страшно.

— Твоя мать скорее всего на свалке, отправилась в одну из наших кладовых. Пойдем скорее домой. Знаешь, этот пес…

И вдруг, словно одним упоминанием о Сейбре Камио накликал беду, он ощутил запах собаки. Миц сразу же напряглась, и Камио догадался, она тоже почуяла опасность.

— Он здесь, совсем рядом, — прошептала лисичка.

В ту же секунду отца и дочь словно ветром сдуло с тротуара, оба скрылись в тени. От свалки их отделяли еще две улицы. Камио повел Миц кратчайшим путем — они полезли под дощатую изгородь и оказались среди овощных грядок. Полускрытые зарослями травы, они добрались до дырки в заборе на другой стороне огорода. Теперь от того места, где они впервые почуяли пса-убийцу, их отделяло около тридцати ярдов. Камио просунул нос в дырку и принюхался. Ветер вновь донес до него запах риджбека.

— Не будем терять время, — обернулся лис к дочери. — Пойдешь первая. Выберешься на улицу и дуй по ней до самой свалки. Придется пройти два поворота. Но ты не бойся. Главное, не останавливайся и не глазей по сторонам. Жми во все лопатки, только и делов. Я буду рядом.

Миц послушно прошмыгнула в дырку и во всю прыть понеслась по улице. Камио следовал за ней по пятам. Первый поворот они миновали благополучно. Но, приблизившись ко второму, оба почуяли — враг сзади.

Из-за угла выскочила машина.

«Сбей пса! — молил про себя Камио. — Прошу тебя, сбей пса!»

Но мольба не была услышана — машина промчалась мимо. Мгновение спустя за спинами лис раздалось громовое рявканье:

— Попались, рыжие бестии! Я вас знаю… Знаю обоих.

Теперь запах страшного пса поглотил все ароматы, витавшие в воздухе.

— Вы уже падаль, — разорялся Сейбр, — сейчас я вас выпотрошу. Обоим вспорю животы и выпущу кишки.

— Беги, Миц! — завопил Камио.

Пес знал, что делал, когда пытался взять их на испуг. Перепуганный зверь нередко лишается сил, разума и воли и беспомощно замирает на месте. Камио чувствовал, как страх парализует его. Чудовище уже обдавало своим горячим дыханием задние лапы лиса. Камио представлял, как челюсти риджбека разрывают его от горла до хвоста, и в глазах у него темнело.

— Эй, ты, гнусная падаль! Сейчас вопьюсь зубами тебе в шею! Ох, сколько крови будет! Ты пару раз дернешься — и все. Поминай как звали.

Звук человеческих шагов. Пожилой человек с большой продуктовой сумкой остановился, разинув рот. Двое человеческих детенышей на роликовых досках, поглощенные своей забавой, не обращали ни малейшего внимания на трагедию, которая разыгрывалась у них на глазах. Миц, проскочив между ними, едва не сбила одного с ног. Вслед ей раздался визг.

Никто не пытался остановить риджбека.

— Пришло твое время, лисье отродье. Время. Умирать.

Пес приближался. Еще несколько шагов, и он их настигнет. Камио понимал — им не добежать до спасительной свалки. Одному из них придется погибнуть. Наверное, пора повернуться и встретиться с врагом глаза в глаза, промелькнуло в голове у лиса. Но все же в душе его шевелилась слабая надежда — вдруг случится чудо и что-нибудь помешает псу свершить свое черное дело.

Внезапно перед носом Камио мелькнуло бело-коричневое пятно, краем глаза лис успел разглядеть что-то огромное и мохнатое. В нос ему ударил запах еще одной собаки, необычной собаки. До ушей донеслось тяжелое дыхание. Кто же это?

— Прочь с дороги! Убирайся, идиотка! — задыхаясь от злобы, прохрипел риджбек.

Ни отец, ни дочь не замедлили своего бега, но у самой свалки Камио обернулся и бросил взгляд назад. Он увидел такое, что лапы его приросли к земле. Миц тоже остановилась, чтобы перевести дух. Лисы не расслаблялись, готовые в любой момент совершить последний рывок и оказаться на свалке, в недоступном для громоздкого преследователя лабиринте узких проходов.

Посреди улицы, преградив путь Сейбру, стояла еще одна огромная собака. Хотя размерами она немного уступала риджбеку, этому исчадию Тьмы, но казалась даже более мощной и крепкой.

— Это Бетси! — возбужденно выпалила Миц. — Помнишь, я рассказывала, что познакомилась с удивительной собакой. А вон там ее хозяин.

— Ты спятила, сука! — проскрежетал риджбек. От ярости шерсть у него на загривке встала дыбом. — Из-за тебя я упустил верную добычу. За лис заступаешься, да? Предательница проклятая.

Тем временем в конце улицы появился человек. Он быстро приближался к риджбеку, который с пеной у пасти осыпал Бетси бранью. Сенбернариха застыла на месте, недвижная, неколебимая, как скала. До лис донесся ее спокойный голос:

— Давай, разоряйся сколько влезет. На это ты мастер. Может, еще что-нибудь придумаешь? Да, я сука и горжусь этим. Странно только, как ты это определил. Наверняка ты, горемыка, ни разу в жизни не был с сукой. Не верю, чтобы хоть одна из нас согласилась подпустить к себе такого болвана.

— Гнусная тварь! — зарычал Сейбр. — Ну, сука, ты поплатишься за то, что помешала мне. Я выпущу тебе кишки и…

Бетси оглянулась, убедилась, что Камио и Миц в безопасности, и вновь обернулась к риджбеку:

— Попробуй. Посмотрим, на что ты годишься.

— Ты пожалеешь… пожалеешь…

Меж тем хозяин Бетси вплотную приблизился к Сейбру. Он выставил перед собой толстую палку, которую держал за оба конца. Создавалось впечатление, человек приглашает пса вцепиться в палку зубами. Камио знал: люди иногда поступают так, чтобы образумить зарвавшихся собак, и способ этот действует почти безотказно. Очевидно, этот человек разбирался в собачьих повадках и знал, что палку нельзя использовать против разъяренного пса как дубинку. Собака всегда сумеет увернуться и избежать ударов. Но псы, как известно, не отличаются изобретательностью, и, когда дело доходит до схватки, все они действуют на один манер, на редкость бестолково. Не раздумывая, хватают зубами то, что подвернется, будь это хоть палка, хоть живая плоть. Враг и палка для них — единое целое, дерево представляется им столь же уязвимым, как человеческая рука или нога.

Злобно пыхтя, они пытаются прокусить палку и при этом воображают, что причиняют противнику невыносимую боль.

Сейбр бросился вперед и сжал палку своими сильными челюстями. Из зубастой пасти полетели куски дерева.

Человек несколько раз гавкнул, сурово и резко. В голосе не ощущалось ни единой нотки страха. Да, этот знает, что делает, с невольным уважением подумал Камио. Человек приказывал. Приказывал и предупреждал. Пес перестал рвать палку зубами.

Как видно, он опомнился. До него дошло, что он совершил серьезнейший проступок: посягнул на человека. Если бы пес действительно покусал хозяина Бетси, наказание неизбежно оказалось бы жестоким. Сейбру пришлось бы отправиться в гости к человеку в белой шкуре. В дом, откуда не возвращаются. За преступления против человека расплата одна — смерть.

Риджбек быстро отпустил палку и кинулся наутек.

А Бетси уселась на землю и принялась скрести задней лапой за ухом. Хоть собака и держалась молодцом, столкновение было для нее не из приятных, догадался Камио. Собачьи блохи ничуть не отличаются от лисьих — сразу чувствуют, когда их владелец нервничает, и начинают немилосердно кусать его. Камио хотелось подойти к отважной сенбернарихе и поблагодарить ее, но со стороны лиса это было бы слишком неестественным поступком. Поэтому он молча подтолкнул дочь к свалке и сам направился вслед за ней.

— Славная старушка Бетси, — тараторила Миц. — Здорово она его, правда? Этот громила сразу перетрусил.

— Да, твоя Бетси очень храбрая, — подтвердил Камио.

— Ты понял, ведь они с хозяином меня выследили, — гордо продолжала Миц. — Это все ошейник. Он помог им определить, где я. Сам видишь, не зря я не дала вам его сгрызть!

— Вижу, вижу, — неохотно согласился Камио.

О-ха, вне себя от тревоги, поджидала их в норе-машине. Обнаружив, что дочь опять исчезла, лисица не находила себе места. Первым делом она задала Миц хороший нагоняй. Затем все трое притихли, чтобы немного остыть и оправиться. Лишь после того, как Камио и Миц пришли в себя, они рассказали О-ха все, что им довелось пережить.

Ближе к вечеру они узнали, что сегодня в живопырке погибла еще одна лиса. Впрочем, правда, достоверно не было известно, пала ли она жертвой риджбека или же машины. По правде говоря, машины представляют для городских лис куда более серьезную опасность, чем все собаки, вместе взятые, даже включая таких отпетых убийц, как Сейбр. Тем не менее громадный пес, рыскавший по округе и уничтожавший все живое, наводил на лис больший ужас, чем стремительные железные создания. Враг разгуливал на свободе, и лисам казалось, смерть подкарауливает их везде, даже в собственной норе. Ни днем ни ночью они не решались высунуть нос на улицу. Бедняги и думать забыли об охоте, о том, чтобы всласть порыться в мусорных бачках. Они понимали: если так будет продолжаться, кладовые их опустеют и голод вплотную подступит к их норам.

— Подождем еще денек, вдруг его все-таки поймают, — предложил Камио. — А потом я все равно пойду на промысел. Мне уже надоело торчать в норе безвылазно. Сегодня нам с Миц не повезло, спору нет. Но раз так, надо приноравливаться к опасности, быть еще осмотрительнее. Невозможно сидеть здесь до скончания дней своих и дрожать.

— Неужели сегодняшний случай ничему не научил тебя? — спросила О-ха. — Вы с Миц оба едва не погибли.

— Понятно, научил. Я же сказал, теперь буду осмотрительнее. Я точно знаю теперь — разгуливать по улицам в открытую нам нельзя. И спасаться бегством тоже не стоит. Нам, лисам, лучше полагаться не на быстроту, а на ловкость. Не мчаться во весь опор, а вспрыгивать на крыши, ползать под изгороди. Уж больше я об этом не забуду.

— И правильно сделаешь, — кивнула головой О-ха. — Я тоже думаю, мы не можем всю жизнь провести на свалке.

Миц промолчала.

Тем же вечером, позднее, лисичке довелось испытать нечто необычайное — лишь благодаря рассказам матери она поняла, что это было. К машине их приблизилась лиса, не входя внутрь, она остановилась у входа и застыла там словно в ожидании. О-ха и Камио в это время спали. Первым побуждением Миц было разбудить мать, но секунду спустя лисичка раздумала. Если О-ха увидит вестника несчастья, она, невзирая на опасности, последует за лисьим духом. Миц догадалась, что брат ее погиб и что лиса с сияющим белым нимбом вокруг головы явилась, чтобы отвести их к его телу. Лисичка догадывалась также и о том, что мать непременно пожелает в последний раз взглянуть на своего детеныша и совершить над ним прощальные обряды. Но это может стоить жизни самой О-ха.

Пес-убийца по-прежнему разгуливал по городу. Добыча пропитания была связана с невероятным риском, и Миц, останься она без родителей, непременно погибла бы с голоду. Юная лисичка полагала, что в нынешние тяжелые времена такой роскошью, как достойные проводы мертвых, можно поступиться. Уж верно, брат, отправляясь туда, где его ждет мир и покой, простит их.

Миц вовсе не хотелось осиротеть. Если она лишится родителей, то останется на белом свете совсем одна, — теперь, когда бесплотное создание принесло горестную весть, Миц знала это точно.

Лисий дух подождал несколько минут и начал расплываться в воздухе, таять, словно дым костра в ясный день. Вскоре от него осталось лишь туманное облачко. Прежде чем проснулись Камио и О-ха, исчезло и оно.

Миц уснула. Ей снилось детство, далекое и невозвратное. Снились братья… В ту пору они частенько вздорили, а теперь…

Лисичка проснулась внезапно. Инстинкт подсказал ей, что сквозь сон она слышит какой-то звук, совсем рядом, на свалке. Миц навострила уши. На чутье она не полагалась — ветер, блуждая по узким проходам среди ржавого железа, терял большую часть запахов. Миц замерла в ожидании. Сердце ее трепетало. В полумраке она различила глаза матери. Они были полны тревоги. Отец приподнялся, замер, склонив голову набок, и втянул носом воздух, пытаясь удостовериться в том, что…

— Это он? — выдохнула Миц. — Это Сейбр, да?

Родители не проронили ни звука, лишь О-ха предостерегающе прищурилась. Миц поняла — мать приказывает ей молчать, и затихла, испуганно облизывая губы. Неужели враг добрался до них? Они даже не знают, с какой стороны ждать нападения. Отвратительная собака может вырасти словно из-под земли, лязгая смертоносными челюстями, сверкая злобными глазами. Как в тот день, когда они с А-саком сунулись в усадьбу и Сейбр, откуда ни возьмись, налетел на них. Неужели спасения нет?

Миц приподнялась, выискивая, где бы спрятаться, но О-ха бросила на нее сердитый взгляд, приказывая не шевелиться.

Лисичка вновь опустила голову на лапы.

И вдруг она почуяла знакомый запах. Он долетел из главного прохода, ведущего к их машине. Послышалось легкое царапание когтей по металлу — кто-то осторожно перебирался через груды хлама. Лисичка втянула воздух глубже. Догадались ли родители, чей это запах?

Миц взглянула на мать. Сияющий взор О-ха говорил яснее слов.

Камио бросился к лазу.

Часть шестая

Время разлуки

ГЛАВА 29

Внутри багажника было совершенно темно. Хотя А-кам лежал на чем-то мягком, его подбрасывало при каждом толчке, и обрубок хвоста мучительно болел. Из раны по-прежнему хлестала кровь. Угораздило же его попасть в переделку, с отчаянием думал лисенок. Оказался в плену у людей, один-одинешенек, раненый, истекающий кровью. Совсем недавно мир казался А-каму приветливым, уютным и доброжелательным, и вдруг за несколько минут жизнь повернулась к нему мрачной стороной. Было от чего пасть духом. И все же легко он не сдастся, пообещал себе лисенок. Камио всегда говорил: лис должен сражаться, пока у него останется хоть капля сил. Да, его отец никогда не пасовал перед опасностью, а что касается О-ха, то у нее хватит мужества на дюжину лис. А-кам не посрамит родителей, не станет жалобно скулить да сетовать на судьбу. Он еще поборется.

Лисенок попытался прогрызть дыру в багажнике, начав с матерчатой обивки.

Он уже добился некоторых успехов, когда тряска и толчки внезапно прекратились. После нескольких ударов, от которых машина задрожала, дверь темницы распахнулась. Две руки в толстых перчатках схватили пленника. А-кам пытался укусить врага, но тщетно.

Крепко держа А-кама, человек направился к дому, распахнул дверь и вошел в комнату, битком набитую людьми и животными, в основном собаками и кошками. Немедленно поднялся переполох. Люди громко лаяли, собаки, натянув поводки, разразились криками, кошки, ощетинившись, шипели и ругались. Особенно неистовствовал маленький голосистый терьер.

— Это лис, лис! — вопил он. — Давайте его сюда! Сейчас я его…

Договорить ему не удалось, потому что недовольный хозяин натянул поводок и чуть не придушил пса. Белый кролик, обезумев от ужаса, забился в угол своей коробки, словно хотел вжаться в фанеру. Пожилой попугай свалился с жердочки и затих на дне клетки. То ли он изображал сердечный приступ, то ли действительно перепугался до обморока. Боксер, которого хозяин сразу оттащил в угол и держал за ошейник, не давая повернуть голову, обиженно кричал:

— Да что там такое? Почему такой шум? Кого привели?

Человек с А-камом на руках торопливо вышел и обогнул здание. Открылась еще одна дверь, теперь лисенок попал в комнату, где был всего один человек — самка в белоснежной шкуре. Она самым бесцеремонным образом растянула пленника на столе и принялась рассматривать его рану и чем-то тыкать ее.

— Дайте мне умереть спокойно, изверги! — верещал лисенок.

Люди в ответ негромко тявкали. Как ни удивительно, в голосах их слышались сочувственные нотки.

В комнате витали омерзительные, тошнотворные запахи. А-кам даже не представлял, что может так гадко пахнуть. Наверное, он уже умер и в наказание за плохое поведение попал в Никуда, пришло ему на ум. Дрожь сотрясла лисенка от носа до хвоста, точнее, до того места, где прежде был хвост. К великому ужасу оцепеневшего пленника, самка запустила руки в его мех и принялась, косточку за косточкой, ощупывать его тело, но людские голоса по-прежнему звучали мягко и успокоительно.

Наверняка они пытаются усыпить его бдительность, чтобы потом без помех вышибить ему мозги, решил А-кам. Никакого другого объяснения столь странному поведению он не находил.

Самка приложила к ране клочок мягкого белого меха. Лисенок почувствовал, как обрубок хвоста обожгло. При этом мучители продолжали ласково ворчать. Потом самка смазала рану белой пастой с приторным сладким запахом и прижала лисенка к столу, не давая шевельнуться. Люди принялись перелаиваться между собой, сочувственно посматривая на А-кама.

Вскоре лисенок вновь очутился в машине, вновь его потряхивало и подбрасывало. На этот раз неприятное путешествие длилось намного дольше. Боль в ране притупилась, и лисенок задремал. Когда он проснулся, машина по-прежнему двигалась. А-кама затошнило. Он помочился на подстилку, но тошнота не унималась. В конце концов А-кама вырвало, и он сразу почувствовал себя намного лучше. Он даже вспомнил про дыру в багажнике и вновь принялся грызть материю.

Но вот машина остановилась, дверца багажника распахнулась.

Яркий солнечный свет резанул А-кама по глазам. Лисенок сел и принюхался. В нос ему ударили ароматы полей и леса — здесь они были настолько сильны, что даже заглушали запахи бензина и машинного масла. Человек нагнулся над багажником, зажал рукой нос и отшатнулся назад. Затем он все же извлек А-кама, что-то ободряюще пролаял и опустил лисенка на траву. Вытащив из багажника одеяло, на котором лежал А-кам, и остатки изгрызенной подстилки, он бросил их в придорожную канаву. Прежде чем А-кам успел сделать несколько шагов, человек захлопнул дверцу и машина скрылась из виду.

Юный лис остался в полном одиночестве.

Пошатываясь, он заковылял через чужой — луг, на котором паслись лошади, — к рощице, видневшейся вдали. Оказавшись среди деревьев, он улегся на сухие листья, чтобы немного собраться с силами. Листья беспрестанно падали с ветвей, покрывая лисенка. Под самым носом А-кама росли сочные былинки, и он с удовольствием сжевал несколько стеблей.

Наступила ночь, но лисенок не мерз под одеялом из листьев. Он чувствовал: все вокруг пропахло спелыми каштанами. Порывшись в листьях носом, А-кам обнаружил несколько штук, незамедлительно разгрыз их и проглотил. Еда пришлась ему по вкусу. Тогда юный лис встал и принялся искать каштаны. Вскоре ему удалось немного заморить червячка.

По возможности тщательно А-кам осмотрел обрубок хвоста. Слизал всю пасту, которой смазала рану человечья самка в белой шкуре. Снадобье оказалось сладковатым и приятным. Рана болела, но такую боль вполне можно было терпеть. Значит, он выжил. Правда, когда А-кам попробовал идти, выяснилось, что теперь ему чрезвычайно трудно сохранять равновесие. Он и не знал, что хвост помогает лисам тверже держаться на ногах. Ничего, утешал себя молодой лис, все это дело привычки. Вскоре он и замечать перестанет, что у него нет хвоста.

Теперь надо было утолить жажду. А-кам принюхался и, следуя указаниям собственного носа, обошел всю рощу, по пути лакая воду, скопившуюся между корнями и в дуплах поваленных трухлявых стволов. Роща, в которой оказался молодой лис, представляла собой разросшийся островок густого лиственного леса. Лисы считают подобные места землей обетованной и мечтают попасть туда, но удается это лишь немногим. Среди деревьев царил приятный полумрак, пахло влажной землей и листвой, в гнилых пнях в изобилии водились личинки, и чуть не на каждом шагу попадались муравейники. На деревьях виднелись аппетитные губчатые грибы, причем росли они так низко, что ими без труда можно было лакомиться, стоя на земле. К тому же грибы прятались у подножия почти каждого дерева. В роще гнездилось множество птиц, и, когда лис проходил мимо, голуби поднимали тревожный шум, но, стоило им смолкнуть, вновь воцарялась тишина — не угрюмое безмолвие, которым проникнуты насаженные человеком леса, а живая, чуткая тишина. Мягкий мох, ковром устилающий землю, скрадывал все звуки. Бесчисленные углубления и крошечные норки так и манили лиса заглянуть внутрь — он догадывался, что там может скрываться что-то съедобное.

Однако А-кам не представлял, далеко ли от этой чудесной рощи до города, до его дома.

Конечно, намерения у людей были самые добрые — теперь молодой лис не сомневался в этом. Но они завезли его в совершенно неизвестное место, вдали от родной норы. Без сомнения, они хотели помочь попавшему в беду лисенку. Но, подобрав на дороге дикого зверя, они, естественно, решили, что он пришел из леса. В лес они его и вернули. Откуда им было знать, что А-кам родился и вырос на городской свалке?

И все же где же он?

Прежде чем отправиться в путь, ему надо как следует отдохнуть и приноровиться двигаться без хвоста, сообразил молодой лис.

Весь день он провел в лесу. Утром явились люди и увели лошадей, пасшихся на лугу, и А-кам смог попить из удобной лошадиной поилки. Вечером люди привели лошадей вновь. Как-то раз через рощу прошло несколько человек. Увидев лиса, забравшегося в сухие листья, они остановились, негромко перелаиваясь и указывая на него пальцами, — как видно, они решили, что зверь спит и не заметил их. Вволю налюбовавшись на А-кама, они удалились, тихо, словно боялись потревожить его покой.

К вечеру молодой лис немного окреп. Убедившись, что лошади бродят на дальней стороне луга, он утолил жажду из их поилки и двинулся на поиски родного дома. На опушке леса куропатка, бешено вращая крыльями, выпорхнула из своего укрытия. А-кам, увы, был сейчас слишком неуклюж и нерасторопен, и о том, чтобы поймать птицу, думать не приходилось. У подножия лесистого холма лис увидел ферму. Он подлез под изгородь и оказался в птичьем загоне. Куры при его приближении испуганно заквохтали. А-кам уже собирался схватить одну из них и решал, какая пожирнее, как вдруг заметил в траве несколько яиц. Чувствуя, что для охоты он еще слаб, молодой лис удовольствовался яйцами. Только он закончил с едой, откуда ни возьмись явились люди. К счастью, А-кам успел ускользнуть из загона прежде, чем они спустили с цепи собаку.

Спотыкаясь, лис побрел через поле. Он все еще не мог привыкнуть к отсутствию хвоста, к тому же у него кружилась голова. Кое-как он добрел до реки, вдоволь напился и съел несколько водяных жерух. Вот как бывает в жизни, размышлял А-кам, он думать не думал становиться шалопутом, однако обстоятельства распорядились иначе. Наверное, пришло ему на ум, так же произошло со многими бродячими лисами. Далеко не все пускаются в странствие, потому что им скучно сидеть дома, но порой судьба вынуждает их отправиться в дорогу, а потом путешествия входят у них в привычку, и они уже не могут без них обойтись. Теперь А-кам понимал, что участь бродячего лиса по-своему привлекательна. Он проходил по полям, сжатым и вспаханным, по жнивью, пробирался сквозь лесные чащи, поднимался на холмы. Никогда раньше он не видел ничего подобного. Наконец-то ему довелось узнать, какова она, земля, думал А-кам. Мир распахнулся перед его удивленными глазами. После столкновения на ферме он ни разу не встретился с людьми и понял, что можно долго странствовать по земле лишь среди своего и чужого — мест, куда более приятных, чем живопырка. Впрочем, выжить, наверное, проще в живопырке, решил молодой лис.

Однажды он почуял другого лиса, остановился и втянул носом воздух, чтобы определить, где скрывается чужак. Тут из-за куста ежевики кто-то пренебрежительно, но строго проскрипел: «Проваливай». До А-кама дошло, что он, оставив без внимания чужие метки, вторгся на территорию, которую местные лисы считают своими законными охотничьими угодьями. Но, как видно, они не собирались препятствовать ему пересечь их владения, при условии, что путешественник не будет здесь задерживаться. Хорошенько принюхавшись, А-кам различил запах лисьих меток и понял, что поохотиться в этом лесу ему не удастся — разве что схватит на ходу зубами мышь или землеройку.

К утру А-кам добрался до возвышенности, за которой раздавался неумолчный грохот. Молодой лис взобрался на вершину холма, взглянул вниз и, к изумлению своему, увидел шоссе, по которому сплошной лентой мчались машины. Точнее, то были целых два шоссе, и по каждому автомобили шли в три потока. Подобная картина отнюдь не показалась молодому лису привлекательной. Он заметил, что над шоссе кружатся вороны, — улучив момент, эти бесшабашные твари спускались вниз и хватали ханыров, распластавшихся на асфальте. Скорее всего при жизни эти ханыры были слишком упрямы — они не захотели изменять проторенным предками тропам даже после того, как асфальтовая река затопила их древние пути. Верность старым привычкам оказалась для некоторых зверей дороже жизни. Не дело сворачивать с троп, которыми ходили их отцы и деды, полагали они. Ну а если на тропе поджидает смерть, значит, так тому и быть.

Те птицы, что не отваживались спускаться за ханырами, искали червей на обочине, поросшей жесткой чахлой травой. Здесь, на открытом месте, ястребам не составляло труда различить маленьких зверюшек, спешивших по своим надобностям. Пару раз А-кам заметил, как ястреб камнем упал на землю и мгновение спустя взмыл в воздух с добычей в когтях.

Бешеная автомобильная река испугала лиса, и он повернул прочь, решив обойти ее стороной.

Весь следующий день он провел у озера — этот водоем идеально правильной формы, с гладкими, ровными берегами, мало походил на создание природы. Из воды торчали голые деревья, напоминающие костлявые руки, протянутые к облакам. А-кам сам не знал, почему решил, что необычное озеро выкопали люди. Правда, вокруг было подозрительно тихо, словно жизнь замерла навек. Даже ветер не шевелил застывшей водной глади. Не занесло ли его, чего доброго, в Никуда, с содроганием подумал молодой лис. Судя по тому, что ему довелось слышать, в этом проклятом Никуда все погружено в мертвое безмолвие, деревья и травы молчаливы, точно каменные, а темная вода не знает ни волн, ни ряби. Лишь туманная дымка поднимается над островками грязи и тины.

А-кам попил из озера, но у воды оказался отвратительный пыльный вкус, и она не утолила, а лишь разожгла его жажду.

Когда стемнело, молодой лис продолжил путь.

Он наткнулся еще на одну дорогу, тоже асфальтированную, но более спокойную, и потрусил вдоль обочины, не обращая внимания на пролетающие мимо машины. Дорога проходила через деревню, но А-кам благополучно миновал этот рискованный участок, не столкнувшись ни с людьми, ни с собаками. Инстинкт подсказывал ему, что он движется в верном направлении. Когда он почувствует, что до дома недалеко, решил А-кам, он спросит дорогу у кого-нибудь из местных лис. Правда, он понятия не имел, про что именно спрашивать, как называется его живопырка. Но А-кам питал твердую уверенность: стоит ему упомянуть про О-ха и Камио, и всякий сразу скажет: «Да, конечно, знаю. Взберешься вон на тот холм, увидишь внизу небольшое болотце. Переправишься через него и окажешься в той живопырке, где живут твои родители».

Когда утренние лучи позолотили землю, молодой лис добрался до придорожного коттеджа. В саду он заметил невысокий сарай. Уютная крыша сарая так и манила отдохнуть, и А-кам, не долго думая, вскарабкался на нее и улегся. Вскоре он уснул, пригревшись на осеннем солнышке, а Запасай ласково теребил его мех.

Разбудил А-кама дождь, внезапно хлынувший как из ведра. Было около полудня. Лис встряхнулся, слез с крыши и направился к обочине. Вдоль дороги тянулась глубокая канава, он спустился в нее и отправился дальше, на ходу утоляя голод червями, улитками, жуками — словом, всем, что подвернется. Дождь был холодный, все вокруг пропиталось влагой. Лис то и дело вздрагивал от озноба, голова его вновь закружилась. Он чувствовал: у него начинается лихорадка.

Вскоре он окончательно выбился из сил и вынужден был остановиться и прилечь под кустом боярышника.

Возможно, дождь, приглушивший все звуки и запахи, был виноват в том, что А-кам не заметил приближения человека. Он понял, что попал в переделку, лишь когда две цепкие руки схватили его и подняли. Лис извернулся и вцепился человеку в палец. Тот разразился визгливым лаем и выпустил свою добычу. А-кам, донельзя рассерженный, бросился наутек. Оглянувшись, он различил, как человек зализывает прокушенный палец. Вид у него был ошарашенный. Потом все расплылось у лиса перед глазами, и недвижный человек слился с окружающим пейзажем.

Наверное, человек вышел не на охоту, пришло на ум А-каму. Он просто направлялся по своим надобностям и, заметив зверя, лежащего на земле под проливным дождем, счел его мертвым.

Меж тем ливень расходился пуще и пуще. Земля превратилась в кашу, идти с каждым шагом становилось все труднее. С морды лиса ручьями стекала вода, заливая глаза и ноздри. Он ежеминутно по брюхо проваливался в холодные лужи, на лапы его налипли комья грязи. В струях дождя растворились все ароматы, за исключением запахов влажной почвы и травы. К тому же лис почти ничего не видел.

А-кам решил свернуть с дороги и углубиться в лес. Там ветви деревьев скроют его от дождя, да и идти по мху, впитывающему влагу, намного легче. Посреди чужого он заметил небольшую рощицу и отправился туда.

Проснувшись ночью, молодой лис понял, что дождь прекратился. Свежие осенние ароматы вновь витали в воздухе. В море запахов А-кам различил запах гнилых диких яблок и уже собирался поискать паданцев, как вдруг ветер принес другой запах, куда более сильный. То был запах лис. Не одной лисы и не двух, а сотни, возможно, тысячи. Зачем же его соплеменники собрались такой огромной толпой, недоумевал А-кам. Ведь всякому известно, лисы живут семьями и очень гордятся тем, что обходятся без стай и свор. Лишь изредка они селятся небольшими группами, но сборищ не устраивают ни под каким видом. Это чревато опасностью. Огромная стая лис — легкая добыча для охотников. К тому же даже если люди настроены мирно, они поневоле забеспокоятся, заметив необычное скопление животных. Несомненно, они зададутся вопросом: с чего это лисы изменили своим привычкам? И уж конечно, найдут весьма неприятное для соплеменников А-кама объяснение и поступят так, как всегда поступают люди, сталкиваясь с тем, что их пугает. Тоже соберутся толпой, наполнив окрестные поля лаем и ревом автомобилей, и откроют по лисам ружейную пальбу.

Вдоволь наевшись паданцев, А-кам направился к опушке леса. У подножия лесистого холма он увидел довольно обширный участок земли, окруженный высокой проволочной изгородью. За оградой рядами выстроились большие деревянные ящики. А-кам немедленно насторожился — почему-то эти ящики показались ему мрачными. Дурное предчувствие заставило лиса содрогнуться. Несомненно, над этим местом витал дух зла и скорби.

Сильнейший запах лис исходил именно оттуда.

Что же это за место? Зоопарк, вроде того, о каком рассказывал А-каму отец? Но, судя по словам Камио, в зоопарки свозят зверей со всего света, чтобы люди могли поглазеть на них и подивиться. А если в каждой клетке будет по лисе, людям, пожалуй, наскучит такое зрелище. Может, это что-то вроде тюрьмы, где люди держат злополучных зверей, прежде чем лишить их жизни? Тоже мало вероятно. Людям нравится преследовать лис на конях, травить собаками, а потом убивать из ружей. Подобную забаву они находят очень приятной и увлекательной. Вряд ли умерщвление пленников, сидящих в заточении, заменит им охоту. А что, если здесь живут домашние лисы, мелькнуло в голове у А-кама. Предположим, добрые, заботливые люди решили, что диким зверям лучше жить так, в сытости и в безопасности. Люди ведь не в состоянии понять, как тоскливо лисам взаперти. Это предположение имеет хоть какой-то смысл, решил А-кам. Во всяком случае, ничего убедительнее он придумать не смог.

Устав ломать голову над неразрешимой загадкой, лис уже собирался повернуться и двинуться прочь, подальше от неприятного места, как вдруг увидел, что вдали движется цепочка огней. А-кам догадался, что это такое, и чуть не запрыгал от радости. Поезд! Наверняка это поезд! А он прекрасно знает, что дом его расположен неподалеку от железнодорожной линии. Правда, отец утверждал, что землю пересекает множество железных дорог. И все же вполне возможно, что именно эта приведет его к дому. Вряд ли машина завезла его слишком далеко от живопырки. Люди, которые ему помогли, без сомнения, хотели поскорее избавиться от хлопотного пассажира и скорее всего выпустили его в ближайшем пригородном лесу.

Наконец-то он нашел первую примету, указывающую, как вернуться в родную живопырку, к родителям.

Но чтобы добраться до железной дороги, смекнул А-кам, ему придется пересечь этот подозрительный чужой за проволочной изгородью. Надо признать, его туда отнюдь не тянет. По каким бы причинам люди ни держали там его горемычных собратьев, он вовсе не желает присоединиться к этим бедолагам и до скончания дней своих просидеть в ящике.

А-кам решил провести день в лесу, а в сумерках спуститься с холма и обследовать изгородь. Можно не сомневаться, он найдет способ пробраться внутрь. Лисы, когда в этом есть необходимость, способны пролезть в игольное ушко.

ГЛАВА 30

Всю ночь А-кама трепала лихорадка, и когда наступило утро, молодой лис понял, что не в состоянии встать и спуститься вниз, к изгороди. Жар сделал его вялым и сонливым, а сухой, горячий нос утратил чувствительность. К тому же на рассвете к подножию холма явилась огромная человечья стая. Люди разбили в поле лагерь, преградив лису путь к цели. Сквозь полуопущенные веки А-кам видел, как вокруг палаток носятся, обнюхивая все на своем пути, дворняги всех размеров и мастей. Среди дворняг встречаются и такие, что свирепостью не уступают овчаркам и проворством — гончим. Если такой пес обнаружит лиса, то не даст ему спуску. Оставалось только надеяться, что путешественники не долго задержатся здесь.

Весь день лис, затаившись в зарослях, наблюдал за тем, что творится внизу. Люди без устали сновали туда-сюда, по непонятным соображениям перетаскивая воду и какие-то предметы с одного места на другое. Человечьи детеныши с визгом гонялись друг за другом, старые, потрепанные машины с болтающимися дверцами то подъезжали, то отъезжали, распространяя вокруг вонь, грохот и скрежет. Собаки грызлись, вырывая друг у друга лакомые куски, смуглые человечьи самцы колотили по железным круглым штуковинам, столь же смуглые самки развешивали на веревках разноцветное белье. Несколько радиоприемников, включенных на полную мощность, оглашало воздух нестройными воплями. Потом подкатила еще одна машина, новая, блестящая, черно-белая. Из нее вышли светлокожие люди в одинаковых плоских круглых шапках. Смуглые принялись угрожающе лаять на светлокожих, а те не двигались с места, уперев руки в бока. Взгляды их блуждали по сторонам, избегая разъяренных глаз обитателей палаточного лагеря.

В тот вечер А-кам впервые в жизни услышал музыку, и она доставила ему несколько приятных минут. Человеческий самец, зажав под подбородком что-то вроде дощечки, водил по ней пальцем, исторгая пронзительное, но мелодичное завывание. Птицы обычно издают подобные звуки, когда хотят прогнать чужака из своих владений, пришло в голову А-каму. Наверное, люди-шалопуты тоже посылают предупреждение тем, в плоских шапках. Скорее всего они заявляют — не суйтесь сюда, это наша земля.

Отблески костров выхватывали из темноты чумазые мордахи детенышей и развевающиеся шкуры самок. Вскоре до лиса донесся аромат съестного, заглушивший все прочие запахи, даже запах человеческого пота и машинного масла. Пустой желудок А-кама болезненно сжался, рот наполнился слюной. К тому времени лихорадка отпустила его, и он смог встать. Нос, вновь влажный и чуткий, как и прежде, ловил все запахи. Без него лис был беспомощен, как слепой ястреб.

А-кам прошелся по лесу, то и дело останавливаясь, чтобы нарыть червей и жуков. К тому же ему удалось найти несколько древесных грибов, множество диких яблок и терновых ягод, так что он как следует утолил голод.

Утром путешественники исчезли, оставив после себя горы мусора. Повсюду валялись жестянки, бутылки и коробки. Обрывки бумаги висели даже на проволочной изгороди, окружавшей загадочный чужой. Вероятно, эти необычные люди с узкими темными глазами наделены даром извлекать мусор из воздуха, решил А-кам. Он не мог поверить, что всего за один день человечья стая произвела такую пропасть хлама.

А-кам приблизился к изгороди и немного прошелся вдоль нее, тщательно осматривая каждый дюйм проволоки. Вскоре он выбрал подходящее место, сделал подкоп и подлез под проволоку. Оказавшись внутри, лис удвоил осмотрительность. Он подозревал, что здесь вполне могут быть собаки. Все зависит от того, с какими намерениями люди держат лис запертыми в ящиках. Камио часто рассказывал сыну о сторожевых собаках, овчарках и доберманах — за такими вот изгородями они, как правило, бегают без всякой привязи.

— Держись от таких мест подальше, — не раз повторял Камио. — Особенно если увидишь, что к проволоке или к палке, воткнутой в землю рядом, прикреплена дощечка. Знай, это человечья метка, предупредительный знак, и говорит она о том, что земля под охраной и сюда лучше не соваться. Хотя человечьи метки, в отличие от лисьих, не пахнут, люди сразу обращают на них внимание и остерегаются нарушать границы. Наше зрение уступает человечьему в остроте, поэтому смотри в оба, не пропускай таких знаков, а то попадешь в переделку.

Приглядевшись, А-кам заметил две дощечки, прикрепленные к проволоке. Молодой лис долго пожирал их взглядом, но выяснить ничего не смог. В конце концов неподвижные дощечки расплылись у него перед глазами. Любопытно все-таки, размышлял А-кам, что говорят людям эти лишенные запаха метки. Уж верно, для людей они имеют больше смысла, чем для лис. Он даже различил на дощечках какие-то царапины, напоминающие ритуальные письмена, которые лисы иногда вычерчивают на земле.

Вокруг не было ни души. Проворной рысцой молодой лис двинулся к ближайшему ряду ящиков. Все они стояли на специальных подпорках, высоко над землей, и А-кам решил — безопаснее всего будет передвигаться под ящиками, быстро перебираясь из ряда в ряд, пока он не очутится на другой стороне диковинного чужого. Идти надо быстро, но не бежать. Родители учили его, что лисам следует переходить на бег лишь в случае крайней необходимости. Зверь, который мчится во весь опор, неизбежно привлекает к себе внимание. Для оленя, несущегося по лесу, в этом нет большой беды — все равно он оставит позади всех преследователей. Лис же не назовешь хорошими бегунами. Самые быстрые из них не могут тягаться с гончими, борзыми и многими другими собаками.

Стоило А-каму оказаться под ящиками, последние сомнения в том, что в них действительно заперты лисы, исчезли. Внезапно дрожь пробежала по телу — он почувствовал: где-то здесь, поблизости, есть гиблое место, нет, тысячи гиблых мест. Множество соплеменников А-кама нашло здесь смерть. Воздух насквозь пропитался ужасом. Молодой лис не видел здешних обитателей, но он ощущал исходивший от них запах безнадежности и уныния. Они знали, что каждый день может стать для них последним.

Все здесь было проникнуто отчаянием. В днище одного из ящиков А-кам обнаружил небольшое отверстие от выпавшего сучка. Молодому лису очень хотелось поговорить с кем-нибудь из невольников, и он приблизился к дырке и прошептал:

— Эй, вы, там, слышите меня? Есть здесь кто-нибудь?

Затем он прижал ухо к отверстию, из которого торчало несколько сухих соломинок. Сверху раздалось учащенное дыхание и сопение. Дрожащий голос, принадлежавший, судя по всему, молодой лисице, с запинкой произнес:

— Кто… это? Лисий дух?

— С чего ты взяла? — ответил А-кам. — Я лис из плоти и крови. Просто проходил мимо. А ты кто? Как тебя зовут?

— О-солло, — последовал ответ. — Скажи, почему ты на свободе? Как тебе удалось выбраться?

— Мне не нужно было выбираться, потому что я никогда не сидел взаперти. А что это за место?

Последовало долгое молчание. Потом до него донесся голос О-солло:

— Место, где люди держат лис.

Лисица говорила так неуверенно, словно сама сомневалась в своих словах.

— Держат лис? Но для чего?

— Для чего? Думаю, об этом хорошо знают лисы, которые жили здесь, а потом куда-то исчезли. Только они вряд ли вернутся, чтобы рассказать нам, где побывали.

Почему узники исчезают отсюда, недоумевал про себя А-кам. Куда они исчезают? Отчаявшись добиться толку, молодой лис уже собирался идти дальше, когда невидимая лисица окликнула его:

— Слушай, а ты не поможешь нам выбраться? Мы тут в клетке вдвоем с сестрой. Проделать бы как-нибудь лаз в полу, и мы на свободе.

А-кам ответил не сразу. Он понимал, что это рискованное предприятие. Если люди держат в деревянных ящиках такую прорву лис, значит, эти лисы им зачем-то необходимы, и они ни перед чем не остановятся, чтобы задержать беглецов. Чем это может кончиться? А-кам был в замешательстве. Инстинкт приказывал ему поскорее уносить отсюда лапы, но нежный голос незнакомки разбудил в душе молодого лиса доселе неведомые ему чувства, над природой которых у него не было времени размышлять.

На память ему вновь пришли рассказы отца. Камио говорил, люди иногда устраивают специальные лисьи фермы. Рыжих пленников там кормят вдоволь, и время от времени то один, то другой из них куда-то исчезает… никто точно не знает куда, хотя многие догадываются. Лисам ведь не занимать сообразительности. И некоторым из них случалось видеть людей, наряженных в лисьи шкуры. Обычно человечьи самки носят их на плечах, заглушая запахом фиалки резкий запах смерти. Вот они, исчезнувшие обитатели ящиков-клеток, — их убили, чтобы содрать с них шкуру.

А-кам задрал голову и внимательно осмотрел днище ящика. На вид все доски крепкие и прочные. Нет, разумнее будет не ввязываться в это дело, поскорее выбраться отсюда и двинуть вдоль железной дороги, к дому.

— О-солло, — прошептал он, — я бы с радостью тебе помог, но не представляю как.

— Одна из досок совсем гнилая, — откликнулась лисица. — Мы с сестрой уже давно мочимся на нее, все время на одно и то же место. И если ты немного подгрызешь ее снизу…

Молодой лис принюхался и определил по запаху подгнившую планку. Действительно, дерево размягчилось. Долго же лисицам пришлось мочиться на эту половицу, чтобы довести ее до такого состояния. Но как вонзить в доску зубы? Она ведь плоская, не ухватишься. Вряд ли ему удастся ее подгрызть.

И вдруг он сообразил, как поступить. Столь блестящая идея могла родиться лишь в голове сына умных родителей, да и то только в чрезвычайной ситуации. Как известно, в безвыходном положении всегда обнаруживается, кто на что годится. Стоило А-каму хорошенько напрячь мозги, и выяснилось, что он обладает качеством, которое люди называют изобретательностью. Оставалось проверить, сработает ли его план.

— Я кое-что придумал, — гордо заявил молодой лис. — Через пару минут все будет готово.

— Ты не пожалеешь, что помог нам, — прошептала пленница. — Знаешь, я на редкость красивая лисица. — Помолчав, она скромно добавила: — Вообще-то мы все здесь красавицы. Других не держат. Но среди обычных, свободных лисиц не часто встретишь такую, как я. И ты… если тебе нужна подруга, то я…

А-кам, не тратя больше времени на разговоры, принялся рыть землю задними лапами, и вскоре под гнилой доской вырос целый холм. Когда лис понял, что холм достаточно высок, он взобрался на него и выгнул дугой спину, упираясь в подгнившую половицу. К великой его радости, она подалась вверх. Не зря лисицы так долго ее обрабатывали. Дерево было не тверже размокшего картона.

— Здорово, — раздался голос сверху. — Теперь мы сами справимся.

И обе пленницы вцепились в мягкое дерево зубами, отрывая от него щепку за щепкой. Вскоре в днище образовалась дыра размером примерно в половину человеческой головы. А-кам меж тем выскользнул из-под ящика и наставил нос по ветру. Запасай не принес никаких опасных запахов. Подозрительных звуков тоже не слыхать. Когда он вернулся, вторая лисица как раз протискивалась в отверстие.

Наконец обе затворницы оказались на свободе.

— Нам надо добраться до железной дороги, — объяснил А-кам. — Там, в отдушке, людям будет трудно нас поймать. К тому же железнодорожные пути доведут нас прямо до моего дома. Да, а кто из вас О-солло? — добавил он, бросив на сестер торопливый взгляд.

— Я, — ответила лисичка с более темными ушами. — А это О-фолл.

— Прекрасно. А теперь пошли. Будем скрываться под ящиками, пока не доберемся до изгороди. Там я быстренько сделаю подкоп, мы подлезем под проволоку и окажемся на свободе.

— На свободе, — выдохнула О-фолл. А-кам впервые услыхал ее голос.

Все трое бесшумно проскользнули под ящиками-клетками, благополучно добравшись до крайнего ряда. Тут ушей их достиг громкий человеческий лай. Лисы-узницы, которые до сих пор лежали недвижно и в унылом молчании ждали очередной кормежки, заслышав шум, оживились и стали переговариваться.

— Что случилось? В чем дело? Кто-то убежал! Почему не я? Пес нас всех задери, почему мне всегда не везет!

Шум все усиливался. А-кам догадался, что побег обнаружен, и сердце его тревожно заколотилось. Как им теперь поступить? Может, разумнее спрятаться где-нибудь? Но спутницы думали иначе.

— Нет, — решительно возразила О-фолл. — Прежде всего люди обшарят все вокруг, ни одного уголка не пропустят. Через минуту здесь будет машина, набитая людьми, и первым делом они начнут искать под клетками. Нам надо выбраться отсюда без промедления.

— А собаки? Есть у них собаки? — спросил А-кам.

— Нет. Собаки могут испортить наш прекрасный мех, — усмехнулась О-солло. — Нашу ценную шкуру. Так что им приходится обходиться без собак.

А-кам вздохнул с облегчением:

— Значит, все не так страшно. Совсем не страшно. А теперь поторопимся.

И без колебаний он устремился к ограде, прошел вдоль нее несколько футов и нашел место, где земля оказалась мягкой и податливой. Лис принялся яростно работать лапами и вскоре, обернувшись к своим спутницам, сделал им знак «готово». В ту же секунду он увидел, что к ним бежит человек. Человек с ружьем в руках.

— Быстрее! Быстрее!

О-солло была уже по другую сторону изгороди, О-фолл готовилась последовать ее примеру, когда первая пуля чиркнула по проволоке как раз над головой лисицы.

— Давай, давай, — подбадривал А-кам. — Не останавливайся.

Мгновение спустя и вторая лисица вырвалась на свободу. А-кам протиснулся под проволокой последним. Еще одна пуля вонзилась в землю перед самым носом лиса. Сестры уже мчались по поросшей кустарником равнине, А-кам зигзагами бросился вслед за ними.

«Может, я ранен или убит, — мелькнуло у него в голове, — но в суматохе не почувствовал этого?»

Отбежав на безопасное расстояние, лис забился под куст и притаился там. Немного отдышавшись, он окликнул:

— Эй, как вы? Обе живы?

— Да, целы и невредимы, — ответила О-солло.

— Тогда идем. Доберемся до путей и, чтобы запутать следы, перейдем через них.

Скрываясь в густых зарослях, троица устремилась к железной дороге. Вскоре они были уже по другую сторону насыпи. А-кам не давал своим спутницам передышки, пока они не отдалились от лисьей фермы примерно на милю. Лишь тогда он решил, что им больше нечего опасаться преследователей и можно остановиться и перевести дух. Запыхавшиеся сестры растянулись на земле.

Внезапно О-солло испустила горестный вопль.

— Что с тобой? — испуганно вскинулся А-кам. — Ты ранена?

— Нет, — затрясла она головой. — Это ты ранен!

— Я? — Молодой лис поспешно осмотрел себя со всех сторон. — По-моему, со мной все в порядке. Ты что, заметила кровь?

Но О-солло была так расстроена, что не могла говорить. Пришлось сестре ответить вместо нее.

— Твой хвост, — спокойно произнесла О-фолл. — Тебе отстрелили хвост.

А-кам испустил вздох облегчения и вновь опустился на землю.

— А, вот вы о чем. Не волнуйтесь. Хвост я потерял несколько дней назад. Представляете, его откусил мне громаднейший пес, ростом с ваш ящик. А то и с два. Честное слово. Настоящее чудовище. Что ты так смотришь на меня, О-солло?

— Так у тебя нет хвоста… — разочарованно пробормотала лисица.

— Если ты не хочешь быть его подругой, то я… — торопливо вставила О-фолл.

— Не пори чушь, — оборвала сестру О-солло. — Разумеется, я хочу быть его подругой. Он спас мне жизнь. Просто мне жаль, что он остался без хвоста. Но есть у него хвост или нет, это не помешает нам жить вместе, в своей норе. Вот так!

— Я всегда мечтала жить в норе, — вздохнула О-фолл. — Там, у нас, лисы много рассказывали о норах, хотя никто толком не знал, что это такое. Ведь многие, как и мы, родились в заточении. Да, если бы не ты, пришлось бы нам весь свой век провести в ящике. Скажи, а как они выглядят, норы?

— Как? — А-кам в некотором замешательстве потерся боком о ствол дерева. — Норы, они разные бывают. Все зависит от того, где ты живешь, в живопырке или в своем. Я-то сам, по правде сказать, видел всего одну нору — дом моих родителей, где я родился и вырос. Так это была старая машина, брошенная посреди свалки. Но мне рассказывали, обычно лисы сами вырывают себе нору, под корнями большого дерева. А вообще, кому что нравится… Я слыхал, некоторые предпочитают селиться в домах, под полом…

— Никаких домов, — непререкаемым тоном возразила О-солло. — Никакого пола.

— Мне, пожалуй, больше нравится обычная нора, — задумчиво проронила О-фолл. — Та, что под корнями дерева.

— А тебе? — обернулся А-кам к О-солло.

— Мне тоже.

— Решено. Выберем подходящее место в лесу и выроем себе нору.

Лисы прошли несколько миль вдоль насыпи и оказались в лесу, обступившем железную дорогу. А-кам долго кружил среди деревьев, принюхиваясь, — он хотел удостовериться, что они не попали во владения других лис. Наконец он убедился, что чужих меток нигде нет и ничто не мешает им обосноваться здесь. Все трое буквально валились от усталости. Углубившись в заросли, они отыскали укромное место и расположились на отдых. Сестрам ни разу в жизни не доводилось охотиться, но обе горели желанием поскорее овладеть охотничьей премудростью. А-кам, разумеется, был готов поделиться своими знаниями. Но он честно предупредил, что пока не может считаться опытным охотником, — ему далеко, к примеру, до его собственной матери, О-ха, которая с легкостью настигает добычу, двигаясь по едва уловимому следу.

— От О-ха никто не уйдет, — заметил А-кам. — Но она многому научила меня, а я научу вас.

Он пообещал также передать сестрам все, что ему известно о ягодах, грибах, корнях, травах, жуках, червяках и улитках. О-ха научила его различать, какие из них годятся в пищу, а какие нет.

— А что, твой отец ничему тебя не учил? — полюбопытствовала О-фолл.

— Камио? Конечно учил. Но другому. Главным образом тому, как выжить в городе. Охотится он малость похуже, чем О-ха, зато, когда надо добыть еду из мусорных бачков, он не знает себе равных. Представляете, он рассказывал, что однажды вырвал еду из рук человека и был таков. Он ужасно смелый. А сколько знает замечательных историй, заслушаешься!

— Похоже на то, — насмешливо заметила О-фолл.

А-кам сверкнул на нее глазами:

— Знала бы ты, что пришлось пережить моему отцу. Его поймали, увезли из родной страны и отправили в зоопарк — это такое гнусное местечко вроде вашей фермы. Там зверей тоже держат взаперти. Но Камио сумел выбраться из клетки и убежать, хотя зоопарк охраняли две здоровые овчарки. И он не пропал в незнакомой стране, в одиночку. Он удивительный лис.

— Ох, извини, я вовсе не хотела… — виновато прошептала О-фолл, однако бросила на сестру многозначительный взгляд. Та сделала вид, что ничего не замечает.

— Значит, твоих родителей зовут Камио и О-ха, — произнесла О-солло. — Без сомнения, они достойные лисы. Но теперь нам придется жить своим умом. Думаю, А-кам, мы с сестрой видели больше весен и зим, чем ты. Но хотя мы немного старше, ты куда опытнее нас. Боюсь, первое время от нас будет мало толку. Поначалу тебе скорее всего придется добывать пропитание на троих. Но обещаю, мы быстро всему научимся. Я вовсе не хочу быть обузой, пусть даже для собственного мужа.

— Для собственного мужа, — мечтательно повторил А-кам.

Эти слова ласкали ему слух. Родители могут гордиться своим сыном, полагал он. Еще бы, он нашел себе подругу, да какую! Красавицу из красавиц.

— По крайней мере, — пробормотала О-фолл, прежде чем погрузиться в сон, — с нами не случится того, что с теми, на ферме… С теми, кто исчезал…

Вскоре сестры крепко уснули, но А-каму не спалось. На душе у молодого лиса было неспокойно: желая пустить сестрам пыль в глаза, он немного прихвастнул. На самом деле он не был так уж уверен в себе. Конечно, О-ха много рассказывала своим детенышам про то, как выжить в лесу, и А-кам ничего не пропускал мимо ушей. Он прекрасно помнил описания всевозможных грибов, плодов, орехов, корней… Вот только сумеет ли он применить свои знания на деле. Правда, вот уже несколько дней он ведет самостоятельную жизнь, и пока ему везло. Он отыскал каштаны, дикие яблоки и терновые ягоды, попробовал грибы нескольких видов — древесные и те, что растут на земле. Отличная еда, и, судя по всему, в лесу ее хоть отбавляй. Но не за горами зима, пора, когда нет ни грибов, ни ягод, ни каштанов. Тогда ему и сестрам придется труднее. Осенью всего вдоволь, и, если гриб или ягода кажутся подозрительными, всегда можно найти что-то другое. Ну а если ничего другого не подвернется? Тут надо знать наверняка. А вдруг выяснится, что он никудышный охотник, что кролики и птицы ему не по зубам? Стыда перед лисицами не оберешься. К тому же все они умрут с голоду.

Тревожные мысли долго не давали А-каму сомкнуть глаз. Наконец он решил, что устроит для сестер несколько кладовых с припасами, а сам отправится повидать родителей. Ему не обойтись без их советов и поучений.

А-кам так и сделал. В пути он перенес немало испытаний, но преодолевал трудности стойко, как и следует взрослому лису. Он знал: детство его позади, теперь у него есть обязанности и к жизни он должен относиться серьезно. А-кам быстро привык путешествовать прямо по шпалам — поняв по гудению рельсов, что приближается поезд, он спускался с насыпи и прятался в траве. Разумеется, в дороге ему не раз встречались другие лисы, но он с уважением относился к их территориальным правам, и чужаки тоже платили ему уважением. Пару раз лис столкнулся и с собаками, но жестокий урок, преподанный Сейбром, пошел ему впрок. Теперь он знал, что с собаками надо действовать хитростью. А-кам был не робкого десятка, но попусту рисковать жизнью не собирался. Только дурак очертя голову сунется собаке в пасть, когда есть возможность улизнуть. Только дурак не использует против противника основное оружие лис — ловкость и смекалку. А-кам отнюдь не был дураком. Истинный сын своего племени, он обладал и умом, и ловкостью, и осмотрительностью. Стоило ему почуять опасность, и он ускользал, неуловимый и стремительный, как тень. Врагу редко удавалось заметить его хотя бы краешком глаза. А-кам избегал открытых мест для ночлега, предпочитая густые заросли, укромные впадины, канавы и низины. Теперь даже птицы при его приближении не поднимали гама, так незаметно он крался. Сон его был на удивление чуток — в любую секунду лис мог вскочить и скрыться, рыжей молнией мелькнув перед опешившим преследователем.

Оказавшись в городе, А-кам сразу смекнул, что здесь творится что-то неладное. В воздухе носился запах опасности. Лис не стал ждать встречи с тем, кто распространяет этот запах. Он незамедлительно отправился к родителям.

Благополучно добравшись до свалки, А-кам юркнул в один из знакомых проходов. Конечно, за время его отсутствия многое изменилось — люди ведь постоянно возятся среди куч ржавого железа, что-то добавляют, что-то уволакивают прочь. Отыскать главный коридор оказалось не так просто, но в конце концов лис нашел его и устремился к родной норе-машине. Сердце его колотилось в предвкушении долгожданного свидания. В пути у него не было времени помечтать о том, как примут его родные, что он им расскажет. Но сейчас, когда заветный миг близился, А-кам задыхался от радости. До норы оставалось всего несколько футов. Сгорая от нетерпения, блудный сын перешел на бег и так разогнался, что, влетев в машину, едва не сбил Камио.

Отец встречал сына у самого входа. Оба покатились кубарем, одурев от счастья.

— Я дома! Я дома! — повторял А-кам.

Мать и сестра вихрем налетели на него, облизывая и ласково покусывая. Обе не знали удержу, и, когда первый шквал восторга немного улегся, шуба у А-кама была совершенно мокрая. Но он лишь довольно встряхнулся, не спуская с родных сияющего, гордого взгляда.

О-ха невольно застонала, увидев, что на месте хвоста у блудного сына обрубок, но А-кам оставил этот горестный вздох без внимания.

— А где А-сак? — оглядевшись, спросил он.

— Да все еще бродит где-то… Подыскивает нору, — ответил Камио.

— А-ааа, — протянул А-кам.

Он уловил в голосе отца нотки тщательно скрываемой тревоги и не стал расспрашивать про брата. Радость встречи была так велика, что не хотелось омрачать ее.

— Миц! — удивленно воскликнул А-кам, заметив на сестре ошейник.

Лисичка поняла, о чем он, и предупредила его вопрос:

— Об этом потом. Сначала расскажи, где ты пропадал.

И А-кам приступил к рассказу о своих приключениях, первым делом предупредив, что теперь его следует называть А-салла, так как он женат на лисице редкой красоты, по имени О-солло.

Часть седьмая

Обитель ветров

ГЛАВА 31

— Так, говоришь, твоя подруга — лисица редкой красоты? — спросила О-ха, когда А-кам закончил свою историю.

Пока он рассказывал, мать не сводила с него глаз. Похоже, думала она, А-кам, хоть и остался без хвоста, сумел устроить свою жизнь. Да, этот сын стал для нее настоящим утешением!

— Ну, конечно, она не красивее, чем ты… или Миц, — промямлил А-кам, не желавший грешить ни против истины, ни против вежливости.

— Зачем ты все испортил! — возмутилась Миц. — Запомни, сразу всем не угодишь! Только я представила себе красавицу лисицу в бархатистой шубке, на которой играют солнечные лучи… лисицу с гордо посаженной головкой и глубокими темными глазами, лисицу, перед которой устыдилась бы охотничья луна, как ты…

— Да, да, моя О-солло в точности такая! — возбужденно перебил А-кам.

— А раз такая, не разрушай этот чудесный образ. Я всегда буду гордиться, что мой брат спас удивительную красавицу из лап смерти.

— Насколько я понял, А-кам, ты говорил, что не можешь применить к жизни уроки своей матери, — перевел разговор на более важную тему Камио.

А-кам взглянул на отца с нескрываемой обидой:

— Вовсе нет, Камио. Я говорил, что поначалу боялся — вдруг у нас не все получится. Но оказалось, мы прекрасно приспособились к жизни в лесу. Конечно, скоро задует Завывай и настанет трудная пора. Только теперь я точно знаю — мы не пропадем. Мы уже столькому научились. Честно говоря, что касается охоты, мне далеко до моих лисиц. С О-фолл вообще невозможно тягаться. А все же и я кое-чего стою. Да, О-фолл, скорее всего расстанется с нами. Один лис, живущий поблизости, явно к ней неравнодушен.

— Вот, я как раз хотел закинуть об этом словечко, — вставил Камио. — Ну, о твоих двух женах. По моему разумению, это совершенно ни к чему. Спору нет, вы можете жить вместе, если вам так нравится. Но надо решать, кем вы все приходитесь друг другу.

— Ах, Камио, да не будь ты занудой! — недовольно воскликнула Миц. — А-кам сам знает, что к чему. В конце концов, он твой сын.

— У меня и мысли не было заводить двух жен, — возразил А-кам. — Да и О-фолл на меня вовсе не претендует. Она осталась с нами, потому что ей некуда было податься. Но не волнуйтесь, скоро все устроится.

— А мы и не волнуемся за тебя, — заявила О-ха. — Мы тобой гордимся.

А-кам смущенно потупился. Потом он взглянул на Миц:

— Миц, сестренка! Что это на тебе за дурацкий ошейник? Откуда он? Ты в нем похожа на собаку!

— Спасибо, А-кам, ты очень любезен. Всегда скажешь что-нибудь приятное. О, я тут такое пережила! Приключение не хуже твоего. Только у меня все вышло по-другому. Представляешь, меня тоже поймал человек и на машине отвез к себе домой. Там я подружилась с необыкновенной собакой, сенбернаром по имени Бетси. Это добрая собака, честное слово! Еще я познакомилась с выдрой, Стигандом, — чудак, но тоже добрый. Он меня успокоил, объяснил, что мне нечего бояться человека, который меня поймал. А потом на меня надели ошейник. Теперь, куда бы я ни пошла, тот человек может меня выследить.

— И ты говоришь об этом так спокойно! — У А-кама от изумления глаза на лоб полезли.

— А с чего мне поднимать вой? Этот человек никогда не причинит мне зла. Наоборот, один раз он уже спас меня. Знаешь, когда пес-убийца мчится за тобой по пятам, вовсе не так плохо, если Бетси с хозяином тебя выследят и придут на помощь.

— Да, Сейбр! Я краем уха слышал какие-то жуткие разговоры, когда проходил через живопырку. И, по совести говоря, прибавил ходу. Хватит с этого мерзавца моего хвоста, совать голову ему в пасть я не намерен. Неужели он теперь так и будет нагонять страх на весь город?

— Уверен, его скоро поймают, — ответил Камио. — Чтобы не сдохнуть с голоду, этому псу придется рыться в мусорных бачках. А он ведь не лиса, не способен ничего сделать украдкой, обязательно расшумится на всю улицу. У него привычка орать, чтобы в окнах стекла дрожали. Да и видно этого верзилу издалека. Не сомневаюсь, ему недолго осталось разгуливать на свободе.

— Надеюсь, — заметил А-кам. — А то я буду за-вас переживать. Мне ведь скоро надо возвращаться назад, к О-солло. Доберусь до железной дороги, а потом вдоль нее — почти до самой норы. Вы обязательно должны меня навестить, все трое.

Родители и Миц закивали головами, хотя все прекрасно знали, что этого никогда не случится. Пути их разойдутся навсегда. А-кам поступил в соответствии с лисьей традицией, вернувшись в родной дом и сообщив родителям, что у него все в порядке — есть и нора, и подруга. Но лисы не люди, у них не принято ходить друг к другу в гости. Вполне возможно, когда-нибудь родители еще встретятся с сыном — в жизни нет ничего невозможного. Но не в лисьих обычаях во имя родительских чувств оставлять свои владения и пускаться в рискованное путешествие. А-кам теперь отрезанный ломоть. Он взрослый лис, у него своя жизнь. И вскоре ему придется заботиться о собственных детенышах.

Все четверо еще долго беседовали, обмениваясь новостями, как вдруг на свалке поднялся переполох — сразу несколько человек зашлись лаем. Люди явно были чем-то недовольны или встревожены. А потом до лисьих ушей донесся шум погони — тяжелое дыхание крупного зверя и топот бегущих ног.

И снова целый залп человеческого лая.

О-ха первая уловила запах врага.

— Сейбр! — прошептала она. — Он здесь, на свалке!

Молодые лисы инстинктивно забились в дальний угол машины и затихли. Камио ощерился и оскалил зубы.

Вскоре они уловили другой, пугающий звук — громадный пес продирался сквозь узкий проход к их жилищу. У самого края свалки коридор был несколько шире, но в центре резко сужался, груды хлама обступали нору-машину почти вплотную.

— Чую, вы здесь! — оглушительно ревел Сейбр. — Одна лиса, две, три, четыре! Вот это удача! Я чую вас всех! Наконец я доберусь до вас! Наконец!

При звуках этого леденящего кровь голоса сердце О-ха мучительно сжалось, а в животе возникла сосущая пустота. Она так устала, устала вечно спасаться от этого проклятого пса, который, как видно, никогда не оставит в покое ее и ее родных. Конечно, лисица боялась. Но ненависть к чудовищному зверю, неотступно преследующему О-ха и ее семью, заглушала страх. Если бы только она могла помериться с Сейбром силой! О, она без колебаний рискнула бы жизнью, будь у нее хоть малейшая надежда расправиться с врагом.

Железный хлам летел в разные стороны под мощным напором Сейбра. Пес явно решил добраться до лис во что бы то ни стало, прежде чем люди положат конец его свободе. Он на ходу разворачивал кучи, и грохот железа сопровождал его на всем пути. Грохот этот приближался.

Где-то посредине прохода пес остановился. Шум на мгновение стих. Потом до лис вновь донеся раскатистый рев риджбека:

— Эй, лисица! Я чую твой запах! Теперь тебе конец! И всем твоим тоже! Никакие сенбернары вам не помогут, будь они хоть трижды суки! И люди, чокнутые любители лис, не прибегут вас спасать! Скоро, скоро я сожму челюстями ваши черепа, один за другим. Они захрустят, как яблоки. И мозги ваши брызнут по всей свалке.

Лисы не обменялись друг с другом ни словом. Бежать было некуда, путь к отступлению отрезан. Родители преградили своими телами вход в машину.

О-ха словно оцепенела. Она чувствовала, что дети ее обезумели от ужаса, и старалась хотя бы внешне сохранять спокойствие. Камио отчаянно скребся. Но взгляд его остекленевших глаз ничего не выражал — ни страха, ни смятения. Спасибо А-О, она может положиться на своего мужа. Великий А-О, промелькнуло у нее в голове, за что мне такое наказание? Почему это чудовище не дает нам спокойно жить? Неужели все мы найдем смерть в его окровавленной пасти? И так уже вся живопырка залита кровью его жертв.

Сейбр, ни на минуту не умолкая, рыча, сыпля проклятиями, протискивал свое огромное тело между кучами железного лома. Все вокруг пришло в движение — казалось, начинается землетрясение. Кухонные плиты, проржавевшие кровати, пустые масляные баки дребезжали, лязгали, звенели и скрипели. Невероятной силе Сейбра можно было подивиться, но лисам сейчас было не до того. Враг подошел к ним почти вплотную, их ненадежное убежище вовсю тряслось и качалось.

— Я уже чувствую во рту вкус вашей крови! — надсаживался запыхавшийся пес. — О, какой сладкий вкус! Я близко, я совсем рядом. Ноздри мои чуют запах крови — она вкуснее, чем кровь олененка. Лисья кровь. Наконец я вдоволь напьюсь лисьей крови. Высосу мозги из треснувших черепов. Вы будете корчиться и извиваться. А я…

Лисы, замершие у входа, уже видели Сейбра. Близость вожделенной добычи привела его в такое неистовство, что он зацепился своим толстым кожаным ошейником за какую-то зазубренную железяку и не заметил этого. Железо разрезало ошейник и процарапало глубокую ссадину на шее пса. По правой лапе Сейбра заструилась кровь. Но он, казалось, не ощущал боли.

Лисы могли разглядеть его оскаленную морду, глаза, горящие злобным торжеством. Безумные глаза. Он разжал челюсти, распахнув красную пасть, зияющую, как бездна. На губах его клочьями висела пена. Жилы на шее вздулись и напряглись, как канаты. Дюйм за дюймом он неотвратимо приближался к беззащитным лисам.

— Чую-запах-смерти! — ревел он. — Пьянящий-запах-смерти.

Ноздри его свирепо раздувались, налитые кровью глаза превратились в щели.

Всего несколько футов отделяли кровожадного зверя от жилища лис. Родители не двигались с места, а в дальнем углу машины насмерть перепуганные брат и сестра судорожно пытались протиснуться в крошечную лазейку, в которой застрял бы и котенок.

Где-то далеко, за кучами хлама, раздавался людской лай. Люди блуждали по свалке в поисках Сейбра. Скорее всего они и не догадывались о смертельной опасности, нависшей над лисьим семейством.

Еще немного, и Сейбр окажется нос к носу с О-ха и Камио.

Мощный толчок сотряс одну из груд, и с вершины ее слетел моток колючей проволоки. Размотавшись в воздухе, проволока опутала пса, который готовился к последнему прыжку. Мгновение спустя он забился, как в ловушке. Проволока не давала ему двинуть лапами, колючки раздирали его шкуру. Голову и шею стянули две петли, которые при каждом движении пса затягивались все туже.

Отчаянный вопль вырвался из пасти риджбека:

— Проклятье! Сейчас я…

Сделав невероятное усилие, он ринулся вперед и обрушил целый ворох заржавленного железа. Огромный металлический холм закачался и с оглушительным грохотом рухнул. Зазубренные, перекореженные обломки покатились вниз, цепляясь друг за друга, словно камни во время горного обвала. Эмалированный таз загремел по пружинам старой кровати. Дырявое ведро огрело Сейбра по голове. Около самой машины в железных завалах возникла брешь, сквозь которую безмятежно голубело небо. Все вокруг по-прежнему валилось, кружилось, вертелось. Казалось, мир лишился опоры и началось светопреставление.

— Сейчас я…

Новый коридор посреди железных гор все ширился. Лисы друг за другом бросились в спасительный пролом. На свалке было полно людей, но двуногие существа с трудом удерживались на шатких металлических холмах и не представляли для беглецов опасности.

Благополучно преодолев все препятствия, лисы выбрались со свалки. В ушах у них стоял глухой, задыхающийся голос пса:

— Сейчас я доберусь до вас…

Оказавшись на улице, они увидели человека с белым мехом на морде. Он держал в руках маленькую коробочку, из которой торчал железный прут. Заметив беглецов, он приветливо помахал им и что-то ободряюще пролаял. Один из жителей усадьбы тоже увидел лисье семейство и хотел броситься в погоню, но хозяин Бетси преградил ему путь, дав лисам возможность скрыться.

На окраине города все четверо остановились и перевели дух.

— Уф! — выдохнула О-ха. — Кажется, на этот раз пронесло. Теперь можем спать спокойно — до тех пор, пока он снова не вырвется на волю. До чего он мне надоел, этот Сейбр, сил нет! Неужели мы никогда от него не избавимся?

В последнее время О-ха мучили тревожные предчувствия. Она все чаще видела сны, в которых ее преследовал невидимый, неумолимый враг. Сны эти становились все более отчетливыми и осязаемыми. Да, то были кошмарные видения, полные схваток и погонь, куда более страшных, чем те, что ей довелось пережить в действительности. Сны словно предупреждали ее — беги и никогда не оглядывайся назад. И особенно пугали лисицу черные преграды, вырастающие на ее пути.

— Ну что ж, — произнес А-кам. — Мне пора в путь.

Они попрощались по всем правилам лисьего этикета, стараясь не выказывать своих чувств. Но хотя О-ха и не подавала виду, в душе ее бушевала настоящая буря. При мысли, что она никогда больше не увидит сына, все у нее внутри сжималось от тоски. Ей казалось, у нее вырывают кусок живой плоти. Камио сохранял непроницаемое, чуточку суровое выражение, но О-ха знала — это дается ему нелегко.

Но вот А-кам скрылся из виду. Камио, обернувшись к жене и дочери, сказал, что сейчас им необходимо подыскать себе временную нору. А скоро они устроят себе настоящее жилье, у насыпи.

— Если вы оба не возражаете, я пока не буду искать себе отдельную нору, — заявила Миц. — Лучше я останусь с вами. Ясно, я уже выросла и вполне могу жить самостоятельно. Но мне пока не хочется заводить собственных детенышей. Стоит поселиться одной, лисы наверняка начнут набиваться мне в мужья. Ну а если завелся муж, без детенышей не обойтись, хочешь ты того или нет. Я прекрасно понимаю, что творится с лисицей, когда приходит пора любви, хотя сама ничего подобного не испытывала. Какие бы зароки ты себе ни давала прежде, что-то внутри поворачивается и ты уже сама не своя…

— Да, Миц, ты, пожалуй, права, — откликнулась О-ха. — Когда приходит пора любви, телесные желания одерживают верх над рассудком.

— Так я и думала, — воскликнула Миц. — Пусть мои телесные желания немного подождут. Самый надежный способ устоять против чар какого-нибудь лиса — вообще не подпускать его к себе. Муж и детеныши от меня не уйдут. Пора любви наступает каждый год. Скажи, О-ха, а на что это похоже?

— Что?

— Ну, спаривание. Что ты испытывала, когда занималась этим с Камио? Или с тем твоим первым, А-хо?

— По-моему, нам с тобой не годится обсуждать Камио. А что касается А-хо, если хочешь, могу о нем рассказать. Он был прекрасный лис. Внешне мало похож на твоего отца — помельче, и мех посветлее. Но в характерах у них много общего. Оба добрые, самоуверенные, и оба выдумщики. Мы с А-хо встретились почти детенышами. Вместе взрослели, вместе познавали мир, совсем как теперь А-кам — то бишь А-салла — со своей О-солло…

— Ты о другом, — перебила Миц. — Я хочу понять, что чувствует лисица, когда у нее есть муж.

— Именно об этом я тебе и рассказываю. Видно, у тебя какие-то превратные представления о семейной жизни. Пойми, когда лис и лисица живут вдвоем, спаривание, как ты выражаешься, для них вовсе не самое главное. Надо, чтобы вас с первого взгляда потянуло друг к другу. Потом, когда души ваши сольются… Нет, что-то я заговорилась. В общем, это невозможно объяснить. Погоди, скоро сама узнаешь.

Миц кивнула:

— Судя по твоим словам, лисице не так просто найти лиса, который действительно ей подходит.

— Еще бы. Тут нужно долго присматриваться.

— Но А-кам нашел О-солло, и, похоже, они живут душа в душу.

— Им повезло.

— По-моему, почти все лисы не слишком привередливы, когда выбирают подругу или друга. Лишь бы кто-нибудь был рядом, а кто — не так важно. В самом деле, нельзя же искать всю жизнь.

Да, нынче большинство лисиц не отличается разборчивостью, с этим О-ха не могла не согласиться. Она надеялась, что дочь ее хорошенько подумает, прежде чем выбрать себе лиса, поселиться с ним в одной норе и завести детенышей. Впрочем, Миц не из тех, кто очертя голову ринется за первым встречным. Наоборот, она заявила, что останется с родителями по крайней мере до следующей осени. «Почему же на душе у меня так тревожно? — недоумевала О-ха. — Это все пустое. Мне не о чем тревожиться», — убеждала себя лисица.

Запасай со дня на день собирался улететь прочь. Близилась пора, когда Завывай сковывает землю своим ледяным дыханием. Некоторые звери, к примеру ежи, уже впадали в зимнюю спячку. Это состояние чревато многими опасностями. Во время зимней спячки животное совершенно беззащитно, работа организма замедлена, кровь стынет в жилах, сердце едва трепыхается в груди. Спячка — это почти что смерть, тот, кто испытал ее, побывал на самом краю жизни и видел, что там, по ту сторону. Камио часто говорил: хочешь узнать, что такое смерть, спроси у ежа.

Большинство растений, сбросив листву, тоже впадало в зимнее оцепенение, и лишь немногие смельчаки, вроде пастушьей сумки, крестовника и песчаника, собирались вступить в отчаянную схватку с холодом и снегом. Лягушки зарылись в тину поглубже. Зимой они дремлют и при этом дышат особым способом, довольствуясь кислородом, который содержится в воде, под коркой льда. Совы точили клювы и когти и, подобно большинству хищников, готовились к трудной поре.

А-сак так и не вернулся, и родителям пришлось смириться с неизвестностью. Скорее всего белый лис нашел себе подругу и поселился вместе с ней, предположил Камио. О-ха согласилась, заметив, что теперь развелось множество молодых лисиц с причудами, и среди них наверняка найдется та, что сочтет за счастье соединиться с будущим пророком.

Камио и О-ха вместе с Миц вырыли себе удобную нору в железнодорожной насыпи. Ветка, подходившая вплотную к городу, все еще строилась, и поначалу вокруг жилища лис сновали люди. Однако рабочие были слишком заняты и не беспокоили лис, к тому же, подобно строителям в живопырке, они относились к животным дружелюбно и, казалось, радовались, когда им доводилось увидеть дикого зверя. Миц нашла себе друзей среди лисьего молодняка, живущего поблизости от дороги, и Камио утверждал, что дочь вскоре распрощается с родителями. Миц отрицала это, но все было ясно и без слов.

Наконец грянул мороз, и все вокруг стало твердым и хрустящим. Пни, покрытые ледяными узорами, превратились в подобие надгробных памятников. Ветки ежевики, заледенев, стали похожи на колючую проволоку и цеплялись за шубу проходивших мимо зверей. По ночам мир подергивался ледяной коркой, она становилась все толще и крепче, и отыскать воду теперь было нелегко.

Город все разрастался, там появлялись новые дома и рестораны, а рядом с ними — мусорные бачки, набитые аппетитными отбросами. Лисы и ястребы наедались до отвала; когда им надоедали объедки, они лакомились крысами и мышами, которые всегда во множестве водятся вокруг человеческого жилья. Люди не обращали на своих соседей ни малейшего внимания и вряд ли догадывались о их существовании — крысы и мыши были невидимы для людей, но не для лис и ястребов. Люди вообще не отличаются наблюдательностью, и лишь немногие из них замечали хищников, вышедших на охоту за мелкой живностью.

У насыпи О-ха нравилось куда больше, чем на свалке. Тут у нее была настоящая нора, вырытая в земле, а не странное жилище, мало подходящее для диких зверей. В душе О-ха всегда оставалась лесной жительницей — Камио в шутку дразнил ее деревенщиной. Она по-прежнему недолюбливала город и не доверяла ему. Жизнь в отдушке стала для нее своеобразным компромиссом. Железная дорога была не городом и не лесом, не живопыркой и не своим, а чем-то средним. Черви, водившиеся в уличных водосточных желобах, казались О-ха безвкусными — она предпочитала выкапывать их из земли. Эти, земляные, были куда сочнее и нежнее. Слизняки и улитки, которых лисица находила на листьях, тоже не шли ни в какое сравнение с теми, что ползали по стенам домов.

О-ха боялась, что, когда по новой ветке пойдут поезда, ей не будет покоя от грохота. Камио успокаивал ее, утверждая, что привыкнуть к шуму и вибрации — сущий пустяк. Но лисица догадывалась, что он судит не столько по собственному опыту, сколько по рассказам. Что до О-ха, она не слишком полагалась на чужие слова. Камио, напротив, доверял им всецело и частенько передавал услышанное с таким видом, будто своими глазами видел все, о чем говорил.

Как-то О-ха краем уха услышала обрывки разговора Камио с другим лисом. «Был тут в городе, лазил в канализационные трубы. Ну до чего широкие, красота», — сообщил чужак. Позднее О-ха слыхала, как Камио точно теми же словами рассказывает о новых трубах Миц. Лисица решила вывести мужа на чистую воду.

— Что ты кормишь ее байками? — возмутилась она. — Ты же сам не видел этих труб! Даже близко к ним не подходил.

Но Камио нимало не смутился.

— Пойми, — заявил он, — всякий раз объяснять, что кто-то, как бишь его, когда-то рассказал мне, сославшись на кого-то, как бишь его, — это слишком долго и занудно. К чему попусту трепать языком — проще повторить то, что ты слышал.

— Да ведь так поступают только завзятые вруны! — не сдавалась О-ха.

— Неужели? — невозмутимо осведомился Камио.

Камио по-прежнему был ей дороже всех других лисов на свете. Они нередко препирались, но без всякой злобы и раздражения. Эти полушутливые стычки ничуть не ослабляли их привязанности друг к другу.

О-ха нравилось сидеть у входа в нору, скрывшись в высоких травах, и любоваться сверкающими стальными полосами, убегающими вдаль. Они неодолимо притягивали ее взгляд. Чистота этих прямых, строгих линий завораживала лисицу. В природе редко встретишь подобное совершенство, с восхищением думала она. От путей так и веяло холодом, спокойствием и уверенностью — свойства эти, по убеждению О-ха, были неотделимы от образа идеальной лисы. Да, размышляла она, хорошо бы создать лисью душу по образу и подобию этих стальных полос. Если бы перенять у рельсов их блеск, неуязвимость, их невероятную выносливость, надежность и стойкость. Она полагала, что настоящей лисе должен быть присущ аскетизм и умеренность в желаниях. Жизнь у железной дороги была ей так по сердцу оттого, что здесь не было никаких излишеств и ненужной дребедени. О-ха знала, что душа ее впечатлительна и ранима, и мечтала обрести неколебимость и твердость. В ее представлении твердость духа не отделима от презрения к телесным удобствам. Камио частенько повторял, что О-ха — самое мягкое и нежное создание, хотя и не любит мягких подстилок. Его подтрунивание всерьез огорчало О-ха. Она питала уверенность, унаследованную, возможно, от предков, что излишняя чувствительность служит лисе не к чести.

В середине зимы безымянные ветры, темные и неистовые, нагнали на небо свинцовые тучи. Пустоши и живопырка тонули в полумраке. Наступила пора любви, но, как назло, именно в эти дни сильнейший снегопад застал Камио на другом конце города. Лис, несмотря на снежную бурю, устремился домой, но, пока он сражался с пургой и сугробами, прошло трое суток. Когда Камио наконец явился, у О-ха пропало всякое желание. Лисица, разумеется, негодовала на мужа, которого не оказалось рядом в нужное время. Когда она наконец поняла, что виноват не он, а разбушевавшаяся природа, и согласилась подпустить его к себе, было уже поздно. Так что детенышей будущей весной не предвиделось. Миц не преминула заявить, что это к лучшему. По ее мнению, О-ха вовсе не стоило каждый год плодить лисят.

Рабочие закончили копошиться на путях, и по рельсам прогремел первый поезд. Сначала О-ха решила, что никогда не привыкнет к шуму, но выяснилось, что поезда с каждым днем грохочут все тише. Вскоре лисице удавалось уловить стук колес, лишь когда она нарочно прислушивалась.

По ночам, лежа в норе бок о бок с Камио, она нередко поднимала голову к лазу и провожала глазами поезда, цепочки ярких огней. Как бы ей хотелось знать, что думают лисьи духи, вышедшие из глубин Первобытной Тьмы, о нынешних временах, когда люди передвигаются с одного края земли на другой в железных коробках с окнами. О-ха полагала, что лисьи духи всецело преданы древним традициям и не скоро привыкают к новшествам. Впрочем, пришло ей на ум, они ведь помнят, какой была земля в юности. Тогда люди не знали ни поездов, ни машин, ни ружей. Обнаженные, они мчались по лесам и полям, убивая зверей камнями и палками. Лисьи духи видели на своем долгом веку немало перемен, и, пожалуй, им предстоит увидеть и не такое. Без сомнения, они станут свидетелями конца света.

Лисья мифология гласит, что настанет день, когда воды рек и озер выйдут из берегов и вновь превратятся в А-О, великого лиса-лисицу. А-О в тысячу раз больше самого крупного из своих потомков. Суровый взгляд его так пронзителен, что никто из смертных не в силах взглянуть ему прямо в глаза. А-О проглотит солнце, луну и землю. И тогда духи всех умерших лис обретут вечную жизнь, став частью А-О.

ГЛАВА 32

Завывай неистовствовал, промораживая мир до сердцевины. Свинцовое небо надвинулось на землю. Свет, проникающий из-за туч, был так тускл, что даже на открытых местах контуры предметов расплывались. Звуки и запахи таяли среди снегов, тонули в серой мгле. Деревья превратились в заледенелые изваяния, звери на ходу примерзали к земле, и глаза их мгновенно стекленели.

В эту зиму обитателям живопырки пришлось туго — несколько дней подряд не прекращались снегопады, и жизнь в городе замерла. Люди старались не покидать своих домов; многие рестораны закрылись, мусорные бачки около их дверей опустели. Лисы, привыкшие полагаться на эти бачки как на основной источник пропитания, очутились в бедственном положении. Голод вошел в их норы и поселился там надолго. О-ха, Камио и Миц отощали и ослабели. Животы у всех троих прилипли к позвоночнику, а мутные глаза глубоко запали. Пытаясь хоть ненадолго заглушить сосущий голод, они ели снег, не говоря уже обо всем отдаленно напоминающем съестное. Камио как-то набил живот весьма подозрительными отбросами и захворал. Чуть живой, он лежал у входа в нору, а снаружи Завывай вонзался в оцепеневший мир своими острыми зубами.

В один из тоскливых дней О-ха решила наведаться на ферму на окраине живопырки. Лисица надеялась, что ей удастся добыть что-нибудь, — вдруг фермеры забудут запереть курятник или сарай, где хранятся овощи. Лисы были измождены до крайности, и О-ха понимала: ей будет нелегко проделать долгий путь до фермы. Камио не мог подняться, и лисице предстояло в одиночку сразиться со снежной бурей. Пурга мела такая, что люди безвылазно сидели по домам, выходя лишь за тем, чтобы пополнить запасы съестного. Объедки с улиц исчезли бесследно.

Камио, узнав о рискованной затее О-ха, приподнял голову с одра болезни и попытался отговорить подругу:

— Погоди. Не стоит рисковать. Может, скоро снегопад прекратится.

— А может, и нет. — О-ха не привыкла отступать от своих намерений. — Что говорить попусту. Другого выхода нет. Если мы как следует не поедим, скоро все трое протянем лапы.

— Тяжелые настали времена, — только и мог пробормотать в ответ лис.

— Миц за тобой присмотрит, — сказала О-ха. — Сейчас я послала ее наверх — принести тебе сосульку полизать. Тебе нужно побольше пить. Хорошо бы, конечно, травки поесть, да разве теперь, под снегом, что-нибудь отыщешь. Вот если снег начнет таять…

— Со мной все будет в порядке. Не волнуйся, — перебил Камио.

Но вид лиса отнюдь не подтверждал его слова. Бока его ходили ходуном, ребра выпирали, словно металлические обручи, мех поредел и свалялся. Последнее время О-ха остерегалась дотрагиваться до Камио даже носом — кости лиса так туго натягивали кожу, что, казалось, при малейшем прикосновении она может порваться.

Вошла Миц с сосулькой в зубах. Она опустила свою добычу перед Камио и сама повалилась рядом. Лисичка так устала, что с трудом держала голову.

— Вот, — сказала она, тяжело переводя дух. — Отличная сосулька. Как раз то, что надо. На свету так и искрится. Через нее смотреть можно. Ты куда это собралась, О-ха?

О-ха была уже у самого лаза и бормотала ритуальные заклинания.

— Да так, пойду пройдусь. Попробую добыть что-нибудь. А ты оставайся с Камио. Я ненадолго.

Пусть лучше Миц думает, что мать вышла покрутиться поблизости, решила О-ха, и торопливой рысцой пустилась прочь от норы. Если лисичка узнает, что О-ха собралась на ферму, того и гляди, увяжется за ней в этот опасный поход.

С невероятными усилиями О-ха пробиралась сквозь сугробы, то и дело проваливаясь в них по самую шею. Снег забивался ей в рот и уши. Лисица быстро выбилась из сил. Но она считала, что может позволить себе отдохнуть не раньше, чем доберется до того места, где городские улицы круто забирают вверх, к парку Трех Ветров.

Снег зарядил уже давно. Несколько дней назад в воздухе закружились мягкие, пушистые хлопья, они покрывали землю и похрустывали под лапами. В воздухе не ощущалось ни дуновения, и звуки утратили свою остроту. Звери, выглядывавшие из своих нор, понимали, что это не к добру — скоро грянет пурга. На день мир словно замер, белый, недвижный. А потом непогода разыгралась не на шутку. Вот уже три дня подряд рассвирепевший Завывай посыпал землю жесткой снежной крупой. Злобный зимний ветер никак не мог успокоиться и швырял в глаза О-ха целые пригоршни мельчайших колючих ледышек.

У лисицы подкашивались лапы, но она заставляла себя идти. Она уже не пыталась огибать сугробы и решительно проделывала себе путь в глубоком снегу. О-ха ощущала беспрестанную ноющую боль в пустом желудке. Она знала — то же самое сейчас испытывают Камио и Миц. Но, несмотря на усталость, голова у О-ха была до странности легкой, как будто бы и не принадлежала ей. Надо отвлечься от мыслей о голоде и холоде, твердила себе лисица, от них становится еще тяжелее.

Лучше думать о дочери. Миц! В конце концов О-ха сдалась и стала звать своенравную лисичку просто Миц, опустив начальное «О». Но как быть, когда дочь наконец найдет себе пару? Встретит подходящего лиса, сообщит, как ее зовут, а он вообразит… впрочем, почему он должен вообразить невесть что? Как бы то ни было, Миц теперь взрослая лисица. И мать ей, понятно, не указ. Хорошо, хоть она избавилась от своего ошейника. Миц так отощала, что просто-напросто выскользнула из него. «Нет худа без добра», — вздохнула О-ха. Этого ошейника было вполне достаточно, чтобы отпугнуть от дочери всех возможных претендентов в мужья.

Забудь о голоде, забудь о слабости, твердила себе О-ха, думай о другом. Но из глубин ее сознания все время выплывало одно и то же видение — лиса, безжизненно распростертая на снегу. Промерзшее насквозь, окоченевшее тело. Вышла на поиски пищи, но последние силы быстро оставили ее, она упала и уже не смогла подняться. Что ж, чему быть, того не миновать, подумала О-ха, такая смерть ничуть не хуже любой другой. Она прожила хорошую жизнь, — конечно, на ее долю выпало немало печали, но кому удается прожить столько зим и лет и не познать печали?

Лисица вошла в узкий проход между сугробами и, не сворачивая, добралась до самого подножия холма Трех Ветров. Молодец, подбадривала она себя, осталась сущая ерунда. Кое-где на улицах виднелись люди, но О-ха это нимало не встревожило. Даже если люди настроены враждебно, им приходится полагаться лишь на зрение, а в такую пургу дальше собственного носа ничего не разглядишь.

Лисица двинулась вверх по обледеневшей мостовой. Лапы ее скользили по гладкой корке, в которую превратили снег колеса машин. Пару раз желудок О-ха болезненно дернулся, словно кто-то привязал к нему веревку и резко потянул. Но она не обращала внимания на боль и продолжала упорно карабкаться. Метель все усиливалась, Завывай грозился сбросить лисицу с холма, словно тряпку. Справа на О-ха налетел целый шквал снежной крупы, так что ей пришлось зажмурить глаза. Возможно, в воздухе носились какие-то запахи, но она ничего не ощущала. Все звуки терялись в завываниях вьюги. Непогода делала лисицу совершенно беззащитной.

Дойдя до ворот парка, О-ха в полном изнеможении опустилась на землю. Она чувствовала: уголек, который еще теплится у нее внутри, готов погаснуть. Как бы ей хотелось опустить голову на лапы, уснуть и больше не проснуться. О, сон так манит. Но она должна помнить о тех двоих, что ждут ее в норе. Возможно, их еще не тянет в Дальний Лес? О-ха заставила себя подняться и продолжить путь. Ферма рядом, ферма совсем близко, твердила она себе.

Лисица вошла в парк. Здесь, среди деревьев, идти было намного легче. Заросли защищали ее от ветра и злобных порывов пурги. Несколько раз О-ха встречались люди — они выгуливали собак или прохаживались парами. Чтобы избежать столкновения с ними, лисица держалась ближе к краю парка и избегала широких аллей. Она миновала маленькую ложбинку у подножия дерева. Нора Гара. Много воды утекло с тех пор, как она последний раз виделась со старым барсуком, но сейчас не время отправляться в гости. О-ха прибавила шагу. Даже здесь, в лесистой части парка, снег налипал ей на задние лапы, мешая идти.

Летом, когда вновь прилетит Ласкай, она обязательно навестит Гара, пообещала себе лисица. Всенепременно навестит.

Впереди О-ха заметила небольшое углубление, припорошенное снегом. В ту же секунду ноздрей лисицы достиг запах горностая. Она разворошила снег и ткнула зверька носом. Горностай не двигался, белый на белом снегу, — он проиграл схватку с холодом и голодом. Наверное, он вышел на охоту, но поймать кролика ему не посчастливилось: те предпочитают умирать в собственных норах — в тепле, среди сородичей. Лисица впилась в горностая зубами. Хотя зверек был совсем мал, поев, она ощутила прилив бодрости. Теперь она не сомневалась, что доберется до фермы. Правда, она чувствовала себя виноватой перед Камио и Миц. Но на троих горностая все равно не хватило бы. А ей еще предстоит дорога назад.

Когда О-ха покончила с горностаем, вьюга внезапно стихла, и небо начало проясняться. Это произошло так неожиданно, что два человека в тяжелых шкурах, которые, понурив головы, выгуливали собак, высунулись из меховых воротников и уставились на небеса. О-ха тоже изумилась — только что небо было сплошь покрыто тучами и вдруг засияло голубизной. Будто кто-то отдернул серую завесу.

Несколько секунд спустя вышло солнце. Темные тени деревьев разрезали снег, который сразу заблестел и заискрился.

Как это ей знакомо, пронеслось в голове у О-ха, черные полосы на белом снегу.

Казалось, тени образуют на снегу причудливый узор, и пока О-ха разглядывала его, в голове у нее звучала мелодия. Сколько раз она все это видела. Мир, запорошенный снегом, ясный день, солнце, деревья, и черные тени, словно преграды… и еще что-то — зловещее, страшное… оно мчится за ней, то в тени, то в лучах света, оно все ближе и ближе… Внезапно лисицей овладел ужас, который она так часто ощущала во время ночных кошмаров. Мелодия звучала все громче и отчетливее. И вдруг лисица поняла, что это за страшное пятно. Как она сразу не догадалась, ведь она чуть не каждую ночь видит его в тревожных снах… да, оно настигает ее наяву, как во сне. И наяву, как во сне, ей некуда скрыться.

Лисица быстро глянула туда, откуда доносился знакомый запах. В конце аллеи виднелись два силуэта — человек в толстой шкуре и собака. Огромная собака, шерсть которой в лучах солнца казалась кроваво-красной. Массивная фигура дышала свирепостью и силой.

О-ха попыталась задержать взгляд на этих двоих, но все поплыло у нее перед глазами. И все же последние сомнения исчезли. Тем более, этот запах она узнала бы из тысячи. Опять их пути пересеклись. Ее и Сейбра.

Заметили ли ее пес и хозяин? Лисица затаилась, опустив голову на лапы. Сердце ее выскакивало из груди. Она знала — ее рыжая шуба ярким пятном пламенеет на снегу.

Пока что ветер относил ее запах прочь от врагов. Но О-ха знала: человеческое зрение намного острее собачьего, и если только хозяин Сейбра не близорук, он ее разглядит. Может, он и не станет специально натравливать на нее своего пса, но тот наверняка сам почувствует — хозяин заметил вдали что-то любопытное. И когда он поймет, что это, его никто не остановит.

Ветер изменил направление. Он еще не окончательно выдал О-ха, но все же, кружась между деревьями, мог донести до пса ее запах.

«Завывай, предатель, и ты против меня», — с укором подумала лисица.

Она вновь бросила взгляд на человека и собаку. Пес резко вскинул голову — макушка его почти достигала груди хозяина. Потом Сейбр завертелся, озираясь вокруг. Наконец взгляд его уперся в точку.

— Лиса!

Хотя снег приглушал все звуки, крик этот прозвучал для О-ха как гром.

Значит, Сейбр заметил ее? А вдруг не ее, а кого-то другого. Вдруг поблизости прячется еще одна лиса? Лучше ей замереть, не двигаться. Надо выждать — вдруг пронесет.

Сейбр натянул поводок. Человек, недовольно рявкнув, попытался удержать пса. Но тот, не обращая на вопли хозяина ни малейшего внимания, потащил его к опушке. Враг двигался прямиком к О-ха. Нет, не пронесло.

Лисица выскочила из укрытия и пустилась наутек, по брюхо проваливаясь в снег. Пес, моментально узнав в ней свою вечно ускользающую жертву, тоже перешел на бег. Человек не устоял на ногах и повалился в снег, но Сейбр несколько футов проволок своего хозяина по сугробам, даже не обернувшись. Наконец человек выпустил поводок и, широко раскрыв рот, зашелся хриплым, злобным лаем. Шапка слетела с его головы, ветер подхватил ее и понес по полю.

О-ха понимала: ситуация отчаянная. Конечно, она боялась, но того леденящего ужаса, что сковывал ее во сне, не было и в помине. Ей не привыкать уходить от погони, и нынешняя — лишь одна из многих. Лисица скачками пустилась по снегу, перепрыгивая через сугробы, как через барьеры. Но снег налипал ей на лапы, и вытягивать их из сугробов становилось все труднее. Она чувствовала: преследователь нагоняет ее. Здоровенному, длиннолапому Сейбру сугробы не помеха. Силы их слишком неравны, к тому же, в отличие от лисицы, псу не пришлось голодать.

Добежав до дороги, О-ха понеслась во всю прыть, скользя по обледенелому асфальту. Сзади ее нагнал автомобиль — он двигался медленно, окруженный клубами выхлопных газов. В узком проходе между двумя снежными стенами двоим было не разойтись. Лисица не собиралась уступать дорогу. К счастью, в последний момент водитель разглядел ее, нажал на тормоз и резко свернул, так что машина зарылась носом в сугроб.

На бегу О-ха бросила взгляд назад — пес неотвратимо настигал ее.

По обычаю охотничьих собак, он начал выкрикивать угрозы и оскорбления:

— Эй, облезлая тварь! Сейчас я переломаю все твои кости, все до единой! Высосу из них мозг и выплюну тебе в морду. Долго ты коптила небо! Пора тебе узнать, как остры мои зубы. Скоро, скоро череп твой захрустит в моей пасти. И весь снег вокруг покраснеет от твоей крови.

Из-за угла показался человек, почти детеныш, он шел против ветра, согнувшись в три погибели. Сейбр сшиб его с ног, и человек вылетел на проезжую часть, проехал несколько футов по скользкому асфальту и ударился плечом о поребрик. Оторопев от неожиданности, он даже не залаял.

У Сейбра тоже разъехались лапы, но он быстро приноровился к обледенелой мостовой и продолжил погоню. То, что по его милости пострадал человек, пса ничуть не волновало.

Городские улицы кончились, через поле шла дорога на ферму. О-ха бросилась по ней, сама не зная почему. Инстинкт говорил ей: так надо. И еще инстинкт говорил ей: смертельная схватка близка.

Скорее всего Сейбр схватит ее прежде, чем она добежит до ворот фермы. Он уже наступал ей на пятки — она ощущала его горячее дыхание, слышала свирепое лязганье зубов, готовых перекусить ей горло.

Лисица метнулась в сторону, но потеряла равновесие и перекувыркнулась через голову. Пес налетел на нее. Еще мгновение, и страшные челюсти вопьются в ее беззащитный живот. Лисица замерла в предчувствии жуткой боли.

— Гааа! — Челюсти пса были на волосок от жертвы, но вдруг голова его как-то странно дернулась, и он полетел вверх тормашками, словно его подстрелили на бегу. Взмахнув в воздухе лапами, Сейбр неуклюже рухнул на бок.

О-ха, не теряя ни секунды, вскочила и помчалась прочь. Неужели в ее врага стреляли? Но почему тогда она не слышала выстрела?

Нет, выстрела не было. Оглядевшись, она увидела, что пес уже поднялся, жив и здоров. Его подвел поводок — развеваясь по ветру, он зацепился за придорожный столб и обмотался вокруг него несколько раз. Пес изо всех сил натягивал поводок, пытаясь его порвать. Но кожаный ремешок остался цел, зато подгнивший столб затрещал и подломился у основания. Несколько ярдов Сейбр волочил его за собой, пока поводок не распутался.

Теперь О-ха отделяло от преследователя около двадцати ярдов, но она понимала — это незначительное преимущество не дает ей никаких шансов. Снег вокруг фермы был расчищен, и это облегчило ей бег. Впрочем, Сейбру тоже.

— Ишь обрадовалась! — вопил он. — Зря! Зря! Настал твой смертный час. На этот раз не уйдешь. Никто меня не остановит. Сейчас я тебя прикончу. Смерть! Смерть! Единственная расплата за оскорбление!

По длинному подъездному пути лисица устремилась к дому фермера. Дыхание у нее перехватывало, в глазах темнело. С разбегу она врезалась в стайку воробьев, которые прыгали на дороге, — обезумев от ужаса, они брызнули врассыпную. Сейбр опять был у нее на хвосте. Через несколько мгновений он ее настигнет. Пес тоже запыхался, из пасти его вырывались клубы пара. Его запах, проникая в ноздри лисицы, душил ее. Огромные лапы оглушительно топотали по утрамбованному снегу — ближе, еще ближе, совсем близко.

Лисица проскользнула между стеной дома и амбаром. Вдруг ей повезет в полях, пришло ей на ум. Если они вспаханы для весенних посадок и оставлены под паром, псу будет труднее преследовать ее среди промерзших борозд. О, если бы встретить дерево! Но вокруг только живые изгороди.

Сейбр почти настиг ее и защелкал зубами, едва не хватая ее за лапы. Лисица на бегу обернулась и оскалилась. Не более секунды отделяло ее от смерти. Еще один ярд… Еще один прыжок…

Вдруг что-то мелькнуло между нею и врагом, и Сейбр вновь тяжело повалился и растянулся на снегу. Он споткнулся о туго натянутую цепь. Кровь брызнула из глубокой ссадины на передней лапе. На конце цепи сидел Хваткий, старый охотник, гроза лис. Он что-то прокричал О-ха и набросился на громадного риджбека.

Но отважный пес не мог тягаться силой со здоровенным Сейбром. Риджбек, несмотря на усталость, мигом вскочил. Битва была недолгой. О-ха успела отбежать всего на несколько ярдов, когда Хваткий отлетел в сторону. Старый гончий пес ударился об угол своей будки и недвижно замер на снегу. Одна его лапа неестественно вывернулась.

— Гнусный изменник! — рявкнул Сейбр.

В мгновение ока он почти догнал лисицу. Теперь Сейбр прихрамывал, но это, казалось, ничуть не замедляло его бега.

— Трепещи, лисье отродье! — ревел он. — Сейчас я вопьюсь тебе в горло. Я чувствую вкус твоей крови. О, сладостный вкус…

О-ха обежала вокруг амбара, надеясь увидеть во дворе невысокий сарай и вспрыгнуть на крышу. Но ничего подходящего не попадалось. Все хозяйственные постройки были слишком высоки. Тогда О-ха скользнула в открытую дверь амбара и заметалась между машинами. Она рассчитывала, что Сейбр бросится за ней вслед и, может быть, на ее счастье, напорется на какую-нибудь острую железяку. Но пес предусмотрительно остался у дверей. Он знал: другого выхода здесь нет, и, пока лисица в амбаре, он может передохнуть и отдышаться.

— Тебе конец, шельма! Да, рыжая бестия, немало ты мне досаждала! Теперь за все заплатишь сполна!

О-ха забилась за трактор и припала к полу.

— Это ты досаждал мне! — выпалила она, тяжело переводя дух. — Вечно не давал покоя. Погубил моих первых детенышей. Изувечил моего лисенка.

— Это какого же?

— Такого! Ты откусил ему хвост.

— Помню, помню. Только, лисья сука, ты не все знаешь. Я еще не так тебе удружил. Прикончил твоего ублюдка — белого кретина.

— А-сак! — Сердце у нее болезненно сжалось.

— Сломал ему шею. Перекусил, как прут.

— Ты… ты лжешь! Если бы мой сын погиб, ко мне явился бы лисий дух!

— Про ваших поганых духов я не знаю и знать не хочу. А выродка твоего распотрошил на славу, можешь не сомневаться. Он, видно, был какой-то малохольный. Или белены объелся. Налетел на меня, визжит: «Тебя-то мне и надо!» Сейчас, мол, с тобой расправлюсь. Это он мне, мне! Сбрендил, это точно! У меня до сих пор на шее шрам от его зубенок. Лопотал какую-то чушь. Он, мол, служит божеству, ему дарован высокий удел — уничтожать зло. Видно, свихнулся со страху.

Теперь О-ха не сомневалась — Сейбр говорит правду.

— Ты убил моего сына, а сейчас хочешь убить меня!

Вместо ответа Сейбр двинулся к ней. Лисица выждала, пока он очутился около самого трактора, и выскочила с другой стороны. Но пес успел схватить ее за ухо.

О-ха забилась, задергалась, завертелась. Задними лапами она яростно колотила врага по голове, пытаясь выцарапать глаза. Когти ее прочертили на морде пса глубокие царапины. Она понимала: стоит ей на долю секунды прекратить свои неистовые прыжки — и зубы риджбека сожмут уже не ухо ее, а голову. Сейбр слов на ветер не бросает — череп ее мгновенно хрустнет в беспощадной пасти. Кровь, струящаяся из уха лисицы, смешивалась с кровью пса.

Вдруг она почувствовала, что свободна, — ухо ее осталось в зубах риджбека. О-ха метнулась к дверям. Силы ее с каждым мгновением убывали. А пес едва не наступал ей на хвост, хотя с разодранной морды и прокушенной лапы ручьями текла кровь. Сейбру все было нипочем.

Через двор О-ха кинулась к пруду. Если бы добежать до железной дороги, уж она бы устроила так, чтобы колеса поезда размазали Сейбра по рельсам. Она сама знала — этот отчаянный план неисполним, но больше ничего не могла придумать. Без сомнения, свирепый риджбек настигнет ее задолго до того, как она окажется у железной дороги. Несмотря на полученные раны, он полон энергии, а у нее уже подкашиваются лапы.

Силы покидали О-ха, развязка близилась. На дороге, разбитой в грязь гусеницами тракторов и подернутой ледяной коркой, риджбек пару раз поскользнулся, но эти пустяшные помехи почти не задержали его. Пес не сомневался — на этот раз победа останется за ним. Лисица то и дело спотыкалась, из раны на месте откушенного уха хлестала кровь.

Добежав до пруда, она дрожащей, неверной походкой заковыляла по льду. Багровый туман застилал ей глаза, она знала — это надвигается смерть. Странное спокойствие сковало ее измученное тело. Вдруг исчез одуряющий страх и сосущая боль в животе. Сердце ее билось теперь размеренно и медленно. О-ха сожалела лишь, что подвела Камио. Если она не принесет ему поесть, он недолго протянет. Все-таки Сейбру удалось выполнить свою угрозу — разом покончить с ними обоими.

Лисица брела по льду, чувствуя, что движется еле-еле, точно крыса, наевшаяся отравы. Сейбр настигал ее, упоенный торжеством мести.

Сейчас все будет кончено.

— Наконец-то… — заорал риджбек.

И тут О-ха услышала треск — это проломился лед.

Лисица инстинктивно повернулась — и не увидела своего врага. Громадный пес исчез в полынье, темная вода сомкнулась над ним. Несколько мгновений на поверхности воды расходились лишь круги, потом из полыньи вынырнула огромная голова. Пес пытался зацепиться лапами за зазубренные края. Но напрасно когти его скребли по льду. Хрупкий лед отламывался, кусок за куском. Пес не сдавался, отчаянно молотя по воде лапами. Окоченевшие мускулы Сейбра наверняка сводила судорога, но голова его оставалась над водой. Он вновь зацепился лапами за острый край. Глаза его горели злобной решимостью.

О-ха наконец пришла в себя: Сейбр приближался. Его лапы уже проделали темную дорожку в заледенелой поверхности пруда. Лисица бросилась прочь, но движения ее были неуверенными, и когти скользили по льду. Несколько раз она упала. Сердце ее почти разрывалось. Стоило лисице встать, как лапы ее расползались вновь. И все же, одержимая желанием спастись, она заставляла себя бежать.

— Проклятая тварь! — ревел ей вслед пес. Морда его исказилась от напряжения.

Хрясь-хрясь-хрясь — хрустел и обламывался лед под тяжестью могучих лап. Сейбр не сводил с лисицы остекленевших глаз. Пасть его распахнулась, зубастые челюсти готовились сомкнуться на шее жертвы. Скорее всего кровь уже застыла у него в жилах. И все же костистая голова приближалась к лисице, медленно, но неотвратимо. Лапы риджбека без устали колотили по льду.

Что до лисицы, она никак не могла совладать со своими лапами. Они отказывались служить, дрожали и подкашивались.

Сейбр совсем близко. Его дыхание вновь обожгло ее.

— Попалась!

Она ощутила, как зубы пса впились в ее заднюю лапу. Однако силы Сейбра тоже были на исходе. Лисица обернулась, чтобы смело встретить злорадный оскал смерти, торжествующий взгляд врага. Но голова Сейбра исчезла под водой. И все же он не выпускал лапу О-ха, твердо решив погибнуть вместе со своей заклятой соперницей.

Ледяная вода обожгла О-ха. Отчаяние придало лисице сил.

— Нет! — закричала она. И, извернувшись, вырвалась из сомкнутых намертво челюстей.

В зубах Сейбра остался клок ее меха. Но под воду пес ушел один.

Лисица, задыхаясь, повалилась на край полыньи. Сейбр вынырнул еще раз и успел бросить на нее прощальный взгляд, исполненный ненависти.

Обессиленная, О-ха долго лежала на льду, боясь поверить в случившееся. Ей казалось, что исчадие Тьмы непременно появится вновь и набросится на нее. Поэтому О-ха не позволяла себе расслабляться, и сердце ее по-прежнему бешено колотилось. Как только над водой покажется огромная голова, О-ха бросится наутек.

Но Сейбр больше не появился.

Наконец, собравшись с духом, лисица осторожно приблизилась к кромке льда. В темной воде подо льдом безжизненно покачивалось громадное тело. Глаза пса, мертвые глаза, по-прежнему были устремлены на О-ха. Но ненависть в них погасла. Потом тело перевернулось, мелькнула желтая грива, и риджбек исчез навсегда.

Лисица побрела на двор фермы, к амбару, где лежал Хваткий. Завидев ее, он приподнял голову.

— Сейбр мертв, — сообщила О-ха.

Хваткий зашелся кашлем.

— Похоже, я составлю ему компанию.

— Спасибо тебе, Хваткий.

— А как он умер? Неужели ты перегрызла ему горло?

— Я? Нет, где мне. Он провалился под лед и утонул.

Хваткий опять закашлялся.

— Поделом ему. Надутый болван. А ты, лисица, лучше шла бы отсюда подобру-поздорову.

— Но ты ранен.

Снег под Хватким покраснел от крови.

— Пустяки. Сейчас из дому выбегут люди. Бросятся ко мне на помощь. Отвезут к ветеринару и…

Но О-ха видела — рана смертельна.

— Прощай, Хваткий. Когда-то мы были врагами…

— Мы и сейчас враги, — выдохнул он. — Я просто отплатил тебе долг. А теперь убирайся прочь, рыжая чертовка, не то…

— Бедный Хваткий, старый гордый пес. Не стыдись того, что подружился с дикими зверями. В ненависти мало проку. И сделанного не воротишь. Поверь, нет беды в том, что вражда между тобой и мной, лисицей, исчезла. Я всегда буду помнить, что обязана тебе жизнью.

— В одном ты права, — пробормотал Хваткий. — Я старый пес, очень старый. Это моя семнадцатая зима. Шутка ли! И я устал. Хочу одного — закрыть глаза и спокойно умереть.

Несколько мгновений спустя желание пса исполнилось. Глаза его закрылись, и жизнь оставила старое тело.

А О-ха отправилась в поле. Там она нашла несколько гнилых репок. Набила желудок, взяла одну репку в зубы и пустилась в долгий путь к дому. Вернувшись, она узнала, что, когда погода разгулялась, Миц тоже выходила на промысел. Лисичка дошла до ближайшего дома, увидала, что кухонная дверь открыта, скользнула внутрь и стащила увесистый кусок бекона. Миц была мастерицей на подобные проделки. Тут мать не могла с ней тягаться. Лисичке ведь довелось побывать в человечьем жилье, и она знала, что там к чему, и ухитрялась подавить страх перед людьми.

Камио выглядел лучше. Он явно пошел на поправку.

— Репка? — пробормотал он, увидев добычу О-ха. — Что ж, неплохо. Надеюсь, все обошлось без приключений?

— Да какие там приключения, — ответила она, устраиваясь рядом и прижимаясь к его теплому пушистому боку. — Мир бел и недвижен. Нигде ни души.

— О-ха! Что с твоим ухом? — в ужасе воскликнула Миц.

Камио повернулся и приподнял голову.

— А, это? — равнодушно проронила О-ха. — Пустяки. Небольшая стычка с горностаем.

— Да что за горностай такой? Как он мог откусить…

— Хватит об этом, Миц. Тише. Камио нездоров.

Миц послушно замолчала.

Снежные бури больше не вернулись, самые суровые зимние дни остались позади. Вскоре Оттепляй согрел землю своим нежным дыханием. Этой весной О-ха не ожидала потомства, у нее не было повода для тревог и переживаний, и на досуге она спокойно наблюдала, как все вокруг оживает с приходом тепла. То было приятное зрелище.

ГЛАВА 33

Рана О-ха быстро затянулась. Лисица уже достигла столь почтенного возраста, что другие лисы не дерзнули наградить ее каким-нибудь насмешливым прозвищем вроде «одноухой». Прислушиваясь, она склоняла голову набок, и Камио, тоже совершенно оправившийся после своей болезни, утверждал, что без уха О-ха стала еще красивее.

Тяжелая зима не прошла даром для обоих супругов. И О-ха, и Камио замечали теперь, что силы их уже не те. То, что раньше давалось легко, требовало теперь напряжения. Оба понимали, что это первые предвестники старости. Но они оставались прекрасными охотниками, так что у них не было повода сокрушаться и сетовать. Однако пора расцвета осталась позади. Никто уже не считал их молодой парой. Правда, с возрастом они обрели опыт и знали теперь все уловки и хитрости, как идущие из глубины веков, так и вновь изобретенные.

Когда Камио стало известно, что Сейбр нашел свою смерть, он ничего не сказал О-ха. Лис понимал: О-ха хочет забыть гигантского пса, как забывают кошмарный сон. Супруги часто вспоминали о прошлом, вновь переживали минувшие радости. Оживлять же забытые страхи было не к чему. В жизни и так хватало тревожного и страшного, хотя Сейбр и отправился в Никуда.

Зимы и весны сменяли друг друга, город разрастался. О-ха и Камио еще два раза заводили детенышей. Некоторые из лисят благополучно выросли, другие погибли. У тех, что достигли зрелости, появились свои детеныши, они тоже вырастали и покидали родителей. О-ха и Камио радовались, что род их не прекратится.

Сами они по-прежнему жили у насыпи, время от времени меняя норы. Пора любви уже не наступала для них, но между ними царило нерушимое согласие. К тому же у них оставались воспоминания.

Миц поселилась поблизости, и порой они встречались с дочерью. У Миц тоже были свои детеныши. Правда, О-ха и Камио никогда не видели своих внуков, но распознавали их по меткам. Потомки их росли городскими лисами и обладали навыками жизни среди улиц, дворов и машин. Та мудрость, что О-ха унаследовала от предков, была бесполезна для молодых — древние источники и звериные тропы исчезли навсегда. Земля изменилась до неузнаваемости, ее покрывала теперь одна сплошная живопырка. Молодые лисы не сомневались, что весь свой век проведут в живопырке, и в головах своих они хранили карты улиц и площадей, а не лесов и лугов. Со времен юности О-ха мир не стал лучше или хуже, он стал совсем другим. Перемены не слишком восхищали старую лисицу, и нередко она с грустью вспоминала о густых лесах и высоких травах, в которых она лисенком ловила бабочек.

А-салла время от времени посылал родителям весточку о себе. «Нет ли у этого лиса особых примет?» — обычно спрашивали они у того, кто принес им новости от сына. Получив ответ: «Да, у него нет хвоста», оба убеждались в том, что шалопут действительно виделся с А-саллой.

В мире вновь стояла зима. Завывай сковал улицы ледяной коркой и засыпал снегом. О-ха вдруг вспомнилось, как она впервые увидела снег. Тогда еще жив был А-хо. Она проделала ритуал, сопутствующий выходу из норы, и, высунув нос наружу, неожиданно почувствовала, как его коснулось что-то холодное и мягкое. Испугавшись, она отдернула нос и обнаружила на нем крошечных белых паучков. Они моментально превратились в капли воды. Тут ей пришли на ум рассказы матери о белизне, что зимой покрывает землю. О-ха набралась смелости и высунулась из норы. Ей открылось изумительное зрелище. Блестящий пушистый мех устилал все вокруг. Знакомые тропы исчезли под этой упавшей с небес шкурой гигантского альбиноса. Решившись наконец вступить на эту холодную шкуру, лисица переставляла лапы с осторожностью и опаской.

Теперь ее снегом не удивишь. Увидев, что выпал снег, она только досадует, что он скрыл ханыр и людские объедки.

— Там, где ты жил раньше, выпадал снег? — спросила О-ха у Камио, готовясь покинуть нору.

Наверху прогрохотал поезд, и жилище их задрожало. Но О-ха так привыкла к огромным стальным змеям-поездам, что, пожалуй, заскучала бы без них. В постоянстве, с которым поезда проносились мимо них по рельсам, было что-то успокоительное и надежное. Шум их словно говорил, что в мире все в порядке и движется своим чередом.

— Снег? — откликнулся Камио. — Что-то не припомню. Да и неудивительно, с тех пор столько воды утекло. Мне кажется, все это было не со мной — та далекая страна, зоопарк. Моя жизнь началась после встречи с тобой.

Возможно, он немного прилгнул, желая сказать ей приятное. В таком случае он достиг цели. О-ха знала, Камио предан ей всей душой: с тех пор как они вместе, он даже не взглянул ни на одну другую лисицу. Но когда-то он делил нору с другой подругой, так же как она с А-хо. Что ж, что было, то быльем поросло. Но то, что он отказывался от своего прошлого, не желая сравнивать О-ха ни с кем, лишний раз говорило о его деликатности и такте.

— Я скоро вернусь, — пообещала О-ха.

Она чувствовала себя как-то странно. Вдруг накатила усталость. Но О-ха ощущала неодолимое желание отправиться в парк Трех Ветров, узнать, жив ли еще Гар. Хорошо бы повидаться с Гаром прежде… прежде, чем кто-то из них… Но хватит об этом. У нее немного ломит кости, это естественно в ее возрасте. Надо размять лапы, и все пройдет.

— Я, пожалуй, дойду до холма, — сказала она. — Захотелось посмотреть на деревья.

— Иди, конечно. А я еще малость полежу. Что-то лапа разболелась.

Несколько лет назад Камио угодил лапой в узкую трубу и, пытаясь освободиться, вывихнул кость. Потом кость встала на место, но, как видно, он порвал связки и с тех пор немного прихрамывал.

О-ха проделала ритуал, перебралась через насыпь, подлезла под изгородь и двинулась к городу. В воздухе кружились снежинки. Завывай опять проморозил землю насквозь, так что она заледенела под толстым снежным покровом. Люди в такой мороз предпочитали сидеть по домам, и улицы были пусты. Собака, трусившая по другой стороне, скользнула по лисице безучастным взглядом. Городские собаки давно уже перестали обращать на лис внимание, только особо рьяные, вроде сеттеров или боксеров, изредка пускались за лисами в погоню. Разумеется, этим городским увальням нечего было и тягаться с О-ха. К тому же живопырка изобиловала укромными местами, где можно было спрятаться, стенами и изгородями, через которые лисица с легкостью перепрыгивала, оставив позади беспомощно мечущихся преследователей. Несколько раз собакам удалось догнать О-ха, но лисица умела за себя постоять. Псы, рискнувшие схватиться с ней, отступали с позором, поплатившись разорванными ушами и оцарапанными носами. К счастью, времена всадников и свор гончих канули в прошлое.

О-ха шла по улице, как обычно держась поближе к красным кирпичным стенам домов. На небе проглянуло солнце, сосульки, свисающие с карнизов, сверкали и блестели.

Внезапно, к изумлению О-ха, сосульки зазвенели.

О-ха остановилась и прислушалась. Да, звон исходил теперь и из водосточных желобов. Он все усиливался, пока весь город не наполнился музыкой. Казалось, Завывай прикасается к сосулькам своими прозрачными пальцами, извлекая из каждой неповторимый звук. Что же это, недоумевала О-ха.

Потом так же внезапно музыка смолкла.

Ошеломленная лисица замерла в ярком пятне света, который лился из окна магазина. Если бы земля вдруг накренилась и все полетело бы кувырком, О-ха не смогла бы удивиться больше. Как ни странно, собака, спешившая по своим делам, даже не замедлила шага. Несомненно, она ничего не слышала. Скорее всего это чудесное явление доступно только лисам, решила О-ха. Или вообще лишь ей одной.

Ястреб-пустельга, сидевший на крыше дома, вдруг ринулся вниз, едва не коснувшись земли перед носом О-ха. Потом он резко взмыл в небеса и растаял в солнечных лучах.

О-ха пересекла пустынную площадь, мощенную булыжником. Стая голубей, шумно хлопая крыльями, поднялась в воздух.

Странно, подумала О-ха, почему нигде не видно людей?

Усталость, которую она ощущала еще утром, возрастала с каждой секундой, лапы О-ха подгибались, отяжелевшие веки слипались. Она чувствовала теперь боль, тупую, ноющую боль, одновременно эта боль была здесь, у нее в груди, и где-то далеко. Лисица пыталась определить, что это за боль, откуда она, но мысли ее мешались. Она догадывалась: боль эта неспроста. О, если бы понять, что она означает.

Воробьи, щебетавшие на тротуаре, внезапно исчезли. О-ха, обеспокоенная столь необычным явлением, огляделась по сторонам. В воздухе воробьев тоже не было. Все звуки вдруг стихли. Даже Завывай смолк. Мертвая неподвижность сковала все вокруг. Безмолвие резало уши О-ха. Улица перед ней вдруг раздвинулась, стала просторнее и шире, по обеим сторонам тянулись ряды обледеневших деревьев и высоких домов. Казалось, дальний конец улицы уходит в небеса, исчезая в серых тучах. Тело О-ха пронзил жуткий холод.

Лисица растянулась на снегу. Он сразу же стал под ней таять. Непостижимым образом оттепель, начавшись под ее животом, охватила всю землю. Вскоре город освободился от снега, и сразу О-ха почувствовала, что боль исчезла и холод тоже. Наступило лето, однако лисица не видела причин вставать.

Она ждала, спокойно и терпеливо.

Она ждала, но время исчезло. Мгновения теперь не сменялись, а накладывались одно на другое. И невозможно было определить, как долго длилось ожидание О-ха.

Пока она лежала, окруженная чудесным теплом, улицы вдруг растаяли, подобно снегу. Капля за каплей дома превратились в ничто. На месте бетона и асфальта зазеленела трава. Вокруг зашумели густые рощи терновника. Воздух наполнился сладким благоуханием.

Перед О-ха раскинулась бескрайняя долина. Никогда раньше она не бывала здесь, и все же это место казалось ей родным и знакомым. Вдали она заметила какое-то движение. Из зарослей папоротника появилась лиса с сияющим белым нимбом вокруг головы. Она неспешно направилась прямо к О-ха.

Приблизившись, лисий дух приказал О-ха встать и следовать за ним через долину.

— Что случилось? — спросила лисица. — Кто-то умер? Камио? Ты отведешь меня к нему, чтобы я призвала духов к его телу?

— Нет. Я не тот дух, что отводит живых к телам мертвых. Я провожаю мертвых в Дальний Лес. — Помолчав, он добавил: — Твой муж жив. Нашел твое тело в снегу. И проделал над ним все, что необходимо проделывать над мертвыми.

— О, — выдохнула она, поняв наконец, что произошло. — Он справил надо мной прощальные обряды?

— Да.

Вслед за духом О-ха двинулась по равнине. Вот она вступила в обитель мертвых, пронеслось у нее в голове. Сейчас она воочию увидит, каков он, Дальний Лес.

— Скажи, — осведомилась О-ха, взглянув в непроницаемые глаза своего провожатого, — а если бы никто из живых не нашел моего тела, ты бы не явился за мной?

— Тебе пришлось бы прождать несколько дольше, только и всего. Я отправился бы на поиски в бесконечные пространства между жизнью и смертью. Но в конце концов я непременно встретил бы тебя.

О-ха была поражена.

— Так, значит, все наши ритуалы и обряды на самом деле не имеют смысла? — разочарованно спросила она.

— Почему же? — возразил дух. — Они исполнены смысла для тех, кто их совершает.

— О да, — согласилась она. — Они всегда служили мне поддержкой и утешением.

Они вступили под своды Леса Трех Ветров. Все здесь было как прежде, старые звуки и запахи ожили, тропы, родники и источники заняли свои прежние места. А в дальнем конце долины, сияя в лучах солнца, виднелось сооружение из полых древесных стволов. То было настоящее чудо. Стволы разной длины и толщины образовали стену, не уступавшую в ширине долине. В каждом стволе зияло несколько дупел, все разного размера, и из этих отверстий беспрестанно вылетали ветры, могучие и слабые, холодные и теплые. Стена гудела, словно гигантская волынка.

— Обитель ветров, — пояснил лисий дух.

— О, так это Запределье, — обрадовалась О-ха. — И совсем рядом с моим родным лесом! Странно, почему же я не видела его раньше?

— Потому, что ты не хотела его видеть.

В этот момент из-за деревьев показался Гар и поспешил ей навстречу. Лисица испустила радостный крик:

— О, Гар! Я как раз хотела повидаться с тобой, а ты здесь!

— Да, я здесь, я здесь, я здесь, — пробурчал барсук.

— Но почему? — недоуменно спросила О-ха. — Почему ты среди лис?

— Я здесь, но одновременно я повсюду, — объяснил барсук. — Точно так же, как и ты. Душа не может оставаться на одном месте. О нет. Душа вездесуща. Ты скоро сама поймешь это. Но сейчас мы здесь, ты и я. И другие тоже…

Другие вышли из лесу, чтобы приветствовать О-ха, и между ними был тот, кого она так надеялась встретить.

Проделав над телом О-ха все необходимые ритуалы, убитый горем Камио вернулся в свою нору. Раньше он скептически относился к идее бессмертия души, но теперь, после того как он собственными глазами видел существо со сверкающим нимбом вокруг головы, приходилось изменить свое мнение. Но главное, Камио не мог примириться с мыслью, что никогда больше не увидит О-ха, а если душа умирает вместе с телом, вечная разлука неизбежна. Запах О-ха по-прежнему стоял в ноздрях у Камио, и лис знал — запах этот не исчезнет до конца его дней. Они с О-ха так много пережили вместе. Бессчетно зим и лет минуло с тех пор, как они повстречались. Неужели смерть одним касанием способна стереть то, что было между ними? Пусть недвижная плоть О-ха окоченела, он верит — душа ее жива и ждет встречи с ним.

Да, но где? Неужели в обители душ, которую О-ха называла Дальний Лес? Если это так, О-ха уже соединилась там с А-хо, своим покойным мужем. Наверное, ему следует ревновать, подумал Камио. Но при мысли, что в пристанище мертвых О-ха не одинока, он испытывал лишь радость. Доведись ему самому встретиться с А-хо, они скорее всего понравились бы друг другу. Это здесь, на земле, без ревности не обойтись, но там, где душа избавляется от бренной плоти, в подобных чувствах нет нужды.

В тот же день, позднее, Камио пустился вдоль по насыпи, к дочери. Он не стал заходить в нору, чтобы домочадцы Миц не вообразили, что он претендует на их владения. Остановившись у входа, Камио окликнул дочь.

Миц высунулась из норы.

— Камио? — удивилась она. — Что случилось?

— Я думаю, тебе следует знать — твоя мать умерла.

Некоторое время Миц молчала, потупившись.

— Возвращайся быстрее домой, Камио, — произнесла она наконец. — Не стой на снегу. День сегодня морозный.

— Я не заметил, — сказал Камио. — Должно быть, ты права.

Он повернулся, чтобы уйти, когда Миц окликнула его:

— Отец!

Камио вздрогнул. Лисы обычно обращаются к родителям по имени, и Миц звала его так с тех пор, как была совсем крошкой.

— Да?

— Знай, ты не одинок. Я разделяю твою печаль. Мне будет не хватать О-ха. Но она ушла туда, где ей хорошо.

— Надеюсь, — откликнулся Камио. — Я все время твержу себе об этом.

Он поспешил расстаться с дочерью. Она слишком походила на мать, и ему больно было глядеть на нее. Чем же он будет теперь заполнять бесконечные пустые дни, думал он, двигаясь вдоль насыпи по направлению к дому. Он поднял взор к белому зимнему небу, но не нашел ответа среди растрепанных облаков.

Добравшись до норы — их с О-ха норы, — он с удивлением увидел, какая она большая и пустая. Когда О-ха была жива, стоило одному шевельнуться, и он касался другого. Теперь каждый звук эхом разносился в гулкой тишине. Ему необходимо оставить эту нору и подыскать себе новую, решил Камио. Поменьше, чтобы хватало места лишь для него одного и для воспоминаний.

Миц сказала, что разделяет его печаль. И все же она ошибалась. Его печаль не мог разделить никто. Конечно, Миц горевала о матери, однако и без О-ха жизнь будет идти для нее своим чередом.

Но для Камио со смертью О-ха время остановилось.

Примечания

1

Это верно, да! (нем.)

2

От лат. «mustela» — семейство куньих.

Content

Гарри Килворт
ЛУННЫЙ ЗВЕРЬ

От автора

Часть первая Лисы первобытной тьмы

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Часть вторая Побег из Бедлама

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Часть третья Появление странника

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Часть четвертая Неизбывный страх

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

Часть пятая Кошмар на улицах

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

Часть шестая Время разлуки

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

Часть седьмая Обитель ветров

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

Примечания