Эдвина Нун

Наследство Крэгхолда

Стр. 2 туристической брошюры «Приезжайте в Крэгмур»:

КРЭГМУР

(население 2337 чел.,

115 м над уровнем моря)

Этот живописный город, основанный в 1735 году англосаксонскими семействами, раскинулся у подножия Шанокинских гор, западнее озера Крэгхолд. Главным свидетелем его древней истории является замок из дерева и камня, известный под названием «Крэгхолд» и расположенный на северо-востоке Шанокинского хребта. О Крэгхолде существует много легенд и преданий. Так, во время войны, предшествовавшей революции, здесь уже находилась усадьба, но до сих пор ходят слухи, что когда-то на этом месте было кладбище древних индейцев. Вокруг города находятся такие феноменальные природные достопримечательности, как озеро Крэгхолд, Лес гоблинов и Ведьмины пещеры, поэтому все здесь буквально пропитано традиционными для этих мест повериями. Здесь царит атмосфера ворожбы и древнего фольклора, что связано также с расположенным по соседству датским поселком Морганби, в котором живут фермеры-аманиты[1], по-прежнему придерживающиеся своего вероучения и образа жизни и у которых до сих пор в почете знахари и колдуны, утверждающие, что могут защитить от дьявольских чар или, наоборот, навлечь их. Все это придает Крэгмуру неизменную привлекательность, притягивая к нему, как магнитом, туристов и заинтересованных посетителей.

КРЭГХОЛД-ХАУС

Построен в 1875 году полковником Хендриком ван Руисом, богатым датским фермером, отличившимся во время Гражданской войны. Ван Руис перестроил огромный замок Крэгхолд, придав ему черты викторианского готического стиля, оставив совсем немного от его первоначального облика времен революции. Умер полковник в одиночестве; детали его кончины не известны, за исключением того, что она была насильственной. Ближайшие потомки ван Руиса — безумный художник, конокрад, распутница, разбазарившая наследство и опозорившая честь семьи, став певичкой в одном из танцевальных залов Нового Орлеана, и солдат, перешедший на сторону противника в Первую мировую войну, — сделали слишком мало для того, чтобы как-то прояснить загадочную историю жизни своего предка. Убежденный холостяк по имени Отто, погибший во время Чикагского пожара в 1940 году, судя по всему, и был последним из этого злосчастного рода. О ныне живущих ван Руисах никаких сведений нет.

В последние тридцать лет Крэгхолд используется как гостиница. Он стал излюбленным местом отдыха для тех, кто нуждается в уединении, хочет пожить вдали от общества и кого не смущает довольно необычная история этого замка. Считается, что в нем живет привидение. Правда, «личность» этого привидения неизвестна, хотя жители расположенного по соседству датского поселка Морганби уверены, что это тень старого полковника, потерявшего ногу во время Гражданской войны. Они утверждают, что зимними вечерами, когда видны три четверти луны, можно увидеть призрак Хендрика ван Руиса, шагающего в полной военной амуниции вдоль берега озера Крэгхолд.

Крэгхолд-Хаус продолжает оставаться настоящей Меккой для туристов, а также для тех, кто ищет «большего, чем просто комфортной жизни в отеле».

Итак, гостиница и ее окрестности приглашают вас…

Глава 1

КРЭГХОЛД-ХАУС: ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Куда же все-таки подевался ее багаж? Совершенно ошеломленная и сбитая с толку, юная леди какое-то время стояла у регистрационной стойки, неподвижно, словно ледяная статуя, не зная, куда идти и к кому обратиться. В холле Крэгхолд-Хаус стояла такая странная и абсолютная, вязкая тишина, что ее, казалось, можно было бы резать ножом, как масло. Свет старинных латунных канделябров, сиявших в нишах по обеим сторонам низкой стойки красного дерева, придавал всей обстановке леденящую кровь торжественность, свойственную похоронным залам. Она попыталась осмотреться в этом неверном свете, но так и не поняла, что произошло с двумя ее чемоданами. Только что они стояли рядом с ней, а теперь несомненно и совершенно определенно исчезли!

И это притом, что она пока еще не встретила ни души — с того самого момента, как старое, подпрыгивавшее на ухабах такси, на котором она добиралась сюда от станции Крэгмур, остановилось на длинной извилистой, вымощенной гравием дороге, которая вела к огромному зданию в готическом стиле; его силуэт, словно пятно Роршаха[2], возвышался на фоне мрачного, неприветливого октябрьского неба. Путь от холодной и пустынной станции был довольно коротким и, к счастью, обошелся без приключений и разговоров, потому что после разрыва с Джорджем — позже бессонными ночами и во время долгих прогулок в одиночестве она еще много будет думать о нем — у нее не было никакого желания с кем-либо общаться. Да, она приехала в Крэгхолд именно для того, чтобы обдумать то, что произошло между ней и Джорджем, — разве не так? — по все же ее сердечные муки и душевные страдания не могли вытеснить забот о багаже: надо было отнести его по каменным ступеням отеля в холл. Водитель такси, худой, костлявый и бледный, как мертвец, выхватил из ее рук плату за проезд и с грохотом умчался прочь от этого окутанного мраком дома. Она заметила тень страха в его влажно блестевших глазах. Теперь она припомнила, что за всю поездку бедняга не произнес ни единого слова, но тогда она была слишком поглощена собственными мучительными мыслями о Джордже, чтобы обратить внимание на странное поведение водителя.

Однако теперь в голову приходили лишь бессвязные мысли об этом замке и собственной малости перед его подчеркнуто древним великолепием. Ни в одном из многочисленных окон не было заметно ни света, ни вообще каких бы то ни было признаков жизни: везде было совершенно темно. Пространство вокруг Крэгхолд-Хаус окружала стена высоких деревьев, из-за которых мало что было видно, хотя в брошюре, полученной по почте, говорилось, что в нескольких сотнях метров позади замка должны были находиться большое озеро и Шанокинские горы…

Немного ошеломленная этой поразительной тишиной — не было слышно даже птиц на деревьях, — она хоть и настороженно, но все же храбро взяла в руки свою поклажу и нетвердой походкой вошла в гостиницу прямо через огромную двойную парадную дверь, на удивление легко и мягко отворившуюся при первом прикосновении к ней. Чемодан с самыми необходимыми мелочами был довольно легким, а вот большой вертикальный, в который была упакована основная часть одежды, казалось, весил целую тонну. Впервые за двадцать один год своей жизни на этой земле Энн Фэннер из Бостона поняла, какими тяжелыми могут быть шелковое нижнее белье, простые платья, юбки, блузки и туфли, — казалось, что от напряжения на руках и на бедрах появились новые мышцы.

И вот теперь весь ее багаж куда-то исчез! Ведь прошло не больше двух секунд с того момента, как она поставила его на пол, устланный разноцветными и не очень подходившими друг к другу шерстяными коврами и ковриками, прикрывавшими разнокалиберные, неопределенного цвета половицы. Переводя дыхание, она прислонилась к стойке и увидела полку с крючками для ключей, ячейками для писем и ряды непонятных кнопок и зуммеров, торчавших из стенки цвета светлого янтаря. Особенно поразил сверкающий серебряный колокол у ее левого локтя — вероятно, настольный звонок для вызова. Мертвая тишина, царившая в этом странном холле, мерцание свечей, света которых было недостаточно даже для того, чтобы осветить место за стойкой и ближние предметы, — все это наводило страх. Нервно сглотнув, леди робко и неуверенно потянулась рукой к звонку.

— Добрый вечер, — произнес глубокий мужской голос почти рядом с ней. — Добро пожаловать в Крэгхолд, мисс Фэннер.

Энн Фэннер словно пронзили шляпной булавкой. Она буквально отпрыгнула назад и замерла с раскрытым от изумления ртом. Совершенно чудесным образом — мгновенно и бесшумно, словно привидение, не знающее границ ни времени, ни пространства, — перед ней, склонившись в легком поклоне и со словно бы нарисованной улыбкой, стоял высокий стройный мужчина. Их разделяла только стойка. Вероятно, он материализовался из темной ниши, справа от регистрационной стойки. Энн Фэннер не смогла сдержаться и нервно хихикнула:

— Ой! Вы меня напугали… здесь так тихо…

— Картрет. К вашим услугам. — Мужчина с важным видом стоял за стойкой, расправив руки, словно крылья, и опираясь о поверхность стойки всеми пальцами так, словно только благодаря этому ему удавалось сохранять вертикальное положение. — Мы приготовили для вас семнадцатый номер. Вам он понравится — прекрасный вид на озеро. Утром вы увидите его в лучах солнца, если, конечно, оно будет.

— Мой багаж…

— Он уже в вашем номере. Вентворт, может быть, и стар, но он по-прежнему чуть ли не самый умелый и расторопный служащий, так что об этом не беспокойтесь. Уверяю, здесь вы прекрасно проведете время.

Все происходило как-то слишком быстро: ее уже ждали и были готовы устроить. Этот странный человек уже точно знал откуда-то, кто она такая. Она поймала себя на том, что отчаянно кивает, с трудом понимая, что происходит. Ей это совершенно не нравилось. Спасибо Джорджу Туэмблу.

— Вентворт? — как попугай повторила она. — Но я никого не видела и не слышала. Он не мог взять багаж — я хотя бы мельком его заметила.

Улыбка исчезла с лица Картрета. Нет, оно не стало хмурым, скорее, перестало быть любезным и мягким. Теперь стала заметной его суровая красота: широкие загорелые скулы, высокий лоб, увенчанный шапкой блестящих и ухоженных черных волос, ровно, словно по линейке, разделенных на прямой пробор. Взгляд глубоко посаженных глаз был поразительно умным, а о таких, как у него, губах мечтала бы любая женщина: рубиново-красные и бесподобно очерченные, они излучали здоровье и тепло. Очень соблазнительные губы. И даже ужасный длинный, несколько сглаженный, кривой шрам на левой щеке не лишал это лицо романтического ореола, очарования и привлекательности. В любом случае внешность его была очень волнующей. Энн Фэннер, глядя на Картрета как зачарованная, едва улавливала смысл произносимых им слов в ответ на ее вопрос — кажется, что-то о том, что этот загадочный Вентворт был бесценным сокровищем.

— Да, конечно, он довольно стар и на лице его много морщин, но, несмотря на это, он вдвое сильнее любого из его молодых сослуживцев, которых мы время от времени нанимаем. Вентворт всегда на своем месте, и вы сможете в этом убедиться. Когда придете в свой номер, там уже все будет в полном порядке.

— Не сомневаюсь, мистер Картрет.

Тысяча возражений и вопросов так и застыли на ее губах, и все из-за голоса Картрета, отражавшего другую сторону его натуры: скромность и почтительность. Это был ровный и низкий, звучный голос, по которому было видно, что перед вами очень культурный и образованный человек. Энн поразило и показалось странным, что подобный человек может заниматься такой работой, как управление гостиницей в таком захолустье. Думаю, и вы не смогли бы объяснить это, не правда ли? Как и многое другое в людях. К примеру, то, как Джордж Туэмбл обманул Энн, заставив поверить, что действительно любит ее, а на деле все оказалось отвратительной мелкой интрижкой, подобной тем, о которых она так много читала! На самом деле он вовсе не хотел стать ее спутником жизни. Так сложилось, что в юности у нее не было никаких тайных романов — и в этом не было ее вины. Боже мой, какой же скотиной оказался Джордж! Самым настоящим болваном!

И все же был один вопрос, который буквально засел в ее сознании с того самого момента, как она увидела Крэгхолд-Хаус, мрачной уродливой тенью возвышавшийся на фоне холодного ночного неба. Одно дело желать покоя и одиночества, когда ты хочешь выплакаться, но оказаться на необитаемом острове вовсе не хотелось. Или хотелось? Энн Фэннер не знала. Она ни в чем не была уверена с тех пор, как отхлестала по лицу Джорджа Туэмбла в той грязной меблированной комнате, которую он снимал, и сбежала из Бостона.

— Почему в вашей гостинице так… пусто, мистер Картрет? Только не говорите мне, что я — единственный ваш постоялец. — Темный костюм и галстук управляющего имели похоронный вид.

— Не совсем так, мисс Фэннер. Правда, сейчас — мертвый сезон. Лето закончилось, и большая часть наших служащих вернулась к учебе: в летние месяцы у нас и в самой гостинице, и водителями автобусов работает много студентов Крэгмурского университета. Однако и теперь прислуги у нас достаточно, так что не беспокойтесь. Что же касается гостей на эту неделю, то, по-моему, у вас хорошая компания. Конечно, их не полон дом, как это обычно бывает, но должен сказать, что для молодой женщины они чрезвычайно интересны. Вы ведь молоды, мисс Фэннер, не так ли? — И обжег Энн взглядом. Она не успела опомниться, как он уже развернул к ней на специальном шарнирном устройстве огромный регистрационный журнал. Стараясь скрыть смущение, она взяла ручку. В конце концов, этот Картрет сам выглядел лет на тридцать — не больше, ну, может быть, на тридцать один.

— К вашему сведению, мистер Картрет, — произнесла она ровным голосом и с чувством собственного достоинства, — я совершеннолетняя, и, по-моему, было бы довольно нелепо обращаться к вам по должности. Как я могу называть вас? — Глазами она отыскала в журнале свободную строку и быстрым четким почерком стала записывать свое имя и адрес. У нее не было времени просмотреть имена и адреса, записанные выше, Картрет же отвечал на ее вопрос, и в его, как всегда, безупречном тоне явно слышалось легкое и приятное изумление, при этом выражение лица оставалось непроницаемым.

— Зовите меня Картрет, мисс Фэннер, — мне так нравится, но я не стану звать вас Энн — по крайней мере, сейчас. Вы же понимаете, в Крэгхолд-Хаус мы стараемся придерживаться правил приличия, потому что это, знаете ли, единственное, что нам остается: правила приличия, наша история и наши легенды.

Энн улыбнулась ему, совершенно забыв о багаже, потому что единственное, чего она сейчас хотела, — это расслабиться и отдохнуть после утомительной поездки в поезде и неудобном такси. Все остальное может подождать. Картрет — личность необычная. Нет, он — восхитительный мужчина.

— Легенды?

Картрет кивнул:

— Да, у нас есть этот замок и его история, Лес гоблинов и Ведьмины пещеры. По ночам здесь слышатся голоса, да вы и сами, пожив здесь немного, ощутите эту мистическую ауру. И, наконец, как положено по традиции, у нас есть призрак. Да что я говорю, вы сами все это знаете: ведь вы получали наши брошюры и проспекты? Могу я узнать, почему вы выбрали Крэгхолд? Вы кажетесь очень современной для таких вещей. Быть может, вас увлекает оккультизм?

Энн нервно рассмеялась, покачав головой:

— Никогда в жизни. Я даже никогда не читаю ежедневных гороскопов. Нет, Картрет, просто мне захотелось немного побыть наедине с собой — и ничего больше. Я поступила неверно?

Он сделал короткий жест отрицания, жест едва уловимый, но показавшийся почти зловещим.

— Поживем — увидим. А теперь, если вы голодны, могу вам предложить…

— Нет-нет, уже поздно, но я не отказалась бы от чашки чая.

— Слушаюсь, Вентворт позаботится об этом.

— Когда у вас завтрак?

— В Крэгхолде нет определенного времени завтрака. Как только вы будете готовы, вас обслужат.

Услышав столь загадочный ответ, Энн лишь пожала плечами и стала расстегивать пуговицы куртки с капюшоном, похожей на эскимосскую парку, отороченную мехом. Это был комплект свободного покроя в шотландскую клетку, который чудесно подчеркивал достоинства ее высокой и гибкой фигуры и в котором она так нравилась Джорджу.

— Ну что ж, Картрет, со мной, кажется, все разрешилось. А сколько сейчас других гостей в отеле? — Судя по всему, этот вопрос оказался к месту.

— В двадцать четвертом номере живет мистер Вормсби. Возможно, вы о нем слышали раньше. Это богатый молодой человек, серьезно интересующийся археологией. Девятнадцатый номер занимает мистер Питер Каулз — поэт, считающий себя скорее выдающимся, чем второстепенным, а в двадцатом находится мисс Кэтрин Каулз, его сестра. Кажется, она занимается моделированием одежды. Думаю, все они приехали сюда, чтобы сопоставить собственное понимание современного мира с атмосферой, некогда царившей в Крэгмуре. Вы найдете с ними общий язык. Кроме того, им можно доверять. Всем им меньше тридцати. Наверное, это — проявление нынешнего бескомпромиссного времени?

— Да, вы правы, — усмехнулась Энн. — А еще кто-нибудь есть?

Картрет снова резко покачал головой:

— Еще я, старик Вентворт, Хильда — они будут убирать у вас в номере и находиться в вашем полном распоряжении, — ну и, конечно, несколько человек на кухне, но их вы не будете видеть. Датчане держатся особняком, вы это знаете. Понадобится еще много времени, чтобы как-то преодолеть их природную скрытность и осторожность.

Энн кивнула и засобиралась к себе в номер.

У нее больше не было повода стоять здесь и просто болтать с этим человеком за стойкой. И снова ее поразила невероятная, почти осязаемая тишина в отеле, его интерьер и сама атмосфера. Правда, уже было около одиннадцати вечера, но неужели эти молодые люди так рано ложатся спать? Где все они? Почему нигде не слышно хотя бы радио или же этой непременной принадлежности двадцатого века — звука работающего телевизора? Разве что в Крэгхолд-Хаус вообще нет радиоприемников и телевизоров… Энн даже вздрогнула от такой перспективы. В конце концов, она не собиралась полностью отрешаться от благ цивилизации — с Джорджем или без него. Ей и так пришлось немало пережить за последние пять лет — после того страшного дня, когда ее родители, отдыхая в горах Калифорнии, попали под оползень и она осталась сиротой. Теперь у нее не было ни одного живого родственника — ни тети, ни дяди, ни родных, ни двоюродных братьев или сестер, ни племянников — вот такую страшную шутку сыграла жизнь с Энн Фэннер, когда ей было шестнадцать лет. Слава богу, в то время она уже училась в Бостонском университете, и отец оставил ей необходимые средства, чтобы закончить образование. Но иногда ее охватывало чувство большой обиды на судьбу, которая была к ней так несправедлива, заставив потерять родителей в то время, как она мечтала и изо всех сил стремилась стать профессиональной пианисткой. И наконец, эта история, когда однажды после многих лет учебы и напряженной работы над исполнительским мастерством она почти забросила свои занятия ради великой страсти к такому человеку, как Джордж Туэмбл. А он на поверку оказался обыкновенным пройдохой и авантюристом. Нет, теперь ей было очень нужно — просто необходимо — немного отдохнуть и обдумать все это. Крэгхолд-Хаус, вероятно, был именно тем местом, где она могла бы разобраться со всем своим прошлым, — лучше и быть не могло, несмотря на странные и даже жутковатые ощущения, которые этот отель вызывал. Энн должна решить: может быть, теперь уже не стоит касаться клавиш рояля никогда. Это проклятое чувство стыда! Что ответить профессору Элески, всегда опекавшему ее и говорившему «нет, стоит», доказывавшему ей, что она обязана дебютировать в Бостоне, или в Нью-Йорке, или в любом другом городе, чтобы сделать свою карьеру?.. Профессор был твердо убежден, что его ученица, еще двенадцатилетней девочкой оценившая по достоинству «Апассионату» Бетховена и заставившая ее звучать по-настоящему не так, как обычное школярское упражнение, достойна зарабатывать на жизнь музыкой.

— Ваш номер находится наверху через один пролет слева от лестницы. Вы легко найдете его.

Таким образом Картрет пожелал ей спокойной ночи в свойственной ему изящной манере. Энн стряхнула с себя воспоминания о прошлом и с улыбкой спросила:

— Мне не понадобится свеча, Картрет?

Услышав это, он улыбнулся своей быстрой, очень менявшей его лицо улыбкой:

— Наши клиенты предпочитают, чтобы мы сохраняли этот живописный интерьер, но у нас везде проведено электричество, есть выключатели и тому подобное. Мне проводить вас, мисс Фэннер?

— Нет, благодарю вас. Я справлюсь сама.

— Я в этом не сомневался.

— Спокойной ночи, Картрет. Я увижу вас утром?

— Возможно. Кто может знать наверняка?

И это замечание тоже показалось ей довольно загадочным. Энн отошла от стойки и направилась к лестнице с балюстрадой, неясно вырисовывавшейся на фоне темной массы, которая, вероятно, была большим залом или чем-то в этом роде. Энн Фэннер сняла куртку, нащупала на стене выключатель и нажала на него. Эффект получился магический: лестница, устланная ковром с темно-бордовыми завитками, подобными тем, что встречаются на шалях из Пейсли[3], и окаймленная перилами из того же красного дерева, что и регистрационная стойка, вдруг возникла перед ней, словно дорога в Бесконечность. Это была очень длинная и очень высокая дугообразная лестница. Сдерживая улыбку, она стала подниматься, осторожно ступая ногами по довольно толстому ворсу ковра. Ярко сияющий электрический свет внезапно показался ей совершенно чужеродным в таком замке, в такой гостинице. Она даже не могла объяснить почему, но Картрет был прав: в этом интерьере свечи и канделябры выглядели гораздо живописнее.

В семнадцатом номере была довольно необычная дверь: не прямоугольная, а куполообразно закругленная сверху. Она состояла из восьми хорошо подобранных панелей красного дерева в рамке более темного оттенка. Огромная рельефная ручка была украшена какой-то непонятной филигранью, да и не ночью же рассматривать и изучать такие вещи. Внезапно Энн почувствовала, насколько она устала: ее одолевала зевота, все кости болели, руки и ноги отяжелели, а глаза просто сами закрывались. Немного смущенная, но довольная, что наконец добралась до места и может отдохнуть, она толкнула дверь. Необычная дверь открылась внутрь на удивление легко, словно лист, подхваченный сильным ветром.

Включать свет не было необходимости.

Энн застыла на пороге, обхватив лицо руками, и ей казалось, что сердце ее билось прямо в горле. Перед ней была картина, которую она видела, быть может, единственный раз в жизни.

Очевидно, каким-то таинственным образом лупа все же появилась в темных небесах над землей, освещая место под названием Крэгмур, потому что не могло быть никакого другого объяснения этому фантастическому серебряному свету, разлитому по всей комнате. Даже беглого взгляда было достаточно для того, чтобы увидеть, что буквально все — и кровать с пологом на четырех столбиках, и туалетный столик, и кресла, и стены, и зеркала — все было окружено мертвенно-серым сиянием, словно какой-то сказочный волшебник или призрак с волшебной палочкой прошелся по комнате и, прикоснувшись ею ко всем этим предметам, украсил их блестками. Даже оба ее чемодана, аккуратно сложенные на полу в центре комнаты, казалось, светились, мерцая и подрагивая, словно блуждающий огонек на болотах. Этот вид — такой магический и даже пугающий — заставил Энн резко повернуться, чтобы убежать прочь из этой ужасной комнаты, но, как только она обернулась, раздался щелчок замка двери, захлопнувшейся то ли от случайного порыва ветра, то ли кто-то в коридоре подошел и тихонько потянул за ручку. Преисполненная ужаса, она стояла, прижавшись спиной к двери, загипнотизированная ошеломляющим зрелищем, открывшимся перед ней и ощущая себя то ли на небесах, то ли в преисподней — в зависимости от того, как на это посмотреть.

Отблески и мерцание серебристого света, казалось, делали все вокруг совершенно нереальным; впечатление было гораздо сильнее, чем во время обычных фокусов с оптическими иллюзиями. Словно это была некая лунная комната, и в ее диком великолепии было нечто-то такое, отчего переставало биться сердце, охватывал страх и кровь стыла в жилах. Даже полная луна, хотя и сильная, не могла бы создать подобного эффекта. Какая-то неземная дымка струилась вокруг каждого предмета, как бы омывая его изумительным светом.

У Энн больше не было сил смотреть на это.

Словно слепая, умирая от страха, она стала на ощупь искать выключатель, нажала на него и снова прищурилась.

И случилось чудо.

Серебро, мерцание лунного света, игравшего, словно драгоценные камни, мгновенно сменились абсолютно осязаемой, по-домашнему уютной старомодной обстановкой с деревянной мебелью, деревом же отделанными полом, потолком и стенами комнаты. Высокая, невероятно широкая латунная кровать с пологом на четырех столбиках не казалась чем-то необычным, так же как и фаянсовый кувшин и стакан для воды, торжественно стоявшие на ночном столике у левого угла кровати. Энн Фэннер глубоко вздохнула, обошла свой аккуратно поставленный туристический багаж и направилась к двустворчатому окну, на котором висели до смешного тонкие и прозрачные занавески. В волнении она стала всматриваться в небо.

Луны на небе не было.

Только темнота и бегущие облака — хмурая, отвратительная погода. Может быть, даже буря. По правде говоря, сейчас Энн едва ли была способна оценить окружающий ландшафт и панораму Крэгхолда.

За окном — только темнота и толстая стена деревьев. «Кипарисы, — подумала Энн, вспомнив брошюру о Крэгмуре, — древние кипарисы с искривленными стволами; некоторые из них росли еще в прошлом веке, во время Гражданской войны и все такое…» Она встряхнула головой, чтобы прийти в себя. Наверное, она устала, слишком устала, и такая резкая смена освещения подействовала на нее. Такое ведь случается, правда? Наши глаза то и дело обманывают нас, особенно когда голова отказывается работать, как это случилось с ней сейчас. Однако Энн никак не могла отделаться от назойливой мысли, что лупы на небе не было вообще.

Прямо как в первой строке песенки, популярной несколько лет назад: «На небе вовсе нет лупы»…

Как бы глупо это ни было, Энн все же не решилась снова выключить свет, чтобы проверить свои предположения. Она была слишком расстроенной и уставшей, чтобы забавляться подобными играми. А тут еще этот проклятый Картрет с его вкрадчивыми манерами! У него какой-то совершенно нездешний вид. И шарм. Он похож на человека Старого Света. А этот маленький старикашка Вентворт, появляющийся и исчезающий, словно призрак, — как ему, черт побери, удается сновать повсюду, оставаясь невидимым и неслышимым? Ну прямо настоящий маленький помощник Санта-Клауса! Вот тебе и Крэгхолд-Xayc!

При всем при том это вовсе не значит, что все старые замки таковы. Особенность этого была в том, что здесь, безусловно, не было уныло. Далеко не уныло.

Скорее, было ощущение, что ты постоянно движешься куда-то назад, в прошлое. Однако слово «живописно» тоже не подошло бы.

Да, здорово она опростоволосилась с этим лунным светом, серебряным блеском и… Вдруг у нее снова перехватило дыхание от того, что она почувствовала легкий, почти неуловимый запах чего-то. В полном отчаянии, Энн невольно переводила испуганный взгляд по комнате, пытаясь отыскать какой-то темный угол или углубление. Она была почти уверена, что если что-то там увидит — ну хотя бы что-нибудь! — то закричит во всю силу своих легких, не важно, побеспокоит она кого-то своим криком или даже разбудит.

Наконец она это увидела.

Совершенно ошарашенная, она все же не закричала. Да и как можно? Это же все вездесущий Вентворт. Наверное, он появился и тут же исчез — быстро, словно вор в ночи.

О господи, все это было так нелепо — словно в «Алисе в Стране чудес».

На круглом приставном столике, изогнутая резная ножка которого была выточена в виде грифона или какой-то другой фантастической фигуры, стоял чайник цвета какао и рядом с ним — такая же чашка и столовое серебро.

Сквозь истерический смех, который вырвался у нее от страха, Энн все же разглядела струйки горячего пара, спиралями поднимавшиеся из изогнутого носика чайника.

Ее ждал чай.

Чай, обещанный Картретом.

Глава 2

ПРИЗРАК

Всю ночь Энн так и не смогла уснуть. Как ни старалась.

При всей усталости тела и души Энн Фэннер просто не смогла отдаться на милость сна. Она заставила себя отбросить прочь мысли о фантастическом серебряном лунном свете, который видела в своем номере. Человеческий мозг так устроен: он не верит тому, чему не может найти объяснение. Все, что находится за гранью непреложных законов истины и веры, объявляется несостоятельным, то есть отбрасывается, словно этого не было, никогда не было. Это был всего лишь мираж, результат нарушения пищеварения и тому подобное.

Укрепив себя такой женской логикой, тщательно заперев дверь изнутри на задвижку и оставив включенным свет, Энн быстро приготовилась ко сну. Все это она проделала совершенно привычно, не задумываясь, что устраняло дальнейшие случайности и пугающие мысли о вещах, которые ей уже довелось увидеть, а также о загадочном Картрете, да и о самом Крэгхолд-Хаус. Завтра утром будет достаточно времени, чтобы как следует развесить вещи в огромном стенном шкафу, что слева от старомодного туалетного столика с трельяжем.

В общем и целом комната была очень симпатичной, даже если принять во внимание тот факт, что вся обстановка и внутренняя отделка были похожи на те, что публиковались в «Харперс базар» выпуска эдак года 1890-го. Никогда раньше она не видела такой старинной мебели. Например, кровать, при всей ее массивности и уютном стеганом одеяле, представляла собой латунное чудовище из прошлого; огромные кресла с откидывающимися спинками и снимающимися подушками были словно из ночных кошмаров, а точно такой же туалетный столик с трельяжем мог быть, скажем, у Скарлетт из «Унесенных ветром». Половицы были покрыты разбросанными по всей комнате когда-то великолепными, по теперь совершенно выцветшими ковриками, которые, казалось, сохранили запах истории и прошлого века. Бледно-желтые обои на стенах с сотнями разбросанных по ним ирисов, от которых рябило в глазах, выцвели и местами потерлись. Потолок тоже был светло-желтым, то там, то здесь покрытым мелкими трещинами. Однако, несмотря на устаревшую обстановку и атмосферу Давних Времен и Вчерашнего Дня, это была комната, в которой ей, молодой женщине, было удобно и уютно. В общем, это была комната для женщины, и этот очевидный факт был очень приятен для Энн и даже привел ее в восторг.

В конце концов, каким бы ни представлялся этот старик Вентворт, он был настоящим волшебником по части приготовления чая. Крепкий лимонный запах и вкус подняли дух Энн до небес. Если, конечно, это Вентворт готовил чай, а также подавал его!

Лежа в кровати (электрический свет оставался включенным, так что темные углы ее не пугали), Энн закрыла глаза и попыталась уснуть.

Но это оказалось невозможным.

Сразу же перед ее мысленным взором возник образ Джорджа Туэмбла. Она видела его — большого, широкоплечего; ощущала прикосновение его рук так, как они обнимали ее при их последней встрече, и слышала его решительный и как-то странно подрагивавший голос, говоривший: «Ну давай же, Энн, не будь дурочкой! Надо брать от жизни все, пока есть возможность!» Именно тогда она и дала ему пощечину. Лицо ее горело, а сердце готово было разорваться. Она хотела выйти замуж по Любви, Джордж же, по-видимому, предпочитал другой путь. Она словно опять видела себя, ослепшую от слез, убегающую по плохо освещенной лестнице из этой отвратительной маленькой меблированной комнаты на Кендал-стрит. После этого ей было нетрудно улететь из Бостона, покинуть город и найти это место — Крэгхолд-Хаус — подальше от лжи, боли, страданий и Джорджа. Ей очень хотелось быть с ним, но, несмотря на современные свободные нравы, Энн Фэннер была девственницей. Она не признавала добрачные связи и ставила любовь превыше всего. Возможно, такие жесткие нравственные рамки ее заставила принять смерть родителей, но в двадцать лет в ее жизни было только пианино; она была полностью поглощена учебой, следуя мудрому совету постоянно находившегося рядом профессора Элески. Трудно сказать, по какой причине — может быть, по Фрейду или как-то иначе, — но Энн всегда было легче иметь дело с мужчинами более старшего возраста, чем с острыми на язык легкомысленными студентами-одногодками.

Она прогнала от себя образ Джорджа Туэмбла.

В Крэгхолд-Хаус, и в этой комнате, и вокруг, было тихо и спокойно, как на кладбище в полночь. Не скрипела старая крыша, не трещали стропила, даже голоса ночного ветра не было слышно. Это было страшновато и на самом деле не вполне естественно. На какое-то мгновение она напряглась, лежа на подушке и по-прежнему не открывая глаз, прислушавшись, чтобы что-нибудь услышать. Ничего. Но ведь в конце концов, уже стоял конец октября, бабье лето почти закончилось, и небо сегодня вечером было недобрым и неспокойным. Даже неприятным. Совершенно ясно, что такие старые номера, как этот, не могут быть звуконепроницаемыми. Она должна была слышать, как воет ветер, как он шелестит по трещинам и щелям дома или хотя бы свистит и продирается сквозь густые ветви всех этих деревьев, окружающих дом. Но ничего подобного. Ночь была тиха. Энн не сомневалась, что, даже если бы сейчас по полу через всю комнату прошла мышь, она бы услышала легкое постукивание ее крошечных когтистых лапок. Мысль об этом заставила ее немного занервничать. Беспомощно вздохнув, она открыла глаза и снова оглядела комнату.

Все в ней оставалось по-прежнему.

Туалетный столик, кресла, коврики, обои, приставной столик, чемоданы, дверь — ничего не изменилось, ничто не вызывало тревоги. Страшно усталая и совершенно измотанная, она все же никак не могла уснуть. Она внимательно прислушивалась еще какое-то время, но не услышала ничего. За закрытой дверью был лишь безмерный вакуум тишины и покоя. Было ощущение, что эта маленькая комната представляет собой какую-то отдельную, изолированную от других планету на орбите Небытия, и это ощущение приводило Энн в замешательство.

Внезапно оно стало совершенно нестерпимым. Энн решительно встала с кровати, откинув в сторону стеганое одеяло, и взяла халат, который висел на кресле, стоявшем рядом. Это был шелковый японский халат с цветами, подаренный ей Джорджем Туэмблом на ее двадцать первый день рождения. Большая любовь с Джорджем закончилась, но шотландско-ирландский характер, доставшийся в наследство Энн Фэннер, был слишком практичным, чтобы отвергнуть этот халат только потому, что их с Джорджем отношения испортились. Не стоит путать одно с другим!

Откинув назад свои длинные темные волосы, Энн затянула пояс на тонкой талии и, бесшумно двигаясь, подошла к окну. За стеклами царила тьма. Темнее ночи Энн не могла припомнить, но это не имело значения. Встав у подоконника, она стала внимательно всматриваться в ночь. Все было тихо и беззвучно, как Смерть, но она почувствовала, что пытается бороться с темнотой, стараясь разглядеть хоть что-нибудь или, может быть, кого-нибудь. В этом спокойствии, в этом оазисе тишины и одиночества было что-то таинственное и нереальное.

Увидеть ей удалось совсем немного. Ночная мгла была густой и тяжелой, как туман. Даже деревья, высокой стеной стоявшие вокруг замка, сейчас казались не более чем сплошной чернильно-черной массой, скрывавшей остальной мир. Из окна комнаты Энн не было видно земли, потому что под тем окном, у которого она стояла, проходил скат крыши, выступавший на девять-десять метров. Как ни старалась, но дальше него она ничего не смогла увидеть. Крэгхолд-Хаус был окутан мраком, словно темный корабль в море ночи. Неподвижный и совершенно безмолвный силуэт, вырисовывающийся на холодном холсте. Прямо какой-то «Летучий Голландец», а не дом…

Но…

Только она хотела отвернуться от окна, отчаявшись в своей бесплодной попытке, она увидела это.

Это.

Нечто, какое-то движение, едва уловимый знак — нет, свет!

В какой-то момент ей показалось, что это ее глаза снова играют с ней злую шутку, как и в тот раз, когда она, впервые войдя в номер, увидела перед собой комнату, залитую лунным светом. Но нет!

Снаружи, где-то внизу, в темноте, был свет: мерцающий, яркий, он быстро перемещался в пространстве, плясал и подпрыгивал, словно буй в штормовом море. Энн прислонилась к стеклу окна лицом, стараясь получше разглядеть и понять, что было источником света, но увидеть ничего не удалось. Покачивающийся, дрожащий, мигающий огонек размером не более апельсина летел в ночи, то исчезая, то снова появляясь в темноте. Энн Фэннер безуспешно пыталась понять, что это такое. Затем внезапно, словно подули прямо в его середину, «апельсин» остановился, стал шире и изменил направление движения. Теперь он двигался не слева направо, а прямым курсом направлялся к ней. Колебания прекратились, и теперь это был ровный светящийся круг, двигавшийся прямо к ней. Оторопевшей от ужаса Энн казалось, что светящийся шар находится уже у края ската крыши и поднимается вдоль него к окну. Окно словно магнит притягивало шар и направляло его прямо к ней, стоявшей, дрожа от изумления, у этого окна.

Ей и в голову не приходило, что это был или мог быть какой-нибудь человек, например обычный прохожий, шедший вблизи Крэгхолда с обычным электрическим фонарем. Она не подумала и о том, что это, может быть, игра ночного освещения и погоды в сочетании с какими-то удивительными оптическими эффектами. Всем сердцем и душой она верила и думала лишь о полночном чудище, которое теперь направлялось прямо к ней, выпустив свои омерзительные когти, готовое растерзать ее на части или унести с собой во мрак ночи.

Энн не могла ни закричать, ни двинуться, ни отвернуться — она не могла убежать от своей судьбы. Мигающий, пляшущий огненный шар, ставший теперь больше апельсина, поднимался вверх все ближе и ближе к ней, и свет его становился все ярче в адском мраке ночи. Крэгхолд-Хаус, его аура и легендарная история поймали ее в западню ужаса, выбраться из которой она не могла.

Слегка накренившись, он поплыл прямо к ней, опустившись у самого окна, и Энн очутилась лицом к лицу с дьяволом. За кратчайшее мгновение времени, которое могли отсчитать все часы разума и здравого смысла, она увидела то, что невозможно увидеть и оценить никаким мерилом рассудительности и истинности.

Это было сияние, мерцание, легкое кружение света во всех вариациях его желтовато-янтарных оттенков. Он вращался, сверкал, передвигался и, казалось, становился на глазах все больше и больше.

В кромешном мраке, наступавшем со всех сторон, охваченная безумным страхом, Энн словно заглянула в самые глубины преисподней.

И увидела лицо. Лицо человека. С дьявольским выражением.

Лицо призрака.

Ввалившиеся красные глаза, горящие безумием, запавшие щеки, заросшие клочковатой седой бородой, и рапа на переносице орлиного носа, из которой вытекала струйка крови, — и все это в натуральную величину. Большая синяя шляпа с загнутыми к середине полями — изрядно потрепанная деталь прежней элегантности, — с блестящей кокардой с двумя перекрещенными кавалерийскими саблями; плечи почти не были видны, но в какое-то мгновение сверкнули погоны — и больше ничего.

Красный свет и фантасмагорическое кружение исчезли в мгновение ока, а затем — новая вспышка, еще более нереальная, чем раньше, и все опять погрузилось во мглу. Снова царили ночь и мрак. Темнота волной накатила, обрушилась на Энн. Она поглотила ее, бросив на пол комнаты; она ввергла ее в водоворот невыносимых звуков, от которых кружилась голова, путались мысли. Ужас поразил Энн. Ночь захватила все. Она увлекла Энн и катала ее по полу номера до полного изнеможения.

Призрак Крэгхолд-Хаус появился снова. И даже ненастная октябрьская погода не могла удержать его от ночной прогулки.

И даже эта юная светлоглазая современная девушка, Энн Фэннер, не могла теперь отрицать его власти над Тьмой.

И человеческим разумом.

А на другом конце Крэгхолд-Хаус, где-то в нижних ярусах древнего замка из камня и дерева, кое-кто еще не спал в эту ночь. В ровном свете свечи, стоявшей на латунном подносе, человек по имени Картрет читал книгу.

На первый взгляд было трудно определить характер комнаты, в которой он находился. Отсвет пламени падал справа на его тонкое, удлиненное, аристократическое лицо. На нем по-прежнему был официальный темный костюм, оценив который Энн Фэннер отметила утонченный вкус самого Картрета. Длинными пальцами, напоминающими лопаточки, но при этом очень красивыми и изящными, словно выточенными из слоновой кости, он прямо перед собой держал книгу в мягком дешевом переплете, и его проницательные немигающие глаза пробегали по печатным строчкам. В отсветах пламени свечи были видны и другие книги, в том числе несколько толстых томов в твердом переплете, аккуратной стопкой сложенные слева от него. Книга, которую Картрет читал с явным интересом, была копией очень популярного издания Штайгера «Необычные гости». Простой стол, за которым он сидел, не был покрыт лаком и, вероятно, был сколочен из досок на скорую руку. В неосвещенной части этой маленькой комнаты невозможно было разглядеть какую-либо мебель. Ясно были видны лишь пламя свечи, мрачный Картрет с аккуратно причесанными блестящими волосами, его руки и книги. Хотя, если напрячь зрение, у одной из стен комнаты можно было заметить едва различимые контуры довольно обшарпанного ящика длиной около трех метров. Он лежал на боку и больше, чем на что-либо другое, был похож на гроб.

Картрет никогда не отказывал себе в самом большом из своих удовольствий и никогда не считал это пороком. А что плохого в том, что человек находит чтение книг об оккультных и мистических явлениях одной из величайших радостей образования? Точнее, самообразования — вот что это было. Для Картрета чтение таких книг и познание на пиве Неизведанного было смыслом его жизни. Управление Крэгхолд-Хаус для него было только целью для достижения средства — или нет! — средством для достижения цели. Короче говоря, и то и другое верно.

В эту ночь Картрет читал с большим, чем когда-либо, интересом и вниманием. Сорокасантиметровая свеча уже оплавилась наполовину. Книга в мягкой обложке, которую он держал в руках, была уже второй за этот вечер, которую он дочитал до конца.

Закончив чтение, он бережно закрыл книгу и положил в стопку поверх других книг, лежавших у его локтя. Его красивое лицо, производившее на окружающих такое большое впечатление, оставалось холодным и безучастным.

В этот момент раздался глухой стук в дверь. Картрет нахмурился, поднялся во весь свой высокий рост и направился к двери, находившейся метрах в полутора от его стула.

— Кто там? — прошептал он громким свистящим шепотом, похожим на шорох ветра или, скорее, на шипение какой-то рептилии.

Из-за двери отозвался низкий и внушительный, доброжелательный голос. Скорее всего, он принадлежал священнику или, может быть, счастливому, улыбающемуся призраку. В нем звучала насмешка.

— Шесть часов, и все в порядке.

— Хорошо, — ответил Картрет.

— Вокруг — никого, кроме ветра одного, а озеро — недвижно и спокойно. Добродетель и милосердие всегда пребудут с нами, куда бы мы ни отправились. — Голос священника звучал монотонно, словно он произносил молитву.

— Господь — наш пастырь, — свирепо прошептал в ответ Картрет, и темные глаза, словно две вспышки света, сверкнули на его аристократическом лице. — Но нам это не понадобится, не так ли?

— Нет. Да, хотя я иду…

— Иди спать, Вентворт, — приказал Картрет спокойным и убийственным, не терпящим возражений тоном. — До ночи больше делать нечего.

— Тогда до ночи. Разлука — такая сладкая мука, друг мой.

— Иди.

— Ухожу.

В наступившей тишине в коридоре за дверью послышались поспешно удаляющиеся шаги. Картрет мрачно улыбнулся; повернувшись и сложив на груди руки, он направился обратно к столу, на котором еще теплился огонек свечи, хотя она уже почти догорела. Слегка склонившись, Картрет задул ее, и в его лице, четко вырисовывавшемся в розоватом свете догорающей свечи, было что-то дьявольское. В одно мгновение комната погрузилась во мрак.

Больше ничего не было ни видно, ни слышно. Кроме визгливого скрипа и скрежета металла.

Этот звук послышался тогда, когда внезапно пришли в движение петли огромного ящика. Это был звук поднимаемой крышки. В мертвой тишине, царившей в комнате, звука опускающейся крышки не послышалось.

За окнами этой темной комнаты, за готическими стенами Крэгхолд-Хаус, над вершинами деревьев показались первые слабые проблески рассвета. Прорвав свинцовую тяжесть небес, они рассеялись над унылым ландшафтом, простиравшимся до подножий Шанокинских гор и светлых холодных недвижных вод озера Крэгхолд. Нигде не было слышно ничего подобного щебету птиц на деревьях или шороху болотных тварей. Лягушки-быки, жабы и другие ночные обитатели были на удивление молчаливы — словно сама Природа-мать покинула эту землю ради более зеленых и более приятных полей. Крэгхолд и его окрестности лежали немые и безжизненные под предрассветным небом. Горы, деревья, трава и даже земля и сам замок — буквально все вокруг навевало ощущение мертвенного оцепенения.

В Крэгхолд-Хаус настал новый день.

Наверху, в своем номере, еще прочно запертом во время ночного кошмара, совершенно без сил Энн Фэннер неподвижно лежала на полу у окна. Трудно было понять, дышит ли она. Темные волосы волной рассыпались на полу, а гибкая фигура была невероятным образом изогнута, словно это была тряпичная кукла. Японский халат прилип к телу, словно флаг неведомой страны, развернутый в знак то ли победы, то ли поражения.

Джорджу Туэмблу не понравилось бы видеть ее такой, потому что он испытывал к ней нормальную здоровую страсть.

Никогда раньше в своей жизни Энн Фэннер не была так абсолютно беспомощна и отдана на милость судьбы. Никогда она не была столь уязвима, как теперь. Она больше не была взрослой современной американской женщиной — свободной, способной позаботиться о себе, своих делах и собственной жизни.

Теперь это был словно накричавшийся от ночного кошмара, а затем уснувший маленький ребенок. Ребенок, боявшийся темноты и любого ночного шороха.

Свет в номере продолжал гореть, а Энн оставалась лежать без сознания. В Бостоне она никогда не испытывала подобного страха — даже когда Джордж Туэмбл сделал ей свое ужасное предложение, — только теперь, в первую ночь в Крэгхолд-Хаус.

Как бы то ни было и что бы это ни было, она угодила — случайно ли или по чьему-то умыслу — в сети ужаса, которые опутали ее в этом странном доме. Как Алиса, она, сама того не ведая и не желая, ощупью отправилась в Зазеркалье — в новый и оттого более пугающий мир. И, как все неосторожные и излишне доверчивые путешественники и исследователи, она должна была заплатить за свое любопытство.

Крэгмур с его Крэгхолд-Хаус должен был стать внутренним кругом царства теней, из которого она если и выберется, то только благодаря Божьей милости.

Или если у нее достанет здравого смысла.

Энн Фэннер всегда утверждала, что если веришь в существование Бога, значит, веришь и в дьявола. Все должно было быть именно так: дьявол сосуществовал с Богом, как доктор Джекил с мистером Хайдом. То есть Люцифер должен был бороться с Богом.

И если есть царство небесное, значит, должна существовать и преисподняя, расположенная в определенном месте, как и любой географический объект, место, где с тобой могут произойти страшные, ужасные вещи. Место, где царит Ужас.

Когда Энн Фэннер наконец проснулась при свете утра, заполнившего ее комнату, и вспомнила все, что произошло с ней ночью, она уже знала, где могло находиться царство Аида. У нее уже не оставалось в этом никаких сомнений, когда она встала, пытаясь привести в порядок свое тело, душу и разум. Она просто цепенела от страха.

Крэгмур был преисподней.

Крэгхолд-Хаус был чистилищем.

Энн решила уехать из этого страшного места еще до наступления следующей ночи, до того, как ужас посетит ее снова. Это была единственная мысль, засевшая теперь в ее голове, и ее надо было обдумать с ясным умом. Теперь она точно знала, что видела то, что видела. Пусть какие угодно ученые или знахари-шаманы объясняют все это колдовством, большим количеством телятины, съеденной на обед, или суевериями.

Она больше не хотела иметь ничего общего с этим! С этим ненормальным номером, в котором при выключенном свете все предметы кажутся сделанными из серебра и кристаллов лунного света.

С движущимся огненным шаром, превратившимся в призрак недобитого воина с полей сражений Гражданской войны.

И с Картретом — с этим… этим Дракулой во плоти! Ну да, конечно! Теперь она поняла, кого он ей напоминал!

И с Вентвортом — тоже мне: только что был здесь — и уже он там, — просто какой-то вездесущий гном!

Господи боже мой! И в этот сумасшедший дом она вошла по собственной воле, улыбаясь и с широко раскрытыми глазами? Что за психушка для лунатиков? Какое ужасное место…

Твердо и спокойно, стараясь, чтобы руки и колени не тряслись слишком сильно, Энн переоделась. Она приняла твердое решение упаковать вещи и уехать, чтобы найти какое-нибудь другое, нормальное место для отдыха. Джордж Туэмбл и тот не смог бы довести ее до такой крайности. Даже он.

Она быстро натянула на себя юбку и подчеркивающий фигуру пиджак цвета зеленого горошка, повязав на шее оранжевый шарф и распушив его в вырезе. С чувством стыда она осознавала, что потрясена, как школьница. Надо было смотреть правде в глаза.

А правда состояла в том, что она ужасно, окончательно и бесповоротно напугана.

Совершенно явно чертовски напугана!

Она была уверена, что, если бы сейчас кто-нибудь неожиданно подошел сзади и сказал «Бу-y-y!!», она бы подпрыгнула до потолка. Умерла бы от страха.

Крэгхолд-Хаус полностью завладел ее сознанием. Это был неоспоримый факт.

Глава 3

ВСЕ НЕ ТАК СТРАШНО, НО…

В свете дня интерьер нижнего этажа Крэгхолд-Хаус оказался совсем не таким, каким рисовался ночью. Внезапная неприязнь Энн к этому месту вдруг отступила. Стояло раннее утро, и солнечный свет струился сквозь высокие сводчатые окна центрального зала. Она увидела вполне земной и материальный камин внушительных размеров, сложенный из красного кирпича, в котором уже приветливо горел огонь. Бодрое потрескивание поленьев и ностальгический зимний запах во всей атмосфере, казалось, давали возможность передохнуть и подумать. Багаж оставался в номере — о нем позаботится Вентворт, как только она объявит Картрету об изменении своих планов. Наверное, ей надо придумать какое-то объяснение столь внезапного отъезда. Картрет, наверное, разозлится и пустится в объяснения насчет пятидесяти долларов за номер, ну да это ее совершенно не волнует. Ей хочется только одного: уехать из этой проклятой гостиницы, и чем скорее, тем лучше.

Однако, как это обычно и бывает, в свете дня все в мире кажется совершенно иным, поэтому и в чувствах, и в воспоминаниях, и в представлениях Энн произошла любопытная трансформация.

Так, теперь, когда она могла как следует рассмотреть немного странное убранство отеля, она отметила в нем какое-то колдовское очарование. Стоя наверху, в глубине лестничной площадки, Энн оглядела главный зал с его гудящим камином и внутреннее устройство Крэгхолд-Хаус из камня и дерева. Она заметила прочные перекрещенные балки его потолка в форме перевернутой буквы «V». Вдоль задней стены зала у широких окоп, очевидно выходящих в сторону фасада замка, располагалось несколько ящиков для цветов. На окнах висели очень красивые шторы из дамаста. Оловянные и медные кружки и прочая кухонная и домашняя утварь, выставленные на деревянной полке, висевшей на одной из стен, примыкавшей к огромному камину, служили украшением зала. То там, то здесь стояли удобные диваны и глубокие кресла с неяркой красновато-коричневой обивкой, прекрасно сочетавшейся с дубом и красным деревом, сверкавшими, как бронза. Огромные овальные ковры, очевидно ручной работы, красиво лежали в трех местах на дощатом полу. Здесь была даже старинная прялка со специальным стулом, стоявшая левее арочного входа в зал прямо у порога и сразу же бросавшаяся в глаза. Этой красоте добавлял очарования золотой солнечный свет, словно просочившийся сквозь янтарный фильтр и наводнивший все пространство.

Энн стояла так довольно долго: ей было трудно приступить к осуществлению своего решения, твердо принятого наверху, в номере. Она, безусловно, поспешила — может быть, причиной тому было ее богатое воображение; теперь же она колебалась между определенностью и неуверенностью. В конце концов, Картрет говорил, что в гостинице были и другие постояльцы — какие-то молодые люди, кажется археолог и поэт, — так ведь? И еще сестра одного из них — Каулз или что-то в этом роде.

Вдруг, словно по чьему-то внушению, взгляд ее упал на необычное круглое панно сантиметров двадцати в диаметре. Оно казалось воплощением абсурда — в виде колеса, внутренняя часть которого представляла собой сложную геометрическую фигуру. Тонкая закругляющаяся линия была образована множеством стрел, обвитых цветами и протыкавших более длинные линии, складывающиеся в другой символический рисунок, подобный первому. В первый момент Энн показалось, что это доска для метания дротиков в цель, но она тут же отбросила эту мысль: доска висела на стене слишком высоко. Все еще немного смущенная, она отвлеклась от созерцания великолепного интерьера и посмотрела через весь зал на нишу, где за регистрационной стойкой должен был находиться Картрет. К тому же она была голодна, и было бы неплохо позавтракать перед тем, как отправиться в Пенсильванскую пустыню на поиски другого пристанища. В сознании Энн бунтовали и сталкивались мысли; оно стало полем сражения для ее силы воли. Теперь она уже не была так уверена в себе.

Отсутствие Картрета или кого-либо еще за деревянной стойкой, где находились полка с ключами и крючками для них, тоже не облегчало положения. Там было пусто. Тут она сообразила, который был теперь час: время только еще близилось к девяти. Возможно, для Картрета это слишком рано, чтобы стоять за стойкой и руководить.

Вдруг Энн расслышала тихий гул голосов: это были два мужских голоса, вероятно споривших между собой, — это стало ясно, когда один из голосов вдруг зазвучал очень громко и резко, вдалбливая своему собеседнику какой-то важный факт, и своим чутким ухом она уловила, что речь идет о Греции.

— Parsi, балда! Или Parsee — p-a-r-s-e-e, в зависимости от того, какой источник берешь за основу. Откровенно говоря, Питер, я не понимаю, как, собираясь вести речь о приверженцах культа Солнца, ты можешь игнорировать индийскую секту, корни которой уходят далеко в прошлое к персам, обитавшим там в начале восьмого века?

Несмотря на то, что голос звучал хоть и с оттенком горечи, но все же резко, на грани грубости, это был глубокий и выразительный баритон, и Энн Фэннер даже испытала некоторое волнение, услышав, как он заполняет этот уютный зал. Оглядывая его — это «сердце» Крэгхолд-Хаус, обставленное в датском стиле, — она и не заметила говорящих.

— Чепуха, и ты это знаешь! — парировал второй собеседник, голос которого звучал моложе и очень саркастически. — Гай, когда речь идет о культах Солнца, я в первую очередь имею в виду древних майя и старых добрых американских индейцев. Ваша, археологов, беда заключается в том, что вы рассматриваете всю оставшуюся часть мира как объект для раскопок и находок. Мы уже имеем большую часть того, что вы ищете, именно здесь, на Североамериканском континенте, и тебе это хорошо известно!

Затем наступила тишина, и Энн поймала себя на том, что с надеждой ждет ответа человека по имени Гай, и когда он прозвучал, то это было именно то, чего она ожидала: взвешенный, хорошо продуманный и абсолютно интеллектуальный ответ. Ей даже захотелось воскликнуть: «Браво!»

— Шовинизм, старик? Решил помахать флагом перед моим носом, тогда как мы пытаемся обсуждать факты? Ты меня удивляешь. Запирая свое сознание, ты уже не сможешь открыть для себя что-либо новое — тебе это известно, не так ли? Во имя Времени скажи, ну почему я разговариваю на эти узкопрофессиональные темы с таким ленивым гением, как ты? Иди лучше и напиши поэму или что-нибудь еще, а? Сочини сонет, посвященный пенсильванским датчанам или самому себе. Ты мне уже надоел, понимаешь?

В ответ раздался тихий и скрипучий смешок человека по имени Питер, и в его тоне послышались раздражение и брюзгливость, при этом явно чувствовалась зависть и осознание превосходства человека по имени Гай. Это и что-то еще.

— Может быть, я тебе, конечно, и надоел, зато Кэтти не надоела, так ведь? Скажи правду, приятель. Ты терпишь меня только потому, что я вознагражден судьбой иметь такую сестру — наверняка самую красивую девушку на тысячи квадратных километров?

— И за это тоже, ты, чокнутый. Кстати, где она? Интересно, сколько времени нужно красивой женщине, чтобы выглядеть еще лучше, чем ее одарила природа? Я просто умираю от голода.

— Сам спроси у нее, когда она спустится. Ты же знаешь, что каждый раз, когда она встречается с тобой, она любит надевать что-нибудь новенькое. Ох уж это обаяние Вормсби — роковое для всех девушек, включая и мою сестру Кэтти!

— Питер, но ты на самом деле должен поговорить…

В этот момент разговора Энн, осознавая, что подслушивает, почувствовала себя очень неудобно. Почти с сожалением она отошла назад от арочного входа в зал, а в ушах ее еще продолжал звучать глубокий, мужественный голос Гая Вормсби.

— Здравствуйте! — Раздавшийся сзади незнакомый голос даже напугал ее. — Вы, вероятно, леди из Бостона, о которой нам говорили.

Конечно же это была долгожданная Кэтти, сестра Питера.

Перед Энн было ослепительное создание, словно по воздуху, легко спускавшееся с нижней ступеньки лестницы и протягивавшее тонкую, изящную руку. Энн даже немного смутилась. Первое впечатление было таким, как если бы она увидела роскошный сверкающий изумруд на черном бархатистом фоне — нечто уникальное и единственное в своем роде, от которого исходило сияние. Сияние, свидетельствующее о его безусловной принадлежности особам, наделенным королевскими правами и привилегиями. Однако на самом деле все конечно же было не так. Перед ней просто стояла высокая и очень красивая женщина в угольно-черном брючном костюме джерси. Ее черные, как вороново крыло блестящие волосы были собраны в пучок над овальным лицом с выразительным красным ртом, высокими скулами и великолепным цветом кожи — такие лица время от времени украшают обложки журналов типа «Вог». Вся внешность женщины свидетельствовала об изысканности манер, культуре и искушенности — тех качествах, которые можно купить за большие деньги. Коснувшись протянутой руки, казалось выточенной из слоновой кости или изо льда, своими неуверенными пальцами, Энн почувствовала себя замарашкой с кухни, встретившейся с королевой. Золушкой или злобной мачехой Белоснежки. И дело было не в Кэтти — в ней не было ничего напускного, заученного или надменно-снисходительного. Просто каждым своим жестом, небрежным движением головы, каждым оттенком голоса она излучала красоту и величие. Одним словом, она была рождена, чтобы жить в замке.

— …Да, я — Энн Фэннер.

— А я — Кэтрин Каулз, для вас — просто Кэтти. Вы должны познакомиться с моими мужчинами. Два негодника, каких свет не видывал. Мой брат может вам сразу не понравиться, но ведь, как говорится, и Рим не сразу строился, не так ли? Так вы из Бостона? Забавно, но вы совершенно не похожи на жительницу этого города — у женщин, выросших на бобах и рыбе, не может быть такой красивой фигуры и цвета лица. Кстати, мое имя — Кэтти — пишется с «К».

Женщина разговаривала с Энн так оживленно и доброжелательно, словно они были скорее старыми приятельницами или коллегами, чем новыми знакомыми, так что у Энн не было времени решать, хотела она или нет встречаться с «моими мужчинами». Сердечность Кэтти и обещание чего-то нового, безусловно, сделали свое дело и разогнали дурные чувства, столь внезапно возникшие у Энн по отношению к Крэгхолд-Хаус. И в самом деле, может ли быть плохим место, которое такие люди, как эта Кэтти Каулз, ее брат и Гай Вормсби, видимо, без колебаний выбрали для отдыха? День быстрее, чем ночь, совершил чудо.

— Эй вы, оба! Смотрите скорей, кого Кэтти обнаружила на пороге! Ну что скажете?

Кэтти буквально втащила покрасневшую и дрожащую от смущения Энни в огромный светлый зал. Кэтти, которая все больше напоминала ей Кэтрин Хепберн[4] в старом фильме, снова оказалась напротив нее. Гай Вормсби и Питер Каулз (хотя она пока не могла сказать, кто из них есть кто), как солдаты, вскочили со своих кресел с высокими спинками, стоявшими тыльной стороной к входу, в ответ на столь восторженное представление Кэтти. Оба они улыбались, но каждый по-своему (позже Энн сможет лучше понимать их улыбки), и в глазах каждого была видна собственная реакция на слова Кэтти.

— О, замолкните мои уста поэта… — легкомысленным и дерзким тоном заговорил Питер Каулз, с ног до головы оглядывая Энн, словно снимая мерку для платья. — Кэтти, ты победила. Вот шествует она, прекрасная, как ночь, и Питер Каулз свой восторг не в силах превозмочь.

— Здравствуйте, — глядя Энн в лицо с дружеской улыбкой, произнес второй мужчина, который был повыше ростом. — Я — Гай Вормсби. Этот плагиатор, что стоит слева от меня, не так уж безнадежен. Он плакал, когда умер Дилан Томас[5]. Хорошо добрались?

Энн Фэннер кивнула, пробормотав какие-то избитые вежливые фразы и продолжая рассматривать стоявших перед ней мужчин. Все это время Кэтрин Каулз, широко улыбаясь, с сияющими глазами вертелась позади них, демонстрируя все достоинства своей великолепной холеной внешности. Однако теперь все внимание Энн было обращено на мужчин. Она стояла на пороге и, словно судья конкурса студентов колледжа по черному юмору, в духе которого оба они обменивались репликами, подобными тем, что она слышала, пыталась понять, как эти два совершенно противоположных человека могли стать друзьями. То, что они не похожи друг на друга, она успела понять.

Хотя между братом и сестрой Каулз тоже не замечалось совершенно никакого внешнего сходства, у Питера Каулза была та же естественная и непринужденная царственность манер и воспитание, которые можно приобрести, только имея деньги. Правда, одет он был как очень избалованный молодой человек. Дорогой синий блейзер с гербом на левом кармане был измят и изжеван так, словно никогда не бывал в чистке, а на правой штанине серых брюк у колена виднелась дырка, прожженная сигаретой. Но при всем при этом было совершенно очевидно, что и пиджак, и брюки стоили не меньше сотни долларов каждый. На безымянном пальце левой руки блестело кольцо с печаткой, на котором были знаки, присущие скорее фамильной драгоценности, чем кольцу в память о братстве или о выпуске из колледжа. Широкий голубой шейный платок украшала сверкающая бриллиантовая булавка. Лицо молодого человека, одетого сколь богато, столь и небрежно, также было примечательным. Он был очень — даже слишком — белокожим, с длинными непослушными соломенными волосами и длинными вьющимися бачками, свисавшими у ушей в новомодном, но уже прижившемся стиле хиппи. Его голубые глаза были какими-то водянистыми, а очень тонкий, ястребиный нос нависал над пухлым неярким ртом и глубоко раздвоенным подбородком. Во внешности Питера не было ничего от сестры Кэтти. Ямка на подбородке, большой рот и светлые глаза делали его похожим на мрачного амурчика, который использует свой лук и стрелы не для того, чтобы люди влюблялись друг в друга, а для того, чтобы причинить им боль.

Энн Фэннер инстинктивно невзлюбила его.

Гай Вормсби был совсем другим. Глубокий баритон не обманул ее ожиданий. В любом случае она не могла представить себе его с другим голосом: и голос, и сам мужчина были единым целым.

Он был высоким и худощавым, что делало его еще более привлекательным. Это была скорее не худоба, а стройность, подчеркивающая его красоту. Нет, у него были довольно широкие плечи, а камуфляжная охотничья куртка с кожаными заплатами на локтях и габардиновые бриджи для верховой езды, в которые он был одет, были одеждой вполне приличествующей настоящему мужчине. Лицо Гая почти загипнотизировало Энн. В нем было довольно много общего с Картретом: решительное выражение аристократически тонкого и серьезного лица, но взгляд его карих глаз, несмотря на немного зловещее выражение, заставлявшее предположить, что он мог говорить одно, а думать совершенно другое, все же был теплым. И волнующим.

Темные волосы, слева разделенные пробором, были не такими длинными, как у Питера Каулза, но чистыми и ухоженными, и если Гая Вормсби можно было сравнить с аккуратной, пропорциональной фехтовальной шпагой, то более крупный, мускулистый Питер Каулз был скорее похож на двуручную саблю.

Граф Монте-Кристо со шпагой — легкий, ловкий, стремительный. И амурчик с неуклюжей саблей — тяжелый, грубый, неповоротливый.

Оба эти образа внезапно возникли в сознании взволнованной Энн. Да, ее новые знакомые были именно такими, они полностью отвечали этим образам.

— Мисс Фэннер, вы любите овсянку? А кофе — очень черный и очень крепкий? — спросил ее Гай Вормсби спокойным, мягким голосом.

Эти слова отвлекли Энн от ее размышлений и грез, возвращая к действительности, и она очень быстро кивнула — даже слишком быстро с точки зрения этикета.

— А что, это обычное меню завтрака в Крэгхолде? — улыбнувшись, спросила она.

— Нет, сегодняшнее. — Гай Вормсби тоже улыбнулся. — Кажется, вчерашний яичный кризис продолжается. Город довольно далеко отсюда, так что придется ждать, пока куры не захотят сотрудничать. Может быть, хоть завтра удастся отведать немного яичницы с беконом.

— Именно так, Энн, — подтвердила Кэтти Каулз в свойственной ей энергичной манере. — Странная вещь: ни одна курица на милю отсюда не пожелала заниматься своим делом и не снесла ни единого яйца. Представляете? Картрет утверждает, что их напугал какой-то шум или что-то еще. Черт побери, а я не слышала в доме ни звука…

Тут Питера словно прорвало, и он просто взревел:

— Ни звука… — как бы не так! Это призрак полковника бродил по замку, посмотрел на кур, и вот результат: они не смогли снести ни одного яйца. А чего вы ждали от городишка, где все еще верят в ведьм и гоблинов?

Гай Вормсби не обратил внимания на замечание Питера и, кивнув его сестре, взял Энн за локоть. От этого прикосновения дрожь пробежала по всему ее телу. Конечно, это было глупо, но упоминание о Картрете и призраке полковника загадочным образом снова отбросило ее назад, к страхам и ужасам прошлого вечера, хотя ее новые друзья обсуждали эту тему с такой легкостью и непринужденностью, словно речь шла о какой-то ерунде и бессмыслице или старых датских сказках о ведьмах. Но еще глупее было то, что затем сказала она сама:

— На самом деле никаких призраков просто не существует. Я даже удивляюсь вам. Разумеется…

— Разумеется, — раздался позади Энн недобрый смех Питера, тогда как Гай, мягко, но уверенно направляя ее, вел через холл мимо регистрационной стойки, за которой по-прежнему никого не было, к другой готической арке, ведущей в столовую, — среди нас — неверующая. Леди, если вы хотите прижиться в этом месте и стать его частью, вам придется поверить в существование ведьм, призраков, гоблинов и всего такого прочего, иначе, если этот красавец, что рядом с вами, узнает об этом, он тут же сбежит от вас, так как вы не интересуетесь тем, чем он живет и дышит. Скажи ей, Гай, как ты просто сходишь с ума, когда начинаешь заниматься древними развалинами, захоронениями и прочими подобными вещами.

Кэтрин громко, заливисто рассмеялась — как видно, братец Питер и сейчас, и всегда умел ее рассмешить.

Не оглядываясь, Гай Вормсби ответил на эту неджентльменскую тираду своего друга и коллеги. Он спокойно произнес:

— Не обращайте на него внимания, мисс Фэннер. За всю жизнь ему не пришлось работать ни дня, да он и не пытался этого делать. Как вы думаете, еще долго ждать? И что там с завтраком? Я просто умираю от голода! Питер, как вы поняли, обыкновенный болтун и обманщик. Он изучает астрологию и всякие оккультные науки и ни за что на свете не раскроет зонт в помещении и не положит шляпу на кровать. Вы меня понимаете? Он помешан на этом гораздо больше любого из нас, так что, ради бога, не обращайте на него внимания: он хоть и громко кричит и протестует, но совершенно не опасен.

— Ничего подобного, — надувшись от обиды, громко возразил сзади Питер, шедший рядом с сестрой. — Я уверен во всем, что говорю.

— Совершенно верно, — улыбаясь, подтвердила Кэтти Каулз.

Гай Вормсби усмехнулся, и если бы не предвкушение завтрака, то, кто его знает, вполне мог разразиться скандал. Однако, несмотря ни на что, Энн все это страшно нравилось. Она была заинтригована и очарована всеми тремя своими новыми знакомыми. Было так хорошо снова находиться в компании людей, принадлежащих к одному с тобой времени и миру! Ей показалось, что брату и сестре Каулзам было лет по двадцать с небольшим, а вот Гаю Вормсби, похоже, года тридцать три — тридцать четыре.

Они уже были у входа в столовую. Им уже был виден длинный стол, покрытый белоснежной скатертью, с разложенными на нем серебряными столовыми приборами, и датские буфеты, гармонично вписывающиеся в интерьер.

Картину дополняли разнообразные домашние и приятные вещи.

— Кстати, — тихо произнес Гай.

— Я вас слушаю, — сказала Энн.

— Могу я называть вас Энн?

— Конечно, пожалуйста. Я не против, Гай. Кстати, на конце пишется «н».

В теплом взгляде его глаз, находившихся совсем рядом, промелькнуло удовольствие. Незаметно для брата и сестры, он крепче сжал локоть Энн, наклонив к ней свое тонкое красивое лицо.

— Я постараюсь делать все так, как вам нравится, Энн Фэннер. Энн с «н» на конце.

— Уверена, что вам это удастся, Гай Вормсби.

— В таком случае, — неожиданно громко произнес он, — я буду вашим гидом и вашим защитником от всяких древних ужасов. Думаю, вы настолько будете доверять мне, что согласитесь пойти вместе со мной в Ведьмины пещеры. Нет, пока ничего не говорите и даже не думайте об этом. Прежде всего — завтракать. Согласны?

— Согласна, — ответила Энн совершенно независимо от самой себя, несмотря на неожиданное чувство страха и тревоги, возникшее в ее душе после этих случайных и конечно же несерьезных слов Гая. В то же время вовсе не так уж плохо, если этот высокий, красивый и решительный мужчина будет принимать за нее все решения. Правда, она, может быть, слишком быстро дала согласие, немного нарушив таким образом конспирацию, на которую он намекал. Теперь между ними словно бы существовал общий секрет. Несмотря на свою неиспорченность и одиночество, Энн Фэннер не задала себе простого вопроса и даже не задумалась о малейшей вероятности того, что между Кэтрин Каулз и Гаем Вормсби могли существовать близкие отношения.

Как будто все шло так, как было надо.

Он был так благороден и так хорош собой! Не похоже, чтобы кто-то из них был уже женат, замужем или помолвлен. И вдруг — это был словно удар грома, возгласившего Истину и возвратившего ее к реальности, — женщина, шедшая сзади и ставшая ей настоящей подругой с первого момента их знакомства, пропела очень высоким голосом, в котором слышались страшно уязвленное самолюбие и ревность:

— Мне это нравится! А меня ты ни разу не пригласил с собой в эти дурацкие старые пещеры. Замечательно! Кэтти, детка, ты, кажется, ошиблась. Будь осторожна с этими красотками из Бостона — им палец в рот не клади!

Это должно было показаться смешным, так как прозвучало с претензией на юмор.

Питер Каулз громко загоготал.

Гай Вормсби из приличия усмехнулся, оглянувшись на Кэтрин Каулз с доброжелательной и немного сконфуженной улыбкой. И осознанием угрозы?

Энн Фэннер в ответ тихо пробормотала какие-то слова шутливого протеста.

Но она была женщиной, и ее невозможно было обмануть. Любая настоящая женщина, рожденная таковой милостию Божьей, всегда чувствует это, если только она не мечтательная идиотка.

При всех своих хороших манерах и осознании собственного превосходства, Кэтрин Каулз здесь, в стенах Крэгхолд-Хаус, и сейчас во весь голос заявила свои права — конечно, немногословно, но достаточно ясно — на свои чувства к Гаю Вормсби, археологу: «Руки прочь! Он — мой!»

Возможно, мужчины этого не поняли, зато Энн Фэннер отлично поняла.

Уже когда Гай Вормсби подвел ее к столу в этой симпатичной столовой, какое-то новое ощущение холода поселилось в ее душе и разуме. Как будто призраков, лунной комнаты и кур, не несущих яиц, было недостаточно! Кэтрин Каулз теперь страшно ревновала к ней.

Да… в Крэгхолд-Хаус всегда что-то случалось… Все, что только можно себе представить или о чем можно просто подумать. Вплоть до предметов, скачущих по ночам.

Однако думать об этом больше не было времени, потому что уже загремели посудой, передавая тарелки. Питер Каулз о чем-то рассказывал, Гай Вормсби кивал ему и что-то тихо говорил в ответ, а Кэтрин Каулз взяла на себя роль внимательной и любезной хозяйки. Все это очень напоминало комедийные фильмы, в которых обычно играл кто-нибудь вроде Кэри Грант или Ирэн Данн, разыгрывавшие остроумные сценки, только на этот раз за столом как будто была Кэтрин Хепберн.

Кэтрин Каулз вполне смогла бы играть ее роли в кинофильмах: «Да, дорогой! Конечно, дорогой!»

Хотя, все это вовсе не было смешно. Совсем не смешно. Из-за оживших вновь мыслей о призраках и внезапном решении покинуть Крэгхолд-Хаус как можно скорее Энн Фэннер вдруг стало холодно. Очень холодно. Зима убивала Лето. Ее пробирала дрожь. Господи, ну что за мрачные мысли за завтраком!

С сознанием долга она решительно погрузила ложку в чашку с овсянкой и старалась держаться так, чтобы лицо не выдало ее мыслей и чувств. Ей было нелегко продолжать болтать и есть вместе со своими новыми знакомыми так, словно ничего не произошло. Просто ужасно.

Да и овсянка была горячей.

Горячее, чем она ощущала.

А ее собственная температура приближалась к нулю.

Глава 4

НА КРАЮ

На крутых берегах озера Крэгхолд, расположенного всего в пятистах метрах от замка, Энн Фэннер открылся новый мир — мир тишины. Если пройти по извилистой грунтовой дороге за низкую каменную стену, то за высокими старыми кипарисами с искривленными голыми ветвями (ведь уже стоял октябрь) сразу же за юго-восточной частью владений замка начиналась и манила новая прекрасная земля. Новая и вместе с тем очень древняя, никем не тронутая за многие столетия. Здесь бесчисленные группы исполинских вязов и дубов, казалось, затмевали небо, пряча в своих кронах робкие лучи солнца; сама земля — затвердевшая и, по-видимому, даже окаменевшая — лежала в полной, как в соборе, тишине и блеске, словно бы подчеркивая ничтожность человечества. А вдали, в дымке наступающего дня, едва виднелись скалистые вершины Шанокинских гор, лежавших словно спящее чудовище на пасмурном свинцово-сером горизонте.

Здесь, вдали от готических арок и окоп замка, было недолго поверить в существование нечистой силы, таинственных ведьм и всякой подобной ерунды, которой привлекают в такие места туристов. Если бы Энн Фэннер когда-нибудь раньше видела это место, то сказала бы, что это — земля Всадника без головы с пещерами и нишами, скалистыми выступами, высокими и низкими холмами, и все это великолепие, словно молчаливые голые деревянные часовые, охраняли деревья. Само озеро — очень красивое, наполненное спокойной и неподвижной серо-зеленой водой, — оказалось таким, каким оно могло присниться или о котором рассказывалось в одной книге о дальних неизведанных краях Шотландии или Ирландии, а может быть, и Германии, где резвятся тролли и встречается полтергейст. Да, озеро Крэгхолд предстало именно таким, каким его описывали в рекламных проспектах, — нет, даже лучше. Оно казалось каким-то призрачным, нереальным и вместе с тем абсолютно живым, видимым глазу. Озеро было метров тридцать в ширину и девяносто в длину и словно бы образовывало зеленоватый налет из темной, тусклой жидкости между берегами. Северный и восточный берега были изрезанными и скалистыми. Грудами камней и неровными стволами срубленных деревьев были усыпаны южный и западный берега. В общем, это было совершенно необычное озеро — то ли от природы, то ли человек приложил к этому руку, — этого Энн Фэннер не могла понять. То, что оно находилось так близко к Крэгхолд-Хаус, делало все смутные и необъяснимые страхи прошедшей ночи, как никогда, реальными. Совершенно ясно, что если призраки умеют ходить, то самое подходящее для них пристанище должно было бы находиться где-то здесь, недалеко от озера Крэгхолд.

К тому же и завтрак вполне удался.

Приятная еда в хорошей компании. Брат и сестра Каулзы пребывали в прекрасном расположении духа, наполняя столовую короткими несерьезными разговорами, к примеру о новых книгах и фильмах, которые они видели за последние несколько месяцев, а Гай Вормсби заставил Энн почувствовать себя как дома, и это было до такой степени реальным ощущением, что она с трудом осознавала, кто на самом деле приготовил еду. Когда они вышли в столовую, еда уже ждала их, дымясь в супницах и металлических горшках. Кофе был великолепным, хотя обычно Энн предпочитала чай. Да, еда была прекрасной (и ела она с аппетитом), так что, когда Гай Вормсби предложил немного прогуляться по окрестностям, она сказала, что сделает это с огромным удовольствием. Кэтрин Каулз, постаравшись поглубже запрятать свою ревность, любезно предложила Энн свой вельветовый кардиган, чтобы той не подниматься в свою комнату. Заботясь об укреплении дружбы, начавшейся столь удачно, Энн с благодарностью согласилась, так что уже через минуту, подкрепившись плотным завтраком, все четверо постояльцев Крэгхолд-Хаус радостно и беспечно шагали по вымощенной камнем дорожке к продуваемой ветром грунтовой дороге, исчезающей за высокой стеной старых кривых кипарисов. И снова Энн невольно подумала о том, как странно то, что они все четверо выбрали для отдыха одну и ту же гостиницу. Сознательный это был выбор или нет, но одной из его причин было время года. Пройдет еще одна рабочая неделя, и практически наступит ноябрь, не так ли? А значит, мертвый сезон.

Случайно или намеренно, но Энн оказалась рядом с Гаем Вормсби, одетым в шерстяное пальто полувоенного покроя, наброшенное на стройную фигуру. Впереди них бодрым спортивным шагом шли Каулзы, прокладывая путь с почти детским энтузиазмом. Кардиган Кэтти сидел на Энн как влитой, так как они были одного размера, сама же Кэтти была одета в довольно длинную куртку с капюшоном из черного и белого материала, в которой она выглядела еще более сногсшибательно, чем когда-либо. На Питере Каулзе было темно-коричневое пальто.

Энн отметила про себя, что даже с дюжины метров заметны были небрежность и высокомерие Питера Каулза, несмотря на внешнее проявление мальчишеской энергии. Так же заметны, как и холодность, аккуратность и замечательная грациозность движений высокой фигуры его сестры. Она, безусловно, была победительницей.

— Расскажите мне о них, — тихо сказала Энн, когда Гай Вормсби, крепко взяв ее руку в свою, повел по извилистой грунтовой дороге, всю ширину которой заполонили голые хрупкие ветки маленьких деревьев, погибших, похоже, много лет назад. Гай с любопытством взглянул на нее, и она дополнила свою просьбу: — Я имею в виду Питера и Кэтти.

— А-а-а… — Слегка улыбнувшись, он встряхнул головой. — Сейчас пройду здесь — погодите минуту. В таких местах, как это, слово они имеет, как вы сможете убедиться, совершенно другое значение. Каулзы? Да и сказать-то особенно нечего. Блестящие, очень привлекательные брат и сестра — вот и все.

— Позвольте вам не поверить. Ну давайте же, Гай. Я хочу знать.

Он пожал плечами, отводя рукой от лица тонкую сухую ветку. От его прикосновения ветка сломалась, и он двинулся дальше, увлекая Энн за собой. В какой-то момент она натолкнулась на него и тут же отпрянула назад, чувствуя, как от этого контакта внутри ее словно бы сработал невероятный электрический импульс. Гай Вормсби, казалось, этого не заметил.

— Ну что вам рассказать, чтобы коротко и приятно… Умственный коэффициент Питера — что-то около 1,95, что позволяет отнести его к разряду одаренных людей. Он с отличием окончил старый добрый Ратджерс — выпуск 1963 года. С того времени он написал три книги небольших, очень выразительных эзотерических стихов, и все они были о связи современного человека с дьяволом. Продавались они очень неважно, хотя критика объявила его будущим титаном мысли. Он располагает довольно значительными и надежными капиталовложениями, что позволяет ему уделять внимание своим увлечениям, точнее, увлечению. Питер — закоренелый холостяк и безнадежно увлечен оккультизмом. Вот все, что вам нужно о нем знать. Иногда он бывает слишком циничным и язвительным, хотя на самом деле добр. Но будьте с ним осторожны — у него острый язык. Он слишком ожесточен для своего юного возраста.

— А Кэтти, что вы можете сказать о ней?

— Только то, что вы сами видите. Великолепна в своем роде, только с маркой Рэдклифа. Она красива, избалована, предана Питеру и оставила карьеру модели — участвовала в нескольких показах в конце шестидесятых, — но потом нашла свою нишу: теперь она работает в штате дорогой газеты, которая платит ей невероятные гонорары за обзоры о моде; кроме того, она и сама немного занимается моделированием.

— Правда? Это так здорово…

Они пробирались сквозь гущу сухих веток и длинные ряды срубленных деревьев, когда наконец открылась панорама озера Крэгхолд, поразившая взор Энн, ее душу и сердце.

— На самом деле, — сказал Гай Вормсби совершенно серьезным топом, — они — мои старые друзья. Я уже учился в Ратджерсе, когда Питер только поступил туда, а когда я заканчивал учебу, он… — Тут Гай Вормсби прервался и посмотрел на нее с нескрываемой насмешкой. — Что случилось, Энн? Это всего лишь озеро. Оно здесь находится сотни лет.

— Да, да… конечно… думаю, что все было именно так… но, господи, оно такое таинственное и угрожающее и в то же время такое красивое.

Глаза Гая сверкали в бледно-желтых лучах солнца.

— Думаю, да, и это — одна из самых главных причин, по которой я впервые приехал в Крэгмур. Я хотел бы опуститься на дно этого озера в специальной экипировке и провести раскопки под каждой половицей самого Крэгхолд-Хаус, а потом… — Тут он снова прервался и, улыбнувшись, сказал с раскаянием в голосе: — Ну вот, теперь я рассказываю вам о жизни и деятельности Гая Вормсби, археолога-любителя.

— Да, и я этому очень рада, — ответила Энн, по-прежнему глядя на невероятно спокойные воды озера, внушавшего какой-то суеверный страх. Даже в свете дня оно было словно отдельной страницей вне Времени — в нем чувствовалось что-то жуткое и доисторическое, уходящее назад, в прошлое, к динозаврам. — Пожалуйста, продолжайте! Расскажите что-нибудь еще — мне очень хочется знать. Честное слово, Гай!

Вдруг он развернул Энн лицом к себе, взял обе ее руки в свои и горящим взглядом пристально посмотрел в ее глаза.

— А вы, — немного жестко произнес он, — кто вы такая, мисс Бостон? Какие у вас секреты?

— Нет, — прошептала она, не отводя взгляда. — Не сейчас. Сейчас я ничего не могу рассказать вам о себе. Дайте мне время.

— Конечно. — Он отпустил ее руки. — В нашем распоряжении все время мира, а кроме этого, есть еще Ведьмины пещеры, Лес гоблинов и старое кладбище на другом берегу озера — все вместе! Мне предстоит исследовать целый мир. Можно достичь настоящей славы, если открыть здесь что-нибудь…

Но тут он внезапно сменил тему разговора — Энн поняла, что сделал он это сознательно, — и стал загадывать веселые и в то же время довольно сложные загадки тем же отеческим топом, который так раздражал Питера Каулза. Правда, в разговоре с ней его тон и набор слов были гораздо более обыденными и менее напыщенными — для Энн и это не прошло незамеченным. Собой она тоже осталась довольна: так, она достаточно точно определила возраст Питера Каулза и Гая Вормсби, и как же оказалась права насчет красавицы Кэтрин, позировавшей для обложки журнала! Ничто другое не может так поразить сознание женщины.

И еще… о Гае и Кэтрин…

Громкий крик Питера Каулза отвлек Энн от внезапно нахлынувших на нее мечтаний. Теперь она увидела его: Питер стоял на краю берега всего в нескольких сантиметрах от кромки мрачной зеленой воды, бросая мелкие обломки и камешки по плоской поверхности озера. У него это хорошо получалось. Один из серебристых кусочков трижды коснулся поверхности воды, ловко подпрыгнув в последний раз, прежде чем исчезнуть где-то поблизости от противоположного берега. Кэтрин громко хлопала в ладоши и кричала: «Оле!» и «Браво!» — аплодируя мастерству и ловкости своего брата. Гай Вормсби тоже присоединился к ней, воскликнув: «Покажи, что дает человеку учеба в колледже! Давай, Тигр!»

Наверное, это была веселая сцена — столько радости, шуток, возни, демонстрация товарищества взрослых людей… Но Энн Фэннер показалось, что в ней было что-то не так, она даже не могла бы сказать, что именно, — что-то отрепетированное, повторяющее то, что уже случалось когда-то давно. Может быть, виной тому было это несчастное мрачное озеро — задумчивое и как будто мертвое. В любом случае ей опять стало холодно, и она плотнее закуталась в кардиган. Бледное солнце судорожно перемещалось по свинцовому небу, придавая жалкий блеск месту и времени действия. Пейзаж был, как всегда, безжизненным.

— Бросьте камешек, Энн! — крикнула ей Кэтти. — Покажите этим несчастным мужчинам, как это делается!

— Но… по-моему, у них все прекрасно получается…

Гай Вормсби, присоединившись к веселью, тоже бросал камешки, и у него это получалось точно так же хорошо, как у Питера: бросок в бросок! Вот камешек Гая понесся по гладкой поверхности озера, как торпеда, и, подпрыгнув четыре раза, скрылся под водой. Гай ликовал, а Питер скорчил гримасу. Соперничество между ними казалось бесконечной игрой. Вечное соревнование. Непрерывная дуэль.

Оба они снова словно превратились в мальчишек, соревнующихся за руку миледи. Энн отошла назад и облокотилась о скалу, чтобы лучше видеть состязание. Кэтрин тоже попыталась было соревноваться, но ее осторожные броски не могли соперничать с бросками мужчин.

Энн Фэннер не могла слышать звуков движения этих каменных ракет, исчезавших в воде. Казалось, они подпрыгивали в абсолютной тишине, чудесным образом отсчитывая расстояние, и беззвучно плюхались в воду, сопровождаемые взглядами. Все это тоже добавляло картине нереальности. Вокруг стояла мертвая тишина, не нарушаемая ни голосами птиц, ни какими-то другими подобными звуками живой природы, и эта тишина сохранялась для того, чтобы быть нарушенной веселыми криками мужчин и Кэтрин. Эта тишина была как непроницаемая стена, за которой все еще стояло Время. Энн чувствовала себя статуей, одним из этих деревьев, обреченных вечно стоять на берегу озера Крэгхолд. Это был еще один нелегкий момент, добавившийся к череде подобных, которые она пережила здесь. Было трудно дать какое-то определение ее чувствам: может быть, крэгхолдская хандра?

Это название заставило ее невольно улыбнуться.

А потом, еще до того, как эта улыбка превратилась в широкую застенчивую ухмылку и, возможно, глупое хихиканье, что-то произошло.

Что-то, чему опять не было объяснения.

Только явственный холодный, беспредельный ужас.

Гай Вормсби вдруг отвлекся от развлечения, чтобы помахать ей своей длинной рукой; Энн тоже помахала ему в ответ. Затем она увидела, как приветливое выражение его лица резко сменилось выражением сомнения; вся его фигура резко и как-то судорожно дернулась, словно у марионетки, которую потянули за ниточки, и он бросился к ней, карабкаясь по скалистому берегу и что-то громко крича. Это выглядело довольно странно, почти жутко, потому что потом Питер Каулз, находившийся дальше на берегу, внезапно замер и тоже побежал, а за ним и Кэтрин, только она закрыла руками свое красивое лицо и резко вздрогнула. За доли секунды, в которые, словно вспышки, пронеслись все эти впечатления, Энн вдруг поняла причину и смысл громоподобных криков Гая Вормсби:

«ЭНН! ПОЗАДИ ТЕБЯ — ДЕРЕВО!»

Испуганная и потрясенная, она отскочила от своей ниши в скале и обернулась, пытаясь увидеть, и в мгновение полного ужаса увидела. Прямо позади нее наверху начал падать гигантский кипарис. Она отшатнулась; сердце, казалось, стучало в самом горле, а в ушах стоял ноющий, скрипучий неистовый стоп падающего дерева. Энн не могла как следует повернуться, чтобы посмотреть на него. Словно в трансе, она продолжала неподвижно стоять на месте, чувствуя только, как страшный пласт воздуха рассекает атмосферу где-то совсем рядом с ней. Послышался звук страшного удара и треск предмета, с грохотом упавшего на скалу, страшным грохотом отозвавшийся в нише, где она стояла, а затем со свистом рухнувшего на твердую землю, образовав безумное месиво сломанных веток и сучьев, разрывающегося ствола и разлетающихся в стороны щепок. Энн еще не успела выйти из своего полуобморочного состояния, как сильные руки схватили ее и оттащили в сторону, а другие, спешившие к ней фигуры встали вокруг нее, что-то восклицая, быстро говоря и приводя ее, смутно осознающую все это, в смущение, страх и даже гнев.

Дрожа, как осиновый лист на сильном ветру, она открывала глаза, с трудом пытаясь вернуться к реальности; в ее сознании все плыло и воспринималось в каком-то полубессознательном изумлении. Словно во сне, она видела немое свидетельство своей близкой встречи со Смертью. Оно лежало на берегу, погрузив острую макушку в мрачные воды озера Крэгхолд, всей своей громадой напоминавшее отвратительное, еще полуживое чудовище. Это был огромный старый кипарис, упавший в более мягкую у кромки воды почву, где в месте удара образовался буквально целый лес из разлетевшихся щепок, веток и сучьев. Еще Энн видела лица людей, собравшихся вокруг нее: Гая Вормсби, Питера и Кэтрин Каулз. Каждое из этих лиц выражало смешанные чувства: лицо Питера — главным образом скептицизм; Кэтрин покусывала свои красивые губы, а ее темные глаза были немного влажными; а лицо Гая выражало одновременно беспокойство и гнев. Обхватив Энн одной рукой за талию, он помогал ей подняться, покачивая головой, когда взгляд его падал на рухнувшее дерево, и спрашивая Энн о ее самочувствии. В это время Питер Каулз подошел к дереву, оценивая его длину, а затем повернулся в сторону того места, откуда оно упало: небольшому возвышению прямо над нишей в скале.

— Как вам это нравится? — громко спросил он, не обращаясь к кому-либо лично. — Держу пари, что это дерево стояло здесь сотни лет, и вот именно сегодня решило лечь и отдохнуть.

— Питер, — громко сказал Гай совсем не дружественным тоном, — заткнись, понял? Никаких афоризмов, никаких цитат, никаких веселых замечаний, договорились? Ты что, не видишь, она в шоке?

— Конечно. Извини… — Забыв о дереве, Питер вернулся обратно и попытался улыбнуться Энн Фэннер: — Вы еще слишком молоды для того, чтобы покидать этот мир смертных так рано. Честное слово, божья коровка.

Энн Фэннер слабо кивнула в ответ, а Гай Вормсби громко рыкнул на него.

И вдруг Кэтрин Каулз обхватила ее холодными дрожащими руками, взволнованно сжимая в объятиях; ее царственные манеры мигом унес ветер близкой трагедии. Глаза ее беспокойно вглядывались в лицо Энн, а красиво очерченные губы дрожали.

— О, детка, — простонала Кэтрин драматическим сопрано. — Тебя ведь могло убить!

Да.

И даже очень.

За полированной регистрационной стойкой по-прежнему никого не было видно. Когда здорово напуганная группа постояльцев гостиницы вернулась с опасной прогулки на озеро, Кэтрин Каулз проводила Энн в ее комнату. В такой трудный момент нет ничего лучше компании другой женщины, особенно такой симпатичной. Еще бы чашечку горячего чая или кофе и немного собраться с духом — это все, что сейчас было надо Энн Фэннер. По крайней мере, по мнению Гая Вормсби. Когда дамы поднялись наверх, он вместе с Питером направился в холл в поисках мистера Картрета. В Гае Вормсби все еще кипела холодная ярость, тогда как Питер Каулз, похоже, не очень удивлялся. Гостиница казалась совершенно пустынной, несмотря на приятную атмосферу, царившую в зале, и приглушенное потрескивание поленьев в камине и равномерное гудение пламени в его огромном кирпичном очаге. В нише недалеко от входной двери стояли высокие деревянные напольные часы. Если прислушаться, то было слышно их торжественное тиканье, отсчитывающее секунды, минуты и часы. Было уже около одиннадцати, и Гай Вормсби проявлял явное нетерпение.

— Остынь, Гай, — громко и язвительно сказал Питер. — Когда Дракула вернется, ты сможешь спросить у него, хотя я не понимаю, как ты можешь возлагать на него вину за упавшее дерево в этом месте, находящемся во мраке невежества и предрассудков. Ты знаешь, что он отвечает только за гостиницу, а не за озеро Крэгхолд и его окрестности. Что ты собираешься делать? Возбудить против него судебное дело?

— Питер, это дерево не упало.

— Неужели? Ты хочешь сказать, что мы видели мираж? Или это была атака в форме массового гипноза? А не хочешь вытащить еще несколько щепочек и заноз с одежды мисс Фэннер?

— Ну, довольно! Я только пытаюсь тебе сказать, что дерево было подпилено. У самого основания. Подпилено так, что должно было упасть при первом же хорошем порыве ветра.

Питер в замешательстве уставился на своего друга. Какое-то время он, похоже, не знал, что думать и что сказать. Это был тот редкий случай, когда бойкий и словоохотливый молодой поэт потерял дар речи, но затем он фыркнул, и широкая недоверчивая ухмылка исказила лицо сердитого амурчика.

— Продолжай, старик. Итак, дерево было подпилено. Леса в здешних окрестностях полны психов вроде тех, что помешались на ведьмах, живущих в долине через Лес гоблинов. Что это значит? А то, что кто-то из них начал рубить дерево и оставил его, — вот! Что ты пытаешься доказать?

Тут Питер наконец обратил внимание на выражение лица Гая — лица религиозного фанатика. Никогда раньше он не видел своего старшего друга таким строгим и решительным; глаза его были как два холодных алмазных осколка: жесткие, суровые, сверкающие.

— Это дерево должно было убить кого-то.

— Кого? Давай посчитаемся: эники-беники, ели вареники… — Каулз снова фыркнул. — Послушай, по-моему, тебе просто нравится эта девчонка. Я не могу осуждать тебя за это. Я бы и сам за ней приударил, да женщины меня не интересуют с того самого дня, когда я узнал, что они живут дольше мужчин, и того момента, когда узнал почему. Но у тебя могут быть настоящие неприятности, Гай. Если ты снова разобьешь сердце Кэтти, я не отвечаю за последствия. Но послушай все-таки, что за абсурд с этим деревом? За что кто-то хочет убить здесь кого-то? И кого хотели убить, скажи, ради бога! Никто не предполагал, что Энн Фэннер встанет именно под этим деревом, когда оно будет падать.

— Не знаю, но намерен узнать.

— Конечно. И ты хочешь спросить это у Картрета?

— Может быть. По крайней мере, постараюсь быть начеку. Послушай, я знаю, что это прозвучит глупо, но в газетах писали о моем приезде сюда для проведения раскопок. У меня уже есть известность, правда, как археолога-любителя, но кто знает? Может быть, здешние люди не хотят, чтобы я устраивал здесь беспорядок, изучал их культы и секреты. Хотел бы я знать…

Но прежде чем Питер Каулз услышал, что хотел бы узнать Гай Вормсби, тот подошел к регистрационной стойке и резко нажал ладонью серебристый звонок, громко прозвучавший в тишине холла. Питер Каулз нахмурился и подошел к нему, тут же в углублении холла приоткрылась маленькая дверь, и из нее вышла цветущая молодая женщина со светлыми золотистыми волосами, собранными на макушке. Это было самое яркое в ее наружности, в остальном же это было довольно бестолковое создание, одетое в скромное симпатичное платье из желтой набивной ткани, строго скрывавшее все ее женские достоинства. На груди ее висело единственное украшение: копия знака ведьмы размером с десятицентовую монету — точно такой же, как Энн Фэннер видела в зале над камином.

Кожа молодой женщины была молочно-белой, а губы яркими, как вишни; казалось, это голубоглазое существо просто пышет здоровьем. Однако ее нельзя было назвать красивой в истинном смысле этого слова. Возможно, к ней это придет с годами, когда она станет умудренной жизненным опытом. Теперь же она сияла лучезарной улыбкой, безмолвно глядя на Гая Вормсби и Питера Каулза.

— Здравствуйте, Хильда, — подчеркнуто вежливо сказал Гай Вормсби. — Не могли бы вы сказать, где мистер Картрет? Нам бы хотелось поговорить с ним.

Хильда машинально теребила свой амулет со знаком ведьмы, продолжая улыбаться приятной счастливой, немного глуповатой улыбкой.

— Он в городе, Крэгмуре. Вернется вечером. Поздно.

— Во сколько?

— В семь. Может быть, в восемь. Чего-нибудь желаете, джентльмены?

Питер Каулз фыркнул и взглянул на потолок:

— Ты только прислушайся к датскому обращению! — Он громко расхохотался, а затем, облокотившись на стойку, подмигнул Хильде: — Может быть, здесь ты всего лишь регистратор, но лично я считаю тебя одним из сокровищ этой жизни…

— Сокровищ? — неуверенно повторила Хильда; глаза ее загорелись любопытством, но улыбка по-прежнему не сходила с лица. Она была похожа на куклу в витрине магазина.

— Кончай, — неожиданно устало произнес Гай Вормсби. — Спасибо, Хильда. Мы поговорим с мистером Картретом позже. Пойдем, Питер, поищем чего-нибудь выпить.

— Но почему, скажи, ради бога! Мы только начали так прекрасно общаться с Хильдой — правда, Хильда?

— Да, мистер Каулз, — хихикнула Хильда. — Вы так красиво говорите. И так смешно. Вы должны писать романы, мистер Каулз. Не только стихи. Вы прекрасно умеете обращаться со словами. Могу это подтвердить.

— Да, конечно, — грубо ответил Питер Каулз. — Вы это можете подтвердить. — С этими словами и неожиданным проблеском отчаяния в улыбке он отошел от стойки, галантно помахав на прощание Хильде, которая снова хихикнула, и пошел следом за Гаем Вормсби в зал. Как любой писатель, Питер Каулз прекрасно осознавал истинную глубину и масштабы своего таланта. Он никогда не напишет роман, поэтому доброжелательное замечание Хильды резануло, словно кинжал.

— Гай, — торжественно произнес он, вернувшись в свое привычное состояние, — ты, конечно, знаешь, чем можно задеть парня.

— Может быть, да, а может быть, и нет, — ответил Гай, и в его темно-карих глазах сверкнул странный огонек. — Правда, кое-кто другой из присутствующих здесь гораздо лучше умеет это делать. И делает.

Питер Каулз прищурился.

На этой загадочной ноте оба неторопливой походкой вошли в зал.

В очаге весело потрескивали поленья, объятые пламенем.

Крэгхолд-Хаус был прекрасным местом для любого.

Даже если он не хотел здесь жить.

Глава 5

УРОК

— Кэтти расскажи мне о себе и о Гае. Пожалуйста. Я хочу знать. Не хочу больше говорить об этом ужасном дереве. Я вообще хотела бы забыть о том, что произошло.

— Ах, Энн. Обо мне и Гае… разве это так интересно по сравнению с тем, что произошло? Я думала, что была очень умной, яркой и способной, изящной и элегантной. Какими же глупыми можем быть мы, женщины!

— Мне очень жаль. Все это так, абсолютно так, и ты мне очень правишься — очень! Я вовсе не хочу доставлять тебе новые неприятности.

— Ты просто глупенькая, мисс Бостон, — тебе это известно? Правила грязной игры требуют: никогда не говори с другой женщиной о мужчине, на которого сама имеешь виды.

— Я приехала сюда отдохнуть. У меня сейчас сложный период. Мужчина мне не нужен, уверяю тебя…

— Детка! И ты тоже? Даже ты. И как зовут этого мерзавца?

— Джордж. Джордж Туэмбл, да он и не был до такой степени мерзавцем, как хотел бы, — ой! Ты — настоящая ведьма, Кэтрин Каулз. Я не собиралась ни с кем говорить о Джордже — никогда! Мне стыдно за себя!

Обе женщины рассмеялись, оказавшись связанными неожиданной и очень близкой душевной связью, установившейся между ними здесь, в этой комнате, где они были одни, в этой гостинице глубокой осенью, когда они поделились друг с другом своими секретами. Казалось, трагедия, которая могла произойти на озере, привела их в чувство и заставила подумать, что жизнь может быть слишком короткой, а значит, ни к чему опускаться до мелких женских хитростей и уловок! По взаимному соглашению, скрепленному чашкой дымящегося чая, который оставил за дверью номера, как всегда, невидимый Вентворт, о чем он сообщил тихим стуком, а затем исчез так же беззвучно, как и появился, Энн Фэннер и Кэтрин Каулз пришли к общей точке зрения. Они были знакомы всего несколько часов, но в воздухе уже носился дух взаимного уважения и любви, который Кэтти Каулз кратко сформулировала: «Дружба одной сногсшибательной женщины с другой». Кто станет спорить с таким комплиментом? Конечно же не девушка из Бостона, не привыкшая к изощренности и умудренности жизненным опытом такой красивой и редкой женщины, как Кэтрин Каулз.

Энн лежала на кровати; голову ее подпирала подушка. Кардиган Кэтти лежал на кресле. В окна лился дневной свет, и в комнате было уютно, как никогда, — ну просто домашняя атмосфера, в которой хотелось разговаривать и разговаривать… Забрав поднос с чаем из коридора, Кэтрин заперла дверь. Она села на кровать в ногах Энн, прислонившись изящным телом к медным поручням кровати. В свободной спортивной комбинированной куртке, угольно-черный цвет которой прекрасно сочетался с блестящими, черными как смоль волосами, белоснежными зубами и великолепным овалом лица, она действительно была сногсшибательна другого слова не подберешь.

Гай Вормсби был либо совсем глуп, либо слеп, а может быть, и то и другое вместе. С длинной сигаретой с фильтром в изящной элегантной руке, Кэтрин словно бы сошла с обложки журнала «Вог» — всех обложек журнала «Вог».

В свете дня Энн было трудно представить себе, что прошлой ночью в этой самой комнате ее посетила серебряная фантазия, а вслед за ней — истекающий кровью красноглазый призрак полковника в окне и этот мерцающий, яркий блуждающий свет в кромешной тьме ночи. Может быть, она сходила с ума, а может быть… но воспоминания об ужасном падающем дереве и страшном шуме, с которым оно падало, снова заполнили ее душу. Она постаралась отбросить их, пытаясь сосредоточиться на том, что говорила Кэтрин Каулз: о себе и Гае Вормсби и многих других вещах. Да, как глупа может быть влюбленная женщина!

— …когда я увидела его впервые, то сразу же влюбилась в него. А кто бы удержался? Однажды вечером Питер привез его к нам домой из Нью-Йорка — встретил его на Бродвее. Тогда мы жили на Лонг-Айленде. О, к тому времени я уже много лет подряд слышала нескончаемые рассказы о Гае от его верного и преданного пса Питера, но на самом деле никогда не верила в возможность существования такого великолепного мужчины до тех пор, пока сама не увидела его. С тех пор я стала Бедная Несчастная Кэтти. Эх, что за сумасшедший мир, детка! Несмотря на все, чего я достигла, я так и не смогла оторвать это чудовище от его археологии. И это повторяется вот уже несколько сезонов: мы втроем болтаемся по городам и весям; Питер пописывает стихи, Гай все стремится добраться до исторических находок — однажды мы повели целых три недели в долине Смерти в поисках ключицы динозавра или чего-то в этом роде, — а я все пребываю в ожидании получить хоть крупицу внимания Вормсби. Да, конечно, мы целуемся, но мне нужно гораздо больше. Я — очень опасная женщина, как ты заметила. Или не заметила?

Энн невольно покраснела:

— Ты говоришь…

— Я говорю, киска моя, что, несмотря на всю мою большую любовь к нему — я ведь даже умоляла его об этом однажды, — мистер Гай Вормсби отказался испортить мою непорочную репутацию. Ну разве это не пощечина?

— О, Кэтти, наверное, для тебя это ужасно.

— Да, я тоже так думаю. Я многое могу дать ему, этому дураку. Но послушай, может быть, у тебя то же самое с этим Джорджем Туэмблом? Ну, сознавайся! Все останется между нами, девочками.

От этой женщины совершенно ничего нельзя было скрыть, и Энн это уже поняла. С легкой бравадой и, чему сама она очень удивилась, совершенно без стеснения и раскаяния, она подробно рассказала «сагу» о себе и Джордже. Когда Энн закончила, Кэтрин Каулз стряхнула пепел сигареты в пепельницу, которая стояла у нее на коленях, и с осуждением вздохнула:

— Ох уж эти мужчины! Животные — все до одного. На что мы тратим свое время? Но лично я предпочла бы пылкость Джорджа безразличию Гая, хотя, должна признать, обстоятельства не вполне одинаковые.

Энн тоже вздохнула и предложила:

— Давай сменим тему, а? Что ты думаешь об этой гостинице?

Кэтрин Каулз прищурилась. «Странно», — подумала Энн.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего особенного. Я знаю, для чего вы сюда приехали, Гай говорил мне — что-то об изучении легенд о ведьмах или о чем-то в этом роде. А что ты думаешь о Картрете? Или об этом Вентворте — лично я его ни разу не видела. А о призраке?

Шикарная брюнетка, откинув голову назад, рассмеялась. Не злобно. Ее плечи в черном джерси и вся стройная фигура затряслись от смеха.

— Ох, Энн… — снова вздохнула она, продолжая смеяться. — Ты что, не понимаешь всех этих «фокусов-покусов»? Это же уловки для туристов. В конце концов, ты же из Бостона, а это большой город.

— Я все еще не понимаю…

— Энн, Энн… — Кэтрин придвинулась к ней, похлопав по колену рукой, в которой не было сигареты. — Все это — для создания атмосферы. Уловки для туристов. Ты что, не понимаешь? Ты не видела Вентворта? Никто из нас тоже не видел. И Картрет, который одет, разговаривает и выглядит как третьесортный Дракула из шоу бродячих артистов. А эта Хильда с кукольным личиком? Наверное, ты ее еще не видела. Она — датчанка, как здесь заведено, и все время носит на шее знак ведьмы, точно такой же, как тот, что висит над камином. Это — город гоблинов, детка, вот они и играют на всю катушку. Помнишь рекламные брошюры? «Приезжайте в Крэгмур…» Дорогая, они бы все здесь пропали, если бы не играли в эти игры на продажу. Черт побери, но именно это и привлекло сюда Великого Вормсби, жаждущего исторических находок. Они хорошо знают свое дело, эти провинциалы! Вот я смеюсь, а, может быть, они на самом деле сообразительнее нас. Ведь цены в таких гостиницах астрономические — даже для такого места, как это.

Энн Фэннер внимательно смотрела на Кэтрин.

— Я допускаю, что все, что ты сказала, — правда, но…

— Но что?

— Предположим, я скажу тебе, что видела ночью призрака — крэгхолдского призрака, полковника, и расскажу о том, что произошло в этой самой комнате прошлой ночью…

— Предположим, что ты расскажешь это мне, — с готовностью согласилась Кэтрин. — Обещаю, что не стану смеяться — буду только слушать, правда, хочу напомнить тебе одно старое изречение — ты сама его говорила: «Никаких призраков не существует». Ты говорила это сегодня утром, и я слышала это своими собственными ушами.

— Ну и хорошо, я это помню, — решительно сказала Энн, — но прежде выслушай меня. Послушай, что я хочу сказать.

— Я слушаю, Энн.

— Ну вот, слушай. Я приехала сюда вчера вечером, около десяти часов. Все вы уже, наверное, спали в своих комнатах, и только Картрет был за регистрационной стойкой. После того как я расписалась в книге…

Вначале Кэтрин Каулз слушала, скептически приподняв брови, но вскоре увлеклась рассказом, как ребенок, захваченный первой в жизни историей о привидениях. При всей своей молодости и наивности Энн Фэннер была прекрасной рассказчицей. Она сама снова была во власти собственной убежденности и эмоций, что делало ее рассказ особенно оживленным — настолько, что Кэтрин Каулз выслушала его, не перебивая, от начала и до конца.

Закончив свою историю, Энн глубоко вздохнула.

Неожиданно наступившая тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать, взвесить, почувствовать. Через какое-то время она увидела, а не услышала, что Кэтрин сидит, скрестив ноги, и трясет своими великолепными волосами, собранными на макушке.

— Ну, — произнесла Энн, — скажи что-нибудь.

— Bay… — пробормотала Кэтрин Каулз тихим, каким-то далеким голосом.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Дай немного подумать. Я знаю, что ты не взбалмошная и не легкомысленная девчонка. Ты кажешься рассудительной и хладнокровной, как баптистский священник.

— Но что ты об этом думаешь? Обо всем об этом — твое первое впечатление? Скажи мне откровенно, Кэтти.

— Пока не могу. Еще слишком рано. Все это слишком странно и опрокидывает все мои представления и теории относительно этого места. Помнишь, о чем я тебе только что говорила? Бедняжка, после всего, что случилось прошлой ночью, да еще этот случай с деревом сегодня утром…

— Послушай, — прервала ее Энн, — ты думаешь, между этими событиями существует какая-то связь?

— Не говори так, — почти умоляющим и неожиданным для Энн, менее неприступным топом произнесла Кэтрин. — В любом случае пока я ничего не могу сказать. Я уже говорила, что именно сейчас я не знаю, что и думать. Детка, дай Кэтти время подумать.

— Думай, сколько тебе захочется, — с отчаянием вздохнула Энн. — Я никуда не собираюсь отсюда.

И хоть момент был безрадостным в этой по-домашнему уютной комнате в Крэгхолд-Хаус, но эти слова были правдой.

Абсолютной правдой. Если что-то и могло поколебать решимость Энн, то легенда, связанная с надписью на циферблате больших напольных часов, стоявших в зале, в специальной нише, могла бы напугать ее гораздо больше. Если подойти к часам поближе, то можно прочитать надпись, сделанную мелкими золотыми буквами, расположенными полукругом в верхней части циферблата. Она должна там быть и была, потому что все видели и читали ее.

Это было древнее немецкое правило, столь дорогое сердцам герров и фрау на прежней родине, откуда прибыли сюда датчане, осевшие в долине за Лесом гоблинов. Они действительно верили в это — всем своим разумом, сердцем и душой.

Это было похоже скорее на детский стишок, хотя немного страшноватый для того, чтобы успокоить кого-то, по крайней мере детей. Это были слова предупреждения.

Они были просты и понятны:

В доме, где страх поселился уже,

Ставьте кровати голова к голове.

Старомодный, замысловатый и странный стишок, отголосок древнего предрассудка.

Это, безусловно, не пословица и не заповедь, провозглашающая вечные истины — такие, как люби ближнего своего или относись с добром к животным.

И все же написано было именно так: на циферблате часов, стоявших внизу в холле Крэгхолд-Хаус, чтобы каждый, кому надо, увидел и прочитал.

И поверил или не поверил — кто как захочет. Предрассудки и суеверия, как и религия, — личный выбор каждого. Спросите любого священника.

«Ведьма, ворожея. Ворожба, колдовство», — читал вслух Питер Каулз вялым, монотонным голосом. Усмехнувшись, он раскрыл толстый словарь нормативного языка на странице, обозначенной в указателе: «Американское разговорное слово. Заговор, наговор, злые чары. Глагол ворожить — заниматься колдовством, черной магией. Точка с запятой. Околдовывать, заколдовывать. Существительное ворожея — ведьма, колдунья».

— Послушай, Гай, здесь очень пространная и интересная для тебя интерпретация — четкая, ясная и простая. И ты все время ездишь в забытые богом пустыни, чтобы исследовать такие элементарные вещи, как это? Лучше бы сходил за этим на шабаш ведьм в Центральном парке! Или в пентхаус одного из небоскребов на Мэдисон-авеню.

Гай Вормсби, сидевший в кресле своего двадцать четвертого номера, печально улыбнулся. Комната Питера Каулза под номером девятнадцать располагалась дальше по коридору; Кэтрин Каулз жила в двадцатом номере как раз напротив него, а семнадцатый номер Энн Фэннер находился в самом начале коридора, как раз над первой лестничной площадкой. Все номера располагались в западном крыле дома, а восточное было закрыто из-за небольшого количества постояльцев.

Несколько бокалов бренди из богатого бара в зале — Питеру Каулзу этого было недостаточно. Он напросился проводить Гая в его номер. Они больше не возвращались к инциденту на озере, потому что Питер уже переключился на тему ведьм и прочих суеверий, и Гай покорно его слушал. Он понимал, что Питеру сейчас необходимо выговориться после невинного намека Хильды.

Брошенный мимоходом, он тем не менее больно задел за живое.

Гай Вормсби тоже прекрасно понимал, что серьезной книги Питер Каулз никогда не напишет. Любая литературная форма, превышающая двустишие, четверостишие или сонет, требовала от него огромных жизненных сил и концентрации. Сутью творческого почерка Питера была краткость.

Номер Гая Вормсби был точной копией комнаты Энн и всех остальных в этом доме, разве что в нем было больше мужских принадлежностей. Например, бюро, сделанное из какого-то прочного дерева. В углу комнаты стоял массивный письменный стол, весивший несколько тонн, не меньше. По обеим сторонам створчатого окна до самого пола спускались тяжелые, толстые темно-бордовые шторы. В ясную погоду отсюда открывался великолепный вид на серовато-коричневые Шанокинские горы, расположенные вдали. Но сегодня небо было свинцовым, и такая погода, похоже, собиралась продержаться большую часть недели. Не повезло!

На театральное чтение словаря и раздраженные замечания Гай среагировал мягко:

— Ты меня удивляешь, Питер.

— Я тебя удивляю?

— Да, ты. Я приехал сюда на поиски реальных вещей, ощутимых, материальных вещей: скалы, места, реликвии — того, что смогу увезти с собой. А в чем твое страстное увлечение? Ты — любитель оккультизма, собиратель сведений о колдовстве, человек, принимающий на веру все эти мистификации и мифы. Я думал, что ты будешь только рад сюда приехать. Разве ты не хочешь увидеть Ведьмины пещеры?

— Это нечестно, и ты это понимаешь. Ты прекрасно знаешь, что исторические находки интересуют меня так же, как и тебя.

— Тогда о чем мы спорим?

— А разве мы спорим?

Самодовольно улыбаясь, Питер уже забыл о словаре, который он швырнул на письменный стол. Гай Вормсби пересек комнату и, подойдя к Питеру, снова внимательно посмотрел на него. Несмотря на то что, как ему казалось, он хорошо знал Питера Каулза, иногда его было трудно понять.

— Питер.

Питер ответил лишь невинным взором пытливых глаз, оставаясь при этом сердитым, но вежливым амурчиком.

— Давай поговорим откровенно, а?

— Поговорить откровенно? Что происходит, Гай? Разве между нами когда-нибудь было что-то, кроме правды? Не припомню ни одного случая, когда бы нас разделила ложь и неискренность.

Стиснув зубы, Гай пытался сдержаться. Если он что-то и презирал в Питере Каулзе, так это когда тот изображал из себя жертву. Избалованный богатый сопляк.

— Прекрати, Питер. Не веди себя так, будто я что-то украл у тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю. Ты сердишься на меня. В чем дело? Если я что-то не то сказал…

— Нет, ты ничего не сказал, — неожиданно злобно произнес Питер. — Действительно, ничего. Просто я думаю, что ты слишком уж заботишься об этой божьей коровке из Бостона.

— Да, забочусь.

— Заботишься. Я надеялся, что ты проявишь большую заботу о чувствах Кэтти. В конце концов, уже давно мы дружим, и ты, конечно, знаешь о ее чувствах к тебе. А что делаешь ты? Сегодня утром появляется это длинноногое создание, и не проходит и десяти минут, как ты начинаешь вокруг нее вертеться. Ты хочешь, чтобы я плясал от счастья оттого, что ты выставляешь дурой мою сестру? У меня тоже есть чувства, знаешь ли.

Гай Вормсби не мог поверить своим ушам, так же как и узнать прежнего Питера в новом, стоящем теперь у своего кресла и размахивающем руками, как коробейник, — ну просто воплощение оскорбленного брата. Это было бы очень смешно, если бы не выглядело так жалко. Однако очень скоро изумление Гая Вормсби перешло в холодный и совершенно явный гнев, и не успел Питер прекратить свои разглагольствования, как Гай взмахом руки прервал его:

— Ты уже достаточно сказал, парень. Остановись. Я больше не желаю сидеть и слушать это. Понимаешь…

— Ну конечно! — прорычал Питер. — Ты больше не желаешь это слушать! К тому же теперь ты собираешься играть роль детектива. Ты хочешь раскрыть заговор убийц. Ну просто настоящий Шерлок Холмс! И все потому, что упало какое-то дурацкое старое дерево. Будь я проклят, но иногда ты бываешь просто уморительным — ей-богу, Гай!

И тут Гай Вормсби засмеялся, и его безудержное веселье буквально наполнило всю комнату. Для Гая такая реакция была настолько необычной, что Питер Каулз, совершенно ошарашенный и сбитый с толку, не знал, как вести себя дальше. Но обычно веселье бывает заразительным, и этот раз не стал исключением. Помимо собственной воли, несмотря на свои обиды, Питер тоже громко рассмеялся каким-то высоким пронзительным смехом, что вызвало у Гая новый взрыв веселья.

Наконец смех стал затихать, и, когда это произошло, оба они замолчали, глядя друг на друга из противоположных концов комнаты глазами, полными слез. Питер, словно пьяный, плюхнулся на кровать с пологом на четырех столбиках — точно такую же, как у Энн, только для мужчины.

— Ну, ты чуть не уморил меня, парень, — качая головой и продолжая посмеиваться, сказал Гай. — Я думал, ты знаешь меня лучше.

— Я — тебя, да? — переводя дыхание, спросил Питер. — Что ты имеешь в виду?

— Только одно: твою болтовню насчет Кэтти и Энн Фэннер. Оскорбленный брат! Да тебе хоть сейчас прямо на сцену. Теперь я знаю, что тебя действительно беспокоит.

— Скажи мне, Учитель, — с широкой ухмылкой произнес Питер. — Что?

— Ты очень испугался, — неожиданно серьезно ответил Гай Вормсби, — что я заброшу все ради Энн Фэннер: пещеры, наши поиски в датском поселении — все вещи, которые так дороги твоему гадкому сердцу. Но не волнуйся, а то я чуть было не вызвал тебя на дуэль.

— На шпагах или пистолетах?

— Ну, что-то в этом роде, хотя для таких, как ты, сойдет и самопал. Наплюй ты на Кэтти и на божью коровку из Бостона, как ты ее называешь.

Питер Каулз перестал улыбаться. Его лицо стало необычайно торжественным и серьезным. Он вытянул вперед руки, словно хотел дотронуться до Гая Вормсби, по не мог — кровать стояла слишком далеко, однако затем он самодовольно ухмыльнулся, и момент был упущен. Гай Вормсби с удивлением наблюдал все это, снова не понимая своего ближайшего друга. На самом деле, если углубиться в факты, Питер Каулз был его очень близким, закадычным другом, старым приятелем, школьным товарищем — всем, чем хотите.

— Никаких женщин, Гай, — скорее торжественно, чем со смехом, произнес Питер. — Никогда больше женщины не должны встать между нами. Они того не стоят. Ни одна из них. Я не прав?

— Точно. Этого не будет, и заруби это себе на носу.

— Как я рад от тебя это слышать! А что же с божьей коровкой из Бостона? — Питер Каулз с удивительной настойчивостью снова вернулся к Энн Фэннер и намерениям Гая Вормсби по отношению к ней.

— У меня на ее счет есть кое-какие планы, но тебя это не должно волновать. В конце концов, хорошенькая пташка.

— Люблю, когда пташки попадают в ловушку, — фыркнул Питер.

— Наши мысли сходятся, — улыбнулся Гай Вормсби, — но помнишь, что я сказал тебе о дереве? По-моему, здесь все-таки что-то происходит и нам надо в этом разобраться. Я по-прежнему сомневаюсь, что это был несчастный случай.

— Тогда поговори сегодня вечером с Картретом, когда он вернется. А вообще, брось думать об этом, ладно? Мы же хотим получить то, ради чего приехали сюда, так ведь?

— Абсолютно верно.

— Вот это по-нашему! — Пит фыркнул от удовольствия; его водянистые голубые глаза просто сияли от счастья. — Вот теперь это старина Гай, а то ты меня и вправду напугал, понимаешь?

— Не волнуйся. Я всегда знаю, что делаю.

И это было так.

До сегодняшнего дня жизнь Гая Вормсби складывалась очень успешно. Он всегда знал, чего хочет, и стремился к поставленной цели, никогда не позволяя кому-то или чему-то встать между ним и тем, чего он действительно желал.

Питер Каулз не должен был знать всего, что знал он, поэтому оставалось кое-что известное только ему одному, и это было в интересах дела и, что еще важнее, в интересах самого Гая Вормсби.

Это был самый главный закон его существования: выживает тот, кто лучше всех умеет приспосабливаться. Он усвоил этот урок чуть ли не с самой колыбели, когда инстинктивно почувствовал, как заставить мать взять его на руки: для этого надо как следует кричать — достаточно громко и достаточно долго. С этого времени стремление покорять женщин стало его второй натурой, и еще ни одна из них не одержала в этой игре верх.

Даже Кэтрин Каулз во всеоружии всех ее прелестей это не удалось.

И этой Энн Фэннер — какой бы очаровательной и женственной она ни была — тоже не удастся.

— Питер, — зевая, сказал Гай, — может быть, выпьем еще по капельке и пойдем узнаем насчет обеда, а?

— Да, сэр, — с насмешливой услужливостью быстро ответил Питер в ответ на это предложение.

На письменном столе стояла большая бутылка шотландского виски, пара стаканов и ведерко со льдом. Питер был просто счастлив: снова все было как в старые добрые времена.

Они с Гаем против всех.

Против всех ведьм и колдовства и женщин во всех воплощениях. Он пребывал в таком восторге от того, как все теперь складывалось, особенно после неудачно начавшегося дня, что был готов запеть от радости.

И запел.

Комната огласилась очень неважным, но полным энтузиазма исполнением хора «Вперед, воины Христа…». Гай Вормсби, надежно укрывшись в удобном кресле, тихо посмеивался. У каждого короля должен быть придворный шут для потехи. Так и у него был Питер Каулз.

Бедный, смешной, предсказуемый Питер Каулз.

А Кэтрин Каулз была его королевой.

Хотя бы только по названию.

Ближе к вечеру все вокруг Крэгмура было словно окрашено бледными, едва поблескивающими сероватыми лучами тусклого солнца. Они тревожно скользили по небу, сплошь затянутому такими плотными облаками, что самого неба почти не было видно. Крэгхолд-Хаус, отчужденный и холодный, стоял во всей своей готической красоте и величии. Октябрьский воздух был колючим и неприятным. Голые кипарисы, дубы и вязы стояли словно часовые гигантского кладбища — деревянная армия монолитов, готовая сражаться с невидимым врагом.

Против всех призраков царства Тьмы.

И таинственной легенды.

Глава 6

ТЩЕТНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

— А вот и мистер Картрет, наконец.

— Добрый вечер, мистер Вормсби. Надеюсь, вам понравился обед. К сожалению, меню не столь разнообразно, как хотелось бы, но, в конце концов, никогда не имеешь всего, чего хочется.

— К примеру, свежих яиц к завтраку. Есть какие-нибудь новости о курином кризисе, Картрет? Или завтра снова будет овсянка?

— Мне очень жаль, но боюсь, что день-два еще придется подождать. Вы меня понимаете. Но не волнуйтесь, скоро яйца будут.

— Приятно слышать. Удачно съездили в город?

— Довольно удачно.

— Как вы туда добираетесь, Картрет? Летаете? Во всей округе я не заметил никакого другого транспорта, кроме местной службы такси и «кадиллака», на котором приехали мы с другом.

— Я… э-э-э… как-то ухитряюсь, мистер Вормсби, как-то добираюсь.

— Не сомневаюсь, даже если приходится идти пешком восемь километров. Вы — редкая птица, Картрет. Думаю, вы тоже об этом знаете.

— Это сказали вы, а не я, мистер Вормсби.

— Да, я сказал это, а разве не так?

— Да, это вы сказали.

Гай Вормсби был еще в холле, когда вошли Кэтрин Каулз и Энн Фэннер в сопровождении Питера. За ленчем время прошло довольно приятно. Энн, похоже, уже оправилась от происшествия с деревом, и Гай с удовольствием отметил, как Кэтти обращалась с ней. Питер Каулз тоже пребывал в прекрасном расположении духа и на этот раз разговаривал без свойственной ему неприятной резкости и даже любезно прочитал Энн свою остроумную пародию на «Возьми меня с собой на бейсбол», переделав ее на «Возьми меня с собой в Ведьмины пещеры». Да, Питер мог быть довольно интересным, когда не был мрачным. Даже Энн Фэннер держалась с ним более свободно и раскованно по сравнению с сегодняшним утром. Ленч был слишком коротким и незатейливым, чтобы вспоминать о нем: бутерброды а-ля фуршет, электрические кофейник и чайник — довольно нелепый набор для обеда четырех постояльцев, но все обстояло именно так. Гай Вормсби всячески подчеркивал свое намерение отправиться в Ведьмины пещеры; Энн изъявила желание пойти вместе с ним, что было ему приятно, но, как только он заметил за регистрационной стойкой высокую худощавую фигуру Картрета, глубоко погруженного в чтение книги в голубом переплете с названием «Существует ли ликантропия?»[6], Гаю показалось, что сейчас самое время припереть его к стенке. Кроме того, он хотел договориться насчет корзинки для пикника и упаковок с обедом, которые собирался взять с собой на тот случай, если они задержатся в экспедиции.

После короткого разговора с Питером, произошедшего перед обедом, Гай уже не собирался обсуждать с Картретом утреннее происшествие и говорить о своих подозрениях. Однако он удивился расторопности Хильды, услышав последующие слова Картрета. (Кэтрин Каулз и та еще не успела сообщить детали доверительной беседы с Энн кому-либо из «своих мужчин».)

— Хильда сказала, что вы хотели меня видеть, мистер Вормсби? Какие-то проблемы или что-то другое?

— Ничего срочного.

— Тогда… — Полуприкрыв глаза, Картрет улыбнулся, но вид у него был озадаченный.

И тут Гай почувствовал внезапное беспокойство, связанное с этим человеком — с его таинственной манерой держаться, общаться с его вежливостью «школы обаяния»[7] Старого Света.

Он раздраженно сказал, обращаясь к Картрету:

— Завтра я решил сходить в Ведьмины пещеры; мы отправимся туда вчетвером, мисс Фэннер тоже идет с нами. Приготовьте нам несколько упаковок обеда, ладно? А то неизвестно, когда вернемся обратно.

— Конечно неизвестно, — согласился Картрет, — в этом диком месте всякое может случиться.

— Вот этого я и опасаюсь, — вздохнул Гай, злясь на себя за несдержанность. — Мы отправимся сразу после завтрака — будет он с яйцами или без них. Кто-нибудь узнал, что же все-таки произошло с курами?

Картрет пожал плечами; лицо его ничего не выражало.

— Полагаю, нет, — сделал вывод Вормсби. — Кстати, мистер Картрет, думаю, следует сказать вам, что кипарисовые деревья начали падать несколько раньше, чем обычно для этого времени года.

Почувствовав, что выиграл у Картрета очко, Гай Вормсби повернулся и направился обратно в зал, чтобы присоединиться к друзьям.

Если бы он оглянулся, то его удивило бы новое выражение лица Картрета.

Зверская улыбка озарила каждую черточку лица управляющего, обнажив зубы — длинные, белые и очень ровные, делавшие его похожим на холеного хищного зверя.

Затем улыбка исчезла, и спокойный, вежливый Картрет вернулся к чтению своей книги, содержание которой было для него самой интересной темой на свете.

Ликантропия изучает оборотней, людей-волков и связанные с этим легенды, историю вопроса и факты. На свете была еще только одна тема, вызывавшая такую же страсть и энтузиазм Картрета: вампиризм.

Для него это было так же занимательно, как и изучение генеалогического древа.

— Ну, Энн, можно я им расскажу?

— Пожалуйста, не сейчас. Не сегодня. Я и так хожу как больная после всех событий. Может быть, завтра, когда пойдем на прогулку, ладно?

— Ну ладно. Это — твоя история, но ты все же дурочка, да. Я, конечно, пристрастна, но эти два пария, что потягивают сейчас в углу бренди и обмениваются пошлыми шуточками, — блестящие знатоки. Я уверена, что они сумели бы добраться до сути, если она, конечно, существует.

— Не сомневаюсь, что сумели бы, но мне не хотелось бы выглядеть эдакой неудачливой девицей, у которой то и дело какие-то проблемы. Пойми это, пожалуйста. Возможно, ты лучше знаешь мужчин, Кэтти, но, насколько мне известно, они предпочитают сильных и молчаливых. Моя проблема может подождать день-другой.

— Хорошо, коли так. Посмотри-ка на них: Питер — воплощенное остроумие и сарказм, а Гай — красота и деньги.

— Деньги?

— Да, деньги. Разве я тебе не говорила? Похоже что нет. Так вот, раз уж нам суждено стать соперницами, раскрою все карты. Гай — единственный наследник большого состояния: серебряный рудник, нефтяные скважины или что-то в этом роде. Сейчас он живет на ежемесячное содержание, выплачиваемое ему каким-то дядюшкой, которому уже больше девяноста лет; этот старик безнадежно болен и доживает последние дни. Так что у этого парня есть все.

— Это просто фантастика.

— Тем не менее это — правда. Не имея больших денег, ты не сможешь позволить себе такое хобби, как любительское занятие археологией, детка.

— Думаю, да.

— И верно думаешь. О господи!

Посмотрев сквозь бокал с бренди, который она вертела в точеных пальцах, Кэтрин театрально вздохнула, и глаза ее наполнились огромным чувством к Гаю Вормсби, горячо спорившему в это время с Питером о заслугах парси или о чем-то подобном. Питер снова вернулся к своей привычной манере поведения и сыпал насмешками и умными язвительными замечаниями. Большая комната, как и утром, звенела от их голосов.

Чувствуя себя виноватой, Энн не могла смотреть в глаза Кэтрин Каулз, потому что Гай Вормсби с каждым мгновением все больше и больше нравился ей. И за ленчем, и за обедом они сидели друг напротив друга и мельком обменивались взглядами, в которых был намек на что-то очень личное и что вносило страшный разброд в мысли Энн. Все получалось как-то слишком быстро: только что она рассталась с Джорджем Туэмблом и вот уже повстречалась с Гаем Вормсби, к тому же Кэтрин Каулз оказалась прекрасным во всех отношениях человеком.

Если к этому добавить все тайны и загадки Крэгхолд-Хаус, для нее это было слишком. Вот и теперь эта сцепа полного счастья: уютный потрескивающий камин, теплая уютная комната — никакой темной ночи. Кто в такой прекрасной обстановке станет верить в кошмары и ужасы? Даже ей с трудом это удавалось, несмотря на то что все произошло с ней в течение последних двадцати четырех часов. Даже любопытный символический знак ведьмы на панно, висевшем над уютным кирпичным очагом, в этот момент показался ей не более чем обычным предметом искусства. Именно в этот момент. А может быть, причиной этих мыслей было тепло от бренди, разливавшееся по ее рукам и желудку?

Трудно сказать.

Где-то в гостинице часы пробили десять. Удары были глухими, ритмичными, но явными, как колокольный звон. Новая ночь в новое время. Новом месте.

Энн Фэннер, погруженная в сиюминутное удовольствие, забыла о прошлом и размышляла о будущем. Ближайшем прошлом и ближайшем будущем.

Оба эти периода времени были настолько близко, что мгновенно могли снова ввергнуть девушку из Бостона в страну ужаса.

Страну, расположенную так удобно близко.

Страну, спрятанную во мраке ночи.

И Смерти.

В темноте, опустившейся на берега озера Крэгхолд, когда солнце уже давно ушло за горизонт и плотный покров ночи опустился на землю, наблюдатель или одинокий прохожий с трудом смог бы разглядеть собственную руку, поднесенную к лицу. Как ни странно, на небе светила луна, но как-то удивительно. Ее огромные размеры и яркий свет были особенно заметны, когда она проплывала мимо мчавшихся темных облаков. В такие моменты невероятный мерцающий лунный свет заливал все вокруг и казался почти божественным светом. Нет, скорее дьявольским, потому что эти вспышки казались необычными и неестественными здесь, в задумчивых окрестностях озера. Высокий сучковатый кипарис, упавший этим утром, словно поверженный великан, продолжал лежать на берегу неподалеку от Крэгхолд-Хаус, как никогда напоминая какое-то существо из других времен, из другой эпохи. Настоящий деревянный динозавр — немой и неподвижный, который никогда не поднимется снова, чтобы расти дальше или убивать.

В лесу было тихо; деревья стояли мрачной, неясно очерченной массой, словно скрывшаяся в засаде армия, готовая к броску при новом появлении луны. Ни в чаще леса, ни в его окрестностях не слышалось ни сверчка, ни ночной птицы, ни четвероногого существа, роющего в земле нору или ямку. Казалось, эта земля вымерла навсегда и сюда никогда снова не придет весна, чтобы изменить все вокруг; что не только здесь, но и во всем Крэгмуре больше никогда ничего не будет.

Ничего, кроме ужаса и кошмаров и чего-то неведомого, что уже давно наполнило всю эту землю, навлекло на нее проклятие и окутало легендами, сделав ее совершенно непонятной для пришельцев.

Неожиданно, словно огромное жерло из света, на небе снова появилась луна, буквально залившая землю яркими серовато-серебристыми лучами, и в этот ее краткий проход от одной стены облаков до другой что-то появилось на скалистом берегу озера Крэгхолд. Это длилось всего лишь мгновение, и луна снова скрылась, но, если бы кто-то смотрел сейчас на тот берег, он увидел бы жутковатую одинокую высокую фигуру человека в плаще, словно призрак шагающую среди скал. Фигура эта внушала страх и ужас, и было в ней что-то нечестивое, дьявольское. Силуэт этой фигуры в плаще на фоне серого берега казался чем-то из потустороннего мира.

Когда луна снова высвободилась из плена облаков и появилась, как и прежде осветив землю, призрачной фигуры уже не было.

Вокруг было пустынно и безжизненно.

Человек — или то, что это было, — исчез.

Если бы кто-нибудь из постояльцев Крэгхолд-Хаус наблюдал это мимолетное видение, он был бы убежден, что видел Картрета — именно Картрета, этого таинственного человека, во время одной из ночных прогулок в одиночестве. При определенных обстоятельствах для человека такого типа вполне нормально так экстравагантно проводить ночь. В конце концов, что такого в ночной прогулке по берегу озера Крэгхолд?

Однако жители Крэгхолда и его окрестностей, особенно датские фермеры из долины за Лесом гоблинов, покачали бы головами, абсолютно уверенные в том, что высокой худощавой фигурой мог быть только один человек. Одно явление. Одно привидение.

Полковник Хендрик ван Руис.

Крэгхолдский призрак.

Призрак стал бродить в стенах замка со дня таинственной насильственной смерти полковника, и ничто не смогло бы заставить местных жителей изменить свое мнение. Никто из тех, кто издавна жил в Крэгмуре, не читал Шекспира, чтобы искренне одобрить предупреждение Гамлета Горацию. Им не нужны были ни какие-то особенные книги, ни высшее образование, чтобы понять суть и здравый смысл, заключенные в этих умных словах.

Действительно, много есть такого и на земле, и на небесах, «что и не спилось нашим мудрецам».

Энн Фэннер отправилась к себе спать.

Приятное собрание в зале было прервано на ночь; примерно в одиннадцать часов каждый направился в свою комнату, переполненный чувством большой дружбы друг к другу, может быть немного романтическим, и предвкушением прогулки в Ведьмины пещеры, назначенной на завтрашнее утро. Гай Вормсби вошел в двадцать четвертый номер, Питер Каулз, слегка покачиваясь от выпитого бренди, — в девятнадцатый, а Кэтрин Каулз волшебным образом растворилась в проеме двери двадцатого номера. Однако, прежде чем войти к себе, Гай Вормсби, увидев Энн у ее двери, подошел к ней и вдруг обнял и крепко поцеловал, а затем отпустил ее, повернулся и пошел прочь по коридору. От внезапности произошедшего Энн задохнулась; она была напугана и изумлена одновременно. В полном потрясении она вошла к себе в семнадцатый номер, не забыв, однако, запереть дверь. Ощущая на губах горячий и незабываемый вкус поцелуя Гая Вормсби, прежде чем включить свет, Энн с радостью отметила, что в комнате не было ничего необычного: все вещи были такими, как и должны быть: их естественные темные силуэты выделялись в слабом свете, проникавшем сквозь большое окно, — никаких намеков на серебряное свечение и другие явления прошлой ночи.

Все существо Энн было охвачено одним только волнением от поцелуя Гая Вормсби. Предположениями о том, что это могло означать, и мыслями о том, что это значило для нее самой. И желанием понять, не было ли это веселым флиртом и еще одной стрелой в сердце ее новой подруги и наперсницы Кэтрин Каулз. Это было слишком, как и все остальное в Крэгхолде: слишком быстро, слишком рано и слишком невероятно, чтобы к нему привыкнуть за такое короткое время.

Готовясь ко сну, Энн рассеянно почистила зубы и выложила свой японский халат и пижаму, так как в номере было довольно холодно; и все же не могла прийти к разумному мнению или выводу о том, что произошло. Бостон не подготовил ее к стремительным атакам и действиям Гая Вормсби. Этот поцелуй вновь поднял в ней все страхи и тревоги. А очарование Гая только довершило дело.

Вздрогнув от мысли о том, что совершенно ничего не знает о правилах поведения в изысканном обществе, Энн Фэннер выключила свет; дрожа всем телом, она забралась в свою огромную кровать с четырьмя столбиками и до самого подбородка укрылась стеганым одеялом, а мысли ее — живые и неутомимые — пребывали на романтических высотах, опьяненные изысканной атмосферой.

Энн была слишком взволнована и возбуждена, чтобы думать о чем-то другом, кроме Гая Вормсби: о том, как он смотрел, как говорил, что сказал и что сделал. Ее чувства были слишком женскими, чтобы чего-то опасаться. Она даже и не вспоминала о легендах, проклятиях и ведьмах. Даже ужасный призрак не мог бы соперничать с этим страшно привлекательным человеком во плоти — ну просто настоящим очаровательным принцем!

В семнадцатом номере было тихо; Энн закрыла глаза и попыталась уснуть. За окном не было слышно даже шороха ветра, ни шепота, ни движения.

Только стук ее собственного сердца.

В девятнадцатом номере Питер Каулз был очень занят.

Он был по-прежнему одет и рылся в ящиках бюро, стоявшего у дверей комнаты. В его стремительных движениях чувствовалось какое-то отчаяние и безысходность, хотя он прилагал огромные усилия, чтобы оставаться спокойным. Выражение его лица амурчика было гораздо жестче обычного, и было трудно представить, что Питер Каулз недавно выпил слишком много бренди в зале внизу: ловкость и проворность его движений выдавали его притворство перед остальными, когда он несколько мгновений назад изображал из себя сильно подвыпившего.

На самом деле он был трезв, как судья. Судья своих ближних — мужчин и женщин. Наконец он нашел в ящике то, что искал: пальцы его обхватили что-то в третьем ящике бюро. Из горла Питера вырвалось удовлетворенное хмыканье, и он осторожно задвинул ящик. Когда он шел к кровати, в его правой руке был ясно виден этот предмет. Даже Энн Фэннер поняла бы, что это такое: автоматический пистолет 32-го калибра с рукояткой из слоновой кости. Слоновая кость сверкнула в тот момент, когда Питер ловко крутанул пистолет в руке, прежде чем осторожно положить его в боковой карман своего мятого синего блейзера.

Взгляд его совершенно изменился. Водянистые голубые глаза поэта больше не излучали чувство прекрасного, интеллектуальную мысль или свет творчества.

Теперь в них было больше от деревенского мужика. Грубого, неотесанного, жестокого, буйного мужика. Такого, что скорее затопчет ростки, чем станет нежно заботиться о них.

В блестящем мозгу Питера Каулза, словно в карусели самоистязания, кружились, плясали, кувыркались странные видения.

Побуждавшие его действовать.

И действовать сейчас.

В двадцатом номере тоже не могли уснуть.

Кэтрин Каулз, во всем блеске своей красоты в великолепном серебристом платье до пола, без устали мерила шагами свою комнату. Дым сигареты тянулся вслед за ее движениями — она была заядлым курильщиком. В ней боролись и сталкивались самые противоположные чувства. Она прекрасно держалась на публике, была остроумной, очаровательной и фантастически женственной, но теперь, оказавшись одна в своем номере, Кэтрин стала совершенно другой: она просто кипела от гнева. Она видела, как Гай Вормсби вовсю кокетничал, посылая водопады очарования на доверчивую голову Энн Фэннер, и это было больно. И самое смешное, что ей по-прежнему нравилась мисс Бостон, несмотря на страшную ревность и злость к Гаю. Что же делать? Как элегантно уладить эту ситуацию? Изящно, не теряя здравого смысла и логики? Кэтрин Каулз считала себя воспитанным, цивилизованным человеком. Справедливым человеком.

При всей своей хватке и умении быть неотразимой женщиной, она не признавала закона джунглей. Она не хотела навредить Энн Фэннер, но и себе она тоже не хотела причинить боль! Вот и дилемма.

Будь проклят, Гай Вормсби! Будь проклят, будь проклят, будь проклят!

Будь проклят за то, что поступил как скотина; будь проклят за страсть к археологии, а не к какому-то другому нужному делу; будь проклят за свои Ведьмины пещеры…

На этой фразе Кэтрин остановилась.

Вынув изо рта длинную сигарету с фильтром, она задумчиво нахмурила брови, от неожиданной сердитой сосредоточенности сложившиеся в форме буквы «V».

Теперь ей все было так ясно. Да. Почему бы нет?

Завтра.

Ведьмины пещеры.

Все четверо отправятся в лес. Одни. Далеко от любопытных глаз. А почему бы и нет? Ситуация — как по заказу! Никто ничего и не спросит о том, что могло произойти во время такой прогулки, которую запланировал для них на завтра Гай Вормсби.

Экспедиция Вормсби в прошлое.

Она может превратиться в поисковую экспедицию Кэтти.

Расслабленная от мыслей о возможности исполнения в будущем ее желаний и мечтаний, Кэтти загасила сигарету в стеклянной пепельнице, стоявшей на столе рядом с ней, сняла свое великолепное платье и аккуратно разложила его поверх глубокого кресла у окна. В канареечно-желтой шелковой пижаме она была хороша, как никогда. Она распустила пучок своих черных волос, и те роскошной блестящей волной заструились по плечам, словно продолжение ее самой. Тихо улыбнувшись собственным мыслям, Кэтрин Каулз, искушенное и совершенное создание, с кошачьей грацией и мурлыканьем протянула руку к шнурку ночника и медленно потянула его вниз. Комната погрузилась во мрак.

Луна все еще была скрыта мчавшимися по небу облаками. Однако женщине, лежавшей на спине, глядя в потолок, казалось, что блеск ее завтрашнего плана освещает темноту. Как и Энн Фэннер, Кэтрин Каулз была слишком взволнована и возбуждена, чтобы сразу уснуть.

Не то что мужчины их жизни.

Дальше по коридору, в двадцать четвертом номере, Гай Вормсби стоял у окна, придерживая рукой отодвинутую штору и глядя на землю внизу. Его поза и поведение выражали настороженность и внимание, словно он ждал чего-то. Или кого-то. Высокая фигура Гая казалась строгой и подтянутой. Он тоже еще не раздевался, так как только что вошел в номер. Энн Фэннер, наверное, еще вспоминает о своих ощущениях от прикосновения к телу его грубой спортивной куртки и этот неожиданный поцелуй. Наверняка вспоминает… Однако Гай Вормсби и не думал об этой юной впечатлительной леди из Бостона и мимолетных романтических поцелуях. Он весь был поглощен созерцанием панорамы, открывавшейся внизу, за окном, словно стоял на часах или шпионил за кем-то, боясь пропустить что-то. Войдя в номер, он не стал включать свет, а сразу же подошел к окну. Неожиданно он заволновался, и его шумный, глубокий вздох нарушил тишину, царившую в темной комнате.

Отступив назад, он плотней задернул штору. Снаружи донесся долгий высокий завывающий звук, который могло издавать только какое-то животное — собака или волк, например. Услышав этот одинокий лающий вой, Гай Вормсби коротко и нервно выругался в темноте.

Вой прекратился так же неожиданно, как и начался.

Напрягая зрение, Гай Вормсби стал смотреть в окно, словно пытаясь что-то разглядеть в темноте ночи. Интервалы, с которыми луна показывалась из-за облаков, стали неизмеримо дольше, и уже прошло, наверное, не менее десяти минут с момента последнего появления сияющего путеводного света. Вормсби весь сжался в темноте — сбитый с толку, неуверенный и немного напуганный. В тот момент, когда он пытался понять, добраться до истины, был нанесен настоящий удар его сознанию — сознанию ученого, хорошо знакомого с упрямыми неопровержимыми фактами. Он отпрянул от окна, размахивая руками, хотя между ним и ночными тенями было толстое стекло окна: нечто отвратительное и черное, с неясными очертаниями — небольшое, но от этого не менее ужасное и пугающее, — описывая круги, колыхаясь и подрагивая, приблизилось к стеклу. Два огонька крошечных глаз, казалось, пронзали темноту. Гай Вормсби снова взмахнул руками, и, словно по волшебству, существо, издав тихий, похожий на мышиный писк звук, накренившись набок, подлетело к левой части окна и растворилось в темноте именно в тот момент, когда луна снова наполнила ночной мир своим сиянием. Гай Вормсби потер глаза, словно безумный вглядываясь в землю и небо за окном, но там не было видно ничего, кроме призрачных, таинственных очертаний Крэгхолд-Хаус, стены деревьев и твердой темной земли. Затем лупа спряталась снова, и снова все погрузилось во тьму. Гай Вормсби тряхнул головой, пытаясь избавиться от неразберихи мыслей, страхов, немыслимых догадок, предположений и внезапного ужаса.

Но с Божьей помощью он увидел то, что видел. Летучую мышь. Черную летучую мышь. Одну из тех, что называют «детьми ночи», которыми наводнены страницы всех книг, прочитанных им с тех пор, как он начал интересоваться вампирами.

Но может ли такое быть на самом деле?

Даже Гай Вормсби при всей его образованности и вооруженности знаниями не мог ответить на это с уверенностью.

Глава 7

НОЧНОЙ КРИК

Стон, раздавшийся в ночи, — такой долгий и похожий на причитание по покойнику, — пробудил Энн Фэннер от неглубокого сна. Из-за волнения сон ее был неглубоким, так что она сразу же открыла глаза и насторожилась, напряженно вглядываясь в темноту; сердце ее громко стучало. Однако неприятный звук смолк, будто его и не было, но он сделал свое дело: Энн проснулась, и мысль, что можно уснуть снова, была бы теперь не только странной, но и слишком невероятной. Кто или что могло издавать этот таинственный, даже потусторонний звук? Напуганная, Энн быстро встала с кровати и подошла к окну. Видения нечеловеческих существ и воспоминания о красном свечении и ужасном призраке прошлой ночи еще волновали ее. Но, даже несмотря на это, она не стала включать в комнате свет, хотя бы пока.

Из окна абсолютно ничего не было видно.

Все было скрыто под почти непроницаемым покровом ночи, и, только напрягая зрение, она едва могла различить неясный силуэт сплошной стены деревьев и мрачные очертания наклонной крыши, примыкавшей к ее комнате под каким-то странным углом. Энн ждала, когда появится луна, но ее не было. Девушка уже совершенно проснулась и теперь, стоя у окна, пыталась своим живым и пытливым разумом снова осмыслить происходящее. Каким унылым и зловещим становится это место с наступлением ночи! Сама гостиница, несмотря на все ее мрачные атрибуты и атмосферу, в целом была приятной, но от всего остального просто мурашки бежали по телу. Энн подумала, что даже под охраной закаленного в битвах моряка она вряд ли смогла бы уснуть в Крэгхолд-Хаус после наступления темноты.

Энн решила прекратить свое бдение у окна — луна совсем скрылась из виду и, возможно, уже не появится всю ночь, а без ее света ничего не было видно.

Вздохнув, она побрела через всю комнату, чтобы включить свет. Где-то в чемодане у нее должны были лежать несколько романов в мягкой обложке, так что можно было читать хоть всю ночь напролет или хотя бы до тех пор, пока снова не захочется спать. На память пришла только какая-то «История любви», которую она купила на вокзале в Бостоне. Такой ночью не стоило читать мистические романы, приобретенные ею по случаю, — их она будет читать только днем! Эта простая мысль показалась ей довольно забавной. Зачем разжигать воображение?

Пройдя в темноте через всю комнату, Энн подошла к выключателю и протянула руку, чтобы нажать на него, и в этот момент внезапно с ужасом почувствовала, точнее, осознала, что в комнате, кроме нее, находится кто-то еще…

Эта мысль была словно удар в самое сердце.

Шаткая, покачивающаяся, пляшущая под ногами ступенька на краю пропасти полнейшего ужаса и безумия… За долю секунды темнота, нереальность ощущения и ужас от мысли, что это никакая не фантазия, что она сейчас в безопасности, помутили разум Энн, а сердце ее застучало в самом горле. В отчаянии она нажала на выключатель и повернулась в сторону, прислонившись спиной к стене у двери.

Комната мгновенно озарилась электрическим светом.

Широко раскрыв глаза, Энн Фэннер с изумлением посмотрела через всю комнату в сторону окна. В сторону ужаса.

И сердце ее остановилось.

Рот широко раскрылся, и от беззвучного крика напряглись все жилы на ее прелестной юной шее, но затем ее губы зашевелились, челюсти задвигались, и оцепеневший мозг ответил на то, о чем пытались рассказать глаза.

То, что стояло у окна и что ее глаза не желали, не могли воспринимать, поднялось во весь рост и, расправив широкие крылья, двинулось на нее. Оно шло медленно, сверкая глазами, выпустив когти и блестя острыми зубами, выступавшими из кроваво-красного, похожего на пещеру рта, зиявшего, словно ворота в ад. Ад безумия.

Энн Фэннер закричала.

Она продолжала кричать. Ее громкий, все усиливающийся, дребезжащий крик многократным эхом отозвался во всех коридорах и номерах Крэгхолд-Хаус.

Такой громкий, что мог разбудить всех живых.

И мертвых.

Когда они подбежали к номеру Энн, она жалобно кричала; крики эти были такими душераздирающими, что мужчины стали пытаться высадить плечами дверь, и каждый новый вскрик подстегивал их усилия. Гай Вормсби и Питер Каулз, одетые так, словно только что пробудились ото сна, ворвались в комнату, где у самой двери увидели Энн, сжавшуюся от ужаса, как ребенок, и громко рыдавшую, в совершенном потрясении глядя через всю комнату на запертое окно. Кроме нее, в номере никого не было, и не успели Питер и Гай обменяться недоуменными взглядами, как в комнату влетела встревоженная и взъерошенная Кэтрин. Пока она выкрикивала вопросы и слова сочувствия, «ее мужчины», подхватив Энн на руки, бережно отнесли ее и положили на кровать. Когда Энн взглянула на Гая Вормсби, лицо у нее было такое, будто она видела его впервые. В отчаянии она бросилась к нему, обняла и зарылась лицом в его руки, пытаясь спрятаться, как ребенок, испугавшийся темноты. Питер Каулз покачал головой; его обычно циничное выражение лица теперь казалось растерянным и полным раскаяния; он напоминал мальчишку, пойманного за руку, которую он запустил в банку с печеньем, или с измазанным вареньем лицом. Кэтрин Каулз стояла рядом, обхватив локти руками; ее трясло так, как будто в номере стоял страшный холод. Гай изо всех сил старался успокоить испуганную девушку, лежавшую на кровати:

— Все хорошо, успокойтесь, Энн. Мы с вами — все мы. Вы кричали, Энн. Что это было: ночной кошмар?

Он говорил тихим уверенным голосом, таким, как говорят с ребенком, который боится оставаться один в темной комнате. Энн в отчаянии качала головой, теребя манжеты пижамы. Рот ее шевелился, но, дрожа и запинаясь, она лишь могла произнести какие-то отрывочные слова:

— Нет… нет… я услышала шум… я встала… включила свет. У окна. Там… — Внезапно она замолчала и снова разрыдалась, пока Гаю не удалось уговорить ее успокоиться. Прекрасные глаза Кэтрин Каулз тоже наполнились слезами. — Только это был не человек… — продолжала Энн. — Он был скорее похож на… на… о господи! Это неправда! Это невозможно. Такого не бывает…

— Чего не бывает? — раздраженно спросил Питер Каулз из-за спины Гая Вормсби. — Ну же, леди! Что вы видели?

— Заткнись, Питер, — резко оборвала его Кэтрин. — Сейчас не время для твоей бесцеремонной прямолинейности. Ты что, не видишь: бедная девушка полужива от страха!

— Успокойтесь, вы оба, — тихо приказал Гай Вормсби и снова повернулся к Энн: — Продолжайте, Энн. Вы видели…

— Вампира, — вяло произнесла Энн, словно бы понимая, что никто из слушающих ее не поверит в это.

— Вампира, — повторил Гай Вормсби.

— Да-да! — выпалила она. — В плаще, с клыками и когтями, и он прошел в окно.

— Окно заперто, Энн, — медленно сказал Гай. — Изнутри. Как он мог попасть сюда и выйти отсюда? Дверь в номер тоже была заперта на задвижку. Вы же видите, что нам пришлось сделать, чтобы попасть сюда, — буквально вломиться. В коридоре мимо нас тоже никто не проходил.

Энн Фэннер вздрогнула от воспоминаний.

— Но, Гай! — заплакала она. — Говорю вам, что я его видела. Так же отчетливо, как и вас. Господи, что же творится в этом ужасном месте?

— Это — игры Картрета, — сказал Питер, коротко и резко рассмеявшись — смех его был похож на лай. — Либо это он, либо просто ночной кошмар. Энн, детка, ну, скажите, это же возможно, правда?

— Питер, — с угрозой в голосе произнесла Кэтрин.

Энн Фэннер, изобразив храбрую улыбку, кивнула Кэтти:

— Все в порядке, Кэтти. Я знаю, что он чувствует и думает, и не могу его осуждать. Никаких вампиров не существует, правда? И привидений тоже. Разве не я это говорила…

— Не надо впадать в истерику, — ровным голосом сказал Гай Вормсби. — Все возможно. Вам уже получше, Энн?

— Да… я думаю… вы здесь уже так долго…

Сидевшая по другую сторону кровати Кэтрин Каулз протянула руку и ласково погладила Энн. Та улыбнулась ей, и Кэтти улыбнулась в ответ. Однако Питер Каулз продолжал обследовать номер, заглядывая во все углы и щели. Обойдя комнату еще раз и качая головой, он снова критически фыркнул:

— Нет никаких потайных дверей, раздвижных стен или приставных лестниц, как это обычно бывает в домах с привидениями. Слушайте, а где, черт побери, наш дорогой Картрет? От крика Энн он должен был тут же примчаться сюда как сумасшедший. И Вентворт, я уж не говорю о Хильде — моей прелестной датчанке.

Гай Вормсби с горечью усмехнулся.

Питер бросил на него сердитый и обиженный взгляд, будто Гай дал ему пощечину:

— Я сказал что-то смешное, Гай?

— В каком-то смысле — да. Хильда каждый день после обеда уходит с ночевкой домой, на ферму отца в долину. Картрет — ночная птица. Вполне возможно, что и сейчас он отправился на прогулку, а что касается Вентворта, то его я до сих пор ни разу не видел, хотя он всегда исправно доставляет все, что ни закажешь.

Кэтрин Каулз пристально смотрела на Гая горящими глазами. Объятая страхом, она была колдовски прекрасна.

— Завтра утром ты должен непременно поговорить с этим человеком, Гай Вормсби, — сказала она. — Произошло уже столько всего, что самое время рассказать, — Энн, ты больше не можешь хранить все в себе…

— Кэтти… пожалуйста… не надо… — простонала Энн. — Не сегодня.

— Ладно, согласна. Но сегодня я останусь с тобой до утра, поняла? Мы вдвоем пересидим здесь ночь, так что мужчины могут отправляться спать — конечно, если вы не хотите посидеть вчетвером. — Тон Кэтти стал почти тоскливым.

Гай Вормсби кивнул:

— Я собирался предложить тебе остаться с Энн. Если мы останемся вчетвером, то никому не удастся уснуть; кстати, вам известно, что времени еще только половина третьего? Пойдем, Питер. Все это может подождать, пока мы не поговорим с Картретом. Энн…

— Да, Гай?

Он взглянул ей прямо в глаза. Этот взгляд взволновал Энн; его улыбка согрела ее, несмотря на все, что произошло. Она даже не заметила, как Кэтрин, поджав губы, резко отвернулась, не в состоянии на это смотреть.

— Мы разберемся со всем этим завтра. А вы по-прежнему хотите пойти на прогулку?

— О да, конечно, — кивнула Энн. — При дневном свете — что может быть лучше!

— Славная девочка.

Он пожал ее руку, задержав ладонь в своей, словно бы передавая пальцами молчаливое послание. Энн ответила на рукопожатие, пряча все свои страхи под покров участия и успокаивающего присутствия Гая. Питер Каулз, выпятив нижнюю губу, дотронулся рукой до правого кармана халата — нет, он оставил его там. Гай Вормсби послал Кэтрин Каулз воздушный поцелуй, а она печально улыбнулась в ответ, только глаза ее не улыбались.

— Мы забаррикадируем выбитую дверь несколькими креслами из холла, — сказал Гай Вормсби. — Это на сегодня, а завтра дверь уже станет головной болью Картрета и Крэгхолд-Хаус.

— Спокойной ночи, Гай, — сказала Энн.

— Приятных сновидений, — откликнулся он.

С этими словами они с Питером вышли из номера и занялись делом за выбитой дверью. Кэтрин Каулз села в ногах кровати и достала из складок серебристого банного халата серебряный портсигар. Энн смотрела на нее, невольно любуясь грациозностью ее движений, все еще пытаясь забыть это жуткое клыкастое чудовище с кроваво-красной пастью, двигавшееся от окна прямо на нее. Казалось, что только ее крики и неверие в происходящее заставили его убраться прочь. Но как это чудище попало в номер и как ушло отсюда?

У Энн Фэннер не было сомнений. Она видела чудовище, монстра. Вампира.

— Энн, — мягко и исключительно сочувственно заговорила Кэтрин Каулз, — и как ты с ума не сошла от страха, увидев такое чудовище? Лично я, увидев такое, точно бы спятила.

Удивившись такому вопросу, Энн внимательно посмотрела на нее.

Она даже затрясла головой, удивляясь очевидности и ужасу этой мысли. А ведь действительно, того, что она пережила, было вполне достаточно, чтобы свести с ума здорового человека.

— Знаешь, а ты права, — медленно ответила она. — Я видела вампира — так же ясно, как днем, и вот теперь сижу здесь и разговариваю с тобой, как ни в чем не бывало, будто все это — ерунда и просто не могло быть. Ужас!

— Всему виной это место, — медленно проговорила Кэтти своим красивым хрипловатым голосом. — Это он принялся за тебя. В конечном итоге — он.

— Крэгхолд-Хаус?

— Да. — Кэтрин Каулз затянулась сигаретой, выпустив облачко дыма. — В Крэгхолд-Хаус все возможно.

Энн Фэннер снова вздрогнула.

Не успел Картрет повесить свой длинный плащ в мрачной темной комнате, где он проводил многие часы в полном одиночестве, как в дверь тихонько постучали. Держа в руках свечу, он подошел к деревянной перегородке и наклонил худощавое лицо. Глаза его каким-то непостижимым образом задвигались, и жутковатая полуулыбка искривила губы.

Пламя свечи высветило высокую сгорбленную тень на стене и смутные очертания полок, заставленных книгами, и громадного длинного ящика, стоявшего на полу в углу комнаты. Крышка ящика была приставлена к стене.

— Да? — загробным голосом произнес Картрет.

— Шесть часов, — раздался из-за двери голос, словно исполнявший какой-то ритуал, — и все в порядке. Мертвые спят, и ничто не в силах разбудить их.

— Хорошо, друг мой.

— Мы пойдем иль не пойдем, мы пойдем иль не пойдем, мы пойдем иль не пойдем в Ведьмины пещеры? — Необычный забавный ритм слов, произносимых этим голосом, при всей насмешливости и парадоксальной напыщенности, долго еще отдавался в коридоре, словно шум ветра — слабый, но явно зловещий.

Картрет кивнул:

— Пойдем. Те, кто ждут, получат всё.

— Смотри вперед перед тем, как прыгнуть. Кто сомневается — тот…

— Пропал. Вот так-то. Спокойной ночи, Друг мой.

— Спокойной ночи.

Раздался далекий прерывающийся звук, и за стеной стало очень тихо. Улыбка исчезла с лица Картрета.

Как и свет свечи, загашенной волной воздуха от движения его левой руки. Кромешная тьма окутала комнату. Раздался скрип петель закрывающейся крышки. Он был не громче мышиного писка.

Над Крэгхолд-Хаус занимался рассвет. Утро нового дня.

И нового ужаса.

За стенами Крэгхолд-Хаус во тьме, которая рассеялась еще не полностью, в местечке под названием Лес гоблинов царила мертвая тишина и покой. Высокие деревья, массивы кустарников и зеленой растительности неподвижно, словно каменные, стояли под серым покровом крэгмурского неба. Этот серый покров, словно тень опускавшийся то там, то здесь, был похож на потолок сцены — неизменный, бесконечный, вечный потолок, словно огромный зонт, висящий над лесом. Лес гоблинов существовал еще задолго до появления первых жителей в долине и окрестностях Шанокинских гор. Как и многие другие места в этих краях, Лес гоблинов был невероятно тихим и спокойным, будто здесь не было ничего живого, движущегося, наделенного дыханием жизни.

В рассветный час этот древнейший пейзаж преобразился — возникла странная, удивительная картина. Первые проблески рассвета косыми мрачными осколками проникли сквозь ветви деревьев, кустарники и листву, обнаружив небольшую группу призрачных фигур, в мужественном молчании шагавших по серой мертвой траве. Процессия из шести фигур шла гуськом, и все участники ее несли над собой фонари, просмоленные фитили в которых только что были загашены, и спиральки черного и едкого дыма поднимались от них к кронам окружающих деревьев. Люди шли, высоко подняв голову, расправив плечи, и можно было видеть, что все они одеты в черные рясы и штаны, но больше, чем одинаковая одежда, обращали на себя внимание длинные черные бороды и круглые шапки с тонкими широкими полями. Они были похожи на братьев или, по крайней мере, на членов какого-нибудь братства, общественного клуба или тайного общества. На самом деле так оно и было.

Только что состоялось тайное собрание прихожан пастора Подни.

Эти собрания происходили по ночам каждый третий четверг месяца календарного года независимо от того, что творилось в остальном мире и даже во всей вселенной. Пастор Подни собирал свой клан, и тогда зажигались фонари и костры в честь Люцифера, Князя Тьмы и Ночи, Владыки Ада. В пустынном месте сооружали алтарь — стол из плоского куска скалы, покрытый белой простыней с черной каймой, — превосходное место для принесения человеческой жертвы во время черной мессы в честь Сатаны — Повелителя Вечного Ада — Победоносного Вельзевула — Господина и Хозяина Всех Нас. Да, близился час спасения! В черную пятницу, именно в этот день, будут исполнены заветы Черной Книги — Книги Судного Дня.

Пастор Подни с шестью падшими ангелами должны были вернуться в полночь, чтобы подготовить в этом пустынном месте стол для жертвоприношения Властелину, своему богу — Никодемусу, его величеству Сатане. Не важно, какое у него имя, главное — жертва. Женщина.

На этот раз должна быть женщина.

Князю Тьмы не приносили в жертву женщин с прошлого апреля. Пастор Подни, шагавший во главе процессии, мрачно смотрел перед собой на извилистую тропинку, бежавшую по лесу. Он хорошо знал людей в округе, много общался с ними и теперь мысленно намечал возможную жертву для жертвоприношения. Пастор Подни знал о каждом жителе Крэгмура все, что только можно было знать. Не было ни одного мужчины, женщины, ребенка или животного, кто был бы недоступен его выбору, — ни одного.

Вот рассвет озарил вершины деревьев Леса гоблинов и высокого человека с мрачным худым лицом и черной бородой — такие лица можно увидеть на фотографиях в сельскохозяйственном музее в Куперстауне, Нью-Йорк. Пастор Подни был человеком от земли. От почвы. От самого дьявола.

Все верили ему.

Эти шестеро вышли из лесной чащи — их уже ждали молчаливые лошади и двухколесные повозки. К этому моменту пастор Подии принял решение: он знал, какой женщине выпадет великая честь стать жертвой на Священной Церемонии.

Хильде Уорнсдорф. Регистратору из Крэгхолд-Хаус. Почему бы нет?

Красивая, аккуратная голубоглазая девственница Хильда с таким красным ротиком — просто кровь с молоком! Да, превосходная жертва. Пышущее здоровьем и полное жизни создание из теплой плоти и крови, из нежной белой пышной груди которой красным фонтаном забьет кровь, когда пастор вонзит в нее каменный нож, исполняя торжественный ритуал. Да, именно Хильда Уорнсдорф. Да свершится воля Сатаны! Плоть для жертвоприношения.

Довольный собой, пастор подал знак рукой и поднялся в ближайшую повозку. Остальные его попутчики расселись по другим повозкам, которых было две. Пастор Подни, как всегда, ехал один. Повозки ехали медленно, трясясь на ухабах, но вскоре они выбрались на хорошую грунтовую дорогу, и седоки стали подгонять лошадей. Высокое облако пыли поднялось из-под колес повозок, когда они проезжали мимо гигантской каменной глыбы, по сравнению с которой все вокруг казалось ничтожно малым, — настоящий гранитный колосс.

Пастор Подни бросил взгляд наверх, на Ведьмины пещеры, шепотом пробормотал что-то — должно быть, молитву — и переключил свое внимание на тропинку, ведущую из Леса гоблинов. В небе на востоке занималась заря, разгоравшаяся так широко и так ярко, что, казалось, скоро обнимет весь Крэгмур. Так оно и вышло, и очень скоро. Но даже весь свет вселенной не мог бы осветить темные углы и глубины сознания пастора Подни: он безнадежно был во власти Сатаны — человек, ступивший в ад, душа которого была чернее ночи.

Все вокруг него, и Крэгмур тоже, просыпалось навстречу новому дню. Если бы он прислушался, то услышал бы крик петухов, доносившийся издалека, но он не обращал на это внимания. Он никогда не обращал на это внимания.

В Крэгмуре никогда не было много петухов или, по крайней мере, создавалось такое впечатление. Казалось, сама Природа-мать отвернулась от этого пустынного и мрачного края.

Да и сам Бог, кажется, отвернулся. Давным-давно. Когда мечты о правде, любви и доброте еще были зелеными. Еще цветущими, еще растущими. Еще молодыми.

Без четверти десять того же утра в одной из фирм на Пятой авеню Манхэттена юрист по имени Уилтон Максвелл снял телефонную трубку в своем кабинете и по внутренней связи вызвал секретаршу. Когда девушка появилась, держа в руках блокнот с карандашом, Максвелл жестом велел ничего не записывать и прорычал вопрос (Уилтон Максвелл был из тех людей, кто терпеть не может загромождать суть дела долгими вступлениями — будь то бизнес или личные отношения):

— Где, черт побери, Гай Вормсби проводит эту неделю?

Поскольку секретарша была девушкой очень знающей и исполнительной и Максвелл держал ее не только за красивые глаза, она быстро ответила:

— В Крэгмуре. Снова в одной из своих экспедиций.

— А эти Каулзы конечно же тоже с ним?

— А как же, мистер Максвелл. Около недели назад они уехали из города в…

— Не имеет значения. Позвоните туда. Я хочу поговорить с ним лично. Побыстрее, мисс Адамс.

— Да, сэр.

— Свяжитесь с ним, мисс Адамс. Это важно.

Мисс Адамс быстро вернулась за свой стол.

Уилтон Максвелл вздохнул, покачал головой и откинулся на спинку вращающегося стула, пытаясь найти хоть какое-то утешение в полоске манхэттенского неба, видневшейся из окон его кабинета на пятнадцатом этаже. Однако сегодня был один из тех неудачных дней, когда вокруг, казалось, не было ничего хорошего. Новости с Уолл-стрит, поступившие сегодня в половине десятого, были особенно удручающими: Гай Вормсби опять потерпел фиаско на фондовой бирже. Ох уж эти его дурацкие идеи о том, когда покупать и когда продавать и что покупать в первую очередь! Есть такие люди, которые никогда ничему не учатся, даже несмотря на помощь и поддержку таких толковых и опытных юристов, как Уилтон Максвелл.

А еще это был один из тех дней, когда Уилтон Максвелл страстно желал никогда больше не слышать о миллионах Вормсби. И выкупить патент. Все равно это совершенно никчемная вещь. У парня просто талант терять деньги. Определенно талант.

Глава 8

ПРОГУЛКА

На прогулку вышли ровно в десять. Гай Вормсби настоял на том, чтобы все оделись потеплее на тот случай, если им придется возвращаться обратно поздно вечером, поэтому женщины надели туристические ботинки, теплые куртки с капюшоном, перчатки и шапки с опускающимися «ушками». Сам Гай и Питер Каулз экипировались обычным охотничьим снаряжением: на них были бриджи, ботинки, а через плечо — ранцы с запасами. Утром после горячего завтрака (яиц опять не было!) Гаю так и не удалось найти управляющего, так как, по информации голубоглазой Хильды, мистер Картрет опять «уехал в город». Однако, надо отдать ему должное, он не забыл о своих обязанностях, и четыре упаковки обеда, а также сандвичи, жареные цыплята и фрукты были готовы вовремя. Загадка столь долгого отсутствия Картрета в гостинице очень раздражала Гая, но, как только он подумал о том, что сегодня ему предстоит начать исследование Ведьминых пещер, беспокойство мгновенно отступило на второй план. Гай целиком был во власти только этого горячего стремления. Конечно, ни о каких опасностях, которые могут ожидать туристов при осмотре некоторых достопримечательностей Крэгхолда, ни в проспектах, ни в каталогах не говорилось, и это следовало бы обсудить позже. Обязательно. А спрашивать о чем-то Хильду было бесполезно: цветущая голубоглазая датская кукла была всего лишь регистратором и, скорее всего, мало разбиралась в этих вопросах.

Вентворта конечно же тоже никто не мог ни найти, ни увидеть, да этого и не требовалось. Гай Вормсби знал наверняка, что, когда они все четверо вернутся обратно, все кровати во всех комнатах будут заправлены, а пол и пепельницы будут сверкать чистотой. Короче говоря, все будет в полном порядке. Где бы и кем бы ни был Вентворт, работал он превосходно. Мастер на все руки.

Ну и местечко этот Крэгхолд-Хаус!

Что касается леди, то они прекрасно провели ночь, несмотря на смутную угрозу, нависшую над их жизнями. Энн Фэннер прониклась огромной признательностью к Кэтрин — она просто обожала ее. За столь краткое время их знакомства эта высокая решительная брюнетка стала очень дорога ее сердцу. Ей даже и думать не хотелось о том, как бы она провела эту ночь без Кэтти, ее мудрых слов и бесстрашия. Казалось, что Кэтти никогда не теряется (ну конечно, она же не видела это жуткое существо, шагавшее от окна прямо к Энн, с торчащими клыками, горящими глазами и ртом, истекающим слюной…).

А теперь настал новый день. Серый и не очень теплый, как и все остальные, но все же — новый день. На небе виднелись смутные очертания солнца, тусклые янтарные лучи которого освещали этот покинутый богом край. Но даже такое солнце пробуждало силы и желание уйти хоть ненадолго из гостиницы — пусть даже в такое страшное место, как Ведьмины пещеры.

Какими бы они ни были.

Они вышли из Крэгхолд-Хаус плотной группой с Гаем Вормсби во главе, держась поближе друг к другу. Стояла торжественная, волнующая тишина. Как и раньше, не было слышно ни пения птицы, ни голоса зверя или насекомого. Стена кривых сучковатых деревьев, каждое из которых походило на жутковатое существо со зловеще открытым серым ртом, казалось, уже поджидала их, и Гай твердым широким шагом вошел туда, а все остальные последовали за ним. Он быстро обнаружил тропинку, разделявшую толстую стену деревьев, и скоро гостиница была уже позади. Она скрылась за лесом, который больше походил на кладбище со всеми этими молчаливыми кипарисами, дубами и вязами. Энн Фэннер держалась поближе к Гаю, а Каулзы шли следом за ними. Кэтрин Каулз весело болтала, забавно комментируя мрачную «недвижимость», сквозь которую они проходили, Питер же гоготал в ответ, иногда добавляя и собственные шуточки. Гай Вормсби шел молча, следя за дорогой. Казалось, он совсем забыл об остальных, хотя Энн шла буквально шаг в шаг за ним. Она пыталась представить себе, о чем он думает. Особенно ее интересовало, что он думает о ней, и ей хотелось понять, как далеко должна зайти ее собственная преданность Кэтрин Каулз: как бы эта преданность не помешала велению собственного сердца Энн. Даже в грубой охотничьей одежде Гай был похож на греческого бога. Своим прекрасным профилем он походил на спартанца или же на величавого индейского воина, на мускулистого бронзоволицего вождя племени. Он мог бы составить счастье любой женщины — Энн была в этом уверена. Несмотря на крайнюю неопытность в любовных делах, она была уверена в том, что это — непререкаемый факт, чистая правда. Этот мужчина, несомненно, был бы Божьим даром для женщины.

И для Энн Фэннер тоже? Об этом еще надо было подумать.

Когда Гай был рядом, Энн могла сколько угодно задавать себе эти вопросы, а воспоминания о призраках, вампирах и других ночных ужасах уже не воспринимались всерьез — а может быть, их и вовсе не было! Мысль о том, что нужно упаковать чемоданы и уехать из Крэгхолд-Хаус, стала просто невозможной с того самого момента, как она впервые увидела Гая.

Ведьмины пещеры! Энн ни минуты не сомневалась, что, позови он ее с собой даже на Северный полюс, она бы, не задумываясь, согласилась. Да, любовь — сильное средство, не менее сильное, чем эта так называемая ведьма.

— Гай!

Он обернулся и взглянул на нее, продолжая бодро шагать. Его прищуренные глаза были задумчивы. Он ответил, но голос его прозвучал так отвлеченно и рассеянно, будто он находился за миллион километров отсюда. Так оно и было, только Энн об этом не догадывалась.

— Да, Энн?

— А это очень далеко?

— Пещеры?

Она кивнула, чуть не споткнувшись о куст, но удержалась, улыбнувшись, как смущенный новичок.

— Как минимум, еще час ходьбы. Мы должны добраться туда до полудня. Нам повезло, сегодня хороший день для прогулки: дождя нет и не очень холодно. Прекрасная погода для экспедиции!

— Вы действительно ожидаете от нее каких-то результатов?

В ответ он усмехнулся, и отнюдь не застенчиво:

— И вы тоже. Мы собираемся проникнуть в историю, перевернуть одну из страниц в прошлое, в те древние времена, когда люди собирались в подобных убежищах в скалах, чтобы зажигать свечи, воскурять фимиам и совершать нечестивые обряды во имя своих безымянных богов, а может быть, и самого дьявола. Вот увидите: если эта тема увлечет вас, то вы, как и я, станете одержимы ею. Так же как и сам Крэгхолд-Хаус: там ведь настоящий музей! Будь моя воля, я стал бы копать под полом во всем замке метров на пятнадцать в глубину. Кто знает, что там? Старый полковник построил готический замок уже после того, как здесь стоял образец викторианской красоты, но ходят слухи, что наша таинственная гостиница находится прямо на том самом месте, где когда-то было древнее индейское кладбище. Вам это известно?

Энн не знала и только покачала головой. Теперь они продвигались быстрее и, обойдя озеро Крэгхолд, направились к серовато-коричневому земляному валу, расположенному в низине. Отсюда перед ними открылось огромное пространство, покрытое серо-зеленой листвой и кустарниками, — Лес гоблинов. Казалось, что до него всего лишь несколько сотен метров, но Энн понимала, что лес находился намного дальше. День был ясным, видно было далеко, но она и не сомневалась, что далекие, окутанные легкой дымкой Шанокинские горы только кажутся довольно близкими. На самом деле до них было много километров.

Вдруг позади них, намного дальше, чем Энн могла предположить, раздался громкий и немного раздраженный голос Питера Каулза:

— Эй, Гай! Помедленнее, вы оба! Это же не олимпийские игры! Помилосердствуйте…

— Вас понял, перехожу на прием! — крикнула Кэтрин Каулз звонким, чистым сопрано, в котором тоже чувствовалось легкое раздражение. «Опасный знак», — быстро подумала Энн, невольно замедляя шаг.

Гай Вормсби снова усмехнулся и, обернувшись к своим друзьям, сделал рукой жест, который должен был означать «копуши», но тем не менее сбавил темп и зашагал медленнее. В конце концов, к чему спешка? Ведьмины пещеры были обнаружены где-то году в 1802-м, и как они стояли на этом самом месте, так останутся стоять, может быть, до следующего взрыва атомной бомбы, а может быть, и после него.

— Я одного не понимаю, Гай, — неожиданно сказала Энн, словно прочитав его мысли, — если Ведьмины пещеры — такое интересное место, то почему сюда не водят туристов? Ну знаете, как это обычно делается: с продажей билетов, сувениров, служащими в униформе или костюмах?

— Энн, да вы просто наивны. — В тоне его неожиданно прозвучало превосходство.

Теперь они шли медленно, а Каулзы пытались догнать их. Гай лениво сорвал прутик с большой ветки, раскачивавшейся над тропинкой.

— Не понимаю, — сказала Энн, стараясь подавить внезапное раздражение.

— Никто не захочет платить за то, чтобы быть напуганным, Энн. Пещеры отнюдь не гордость этого края. Это — дьявольское место, прямо бельмо на глазу. Правда, в свое время какие-то исторические общества собирались купить этот участок, но местные власти не захотели привлекать внимания общества к этой позорной главе истории Крэгмура. Вы и сами это поняли, не так ли?

— То есть вы хотите сказать, — очень медленно произнесла она, неожиданно охваченная дурными предчувствиями, — что Ведьмины пещеры опасны?

— Совершенно верно. Мы идем на свой страх и риск. Это — неосвященная земля, и она может провалиться в любой момент, а стены — сдвинуться и обвалиться, и никто не будет нести ответственность за то, что может случиться с тем, кто отправится в пещеры и встретится там с ведьмой… — Гай замолчал и внимательно посмотрел на Энн: — А вы не боитесь идти туда? Я знаю, что вам пришлось пережить, но выбор за вами.

Энн взглянула на него:

— Что может со мной случиться, когда вы рядом, Гай Вормсби?

— Ничего, — улыбнулся он, — и это факт. Единственная опасность, которой вы себя подвергаете, находясь рядом со мной, — это то, что мне страшно хочется обнять вас и задушить поцелуями.

Энн Фэннер смутилась, краска залила все ее лицо, и она отвернулась, и очень вовремя, иначе бы выдала себя Кэтрин Каулз. Тяжело дыша, Кэтти и Питер наконец догнали их, и Гай Вормсби снова пошел впереди всей группы. У Энн шумело в ушах от слов Гая, и сердце громко билось, как не билось оно от напряженной ходьбы. Кэтрин Каулз бросила на нее пронзительный взгляд и улыбнулась, а Питер фыркнул и сделал ироническое замечание насчет несправедливости природы: обидно, что у длинноногих людей всегда преимущество перед их менее удачливыми собратьями. Энн прошла вперед, чтобы быть поближе к Гаю. Его высокая эффектная фигура двигалась, как всегда, ловко и уверенно — вдаль, к Лесу гоблинов. Ведьмины пещеры должны были находиться где-то поблизости или по другую сторону этой неизменной опорной точки Крэгмура.

Тусклое свинцовое небо висело над их головами, но солнце сопровождало их. Его бледные янтарные лучи слегка окрашивали самые верхушки деревьев и листву. Над горизонтом небо прочертил след невидимого и неслышного самолета.

Косясь на тусклое солнце, Питер Каулз проворчал:

— Не иначе как Картрет пролетел со сверхзвуковой скоростью. Так, может, оттого и куры не несутся — напуганы бедняжки.

Гай, шедший впереди, только пожал плечами:

— Очень сомнительно, старик.

— Ты хочешь сказать?..

— Я хочу сказать, что надо внимательно прислушиваться к тому, о чем говорит наш дорогой Картрет, и если это правда, то все восточное побережье, если не сказать вся страна, может оказаться на диете без яиц. Вот тебе и сверхзвуковая скорость, приятель.

— Старина Картрет — хитрая лиса, правда? — смеясь и сверкая голубыми глазами, заметил Питер.

— В общем-то да, — согласился Гай Вормсби.

— Или вампир, — пробормотала Кэтрин и тут же пожалела об этом, потому что Энн, находившаяся как раз перед ней, услышала ее замечание. — О, прости, Энн. Какую глупость я сморозила!

— Забудь, — улыбнувшись ей, ответила Энн.

Но, к сожалению, это было легче сказать, чем сделать.

Друзья все дальше продвигались в глубь леса, сопровождаемые утренним солнцем, постепенно согревавшим землю, однако неосторожное замечание Кэтрин не выходило из головы Энн. Ушедшие было воспоминания снова вернулись: и прошлая ночь — это ужасное происшествие в номере, и ночь накануне с появлением призрака полковника, и инцидент с упавшим деревом — все это снова обрушилось на нее. Теперь день уже не казался таким приятным, и солнце утратило даже тот малый блеск, который у него появился. Внезапно Энн стало очень холодно.

Картрет… Кем он был на самом деле: человеком или вампиром?

Вентворт… А был ли реальный Вентворт, или же это создание Картрета? К примеру, для каких-нибудь грязных и таинственных целей?

Хильда (которую она наконец увидела нынешним утром) — кто такая Хильда? Кем была эта Хильда? Почему отец этой девушки позволил ей работать в таком месте, как Крэгхолд-Хаус? И мать ее не сопровождает (и это при таком-то начальнике, как Картрет!)… Один бог знает, что еще!

А эта кошмарная призрачная комната, залитая лунным светом…

Неужели все это было на самом деле? Энн Фэннер боролась с воспоминаниями об этих силах тьмы и собственным страхом, призывая на помощь логику и здравый смысл, пытаясь опереться на них. Нет! Ничего этого не может быть! Здесь должно быть что-то другое, какое-то более простое объяснение. Но какое?

Гай Вормсби шел впереди, следом за ним — Энн, объятая пламенем мыслей и чувств; за ней, стараясь не отставать, шагали Кэтрин и Питер Каулзы. Солнце продолжало медленно двигаться.

Как никогда в жизни, Энн захотелось сейчас снова очутиться в Бостоне, снова учиться играть на рояле у своего учителя профессора Элески. Музыка бы снова наполнила ее жизнь. Да ей следовало поступить именно так. Кажется, даже Гай Вормсби не смог бы избавить ее от страха, наполнявшего сейчас ее разум и душу.

Словно слепая, ничего не видя перед собой, шла она по тропе, которая вела к Ведьминым пещерам, в глубине души сознавая, что идет на свидание с судьбой, которой ей хотелось избежать. Одно неосторожное замечание повергло ее на самый низкий из всех человеческих уровней — тот, где он превращается в животное.

Страх.

Страх — этот Великий Уравнитель королей и рабов, целых наций и жителей небольшого городка, интеллектуалов и слабоумных, мужчин и женщин, независимо от их социального положения, цвета кожи и убеждений. О каком мужестве могла идти речь! Энн Фэннер была обыкновенной, вконец напуганной молодой леди. Великая Неизвестность наступала на нее, окружая со всех сторон и проникая в самые дальние уголки ее разума.

В Крэгхолд-Хаус Хильда оказалась в затруднительном положении.

Правда, она благополучно отправила постояльцев гостиницы на запланированную прогулку, выполнив все инструкции мистера Картрета относительно упаковок с обедом, о которых тот написал в записке, это было немногословное послание, написанное беглым почерком, оставленное на столе в кабинете, и вот теперь она просто не знала, как быть. Хильда хотела сообщить родителям, что заедет к ним в город этим вечером, перед тем как отправиться к себе домой, на ферму. Однако в трубке черного телефонного аппарата на столе Картрета не было слышно ни гудка, ни шороха. Она поняла, что линия повреждена, — не только позвонить маме с папой, но и связаться с телефонной компанией, чтобы вызвать монтера, оказалось невозможно.

Что же делать?

Еще Хильда собиралась заглянуть в «Хеймсон», чтобы договориться с Вильгельминой Рэдж насчет поездки в Нью-Йорк на День благодарения, и вот теперь все откладывалось. Девушке всегда следует планировать такие вещи заранее, иначе ничего не получится. «Хеймсон» — драгстор[8], в котором Вильгельмина работала продавщицей, а завтра — суббота, и у Вильгельмины выходной. Хильда огорченно вздохнула, перебирая Карточки, лежавшие на подносе. Она не любила менять свои планы.

Однако некоторые факты были совершенно очевидны для Хильды Уорнсдорф.

Например, то, что мистер Картрет уехал из гостиницы и неизвестно когда вернется обратно — увы, совершенно неизвестно, когда он вернется. А поскольку в гостинице был только один телефонный аппарат, связь Хильды с внешним миром была прервана, а это означало: что бы ни случилось, она не могла покинуть свое рабочее место.

Пытаться искать Вентворта было бесполезно, так как за все шесть месяцев, что она здесь работала, ей ни разу не посчастливилось увидеть этого человека, хотя багаж всегда был на месте, комнаты убраны и даже приготовлена кое-какая еда. Хильда была уверена, что, если бы она оставила записку Картрета на датской кухне, он бы непременно помог приготовить и большие коробки с обедом. А вообще-то разве все это не странно? Но Хильда Уонсдорф не забивала свою хорошенькую головку подобными вещами. Это не ее дело, а значит, так и должно быть. Она считала, что ей очень повезло, когда мистер Картрет принял ее на место регистратора, как только она окончила центральную среднюю школу в Крэгмуре. Для Хильды это была большая честь.

Тогда мистер Картрет произвел на нее огромное впечатление. Хильда даже немного побаивалась его. Однако он никогда не придирался к ней и всегда обращался вежливо и любезно, поэтому страх ее постепенно исчез, уступив место расположению такого рода, когда впечатлительная девушка находит темноволосого, хоть и немного мрачноватого мужчину романтичным и очень привлекательным. Итак, Хильда осталась работать в Крэгхолде со всеми его странностями и тайнами и была счастлива здесь каждую минуту, а все подружки завидовали ей. Ja, ja![9]

И все-таки Крэгхолд-Хаус был необычной гостиницей!

Примерно в полдень посыльный «Вестерн юнион» доставил на машине телеграмму. Хильда расписалась в ее получении и попросила посыльного по возвращении в город позвонить в телефонную компанию; затем она положила желтый квадратный конверт в ячейку номер двадцать четыре Гая Вормсби на полке над регистрационной стойкой и больше не вспоминала о нем. Она стала думать о том, успеют ли отремонтировать линию, чтобы она вовремя смогла позвонить родителям и договориться о сегодняшней встрече с Вильгельминой Рэдж. В душе ее теплилась надежда, что, может быть, мистер Картрет вернется раньше обычного и будет так любезен, что отпустит ее сегодня чуть-чуть пораньше. Это будет мило, очень мило.

День тянулся медленно, и тишину в гостинице нарушал лишь мерный бой больших напольных часов в маленькой нише, отсчитывавших уходящее время. Хильда сидела за столом в кабинете с открытой дверью и наводила порядок на столе мистера Картрета, чинила карандаши — в общем, была занята делом. Когда часы пробили два, Хильде вдруг почудилось что-то, и она подняла глаза от стола. Высокая темная фигура стояла у порога, заполняя дверной проем.

Сутана, брюки, черная борода, круглая шапка.

Первой реакцией Хильды было скорее облегчение, чем потрясение, несмотря на то что этот некто проник в дом так тихо — тише призрака, совершенно неслышно, и лишь небольшая складка на ковре в холле, оставленная его башмаками, указывала на то, что кто-то проходил.

— А, пастор, это вы…

— Да, Хильда Уорнсдорф, это я.

Пастор Подни продолжал стоять на пороге. Он поднял свою длинную темную руку в сторону девушки, и ей показалось, что его костлявый указательный палец заполнил все пространство между дверью и столом.

— Что я могу для вас сделать, пастор? Кроме меня, сейчас здесь никого нет. Мистер Картрет…

— Знаю, дитя мое, поэтому я и пришел в это время. Посторонние и неверующие не должны слышать то, что я должен сказать дочери Уорнсдорфа.

Хильда часто заморгала ресницами — слова пастора захватили ее немного врасплох, и она изо всех сил старалась не захихикать. Этот пастор такой странный… он всегда говорит так, будто читает по книге… и такой важный — никогда не улыбнется, не пошутит, никогда…

— Не смейся надо мной, Хильда Уорнсдорф. Я пришел, чтобы оказать тебе величайшую честь и славу, какой только может удостоиться женщина Крэгмура. Слушай меня внимательно, дитя мое. Сегодня ночью, когда взойдет полная луна, ты обретешь эту величайшую награду.

Хильда поднялась, не выходя из-за стола. Неожиданно ее охватила тревога и даже страх; в мыслях началась настоящая чехарда, а высокий мрачный человек в дверном проеме уже не казался таким забавным. Его слова теперь воспринимались угрожающе, а поведение просто пугало.

— Пастор Подни, объясните, что вы хотите сказать. Я очень занята, у меня здесь еще много работы…

— Да! — громовым голосом произнес, как отрезал, пастор. — Это должно произойти! Но не здесь — в другом месте. Сегодня ночью в Лесу гоблинов. Идем, дочь Уорнсдорфа, идем со мной. Ты займешь надлежащее тебе место Невесты Люцифера — Князя Тьмы!

Хильда уже больше ничего не слышала: какие-то смутные, давно забытые воспоминания из детства, словно прилив, обрушились на нее. Кабинет показался ловушкой, тюрьмой, где она задыхалась от надвигающегося кошмара и смерти.

— Отпустите меня… отпустите… Я не хочу идти с вами…

Она попыталась проскользнуть мимо него, обойдя сбоку, чтобы убежать прочь от этого костлявого, вселявшего в нее ужас мрачного старика, но тот преградил ей путь, и в его сверкающих глазах Хильда неожиданно увидела такую страсть, которой никогда раньше не замечала. В отчаянии она бросилась в щель между пастором и дверью и вскрикнула — громко и мучительно.

— Хватайте ее, — просто сказал пастор Подни, глядя перед собой влажными глазами.

Хильду Уорнсдорф сбили с ног.

Высокие тени сомкнулись вокруг нее, захлопнув капкан, скрутили, связали ее, и она погрузилась во тьму.

В мир ужаса, в котором шестеро людей в рясах несли ее, как несут гроб, в темную, зловещую могилу в пустыне.

А чуть раньше в этот же день четверо путников, изнемогая от усталости, едва волоча ноги и тяжело дыша, вышли из чащи Леса гоблинов немного передохнуть после долгого пути по густым зарослям кустарников, сквозь которые им пришлось продираться, то и дело спотыкаясь. Энн Фэннер страшно не нравилось, что им пришлось идти к пещерам через этот лес, по Гай Вормсби настоял на этом маршруте, заявив, что так получится на целый час быстрее, чем если они станут обходить это естественное препятствие. Кэтрин Каулз тоже была очень недовольна и даже выругалась совершенно неподобающе для леди, когда тонкая ветка стегнула ее по щеке, а куст ежевики разодрал брюки на колене. Питер Каулз тоже ворчал.

Только Гай Вормсби не говорил ничего. Он очень торопился.

Выйдя на поляну, трое его друзей смотрели на Гая со смешанным выражением насмешливого пренебрежения, усталости и вопрошающего изумления. Питер заговорил от имени всех, рявкнув в привычной для него резкой манере, — ведь вокруг не было видно ничего, кроме деревьев:

— Ну что, следопыт? Где же пещеры? Под скалой?

Гай Вормсби рассмеялся, но выражение его лица было мрачным; он смотрел куда-то вперед, поверх головы Питера Каулза.

— Обернитесь, — сказал он. — Оглянитесь. Вот они, Ведьмины пещеры, как и было обещано.

Все разом обернулись.

Солнце находилось позади Энн. Подняв голову, она посмотрела вверх, потом выше, еще выше и чуть не задохнулась от удивления и изумления.

Перед нею, поднимаясь к самому небу, громоздились глыбы гранита и еще каких-то скальных пород, напоминавшие гигантского спящего бегемота.

Ведьмины пещеры. Заветная цель Гая Вормсби.

— О-о! — прошептала Энн Фэннер. — Как будто из Библии. Это так… высоко… так…

— Уродливо? — резко и насмешливо произнесла Кэтрин Каулз. — Гай, и ты считаешь, что мы должны туда подняться?

— Прости, но лифта здесь нет — только тропа с каменными ступенями в левой части массива. Так что вперед! Для всех нас это будет хорошей физической зарядкой.

— Вы только гляньте на него, — с отвращением проворчал Питер. — Слушай, Гай, в тебе, наверное, есть что-то от горного козла, если ты занимаешься этим.

— Возможно, и так, — ответил Гай, снимая ранец. — Может быть, вначале опустошим эти коробки с обедом? Когда вам еще доведется поесть в Ведьминых пещерах.

— Звучит хорошо, — сказала Энн Фэннер. — Вообще-то я пока не голодна, но готова согласиться со всем, что вы скажете, Гай.

Прищурившись, Кэтрин Каулз хитро и игриво улыбнулась, а ее брат только пожал плечами, как бы давая понять, что решение должны принимать женщины, а его это вообще не касается. Но ведь никогда не знаешь, что на самом деле на уме у Питера Каулза. Его сестра засмеялась, но, как показалось Энн, немного неестественно.

— Да, Гай, как вы скажете, — согласилась Кэтрин.

Над ними, вздымаясь в самое небо, словно огромный каменный город, стояли Ведьмины пещеры; казалось, и жители этого города, если бы таковые были, должны быть из камня.

Это был Камень в полном смысле этого слова; в нем виделась индивидуальность, воля, решительность. В нем была душа. Воля и душа — в каком-то смысле, дух жизни. Реальность в натуральную величину.

Энн Фэннер поймала себя на мысли, что едва осмеливается даже смотреть на него. Он был просто зловещим. Другого слова не подобрать.

Уже в самих этих гигантских размерах было что-то безбожное, нечестивое — но тут она взяла себя в руки, освобождаясь из когтей неразумных страхов, неотступно преследовавших ее во время всей прогулки.

Питер Каулз уже устроился на поляне и, прислонившись спиной к валуну, принялся открывать коробку с обедом. Сняв целлофан с сандвича, он, нахмурившись, посмотрел на него и, скорчив гримасу, покачал головой.

— Ну что еще, Питер? — заметив это, неодобрительно спросил Гай Вормсби.

Сморщенное лицо его младшего друга выражало отвращение. Вытянув вперед руку с сандвичем, чтобы все его видели, он жалобно произнес своим высоким голосом:

— Хотите знать, что это такое? Дьявольская ветчина[10].

Никто не засмеялся, и менее всех это развеселило Энн Фэннер.

А Питер Каулз, видимо, хотел вначале поесть как следует, а уж потом отправиться вверх.

Глава 9

ВО ВЛАСТИ ДЬЯВОЛА

Подниматься пещерам пришлось по крутой извилистой тропе, с каменными плитами вместо ступеней. Гай Вормсби прокладывал путь, отыскивая удобные точки опоры для ног. Он легко продвигался вперед, а остальные безнадежно отстали, хоть и старались шагать так же уверенно. Для человека, который никогда здесь раньше не был, он знал эту тропу даже слишком хорошо. Но сейчас не время было строить догадки. Чем выше они поднимались, тем труднее становилось дышать. Воздух здесь был разреженным, а от высоты кружилась голова, это напомнило Энн, как она поднималась в детстве на высокий холм где-то неподалеку от Бостона (тогда ей было лет тринадцать — четырнадцать), но тому, бостонскому, холму было очень далеко до этой каменной крепости, покрытой пылью веков, с изрезанной ветрами поверхностью и остроконечными выступами. Можно было вообразить, что эта громадина когда-то давным-давно лежала на дне океана, а мир тогда был еще совсем молод и в нем еще не водилось такое животное, как человек. Здесь очень легко было все это представить, и Энн казалось, что чем выше они поднимались, тем дальше позади них оставалась цивилизация. Однако тропа, проложенная в этом монолите, была явно рукотворной. Ступени были высечены не меньше сотни лет назад, а может быть, еще раньше — сама природа не смогла бы так ловко приспособить эту тропу для человеческих ног. Каменные площадки, образующие ступени, были примерно одинакового размера и располагались равномерно. В результате получалась плавная дуга, доходившая до самой вершины Ведьминых пещер. В какой-то момент показалась последняя каменная площадка — у самого входа в темную нишу в скале. Энн обратила внимание на каменную арку высотой в человеческий рост — ее очертания напоминали баранью голову. Энн хотела было спросить Гая, что означает эта символика, по тот был уже в самом конце тропы и стоял на той самой плите. Он промокнул свой красивый лоб, на котором только теперь появились капельки пота. Энн попыталась представить себе его ощущения. Ее же одежда, несмотря на свежесть и прохладу октябрьского воздуха, буквально прилипла к мокрому телу. В отличие от Гая для Энн подъем оказался настоящим мучением. За спиной было слышно, как Питер Каулз хватал ртом воздух, словно бегун на длинные дистанции. Энн обернулась: позади Питера карабкалась Кэтрин. Она дышала так тяжело, будто ей было далеко за тридцать, и было видно, как она раздражена.

Энн показалось забавным все это, несмотря на страхи.

Ну ради чего все они четверо совершали это восхождение в пустыне — только для того, чтобы обследовать какие-то ужасные пещеры? Какую-то громадину из древних как мир скал, ниш, выемок, подобие каменного замка, скорее напоминавшее ацтекские курганы, сооруженные для неведомых религиозных целей. Стоило ли это того?

— Ну вот, — проговорил Гай Вормсби странным голосом; взгляд его тоже был необычным — каким-то настороженным, будто его била лихорадка или что-то в этом роде. — Вот оно. — Он огляделся вокруг себя, вдыхая разреженный воздух.

— Неужели? — хватая ртом воздух, язвительно заметил Питер. Он бросил рассеянный взгляд на пещеру, зияющую в скале позади Гая. — Похоже на место, где потерялись Том Сойер и Бекки — не хватает только индейца Джо, чтобы шпионил, — это бы добавило адреналина. Я-то думал, что твоих пещер несколько, а здесь всего одна.

Гай Вормсби не обиделся на его слова: он был явно собой доволен. Широко улыбнувшись Энн, он лишь кивнул:

— Это — главный вход. Внутри метров на пятнадцать в глубину находится круглая площадка, похожая на ступицу колеса, от которой, как спицы, отходят дорожки, каждая из которых ведет в другую пещеру. Сами увидите.

— Хоть ты и не бывал здесь раньше, Гай, — все еще тяжело дыша, произнесла Кэтрин Каулз, забираясь к нему на площадку, — но такое впечатление, что твои слова — это рассказ очевидца: мол, я сам был там — и все такое.

— Не совсем так. Просто я читал все отчеты и рассказы об экспедициях в пещеры. Все это печаталось в специальных изданиях, если вас это интересует. Ну что, страшно, Энн?

— Немного. — Его участие всегда было ей приятно.

— Ну хорошо. А теперь — вперед, все вместе. Это действительно может оказаться чем-то необыкновенным — будет что рассказать внукам.

— Очень сомневаюсь, — сухо заметил Питер, — это преступление — связать себя священными узами брака.

— И сделать меня тетушкой, — вздохнула Кэтрин. — Хотя это не важно. Ну, посмотрим, что чудо-мальчик припас для нас на этот раз. Идем, Энн?

— Да, конечно.

Достав из ранца фонарь, Гай Вормсби подмигнул Энн и шагнул в пасть пещеры. Снаружи ее мрачная глубина казалась темной, как ночь. Так оно и оказалось. Путешественники стянулись поближе друг к другу. Гай довольно долго рассматривал арку входа в пещеру, а затем, как бы кивнув в ответ собственным мыслям, пошел дальше. Энн поспешила следом за ним, Каулзы — за ней. Через мгновение все таинственным образом изменилось, словно они попали из одного мира в совершенно другой — из настоящего в прошлое.

Гай включил фонарь; луч немного пошарил и высветил скалистую стену. Гай пошел за лучом, направляя его перед собой, и вся небольшая группа стала продвигаться все глубже и глубже в недра пещеры, туда, где Время уже остановилось навечно.

Пещера поражала воображение; все было необычно и даже немного жутковато, притом что пока им как будто ничего не угрожало. Здесь не было свежего воздуха — лишь вековые пласты пыли, сухость и при всем этом — запах гниения. То там, то здесь луч фонаря выхватывал то, от чего Энн вдруг явственно ощутила неизбывный ужас. Ужас наполнил собой пространство.

Шагая в глубь пещеры, Гай видел, что его предположения частично подтверждаются. Никто из всей компании не мог похвастать, что когда-нибудь видел хоть что-то подобное Ведьминым пещерам. Питер Каулз шел, насвистывая сквозь зубы, а Кэтрин была на удивление подавлена. Вдруг Гай застыл в благоговейном восторге: луч его фонаря, пройдя по стене, осветил высокий сводчатый потолок из твердого, как алмаз, обсидиана. Сверху, словно страшные каменные кинжалы, свисали сталактиты, а навстречу им сталагмиты выставили свои острые зубцы. Нигде не было ни мха, ни лишайника, ни грибов. Казалось, здесь ничего не может вырасти — ничего. Только аура безвременья, разложения и страха, которую все четверо ощутили в этот миг.

И Энн стояла как завороженная и смотрела на то, что предстало сейчас перед ней.

Ведьмины пещеры, по-видимому, были каким-то другим, особым уголком преисподней. Здесь должно было происходить нечто ужасное, это была сцепа страшных трагедий — о том свидетельствовали многочисленные предметы, которые высвечивал мощный фонарь Гая.

За низкой грядой выступов в левой части пещеры оказалась впадина, заполненная грудой белых и желтоватых костей, среди которых угадывалось нечто, похожее на разлагающиеся останки. Но чьи останки? И как это определить? Там не просматривалось ничего, что напоминало бы череп, однако в форме костей было что-то чертовски похожее на бедренную кость, зубчатый каркас грудной клетки и очертания более мелких хрупких фрагментов, выглядевших — ей-богу! — как человеческая рука.

Стена была испещрена какими-то странными символами и орнаментами. Не только вход в пещеру напоминал баранью голову. Ее неясные очертания многократно встречались здесь в нескольких местах. Линии, некогда красные, давно потемнели, превратившись в черные и коричневые, так что древние рисунки стали едва видимы невооруженным глазом. Необычные символы, персонажи и знаки на языке, который Энн не могла распознать, располагались вдоль стены странным образом. Возможно, их изобразил когда-то очень давно ревностный служитель дьявола.

Этого было вполне достаточно, чтобы заставить вздрогнуть любого. У Энн по телу поползли мурашки. Ее охватило почти непреодолимое желание немедленно развернуться и уйти отсюда. Ноздри вдыхали запах кладбища и полураскрытых могил. Но ведь этого не должно быть! Если здесь кто и умер, то, должно быть, несколько веков назад, а не вчера и не на прошлой неделе. Она встряхнула головой, пытаясь вернуться к трезвым размышлениям, однако Гай Вормсби продолжал двигаться дальше, и его волнение выдавали быстрые и резкие перемещения луча фонаря. Энн слышала его тихое, частое и, если можно так сказать, немного фанатичное дыхание — дыхание ученого, наконец-то нашедшего землю обетованную — заветную цель всех его изысканий, цель жизни.

— Гай, — услышала Энн собственный голос, звучавший тихо и кротко, как у ребенка, — эти бараньи головы — что они означают?

Он мгновенно ответил голосом, исполненным энтузиазма и радости:

— Ромул. Баран. Знак древних обществ и культов, отправляющих ритуальные службы в честь дьявола. Все они восходят к Баалу[11], Золотому Тельцу в Библии. Помните? Баран — символ плодородия, изобилия и урожая. Господи, как все это увлекательно! Смотрите, все! Эти пещеры позволяют нам вернуться в те времена, когда люди жили в норах и горных пещерах и красили лица синей краской…

— Ерунда все это! — Язвительный топ Питера Каулза раздался, словно удар хлыстом, в мертвой тишине. — Брось молоть чепуху, Гай! Совершенно ясно, что это молчаливые датчане устроили здесь клуб, где занимаются идолопоклонством и играют в нечестивые игры, так что не заводись.

— Ты считаешь все это ерундой, да? — обернулся к нему Гай. В отражающемся свете фонаря его удлиненное лицо было невероятно мрачным. Энн невольно отпрянула назад. — Тогда иди отсюда и напиши стихотворение или что-нибудь еще. Я больше не стану беспокоить тебя своими глупостями. Энн и я можем идти дальше одни. Понял, ты, идиот?

— Гай! — словно колокол прозвенел протестующий крик Кэтрин Каулз, в котором звучала неподдельная обида за то, что он и ее исключил из своих дальнейших планов.

Питер зарычал от злости; в его сверкнувших глазах не осталось и следа самообладания. Одарив презрительной улыбкой Энн и своего друга, он сказал:

— Идем, сестренка. Оставим эту парочку для забав и любовных игр.

— Прекратите, — неожиданно прошипела Энн. — Прекратите, вы все. Не о чем спорить. По крайней мере, я не собираюсь в этом участвовать. Или мы идем все вместе, или не идем вообще. Гай, пожалуйста, будьте благоразумны…

— Действительно, — совершенно спокойным тоном перебила ее Кэтрин Каулз. — Неужели мы обязаны терпеть эту древнюю скотобойню? По-моему, все исследования в мире этого не стоят.

— Я пришел осмотреть Ведьмины пещеры, — холодно и твердо произнес Гай Вормсби, — и я намерен сделать это.

— Но Гай, — пробормотала Энн, оказавшаяся между двух огней.

— Ты пойдешь с ним, Энн, — снисходительно произнесла Кэтрин Каулз. — Теперь я все прекрасно понимаю. Настало время поставить все точки над «i». Я все ждала, когда мистер Вормсби соберется с духом и скажет это. Вот он и сказал. Ты идешь, Питер?

— Я с тобой, Кэтти! — с жаром воскликнул ее брат.

— Я это знаю, дорогой, поэтому всегда буду любить тебя, несмотря на твои плохие стихи.

Сказав это, Кэтрин повернулась на каблуках и пошла к выходу из пещеры; казалось, не прошло и нескольких секунд, как ее высокая гибкая фигура исчезла в полном мраке, выйдя из полосы света. Питер Каулз лишь пожал плечами, презрительно скривив нижнюю губу, отчего ямочка на его подбородке стала еще глубже, повернулся и пошел вслед за сестрой — был слышен только стук его тяжелых ботинок о каменный и земляной пол пещеры. Энн Фэннер смотрела на Гая Вормсби, стоявшего в разделяющем их круге, освещенном фонарем. Ей не нравился почти жестокий взгляд на красивом лице человека, стоявшего перед ней, — человека, которого она полюбила.

— Но, Гай, это неправильно — ссориться со своими лучшими друзьями из-за этой пещеры…

— Забудьте о них. Причина вовсе не в пещере. Вы все слышали и сами имели возможность убедиться. Кэтти просто ревнует, а Питер высказался в обычном для него саркастическом духе, отрицая очевидное, но я уверен, что в глубине души он прекрасно осознает, насколько все это серьезно и важно с исторической точки зрения.

— Я возвращаюсь, Гай. Кэтти — и моя подруга; я и так уже причинила ей достаточно боли.

— Поступайте как хотите — это ваша проблема, — отрывисто ответил он.

— Гай!

Тон его был таким резким и не допускающим возражений — как у раздраженного преподавателя.

— Идите, если вам так хочется, — сердито продолжал он. — Я не собираюсь вас удерживать. Это слишком важно для меня, так что даже вы не заставите меня бросить все ради женского каприза. По сравнению с этим чувства Кэтти для меня ничего не значат.

Энн Фэннер выпрямилась. Ей казалось, что сердце ее остановилось, но разум — а именно воля и мужество помогли ей выжить после гибели обожаемых ею родителей — решительно и твердо подавил занимавшийся огонь гнева.

— Ну что ж, хорошо, мистер Вормсби, я ухожу.

— Энн, — заговорил он, — вы не понимаете… по-моему, никто из вас не понимает… Если я смогу узнать что-то об этих пещерах…

Но она его больше не слушала.

Повернувшись к нему спиной, Энн шагнула в темноту и пошла к входу в пещеру, где едва брезжил дневной свет. Она не хотела, чтобы он видел внезапно навернувшиеся на глаза слезы и искаженное болью лицо. Сердце ее билось так, что, казалось, готово было просто взорваться в груди.

Гай Вормсби разразился проклятиями, в которых смешались и гнев, и смущение, и отчаяние.

И все же он не отступил от своего решения.

Если бы Энн оглянулась, то увидела бы, как мощный луч фонаря сместился и медленно, но неуклонно стал продвигаться все дальше в глубины Ведьминых пещер.

Любой настоящий археолог поступил бы так же, как Гай Вормсби, — пошел бы вперед, чтобы исследовать, искать, изучать и находить ответы на все неразрешенные вопросы и загадки.

Энн Фэннер тоже надо было идти вперед.

Прочь из этой мрачной пещеры на простор, где дневной свет и свежий воздух. В реальный мир — холодный серый мир Крэгхолда.

Она шагала вперед, не зная, что идет навстречу кошмару — ужасной, леденящей кровь реальности.

Нужно было найти Каулзов. Не успели глаза Энн привыкнуть к свету, как чьи-то уверенные ловкие руки с силой обхватили ее — одна вцепившись в грудь, а вторая зажав рот, чтобы она не закричала, — и перед ней возникла мощная фигура Питера Каулза, закрывшая собой и небо, и землю, находившуюся далеко внизу. Сквозь дурноту и головокружение Энн почувствовала тонкий запах духов Кэтрин, узнала изящные, но сильные пальцы, зажавшие ей рот, и услышала, как стройная, гибкая, сногсшибательная женщина, крепко державшая ее в руках, тихо и торопливо проговорила: «Мне очень жаль, детка, но так надо. Иначе невозможно…»

Питер Каулз возвышался над Энн, закрывая серое небо. Темное дуло пистолета в его правой руке прямо и неотвратимо было обращено на нее — при желании Энн могла бы заглянуть в глубь ствола. От мыслей голова пошла кругом: неужели все это происходит с ней и происходит на самом деле? А может быть, это снова удивительные и ужасные видения, подобные тем, что были в Крэгхолд-Хаус? Видения на грани умопомрачения. Этого просто не может быть!

Но нет…

Кэтрин Каулз держала ее крепко, словно в тисках, не давая ни пошевелиться, ни крикнуть, ни изогнуться.

Рядом с Кэтрин и прямо напротив Энн стоял Питер Каулз с пистолетом в руке. Лицо амурчика было искажено маской ярости и злорадства, а водянистые голубые глаза странно сверкали.

— Мы должны убить тебя, Энн Фэннер, — тихо проговорил он скрипучим голосом, в котором было что-то от приготовившейся к нападению омерзительной змеи. — У нас нет выбора. Ты увела от нас Гая, и мы проиграли.

— Хватит болтать, — капризно произнесла Кэтрин, что мало напоминало ее привычную холодность и уравновешенность. — Стреляй же!

Питер Каулз взял себя в руки; блеск в его глазах внезапно исчез. Он кивнул, поправил пистолет и шагнул в сторону. Энн почувствовала, как Кэтрин подтолкнула ее вперед, ближе к краю скалы, где только что стоял ее брат. Перед ней неожиданно возникло тоскливо бескрайнее пространство серого неба; вдруг — проблески воспоминаний, эпизоды, связанные с их подъемом. Они стояли на тридцатиметровой высоте у Ведьминых пещер, и Энн поняла, какая судьба ей уготована. Она смотрела ей в лицо и понимала, что впоследствии все это будет считаться обычным несчастным случаем — просто случайным падением со скалы на твердую землю внизу.

Но мозг ее лихорадочно работал. Изогнувшись всем телом, она попыталась освободиться от хватки этой женщины, укусить ее за руку, не дававшую ей произнести ни звука; она старалась прочней закрепиться ногами на поверхности, чтобы удержаться на краю площадки, однако все было бесполезно. Безнадежно. Женщина, у которой она, как оказалось, отобрала любовь Гая Вормсби, была безжалостна и беспощадна. Ей незнакомы были слабость или раскаяние, и она никогда не меняла своих решений.

Питер Каулз то и дело посматривал на вход в пещеру; уголки его губ скривила дьявольская улыбка, при этом они шевелились и дергались так, что, казалось, он разговаривает сам с собой. Очевидно, он опасался возвращения Гая Вормсби и был готов предотвратить попытку спасти Энн. Энн закрыла глаза, и все внутри ее сжалось. Сердце сковало льдом. Тщетно отбивалась она от этой жестокой женщины, толкавшей ее к смерти.

Серое небо и зияющая пустота, казалось, заполнили весь мир. Кэтрин Каулз все толкала, толкала Энн к краю Смерти, и в какое-то мгновение на этой грани, тянувшееся очень долго, оба их тела раскачивались и изгибались в неистовой борьбе, исходом которой могло быть либо спасение, либо конец. Питер Каулз тихо и злобно рычал, размахивая пистолетом:

— Ну давай… толкай ее… не будешь же ты целый день…

Собравшись с силами для последнего удара и вложив в него всю массу своего тела, Кэтрин Каулз толкнула Энн, отбросив ее вперед, и она, размахивая руками, полетела вниз…

Чтобы увезти с собой Хильду Уорнсдорф, пастору Подии и его помощникам пришлось привести ее в бессознательное состояние. Для этого один из братьев — падший ангел по имени Уолтерс — ударил девушку резиновой дубинкой по голове, и она упала на пол холла Крэгхолд-Хаус, словно молодое деревце, срубленное весной. Все остальное было довольно просто: быстро, без единого слова шестеро мужчин вынесли ее из гостиницы, где их ждала повозка без бортов, запряженная двумя лошадьми, терпеливо топтавшимися на твердой земле. На повозке лежал длинный ящик — неподвижное тело Хильды Уорнсдорф прекрасно в него уместилось. Затем все шестеро, в одинаковых рясах, штанах, шляпах и с одинаковыми бородами, тоже заняли свои места. Уолтерс сел на место кучера, взяв в руки поводья, а пастор Подни сел рядом с ним на переднее сиденье. Самым замечательным в похищении Хильды была полная беспечность пастора, которого, похоже, совершенно не беспокоило, что его могут заметить или помешать. Несмотря на то что все это происходило средь бела дня, обошлось без сучка без задоринки. Казалось, что какое-то внутреннее чутье подсказало пастору: девушка будет в гостинице одна, потому что Картрет уедет, Вентворт — вообще не проблема, а все постояльцы отправятся в какую-то экспедицию. Правда, пришлось все же перерезать телефонную линию. Ранним утром это сделал один из прислужников пастора. Вот почему Уилтон Максвелл так и не дозвонился до своего клиента Гая Вормсби и мисс Адамс пришлось отправлять телеграмму по «Вестерн юнион».

Такая полная уверенность была вполне обычна для пастора Подни. Эта мудрость и дерзость, а также вера в священность дьявола и позволили пастору занять его высокое место в братстве Леса гоблинов. На Уолтерса и других его помощников производили огромное впечатление действенность и плодотворность любых предпринимаемых пастором проектов.

Похищение Хильды Уорнсдорф казалось воплощением безграничной власти сил тьмы, заставлявших весь Крэгмур трепетать от страха при упоминании имени Подни.

Он был человеком, с которым необходимо считаться, а также оказывать ему всяческое уважение и внимание.

Уолтерс медленно и осторожно направлял повозку с братьями и Хильдой Уорнсдорф по твердой утрамбованной земле. Вдалеке виднелись высокие, окутанные дымкой вершины Шанокинских гор. Пастор Подни сидел словно статуя, положив руки на колени и неподвижно глядя прямо перед собой на дорогу.

— Я все думаю о сегодняшней ночи, пастор, — почтительно проговорил Уолтерс. — Я впервые буду свидетелем этого обряда.

— Да, брат Уолтерс, сегодня вечером. Ты собственными глазами увидишь все великолепие этого ритуала. Овечка будет забита для ее Бога.

Уолтерс беспокойно зашевелился, затем, решительно прокашлявшись, сказал:

— Пастор, я хочу исповедаться.

— Исповедуйся, сын мой. Это — благо для души.

— Я с вожделением смотрел на эту юную девушку — вы же знаете, что после смерти моей Мэри год назад я был очень одинок. Но теперь я избавился от похоти и скажу «аллилуйя» вместе со всеми, когда ваш нож вонзится в нее. Я понимаю, что это необходимо.

Не отводя взгляда от дороги, пастор Подии ответил ему:

— Ты поступил хорошо, брат Уолтерс. Мои дух и сердце принимают тебя. Ты видел тьму и хорошо знаешь, что это такое.

— Благодарю вас, пастор.

— Ты полагаешь, брат мой, — слегка насмешливо произнес пастор Подни, — я без умысла послал именно тебя свалить эту девушку? Кому же я дал резиновую дубинку? А теперь подумай, и поймешь, что я действительно всегда все вижу.

Уолтерс вздрогнул; глаза его были полны удивления и страха. И вправду: значит, пастор давно обо всем знал и подозревал…

— Пастор, вы знаете все. Я преклоняюсь и трепещу перед вами.

— Да будет так. Поезжай, брат мой.

Подчиняясь приказу пастора, Уолтерс дернул за поводья и покачал головой: правду говорили о пасторе, все правда — до последней пуговицы на сутане. Удивительный человек! Просто чудо какое-то! Он и думать не хотел о том, каким могло быть его наказание, если бы он смалодушничал в тот момент, когда надо было ударить дубинкой и тащить Хильду, пытавшуюся сбежать от братьев. Сам Люцифер водил его рукой!

А вернее, пастор Подни.

Крэгмурский колдун.

Брат самого Сатаны.

Уолтерс больше не произнес ни слова и, теребя поводья, погрузился в свои темные мысли, а рядом с ним восседала торжественно-молчаливая сухощавая фигура пастора, угрюмо смотревшего в сторону Леса гоблинов.

На фоне бескрайнего неба вздымалась серая громада Ведьминых пещер. Она казалась чем-то нереальным. Солнце по-прежнему освещало землю бледно-янтарными лучами.

В свете дня окрестности Крэгмура казались такими мирными и спокойными.

Гай Вормсби все дальше и дальше уходил в глубь Ведьминых пещер. С помощью своего фонаря он своими глазами мог заглянуть назад, в Прошлое — время, когда гоблины, демоны и разные идолы завладевали сердцами людей, толкая их на преступления, на непристойные и нечестивые поступки. Чем больше он узнавал и понимал, тем тяжелее становилось у него на сердце, несмотря на ошеломляющее великолепие этих памятников древней культуры и археологических находок, которые могли бы стать настоящим пиром человеческого разума. При других обстоятельствах его охватили бы ликование и энтузиазм. Но, несмотря на все старания, он не мог избавиться от неприятных мыслей. И всему виной — та нелепая сцепа с Кэтрин и Питером, за которой последовала не менее нелепая ссора с юной леди из Бостона. Так же глупо он себя повел: поддался насмешкам Питера и сам не заметил, как объявил на весь мир, что отдает предпочтение Энн Фэннер.

Черт бы их побрал, этих женщин. Особенно тех, что вынуждают по-новому взглянуть на себя самого.

Гай Вормсби снова выругался и, продолжая недовольно ворчать, направился к выходу. А ведь здесь действительно оказалась целая сеть пещер, разумеется более мелких, находившихся за пределами главного круга в центральной части, о чем он и говорил Питеру Каулзу. И в каждой пещере было еще больше костей и древних инструментов — дубинок и цепов, на которых еще сохранились полоски кожи, скрепляющие деревянные части. Там были сосуды для питья, каменные топоры грубой работы. И все это — настоящее открытие, интересное и волнующее.

Повернувшись к своим находкам широкой спиной, Гай с чувством глубочайшего огорчения покидал пещеру. Но он надеялся обязательно вернуться сюда снова, когда будет побольше времени. И надо же так случиться, что теперь, именно теперь, ему необходимо вернуться. Конечно же нужно уладить сегодняшнее недоразумение с обеими леди и Питером Каулзом. Сейчас совсем не время для многословного выяснения личных отношений или чего-то другого, что могло нарушить его главный план: остаться в Крэгхолд-Хаус и продолжить исследовательскую работу. Это было важнее всего остального.

Выход из пещеры Гай отыскал только благодаря фонарю. Мрак и темень в пещерах, особенно в самых удаленных, можно было бы сравнить с адской тьмой. Единственно пригодным в этих условиях светильником мог бы стать горящий просмоленный факел, а если необходимо было осветить более обширное пространство, чтобы разглядеть все получше, то он был бы просто идеален. А электрический фонарь годился лишь для того, чтобы высвечивать отдельные предметы, — и только. Вздохнув, Гай Вормсби поспешил вперед, освещая путь фонарем. Он был один, и от этого тишина в пещерах казалась еще более призрачной и угрожающей, и это тоже подгоняло его скорее выйти на свет божий.

А может быть, то было какое-то шестое чувство, безумное внутреннее напряжение, которое, словно набатный колокол, извещало его о надвигающейся опасности?

Он убедился в этом, когда вышел из пещеры на бледно-серый дневной свет.

И увидел Питера Каулза с пистолетом в руке. А у самого обрыва — Кэтрин Каулз. Она пыталась столкнуть Энн Фэннер вниз. Трогательная беспомощная фигурка Энн уже скрылась из виду, когда потрясенный Гай Вормсби бросился вперед.

За доли секунды его мир перевернулся вверх дном. Теперь это был мир безумия. Мир жестокости.

Мир смерти.

Глава 10

СХВАТКА

Судьба была благосклонна к Энн Фэннер. Безжалостные руки Кэтрин Каулз отпустили тело Энн Фэннер, сбросив его на лежавшую далеко внизу землю. Ощутив абсолютную пустоту и разверзшийся вакуум небытия, Энн, подчиняясь рефлексу, выбросила перед собой освободившиеся руки и, словно опьянев и слыша барабанную дробь в объятом ужасом мозгу, вдруг почувствовала, что руки наткнулись на что-то. Стремительное падение ее тела неожиданно прекратилось. Этот «привал», от которого чуть сердце не остановилось, случился в каких-то полутора метрах от вымощенной камнем тропы. Находясь между небом и землей в головокружительных глубинах пространства, ее тело каким-то чудесным образом (не без помощи рук) попало на выступ, расположенный почти под прямым углом к поверхности склона гранитной скалы — настоящий насест, представлявший собой обыкновенную каменную плиту, сдвиг скалы, выступавший как платформа над небытием, ожидавшим Энн далеко внизу, у подножия Ведьминых пещер. Этот овально-изогнутый камень и задержал ее падение.

Сердце громко стучало, а по телу разлилась боль от внезапного сильного удара. И все же Энн попыталась поднять голову, чтобы посмотреть, не стоит ли кто-нибудь из ее жестоких врагов на краю тропы, наслаждаясь страшным делом рук своих. Но нет — там было пусто, и до Энн доносился лишь шорох ветра и еще какие-то слабые звуки, как ни странно напоминавшие смех. А потом послышались разные голоса: вначале резкий, сердитый крик — мужской голос, похожий на голос Гая! Потом — быстрые яростные удары и ругательства, грохот камней и громкое дыхание.

Вдруг пронзительный крик разорвал воздух. Превозмогая боль, Энн Фэннер приподнялась, стараясь удержаться на своем каменном острове. Главное было хорошенько закрепиться и не смотреть с головокружительной высоты вниз. Тогда можно было увидеть все, а в случае опасности спрятаться обратно. Но только осторожно.

Слыша звуки отчаянной борьбы, жестокой схватки, Энн попыталась приподнять измученное тело в вертикальное положение. Для этого она вцепилась ногтями в камень, выступающий из скалистого склона. Крепко держась за него, как будто это была сама ее жизнь, она попыталась выпрямиться и через мгновение смогла увидеть то, что происходило в конце тропы у самого входа в пещеру.

Энн увидела все, при этом осознавая всю нелепость своего собственного положения, когда за спиной зияла пустота, а ноги цеплялись лишь за выступ скалы; под ней был всего лишь тонкий мостик между Жизнью и Смертью, а чаша весов могла склониться и в другую сторону.

Теперь все зависело от исхода жестокого поединка, развернувшегося прямо перед ней, и это зрелище пробуждало в ней самые разные чувства: она была потрясена и не хотела верить в то, что произошло, в то, что Кэтрин так резко переменилась к ней, в то, что делал сейчас ее брат Питер.

Теперь все зависело от Гая Вормсби.

Энн видела его — высокого, злого и ловкого, схлестнувшегося в схватке с Питером Каулзом у входа в пещеру, и это заставило ее из последних сил подняться в полный рост, подтянуться к краю тропы и, перекинув тело на твердую землю, растянуться, тяжело дыша и продолжая смотреть на дерущихся. Кэтрин Каулз, стоявшая у самой стены, не видела Энн: все внимание брюнетки было также обращено на боровшихся мужчин.

Вцепившись друг в друга, они кружили и раскачивались, обмениваясь ругательствами и мощными ударами кулаков. Борьба была такой жестокой и свирепой, что даже дикие кошки не смогли бы сравниться с ними. Питер Каулз колотил своего друга, неистово вертясь, а его пистолет теперь валялся поодаль, отправленный туда пинком ноги Гая Вормсби. Выбив пистолет, Гай стремительно атаковал, и Питер уже не мог подобрать оружие. Тогда Кэтрин и закричала от страха — именно этот пронзительный крик и слышала Энн. Затем, буквально в одну секунду, оба мужчины схватили друг друга за горло, сцепившись не на жизнь, а на смерть. Гай Вормсби явственно видел сумасшедший блеск в голубых глазах Питера и невероятную злобу на прекрасном лице Кэтрин. Теперь они были ему чужими — людьми, которых он не знал — быть может, не знал никогда.

Весь свой разум и силы Гай вложил в борьбу. Питер пытался свалить его, дубася спиной о стену скалы. Лицо амурчика искажала нечеловеческая гримаса. Гай с трудом пытался удержать его на расстоянии, но тот остервенело царапался, пинался ногами и бодался. Гай Вормсби был выше и сильнее, к тому же он был в хорошей спортивной форме, так что преимущество, безусловно, было на его стороне, чем он и пользовался, предупреждая удары противника. Но оставалась угроза того, что Кэтти могла воспользоваться пистолетом.

Однако в тот момент, когда Питер Каулз легкомысленно поспешил, пытаясь ударить Гая спереди, тот уклонился и нанес жестокий, рубящий удар рукой по горлу соперника. Питер охнул, тяжело задышал и рухнул, откинувшись назад. Пользуясь преимуществом и не дожидаясь, пока Каулз оправится от боли, Гай наотмашь нанес ему ошеломляющий удар правой. Он пришелся по нижней части раздвоенного подбородка Питера, отчего тот даже приподнялся на носках. И удар этот оказался сокрушительным. Все происходило как при замедленной съемке; Энн Фэннер видела все, но не могла сдвинуться с места, чтобы остановить трагедию: Питер Каулз отлетел назад. Его глаза были открыты, но он был без сознания. Кэтрин даже не шелохнулась, она словно примерзла к стене. Но и Гай тоже не мог уже ничего поправить — было слишком поздно.

Откинувшись назад, Питер Каулз задел ногой камень, случайно оказавшийся на тропе. Споткнувшись, он рухнул на край платформы, и буквально в ту же секунду его тело исчезло, перевалившись в пустое пространство. Больше его не видели. Он даже не очнулся, чтобы вскрикнуть от ужаса.

Кэтрин Каулз тоже молчала. Она резко опустилась на корточки к подножию стены и тупо смотрела перед собой, покачивая головой и беззвучно шевеля губами. Ошарашенный, Гай Вормсби подбежал к краю тропы, диким взглядом уставившись вниз. Потрясенной Энн Фэннер хотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать, как ударяется о камни падающее тело Питера.

Все произошло так быстро — все это безумие, которым обернулась увлекательная прогулка. Боже мой, когда все это случилось с ними? Что же за место этот Крэгмур, превращающий нормальных, приличных людей в дикарей? Казалось, что свет, озарявший небо, сгорел, а солнце было лишь умирающей тенью, скользящей по небу.

Тишина, наступившая на вершине каменного монолита, оказалась ужаснее смолкнувших звуков борьбы. Гай Вормсби наклонился и поднял пистолет, сверкнула рукоятка из слоновой кости. Энн Фэннер встала на ноги и кинулась к Кэтрин Каулз, чтобы утешить ее. Бедная Кэтти! Она все еще была в шоке и продолжала смотреть на опустевший край тропы.

— Оставьте ее, — очень резко сказал Гай. — Она ничем не лучше его. Я видел, как она столкнула вас, — просто чудо, что вы остались живы.

— О, Гай, там есть выступ, и я упала как раз на него… но Кэтти и Питер… Гай, что все это значит? Что случилось?

Гай покачал головой, не зная, что ответить. Он всматривался в Кэтрин Каулз. В его взгляде сквозила боль, а линия губ изогнулась в горькой гримасе негодования и даже отвращения.

— Взгляните на нее: блестящая леди! Однако у нее есть когти, не так ли? И она готова поцарапать и даже убить. А наш дорогой Питер с его насмешками, цинизмом и образом мыслей цивилизованного человека? Как только его загнали в угол, стал действовать как дикий зверь в джунглях. — Внезапно Гай сердито прикрыл лицо руками. — Будь прокляты они оба! Они хотели убить вас! Мне совсем не жаль, что Питер мертв.

— Не надо так, Гай, пожалуйста. Вы пугаете меня, когда говорите такое…

Но прежде чем Гай Вормсби успел ответить, Кэтрин Каулз, запрокинув голову, засмеялась, и в этом смехе звучала издевка. Гай и Энн переглянулись и вновь смотрели на нее в недоумении. Кэтрин продолжала спокойно сидеть, прислонившись спиной к стене, но в лице ее уже не было и следа недавнего потрясения: сощурив свои темные глаза, она смотрела трезвым пронзительным взглядом, и эти глаза-щелочки ясно говорили, что ей нипочем теперь любое преступление, любой поступок, любая подлость.

— Да, я хотела, чтобы ты умерла, Энн Фэннер. Слышишь? Ты увела у меня Гая, и у Питера тоже — он был расстроен этим не меньше, чем я. Мы слишком хорошо знали Гая. Когда он увлечен женщиной, у него не остается времени ни на что другое, даже на его археологию. И на нас. Видишь, какое дело? Раньше мне удавалось выживать многих его женщин; Питеру тоже. Ты стала последней каплей для нас обоих, ну и, конечно, деньги. Гай тебе об этом не рассказывал, не так ли?

— Хватит, Кэтти, — прорычал Гай Вормсби. — Я понимаю, что ты расстроена смертью Питера, но не стоит делать еще хуже. Успокойся. Возьми себя в руки, и мы все вместе спустимся. Теперь нам нужно позаботиться о Питере. Нам придется вернуться в гостиницу и там договориться обо всем. Я не смогу дотащить его один, как бы ни старался.

Губы Кэтрин Каулз скривились в гримасе величайшей ненависти.

— Не смей прикасаться к телу моего брата, иуда! Ничего бы не произошло, если бы ты точно выполнял условия сделки.

— Я же сказал тебе помолчать, Кэтти. Ты сейчас не в себе и несешь всякую чепуху. У тебя просто истерика.

Энн Фэннер была в замешательстве: эти люди рядом с ней о чем-то говорили… У нее было ощущение, что вокруг нее гудит рой злобных ос, атакующих и жалящих ее прямо в мозг. О чем говорят эти двое? Что Кэтти имеет в виду — оба они говорят загадками!

— Я не понимаю… — Энн перевела взгляд с сидевшей на земле Кэтрин на Гая Вормсби, стоявшего в этот момент над ней. — Что все это значит? О каких деньгах вы говорите?

— Расскажи ей, Гай, — снова засмеявшись, сказала Кэтрин. — Ну давай!

— Не обращайте на нее внимания, Энн, — нервно сглотнув, проговорил он. — Что вы, не видите? Она совсем потеряла рассудок от горя.

— От горя! — словно эхом отозвался исполненный злобы крик Кэтрин. Она вскочила на ноги и бросилась на Гая, готовая вцепиться в него когтями. Внезапность ее броска застала Гая врасплох: в одну секунду отделившись от стены, Кэтрин Каулз выхватила у него из рук пистолет и отступила чуть назад. Теперь под ее прицелом оказались они оба. — Не смей говорить о моем горе! А теперь, дорогие влюбленные, послушайте меня. Особенно ты, Энн Фэннер. Тебе следовало бы получше узнать, что за человек этот мужчина твоей мечты — разумеется, я имею в виду мистера Вормсби. Я проклинаю тот день, когда впервые увидела его, — в тот день я продала душу дьяволу!

Энн не могла произнести ни слова. Она стояла открыв рот, а на красивом лице Гая Вормсби было выражение глубокого испуга; он весь дрожал, то сжимая, то разжимая кулаки. Кэтрин Каулз же стояла с победоносной улыбкой, наставив дуло пистолета на человека, которого так любила, и по выражению ее лица было ясно, что она намерена пустить оружие в ход.

— Кэтти, не делай этого, — высоким напряженным голосом произнес Гай. — Все останется по-прежнему. Я тебе помогу. Мы обвиним ее в смерти Питера и…

Дуло пистолета жестко ткнулось прямо в него, и он отскочил. Капли пота выступили у него на лбу. Энн Фэннер уже не могла выбраться из зарослей путаницы, неразберихи, ужаса. Все снова происходило на ее глазах, и Гай Вормсби…

— Питер ничего не знал, бедняжка, — каким-то неестественным и мечтательным голосом сказала Кэтрин. — Ведь он был таким непостоянным, поэтому ему доверяли не все. Так вот, слушай, Энн Фэннер. План заключался в том, чтобы ты влюбилась в Гая — как это, собственно, и случилось, — а потом каждый из нас получил бы свою часть денег. Правда, я не предполагала, что ты будешь такой красивой и обаятельной и то, что Гай будет так относиться к тебе. Бедняга — посмотри на него. Я говорила тебе, что он — миллионер. Что ж, когда-нибудь, может быть, так и будет, когда он перестанет бездарно вкладывать деньги и когда умрет его старый дядюшка. Правда, он никогда не умел долго ждать, а деньги утекали слишком быстро, и вот случилось так, что уже могло и не быть ни экспедиций, ни путешествий, ни забав вроде этой поездки в Крэгмур. Именно тогда мы узнали о тебе, Энн Фэннер, и приехали, чтобы быть здесь, когда ты прибудешь. А Гая к тому же привлекли и эти благословенные пещеры, и прочие археологические штучки. Но главной приманкой была ты, Энн Фэннер, или, может быть, правильнее сказать, Энн Фэннер ван Руис?

Энн молчала. Она с ужасом вслушивалась в слова Кэтрин Каулз. Что еще скажет она о Гае Вормсби? Что еще задумали эти двое? Но последние слова спокойной и свободной речи Кэтрин ударили, словно кувалдой.

…Ван Руис…

— Ван Руис? — испуганно переспросила Энн. — Что ты хочешь сказать, Кэтти?

— Ах, Энн, Энн… — иронически произнесла. Кэтрин, по-прежнему нацеливая пистолет на Гая Вормсби, неподвижно стоявшего у выступа стены Ведьминых пещер. — Возможно, ты и урожденная Фэннер, но ты — последняя из живущих потомков старого полковника. Ты этого не знала? Это означает, что Крэгхолд-Хаус и три четверти недвижимого имущества на этой территории будут принадлежать тебе, как только ты заявишь права на наследство. Так что ты, возможно, миллионерша — да, милая, миллионерша.

Внезапно весь окружающий мир замер.

Мир, в котором она была девушкой смешанного шотландско-ирландского происхождения, приехавшей из Бостона и родившейся в семье Пола и Сесили Фэннер — никаких других биографических данных она не знала. То, что говорила Кэтрин Каулз, разозлило ее. Это было невозможно. Это была неправда.

Этого не могло быть!

Очевидно заметив недоверчивое выражение на красивом юном лице Энн, Кэтрин снова рассмеялась громким и даже веселым смехом:

— Это правда, действительно правда, детка, и я это могу доказать — только вот вначале убью тебя и моего прежнего возлюбленного, а дальнейшее меня не волнует. Мне все равно незачем жить дальше…

— Кэтти… — В хриплом голосе Гая Вормсби звучала мольба. — Будь умницей. Мы еще сможем устроить все. Не стреляй в нас из ревности…

Пистолет поднялся на несколько сантиметров выше, и Гай Вормсби замолчал. Краска сошла с его бронзового лица, и оно стало мертвенно-бледным, как лицо человека, находящегося на грани смерти и знающего об этом.

— Вот именно, Гай, — спокойно произнесла Кэтрин. — Помолчи, дай мне сказать и избавь меня от своих дипломатических попыток. Тебе уже ничего не удастся. Ты убил все, когда влюбился в нее; убил все, когда убил Питера. Он тебя обожал, Гай, а ты только и мог сделать, что убить его.

Энн Фэннер прикусила губу. Мысли путались в ее голове.

— Я не ван Руис, — с нетерпением и ужасом в голосе сказала она, — поверьте мне, я…

— Нет? — самодовольно улыбнувшись, спросила Кэтрин. — Тогда слушай, детка, я расскажу тебе, кто ты на самом деле…

Пока разворачивалась эта безумная сцепа, Энн не могла видеть, как солнце пыталось пробиться сквозь хмурое, свинцовое небо. Казалось, весь мир действительно сошел с ума и добро никогда и ни за что не одержит верх над злом.

Все, все погибло.

— Как бы я хотела, чтобы то дерево упало на тебя, — тогда бы во всем этом не было необходимости. Но что бы там ни было, тот несчастный случай устроили не мы — может быть, кто-то из тех безумцев, которые проводят здесь свои сборища… — Высокая красивая женщина с пистолетом в руке усталым голосом с горечью стала рассказывать историю о том, как была обнаружена затерявшаяся наследница.

Глава 11

ГОРЬКАЯ ПРАВДА

Слова сплошным потоком полились из алых уст Кэтрин Каулз. Она стояла, сжимая своими изящными пальцами пистолет, но то, о чем она говорила, казалось невероятным. Энн была не в силах прервать Кэтрин, заставить ее замолчать, и ей пришлось слушать, но чем дольше она слушала, тем больше изумлялась.

Это не могло быть правдой, однако Кэтрин Каулз утверждала, что отец Энн, Пол Фэннер, был последним двоюродным братом ван Руисов и что Отто ван Руис, погибший во время большого пожара в Чикаго и считавшийся единственным из оставшихся потомков старого полковника, на самом деле не был последним. Отец Энн не знал, что может претендовать на имущество ван Руисов. Да и с какой стати шотландско-ирландская семья из Бостона могла предполагать, что каким-то образом связана с древней датской фамилией? Тем не менее это было именно так: когда-то между этими двумя ветвями был заключен брак. Кэтрин Каулз узнала об этом от брата. Копаясь в старинных документах, связанных с оккультизмом, а также в семейных хрониках и пыльных архивах городской ратуши, Питер обнаружил в одном из хранилищ архивы семейства ван Руис и наткнулся на этот незначительный факт. Вычислить Энн Фэннер не составило труда, так же как и узнать о ее планах приехать в Крэгхолд (какое совпадение!); дальше надо было организовать все так, чтобы Гай Вормсби очаровал впечатлительную молодую женщину, женился на ней и однажды, как бы невзначай, «наткнулся» на факт возможного существования наследства, и, наконец, после его получения неизбежно последовало бы совместное владение огромным богатством. Как видно, все складывалось как по заказу, только Гай Вормсби все испортил, проявив к Энн слишком большой интерес, тем самым заставив Каулзов заподозрить, что в его дальнейших планах им не было места. Хаос в мыслях Питера Каулза только усугубил дело. На их глазах рушился весь план быстрого получения состояния.

Кульминация последнего акта этой невероятной трагедии разыгралась здесь, на вершине гранитного монолита, у порога Ведьминых пещер.

Энн Фэннер затрясла головой.

От всех этих абсурдных слов и кучи новых фактов, обрушившихся на нее, голова шла кругом. Резкие, язвительные слова Кэтти, словно множество ножей, вонзались в нее, заставляя истекать кровью.

— Но зачем вам понадобилось выживать меня отсюда, — простонала Энн, — используя все эти ужасные трюки? Зачем надо было так пугать меня? Это лицо в окне, комната, сияющая огнями…

Выражение лица Кэтрин Каулз как-то неуловимо изменилось, но решимость и угроза во взгляде не исчезли. Гай Вормсби продолжал стоять молча, словно стеснялся заговорить, а может быть, боялся пистолета.

— Да, я помню. Ты говорила мне. — Кэтрин пожала плечами. — Я за это не отвечаю — это не наших рук дело. Может быть, в Крэгхолде есть настоящий призрак и странные комнаты со странными огнями? Нет, Энн, это не мы. Правда, все это подсказало Питеру идею изобразить вампира, чтобы напугать тебя до потери сознания. Нам тогда удалось уговорить Гая не провожать тебя. Понимаешь, к тому времени Питер уже начал сомневаться в успехе нашей схемы; он очень боялся, что Гай поддастся твоему очарованию.

— Но как он смог проникнуть в мой номер?

— Он соврал тебе, детка, сказав, что никаких раздвижных панелей не было; на самом деле там есть одна такая панель в стене, связывающей твой номер потайным ходом с номером Питера. У моего брата всегда было богатое воображение, к тому же он прекрасно умел гримироваться. Напугав тебя до смерти, ему не составило труда ускользнуть обратно незамеченным, пока ты была в обмороке от страха.

— Как же это ужасно с вашей стороны!

— Лучше сказать, как дерзко и остроумно, мисс Бостон, и этот трюк удался бы, если бы тебе не удалось очаровать Гая. Так оно и было до этой самой минуты, но теперь мы — в Ведьминых пещерах, и они станут последним местом отдыха для всех нас. Молись, милочка! Тебе так и не удастся узнать, действительно ли после стольких лет Крэгхолд-Хаус принадлежит тебе. Но у тебя есть на это законное право: ты действительно последняя из ван Руисов. Я не дурачила тебя. Питер Каулз был, конечно, немного странным, но очень скрупулезным — настоящим ученым.

Энн Фэннер дерзко подняла подбородок:

— Зачем кого-то убивать? Неужели для тебя так много значит любовь этого никчемного человека? Пожалуйста, Кэтти, не делай этого — не ради меня, ради себя…

Кэтрин Каулз помрачнела; глаза ее сузились, а рот кривила усмешка. Она приподняла пистолет выше, и теперь он был на уровне груди Энн. Секунду она прицеливалась.

— Не указывай, что мне делать, — прошипела она. — Ничего этого не случилось бы, если бы ты осталась в своем Бостоне и жила бы там, вместо того чтобы пытаться общаться с людьми из общества! Глупая, ты же погубила всех нас…

И тут Гай Вормсби, стоявший у стены, бросился на Кэтрин, словно, тайком собираясь с силами, выжидал момент для атаки, и такой момент наступил, когда Кэтрин обратила свой гнев на Энн.

Энн пронзительно вскрикнула, и было из-за чего.

Гай опоздал.

А Кэтрин Каулз была, как никогда, готова к такому повороту событий.

С ледяным хладнокровием, очень осторожно и осознанно она отступила назад — пистолет в ее руке слегка дрогнул — и нажала на спуск. Крик Энн потонул в грохоте выстрелов из автоматического оружия с рукояткой из слоновой кости. Кэтрин выстрелила трижды, и каждая из трех пуль впилась в широкую грудь Гая Вормсби, в самое сердце. Его вытянутые вперед руки так и не дотянулись до высокой гибкой женщины, расправившейся с ним с пугающей точностью. Гай с силой ударился спиной о стену и, согнувшись, упал лицом в твердую землю. По-видимому, он умер еще до того, как его тело распростерлось у самого входа в Ведьмины пещеры. Затем Кэтрин, спокойно повернувшись к Энн, направила на нее оружие и стала поднимать его, выбрав в качестве мишени лицо девушки — красивое юное лицо, грозившее увести у нее Гая Вормсби.

Энн невольно шагнула назад, но стена монолита остановила ее. Отступать было некуда. Теперь все было кончено.

— Прощай, милая, — пробормотала Кэтрин Каулз глухим монотонным голосом. — Все было…

Действительно было.

Все было так неправдоподобно и сверхъестественно, странно и непонятно.

Этот необычный край, ужасный климат…

Энн пристально смотрела прямо на Кэтрин, ожидая пули, которая положит конец всему этому ужасу и сумасшествию.

Чуть дыша от страха, она со своего места видела мир вокруг себя, понимая, что, наверное, никогда его больше не увидит — ни в этой жизни, ни на том свете, ни в каком-то другом месте, еще неведомом человеческому разуму, сердцу и душе.

Вдруг Энн увидела, как глаза Кэтрин Каулз широко раскрылись от удивления и эта высокая гибкая, потрясающая женщина отступила назад; пистолет выпал из внезапно ослабевших, ничего не чувствующих пальцев; губы исказил спазм, а кожа стала мертвенно-бледной. От ужаса прекрасные глаза Кэтрин, казалось, вылезали из орбит. Тихий стон вырвался из ее груди; она продолжала отступать назад, впившись взглядом на что-то у входа в пещеру.

Энн Фэннер резко повернула голову, чтобы взглянуть туда, куда смотрела Кэтрин, и увидеть, из-за чего вдруг та обезумела. В ушах Энн уже раздавался барабанный бой надвигающейся смерти. Это конечно же был какой-то новый дурацкий трюк, обман, еще одна мистификация Кэтти, направленная против нее.

Но Энн ничего не увидела.

Только зиявший черный проем, который вел в нутро Ведьминых пещер, и лежавшее рядом мертвое тело Гая Вормсби, распростертое на каменном полу; былая мужественная красота этого тела теперь была потеряна навеки. Однако Кэтрин Каулз явно видела там что-то. Дрожа всем телом, она шевелила вытянутыми вперед руками, словно отбиваясь от чего-то, а в широко распахнутых темных глазах ее застыл безмолвный ужас. Кэтрин продолжала отступать назад, совершенно забыв об опасности, подстерегавшей ее за спиной; все ее внимание было поглощено какой-то невидимой угрозой.

— Нет… — задыхаясь, проговорила она совершенно незнакомым Энн, тихим прерывающимся тонким голосом, вобравшим в себя вселенский ужас. Энн не могла сдвинуться с места, чтобы подбежать к ней и помочь; она, словно завороженная, смотрела на эту невероятную картину.

— Прочь отсюда! — неожиданно вскрикнула Кэтрин и, повернувшись, как безумная, бросилась вперед, словно пытаясь убежать куда глаза глядят, чтобы спрятаться от преследования. Но прятаться было негде: перед ней была только пустота, зиявшая за кромкой вымощенной камнем тропы, — только пустота, и больше ничего.

Через секунду она исчезла из виду. Ее долгий пронзительный крик адскими колоколами звенел в ушах Энн.

А потом стало тихо.

Был слышен лишь тихий, похожий на шепот шум ветра, струившегося по каменному ковру Ведьминых пещер.

Энн Фэннер долго стояла, не в силах сдвинуться с места.

Ей вдруг стало трудно дышать и связно мыслить. Все ее существо снова наполнил ужас перед неизвестностью. Все происходящее было невероятным и непостижимым — они, должно быть, хотели свести ее с ума, вот что. Это, наверное, была еще одна чудовищная шутка, придуманная умными Каулзами вместе с Гаем Вормсби, а на самом деле никто не умер, никто не пострадал… Вот сейчас Гай поднимется и с улыбкой заметит: «Здорово мы тебя обманули, правда, Энн?»

А красавица Кэтти и умный Питер с веселыми лицами будут ждать их у подножия этой скалы и хихикать, довольные тем, как здорово им удалось разыграть свою маленькую мелодраму… а она на самом деле никакая не наследница ван Руиса, не наследница всего этого.

Как такое могло случиться?

Всего лишь несколько часов назад четверо совершенно счастливых молодых людей вышли из Крэгхолд-Хаус на прогулку, чтобы увидеть одну из исторических достопримечательностей Крэгмура, и вот теперь трое из этих живых, веселых, счастливых людей были мертвы.

И только она осталась жива.

Энн Фэннер из Бостона.

Женщина на грани сумасшествия.

Энн Фэннер стояла одна на вершине горы, неотрывно глядя в серое небо; позади нее была лишь черная пасть пещеры. И вдруг она начала смеяться: вначале тихо, издавая какие-то истеричные булькающие звуки, даже не похожие на звуки человеческого голоса; потом они становились все громче и громче и переросли в громкий хохот, который, казалось, отражали каменные стены Ведьминых пещер. Дикий хохот разносился над каменной тропой, вздымаясь в небо, и вместе с ветром спускался вниз. Бледные янтарные лучи солнца едва пробивались вниз и слабо согревали землю.

Один только ветер слышал смех Энн Фэннер.

А когда она перестала смеяться и заплакала, плач ее был еще ужаснее смеха, и ветер тоже слышал это.

И все же этот плач был более естественным и больше походил на человеческий.

Черная дыра входа в лабиринт пещер зияла пустотой на фоне безысходно серого дневного света.

Гай Вормсби не вставал.

И то самое нечто, появление которого видела (или думала, что видит) Кэтрин Каулз, тоже не показалось девушке, жалобно плакавшей, сидя на каменной плите скалы.

Для Энн Фэннер время остановилось.

Так же как и любовь.

Энн осторожно спускалась вниз по каменной тропе, ведущей к земной тверди. Она уже успокоилась; глаза ее были сухими. Ей понадобилось не меньше часа, прежде чем она смогла собраться с силами и отправиться в обратный путь. У Ведьминых пещер было холодно, и оставаться там было уже немыслимо. Да и вид мертвого тела Гая Вормсби — одного этого было достаточно для того, чтобы начать спуск. Она должна была вернуться в Крэгхолд-Хаус и рассказать Картрету или кому-нибудь другому о том, что случилось. Ее собственный разум еще не был способен осмыслить произошедшее. Энн была настолько расстроена и потрясена тремя смертями, постигшими ее друзей, что, спускаясь по каменным ступеням, она невольно смотрела только себе под ноги. Она не хотела видеть разбившиеся вдребезги тела двух человек, с которыми еще только сегодня завтракала и обедала, — Энн была уверена, что это сведет ее с ума.

По крайней мере, сейчас она была очень близка к этому.

А тут еще невероятное известие о том, что она — последняя из потомков ван Руиса и, возможно, хозяйка той самой гостиницы, в которой остановилась, — просто верх абсурда.

Показался конец каменной тропы; Энн приближалась к подножию гигантского монолита. Наверху, позади нее, остались огромные пещеры, но она даже не оглянулась. Теперь она больше никогда даже не посмотрит на них.

Когда Энн наконец ступила на холодную твердую почву и увидела слева от себя густую лесную чащу — Лес гоблинов, — она глубоко и радостно вздохнула, внезапно ощутив себя живой, беззаботной и свободной. Словно огромный груз свалился с ее груди и плеч! И вдруг неожиданно для себя она побежала. Это была реакция на пережитый шок; Энн казалось, что к ее ногам приделаны крылья. Она мчалась стрелой к дороге через огромное пространство, покрытое высохшей, бесплодной почвой, пока не показались первые деревья леса. Казалось, ее легкие вот-вот разорвутся, сердце бешено колотилось, и все же лучше было бежать, чтобы спрятаться, скрыться, подальше унести ноги от того, что превращало день в кошмар. В смерть.

Энн продиралась сквозь чащу, топча низкорослые кустики. Ветки цеплялись за куртку, но она не обращала на это внимания. Ей хотелось только одного: как можно скорее и как можно дальше уйти от Ведьминых пещер. И вдруг она прервала свой стремительный бег и перевела дыхание: на голой серо-зеленой поверхности земли стоял длинный деревянный ящик. Довольно странный предмет для такого дикого места. Ящик оказался прямо на пути, так что Энн пришлось бы преодолеть невысокий холм, чтобы его обойти и продолжить путь. Находка несколько смутила девушку, пытаясь понять, что все это может означать, она подошла поближе. Это был совершенно безобидный ящик с множеством небольших отверстий в крышке у одного конца. Снаружи он оказался заперт на простой замок, висевший сбоку.

Сердце тревожно замерло, но желание понять, что делает в этом месте этот предмет, оказалось сильнее инстинкта, подгонявшего ее в Крэгхолд-Хаус. Еще не вполне осознавая зачем, Энн открыла замок.

Дрожащими пальцами Энн легко, без особых усилий подняла крышку ящика. Его содержимое открылось яркому дневному свету. Энн Фэннер даже задохнулась от изумления.

В нем лежала женщина! У нее были светлые золотистые волосы. Красные губы и все черты ее красивого лица казались удивительно безмятежными. Тело женщины было завернуто в черные одежды, как в саван.

Руки ее были сложены на груди в положении, соответствующем какому-то религиозному обряду и, вероятно, означавшем покорность.

Энн поднесла руку к губам женщины и отдернула ее, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть.

Женщина в ящике спала. И она была ей знакома.

Это была Хильда, регистратор Крэгхолд-Хаус. На самом деле она лежала без сознания, уже приготовленная к закланию в честь бога пастора Подни. Она должна была стать невестой Люцифера после ужина, после того, как братья вернутся со своими семьями сюда, чтобы исполнить этот жестокий дьявольский ритуал.

Энн Фэннер, сама того не осознавая, уже была сегодня свидетелем жертвоприношения дьяволу. Он уже забрал троих. Но судьбе было угодно, чтобы эту жизнь она спасла.

Воистину, как говорится в Библии, пути Господни неисповедимы, как и чудны дела Его.

Только не господа пастора Подни.

Князь Тьмы жалости не знает.

Глава 12

ПРОЩАНИЕ

— Мой багаж, кажется, готов? Как всегда, Вентворт, не так ли?

— Конечно, мисс Фэннер.

— Картрет, мне нужно вернуться в Бостон, чтобы разузнать кое-что о своей семье. Возможно, мы встретимся снова, несмотря на все ужасы, которые, как видно, иногда случаются в таких местах, как это.

— Надеемся, что вы вернетесь, и еще раз благодарим вас — если бы не вы, то я просто содрогаюсь от мысли о том, что могло произойти с Хильдой.

— Думаю, просто повезло. Честно говоря, мне больше не хочется говорить об этом, Картрет. Все было сплошным кошмаром.

— О да, я понимаю.

— Неужели? Интересно…

Даже в ярко освещенном электричеством холле со всем его датским убранством и обстановкой Энн никак не могла избавиться от мысли о том, что она оставляет что-то незавершенным. Причиной тому был этот темноволосый человек, склонившийся над регистрационной стойкой, — его зловещее лицо и осторожные, только ему присущие жесты, то, как он барабанил по стойке длинными аристократическими пальцами, его застывшая улыбка… И окаянный невидимка Вентворт, этот вездесущий гном — носильщик, который появлялся и исчезал незаметно для всех. Ее чемоданы снова были вынесены в холл и теперь стояли там готовые к появлению крэгхолдского такси, которое должно было доставить Энн на железнодорожную станцию. Эти чемоданы словно бы означали конец кошмара. Теперь после адских испытаний, выпавших ей на долю, ожидавший дома рояль казался Энн самым изумительным инструментом.

О других неизбежных делах тоже позаботились. Уилтон Максвелл, пославший телеграмму Гаю Вормсби, должен был получить трупы троих несчастных; в свидетельских показаниях, предоставленных Энн Фэннер крэгмурскому судье, говорилось об одном несчастном случае, одном убийстве и одной смерти из-за одного или нескольких неизвестных людей. Энн не пришлось объяснять этого судье — кажется, долгая жизнь в Крэгмуре приучила его жителей ко многим необъяснимым вещам. Что касается пастора Подии и его дьявольской братии, то сочли, что они не причинили Хильде никакого вреда и так далее. В Крэгмуре были такие законы, что девушка из большого города только покачала головой: пастора и его клан пожурили, предупредили и безо всякого наказания отпустили снова заниматься их делами. Все это приводило Энн в полное замешательство.

Однако оставалась еще одна, еще более смущавшая ее вещь: возможность претендовать на владение Крэгхолд-Хаус. Так была ли она ван Руис?

Энн Фэннер собиралась узнать это тем же путем, что и Питер Каулз. В номерах трех жертв не оказалось никаких доказательств, документов или записей, подтверждающих это, и, какой бы ни была причина их отсутствия, это заставляло побаиваться Крэгхолд-Хаус.

Энн видела призрак полковника.

Она сама видела комнату, заполненную серебряным светом и сиянием кристаллов.

Картрет по-прежнему оставался загадкой. Как и Вентворт.

И вот теперь она уезжала домой совершенно неудовлетворенная, так как не нашла всем этим загадкам и тайнам никаких объяснений. Энн подозревала, что, может быть, не найдет никогда их, точно так же, как не узнает, что же такое ужасное видела Кэтрин Каулз в Ведьминых пещерах и отчего упало дерево.

Энн невольно вздрогнула и плотнее укутала горло шерстяным шарфом, с трудом унимая дрожь. Картрет, возвышавшийся над стойкой, расплылся в вежливой улыбке:

— Такси приехало, мисс Фэннер, и я говорю вам au revoir[12]. Мы встретимся снова.

Энн не услышала шума подъехавшей машины, а Картрет, очевидно, услышал. Вздохнув, Энн Фэннер обернулась, чтобы взять свои два чемодана.

Но их уже не было.

— Вентворт… — начал было Картрет.

— Уже отнес их в машину, — простонала Энн. — О господи, я это знаю. До свидания, Картрет.

Он кивнул, и Энн направилась по холлу, прочь из этой уютной, странной, пугающей гостиницы.

Она старалась не бежать.

Ночь уже опустилась на Крэгмур и его окрестности, и на горизонте, словно мираж, обозначился островерхий силуэт с башенками, как бы застывший в готическом прошлом. Как только Энн Фэннер села в ожидавшее ее такси, мерцающая, словно в последних предсмертных судорогах, полная луна появилась из-за гряды темных облаков, освещая весь пейзаж. Ее таинственность была почти зловещей, и все же она была прекрасна!

Далеко в темноте спали Шанокинские горы, а лупа освещала Ведьмины пещеры на севере и Лес гоблинов, украшавший Крэгмурское плоскогорье.

Но Энн Фэннер не оглядывалась. Пока машина ехала вперед по извилистой, вымощенной камнем узкой дорожке, все мысли Энн уже были обращены в будущее.

Завтра.

Бостон.

И перспектива стать наследницей.

Она не хотела думать ни о Крэгхолде, ни о троих мертвых людях, которые, вероятно, были заколдованы с самого начала.

Ведьмины пещеры. Энн вздрогнула: какое ужасное это слово — «ведьмы»!

Такое нечеловеческое и бесчеловечное.

А в это время в гостинице с лица Картрета, стоявшего за регистрационной стойкой, сошла дежурная вежливая улыбка. Как только он услышал шум отъезжающего такси, взгляд его стал задумчивым. Он казался, как никогда, загадочным и странным в свете электрических ламп в холле.

Чересчур странным для управляющего гостиницей.

По пути на железнодорожную станцию Энн Фэннер погрузилась в мир своих мыслей и ожиданий. Машина катилась по дороге в лунном свете на исходе октября, и Энн подумала, что, в конце концов (если к тому же учесть перспективы), она — счастливая юная леди, наделенная красотой, умом, молодостью и, что очень возможно, состоянием. Будущее казалось таким многообещающим…

Но Крэгхолд-Хаус — не важно, что там произошло, — навсегда останется в ее памяти. Или в ночных кошмарах.

Той же самой ночью, сидя за столом с немигающей свечой по левую руку, Картрет снова читал в своей мрачной комнате — это была его святая святых. Его худощавое тело было неподвижным. Прямо держа голову, он внимательно водил глазами по строчкам книги. Она была закреплена на подставке, которую он поставил перед собой на грубый дощатый стол. И вновь за дверью послышались прыгающие шаги, и, как всегда, раздался тихий беспечный стук в его дверь.

— Кто там? — спросил Картрет.

— Час настал, и все в порядке.

— Хорошо. Я готов.

После многозначительной паузы из-за двери возвестили:

— Призрак идет. Вдоль озера. Чтоб забрать невинную душу…

— Да, я знаю.

За дверью раздался сдавленный неестественный смешок:

— Должно ль нам, сможем ли мы объединиться с тенью?

— Ступай спать, друг мой. Ты же знаешь, я все улажу.

— Очень хорошо. Спокойной ночи, друг мой.

— Спокойной ночи, — ответил Картрет.

Через несколько секунд в коридоре вновь послышались шаги — они удалились, — и стало тихо. Картрет задул свечу.

Комната погрузилась во мрак.

Однако на этот раз звука закрывающегося ящика в углу не последовало. Открылась дверь в комнату, и темноту мгновенно прорезала желтоватая полоска света. Дверь снова закрылась. Кто-то или что-то вышло из комнаты.

Но это невозможно было видеть невооруженным глазом.

Обычному мужчине. Или женщине.

Или ученому, привыкшему считать, что всякая материя имеет вес, размер, плотность. И реально существует.

Тишина царила в темных покоях Крэгхолд-Хаус. За зубчатыми стенами гостиницы ночной ветер тихо шуршал по земле и овевал кипарисы, дубы и вязы, росшие вокруг замка.

Пробили большие напольные часы в холле.

Три одиноких удара.

Три часа.

В Крэгмуре.

Пастор Подии беспокойно ворочался на своей огромной, отделанной медью кровати. Из окон его спальни открывался великолепный вид на озеро Крэгхолд. Ему никак не удавалось уснуть. Пастор был человеком одиноким — ведь он никогда не был женат, — и ему не с кем поделиться своими переживаниями. Неудача, постигшая его братство с преданием Хильды прекрасной и истинной смерти во имя Люцифера, не давала ему покоя всю неделю. Ох уж эти чужаки из больших городов, вечно вмешивающиеся в чужие дела! Эти дурацкие судьи! Подобные мысли не давали ему сейчас покоя…

Высокий худощавый человек застонал в полусне и открыл глаза. Взгляд его упал на окно; охваченный каким-то странным чувством, он внезапно сел на кровати. За окном уже опустилась ночь, и в комнате было темно. Он ясно помнил, что, ложась спать, опустил штору, однако теперь… Он потер свои влажные сверкающие глаза и вновь посмотрел на окно.

Штора была закатана вверх.

Окно тоже было открыто.

Комната наполнилась свежим ночным воздухом, проникавшим в каждую клеточку его тела. Пастор плотнее запахнул ночную рубашку и почесался. Его черная борода даже ощетинилась от досады. Тихо бормоча проклятия и моргая, чтобы окончательно проснуться, он поднялся с постели и неохотно пошел к окну.

Наверное, уже очень поздно — ведь он отправился спать после полуночи, так что теперь, должно быть, поздняя ночь или раннее утро.

Как только пастор Подни подошел к окну, из-за облаков, словно поджидая его, вышла лупа.

Спальня наполнилась лунным светом с причудливыми и фантастическими проблесками серебристого цвета, похожим на свечение при радиации.

Пастор снова заморгал.

Затем глаза его открылись, но сердце замерло.

Страшное ощущение парализовало сознание.

Он медленно попятился назад, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

Для человека, служившего дьяволу, силам тьмы и прочей нечисти, его реакция была странной, даже парадоксальной: высунув язык, он яростно заморгал своими огромными глазами гипнотизера.

За окном прямо перед ним, размахивая черными изогнутыми зубчатыми крыльями, парила огромная черная тень — нечто безобразное и отвратительное, — и пронзительный взгляд ее горящих красных глаз проникал в самую душу пастора Подни.

Летучая мышь. Ночная тварь. Поганая, отвратительная тварь — просто сам дьявол.

Внезапно пастор Подни пал на колени, сложив руки в безумной мольбе, дрожа всем телом и стараясь что-то произнести.

Он хотел закричать от ужаса, молить.

Звать на помощь.

Но не мог.

Вдруг летучая мышь издала какой-то странный, сверхъестественный пронзительный звук, который, однако, походил на блеяние, с шумом влетела в окно и, накренившись, стремительно опустилась вниз. С невероятной точностью она впилась прямо в горло своей жертвы.

Раздался душераздирающий крик пастора Подии — верного слуги дьявола, отозвавшийся многократным эхом.

Трагической ошибкой пастора было то, что он забыл о самом главном, что должен помнить тот, кто чтит каноны и законы Князя Тьмы.

Дьявол никогда не спит.

За окном вдоль озера двигалась высокая тень — плавно, медленно, простирая руки к величавым границам края под названием Крэгмур.

Примечания

1

Аманиты — секта американских менонитов, вероучение и культ которых близки баптизму; последователи епископа Аммана (XVII в.).

2

Роршах Герман (1884–1992) — швейцарский психиатр и психолог, создавший психодиагностический тест (тест Роршаха) для исследования личности.

3

Пейсли — город в Шотландии.

4

Хепберн Кэтрин (р. 1909) — американская актриса, исполнявшая роли самоуверенных и энергичных женщин, наделенных чувством юмора и обаянием.

5

Дилан Томас (1914–1953) — уэльский поэт.

6

Ликантропия — здесь: превращение человека в волка; ликантроп — оборотень, человек-волк.

7

«Школа обаяния» — курсы искусства одеваться к лицу, держаться в обществе и т. п. (амер.).

8

Драгстор — магазин, торгующий лекарствами, косметикой, журналами, мороженым, кофе и т. д. (англ.).

9

Да, да! (дат.).

10

Игра слов: deviled hum — ветчина с пряностями со специями.

11

Баал (Ваал) — древнее семитское божество.

12

До свидания (фр.).

Content

Эдвина Нун
Наследство Крэгхолда

Глава 1 КРЭГХОЛД-ХАУС: ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 2 ПРИЗРАК

Глава 3 ВСЕ НЕ ТАК СТРАШНО, НО…

Глава 4 НА КРАЮ

Глава 5 УРОК

Глава 6 ТЩЕТНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Глава 7 НОЧНОЙ КРИК

Глава 8 ПРОГУЛКА

Глава 9 ВО ВЛАСТИ ДЬЯВОЛА

Глава 10 СХВАТКА

Глава 11 ГОРЬКАЯ ПРАВДА

Глава 12 ПРОЩАНИЕ

Примечания