Мария Очаковская

Книга предсказанных судеб

© Очаковская М., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Татьяна Устинова

Любопытности, которые манят

Есть детективы просто хорошие, а есть детективы превосходные. Знаете, в чем отличие? Филигранная выписанность героев, математическая выверенность логики сюжетных ходов, тщательность и абсолютная точность описаний, мастерское заигрывание с ожиданиями читателя, проникновение в психологию злодея!.. Все это совершенно правильно, но дело не только в этом. Превосходный детектив отличается от хорошего тем, что из превосходного ты всегда узнаешь новое. Именно поэтому роман Марии Очаковской «Книга предсказанных судеб» – превосходный детектив!..

В юности я зачитывалась Вайнерами. Послевоенную Москву я представляю исключительно благодаря «Эре милосердия»: «хаза» и «малина», коммерческий ресторан «Савой», выставка трофейной техники на набережной у Крымского моста, первый неоновый всполох надписи «Ленинградский вокзал» и молодые парни, чудом уцелевшие на войне, которым все время хочется есть.

А еще «Визит к минотавру», где Амати, Страдивари, Гварнери. Разумеется, как девочка из хорошей семьи, я знала фамилии величайших скрипичных мастеров, но прочитала я о них впервые в советском детективе.

Потом был Дик Фрэнсис – конкурс шляпок в Аскоте, Челтенхэмский золотой кубок и автомобили «лотос».

Теперь мне повезло прочесть роман «Книга предсказанных судеб» Марии Очаковской. Почти на каждой странице превосходного детектива обнаруживается какая-то деталь, поражающая воображение. Вот никогда я не знала, что кулеврина – это прототип ружья, Обюссон – центр производства ковров во Франции, а Тайеван – создатель одной из первых кулинарных книг.

Да и вообще книга со сносками вызывает благоговейный трепет.

Во-первых, я удивляюсь гигантской работе, проделанной автором. Все эти любопытности, которые манят, привлекают, добавляют остроты чтению, нужно выискивать, собирать, вплетать в текст, да так, чтобы было интересно. Ведь прежде всего это детектив, а не монография или статья в научный журнал!..

А во-вторых, узнавая новое, читатель, то есть я, как-то возвышается в собственных глазах и сам себе начинает казаться новым, безукоризненно образованным человеком!.. Никогда не замечали? И от этого пусть эфемерного, но все же очень сладостного осознания детектив с каждой страницей становится все интереснее. Это уже и не чтение даже, а будто бы разговор с более осведомленным собеседником. «Вон оно как!..» – и слушаешь дальше, буквально открыв рот.

Ну и, конечно, французский язык, которым Мария Очаковская совершенно меня подкупила. В книгах со вставками на французском есть особое, какое-то дворянское очарование.

Да и сама по себе детективная интрига хороша. Действие снова будет происходить одновременно и в прошлом, и в настоящем, перескакивать из России во Францию, из подмосковного загородного дома переводчицы с французского Ольги Колесниковой в родовой замок Помар де Рабюсси в Бургундии.

Здесь есть вечная и трогательная история Золушки. Только на этот раз Золушка не пожелает остаться с Принцем. Неожиданное предательство, и похищение наследного графа, и даже убийство – два! Все это, чтобы заполучить бесценный часослов – фолиант, реликвию графского рода Помар де Рабюсси…

Но… Пересказывать сюжет детектива «Книга предсказанных судеб» Марии Очаковской я не буду. Неблагодарное дело, вы лучше сами прочитайте!

Потому что это ярко, сочно и таинственно. Словом, превосходно! Как мы с вами и любим!

Выражаю сердечную признательность всем тем, кто помогал мне в работе над этой книгой. Отдельная благодарность Молеву Д.Ю. и Кулакову В.А.

Мария Очаковская

1. Ночной гость

Франция, Бургундия, г. Помар

Яркий диск луны, неохотно выплывший из-за тучи, прочертил на полу галереи узкую полоску света. На фоне окна отчетливо проступил силуэт мужчины, высокого, широкоплечего, с большими подвижными руками. Скрипнула половица, затем послышался тихий мелодичный звон хрустальных подвесок люстры, и откуда-то сверху донеслось:

– Еще шаг, месье, и я стреляю. Si vous bougez, monseigneur, je tire! – прозвучал уверенный, низкий, чуть с хрипотцой голос.

Не приняв угрозу всерьез, мужчина сделал попытку шагнуть в сторону, и в ту же секунду раздался оглушительный выстрел. Фонтаном брызнуло разбитое стекло, незнакомец вскрикнул, отпрянул назад и, перевалившись через подоконник, рухнул вниз.

– Бог мой! Но у меня просто дрогнула рука!

Щелкнул выключатель. Галерея наполнилась светом. И лица на портретах, во множестве развешанных по стенам, как будто ожили. Поймав на себе удивленный взгляд юноши в бархатном берете, пожилая дама в недоумении пожала плечами:

– Я даже не думала, что он заряжен!

Она с искренним удивлением оглядела дуэльный пистолет, который все еще держала в руке (в действительности он больше напоминал музейный экспонат), и после некоторого замешательства аккуратно положила его на консоль перед зеркалом, которое тотчас завладело ее вниманием. Видимо, свое отражение в нем дама сочла не вполне удовлетворительным и поморщилась – на шелковой мужского кроя пижаме расстегнулись верхние пуговицы, а из-под ночной сетки для волос на висках выбилась пара папильоток.

– Что ж, теперь, похоже, придется его разбудить… – Устранив огрехи костюма (не сразу, потому что ее руки все-таки немного дрожали), дама направилась к телефону.

Подождав, пока на том конце провода ответят, пожилая дама твердо проговорила:

– Простите, мэтр, это Аньес. Я очень огорчена, что беспокою вас среди ночи. Однако обстоятельства сложились не самым приятным образом – кажется, несколько минут назад я убила человека…

* * *

Спустя короткое время тишину ночного сада нарушил звук автомобильного двигателя, и в прихожую вошел мэтр Гренадье. Это был полный господин, немного моложе хозяйки дома, но все же весьма преклонных лет, с заспанным красным отекшим лицом. Он шумно, тяжело дышал то ли от волнения, то ли от одышки:

– Ваша светлость! Что произошло? Как вы меня напугали! С вами все в порядке?

– Не волнуйтесь, Поль, я нисколько не пострадала. Мне лишь неловко, что я разбудила вас, – со спокойной улыбкой ответила ему графиня.

Пижамы на ней уже не было, ее сменило строгое шерстяное платье с высоким воротником. Папильотки тоже исчезли.

– Ах, Аньес, о чем вы говорите! Я ваш поверенный и всегда к вашим услугам. Сейчас мы наметим, как нам надлежит действовать… – с чувством возразил нотариус, в глубине души поражаясь ее железной выдержке.

– Не беспокойтесь, дорогой Поль, позвольте мне все сначала объяснить… дело в том, что… тело пропало!

– То есть как пропало?! – воскликнул мэтр.

Аньес лишь развела руками.

Они поднялись на второй этаж, осмотрели разбитое окно, и графиня вкратце рассказала о том, что произошло: не спалось, услышала шаги, встала, взяла из оружейного шкафа пистолет, спустилась и, увидев незнакомца, выстрелила. Он вскрикнул и выпал в окно.

– Немного придя в себя, я выглянула наружу и… никакого трупа не обнаружила! – торжествующе заключила графиня. – Посмотрите и убедитесь сами!

Нотариус ответил ей вопросительным взглядом.

– Да, да. Труп исчез! Потом, набравшись смелости и отыскав фонарь, я вышла в сад и все еще раз проверила. – При этих словах на губах Аньес появилась озорная улыбка. – Я тотчас перезвонила вам, но вас, увы, не застала.

Мэтр на секунду прикрыл глаза, как бы стараясь привести свои мысли в порядок.

– Но, мадам, даже если трупа нет и похититель не ранен, факт остается фактом – незаконное проникновение. Нам следует немедленно позвонить в полицию! Возможно, что-то пропало, – быстро заговорил нотариус, но, заметив, что его собеседница нахмурила брови, продолжил в уже менее официальной манере: – Дорогая Аньес, поймите, так полагается. Полицейские должны все осмотреть, зафиксировать. Тем более что на вызов приедет Гастон. Помните его, он ваш крестник? Ну же… такой милый, хороший мальчик… Что скажете? Звоним?

– Я предлагаю компромисс, Поль, – помолчав, без энтузиазма произнесла дама. – Давайте позвоним ему утром. А сейчас нам обоим не помешает успокоить нервы. Может, выпьем по рюмочке?

Они вернулись в гостиную. Наблюдая за тем, как хозяйка разливает коньяк, нотариус усмехнулся: даже если бы кто-то задумал устроить здесь публичное самосожжение, то успокаивать нервы понадобилось бы всем, кроме ее светлости.

– Прискорбно, что все это произошло в отсутствие Шарля, – возобновил разговор Гренадье. – Когда он возвращается?

– Возможно, уже завтра. – Поставив перед нотариусом хрустальный бокал, графиня с довольной улыбкой села в кресло.

– Скажите, мадам, хорошо ли вы рассмотрели этого мерзавца?

– Не совсем. Было темно, – после короткого раздумья ответила она. – Мне припоминаются лишь его очертания. Пропорциональная фигура, как на скульптурах Слютера, плечи широкие, красивая форма головы – это я легко рассмотрела, у него короткая стрижка. И еще я помню очень крупные кисти рук… кстати, он что-то держал в одной…

– Вот именно! Это очень важно! Я как раз хотел попросить вас внимательно все осмотреть на предмет пропажи, – стараясь избегать назидательности, произнес Гренадье, – у вас в доме немало ценных вещей. Вы сказали, что застали его в галерее… а там, сколько я помню, висит ваш Делакруа?

– Делакруа… – Дама чуть заметно вздрогнула, поспешно встала, извинилась, вышла из комнаты и через минуту вернулась с прежним невозмутимым выражением лица. В руках у нее был некий предмет в бархатном чехле.

– Что касается Делакруа, дорогой Поль, впрочем, как и Давида… то теперь это всего лишь копии.

– Ах да, конечно… понимаю. – Нотариус сокрушенно кивнул, перевел взгляд на свою рюмку и, с удовольствием сделав маленький глоток, продолжил: – А как же…

– Уверяю вас, мэтр, здесь нет больше ничего, кроме старого хлама, – перебила его графиня, обводя взглядом гостиную.

– Мадам, это ваше суждение несомненно преувеличено! С вашей стороны по меньшей мере легкомысленно жить в доме, где даже не установлена охранная сигнализация. Я давно предлагал вам…

– Признаться, Поль, есть всего одна вещь, сохранность которой меня беспокоит. – Сухие, морщинистые руки хозяйки принялись привычно развязывать тесемки бархатного чехла. На стол перед нотариусом легла роскошная старинная книга. – Вы знаете, в последнее время я нередко достаю ее и листаю… Здесь вся наша история, былая слава и честь…

– О да, великолепный фолиант, настоящее сокровище! Мадам, тем паче нельзя же так! Без сигнализации.

– Ох уж эти электронные штуки, по мне, от них больше вреда, чем пользы.

– Тогда все можно решить еще проще – абонировать ячейку в банке. А лучше… Вы уж простите, что докучаю, но как ваш поверенный я обязан дать совет: я посвящен в ваши финансовые обстоятельства… подумайте еще раз, не лучше ли будет продать эту вещь?

– Вы можете считать меня суеверной, но в роду Помаров веками передается легенда о том, что если эта книга уйдет из семьи, то и мы исчезнем.

– Аньес, я от кого угодно ожидал услышать такое, но не от вас.

– Можете считать меня безумной, но я в это верю, – усмехнулась графиня.

Видно было, что Гренадье хотел что-то возразить, но никак не решался. Допив коньяк, он придвинулся ближе к ней и тихо сказал:

– Простите, мне горько это говорить, но вы сами знаете, что наследник…

– Не стоит напоминать мне о моем замечательном сыне, – тотчас перебила его графиня. – Почти шесть месяцев я его не слышала и, возможно, еще столько же не услышу…

Тут резким движением графиня придвинула к себе фолиант и внимательно посмотрела на раскрытую наугад страницу. Улыбка скользнула по ее губам, она захлопнула часослов и жестко произнесла:

– Мэтр, эта книга не продается.

По горячим следам незваного ночного гостя найти не удалось. Полицейское расследование в маленьком провинциальном Помаре велось неспешно и ни к чему так и не привело. Недели через три мэтр Гренадье встретил графиню в аббатстве после воскресной мессы – Аньес всегда сохраняла верность традициям… В церкви у Помаров имелась своя особая скамья, стоящая в первом ряду. Почтенная дама находилась в самом отменном расположении духа. В изысканном костюме, с обаятельной улыбкой, изящная, грациозная, она приветливо раскланивалась со всеми, кто подходил к ней, и больше напоминала молодую актрису, играющую роль пожилой дамы.

– Представьте, Гастон забрал пистолет моего деда на баллистическую экспертизу! Не припомню, чтобы кто-то в последние семьдесят лет из него стрелял! – смеясь, рассказала ему Аньес.

– Я давно не видел вас такой веселой! – удивился Гренадье.

– Вы правы, Поль. Пойдемте ко мне на рюмочку, нам есть что отметить. Нынче утром я узнала, что стала бабушкой. Возможно, теперь стоит подумать о новом завещании.

2. Покупка дачи

Подмосковье, пос. Болшево. Пять лет спустя

Перед поворотом автомобиль сбросил скорость и свернул в маленький зеленый проулок. На выцветшем, прибитом к забору указателе красовалось невнятное, но довольно благозвучное название: «Тупи линки». В действительности, если подставить две недостающие буквы, это обозначало – «Тупик Глинки». Неровная, в выбоинах, дорога, обогнув кусты сирени и старую с почерневшим стволом березу, вильнула вправо. Из-за поворота показалась большая лужа, усыпанная желто-зеленой листвой. Не без труда миновав водное препятствие, машина фыркнула и, проехав несколько метров, остановилась у свежевыкрашенной деревянной калитки с отверстием в виде сердца.

– Ну что, отличница, сидишь? Выходи! Принимай хозяйство! – донесся из окна автомобиля бодрый голос, который принадлежал полному, благообразного вида мужчине средних лет, он вышел первым и, обогнув машину, открыл водительскую дверь, предлагая руку своей спутнице.

– Ой, дядя Валер, что-то мне даже не верится… – произнесла та и через мгновение тоже вышла. Женщина была очень хорошенькой, высокой, стройной, даже хрупкой. Заплетенные в толстую косу светло-пепельные волосы, узкие джинсы и короткая джинсовая курточка придавали ей сходство с ученицей-отличницей. – Знаете, мне как-то боязно стало. – Заговорщицки посмотрев на мужчину, она со вздохом неуверенно приблизилась к калитке и улыбнулась.

На щеках ее появились трогательные ямочки, а в уголках глаз и на лбу наметились морщинки (как все-таки непросто определить точный возраст женщины).

– Вот дуреха, честное слово. Ты теперь землевладелица! Целых пятнадцать соток отхватила, или сколько их там… А тебе боязно… – улыбнулся ей в ответ дядя Валера. Было видно, что к племяннице он очень благоволит. – Нет чтоб стакан красного родственнику поставить за хлопоты. С тебя, между прочим, причитается, – с притворным упреком продолжил он. – Ты, кстати, Ольга, с документами поаккуратнее давай. Свидетельство на дачу спрячь, прибери сразу куда-нибудь понадежнее, а то восстанавливать потом, не приведи Господь. Ну, что стоим? Чего ждем? Давай ключи.

– Ой! Да. Действительно… где же они у меня? – спохватилась Ольга, раскрыла сумку. Там, как в любой другой женской сумке, было много всякой всячины, а то, что ищешь, никогда не находится сразу.

Пока племянница шуровала в недрах ридикюля, а дядя Валера, вздыхая, терпеливо ждал. Из-за его спины откуда ни возьмись возникло сморщенное старушечье лицо с криво накрашенными губами, из-под мятой панамы со значком по центру выбивались огненно-красные пряди.

– Ха! Новые хозяева пожаловали! – вместо приветствия произнесла незнакомка громким, хриплым, без тени любезности голосом.

От неожиданности дядя и племянница вздрогнули.

– Так точно! Мы они и есть! – весело отрапортовал Валерий Петрович, пропуская бабку вперед. – Но для начала все-таки «здравствуйте». А вы, наверное, соседка? И как вас звать-величать?

Но старушка, видимо, была не расположена к светскому общению. Проигнорировав его вопрос, она подкатила поближе видавшую виды детскую коляску, из которой торчали какие-то понурые цветы, и продолжила расспросы, бесцеремонно разглядывая вновь прибывших:

– Я вас еще в прошлый раз, неделю назад, видела… ну и что вы? Как? Заезжать будете? Или все ломать начнете? Вдвоем или еще кто из родни приедет?.. А Рябая-то, выходит, рада-радешенька, вам дом продала и к дочери укатила? Небось содрала с вас деньжищ будьте нате.

Ольга открыла рот и хотела что-то ответить, но Валерий Петрович ее опередил.

– И содрала, и укатила, – послушно согласился он, сразу сообразив, с кем имеет дело.

– Вот ведь зараза! Даже ничего не сказала, все молчком да молчком… а вы тоже хороши, взяли да купили, ни у кого ничего не спросивши, хоть бы с соседями поговорили… – Качая головой, старуха вперилась взглядом в Ольгу, которая наконец отыскала ключи и стояла, зажав их в руке. – Мы бы уж вам рассказали… я тут с шестьдесят четвертого года через три участка живу, меня Люся зовут, все знаю про всех, а Рябую, хозяйку-то старую, как облупленную. В товариществе она раньше работала, все себе за полцены брала, и песок, и щебенку… ох и непорядочная баба…

– Спасибо вам за информацию, уважаемая Люся, не знаю вашего отчества, обязательно с вами еще пообщаемся, но, простите, торопимся, – решительно прервал ее монолог Валерий Петрович и двинулся к калитке.

– Да вы все сейчас торопитесь, ни у кого времени нет… – нисколько не смутившись, еще быстрее затараторила Люся, – а я вам скажу, что напрасно вы с Рябой связались, еще пожалеете потом. Ромка-то у ней, сын, пробы ставить негде, настоящий бандит… такое тут творил, правда, говорят, полгода назад убили его.

– Как убили? Это вы про сына прежней хозяйки говорите? – насторожилась Ольга.

– А про кого ж еще! Про него, голубчика…

– Всего доброго, Людмила. Увидимся. – Взяв племянницу под локоть, дядя Валера в одностороннем порядке прервал разговор с навязчивой соседкой.

Они скрылись за калиткой, но бубнеж за спиной не затихал:

– …времени нет, все спешат как на пожар, а я точно говорю, напрасно вы с Рябой связались. Нехороший этот дом… пожалеете еще.

Они пошли по дорожке, ведущей к дому. Старый, запущенный сад благоухал после недавнего дождя. К аромату флоксов, растущих среди крапивы и сныти, примешивался запах спелых яблок. Ольга окинула взглядом участок, который показался ей сегодня особенно большим, быть может, потому, что кусты скрывали сетку забора, а может, от осознания того, что теперь все это уже ее собственность и ей самой придется заниматься и садом, и поросшей сорняком клумбой, и домом. Где только на это все время найти, время и деньги? А еще неплохо бы приноровиться, приспособиться к этой самой загородной жизни. Поди разберись, как и что тут надо делать.

У Ольги никогда не было дачи, не считая далекого детства, когда родители снимали у знакомых летний домик в Ильинке. Она являлась типичным жителем мегаполиса, урбанисткой. Теперь же все в ее жизни менялось.

«Ну да ладно… как-нибудь справимся, привыкнем, и на ремонт деньги еще остались».

Перед дверью Ольга снова с непривычки завозилась с ключами.

– Вот ведь какая противная старуха, все настроение испортила, – вспомнив разговор с соседкой, пожаловалась она дяде Валере. – И откуда она взялась и какой-то Ромка-бандит?

– Да ладно, не бери в голову! Не видишь разве, что это за Люся. Я такую публику хорошо знаю, местная сумасшедшая, кликуша. И с домом тебе повезло – хороший, крепкий. О хозяйке я справки навел. И про Ромку этого, про сына, все выясним. Я как-никак бывший мент… Не бери в голову, подполковник Торопко, хоть и в отставке, тебе обещает защиту. Кое-какие связи остались, – подбодрил ее Валерий Петрович, войдя в прихожую и деловито осматриваясь. Потом он предпочел сменить тему: – Давай лучше о другом… Насколько я понимаю, большого ремонта ты затевать не хочешь?

– Умоляю, какой там большой! Нам бы с Денисом побыстрее переехать.

– Тогда смотрим, что надо сделать в первую очередь и в обязательном порядке.

– Ой, спасибо вам, дядя Валер, я и вправду не знаю, с чего тут начинать.

– Спасибо вам, дядя Валера… – шутливо передразнил ее Торопко.

На самом деле Валерий Петрович приходился ей не дядей, а троюродным братом, как говорится, седьмая вода на киселе. А почтительное «дядя» Ольга ввела в обиход еще в далекой юности в связи с более чем десятилетней разницей в возрасте между ними.

Торопко легонько подтолкнул ее вперед:

– Шагай, отличница. И не бойся. Мы со Светкой тебе поможем. Жена моя в этом деле ас.

Ольга, вооружившись блокнотом, приготовилась записывать все его ЦУ.

Они миновали небольшую террасу, прихожую с лестницей на второй этаж, и оказались на кухне:

– Тут, конечно, ремонт бы не помешал, стены, потолок надо освежить, а вот котел новый придется ставить. Я еще в прошлый раз тебе сказал. Ну, санузел понятно. Унитаз, раковина, кафель, стены, пол – все надо менять.

– Можно и кафель, хотя знаете, мне так понравилась одна идея, – мечтательно вставила Ольга. – Очень оригинально смотрится – мои знакомые у себя дома стены туалета оклеили марками.

– Дойче марками? – усмехнувшись, выглянул из-за двери Торопко.

– Да ладно вам. Обычными, почтовыми, и конвертами. Стильно получилось. Хотя возиться, конечно, с этим не хочется.

– Вот именно. Ты, главное, прикинь свой бюджет, а Светка тебе остальное подскажет. Ведь у нас тоже только что ремонт закончился.

Покинув санузел и кухню, дядя с племянницей направились в комнаты. Их было четыре. Одна большая проходная примыкала к кухне, и еще три изолированных поменьше. Несмотря на то что мебели в них почти не было, кроме той, что по договоренности с Ольгой оставила прежняя хозяйка (кстати сказать, довольно приятная пожилая женщина с запоминающейся фамилией – Рябая), комнаты выглядели вполне симпатично и чистенько.

– Окна вроде бы хорошие, менять не надо. Так, подшкурить, покрасить. А вот обои…

– …обои надо переклеивать. С такими розанами на стенах я не выживу, – продолжила Ольга и пометила что-то в блокноте.

– Ты скажи, отличница, на пол чего думаешь стелить, ковролин? А то ведь зимой пол может быть холодным.

– Нет, ни ковролин, ни палас Денису не подойдут. Никакого ворса, никакой синтетики…

– Это что ж, все из-за астмы?

– Да все у нас в жизни из-за нее. И квартиру продали, и переезд, и спешка. Надо нам с ним поскорей из Москвы уматывать, у него там приступ за приступом. Врач мне так и сказал: столичный воздух для астматиков – яд.

– Вот ведь несчастный парнишка! – понимающе кивнул Торопко. – Но вообще-то тебе с ним повезло. Хороший мальчишка растет, вдумчивый, разумный. Моя дочка в этом возрасте ох и вредная была. А со школой что думаешь?

– Ой, тут пока больше вопросов, чем ответов. Правда, у него год в запасе есть. А пока будем наслаждаться сельской жизнью…

– Сельская жизнь – это хорошо. Но до Москвы добираться по пробкам – часа два, не меньше. Рано вставать придется. Ты у нас кто – жаворонок или сова?

– Я… я не знаю, – задумалась Ольга, – голубь, наверное…

– Это как?

– Это когда ложишься как можно раньше, а встаешь как можно позже. Словом, я птица-мутант, – улыбнулась она. – А вообще-то каждый день мне ездить не придется. Да здравствует Интернет! Работу прислали, я перевела, потом отправила. Удаленный доступ. Конечно, если что-то стоящее подвернется, то с Денисом Нина останется.

– А что твой благоверный? Знает про дачу? – осторожно спросил Валерий Петрович.

– Боже упаси! Его это вообще не касается. Я даже думать о нем не хочу. Слушайте, может, мы тут с вами чайку сообразим, дядя Валер? – поспешила сменить тему Ольга. – Я с собой сахар и чай в пакетиках захватила…

Услышав про пакетики, заядлый чаеман Торопко скривился:

– Нет, Олюшка, уволь, я эту гуашь не пью. Давай-ка лучше… я там в саду где-то мяту видел…

Валерий Петрович вышел. Сделав еще один круг по комнатам, Ольга вернулась на кухню, зажгла плиту, налила в кастрюльку воды и, подойдя к буфету, открыла дверцы. И сам буфет (деревянный, ностальгический, точно такой же стоял когда-то у них в квартире), и кое-что из посуды хозяйка оставила по ее просьбе на первое время. Ольга хотела найти ложки, но ящик, в котором лежали приборы, оказался тугим и никак не выдвигался. Она потянула сильней, и ящик со всем содержимым с грохотом обрушился на пол.

Алюминиевые ложки, вилки, крышки, прищепки и прочая мелочь разлетелись по всей кухне. С протяжным вздохом Ольга принялась складывать все обратно.

Из прихожей донеслась тяжелая поступь Валерия Петровича.

– Эх, какая же красота в саду! Там у тебя и мята, и мелисса растут. А яблок сколько! Смотри, что я нам к чаю принес… – обратился он к Ольге, которая сидела на корточках и что-то внимательно рассматривала. – Ну, ты чего застыла?

– Ой! Что это за ужас такой, дядя Валер? – Она протянула ему пожелтевший квадратик бумаги, поднятый с пола. Он, вероятно, вылетел из ящика вместе с ложками.

Это была небольшая любительская фотография, запечатленный на ней молодой человек улыбался во весь рот. Однако лицо его выглядело пугающе. Чья-то рука тщательно поработала над снимком – вместо глаз у юноши на фото зияли безобразные дыры.

3. Господу было угодно даровать мне долгую жизнь…

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

Господу было угодно даровать мне долгую жизнь, каковую я в меру своих скромных сил старалась прожить в соответствии с Его заповедями. Волею Всевышнего мне довелось пережить и обоих мужей моих, и возлюбленных детей, трое из которых покинули меня, будучи младенцами, двое же других преставились уже отроками. Милостью Божьей я до зрелых лет отличалась отменным здоровьем и не знала тяжких болезней, а чрево мое оказалось столь плодоносным, что вопреки горьким утратам я не оставила без наследников ни благородного графа де Рабюсси, ни древний род барона Бонкура, по которому до сих пор скорблю и ношу траур. В малые лета сподобил меня Всевышний стать пристальным свидетелем чумного мора, унесшего жизнь моих матери, сестер и бабки, но самой счастливо избегнуть мучительной смерти. Вдругорядь Божье Провидение отвело от сердца моего клинок подлого и коварного убийцы. За долгие без малого семьдесят лет на памяти моей, сменяя на троне один другого, сошли в могилу два высокородных правителя Бургундии, смерть последнего из них, не оставившего после себя потомства мужеского пола, предрешила судьбу некогда великого Герцогства. Помнится мне, как дважды одевался в траур и французский трон в далеком Париже, хоть я и не была близко сопричастна тому. Ныне же, приближаясь к закату своих дней, я нередко, творя молитву, задаюсь вопросом: во имя чего мне подарены долгая жизнь и крепкая память. В поисках ответа я возвращаюсь к временам моей юности, молодости и зрелости. Иной раз сии воспоминания о былом собирают вокруг меня внимательных слушателей, двое из которых доводятся мне внуками, другие же дальними родственниками. С видимым удовольствием они сидят подле меня и часами внимают моим рассказам. Подчиняясь их настойчивым просьбам, особенно просьбам моей внучки Элинор, имеющей редкий дар добиваться желаемого, иные истории я вынуждена терпеливо повторять еще и еще раз. Несколько времени назад, поддавшись ее уговорам, я уже было собралась записать свои рассказы. Помнится, еще досточтимый фра Микеле утверждал, что слог мой неплох, хотя ему и не хватает торжественности. Однако жестокий приступ лихорадки, случившийся у меня в минувший сочельник, а наипаче старость, оказал пагубное действие на мое зрение. Глаза сильно ослабели, от затеи Элинор пришлось отказаться. Как видно, Господь не уготовил мне славу женщины-сочинителя подобно Кристине Пизанской[1], чьей «Книгой ста баллад» я некогда восхищалась. Впрочем, иные говорят, что повествование из уст в уста способно также научать младые умы. Посему сызнова принимаясь за рассказ… О! Я уже слышу их звонкие голоса за дверями моей спальни, стало быть, они приготовились и ждут. Так вот, принимаясь за рассказ, тешу себя надеждой, что внуки мои найдут в нем для себя не столько забаву, сколько урок и пользу. Не в этом ли и есть высший смысл моего земного существования?

Итак, любезные мои слушатели, случилось это поздней осенью по окончании лета Господня тысяча четыреста шестьдесят шестого…

4. Телефонный звонок

Москва, сентябрь. Наши дни

Тот день у Ольги не задался с самого утра. Не было еще девяти часов, когда со всей очевидностью стало ясно, что Денис снова простудился. Потом из-за какой-то кухонной ерунды они повздорили с Ниной. Сразу после стычки позвонил заказчик с «радостным» сообщением, что накрылась ее работа на выставке, на французском стенде. Потом забили тревогу рабочие, занимавшиеся ремонтом дачи, – на стене в ванной обнаружили грибок. Через короткое время в квартире вышибло пробки, и как следствие – из компьютера исчезли две страницы готового перевода для журнала «Путешественник». Ну а уже к полудню разразилась настоящая катастрофа, и Ольге (о, если бы такое было возможно!) нестерпимо захотелось вычеркнуть этот проклятый день из жизни, просто стереть его ластиком.

Дело даже не в том, что после четырех месяцев молчания ей позвонил бывший муж. Собственно, он и раньше им изредка звонил. С ней беседовал, с сыном общался. Не часто, но все же… отцы-то ведь разные бывают. Но на сей раз разговор состоялся совсем не рядовой, можно сказать, из ряда вон. Суть его сводилась к следующему: пять долгих лет, с тех пор как Ольга от него ушла, Филипп жил в разлуке с Денисом, отчего жестоко страдал. Теперь же он пришел к выводу, что хочет сам заняться его воспитанием, соответственно, перевезти во Францию, и если Ольга с его решением не согласна (возражения он слушать не стал), то он намерен через суд получить опеку над сыном. В подтверждение своего решения Филипп привел веские аргументы, касающиеся неблагоприятной экологической обстановки в Москве, тяжелого материального положения Ольги (откуда он это взял?), а также плохого социально-политического климата в РФ в целом. Он, как всегда, говорил предельно вежливо, корректно, гладко, избегая неудобных формулировок, говорил так, как будто рассказывал о недавнем походе в ресторан. Голос бывшего супруга все звучал и журчал, точно лесной ручей. А Ольга стояла, прижимая трубку к уху, и молчала. Казалось, она лишилась не только дара речи, но и слуха, будто рядом разорвалась бомба. Ей особенно запомнилась дурацкая, небрежно брошенная фраза, точь-в-точь как в кино: «С тобой свяжется мой адвокат», которая долго стучала ей в висок уже после того, как она повесила трубку.

«Господи! Для чего все это ему понадобилось? Зачем? – думала Ольга. – С чего вдруг он вспомнил про Дениса? Целых пять лет ждал, и вдруг, ни с того ни с сего, суд! Что он там задумал, в своей Франции! А может, у него появилась женщина? Но зачем ей, то есть им, чужой ребенок? А если она… хотя чего тут додумывать. Боже мой! Отнять у меня Деньку! Откуда взялась эта идея с опекой? Да ему самому опека нужна. Это же просто смешно – Филипп и отцовские чувства. Нонсенс какой-то, ерунда… впрочем, про такое она уже от кого-то слышала. К повзрослевшим сыновьям отцы проявляют больше внимания, с ними интересней, чем с младенцами. А может, Филипп затеял все это по настоянию матери? Нет, Аньес никогда не стала бы. Нет, она не могла…»

Новость была настолько невероятной, что не укладывалась в голове. Уставившись в одну точку, Ольга молча сидела, пытаясь сосредоточиться, но где-то глубоко внутри ее стремительно поднималось и росло нехорошее предчувствие…

– Что с тобой? Ты вся побелела… – робко подойдя к ней, спросила Нина. – Это кто звонил? Филька, что ли?

Ольга кивнула.

– А чего он с Денечкой-то разговаривать не стал?

Ольга не ответила. В ушах, как заезженная пластинка, продолжали звучать слова про адвоката, они-то в конечном итоге и подсказали ей решение:

– Нин, ты не в курсе, Виктор Семенович еще практикует? – с надеждой в голосе обратилась она к своей тетке.

– Кто ж его знает… – качая головой, ответила та, и ее седые кудри пришли в движение. Нина нахмурилась. – Давай выкладывай, что случилось? А то сидит, молчит, сама не своя.

Через полчаса, немного придя в себя, Ольга позвонила Виктору Семеновичу Шепелёву, давнишнему Нининому ухажеру и очень известному в свое время московскому адвокату, который, несмотря на преклонный возраст, все еще практиковал. Но, увы, разговор с Шепелёвым лишь усилил Ольгины страхи. Ее бывший муж, французский подданный Филипп Помар де Рабюсси, права на ребенка имел.

Воистину пути Господни неисповедимы. Что толку теперь заламывать руки, рвать на себе волосы и восклицать: «Такого я даже представить себе не могла?», «Как он посмел!», «Как мог он забыть все, что между нами было!». Получается, мог, и посмел, и забыл…

Хотя начиналось все действительно здорово. Красивая история любви. Он – француз, она – русская, он – в Париже, она – в Москве, где однажды они и встретились, двое не очень юных, но очень одиноких людей. Некоторым такая история могла бы показаться банальной. Сама же Ольга, на тот момент незамужняя, бездетная, в один год похоронившая обоих родителей, была иного мнения, потому что неожиданная встреча с Филиппом в прямом смысле спасла ей жизнь. До него были глубочайшая депрессия, бессонница, таблетки вперемешку с алкоголем, неизбывное чувство вины перед ушедшими родителями и реальные шансы провести остаток жизни в сумасшедшем доме. Завязавшиеся отношения стали для нее чем-то вроде спасательного круга, и ей снова захотелось жить.

Все началось, как это обычно бывает, случайно, с телефонного звонка. Одна коллега попросила ее подменить, выйти поработать с группой французских ВИПов, приезжающих в Москву. Хотя группа – громко сказано. Всего четыре мужика. Программа нехитрая: встреча в аэропорту, размещение в гостинице, ужин, небольшая прогулка по центру, ну и дальше в том же духе.

– С культуркой, – посоветовала коллега Ольге, – палку не перегибай. Просвещай, но без фанатизма. Мужики при деньгах, в возрасте, мир повидали, приезжают погулять, расслабиться. Конечно, Кремль, собор Василия Блаженного, Третьяковку предложить можно, но особо не усердствуй. Вот дорогие рестораны, водка, черная икра, ночные клубы, танцы-шманцы – другое дело. Это они уважают.

Отказать в просьбе коллеге, которая не раз ее выручала, Ольга не смогла. Собрав волю в кулак, она привела себя в порядок и потащилась в аэропорт.

Мужики оказались не противные – в возрасте, но не зануды, состоятельные, но не скряги, а самое главное, с живым неподдельным интересом к жизни. Словом, от рядового французского туриста, падающего в обморок при виде счета в ресторане, эти выгодно отличались. Пять дней Ольга состояла при них нянькой, по возможности ограждая их от грубой российской действительности. Встречались они в гостинице после завтрака, шли на прогулку или в музей, потом где-нибудь обедали, обстоятельно, без спешки. Часа два затем отводилось на отдых, а вечером она снова заезжала за ними в гостиницу. Легкий аперитив предварял ужин, после которого они все вместе отправлялись прожигать жизнь – ночные клубы, ночные бабочки… В конце концов, она всего лишь переводчица, а не сотрудник полиции нравов.

Вот и не уберегла одного из них: добродушного толстяка Мишеля проститутка обокрала в номере. Впрочем, на то, что происходило за дверями гостиничной комнаты, Ольгины полномочия не распространялись. Да и сам пострадавший не очень-то убивался. Украли далеко не последнее. Так, поговорили, посмеялись и забыли.

Кстати, по поводу разговоров. Известно, что говорить-то ведь можно по-разному. Многие французы, с которыми Ольге доводилось работать, изъяснялись на современном французском языке, торопливом, небрежном, ленивом, игнорирующем многие правила фонетики. У одних речь изобиловала арго[2], у других – англицизмами. Когда язык – профессия, на это поневоле обращаешь внимание. И не потому, упаси бог, что собираешься кого-то поправлять. Просто Ольга, будучи лингвистом, понимала, что способность хорошо артикулировать, точно подбирать слова, выражения, а затем облекать их в стройную, правильную фразу (даже на родном языке) – целое искусство, которому надо долго учиться.

В редких случаях умение красиво говорить дается человеку при рождении. Тогда это никакие не дипломы, а наследственность, гены, семья, среда и все такое прочее.

И хотя все Ольгины ВИПы изъяснялись на очень хорошем французском, у одного из них язык был просто потрясающим. Им-то и оказался Филипп. Он говорил как дышал, легко, свободно, живо. Ничуть не задумываясь над подбором нужного слова, у него они будто сами складывались в предложения, иногда простые, емкие, а иногда длинные, витиеватые, воскрешающие всех французских классиков одновременно. Особенно Ольгу восхищало, что при довольно высокой скорости речи его артикуляция нисколько не страдала. Отменно были слышны все согласные, гласные, переднего и заднего ряда, открытые, закрытые, носовые звуки… Просто настоящий урок фонетики! Еще в аэропорту она обратила на это внимание. А также на то, что другие ВИПы, называвшие друг друга по именам (ей также была предложена демократичная форма «se tutoyer»[3]), иногда почему-то, то ли в шутку, то ли всерьез, обращались к нему «monseigneur le comte»[4]. Поначалу Ольга приняла это за игру, и лишь к концу дня вопрос разрешился. Они сидели в ресторане и обсуждали, понятное дело, вино. Что еще могут обсуждать французы! В меню значилось какое-то белое бургундское, цена на которое вызвала их недоумение. Ольга поспешила объяснить, что в Москве вина стоят очень дорого, мол, Россия страна «не винная». Вот водка – другое дело. А неожиданно развеселившиеся французы ответили, что если бы хозяин ресторана знал, кому предназначено вино, то наверняка согласился бы сделать небольшую скидку. Виноградник, обозначенный на этикетке как Pommard de Rabussy, обязан своим названием одноименному замку (внизу имелась соответствующая приписка «mis en bouteille au château»), а замком, равно как и всеми землями вокруг, владели предки Филиппа. Еще в XIV веке Гальган де Рабюсси, большой гурман и любитель выпить, состязаясь с аббатом соседнего монастыря, приказал посадить первую лозу на южном склоне холма Кот дю Солей, вблизи своего родового замка. Вино получилось отменное. Это уже позднее выяснилось, что место для виноградника он выбрал самое правильное, потому что идеальная лоза произрастает как раз на высоте от 210 до 280 метров над уровнем моря. Долгое время предки Филиппа не только сами наслаждались чудесным вином, но и успешно им торговали. Так продолжалось вплоть до печально известных событий 1789 года. Впоследствии представители их славного рода лишились не только своих земель, виноградников, замков, но и голов. Для французской аристократии настали тяжелые времена.

– Не только у вас случались революции. – Филипп с улыбкой подвел итог своей семейной саги.

Невзирая на высокое происхождение, он со всеми держался просто, естественно и обладал той выдающей породу легкостью манер, о которой так много писали французские классики. С интересом наблюдая за ним, Ольга, впервые столкнувшаяся с настоящим графом, не заметила ни высокомерия, ни снобизма.

Как-то из любопытства она спросила его:

– Ваш титул во Франции сейчас что-то значит?

– О, ровным счетом ничего. С 1955 года принадлежность к аристократии больше не имеет юридических последствий. Никаких привилегий.

– Это, должно быть, обидно.

– Не так все плохо. В последнее время наметились кое-какие сдвиги, мы, так сказать, стали в моде. Скажем, при устройстве на работу иные хозяева отдают предпочтение фамилиям с частицей «де». Они считают, что многовековая родословная помогает быстрее завоевать доверие клиента. Как бы то ни было, спасибо за ваш вопрос, – ответил Филипп и изящно приложился к ее ручке.

С Ольгой он, как и всякий француз, был галантен, вежлив, почтителен. Казалось бы, мелочь – пропустить даму вперед, или придержать дверь, или подать ей руку при выходе из авто, но именно такие мелочи заставляют женщину почувствовать себя женщиной. Филипп проделывал все это непринужденно, легко. С ним вообще было легко. Говорить, гулять, ходить по музеям, есть, выпивать. С остальными, конечно, тоже, но на их фоне Филипп заметно выделялся. За аперитивом, с которого обычно начиналась их вечерняя программа, они переговорили обо всем на свете. Литература, музыка, искусство… казалось, нет такой области, в которой бы Филипп не разбирался. Он был интересным собеседником, блестящим рассказчиком, но в то же время умел внимательно слушать других. Мюссе, Бодлер, Жорж Санд, Шопен, Равель, Мане, Роден, Пикассо, Матисс, Превер, Моруа, Кокто… Под аккомпанемент громких имен Ольгины депрессивные мысли уходили прочь. Мужское общество, приятная беседа, внимание, комплименты всегда действенное лекарство.

Кстати, даже обычные комплименты из уст графа звучали совсем не обычно. Им хотелось верить, им хотелось соответствовать. В какой-то момент Ольге даже показалось, что это не просто светская любезность, а нечто большее, и она поспешила сделать вид, будто ничего не заметила. Она не поощряла флирт на работе. К чему это? Неприятностей не оберешься.

Пять дней пронеслись быстро. Прощальный ужин в «Пушкине» был утонченно-сытно-пьяным и веселым. Лишь один Филипп выглядел немного уставшим или грустным. Провожать их в аэропорт она не поехала, французы заказали надежное гостиничное такси и, щедро расплатившись с Ольгой, отбыли. На этом, казалось бы, можно было поставить точку, но через две недели Филипп снова приехал в Москву, а еще через месяц Ольга улетела к нему в Париж, а потом в Ниццу.

Первые месяцы их романа Ольгу не покидало чувство нереальности происходящего. Бесконечные телефонные переговоры, перелеты, переезды с места на место, самолеты, поезда, гостиницы, рестораны… она жила в эйфории праздника с неизбывным ощущением, что все это происходит не с ней, Ольгой Колесниковой, московской переводчицей, не очень везучей, не очень молодой и не то чтобы писаной красавицей (хотя в этом вопросе многие придерживались другого мнения). В то время как Филипп – преуспевающий мужчина в расцвете лет (на момент их знакомства ему исполнилось пятьдесят, но выглядел он много моложе), аристократ в каком-то там поколении, светский лев, блестяще образованный, с обширными связями.

«Зачем ему я?» – часто спрашивала себя Ольга и, не находя объяснения, мучила Нину.

Нина Семеновна, Ольгина тетя, старшая сестра ее отца, всегда и на все имела готовые ответы. Она с удвоенной силой взялась опекать племянницу, когда та осталась одна. Своих детей у Нины не было, единственного законного мужа, который ревновал ее к каждому столбу, она выгнала много лет назад. С тех пор замуж не выходила, но мужским вниманием обделена не была – страсти вокруг нее в свое время кипели нешуточные. Помимо яркой внешности Нина Семеновна обладала светлым умом, твердым характером и сделала в Госплане, где проработала более тридцати пяти лет, головокружительную карьеру. Выйдя на пенсию, деятельная Нина не могла представить себя сидящей на лавочке с соседками по подъезду. Когда не стало Ольгиных родителей, она вновь ощутила себя нужной и со всей энергией ответственного работника советской закалки взялась устраивать жизнь племянницы.

– Лично меня, дорогая моя, волнует другое! – неодобрительно качая головой, говорила Нина. – Не зачем ТЫ ему, а зачем ОН тебе? Ишь, какой франтишка из Парижа явился! – и обрушивала на Ольгу несметное количество историй о женщинах, настрадавшихся от злокозненных иностранцев.

– Он тебя на двенадцать лет старше! А ты умница, интересная женщина, хорошо зарабатываешь, на своих ногах стоишь. Сдался тебе этот черт французский! У нас что, своих русских мужиков не осталось? Мало тебе ровесников… А потом, еще неизвестно, почему он до сих пор холост, может, больной какой?.. Поверь мне, я жизнь прожила, что-то тут нечисто.

По каким-то своим причинам Нина Семеновна не доверяла иностранцам вообще и Филиппу, которого видела всего несколько раз, в частности. Ольга возражала, пыталась объяснить, что Филипп был женат, но развелся, и что она сама уже далеко не девочка, и ухажеры под ее балконом, увы, не стоят. А если кто и появляется, то без слез на него не взглянешь. Отечественный-то кавалер больше на бутылку смотрит, чем на зрелых дам…

Вообще Ольга ждала от Нины совсем другого. Может быть, поэтому разумные теткины предостережения она тогда не услышала. Вспомнила о них потом, когда было слишком поздно…

5. Первые гости на новой даче

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

Над поселком повисла низкая черная туча, скрыв солнце, освещавшее лужайку перед домом. Ветер, качнув макушки деревьев, сорвал и закружил хороводом желто-красную листву. Над железнодорожной станцией, над пыльным, ощетинившимся подъемными кранами городом Королевом басовито громыхнуло.

«Оказывается, гром бывает не только летом», – неожиданно радостно подумалось Ольге.

В городе она почему-то никогда этого не замечала, теперь же, став хозяйкой загородного участка, каждый день открывала для себя что-то новое. То ее удивляли чудом уцелевшие, но все еще сладкие ягоды на полуоблетевшем кустике малины, то буквально наповал сразила семейка опят, примостившаяся к крыльцу, то шмель, деловито летающий среди осенних цветов.

Однако загородная жизнь приносила Ольге не только радости. Например, канализация и система отопления вызывали у нее панический страх: «А вдруг что-то сломается и тогда чего?»

Слава богу, в учителях пока нехватки не было. Буквально по мановению волшебной палочки (палочкой, разумеется, был Валерий Петрович, а также его жена Светлана) явились «двое из ларца»: Микола и Богдан, украинские братья-строители, белобрысые, румяные, очень духовитые, мастера на все руки. Они с готовностью взялись за нехитрый ремонт в Ольгином доме, а мимоходом обучали ее всем хозяйственным премудростям. Братья работали много, быстро, качественно и отдыхали лишь по воскресеньям.

В один из таких воскресных дней Ольга, взяв с собой Дениса, поехала с контрольным визитом в Болшево, пригласив заодно давнего институтского друга, Алика Поленова.

Тот как раз хотел ее навестить, как он сам выразился, «оценить свежеприобретенную недвижимость и насладиться с подругой сельскими плезирами». Они приехали к полудню, осмотрели участок, дом и с особым вниманием проинспектировали то, что за неделю наработали братья-строители. Денису понравилось решительно все. Ольга в общих чертах тоже осталась довольна. Замечания были лишь у перфекциониста Алика. И хотя собственного дачного опыта у него не имелось, советы по благоустройству дома, участка, ведению хозяйства он все же давал со знанием дела и с видимым удовольствием. По большому счету, для Алика не существовало такой области, в которой он не мог бы хоть чего-нибудь насоветовать. В этот раз Ольга узнала, что от запаха краски в доме полезно развешивать мокрые тряпки, смоченные нашатырным спиртом, и что с рук краска легко снимается при помощи постного масла. Кроме того, копилка хозяйки пополнилась рекомендациями по борьбе с молью – лучшим средством, как выяснилось, являются железный купорос и листовой табак. Причем нюхательный, мелко нарезанный, для этого совершенно не годится…

Наконец с осмотром недвижимости было покончено. Денис убежал мастерить себе лук и стрелы, а Ольга с Аликом, вытащив с веранды два пластиковых стула, расположились в саду на солнышке. Они курили и болтали о разном.

– Слушай, получается, что с тех пор Филипп тебе больше не звонил? И ты ему тоже? – Алик решился затронуть больную тему.

Вмиг помрачневшая Ольга молча кивнула. Она уже давно мучилась над вопросом, почему, собственно, ей не звонит Филипп. Неделю назад она отправила ему довольно резкое письмо на электронную почту, но ответа не последовало. Неизвестность пугала. Воображение рисовало страшные картины, как бывший муж с эскортом вездесущих пройдох-адвокатов отнимает у нее сына.

Ведь этим пронырам не составит никакого труда выяснить, что в загсе при регистрации Дени Помар де Рабюсси, мягко говоря, намухлевали. Тогда, чтобы сделать из французского младенца российского гражданина, Ольга просто сняла с себя бриллиантовые серьги и положила на стол перед регистраторшей. Правда, у Ольги имелись свои контраргументы, довольно веские, если верить Шепелёву – старенький адвокат, поохав, все же взял на себя бремя забот о Нининой племяннице, не смог отказать.

– А если предположить, что все это Филипп затеял только для того, чтобы тебя позлить? Такая мелкая гадкая месть… Ты сама не появляешься, не звонишь, денег у него не просишь, типа независимая очень, «нам ничего не надо, мы живем хорошо», вот наш французский муж и решил…

– Не знаю, Алик, ей-богу, не знаю… – в задумчивости протянула она. – По крайней мере, я к встрече с Филиппом подготовилась. И прошу, не будем больше об этом.

– Эх, Олька, Олька! Вот чем ваш космополитизм оборачивается. Европейский леденец на деле оказался рвотным порошком. Меж тем идеи западничества при всей их эфемерности в России неистребимы. Парадокс! Нет чтоб за русского мужика замуж выйти. Помнишь, я тебя еще в институте звал… – При этих словах Поленов легонько ткнул ее в бок.

– Твой зов был очень тихим и невнятным.

– В следующий раз подарю тебе слу-хо-вой аппа-рат, – произнес он по слогам и подчеркнуто громко.

– Что ж, тогда и подумаем, – усмехнулась Ольга.

Они замолчали. По лужайке с какой-то рогатиной и мотком веревки деловито проследовал Денис.

– T’ as pas froid?[5] – спросила его мать.

– Нет, жарко, – ответил мальчик и скрылся в кустах.

– Тогда, хозяйка, давай чай пить. Может, хватит гостя голодом морить, – с притворным упреком нарушил тишину Поленов. – Крыжовенного варенья-то небось не дашь?

– Вот уж наглость какая! Откуда оно возьмется? – с улыбкой возмутилась Ольга. – Ничего, обойдешься бутербродами и покупным кексом.

На тропинку упали первые капли дождя. Алик оценивающе осмотрел тучу, потушил сигарету и встал.

– Было бы хорошо, если бы завидный русский жених не забыл убрать за собой и за дамой стулья, – назидательно сказала Ольга на ходу, направляясь в дом. – Под навес! – и уже с крыльца, обернувшись, крикнула: – Denis! A table! Tu est òu? Viens vite[6].

Мальчуган не заставил себя ждать. Он вбежал на веранду и с воодушевлением принялся рассказывать, как у него почти получилось развести костер. На щеках его играл румянец, светлые вьющиеся волосы чуть растрепались, глаза лучились счастьем. На даче ему явно нравилось. С гордостью выложив на стол коробок спичек, он показал черные от сажи руки и отправился их мыть. В присутствии гостя он в отличие от матери говорил только по-русски, не переходя на французский. Вернувшись, он чинно уселся на стул и расстелил перед собой салфетку в ожидании чая.

По счастью, на веранде строители уже завершили работу, а Ольга, насколько могла, навела уют. Это она умела. Тут был и плетеный абажур, и такие же плетеные стулья, и симпатичные кружевные занавески на окнах, и клетчатая скатерть на столе, и фарфоровые чашки, и даже ваза с цветами. (Новоиспеченная дачница потихоньку перевозила из Москвы вещи и с неиспытываемым доселе чувством обустраивала свой дом.)

Оживленно переговариваясь, все трое с аппетитом поглощали бутерброды, которые, по мнению Дениса, здесь были намного вкусней, чем в Москве.

Дождь, сначала робкий, моросящий, припустил сильней. Сквозь запотевшее окно Ольга смотрела на мокрый сад, ей нравилось, когда идет дождь. Как в том старом детективе «Что может быть лучше плохой погоды», если бы не жуткий Денискин кашель, который всегда усиливался от влажного воздуха.

– Хочешь совет? – расправляясь с очередным бутербродом, спросил Алик.

– Валяй!

– Если на пластиковые окна у тебя пока денег нет, поставь между рамами стаканчик с поваренной солью или толченым древесным углем – это поглощает влагу. Лучшее средство от запотевания окон.

– Интересно, откуда берется древесный уголь? – по-светски поинтересовался Денис.

– Нет, ты лучше скажи, откуда берется вся эта обойма ценнейших сведений… про поваренную соль, нашатырный спирт и нюхательный табак? Дай угадаю, из книги «Домоводство» пятьдесят второго года? – ехидно спросила у Алика Ольга.

– Не пятьдесят второго, а тысяча восемьсот девяносто третьего, и не «Домоводство», а «Руководство по домоведению для домашних учителей и гувернанток», но если вам это неинтересно, то я могу и журнальчик почитать. Тоже раритетное издание, между прочим…

Алик раскрыл старый номер журнала «Вокруг света», на который он наткнулся, инспектируя кладовку.

– Как кстати! – воскликнул он и принялся зачитывать отрывки статьи. – «Гуляя по весеннему Парижу, мы оказались на улице Мари Роз… в этом скромном доме с тысяча девятьсот девятого по тысяча девятьсот двенадцатый год жил и работал Ильич. Здесь прошел самый тяжелый период его эмиграции». Ай-ай-ай, какая трагедия! Олька, ты, разумеется, почтила своим вниманием эту парижскую достопримечательность?

Как ни странно, Ольга знала эту улицу, но, разумеется, не в связи с Лениным. Еще до встречи с Филиппом она бывала в Париже и наивно полагала, что довольно неплохо знает город. Она ездила туда несколько раз, то с группами русских туристов, то с индивидуалами-нуворишами (в качестве сопровождающей), то сама по себе. Вне зависимости от состава группы и степени буржуазности туристов среднестатистический тур по Парижу был плюс-минус один и тот же: Эйфелева башня, Нотр-Дам, Лувр, Монмартр, Елисейские Поля, прогулка на корабликах по Сене. Интеллигентная публика просилась в музей Орсэ, особняк Родена, денежная непременно отмечалась в «Мулен Руж», Фоли Бержер, туристы с детьми пару дней проводили в Диснейленде. Ну и, конечно, всех без исключения интересовали магазины – Samaritaine, Printemps, Galleries Lafayette[7] или что-нибудь поскромнее.

Но, оказавшись в Париже с Филиппом, Ольга обнаружила, что, по большому счету, не знает города. Точнее, он открылся ей совсем в ином качестве. Вместо сухих дат, цифр и имен Париж наполнился жизнью. То был город великих королей и роскошных куртизанок, благородных шевалье и дворцовых интриг, кровавых преступлений и гениальной поэзии, изысканных трапез и страшных болезней. Не случайно, по одной из гипотез, происхождение носовых звуков в современном французском языке объясняется деформацией хрящей носа на третичной стадии сифилиса. В свое время он нещадно косил столичный бомонд.

Филипп рассказывал, и у Ольги перед глазами, казалось, оживали персонажи Мольера, Шодерло де Лакло, Бомарше, Бальзака, Пруста, Дрюона. Все эти виконты, бароны, маркизы, поэты, художники и, разумеется, графы де Рабюсси. Они зримо присутствовали повсюду. В Лувре в одном из залов висели полотна Фрагонара, Буше и прочие, переданные предками Филиппа в дар музею. В квартале Марэ был ресторан, носивший их имя. А на Храмовой улице стоял особняк, принадлежавший одному из Рабюсси, но позднее проигранный им на скачках на Марсовом поле. В XVIII веке там находился ипподром. Другой графский пращур на площади Согласия лишился головы. Третий был растерзан толпой при штурме Бастилии. Правда, существовали и светлые страницы истории. К ним, без сомнения, Филипп причислял расстрел парижских коммунаров у кладбища Пер-Лашез – полковник Антуан Помар де Рабюсси, бывший тогда в штабе версальцев, этому немало поспособствовал.

– Невероятно! Эти мерзавцы установили пушку прямо на могиле герцога Морни! Какое варварство! Мой прадед был с ним дружен и очень тепло о нем отзывался.

Впрочем, его экскурсии никогда не ограничивались узкосемейными рамками. Он действительно прекрасно знал город. Просто история Парижа, да и вообще история Франции, в интерпретации Филиппа сильно отличалась от той, что Ольга когда-то учила в пединституте, и, надо отдать ей должное, учила неплохо. А подготовленному слушателю, как известно, рассказывать приятно вдвойне.

Хотя случались и такие дни, когда они обходились без прогулок, ограничиваясь квартирой в шикарном пригороде, где жил и работал Филипп. Тогда они часами не вылезали из постели, наслаждаясь обществом друг друга. А потом, голодные, отправлялись в какой-нибудь ресторанчик по выбору графа. О! Его вкусу можно было довериться! В ресторанах в вопросах кухни он не знал себе равных. Стоило Филиппу сесть за столик и просто открыть меню или винную карту, как официант каким-то непостижимым образом тотчас догадывался, что пришел не обычный клиент. Ольга всегда поражалась этой способности Филиппа все делать красиво: заказывать блюда, есть, пить, оплачивать счет, от сумм в котором у нее подчас темнело в глазах. Но, казалось, самое большое удовольствие он получал, просто глядя, как Ольга ест, и наслаждаясь произведенным эффектом.

– А теперь попробуй это, только вместе, потому что langoustines sauce au morille[8] надо запивать шампанским.

И вот Филипп протягивает ей высокий узкий бокальчик, из-за своей формы его называют «flute» (впрочем, шампанское пьют еще из «лафитов», они широкие и плоские. Это уж кому как нравится). Ольгин нос щекочут прохладные, чуть с кислинкой пузырьки брюта. Не напиток, а веселящий газ. Вот уж что правда, то правда!

– Теперь я понимаю, почему французы все время говорят о еде! – восторженно восклицает она, дегустируя очередной гастрономический шедевр.

– Vraiment, pas mal, pas mal du tout[9], – отвечает ей Пьер с довольной улыбкой.

Ему нравилось «просвещать» ее, объяснять, рассказывать, что и как приготовлено. Ольга называла эти походы гастрономическим ликбезом.

Особенно ей запомнились их ужины в «Тастевин», в небольшом ресторане на окраине парка Мальмезон, где неподалеку долгие годы жила покинутая Наполеоном Жозефина. Место было живописное – в парк спускалась веранда со столиками, во всем чувствовалась сдержанная благородная роскошь. В отличие от парижских ресторанов там было тихо и малолюдно, должно быть, потому что очень дорого. Они ходили туда два раза. В первый, когда она окончательно перебралась к Филиппу и была на третьем месяце беременности, во второй – когда родился Денис.

Там, в «Тастевин», на зеленой веранде, выходящей в парк, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. И не задумывалась над скоротечностью счастья.

Дождь прекратился, тучи исчезли, будто их и не было. Яркое солнце снова осветило сад. Ольга попросила Дениса, который все еще покашливал, не выходить, а немного подождать, пока на улице чуть подсохнет. Тот безропотно согласился и в ожидании листал купленную по дороге на дачу книжку. Как и многие его сверстники, к чтению Денис относился без энтузиазма. Но в этой хотя бы были картинки.

– Я что-то не пойму: почему у нее на голове шапка звездочета? – спросил он, показывая на рисунок, изображающий обитателей средневекового замка.

– Если не ошибаюсь, эта шапка в виде высокого конуса называется «эннен». Лет шестьсот тому назад их носили знатные дамы, – не без удовольствия объяснил Алик.

– А зачем им нужны эти глупые эннены? Вот мама и Нина шапки надевают только зимой.

– Видите ли, молодой человек, в те далекие времена головной убор был неотъемлемой частью туалета, подтверждающей статус: кто этот человек – благородный рыцарь или бедный ремесленник. Для каждого сословия существовали свои, как ты говоришь, шапки. Покажи мне свою шапку, и я скажу, кто ты. Простоволосыми, то есть без шляп, ходили только простолюдины. Такова традиция… Вам ли, граф, этого не знать.

– Упоминать титул вовсе не обязательно, – тотчас отозвался Денис, видимо, повторяя слова матери.

– Так! Поленов, не морочь ребенку голову! – выразительно посмотрев на Алика, сказала Ольга.

Она не любила все эти разговоры о фамильных титулах, а в свете последних событий все чаще задумывалась о пользе гильотины.

«Как бы то ни было, но для шестилетнего ребенка, растущего в России, все эти аристократические бредни ни к чему. Сейчас он еще мал, но потом, когда пойдет в школу, начнутся вопросы. Кто знает, как бы он себя чувствовал в классе с фамилией Помар де Рабюсси. (Не случайно Ольга настояла, чтобы в метрике Дениса значилась ее фамилия.) Детский коллектив жесток и непредсказуем» – так рассуждала она и однажды поделилась своими сомнениями с Поленовым.

Признаться, она не вполне понимала, как и когда следует рассказать сыну о его происхождении и титуле, тем более что к нему решительно ничего не прилагается: ни земель, ни замков, ни денег. И ограничилась пока полумерами, объяснив для начала, что его папа и бабушка происходят из очень старинной и знатной семьи, которая раньше жила богато, но теперь обеднела. И главное здесь не богатство, а воспитание, образование и личные качества. Денис был хорошим ребенком, понимающим и, выслушав сумбурные материны объяснения, не стал задавать лишних вопросов.

Зато вопросы, один за другим, посыпались на нее от Поленова. И всякий раз, когда в разговоре заходила речь о французской родне, между ними разгорались споры. Алик, оказавшийся ярым сторонником сословных привилегий и табели о рангах, так горячо защищал Денискино дворянство, будто речь шла об экспроприации его собственного родового имения.

– Колесникова, тебя страшно слушать! – обрушивался он на нее. – Ты рассуждаешь как большевик и мракобес! Это они кричали о полном и всеобщем равенстве. Нет, ребенок должен знать, кто он. Не лишай своего сына его корней, семьи, истории, его исключительности, избранности, наконец.

– Я и не лишаю, – пыталась оправдаться Ольга, – только избранность нечем подкрепить. Я не смогу нанять ему гувернантку и частных учителей. Ему придется ходить в обычную школу, где учатся обычные дети и где все равны.

– Равенства нет, не было и никогда не будет! Мы не равны, мы все разные! И твой Денис тому подтверждение. Разве ты не видишь, что он не похож на других детей! Шестьсот лет евгенического отбора, генетика, матушка!

Ольга, разумеется, это видела, не могла не видеть. Ведь Денис не чей-нибудь, а ее сын. Он рос, потихоньку взрослел, а она не без гордости наблюдала за ним, подмечая в малейших деталях, как он изящно двигается или стоит на месте, как говорит, общается с другими детьми или молчит, как спит, ест, пьет… кстати сказать, с малого возраста Дениса не стыдно было посадить за взрослый стол, он ел вполне аккуратно, старательно орудуя приборами. Глядя на его идеально прямую спину – мальчик никогда не сидел, развалившись, болтая, как другие ребятишки, руками, ногами, – Ольге вспоминалась свекровь, мать Филиппа. Денис все больше становился похож на нее – то в повороте головы, то в манере сосредоточенно-внимательно смотреть на собеседника Ольга невольно узнавала Аньес. Гуляя с сыном на детской площадке, она замечала, что ее малыш в отличие от сверстников не гримасничает, не дерется и никогда не бьется в истерике, отбирая у кого-то игрушку. Поразительно, но у Дениса вообще не имелось привычки у кого-то что-то отбирать, но в то же время была уверенность, что эту игрушку, этот вожделенный предмет, он обязательно получит, не сейчас, так потом.

Словом, Ольгино сердце частенько преисполнялось счастливой материнской гордостью, и, по большому счету, ничего нового в словах Алика Поленова для нее не было – не секрет, как мать относится к своему чаду. Не только Поленов, но и другие лили воду на эту мельницу. Нинина подруга Раиса определила Денискину непохожесть «как врожденный аристократизм», и в глубине души Ольга с ней, конечно, согласилась. Но вслух и тем более в присутствии сына не сказала ничего из опасения, как бы все эти разговоры об исключительности и аристократизме не испортили ее замечательного мальчика, превратив его в самодовольного барчука с комплексом короля в изгнании в придачу.

И теперь, по привычке сделав суровое лицо, Ольга уже собиралась отчитать Алика, как только Денис уйдет гулять, но тут в калитку позвонили.

– Ваше сиятельство, кажется, вассалы-строители вернулись. Прикажете впустить? – не желая ничего замечать, произнес Поленов и добавил: – Кстати, нелишним будет им напомнить, что обои в гостиной морщат.

Ольга в недоумении посмотрела на часы.

– Что-то они рано. – И, погрозив Алику кулаком, она пошла открывать.

Но у калитки оказались не строители, а два совершенно незнакомых парня. Рядом, на обочине, стояла их машина с тонированными стеклами, на которой, видимо, они приехали. Здоровущие, высоченные, в характерном прикиде, с не менее характерными стрижками, они будто вышли из новостной передачи времен 90-х.

– Здравствуйте, молодые люди. Вам кого? – вежливо спросила Ольга, подавляя улыбку: их грозная внешность скорее насмешила ее, чем испугала, учитывая, что оба «бугая», как она про себя окрестила их, синхронно-сосредоточенно жевали жвачку.

Невнятно ответив на приветствие, первый бугай приблизился к Ольге и, стрельнув глазами вправо-влево, изрек:

– Мать позови!

– Какую мать? Вы скорее всего ошиблись, – усмехнувшись, ответила Ольга.

– Не понял, а хозяйка-то где? – чуть растерявшись, спросил визитер.

– Погоди, Колян, – к разговору присоединился бугай номер два, взгляд у которого, как показалось Ольге, был более осмысленным. Он, видимо, решил поддержать товарища. – У вас какой адрес? Тупик Глинки, дом три? Здесь живет Рябая Елена Ивановна?

– Ах вот оно что! – догадалась Ольга. – Вы опоздали, Елена Ивановна уехала, продала дом и уехала. Теперь я тут хозяйка.

На крыльце появился Алик и окликнул ее. Увидев приближающегося мужчину, незнакомцы почему-то нахмурились. На широком прыщавом лбу Коляна проклюнулась морщина:

– Как это продала, когда?

– Чуть больше месяца назад. А в чем, собственно, дело? – опередив Ольгу, в беседу включился Алик.

– А нет никакого дела… – хмуро буркнул Колян.

– Нам просто нужна Елена Рябая, старая хозяйка. Где она сейчас, случайно, не знаете? – сделав шаг вперед, продолжил его спутник. Судя по всему, он был настроен более миролюбиво.

– Мне, к сожалению, ее нынешний адрес неизвестен, но, насколько я поняла, она уехала к дочери.

– А сын ее где?

– Про сына я вообще ничего не знаю, – в голове у Ольги мелькнула догадка. – У меня был где-то записан ее… – Ольга хотела сказать «телефон», но в ту же секунду почувствовала легкий толчок в спину.

Не дав ей договорить, Алик взял инициативу в свои руки:

– Если, Ольга, ты имеешь в виду телефон, то я давно его выбросил.

Прозвучало это фальшиво.

– Хм, выбросил, – с недоверчивой ухмылкой отозвался Колян, – а зря!

Ольга напряглась: ей не понравилась усмешка незнакомца.

«Зачем только Алик вмешивается! Это что, он так заступаться за меня вздумал?»

– Погоди, Колян, – по-прежнему благодушно заговорил второй. – Понимаете, нам очень сильно нужна Елена Ивановна. Может, вы все-таки посмотрите…

– Я совершенно точно знаю, что у нас ее телефона больше нет, – отрезал Алик. Снова фальшиво.

Бугай посмотрел на Поленова, и благодушие мгновенно исчезло с его лица.

– Постойте, постойте, я сейчас схожу посмотрю, – засуетилась Ольга, про себя ругая Алика: «И чего, дурак, лезет. Надо бы дяде Валере позвонить, посоветоваться…»

Но самое неприятное заключалось в том, что листочек, на котором она записала злосчастный номер, действительно пропал. И когда после тщетных поисков Ольга вернулась к калитке со словами, что, мол, сейчас у них ремонт и ничего найти нельзя, оба бугая смотрели на нее недобро. В это время удивительно некстати откуда-то из-за кустов выбежал Денис. Колян проводил его внимательным взглядом и смачно плюнул, а второй, дыхнув на Ольгу ментоловой жвачкой, процедил:

– Будет лучше, если ты телефон найдешь… или вспомнишь.

С этими словами он выразительно постучал себя пальцем по лбу. Казалось, палец его намекает на то, что и Ольга, и Алик не вполне понимают, с кем имеют дело.

6. Оруженосец Гальгано

Франция, герцогство Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– Итак, случилось это осенью по окончании лет Господня тысяча четыреста шестьдесят шестого… – без спешки начала свой рассказ пожилая дама, но тотчас прервалась, попросив придвинуть к ней одну из жаровен, горевших в комнате, – в канун праздника Адвента[10].

– Скажите, миледи, сколько же лет в ту пору вам исполнилось? – с готовностью исполняя ее просьбу, не удержался от вопроса белокурый юноша.

– Молодость моя тогда, увы, миновала, я почти достигла возраста Спасителя нашего, хотя в браке с Мишелем Помар де Рабюсси, графом Помара и Тесле, прижила лишь двух здоровых детей: сына шести лет и дочь двумя годами младше… да, да, Жакино, впоследствии маленький Роллан, стал вашим батюшкой, – обернувшись к юноше, произнесла графиня. – Так вот, первый Адвент, как вам известно, широко праздновался в нашем графстве. И я, возвращаясь из цистерцианского аббатства, торопилась сделать все надлежащие распоряжения.

В сухую и бесснежную погоду дорога была не утомительной и не составила более двух часов езды в повозке, в которой кроме детей со мной ехала няня Татуш. Был еще фра Микеле, ученый монах-францисканец, служивший секретарем моего супруга и хранителем библиотеки, а также слуга, взятый для охраны. Они следовали за нами верхом. До замка оставалось не более пяти лье. И вот на той части дороги, что ведет через Заячий лес, нам повстречались два всадника. Их вид нас не только удивил, но и озадачил. Они так торопились, что даже не сочли нужным осадить коней, а также выказать должную учтивость – по гербу на повозке всякий бы легко догадался, кто в ней. Точно две кометы, они промчались мимо, порядочно испугав наших кобыл. Я еще задала вопрос няне Татуш, не знает ли она этих двоих, но ей они были неизвестны.

Когда наша процессия миновала лес и оказалась на открытой местности близ развилки дорог, мы увидели лошадь, мирно стригущую траву. Помнится, фра Микеле – не зря его острый глаз и наблюдательность снискали себе славу – сразу обратил наше внимание на одну странную деталь: лошадь под седлом, а седока нигде не видно. Но стоило нам приблизиться, как странность эта объяснилась самым ужасным образом. У моста через Лебяжий ручей в дорожной пыли недвижимо лежал человек. Охранник и фра Микеле спешились и бросились к нему. Помешкав, мы с няней тоже вышли из повозки.

О! Нашим глазам открылась печальная картина. В дорожной пыли в окровавленных одеждах перед нами лежал оруженосец Гальгано, любимец графа и его верная тень. Несчастный был мертв, заколот кинжалом, но тело его еще не успело остыть, как заметил брат Микеле. Вместе с ним мы тотчас осмотрели все вокруг, но ни дорогого оружия, ни кошеля, ни его баула с вещами поблизости не оказалось. Вследствие этого мы с Татуш заключили, что оруженосец был убит какими-то бродягами из корысти.

«Рискну предположить, графиня, что всадники, встретившиеся нам в лесу, вовсе не похожи на бродяг, живущих грабежом. Иначе они бы украли и лошадь», – возразил мне монах, но я по глупости тогда не придала значения его словам.

Оставив подле несчастного нашего слугу, мы поспешили вернуться в замок, и я сообщила мужу печальное известие. Вне себя от гнева, граф стал кричать и топать ногами – убийство оруженосца он расценил как личное оскорбление. Позже, успокоившись и выслушав подробный рассказ фра Микеле, он отдал распоряжение о похоронах Гальгано и даже объявил награду тому, кто поможет отыскать его убийц.

«Грешно так говорить, но горевать по нему я не стану. Невзирая на молодость, Гальгано был дурной человек. Его длинный злой язык не раз служил причиной наших размолвок с мужем», – шепнула я тогда няне Татуш.

Ни с кем другим, кроме моей верной доброй служанки, бывшей подле меня еще в доме отца, я бы не могла поделиться своими мыслями. За четырнадцать лет с моего приезда в Помар среди приставленных ко мне фрейлин доверенных лиц так и не сыскалось. К тому же глупая женская болтливость, как учили меня дома, подобна обоюдоострому клинку, который больно режет с обеих сторон.

Между тем замок готовился к празднику. В последний день вкушения мясной пищи перед Рождественским постом всех: и хозяев, и свиту, и званых гостей, коих ожидалось до двадцати человек, и прочих обитателей замка – ждала обильная трапеза. Дети мои, я называю Помар замком в силу привычки, в действительности в ту пору это сооружение таковым уже не являлось. Наше графство, как и те, что соседствовали с нами, не помышляя о войне, жило в мирных трудах и заботах. Еще задолго до моего приезда в Бургундию замок не использовался для военных целей, был изрядно увеличен, перестроен и вполне сравнялся с нынешними дворцами. Ров, некогда служивший ему защитой, сильно обмелел. Подъемный мост, опутанный плющом, врос в землю. Южную башню, к которой примыкали хозяйственные службы, снабдили широкими воротами, таким образом сделав проездной.

Итак, в главном зале, именуемом «залом сенешалей»[11], шла работа. Уборщики выметали из углов паутину, лакеи составляли козлы для столов, мальчишки-прислужники сносили туда во множестве светильники и канделябры. Трое слуг были заняты подвеской новой шпалеры, доставленной накануне из Лилля. Во всем желая следовать правилам герцогского двора и потрафить своему тщеславию, граф сам ездил к мастерам и уплатил им изрядно. За ходом работ, подгоняя людей и покрикивая, наблюдал мажордом Боншан. Он сообщил мне, что еще накануне сговорился с комедиантами, которые будут представлять перед гостями аллегорию с кораблем и китом. Пригласил он и музыкантов с певцами, и азиатских жонглеров. Мое внимание привлек находившийся в зале незнакомец с загорелым лицом. Мажордом подвел его ко мне и представил как господина Деложа, поэта, весьма известного в Париже под именем Франсуа Вийон. Господин Вийон улыбнулся и тотчас с поклоном адресовал мне довольно дерзкое стихотворение. Не знаю, будет ли уместным повторять его сейчас вам…

– Ах, бабушка, прошу вас, повторите, мне очень нравятся его стихи! – Ее миловидная внучка с живым лицом и озорной улыбкой захлопала в ладоши.

– Что ж, изволь, Элинор. Вот то, что мне удалось сохранить в памяти:

Но я еще любил тогда

Так беззаветно, всей душою,

Сгорал от страсти и стыда,

Рыдал от ревности, не скрою.

О, если б, тронута мольбою,

Она призналась с первых дней,

Что это было лишь игрою, —

Я б избежал ее сетей!

Увы, на все мольбы в ответ

Она мне ласково кивала,

Не говоря ни «да», ни «нет».

Моим признаниям внимала,

Звала, манила, обещала

Утишить боль сердечных ран,

Всему притворно потакала, —

Но это был сплошной обман.

Позже кто-то мне сообщил, что помимо поэтических талантов господин Вийон не обделен еще и многими другими, среди коих числились пьянство, распутство, богохульство, сквернословие. А в Париже он подозревался не только в воровстве, но и в убийстве. После беседы с ним у меня не осталось никаких сомнений, что его приглашением на наш праздник мы обязаны его милости графу де Рабюсси.

Однако, любезные слушатели, в горле моем пересохло. Элинор, не сочти за труд налить мне глоток гипокраса… – Графиня приняла бокал и, сделав несколько глотков, поморщилась.

– Что-то не так, бабушка? – спросила внучка.

– Увы, он уже порядочно остыл. И коль зашла речь об этом напитке, я скажу вам, что прежде гипокрас был намного вкуснее, не то что готовят ныне. Он обладал поистине целебными свойствами, недаром имя свое получил от древнего лекаря Гиппократа. Тогда его приготовлял для стола главный повар замка, славный мэтр Мартен. В чем был его секрет, не знаю. Хотя сказывали, что потом он, подобно кулинару Тайевану[12], собрал воедино все секреты и составил книгу рецептов. Впрочем, как ни искусен повар, но хорошей хозяйке накануне торжеств не стоит полагаться на одних лишь слуг. Ей надлежит самой наведываться на кухню и проверять, все ли идет как положено. Так уж у нас повелось. Тогда с легкой руки мэтра Мартена, а возможно, с тяжелой руки моего мужа, частенько угощавшего повара и поварят тумаками, вошли в обиход нежные суфле, гратены, фрикасе и прочие изысканные кушанья. Причину вы знаете. Вследствие недостатка зубов у самого хозяина и у прочих благородных мужей и жен на трапезах более не подавали грубое мясо медведя, оленя, кабана на вертелах и заменяли его кушаньями тонкого вкуса, а также птицей: фазанами, куропатками, каплунами, перепелами, утками.

В тот момент, когда я пришла на кухню, там вовсю кипела работа.

«Держи на огне, пока не прочтешь до конца молитву Богородице», – строго научал повар своих помощников, варивших медовый сироп для фруктов.

Сам же он стоял у броштурнюра[13], наблюдая, как на трех вертелах одновременно жарятся тетерева, перепелки и куры. Сей механизм тогда был внове, и мэтр Мартен не доверял его никому.

«От непрожаренного мяса на кладбище новых холмиков масса», – с улыбкой произнес он, увидев меня, и поклонился.

Прочие его помощники, сидевшие на лавках у большого очага, чистили овощи, толкли в ступках орехи, имбирь, измельчали травы, ощипывали птицу, отмеряли мед. Всего на праздничный стол мэтр Мартен намеревался подать шестнадцать блюд, из коих семь следовало приготовить загодя.

Однако я немного увлеклась. Мое повествование имеет другой предмет. – Пожилая дама с улыбкой посмотрела на Жакино и его соседа, тот был несколькими годами старше и доводился графине внучатым племянником.

По правде говоря, я вовсе не собиралась вести рассказ о кухонных премудростях, до которых, не будь они нанизаны на вертел, благородным мужьям нет никакого дела. Юным девам, стоящим на пороге замужества, напротив, следовало бы послушать да поучиться. Иной раз славно приготовленное и вовремя поданное кушанье ценится дороже шелка и парчи. – На сей раз почтенная дама обратила взор на внучку и, поправив меховую накидку, продолжила:

– Подумай, Элинор. Ведь любая крестьянка, будь у нее под рукой жирный каплун и полкувшина красного вина, в два счета поднимет мужу настроение, приготовив ему coq au vin…[14]

7. Ставки сделаны!

Франция, Париж. Пять лет назад

– Я и представить себе не могла, что сумею приготовить coq au vin, а это оказалось довольно простое блюдо, старое, деревенское. Филипп же сам очень здорово готовит. Словом, я у него учусь. – Ольга радостно делилась с тетей впечатлениями из ее новой парижской жизни.

– Ну, это всегда пригодится, – сдержанно говорила в трубку Нина Семеновна.

Вообще после переезда во Францию Ольге многому пришлось учиться. Учиться и переучиваться, привыкать к новому и отвыкать от прежнего. И напрасно говорят, что Россия почти Европа, что культурная многоликость постепенно стирается. Нет, время всеобщей уравниловки, слава богу, еще не наступило. Оно существует лишь в мутном сознании глобалистов, которым, вероятно, никогда не приходилось бланшировать в сливочном масле гребешки Сен-Жак, томить в желтом вине бресскую курицу со сморчками или печь слоеный пирог со спаржей. Не имея при этом даже мало-мальского кулинарного опыта, потому что в прежней, холостой, жизни следящая за фигурой Ольга относилась к еде довольно равнодушно.

Но, как бы то ни было, учиться готовить ей нравилось. Как, впрочем, и одеваться. Да-да, одеваться. Ибо представления о хорошо одетой женщине в России и во Франции совершенно разные. Парижское «изящно-дорого-сдержанно-по фигуре» отличается от российского или даже московского «ярко-броско-модно-дорого». Увы, феномен дефицита, столь укоренившийся в сознании советских и постсоветских модниц, изжить непросто.

Ольге часто вспоминался забавный эпизод, как однажды, встретив жену в аэропорту, Филипп прямо оттуда потащил ее в магазин – он не мог смотреть на Ольгину норковую шубу, к слову сказать, довольно дорогую и стильную. Просто в Париже шубу не принято носить каждый день, ее надевают лишь по случаю. Так в ее гардеробе появилось серое кашемировое пальто, на тон темнее ее пепельных волос, оно выгодно оттеняло ее славянскую масть.

И все же на общем фоне приятных впечатлений и положительных эмоций, которые так необходимы каждой беременной женщине, было нечто, о чем Ольга непрестанно думала, из-за чего нервничала и не спала ночами.

Ей не давала покоя Нина, которая ни в какую, хоть ты тресни, не хотела ехать к племяннице во Францию. Всякий раз, как только Ольга заводила об этом разговор, тетка упрямо твердила одно и то же: «Я буду вам мешать» и «Как мне с ним говорить, если он по-нашему не понимает, а я по-французски». Вслед за этим обычно шла расплывчатая, компромиссная формулировка: «Ладно, может быть, как-нибудь потом…» И никакие Ольгины доводы, что квартира у них большая, место есть, а если Нине неудобно жить у них, то можно снять гостиницу неподалеку, не помогали. Та была непреклонна:

– Я вам только мешать буду.

Ольга чувствовала, что тетя по-прежнему недолюбливает Филиппа, и обижалась. Они как-то раз даже из-за этого поссорились.

Что ж, приходилось Ольге ездить в Москву самой. Последний раз она навещала тетку, уже будучи на седьмом месяце.

Когда родился малыш, стало не до поездок. А поскольку скайп, чудо прогресса, Нина в силу возраста освоить не могла, общение их проходило по телефону. Сначала оно было довольно регулярным, потом Ольга стала звонить все реже и реже. Нина ее не упрекала, понимая, что у матери с малышом забот полон рот. Но в какой-то момент ей показалось, что голос у племянницы как будто изменился: «Недовольная девка стала, нервная, дерганая и, похоже, чего-то недоговаривает…»

Как-то по весне, когда от племянницы долго не было известий, Нина Семеновна загрустила и позвонила ей сама. Но в ответ на ее обычное «как дела?» Ольга жалобно засопела и, пробормотав что-то невнятное, разрыдалась прямо в трубку, да так горько, с причитаниями, все никак остановиться не могла.

– Олечка! Что случилось? Что-то с Дениской? – прокричала в телефон до смерти перепуганная Нина.

– Нет, не с ним, а с Филиппом. Ой-ой-ой, что же делать, – сквозь слезы отвечала ей племянница. – Он, оказывается…

– Боже мой! Олечка! Объясни, в чем дело! Он что, выпивает? Алкоголик? Дерется? У него появилась баба? – последовала нескончаемая вереница теткиных вопросов. – С них, с французов, станется. Я так и знала, я же говорила…

– Нет, Нина, нет! Все не то, не так… – Ольгин голос срывался, горло перехватил спазм, слезы душили и мешали ей говорить, – понимаешь, он, оказывается…

– Голубой? – сорвалось у Нины с языка, она сама тотчас ужаснулась тому, что сказала.

– Нет, Ниночка, нет! – плакала Ольга.

«Как объяснить, как рассказать? И поймет ли ее Нина? Нет, конечно! Она и сама не поняла бы, если бы кто-то еще несколько месяцев назад рассказал ей что-то подобное».

– Ах, Нина! Это какой-то кошмар! Безумие! Господи, что мне делать! – Мысли в голове у Ольги путались, все смешалось: горечь, обида, осознание собственного бессилия, неизвестность…

«Как теперь жить? Что будет с Денисом, с ней?» – Ольга долго терпела, не хотела беспокоить Нину, но сейчас не выдержала. Невозможно держать все в себе, копить, переживать, мучиться и думать, думать, думать. Ей просто необходимо было с кем-то поделиться. Но как объяснить пожилому человеку, что такое лудомания? Что, оказывается, есть такая болезнь – патологическая зависимость от азартных игр. Когда для больного желание играть доминирует над всем, что есть в жизни: над семьей, детьми, работой. И это вовсе не каприз, не прихоть, не блажь, не какая-то причуда. А самая настоящая болезнь сродни наркомании или алкоголизму. Кстати, никакого алкоголя больным лудоманией не требуется. И без него адреналин в крови зашкаливает, стоит зайти в казино и сесть за игорный стол. А еще пульс становится, как у спортсмена на финише, и сердцебиение, как у влюбленного перед свиданием, и вообще весь эмоционально-чувственный набор, связанный с любовью и сексом: нетерпение, ожидание, предвкушение, восторг, эйфория…

Да, это трудно объяснить, пока сам не увидишь и не переживешь.

Все началось после того, как Филипп потерял работу и у него появилась масса свободного времени. С Денисом, которому на тот момент едва исполнился месяц, Ольга справлялась сама. Тяжело, конечно, но все же лучше самой, чем просить Филиппа. Она довольно быстро поняла, что нянчить сына муж не будет. Он просто не такой… другой человек, и не потому, что их не любит. Ольга смирилась, а Филипп пусть лучше ищет новую работу, которую, как выяснилось, найти очень трудно, особенно когда тебе за пятьдесят. Одним словом, работы у него все не было и не было. Но появились долги и бездна свободного времени.

Необходимо-достаточные условия, как потом объяснил ей врач, для того, чтобы вновь начать игру. Именно «вновь», потому что в казино Филипп был далеко-о-о не новичок.

Он играл с самой юности. Потом его лечили, и довольно успешно – несколько лет он не садился за стол. Но в какой-то момент сорвался. Мать нашла ему хорошего врача, пожалуй, лучшего в своей области, оплатила лечение, долги. Филиппу удалось выкарабкаться. Казалось, он вернулся к нормальной жизни, но опять ненадолго. История повторилась. От Филиппа ушла жена, родственники, друзья, коллеги по работе, у которых он просил в долг, перестали отвечать на его звонки. Только Аньес, его мама, была по-прежнему с ним и продолжала бороться. Чтобы погасить долги, она продала парижскую квартиру, чтобы оплатить докторов, пришлось расстаться с домом на побережье. В какой-то момент забрезжила надежда – удалось сделать невозможное, но, увы… Как сказал доктор Фуке: «Необратимое изменение личности, организм привык к адреналиновым атакам».

* * *

Вы когда-нибудь видели в казино часы? Правильно, их там не бывает, а еще нет окон, либо они плотно занавешены, чтобы дневной свет не проникал в зал. Ощущение времени теряется. Счастливые часов не наблюдают. Давно и четко отработанная система. Помните, у Достоевского… Ничто не должно отрывать от игры… Приглушенные звуки, негромкие голоса. Гости фланируют по залу, кто-то в напряжении застыл у стола – стоя лучше видно.

– Les jeux sont faites, rien ne va plus…

– …rouge, noire, paire, inpaire[15]…

Вот двое, пришедшие вместе, тихо переговариваются:

– Сегодня, пожалуй, буду играть по мелкой.

– А я, знаешь, накануне сон видел…

Садится и, не раздумывая, обкладывает «22» с соседями – играет комплит.

Схватка началась. Это что-то вроде дуэли, в которой не бывает примирения сторон. Казино для игрока одушевленный предмет, живой организм.

«22» выигрывают три раза подряд. Тотчас появляется официант с напитками. Пожилой крупье подает кому-то незаметный знак, ему на смену приходит новый. Таково правило – после крупного выигрыша крупье меняются.

Непостижимо, они всегда точно знают, сколько у кого в кармане денег. И кто сказал такую глупость, что в казино не играют в долг. Еще как! Смотрят по игре.

Некоторые завсегдатаи говорят о системе, для них рулетка – вещь не случайная. Хотя последовательность чисел не укладывается ни в какую математическую прогрессию. На зеленом поле реальна лишь одна аксиома – сумма всех чисел составляет 666.

* * *

Обо всем этом Ольга узнала слишком поздно, когда это «поздно» уже вовсю маршировало по ее и Денискиной жизни. Из дома стали пропадать вещи. Сначала часы, потом старинные сапфировые запонки, которыми муж очень гордился. Вслед за ними исчезла Ольгина брошь, подарок свекрови. Видимо, долги составили приличную сумму. Но в отличие от окружающих Филиппа они не тяготили. Он снова занимал. Казалось бы, у человека завидная выдержка, а на деле… Ольга никак не могла подобрать нужное слово: беспомощность, безответственность, инфантилизм… нет, скорее безмятежность.

Филипп всегда уповал на то, что в один прекрасный день его «система» сработает, он выиграет и со всеми расплатится. Ольга пыталась образумить его, убеждала, кричала, плакала, консультировалась с врачами, но результата не было. Муж все реже бывал дома, иногда пропадал на несколько дней. Однажды она случайно увидела его на улице. Он был не один, а в компании какого-то омерзительного типа, от него за версту несло уголовщиной. Филипп не заметил ее – оба страшно куда-то торопились. Вскоре, ссылаясь на временные трудности, он перестал давать Ольге деньги. Впрочем, на черный день у нее имелись кое-какие свои сбережения, так сказать, НЗ. За московскую квартиру, сданную в аренду, тетя Нина ежемесячно переводила ей тысячу долларов, и большую часть этих денег Ольга держала дома.

«Что ж, на какое-то время их должно хватить», – наивно рассуждала она, пока не исчез и ее НЗ!

Из почтового ящика тем временем продолжали тоннами сыпаться неоплаченные счета, банк заблокировал кредитку, и даже консьержка, обычно улыбчивая, приветливая, теперь едва здоровалась с Ольгой, провожая ее укоризненным взглядом.

И вот в один прекрасный день, когда у Денни кончились абсолютно все подгузники, Филипп исчез из дома, не отвечал на звонки, а в кошельке у Ольги осталось двести евро, она не выдержала и позвонила свекрови…

Несмотря на то, что плохо знала Аньес и немного робела в ее присутствии.

8. Праздничная трапеза

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

В комнату бесшумно вошел слуга и подбросил в камин поленьев. Элинор замолчала и долго глядела на огонь.

– Бабушка! – окликнула ее внучка.

– Да, душенька, прости, я задумалась. Скажи, где ж твое рукоделие? Я вижу, ты его отложила, хотя уверяла меня, что закончишь работу к Пасхе. Неужто ты забыла, кому хотела подарить эту вышивку?

– Нет, миледи, не забыла… – Румянец залил щеки девушки. Присутствующие рядом тотчас оживились и захихикали.

– Вот и славно. Тогда продолжим. Итак, первый Адвент начался по обыкновению с торжественной мессы. Когда же та подошла к концу, процессия наша, к слову сказать, преизрядная, считая прибывших в Помар гостей, покинула церковный двор и вернулась к замку. Близ него, на поле перед Лебяжьим ручьем, его милость предложил сеньорам состязание в меткости стрельбы из кулевринов[16]. Подскажи-ка, Жакино, как их называют теперь?

– Аркебуза, миледи, а также говорят еще серпантин[17].

– Благодарю, дитя. И как вы сами можете судить, аркебуза эта отняла у нас довольно времени, так что иные благородные дамы, замерзнув, стучали зубами, другие же с трудом подавляли зевоту. Начавшийся дождь, по счастью, прервал состязание, и все поспешили в дом.

Надо сказать, что праздник в тот день, к великому удовольствию его милости, удался. Перед тем как все расселись за столами, граф на большом еловом венке зажег первую свечу Адвента. И собравшиеся воздали должное кушаньям, напиткам, а также представлению аллегорий и игре на музыкальных инструментах. Отведав яств, присутствующие начали славить хозяина, превознося его до небес. Затем настал черед господина Вийона с его балладами. Он, вопреки моим опасениям, в действительности оказался весьма хорошим поэтом.

Супруг же мой, прежде не расположенный к высокому искусству поэзии и неспособный оценить ни точной рифмы, ни стройного размера, радовался более сквернословию и богохульству, чего в стихах господина Вийона, увы, было в избытке.

Наконец, вдоволь нахохотавшись, граф подал знак музыкантам, те заиграли па де бас, и гостей пригласили к танцу. Помнится, мне пришлось встать в паре с младшим братом моего супруга Анри де Рабюсси. Сам же граф вынужден был отказаться от танцев. Виной тому послужил его новый туалет. Прежде я, кажется, уже говорила о пристрастии сиятельного графа во всем следовать моде бургундского двора. Что ж, в тот раз он, вероятно, понял, что перестарался. И если бы на ногах у его милости были пулены[18] с носками чуть покороче, а упленд[19] не свисал почти до пят, как носили бароны в Дижоне, то он не лишил бы себя удовольствия принять участие в танцах.

– А какое платье было на вас, бабушка?

– О, признаться, я уже забыла, какой туалет составила себе для того праздника. Но, как бы то ни было, оголять грудь подобно Агнессе Сорель я не стала. Вы, вероятно, слыхали, что некогда при дворе его величества Карла VII в Париже жила красавица фаворитка, выставлявшая свои формы всем напоказ. Не по нраву мне пришлись и многосложные туалеты дижонских фрейлин, с высокими, точно сахарные головы, энненами. Я всегда стремилась, чтоб костюм мой сочетал и подобающую случаю парадность, и разумную скромность, и удобство, что, как водится, вызывало недовольство моего супруга.

Прости, Жакино, я опять увлеклась, забыв о главном предмете моего рассказа.

Итак, праздничная трапеза уже близилась к концу. В условный час согласно ритуалу я поднялась и подала знак другим дамам с тем, чтоб покинуть собрание. Наши мужчины в соответствии с тем же правилом почтили нас вставанием и продолжили застолье. Ох, этот притворный помарский этикет. Сколько в нем фальши, лицемерия, и как отличался он от того, к чему я привыкла в замке Фуар, в родительском доме.

Не знаю, догадались ли наши благородные гостьи, что означает сие продолжение застолья. Мне же было все известно доподлинно. Лишь одно оставалось для меня загадкой: кто вместо убитого Гальгано возьмется доставить в замок для графа и его баронов этих… скверных женщин.

Однако в тот раз все пошло не как обычно. Мы еще не успели покинуть парадную залу, как мажордом объявил о приезде гонца из Дижона, и в распахнутые двери вбежал запыхавшийся человек, с ног до головы покрытый дорожной грязью. Он с поклоном передал письмо графу, при этом едва удержался на ногах от усталости. Пробежав глазами текст послания, граф нахмурился и отдал его брату. Тот в свою очередь тоже нахмурился и стал что-то шептать на ухо соседу. Мужское общество пришло в движение.

«Ваша милость, – уже стоя в дверях, спросила я, – быть может, нам следует задержаться, если в этом послании содержатся новости, предназначенные для наших ушей?»

«Для ваших ушей, мадам, лучше подойдут жемчужные серьги, а не депеши», – с надменной усмешкой ответил мне супруг, не упустив возможности посмеяться надо мной, тем более при большом скоплении людей.

Но кузен Анри, так по-родственному называла его я, поспешил сгладить его глупую шутку, не в пример родному брату он был лучше воспитан.

«Полученная новость весьма печальна и, без сомнения, к вашей светлости также имеет касательство. Наш сюзерен и благодетель, герцог Филипп Бургундский, тяжко заболел…»

– Бабушка, скажите, в тот ли раз в Дижон пришла английская потливая горячка? – спросила внучка.

– Нет, дитя. То случилось много позже, когда бургундский трон занял его сын, Карл Смелый, последний герцог Бургундии.

– А что за болезнь сразила тогда доброго герцога Филиппа?

– Имя ей старость, ибо Господь уготовил ему очень долгую жизнь. Только на троне он провел более сорока пяти лет, укрепляя власть и преумножая свои владения. Что же касается доброты герцога, то я, Элинор, пожалуй, с тобой не соглашусь… Будь он и в самом деле добрым, как его называли, то не отдал бы на поругание англичанам блаженной памяти Жанну Орлеанскую[20]. Впрочем, Бургундия заплатила за то сполна, и не будем более об этом.

– Да, матушка говорила нам, что в наказание за то предательство на бургундские земли была ниспослана чума.

– Может, и так. Однако я продолжу.

«Что ж, плохие вести не стоят на месте, – перед тем как покинуть залу, заметила я. – Будем уповать на Божью милость и на скорейшее выздоровление нашего сеньора».

Расставшись с гостьями, которые стараниями мажордома Боншана были размещены подобающим образом, я поднялась в свои покои. Признаться, после праздника я чувствовала себя уставшей и нуждалась в отдыхе. А там меня ждала верная Татуш, которая обо всем уже позаботилась – и о воде для умывания, и о теплой постели, и о глотке горячего меда на сон грядущий… Ах, как давно ее нет со мной! Моей доброй, славной Татуш. Мир праху, царствие небесное ей и светлая память, – окинув взглядом притихших слушателей, пожилая дама улыбнулась.

Однако отдыха в ту страшную ночь мы с ней так и не получили – убийство оруженосца Гальгано стало лишь первым звеном в роковой цепи… – Заметив опустевшую фруктовницу, старая дама прервалась и позвонила в колокольчик.

В дверях возник слуга.

– Пусть нам подадут еще орехов, груш и засахаренных фруктов. Впрочем, вы, должно быть, проголодались? Не так ли, друзья? Тогда неси еще хлеба, сыра и сладкого вина из моих запасов.

Слушатели заметно оживились – сладкое вино подавали лишь по большим праздникам.

Когда слуга вернулся с подносом и расставил на столе угощенье, старая Элинор взяла бокал и вдохнула аромат вина. Оно всколыхнуло воспоминания, и лицо ее, сразу помолодевшее, озарила светлая улыбка – меньше всего в этот момент она походила на старуху.

9. Аньес

Франция, г. Помар. Пять лет назад

И ни при каких обстоятельствах язык не повернулся бы назвать Аньес старухой, хотя Ольгина свекровь была дамой пожилой, даже очень пожилой.

Худощавая, для обычной мелкотравчатой француженки довольно высокая, с идеальной осанкой. Наблюдая за тем, как она движется, как сидит, Ольга вспоминала советских балерин. Ее всегда поражала эта удивительная способность Аньес держать спину прямо – никакой возрастной сутулости, которую не скроет даже безупречно подобранный туалет. Узкая юбка, мягкий вязаный кардиган, нитка жемчуга, блузка с высоким воротом или шелковое кашне под цвет глаз. А глаза голубые, ничуть не поблекшие, внимательные, цепкие, с паутинкой морщин вокруг них, они будто бы не возраст подчеркивают, а статус. Ну и, конечно, роскошные, слегка вьющиеся седые волосы, постриженные по моде. Редкий тип лица, который не портит старость. Вот она, порода, голубая кровь. Никакие революции и коммуны ее не забьют. Филипп был очень похож на мать, а Денис – на Филиппа.

Впервые Ольга увидела Аньес, когда родился Денис. На ее вопрос, почему не раньше, Филипп уклончиво отвечал, что у него с maman «непростые отношения». Другим родственникам из ныне живущих Ольгу, кстати, тоже не представили, ограничились могилами на кладбище Пер-Лашез. Итак, свекровь приехала в Париж посмотреть на единственного внука. Накануне Ольга немного дрейфила. Редкая невестка не робеет перед встречей со свекровью. И когда Аньес как олицетворение всей аристократической Франции переступила порог их жилища, Ольга совсем растерялась. Но стоило свекрови произнести слова приветствия и улыбнуться, как тотчас какое-то внутреннее женское чутье подсказало Ольге, что Аньес ей не враг. Чувство это окрепло, когда она увидела ее, склоненную над кроваткой, где, безмятежно посасывая палец, спал Денис. На французский манер Денни, имя, данное внуку, свекровь, как ни странно, одобрила. Оказалось, он был не первым среди Помаров, кто носил имя небесного покровителя французских монархов.

– Comme il est beau. Comme il ressemble ‘a…[21] – Ольга так и не услышала, на кого похож Денис, – Аньес говорила довольно тихо, но в голосе ее звучали и гордость, и радость, и еще какое-то умиротворение. Будто бы она хотела сказать: «Вот мой наследник, теперь я могу спокойно умереть».

Несмотря на Ольгины протесты – у них дома имелась весьма комфортная комната для гостей, – свекровь остановилась в гостинице (Ольге это сразу показалось странным, но выяснять почему было неловко). Однако каждый день из той недели, что Аньес провела в Париже, она приходила к ним и по нескольку часов общалась с внуком. Появлялась она ровно в два – первую половину дня графиня посвящала друзьям, родственникам, с которыми давно не виделась, в соответствии с традицией.

«Светские новости за чашкой кофе, сигарета где-нибудь на аллеях Тюильри, поцелуйные обряды под марципановое печенье или Coup de champagne с тарталеткой». – Филипп не без иронии рассказывал о привычках матери.

Ольгу поражала невероятная пунктуальность свекрови – она ни разу не опоздала к заранее определенным двум часам дня. По ней можно было засекать время.

А однажды Аньес даже осталась с внуком одна и отпустила счастливых родителей в ресторан. Для Ольги это был настоящий подарок, потому что Филипп ее никогда не подменял. Аньес вообще любила делать подарки. Таких Ольга не получала ни от родителей, ни от мужа.

– К твоим пепельным волосам очень подойдут эти мушки, – с улыбкой сказала свекровь в день их знакомства и протянула атласный мешочек, из которого буквально выпорхнули две изящные золотые сережки в виде мушек с бриллиантовыми глазками.

Потом Ольге вручили золотую брошь с изумрудным кабошоном и нитку жемчуга, а затем кольцо с геммой Марии-Антуанетты. Наследник тоже, разумеется, не был обойден вниманием бабушки. Щедрые подарки преподносились мимоходом, небрежно, даже подчеркнуто небрежно. Всем своим видом свекровь, казалось, давала понять, что не ждет от Ольги ничего, кроме простого «спасибо», и эти дары ни к чему ее не обязывают. Ей не нужны ни особые знаки внимания, ни проявление родственных чувств. Не призывала она Ольгу и к откровенности, мол, «давай сядем, и ты расскажешь мне все о себе с самого начала». Не было даже намека на традиционное свекровино «не понимаю, что все-таки он в тебе нашел», о чем Ольга нередко слышала от подруг. Аньес довольствовалась тем, что рассказывала о себе сама Ольга, и не задавала лишних вопросов. Возможно, ей очень хотелось расспросить невестку поподробнее, но проявление любопытства, впрочем, как и других мещанских чувств, для графини Помар де Рабюсси было табуировано. Ее подлинные эмоции и желания прятались глубоко внутри. Правила хорошего тона требовали сдержанности, спокойствия, уравновешенности. Так Аньес была воспитана. Так воспитала она и Филиппа. Кто бы послушал эти разговоры матери с сыном! Яркая иллюстрация известной фразы, что язык существует, чтобы скрывать свои мысли. Их и в самом деле связывали «непростые» отношения, но это Ольга скорее интуитивно почувствовала, потому что внешне все выглядело вполне по-светски, благопристойно. Да и она сама неосознанно подчинилась установленным в семье правилам, научилась не касаться нежелательных тем, не задавать неудобных вопросов.

Лишь перед самым отъездом Ольге на мгновение показалось, что свекровь, переступив через себя, пытается заговорить с ней о чем-то важном и «недозволенном», но понизить планку допустимой откровенности все же не решилась.

10. Охотничий дом

Франция, г. Помар, пять лет назад

Говорят, зеленый цвет полезен для глаз – он успокаивает. И Ольга готова была с этим согласиться, когда, проехав 200 с лишним километров, свернула с платной автострады на живописную местную дорогу, петляющую по зеленым просторам Бургундии. После кишащего туристами Парижа безлюдный провинциальный пейзаж умиротворял.

Обрамленные перелесками изумрудные поля, старательно возделанные и ухоженные, сменялись живописными холмами с тучными стадами коров. Никогда прежде Ольга не видела такого количества коров, телят и бычков. Чистые, аккуратные, будто их не только умыли, но и причесали, они вальяжно паслись среди бургундского многотравья, очень довольные жизнью. За холмами поднимались леса, то благородно-лиственные – дубравы, орешники, березняки, то хвойные. Но вот лесное царство кончилось, и вдоль дороги замелькали симпатичные каменные домики с островерхими черепичными крышами. Меж домов прихотливо петляла речушка, лучась и переливаясь под солнцем. Когда же, сбросив скорость, Ольга увидела уток, плавающих в заводи с выводком утят, а на излете деревушки – мельницу, крылья которой медленно описывали круг, она подумала, что попала в сказку – так все это напоминало иллюстрацию из детской книжки.

Раньше Ольге не доводилось бывать в Бургундии. Маршрут их совместных с Филиппом поездок (понятно, что намеренно!) всегда обходил стороной его родные края. Теперь же, сидя за рулем автомобиля и приоткрыв окно, Ольга смотрела, дышала, наслаждалась этой мирной, первозданной сельской красотой. Она немного успокоилась, пришла в себя.

– Все наладится. Все как-нибудь устроится. Иначе просто быть не может, – повторяла она, словно на сеансе аутотренинга, – я что-нибудь обязательно придумаю…

И маленький Денис, почти все время пути спокойно спавший в своем стульчике на заднем сиденье, похоже, был с ней солидарен.

Ольга сверилась с картой и, заметив наконец на дорожных указателях нужные ей «Бон» и «Помар», надавила на газ.

То была Route des Grands Crus – дорога Великих Бургундских вин. Пейзаж за окном сменился. Теперь повсюду, насколько хватало глаз, и справа, и слева, то сбегая с горки, то взбираясь на вершину холма, тянулись бесконечные ряды виноградников.

«Terroir situé à mi-coteau. Идеальные земли для возделывания виноградной культуры. Здесь вы никогда не увидите вывеску «Продается», – вспомнились Ольге чьи-то слова.

Да, бургундские вина в рекламе не нуждаются – что верно, то верно. Между прочим, свой скромный вклад в развитие виноделия неизменно вносила и семья Помар де Рабюсси. Правда, по словам Аньес, от былых владений осталось всего два небольших виноградника, которые она сдавала в аренду. Но свекровь уверяла, что они по сей день дают хорошие урожаи, разумеется, смотря по году.

А еще она рассказывала про живописный садик, про оранжерею, про зеленую лужайку, особый предмет ее гордости, и про небольшой охотничий дом.

Давным-давно, когда графское семейство еще с комфортом помещалось в замке, в этом доме на окраине парка жил их егерь с семейством. Скромная двухэтажная постройка из серого камня с глицинией у входа, до сих пор носившая название «Maison de chasse»[22], теперь служила пристанищем самой графине и ее воспитаннику, Шарлю Сорделе.

Еще в Париже от Филиппа Ольга услышала невероятную историю его появления в семье де Рабюсси, случившуюся вскоре после смерти старшего сына Аньес. Мальчик умер в двухлетнем возрасте от воспаления легких – посылка с баснословно дорогим спасительным пенициллином опоздала. Горе матери всегда велико, здесь даже время бессильно. Лишь новый ребенок способен утишить боль. И он действительно появился летом 1944 года. Только не у самой Аньес, после пережитой трагедии она сильно хворала. Его родила молодая и здоровая фермерша, жившая по соседству. Во время войны у нее часто квартировали немецкие солдаты. Один из них, вероятно, и стал отцом ребенка, но он об этом никогда не узнал. С открытием Второго фронта немцы поспешно съехали. Происхождение мальчика могло бы вполне остаться тайной, но у любвеобильной фермерши имелся законный супруг. Четыре года он провоевал в Сопротивлении, и теперь со дня на день героя ждали дома.

– Ах, что же мне с ним делать! Муж или убьет меня, или выгонит вместе с немецким ублюдком, – в отчаянии поделилась с соседкой горем незадачливая мамаша. – Уж лучше отвезти его в аббатство В. да там и оставить!

Слухи (а как же без них, тем более в провинции), разумеется, дошли и до Аньес. По словам Филиппа, услышав о несчастном малыше, она, ни минуты не сомневаясь, села в автомобиль и отправилась к той самой фермерше. «Спросила ли она совета у papa? Не знаю, но рискну предположить, и это очень в ее стиле, что совет ей не потребовался».

Так в семье Помар де Рабюсси появился воспитанник, его окрестили в местной церкви, нарекли Шарлем. Фамилия же Сорделе досталась ему от старого камердинера графа. Аньес всегда относилась к Шарлю как к родному ребенку, любила, баловала, учила его, даже когда через десять лет у нее родился Филипп, она ничуть к нему не переменилась. А про фермершу, вскоре уехавшую из этих мест, и тем более про немецкого солдата больше никто не вспоминал.

На Ольгу, помнится, эта история произвела очень сильное впечатление. Она мысленно пыталась поставить себя на место Аньес… Да, свекровь ее, безусловно, человек с характером, сильная личность и вызывает уважение.

Вдали на холме в окружении величественных буков показалась колокольня церкви Святого Бернара, а через мгновение и сам замок Помар с донжоном[23] и проездными воротами XV века, чудом уцелевшими в ходе многочисленных перестроек. Подсвеченный лучами яркого солнца, замок имел совершенно открыточный вид, заглядевшись на который Ольга едва не пропустила нужный поворот.

Судя по карте, ехать оставалось всего ничего: долина с речкой-переплюйкой, сыроварня с магазинчиком, небольшой лесок, и, считай, на месте.

Ажурные кованые ворота, снабженные медной табличкой «Maison de chasse. Domaine Pommard de Rabussy. Propriétéе privéе»[24], несмотря на почтенный возраст, открывались автоматически. От ворот вела липовая аллея, за которой открылся дом, он был именно тем старым домом, что строили в прежние времена основательно, на века, без дешевых эффектов и без мелочности. Перед входом раскинулась идеально постриженная, словно бархатная, лужайка.

Самшитовая изгородь отделяла ее от небольшой, мощенной булыжником площадки, где стоял старый-престарый черный «Ситроен», почти как у Фантомаса.

Ольга заглушила мотор и, выйдя из машины, хотела размять руки, ноги, затекшие от долгого сидения за рулем, но тотчас едва не вскрикнула от неожиданности: из-за ее спины вынырнул мужчина – он как из-под земли вырос, словно нарочно хотел ее испугать.

– Здравствуйте – произнесла она со съехавшей на сторону улыбкой.

«Это и есть тот самый Шарль», – догадалась она.

Филипп в точности описал его: неприветливое лицо, колючий взгляд, седой ежик аккуратно постриженных волос, уверенные движения, несмотря на легкую хромоту, во всем чувствуется военная выправка.

«Вообще-то этот Сорделе темная лошадка, – говорил ей муж. – В молодости он, несмотря на постоянную опеку со стороны матери, влип в какую-то весьма сомнительную историю. Что там произошло, она никому не выдала. Но, видно, что-то серьезное, может, зарезал кого-то в пьяной драке – шучу, – с улыбкой объяснил Филипп, – хотя сразу после этого наш малыш Шарль взял и записался в Иностранный легион! Там с рекрутов списывали все совершенные ими ранее преступления. После службы он, разумеется, вернулся в Помар. Где-то работал, кажется, перепробовал все, что только возможно… Была ли у него когда-нибудь жена, не знаю. Похоже, в жизни у нашего легионера имелись всего две страсти – война и maman».

Так и не удостоив Ольгу улыбкой, Шарль сухо поздоровался, по-деловому открыл багажник и уже хотел достать вещи, но тут из салона донеслось недовольное кряхтение. Это подал голос проснувшийся Денис. Ольга поспешила взять сына на руки.

– Ну что ж, давайте знакомиться, – произнесла она. – Это дядя Шарль, а это Денни.

Оказавшись в непривычной обстановке, малыш завертел головой по сторонам. После сна на щеках его играл румянец, выбившиеся из-под шапочки волосы закрутились в локоны, ясные голубые глаза светились любопытством. Скользнув по саду, самшитовым кустам, взгляд малыша остановился на застывшем с сумками в руках Сорделе. Видно, незнакомец чем-то привлек его внимание – и сосредоточенное личико осветилось улыбкой в четыре зуба. Денис потянулся к Шарлю и изрек довольно длинную тираду. Прозвучало как-то очень со значением и по-свойски доверительно.

– Что он сказал? – растерялся старый вояка. – Что он сказал? Я не понимаю по-русски…

– Он еще не умеет говорить, – усмехнулась Ольга.

Неподалеку раздался низкий, чуть с хрипотцой голос свекрови:

– Шарль! Что вы там застряли!

– Добро пожаловать в Помар. Я очень рада, что вы приехали, – с искренним радушием произнесла Аньес, приглашая всех в дом. – Ах, как он вырос, наш Денни! Смотри, Шарль, какой он красавец! Не бойся его, это всего лишь ребенок. Он ведь тебя не боится! Ольга, мы приготовили вам комнату на первом этаже, там уютно, окна выходят в сад, есть и колыбель для малыша. О! По-моему, в ней спали последние пять поколений Рабюсси. Шарль, будь добр, позаботься о вещах! – Похоже, Аньес была действительно рада их приезду.

Спустя короткое время Ольга, накормив Дениса, приняв душ и переодевшись, не удержалась и попросила свекровь показать ей дом:

– У вас тут настоящий музей, Аньес, так что требуется экскурсия.

– Боюсь, среди этой ветоши музейных экспонатов, увы, не осталось, – возразила та с грустной улыбкой, но все же, польщенная, повела невестку по комнатам.

Но для Ольги это было музеем, там было на что посмотреть! В отличие от парижской квартиры, где они жили вместе с Филиппом, современной, комфортной, стильной, но какой-то холодной и совершенно безликой, дом старой графини имел свой ярко выраженный характер. Он напомнил Ольге своеобразную машину времени. Казалось, будто эта машина, совершая невероятное путешествие, делала короткие остановки то в позднем Средневековье, то в предреволюционном версальском рококо, то в победном наполеоновском ампире. А то вдруг рванулась и, невзирая на хронологию, осела в сдержанной атмосфере времен Луи-Филиппа. Эпохи, стили, модные течения, козетки, пуфы, деревянные сундуки, комоды, бронзовые канделябры, китайские фарфоровые вазы, шпалеры со сценами рыцарских турниров, обюссонские[25] ковры, нежные акварели – все здесь смешалось, но в то же время выглядело на удивление гармонично, не оставляя впечатления лавки древностей.

– Тут едим, там готовим, здесь читаем, если кто-то еще в состоянии читать. Библиотеку пришлось разместить в бывшей оружейной. Кто бы мог подумать! Книги вместе с ружьями! Их собирал мой дед. Он был военным, погиб в семнадцатом году в Бельгии, наглотавшись иприта. Ах, все это уже давняя история… впрочем, как и я сама.

Едва заметно шевельнулась тяжелая бархатная портьера.

– Сквозняк! – небрежно бросила Аньес.

«Нет, Сорделе! – мысленно возразила Ольга, следуя за ней с этажа на этаж, она не могла отделаться от ощущения, что он за ними наблюдает. – Какой все-таки странный тип!»

Говорить в его присутствии о муже Ольга не хотела и лишь после ужина, когда они наконец остались наедине с Аньес, решилась. Она страшно переживала, мучилась неизвестностью и совершенно не знала, что делать. Начав рассказывать, Ольга с трудом держала себя в руках, боясь разреветься.

Но, как оказалось, в ее рассказе Аньес не услышала ничего нового. Подробности были абсолютно излишни. Она все прекрасно знала про своего сына.

– Прости, Oluchka, – остановила ее графиня. Еще в Париже она стала называть невестку на русский манер, забавно произнося непривычное имя. – Я должна была тебе все рассказать раньше, и если не предупредить, то хотя бы подготовить…

На мгновение обычная сдержанность изменила Аньес, она придвинулась к Ольге и похлопала ее по руке. Прикосновение было ласковым.

– Я не смогла. Увидела внука и не смогла. Какой он все-таки славный, наш Денни… чудесный мальчик, спокойный, некапризный, удивительно комфортный. Филипп был не таким, другим…

– Но я… я совсем не понимаю, что же нам теперь делать? – тихо сказала Ольга, едва сдерживая слезы.

– La patience, cherie[26]. Прежде всего давай не будем торопиться. Я полагаю, вам с Денни нужны деньги, я, разумеется, их дам, но это проблемы не решит. Послушай, Oluchka, поживи у меня недельку-другую. Тебе следует отдохнуть. Ты неважно выглядишь. Свежий воздух не помешает ни тебе, ни малышу. А решение… оно придет, мы что-нибудь обязательно придумаем, – с легким нажимом произнесла Аньес, потом встала и, достав из бюро приготовленный заранее конверт, положила перед Ольгой.

– Спасибо вам, Аньес, – начала было та, но в это время с шумом распахнулось окно в сад.

– Эти сквозняки – настоящее наказание! – посетовала свекровь.

– О да! – согласилась с ней невестка.

– Ну а Филипп… о нем не волнуйся, поверь, сейчас ты ему не поможешь. Он скоро сам объявится, – уверенно заключила она.

И как в воду глядела. Часов в одиннадцать, когда Ольга собиралась ложиться спать, позвонил Филипп:

– Дорогая, я тебя потерял… ты уехала, с чего вдруг… ну что же, если у вас все хорошо, я рад, когда вы назад… о, прекрасно… скучаю, обнимаю, целуй Дениса, и нижайший поклон maman.

– Нижайший поклон maman, – передразнила его Ольга, но муж уже повесил трубку.

Он говорил как ни в чем не бывало! Как будто все у них в жизни шло прекрасно и безмятежно. Будто ничего не случилось.

«Боже мой! – в отчаянии думала Ольга. – Да ему просто наплевать на нас с Денькой! Как мы? Что мы? Есть ли у нас хоть какие-то средства? На сегодня, на завтра? И вообще, будет ли это завтра… Как такое возможно!!! Уму непостижимо, взять, нет, не взять, а украсть у ребенка деньги и проиграть! Да что он за человек после этого!!!»

Комната закружилась. Злость, обида, горечь – все переживания сразу перемешались, и черная пелена встала перед глазами. Судорожное рыдание с болью вырвалось у нее из груди, и, чтобы не разбудить спящего Дениса, она с силой зажала рот обеими руками и упала на кровать.

За что?! За что ей это! Как так получилось, что близкий, родной, любимый человек стал вдруг совершенно чужим… Да и все вокруг чужое, этот дом, этот город, страна… Зачем она здесь?!

Измученная, даже не раздевшись, она задремала. Сон был тревожный, беспокойный, то и дело Ольга просыпалась, вскакивала, прислушиваясь к шорохам за окном, к звукам старого дома. То ей чудились шаги на лестнице, то дверной скрип, то чей-то плач… Вдруг в комнате на фоне окна отчетливо проявился силуэт… Приподнявшись на постели, она потерла глаза – это был Шарль Сорделе. Ольга оцепенела от ужаса, не в силах пошевелиться. Но Сорделе, не заметив ее, не спеша подошел к детской кроватке и некоторое время стоял, склонившись над ребенком. А потом вдруг выпрямился, схватился обеими руками за голову и, как шапку, сняв ее с плеч, аккуратно положил в колыбель. Ольга хотела закричать, но голос пропал. Лишь хриплое сипение вырвалось из ее груди… и мгновение спустя ночной кошмар растворился как дым.

Она проснулась около семи. Утро было свежим, удивительно ясным. И Ольга почувствовала себя выспавшейся. Приоткрыв окно, она выглянула в сад, ее ночные страхи миновали. Солнце осветило лужайку, яркая весенняя зелень с розовыми и желтыми островками цветочных клумб слепила глаза. Под солнечными лучами неистово громко распевали птицы. На дорожке, ведущей к дому, показалась женщина с корзиной в руках. Навстречу ей вышла Аньес. После короткого приветствия женщина вручила ей большую бутыль молока, почтительно раскланялась и удалилась.

«Сословия они, конечно, в революцию отменили, но в деревне барыня все еще остается барыней…» Позже Ольга еще не раз встречала это столь удивительное для современного человека подчеркнуто почтительное отношение к пожилой графине. Был ли то феодальный дух или просто уважение к старости – кто знает?

– Ну и что ты надумала? – выжидательно посмотрев на невестку, спросила Аньес за поздним завтраком и, когда та ответила, что решила на некоторое время задержаться, с удовлетворением улыбнулась. – Parfait! Прекрасно! Тогда сегодня пойдем кормить уток и покажем малышу наш замок.

Как воспринял эту новость Сорделе, судить было сложно – он, по обыкновению, молчал.

«Какой неприятный тип. Должно быть, я тоже у него симпатий не вызываю», – думала Ольга и еще больше недоумевала от того, что он все время навязывал ей свою компанию.

То он ехал вместе с ней за покупками на рынок, то по просьбе Аньес отправлялся за какими-то пустяками к соседке, то сопровождал их на прогулках с Денни. «Конвоировал», так про себя называла это Ольга, потому что Сорделе с неизменно бесстрастным лицом тенью следовал за ними, не произнося ни слова или почти ни слова. Впрочем, к малышу, внуку мадам, он явно благоволил. И хотя Ольга предпочитала не оставлять Дениса на его попечение, он всякий раз предлагал себя в качестве бебиситтера.

В пятницу в «Maison de chasse» ожидались гости – Аньес по многолетней традиции устраивала журфиксы для соседей.

Накануне, застав невестку сидящей в саду в печальном одиночестве, графиня подступилась к ней с разговором:

– Поверь, Oluchka, – участливо произнесла она, – общество, каким бы оно ни было, в определенном смысле лечит, а светский разговор отвлекает от мрачных мыслей. На людях неопытный наездник всегда лучше держится в седле. Не думай о том, что будет, думай про сейчас. Ты молода, красива, здорова, и у тебя чудесный сын. А это не так уж мало.

Ольга молча кивнула.

– Я сама не в большом восторге от завтрашней компании, но ничего не поделаешь, все мои друзья уже умерли, зато если рассудить, то и врагов больше не осталось, – с улыбкой заключила Аньес.

Рано утром в пятницу на велосипеде, груженном всякой всячиной, к дому подкатила Яник, полная, миловидная женщина средних лет, кухарка, приходившая в «Maison de chasse» три раза в неделю – журфиксы тоже ложились на ее плечи. Почти с порога она напустилась на Шарля за то, что тот купил не то, что было в списке (хотя на самом деле за продуктами ездила Ольга). Не переставая ворчать, она приступила к разделке рыбы, потом принялась за мясо. Ольге, робко предложившей свою помощь, досталась чистка овощей. Шарль тем временем косил газон перед домом. И сама хозяйка не бездельничала, составляла букеты для гостиной и столовой.

Гости собрались к семи – в отличие от столицы в провинции ужин подают рано. Первыми пришли доктор Базен с супругой и кюре местной церкви. Ольга не могла отделаться от ощущения, что она попала в какой-то французский роман то ли Сименона, то ли Мориака… Следом за кюре, отдуваясь от быстрой ходьбы, явилась мадам Гренадье, жена нотариуса. Сам же он вопреки своей обычной пунктуальности опаздывал. Бодрый, круглый, краснощекий старикан вкатился в дверь с извинениями, когда все уже собирались садиться за стол.

Аньес представила гостям невестку и с видимым удовольствием внука, который сидел у нее на коленях. Денни был в центре внимания, ничуть не робел и всем улыбался, демонстрируя собравшимся свои четыре зуба. Ему тоже все улыбались:

– Замечательный мальчик, как он похож на мадам…

– Долгожданный наследник…

– Поздние дети и поздние внуки навевают мысли о бессмертии.

Гости не обошли вниманием и Ольгу, хвалили ее французский, расспрашивали о России. Комично, но для них Москва по-прежнему оставалась городом, в котором все жители играют на балалайках, продают матрешек, пьют водку из самоваров и прогуливают по улицам медведей. Ах да, еще методично друг друга отстреливают…

Светский разговор перетекал с одной темы на другую, неизменно возвращаясь к Денису. Однако, как заметила Ольга, никто из гостей ни разу не упомянул Филиппа. Видимо, в «Maison de chasse» вопросы о нерадивом сыне были табуированы.

После аперитива с лососевыми канапе (игнорируя шампанское из Шампани, за столом подавали только местный Cr’emant) собравшимся традиционно предложили улитки.

Сервировка стола, само собой, оказалась на высоте. Шарль разлил по бокалам белое вино (Grand Charrons). А когда Яник подала говядину, гостям предложили красное. Все с удовольствием пили, ели (особенным аппетитом среди гостей отличалась мадам Базен, которая, казалось, ела про запас), болтали, не забывая при этом похвалить и хозяйку, и ее кухарку.

После десерта, воздав должное сладкому дижонскому, мэтр Гренадье, многозначительно посмотрев на Аньес, поднял вверх пухлый указательный палец и напомнил ей о каком-то деле.

– Прошу нас простить, мы вас покинем на короткое время. Вы же знаете, Поль обожает секреты, – сказала графиня и неохотно последовала за нотариусом.

Они удалились в библиотеку.

Тем временем мадам Базен, не устояв перед третьей порцией персикового мусса, делилась с мадам Гренадье своими планами на отпуск, Сорделе куда-то вышел (у него была особенность внезапно исчезать), а кюре, подсев к Ольге, заговорил о роли церкви в современном мире.

Ольга слушала его вполуха – Денис, сидевший рядом, начал капризничать, и его пора было кормить и укладывать спать. Поискав глазами его бутылочку, она, извинившись, встала.

«А… я же забыла ее, когда кормила малыша, в библиотеке». И она направилась туда.

Подойдя к дверям бывшей оружейной, спрятанным за тяжелыми бархатными портьерами, Ольга услышала голос нотариуса. По-видимому, дверь была неплотно закрыта. Разгоряченный от вина мэтр говорил довольно громко:

– Но, мадам, деньги без хозяина – это самое плохое, что только можно себе представить! Теперь-то вы бы могли принять решение… проявить решимость в волеизъявлении.

«Неловко их беспокоить», – мелькнуло в голове у Ольги, но тут из бархатных складок на нее воззрились ненавидящие глаза Сорделе.

– Довольно шпионить! Вы услышали все, что хотели! Все вы такие! – прошипел он сквозь зубы.

Не сказав ни слова, Ольга быстро развернулась и ушла. «Вот мерзкий тип! Сам под дверью стоит, а меня обвиняет… Но не вступать же мне с ним в перепалку! Нет, надо что-то решать, этот мадридский двор не для меня».

Две недели пролетели незаметно. За это время Ольга действительно отдохнула, набралась сил, немного загорела и, если верить словам Аньес, очень похорошела.

– Теперь ты стала похожа на Марину Влади в том фильме… впрочем, не вспомню. Непостижимо, как под небом Бургундии расцвела твоя славянская красота.

Денису бургундские каникулы тоже, вне всякого сомнения, пошли на пользу. Любознательный, никогда не унывающий ребенок всем своим крохотным существом радовался жизни на природе. Пруд, речка, утки, лошади, козы, овцы, телята – все, что он видел вокруг, приводило его в неописуемый восторг. У Дениса вообще была удивительная способность радоваться жизни. Все лучше получалось у него ходить самостоятельно, без посторонней помощи. Проделав несколько неуверенных шагов словно бы крепко выпившего человека, малыш под аплодисменты присутствующих кулем оседал на траву и с радостными выкриками продолжал движение на четвереньках. Так пока ему было быстрей и привычней…

Сорделе держался от Ольги на расстоянии, не пытаясь заговорить с ней о чем-то, что выходило бы за рамки хозяйственно-бытовых отношений. Да и сама она старалась не обращать на него внимания.

О Филиппе ни графиня, ни Ольга больше не вспоминали. Тем более что супруг не докучал ей звонками.

Лишь накануне отъезда Ольга вновь заговорила с Аньес о муже, когда сама уже приняла решение.

– Я вам очень благодарна… – начала она, подсаживаясь к Аньес.

– Обычно со слов благодарности начинают тогда, когда хотят сообщить что-то неприятное, – взглянув на невестку, пошутила та. – По-видимому, ответ на вопрос «что делать и как жить?» для тебя несколько прояснился.

Ольга согласно кивнула.

– Что ж… Да будет свет!

– Нам с Денни придется вернуться в Париж, – со вздохом сказала Ольга. – Мне надо увидеть Филиппа и поговорить с ним. Словом, я решила дать ему еще какое-то время, месяц или два. Подожду, посмотрю, вдруг что-то переменится…

– Да, да, переменится… – быстро повторила за ней свекровь. Но с какой интонацией!

– Что ж… Если все будет продолжаться по-старому, то мне, то есть нам, наверное, придется… – Ольга чуть помедлила, боясь произнести слово «уехать», ей не хотелось огорчать Аньес, которая, без сомнения, привязалась к внуку, – конечно, тут у вас тишина, покой, природа, просто настоящий Эдем, но…

Она прервалась и конец фразы закончила уже про себя:

«…но как бы ни было у вас хорошо, я все равно не смогу здесь остаться. И причин тому много…»

– Ты хорошая девочка, Oluchka. Признаться, я в тебе не сразу разобралась и лишь теперь поняла, какая ты, – медленно проговорила графиня. – Надо отдать должное моему беспутному сыну, он сделал правильный выбор. И все же Филипп, поверь, Oluchka, матери это горько говорить, словом, мой сын не сможет дать тебе то, что ты заслуживаешь. Ты достойна лучшего.

Ольга поразилась ее откровенности.

– И я была бы счастлива, если бы вы с Денни задержались у меня еще на какое-то время. – Она пристально посмотрела на невестку, изучая ее реакцию. – Но вижу, такой вариант тебя не устроит.

– Не могу же я вечно сидеть у вас на шее, – попыталась объяснить ей Ольга. – Если мой муж неспособен нас содержать, то мне надо самой искать работу.

– Стало быть, ты хочешь вернуться в Россию? – мрачно, со вздохом предположила графиня.

– Если только Филипп не бросит… – с неуверенностью в голосе произнесла Ольга.

Свекровь красноречиво промолчала.

– А в Москве мой французский – это профессия, хорошая работа. Здесь будет сложно что-то найти. Вы бы сами вряд ли меня одобрили, устройся я посудомойкой в кафе…

– Что ж, я не стану тебя отговаривать. Qui se fait brebis, le loup le mange[27], – в задумчивости продолжила Аньес. – Но до того, как ты устроишься и найдешь работу… Не исключено, что на первых порах тебе будет трудно. Переезд, поиски квартиры, работы, няньки, и с малышом много хлопот…

Свекровь не успела договорить, а Ольга уже догадалась, к чему та клонит: она предлагает оставить у нее Дениса.

Графиня говорила мягко, без нажима, доводы ее были разумны. Кто знает, если бы на Ольгином месте оказалась другая женщина, другая мать, то, возможно, она бы с благодарностью приняла предложение свекрови. Ей же оно показалось настолько диким, что она едва сдержала свои эмоции (все-таки кое-чему в доме де Рабюсси она научилась).

– Уверяю, Аньес, у нас в Москве все не так плохо, как вам представляется, – возразила она, стараясь говорить спокойно. – Там у меня квартира, вполне приличная, большая, недалеко живет моя тетя, папина сестра, она еще не старая и сможет посидеть с Денисом.

– Ах, вот оно что. Там не старая тетя, приличная квартира, а здесь древняя, как Мафусаил, бабка и лавка старьевщика вместо дома.

– Нет, Аньес! Что вы… вы меня неправильно поняли.

Откинувшись на спинку кресла, графиня отвела взгляд в сторону:

– Чтобы между нами было полное понимание, мне хотелось бы прояснить один момент. Увезти ребенка из страны – целое дело. Он ведь не дорожная сумка, а гражданин Франции и сын французского гражданина. Первое, что спросят у тебя на границе, – это procuration, письменное согласие отца на выезд его несовершеннолетнего сына в другую страну.

– Да неужели Филипп не согласится, да ему же нет никакого дела до нас с Денни! – не на шутку испугавшись, выпалила Ольга. «А ведь она, если захочет, может убедить Филиппа не подписывать никакие бумаги!»

– Dieu qui sait…[28] – уклончиво ответила свекровь и, обдав невестку холодом, замолчала.

В комнате повисла тишина.

Наконец, выдержав паузу, Аньес придвинулась к Ольге и, заглянув, казалось, в самую глубину ее глаз, произнесла:

– Вот что, Oluchka… Ты можешь пообещать, что Денни каждый год будет приезжать ко мне в Бургундию, пока я жива? Обещай, что привезешь его сюда будущей весной. Дай мне слово. Понимаю, что звучит это несколько старомодно и еще более наивно, но я почему-то тебе верю. Со своей стороны я обещаю обо всем договориться с Филиппом.

– Ma parole, votre grandeur[29], – ответила Ольга и в исполнение сказанного подняла руку.

– Аминь! – уже с улыбкой завершила клятвенный обряд графиня. – Мне хотелось бы также, чтобы мой внук говорил со мной на одном языке, где бы он ни жил, хоть в России, хоть в амазонской сельве. Надеюсь, ты позаботишься об этом. – Подведя итог разговору, Аньес обернулась к окну. – Аvant de partir on pourrait aller visiter la domaine![30]

Ольга с Денисом прожили во Франции до ноября. За это время Филипп нашел работу, прекратил играть, пришел в себя, ну а когда временный контракт закончился, снова сорвался. Но тут, как всегда это бывает, помог случай – в Париж приехала Ольгина институтская подруга. Они встретились, разговорились, и выяснилось, что фирме, где работает Веруша, срочно требуется переводчик с французским. И зарплата приличная, и начальство непротивное. Вот все и сложилось. Сборы были недолгими, оформление документов прошло без задержек – Аньес, которую они навестили перед отъездом, уладила дело. Расставание с Филиппом прошло без истерик. С обещанием приехать за ними через недельку Филипп разлил на дорожку Billecart-Salmon и, поцеловав жену и сына, проводил их в аэропорт.

А в Москве ее ждали, по ней скучали и тетя Нина, и многочисленные друзья, и, конечно, Поленов. Прежняя привычная жизнь, родная московская суета, работа, заботы, друзья – все закрутилось вихрем, так что через пару месяцев Франция стала казаться ей сном – то прекрасным, то страшным, но все более тающим где-то вдали.

Слово, данное Аньес той осенью в Бургундии, Ольга блюла свято – с Денисом она говорила почти исключительно по-французски и ежегодно отправлялась с ним в Помар к бабушке.

11. Веселый виночерпий

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– Как вы сказали, мадам, звено в роковой цепи?

– Да-да, Жакино, именно так. И дальнейшие события стали тому подтверждением, злой рок будто преследовал нас. Но рассказ следует вести по порядку. Так вот, отпустив Татуш, которая спала по соседству, я прочла молитву Богородице и, едва коснувшись теплой постели, уснула. Однако сон мой был недолгим. Не более чем через час меня разбудили. У изголовья кровати стояла Татуш, легонько хлопая меня по руке. В свете пламени я увидела ее до смерти перепуганное лицо.

«Что случилось?» – спросила я.

«Миледи, происходит что-то неладное…» Она не успела договорить, потому что в тот же миг до нас долетел чей-то истошный вопль.

Он исходил издалека, но был до того страшен, что внутри у меня все похолодело. Так может кричать лишь приговоренный к казни! Задрожав как в лихорадке, я вскочила и уже хотела бежать к детским спальням, но няня остановила меня, заверив, что уже наведывалась к детям и у них все спокойно.

Через некоторое время ужасающие вопли стихли.

«Похоже, кричали в купальнях его милости…» – предположила Татуш.

Увы, любезные мои слушатели, я должна вам открыть, что купальни замка Рабюсси предназначались не столько для омовения, сколько для плотских утех с дурными женщинами. И граф, и кое-кто из его свиты нередко проводили там время, лицемерно именуемое «часом виночерпия». Купальни эти располагались в левом крыле замка, в двух просторных комнатах под покоями его милости.

Небольшие окна с витражным стеклом, объемные купели числом не менее пяти, жаровни, лежанки, по стенам шпалеры на фривольные сюжеты, машикуль[31] с отхожим местом – прибежище греха было обустроено с великим старанием. Заправлял купальнями особо приближенный графа, именовавший себя веселым виночерпием. Уже несколько лет я, прознав об истинном назначении графских купален, не посещала их, распорядившись устроить для себя отдельную.

И ты, дражайшая Элинор, не улыбайся, а хорошенько запомни на будущее, что женщине благородного происхождения не пристало ходить в подобные места, если она дорожит не только своей добродетелью, но и здоровьем. Забавного тут мало. Да будет вам известно, что язва, коросты, чесоточная парша, перелой[32], гнойные вереды[33] и другие еще более тяжкие хворобы происходят от блуда в купальнях, где теплая вода служит для них прекрасным проводником. Так объяснял мне брат Микеле, весьма искушенный в медицине. Но вернусь к событиям той ночи.

«Понеже следом за пиром идет похмелье… – произнесла тогда мудрая Татуш, – но сдается мне, что в объятьях блудницы никто так голосить не станет».

Тем временем с главной лестницы до нас донеслись торопливые шаги. Приоткрыв дверь, мы увидели кузена Анри и нескольких слуг, сбегавших вниз. За ними также поспешал брат Микеле! Вот уж кого не ожидала я увидеть – известный своим добродетельным поведением, он прежде не проявлял интереса к купальням графа. Но подозрения мои тотчас развеяла няня:

«Видно, у них там кто-то захворал, коли так кричал, вот и послали за братом Микеле».

Татуш была права. По смерти старого нашего лекаря, почившего еще в начале осени, и в ожидании приезда нового эту обязанность в замке покамест справлял фра Микеле. Я уже упоминала об его способностях врачевателя. В монастыре в Умбрии, до того как перебраться к нам, он состоял учеником при монахе-травнике. И кое-какие настои, микстуры, отвары, втиранья привез с собой. По скромности не называя себя лекарем, он как-то раз весьма искусно вскрыл гнойник на ноге у графа, а кузену Анри ловко и без боли вырвал воспаленный зуб.

Меж тем крики из купальни то затихали, то возобновлялись.

А мы с няней, коль скоро помощи от нас не ждали, сочли благоразумным не выходить из покоев и подождать до утра. А уж утром расспросить обо всем толком. Но оказалось, что исполнить задуманное непросто.

Супруг мой, зашедший в мои покои, пребывал в самом дурном расположении духа и не пожелал отвечать: «Избавьте меня, мадам, от вашего любопытства. У меня и без того достаточно хлопот!»

На кухне, куда по надобности наведывалась Татуш, среди слуг, как головы гидры, множились слухи, но никто ничего в точности не знал.

И лишь фра Микеле, которого я встретила чуть позже в часовне, рассказал мне о ночном происшествии во всех подробностях.

– Не секрет, миледи, что люди умирают в мученьях, – отвечая на мой вопрос, сказал он, – и на своем веку я перевидал много такого, о чем без дрожи не могу вспомнить. Но то, что произошло минувшей ночью, заставило ужаснуться даже меня. Умер виночерпий его милости. И конец его был поистине страшен. Когда я пришел в купальни, он был еще жив, но бился в судорогах. Спасти несчастного я бы не смог при всем моем желании. От боли он катался по полу и кричал, но крик его более походил на звериное рычание – в непрерывных судорогах тело его извивалось, а изо рта шла кровавая пена. От нее по комнате распространилось жуткое зловоние. Чтобы хоть как-то утишить его страдания, я велел поместить несчастного в одну из купелей. Иногда холодная вода оказывает спасительное действие. В самом деле, на короткое время боль его немного утихла. Мне, однако, не стоит входить более в подробности, ибо они не для женских ушей. Так или иначе, конец виночерпия был предрешен, никакое противоядие не спасло бы несчастного, а лишь продлило бы его мучения.

– Вы сказали «противоядие»? Стало быть, вы полагаете, что виночерпию подсыпали яд? – спросила я.

– О да, без сомнения. Такая внезапная мучительная смерть может быть вызвана только ядом.

– Ах, Боже милостивый! Но ведь перед трапезой мажордом, как обычно, проверил посуду и снял пробу со всех блюд на столе, включая соль. Вы, должно быть, знаете, что он использует весьма надежное средство – рог единорога. Малейшая отрава, и он тотчас меняет свой цвет. А если так, то куда, по-вашему, ее подсыпали? И когда?

– Полагаю, что яд подсыпали в напиток, который подносили в купальнях, – сказал фра Микеле, переходя на шепот, так как поблизости скрипнула дверь. – А вот какой именно яд использовали – я не знаю. Мне известны лишь немногие из них: цикута, кантаридин, сублимат, мышьяковидная кислота. Но действие их отлично от того, что я видел нынче ночью, они убивают иначе. Надеюсь, мне удастся еще раз осмотреть тело несчастного, которое слуги снесли покамест в старый ледник. Тогда, быть может, я смогу ответить вам точнее.

– Я пойду туда с вами, – недолго думая, заявила я.

– Но это неподходящее место для вашей светлости… – попытался протестовать монах, однако, видя мою решимость, с неохотой согласился. – И еще кое-что… если позволите, мадам. От одного из баронов, неотлучно находившегося в купальнях, мне стало известно, что колики у виночерпия случились сразу после того, как он испил из кувшина графа.

– Боже милостивый! – встревожилась я. – Вы говорите о кувшине с пассетом?[34] Не так ли?

– Именно. Но умоляю вас, тише! Осторожность нам сейчас не помешает.

– Насколько я знаю, пассет для мужа виночерпий всегда готовил сам, собственноручно, и в его обязанности входило также снимать пробу с любого напитка, предназначавшегося графу.

– Именно.

– Не хотите ли вы сказать, что он сам подсыпал яд в пассет, а затем по своей воле или по ошибке его же и выпил?

– Нет, миледи. Я предполагаю, что кто-то другой отравил напиток, полагая, что пробу с него уже сняли. Этот кто-то рассчитывал, что пассет должен выпить ваш супруг.

– Святые угодники! Значит, яд предназначался моему супругу? – Страшная догадка сама сорвалась у меня с языка.

– Я не утверждаю… – Монах подошел ко мне ближе.

– Позвольте узнать в таком случае, кто в прошедшую ночь составлял компанию графу. Быть может, обычное общество купальщиков дополнили новые персоны? – последовал мой вопрос.

– Да, наряду с дамами я заметил двух высокородных господ из числа гостей, имен их я, увы, не знаю. Присутствовали также и вчерашний поэт по имени Вийон, и кузен Анри… Простите, миледи, что рассказ мой неутешителен, но все же я принужден указать на еще одно обстоятельство: смерть веселого виночерпия, как вы знаете, уже вторая по счету. Вчера утром жертвой убийц явился молодой Гальгано.

– Но та смерть совсем другое дело. Между ними нет связи.

– Как знать… Они оба состояли в свите графа, верно ему служили. Навряд ли найдется кто-то, кто бы пользовался у его милости большим доверием.

В этот момент разговор наш пришлось прервать, так как в часовню вошел кузен Анри.

– Я вас искал, милейшая Алиэнора. А вы, оказывается, здесь, и не одна… – произнес он с улыбкой. – Будь я на месте моего брата, то непременно мучился бы ревностью, видя, как много времени вы проводите в обществе мужчины.

– В обществе монаха, – исправила его я. – Так зачем вы меня искали?

Анри многозначительно посмотрел на фра Микеле, который тотчас, извинившись, вышел. Чтобы не оставаться наедине с кузеном, я намеренно окликнула сынишку, гулявшего с няней во внутреннем дворе подле часовни. И тому были причины.

Не прошло и десяти дней с тех пор, как он приехал к нам в Помар, и за это время супруг мой, прежде почти не замечавший моего присутствия, стал изводить меня ревностью. И виной тому был отнюдь не ученый монах! А сам кузен Анри, и его глупые комплименты, и братские лобызания, которыми он немало докучал мне. Чувствуя, что за признаниями в братской любви стоит нечто другое, я старалась избегать общества родственника.

«Вот же принесла его нелегкая! – нередко повторяла мне Татуш – она Анри недолюбливала. – И что ему не сиделось в Пьемонте! Его слуга рассказывал, что при дворе у тамошнего герцога мессир Анри в большом почете, ходит в бархате да парче, имеет хорошее содержание».

И вот тогда, в часовне, ощутив неловкость от его нескромного взгляда, я, как только к нам подбежал Роллан, предложила выйти прогуляться. На дворе, не в пример обычному декабрьскому дню, было тепло и светило солнце. Кроме нас с Анри, Роллана и его няни хорошая погода расположила к прогулке еще нескольких благородных дам из числа гостей. Наслаждаясь зимним солнцем, мы, приятно беседуя, проследовали к Лебяжьему ручью. Из разговора я узнала, что наши гостьи готовятся к отъезду – они ссылались на какие-то неотложные дела. Оценив их деликатность, я догадалась, что, скорее всего, их напугали события прошедшей ночи. По счастью, Анри не заводил об этом разговора в присутствии дам, не вспоминали о них и за ужином. Трапеза была недолгой. Выказав должное радушие гостям, число коих заметно сократилось, я вернулась к себе, решив скоротать время за чтением Помарского часослова. А сын, дочурка и няня Татуш составляли мне в этом приятную компанию.

В ту пору, о которой я веду речь, часослов выглядел не так, как теперь. Фра Микеле лишь трудился над ним. Иллюминаций[35] же в нем не было вовсе, потому что два художника из Брюгге, нанятые графом для исполнения рисунков, приехали к нам после Рождества. – Пожилая дама прервала рассказ и велела слуге принести еще дров.

– О! Я припоминаю, что будет дальше, – подтолкнув соседа локтем, сказал Жакино. – Будет очень страшно! Когда вы и брат Микеле спустились в старый ледник…

– Возможно. Только вам, любезный внук, не пристало раздавать тычки и сидеть развалясь, подобно ремесленнику на постоялом дворе. А кроме того, вы уж простите мои замечания, но от розовой воды, которой вы сегодня так обильно себя окатили, хуже чем от курильницы с ладаном у меня из глаз бьет слеза. Не могли бы вы, месье, сделать шаг назад…

12. Визит к матери

Франция, г. Помар. Наши дни

– Месье, прошу, сделайте несколько шагов назад, если вы не намерены отравить меня вашим одеколоном. Простите, я не запомнила, как вас зовут. – Брезгливо поморщившись, Аньес отвела взгляд от незнакомца и обернулась к сыну: – Это что-то новое – обсуждать финансовые вопросы в присутствии посторонних, – или я ошибаюсь? Мне казалось, что прежде твои просьбы о материальной помощи не сопровождались публичным аутодафе.

– C’ est alors de la Berezina…[36] – прошептал Филипп и замолчал.

По большому счету, он вовсе не рассчитывал на теплый материнский прием и менее всего на немедленный результат от встречи с ней. Наивно было полагать, что Аньес сразу поддастся его уговорам. Он предполагал, он знал, наверное, что разговор предстоит тяжелейший, но попробовать стоило. Rien ‘a faire.[37] И где-то глубоко, в самом потаенном уголке его души, все же теплилась последняя надежда. Филипп также полагал, что, явившись к ней со спутником, несколько собьет мать с толку. И она выслушает его, пусть не сразу, неохотно, с едкими замечаниями, но выслушает… А уж он постарается, чтоб история прозвучала. Он расскажет ей о своем отчаянном положении, о разрушенной жизни, он сумеет… и тогда мать, возможно, проникнется его болью, испугается, сердце ее смягчится, и она уступит. Так уже бывало, и не раз.

Но сегодня блеснуть ораторским искусством Филиппу не пришлось – Аньес не стала его слушать.

А когда в разговор попытался вступить приехавший вместе с сыном незнакомец сомнительного вида, который к тому же скверно и с сильным акцентом говорил по-французски, графиня, обдав просителей холодом, просто поднялась со своего кресла, давая понять, что беседа окончена.

– К счастью, я не имею к этому более никакого отношения, – сказала она и, улыбнувшись, прибавила: – Думаю, тебе и твоему висельнику уже пора.

Висельник не обиделся – в лексическом минимуме у него не имелось такого слова – и вышел.

Филипп медлил. Он как будто еще не осознал, отказывался поверить в то, что на этот раз ничего не добьется от матери, что она больше не даст ему денег. На короткий миг в нем проснулось чувство стыда, но не потому, что он унижался и просил, а потому что ему отказали.

«Хорошо, что Железного Шарля нет рядом, – Филипп почему-то вспомнил о Сорделе, – иначе сцена получилась бы еще более унизительной. Железный Шарль… с его тупой собачьей преданностью… Нелепый привратник, лакей, приемыш».

Одно упоминание о материном воспитаннике вызывало у Филиппа нервную дрожь, почему-то в своей сегодняшней неудаче он винил именно его. Вспомнилась их давняя ссора, произошедшая лет двадцать с лишним назад после похорон отца. Аньес в это время была в Париже, в тот раз она согласилась ему помочь и, продав квартиру на рю де Варэн, погасила долг сына. Тогда Сорделе едва не ударил его. «Я тебя уничтожу! Я тебя уничтожу, если ты снова заставишь ее страдать!» – прошипел он, глядя в глаза Филиппу, и замахнулся. Но не ударил.

«Подумать только, какая многозначительность! Как любит наш Шарль все эти эффектные театральные жесты!»

Очнувшись от мыслей, Филипп услышал голос матери:

– Как жаль, что после взятия Бастилии мы лишены возможности вершить суд на своей земле!

Хотя голос Аньес звучал вполне обычно, Филипп заметил, как дрожат ее губы и как трудно ей дышать.

– Я благодарю Бога, что ты теперь не единственный, о ком мне надо заботиться.

– Рад за вас, матушка. – Филипп распахнул стеклянные двери и, пробормотав «до свидания», поспешно вышел из дома.

Возможно, он прибавил еще что-то вроде «прости» – впрочем, в последнее время извинения сыпались из него почти непроизвольно.

Графиня села в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыла глаза рукой.

Почти бегом Филипп преодолел лужайку и, рванув дверь автомобиля, плюхнулся на пассажирское место.

– Зачем? Не понимаю, зачем вы… Кто вас просил влезать! – прошипел он в ярости. – Неужели нельзя было просто постоять молча! Вы все только испортили!

«Висельник» (это словечко так подходило ему, что Филипп мысленно именно так его и назвал), сидевший за рулем, с безмятежным видом достал пачку сигарет и закурил:

– Не надо так горячиться. Я ж хотел тебе помочь.

– Попрошу мне не «тыкать»! – сквозь зубы процедил Филипп.

– Ну, хорошо – вам, только это ничего не меняет.

– Помолчите хоть минуту!

И рой мыслей мгновенно закружил в голове Филиппа:

Мать сказала, что он теперь не единственный, о ком она будет заботиться, и он знает, кого она имела в виду. Действовать надо быстро. Времени совсем не осталось. Может, все-таки удастся получить отсрочку? Надо просто объяснить им, как он намерен действовать…

– Думаю, я нашел выход, – все больше и больше воодушевляясь своим планом, сказал Филипп.

Спутник его равнодушно пожал плечами:

– Решаю не я.

– Ладно, поехали, только прошу, откройте пошире окно. Здесь невозможно дышать. Чем вы себя окатили?

– А что? Дорогая вещь, между прочим… – откликнулся водитель и нажал педаль акселератора.

Мощный внедорожник, взметнув в воздух облако серебристой пыли, рванул вперед. Быстро набрав скорость, он пронесся по гаревой дороге через аллею и скрылся за поворотом. Пыль, поднятая джипом, еще не успела осесть, как в ворота въехал старый черный «Ситроен».

Спустя несколько минут перед домом с пакетами в руках показался Шарль. По-хозяйски оглядывая самшитовую изгородь, давно требующую стрижки, он прошел в торец дома к боковой двери, ведущей прямо на кухню.

Вечерние сумерки окутали сад. Воздух наполнился влагой. Последние неяркие лучи закатного солнца, пробежав по оконным стеклам, вспыхнули и погасли.

Шарль разобрал сумки с продуктами и прошел в комнаты. В доме царил полумрак, но свет нигде не горел. Он заглянул в гостиную и окликнул графиню. Обычно в это время она читала. Вот и сейчас она сидела в своем кресле, за спинкой которого едва угадывался ее хрупкий силуэт. На столике рядом с ней стоял нетронутый бокал с виски. Кусочки льда в нем полностью растворились. На другом столе перед диваном стояли еще два бокала, оба были пусты.

«Кто-то заходил? Доктор? Мадам Гренадье? О, тогда немудрено, что Аньес заснула… – Шарль остановился в нерешительности, не стал включать свет. – Может, стоит ее разбудить, она не любит спать на закате…»

В этот момент до него долетел тихий, сдавленный стон. Рывком Сорделе преодолел гостиную и склонился над пожилой дамой:

– Аньес! Что случилось? Что с вами?

Неловко привалившись к подлокотнику, графиня полулежала в кресле, судорожно прижимая к сердцу руки. Пальцы с побелевшими костяшками стискивали ткань блузки так, словно окоченели и не могут разжаться. В глазах ее застыла боль. Пожилая дама увидела Шарля, и ее искаженное в гримасе лицо пришло в движение, губы пошевелились. До Шарля донесся сиплый, чуть слышный шепот:

– Я знала, я знала… ты успеешь, мой мальчик…

– Укол, я сделаю вам укол. Не волнуйтесь, сию минуту, только схожу за коробкой… – быстро заговорил Шарль и собрался бежать за лекарствами.

Они хранились на кухне, в нижнем ящике буфета. Доктор Базен велел их держать наготове – после прошлогоднего приступа Аньес стала жаловаться на сердце. Что ж, на девятом-то десятке… немудрено.

Но графиня жестом остановила его. Подавшись вперед, она с невероятным усилием оторвала правую руку от груди, показала куда-то наверх.

– Не ходи, не надо… – во взгляде ее была мольба.

Не привыкший с ней спорить, Шарль остановился в растерянности, не зная, что предпринять.

– Там, на чердаке, в чулане… сундук из Сан-Мало… под детскими вещами Филиппа… возьми, спаси, отвези малышу Денни, – с трудом договорила она, останавливаясь почти после каждого слова. В груди у нее что-то свистело и булькало.

– Да-да, разумеется, я все сделаю, не волнуйтесь, мам… – Он хотел сказать привычное «madame», но почему-то получилось «maman», он называл ее так в детстве, когда был еще совсем ребенком. – Только сначала я сделаю вам укол, а потом позвоню доктору Базену.

Через минуту Шарль вернулся, держа наготове шприц с лекарством. Склонившись над графиней, он взял ее за руку и уверенно принялся расстегивать манжет ее блузки. Рука Аньес была худой, морщинистой и… безжизненной. Сорделе понял, что опоздал.

13. Конференция охотников и охотоведов

Москва. Наши дни

Лысый, сильно вспотевший докладчик улыбнулся, пожелал всем собравшимся успехов и захлопнул папку. Прозвучали довольно жиденькие аплодисменты.

Это был последний, третий, день работы международной конференции охотников и охотоведов. Измученная публика стремительно покидала зал. Большая часть участников уже собралась в банкет-холле возле щедро накрытых столов с закуской и выпивкой. Члены оргкомитета во главе с господином председателем охотно позировали перед немногочисленными фотокамерами, по-военному выстраиваясь в шеренгу. На импровизированной сцене, услаждая слух собравшихся, играл струнный квартет.

Как и прочие участники, Ольга проработала на конференции три дня – переводила выступления французов и бельгийцев – и тоже порядком устала. На банкет сил совсем не осталось. Договорившись с напарницей, она намеревалась потихоньку улизнуть домой. Главное теперь – незаметно проскочить мимо любвеобильного председателя охотоведов, от которого все прошедшие дни ей в прямом смысле приходилось отбиваться. Выйдя в банкет-холл, она по стеночке прокралась к лестнице и уже занесла ногу над ступенькой, но тут – о ужас! – за спиной раздался знакомый голос:

– Madame Kolesnik? – Председатель так и не выучился произносить Ольгину фамилию Колесникова и удовлетворился сокращенной версией. – Vous êtes si pressée? Comme toujours?[38]

– К сожалению, у меня сегодня не получится задержаться, я не хотела вас отвлекать от гостей, думала уйти по-английски, – с вымученной улыбкой произнесла Ольга.

Сообразив наконец, что его ухаживания пришлись некстати, охотовед решил обидеться:

– Я лишь хотел сообщить, что вас искал какой-то человек, как мне показалось, ваш знакомый, – холодно произнес он.

– Интересно, отчего же мой знакомый не позвонил мне по телефону?

– Вы, вероятно, скоро выясните это сами – он где-то здесь, – сказал председатель и, поджав губы, удалился.

Ольга пробежала взглядом по залу. Охотники и охотоведы с удовольствием налегали на закуску и выпивку. Сбиваясь в группы вокруг фуршетных столов, они оживленно беседовали, смеялись.

«Кто же меня тут искал? Может, это выдумка?» – подумала Ольга и спустилась в гардероб за плащом.

Там на банкетке у самого выхода сидел тот самый знакомый, о котором говорил охотовед и кого она меньше всего ожидала увидеть.

14. Шарль Сорделе

Москва. Наши дни

– C’est vous! Voila une surprise![39] – воскликнула изумленная Ольга, навстречу ей поднялся Шарль Сорделе.

Кого-кого, а его она совсем не ожидала увидеть.

– Я приехал… – начал он и запнулся. Взгляд его, потеплевший лишь на мгновение, снова приобрел привычную суровость. – Я приехал сегодня утром, звонил, но ваш мобильный был выключен.

– Как же вы меня нашли? – спросила Ольга, все еще не переставая удивляться.

– Позвонил по домашнему, поговорил с Денни.

– Понимаю… – медленно протянула Ольга. Мозг ее мгновенно отреагировал на имя сына. Сигнал тревоги отозвался болью в висок: «Неужели он заодно с Филиппом?!»

– …он не знал адрес, но ваша тетя…

– Конечно. Они с Ниной объяснили вам. – Она во все глаза смотрела на Сорделе, пытаясь разгадать, что будет дальше. Но по лицу его, как обычно, мало эмоциональному, скупому на мимику, ничего не удавалось прочесть.

– Как бы то ни было, я здесь, – мрачно ответил он, – и у меня плохие новости.

У Ольги сжалось сердце.

– Впрочем, вы… то есть вам… быть может, это… – Он с трудом подбирал слова. – Собственно, я хотел сообщить, что неделю назад скончалась Аньес.

– Кто?! Аньес? Как скончалась? – От неожиданности она вскрикнула.

Стоящие рядом люди обернулись. Сорделе вздрогнул и напрягся – сегодня он казался Ольге еще более зажатым, чем обычно. Он был даже не «человеком в футляре», как про себя она его окрестила, а человеком в латах, в стальной броне. Пристальный взгляд его, скользнув поверх Ольгиной головы, с тревогой пробежал по вестибюлю.

– Бог мой! Какой ужас! Как же это случилось?!

– Сейчас не об этом.

– Почему же не об этом? Скажите, отчего она умерла, она что, болела?

– В общем, нет, хотя… Только давайте не здесь. Где бы мы могли поговорить? Вы ведь уже освободились? – Шарль вопросительно кивнул в сторону дверей, и Ольга поспешно надела плащ.

Они вышли на улицу. Было довольно прохладно, ветрено. Машинально порывшись в сумке и не обнаружив ключей от автомобиля, Ольга не сразу сообразила, что приехала сюда на метро.

– Ой-ой-ой, как же это… – сокрушенно протянула она. – А я ей звонила примерно недели три назад. A toute heure la mort est proche.[40] Боже мой, боже мой! Почему же вы мне сразу не позвонили?

– Ситуация была очень непростой, – помявшись, ответил он. – Я сделал это намеренно.

– Бедная Аньес… и бедный Денни, он очень любил бабушку, – в задумчивости проговорила она.

Ей было искренне жаль свекровь. Перед глазами замелькали картинки из прошлого: Аньес в Париже, когда они впервые встретились, Аньес у себя в Помаре, гуляет с внуком, а вот Денис уже подрос, и они вместе что-то читают, рисуют…

Ольга сдержала свое слово и каждый год привозила Дениса в Бургундию. Иногда они приезжали к ней, даже не ставя в известность Филиппа, и оставались у нее по нескольку недель. Графиня всегда трогательно ждала внука. И хотя Ольгины отношения со свекровью нельзя было назвать сердечными, она очень уважала ее, такую сильную, решительную, мудрую, в настоящем смысле слова необыкновенную женщину.

– Послушайте, Шарль, что мы тут стоим, – спохватилась Ольга и тронула его за рукав. – Пойдемте к нам домой. Денни будет вам рад.

– Chez-vous? C’ est pas possible[41], – резко проговорил Шарль и, отстранившись от нее, завертел головой по сторонам.

– Почему?! Шарль! Что вы несете! Не съем же я вас. Пойдемте, это недалеко.

– Нет-нет, к вам домой я не пойду.

– Какой вы странный… Ну тогда, может, посидим в кафе? – предложила Ольга.

– Хорошо. Но только в кафе мы проедем на метро, – отрезал Шарль.

– Вы имеете в виду какое-то конкретное кафе?

– Вовсе нет. Просто поедем туда на метро.

«Вот ведь остолоп! Почему ему подходят лишь те кафе, куда нужно ехать на метро, а, к примеру, не на трамвае?»

– Я бы предпочел какое-нибудь популярное заведение в оживленной части города, – развил свою странную мысль Шарль.

Ольга предпочла не возражать, и они двинулись к станции метро. Шарль молча шел рядом, то и дело озираясь по сторонам, словно за ним следили.

Было уже восемь часов, когда они спустились в подземку. Она встретила их обычным московским многолюдьем. Но перрон и вагоны, кишащие народом, похоже, произвели на Шарля благоприятное впечатление.

– С’ est vraiment impressionant[42], – оживился он и, перекрикивая шум, продолжил прерванный разговор: – Завтра я уезжаю, но мне непременно нужно с вами встретиться еще раз.

– Как, уже завтра? – удивилась Ольга.

– В Помаре осталось много дел. Необходимо их уладить. Так как насчет завтра?

– Давайте встретимся. Само собой, в кафе в оживленной части города, – понимающе кивнула она, гадая про себя, что все-таки у него на уме: может, какой-то подвох.

– Ну так что же! – прокричал он ей в самое ухо. – Почему вы не спрашиваете, кому после смерти Аньес достанется ее дом, виноградники и все остальное? – По обыкновению, он не называл Ольгу по имени.

– Наверняка кому-нибудь достанется.

– Вот оно что. Вас это как будто не интересует? – с усмешкой спросил Шарль.

– Меня интересует только одно – кому достанется мой сын!!! – не выдержала Ольга.

Она так разволновалась, что чуть не пропустила нужную станцию. Буквально в последний момент им все-таки удалось выскочить из вагона.

«Нет, это невыносимо, в конце концов надо сразу расставить все точки над «i», – решилась она и задала вопрос:

– Шарль, скажите прямо, вы приехали в Москву по просьбе Филиппа?

Сорделе снова усмехнулся.

– Объясните же наконец, это он вас подослал? Что все это значит? Ваши ухмылки, намеки, дом, наследство? Вы с ним сговорились? Вы хотите отнять у меня сына? – во весь голос закричала Ольга. Глаза ее лихорадочно блестели, она наседала на Сорделе, хватая его за рукав. – Имейте в виду, ничего у вас не выйдет! Оставьте нас с Денисом в покое! Нам ничего не нужно!

Под ее натиском Сорделе отпрянул и ошарашенно уставился на нее:

– Мы сговорились с Филиппом?! Мы с Филиппом… – Губы его растянулись в саркастичной улыбке. Прозвучало отрывистое «ха-ха-ха» (он смеялся как Фантомас). – А я вас считал более проницательной.

– Мне совершенно неважно, кем вы меня считали! Я задала свой вопрос и жду! Отвечайте! Здесь и сейчас!

Они продолжали стоять друг против друга, а вокруг по перрону под неумолчный гул подземки туда-сюда сновали люди, толкались, спешили, толпа обтекала их справа и слева.

Вдоволь нахохотавшись, Шарль снова сделался серьезным и произнес:

– Неужели вы еще не поняли, что мы с вами на одной стороне? Вот вам мой ответ, Olga: я приехал сюда НЕ по просьбе Филиппа. Поверьте. Я приехал по другой причине. И пойдемте отсюда, здесь неудобно разговаривать.

Минут двадцать спустя они уже сидели за столиком в «оживленном» кафе по выбору Шарля. Чтобы не заснуть после трудного дня, Ольга заказала себе двойной эспрессо и какой-то салат, ее спутник остановил свой выбор на «vodka russe». От закусок, даже после третьей рюмки, он, как персонаж Бондарчука в известном фильме, отказался. И результат не заставил себя ждать – Шарль Сорделе стал более разговорчивым! Правда, говорил он медленно и с убийственно длинными паузами. Собственно, рассказ его вращался вокруг Аньес. Он вспоминал, какой она была в молодости. Прозвучали какие-то истории из далекого прошлого и то, как однажды он, натворив дел, записался в легион и тем самым доставил ей немало хлопот.

Ольга, несмотря на усталость, как могла поддерживала беседу, слушала, кивала, задавала вопросы. Она немного успокоилась, поняв, что приезд Шарля не связан с намерениями Филиппа отсудить у нее ребенка, об этом Сорделе ничего не знал.

«Возможно, ему просто не с кем поговорить об Аньес. А хотелось. И этот визит – дань ее памяти. Но неужели он проделал такой путь, чтобы только поговорить… – строила догадки Ольга, силясь понять цель его приезда в Москву. – Нет, скорее всего, у него здесь какие-то другие дела…»

Но вот после очередной, исполненной в лучших традициях МХАТа, паузы дело прояснилось – Сорделе заговорил о наследстве и завещании. Он говорил долго и довольно путано. Ольга не была докой в вопросах наследственного права Франции, поэтому из всего сказанного ей удалось понять только то, что Аньес так и не оставила завещания. То есть раньше оно, разумеется, существовало, но после очередного скандала с Филиппом графиня его аннулировала и отписала все аббатству В., затем отозвала и это завещание в намерении изменить его в пользу Дениса, но сделать этого не успела.

– Она так часто говорила об этом, я очень часто слышал от нее: «Теперь, слава богу, у меня есть Денни». И даже ездила в контору к Гренадье, поэтому я был абсолютно уверен в том, что дело улажено, – скорбным голосом вещал Сорделе. – Вы знаете… пожилые люди, какими бы разными они ни были, в чем-то похожи. Все старики боятся смерти. Словом, для мадам, насколько я понимаю, это проклятое завещание стало камнем преткновения. Видимо, ей казалось: если она его подпишет, то сразу умрет. Я узнал об этом только после похорон. Теперь получается, что вся ее собственность автоматически переходит сыну как наследнику первой степени. – Тяжело вздохнув и пристально посмотрев на Ольгу, Сорделе продолжил: – Я не хочу, чтобы у вас создалось о ней неправильное впечатление. Аньес очень любила Денни. Перед смертью она попросила меня…

Ольге стало неловко. Ведь именно Сорделе в свое время упрекал ее в том, что она будто бы охотится за наследством старой графини. Нет, вся эта дележка не для нее. И она поспешно его перебила:

– Поверьте, у меня сложилось правильное впечатление. И у Дениса тоже. – Она говорила совершенно искренне.

Рассказ Шарля ее тронул, и она сожалела об Аньес. Но за последние годы в Москве жизнь ее сильно изменилась. Все, что было с Филиппом, казалось ей каким-то нереальным. Будто бы произошло не с ней. Теперь она привыкла рассчитывать только на себя, на свои силы, на свою профессию. И в общем-то, неплохо справлялась. А ту страницу книги перелистнула, забыла, она действительно ничего не ждала от французской родни. Уже не ждала. Когда-то, на заре их романа с Филиппом, когда они расписались, Ольге нравилось чувствовать себя женой богатого аристократа. Вот ведь дура какая! Дорогие рестораны, дорогая одежда, поездки. Подумать только, она – графиня… Какая глупость и вздор, кабы заранее знать, чем это «графство» обернется.

– …попросила меня кое-что передать для Дениса. Я не был уверен, что увижу вас сегодня, поэтому не захватил это с собой, – тихо сказал Сорделе.

Подошел официант, забрал пустые чашки. Обведя глазами зал, Сорделе неожиданно вскинулся и попросил счет.

«Слава богу! Наконец-то можно пойти домой», – с облегчением вздохнула Ольга, она пила уже четвертую чашку кофе и сидела, едва подавляя зевки.

– Вы где остановились? Может, все-таки к нам? – больше из вежливости спросила она, но, увидев, что Шарль качает головой, предложила: – Тогда я позвоню вам завтра, что-нибудь около двух, подойдет? С утра у меня дела.

– Нет-нет, мой мобильный выключен. Я лучше сам позвоню вам. И прошу, не думайте об Аньес плохо. Вы еще многого не знаете…

Прощаясь, он задержал ее руку в своей, но тут же, словно испугавшись, ее отдернул и завертел головой по сторонам.

15. В старом леднике

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

Молодые люди снова расселись по местам, и графиня, сделав знак камеристке, чтобы та удалилась, продолжила свой рассказ:

– Сколько я помню, мы остановились на том, что фра Микеле решил повторно осмотреть тело умершего виночерпия, я же вызвалась его сопровождать.

Итак, в условленный час я спустилась на малый двор к белой часовне, где меня ожидал монах. И мы направились к погребу, называемому «старым», его давно не использовали для хранения припасов, так как при кухне имелся новый – более поместительный.

К вечеру подморозило и замело. Тонкий слой снега укрыл землю, и на дворе стало светлее. Кругом было тихо. Лишь с проездной башни слышалась тяжелая поступь стражников. Не нарушая тишины, мы с братом Микеле говорили вполголоса и, пройдя узкий коридор, соединявший малый и хозяйственный дворы, довольно быстро оказались на месте.

Монах отпер ключом дверь, и мы прошли внутрь. Ступив на лестницу, я тотчас ощутила неприятный запах тлена, который с каждым следующим шагом все усиливался. Наконец мы спустились вниз. Но при слабом свете лампы, что была у меня в руках, мы поначалу не смогли разглядеть ничего, кроме пустых коробов, корзин, черепков да бочек, стоящих у входа. Брат Микеле зажег настенные светильники, и мы увидели то, ради чего пришли. В глубине погреба на двух сдвинутых скамьях лежало тело несчастного виночерпия. Это была поистине страшная картина. Приблизившись, я едва не повалилась на пол, настолько меня испугал его вид.

«Боже Всевышний!» – воскликнула я, ибо прежде такого покойника мне видеть не доводилось.

Представьте себе, что все его тело, руки, ноги, живот, шея непомерно раздулись и потеряли человеческие формы. Лицо же с застывшей гримасой страдания сделалось землисто-зеленого цвета. При жизни длинные и курчавые волосы его вмиг поседели и напоминали паклю. Даже находясь на холоде, покойник не перестал смердеть, а в какой-то момент мне показалось, что изо рта его все еще сочится зловонная пена.

Искренне пожалев, что вызвалась сопровождать фра Микеле, я призвала на помощь всю свою выдержку, всю стойкость и для верности отступила на пару шагов назад. Тем временем мой спутник, нимало не смутившись, приблизил к телу лампу и с вниманием принялся его осматривать.

«Почему черты его столь безобразны?» – кое-как справившись с испугом, спросила я.

Но монах не услышал моего вопроса, продолжая осмотр и что-то про себя бормоча и приговаривая. Я заметила, что он весьма осторожен и, достав из кармана длинную медную указку, орудует ею, не прикасаясь рукой к зловонному телу. Кроме указки он использовал также и свой чудесный окуляр, с которым обычно работал в библиотеке. С его помощью брат Микеле с легкостью читал рукописи, чей текст пострадал от воды или был чересчур мелок.

Лишь по прошествии некоторого времени (ах, каким долгим оно мне показалось!) он наконец прервал свое занятие. С облегчением вздохнув, я подумала, что дело сделано. Но не тут-то было. Он отошел от покойника лишь для того, чтобы попросить меня подержать лампу. Пришлось, преодолевая отвращение, исполнить его просьбу.

«Однако ногти у него нигде не посинели», – изрек он в задумчивости.

Я не стала ломать себе голову над смыслом сказанного, про себя я молила Бога, чтобы этот осмотр поскорее закончился. И Господь услышал мои молитвы – брат Микеле засобирался назад.

Увидев мое бледное как полотно лицо, он сказал: «Вы – самая отважная женщина из тех, что мне доводилось встречать в жизни!»

Словно выйдя из преисподней и вновь оказавшись под открытым небом, я радостно вдохнула свежий морозный воздух и осенила себя крестным знамением. Мне не терпелось поскорее покинуть это мрачное место. Но тут монах неожиданно тронул меня за плечо, останавливая: «Постойте, миледи! Посмотрите на эти следы! Похоже, кто-то еще, кроме нас, заглядывал сюда сегодня вечером». – С озабоченным видом он нагнулся, чтобы лучше рассмотреть их.

«Да, по свежему снегу найти следы несложно, – согласилась с ним я. – Возможно, кто-то из слуг проходил мимо…»

«Уверяю вас, мадам, то был не слуга. Человек, стоявший здесь, носит дорогие сапоги на узком каблуке со шпорами. Смотрите, следы ведут к самой двери, их там изрядно. Можно подумать, что он подслушивал».

Теперь вы понимаете, любезные мои слушатели, как важно быть внимательным к мелочам, которые лишь на первый взгляд выглядят незначительными. Именно таким вдумчивым вниманием отличался брат Микеле. Впрочем, других способностей у него также имелось изрядно.

– Ах, бабушка, вы всегда щедры на похвалу, когда речь заходит об этом францисканце! – воскликнула девушка.

– Поверь, Элинор, он ее заслужил. Помнится, я и тогда в разговоре с ним не удержалась от похвалы.

Итак, мы с братом Микеле двинулись обратно. На этот раз я предпочла вернуться к себе кружным путем, через донжон и голубятню. Спутник мой был молчалив, меня же терзали тревога, сомнения и любопытство. Не терпелось узнать, к каким выводам он пришел после осмотра умершего.

«С моей стороны было бы слишком самонадеянно утверждать, что теперь мне, наверное, известно, каким ядом отравили несчастного, – проговорил он наконец. – Визит наш прошел не без пользы, и кое-какие догадки появились… Я говорил вам уже, что мне знакомы лишь некоторые отравляющие вещества, но действие их непохоже на то, что мы видели. Ни в одном из описанных случаев я не встречал упоминаний о… впрочем, детали можно опустить. Скажу лишь, что его поседевшие волосы навели меня на одну мысль. Мне также вспомнился рассказ одного еврея-алхимика, которого я однажды встретил в Умбрии. Он состоял на службе при дворе герцогов Сфорца, куда я попал, выполняя поручение нашего настоятеля. Однако, чтобы дать точный ответ, мне потребуется посмотреть «Трактат о ядах», что хранится в вашей библиотеке».

Фра Микеле продолжал свои рассуждения о природе ядов и их воздействии на человека. Но я, признаться, слушала его без должного внимания, думая о другом. Мои смутные догадки, подкрепленные словами монаха, переросли в уверенность, что оба убийства, и оруженосца Гальгано, и веселого виночерпия, связаны между собой. Ведь и тот и другой преданно служили графу, охраняли и оберегали его: один – в замке за трапезой, другой – повсюду вне его стен. Теперь же оба мертвы… Поиски нового предегустатора, наипаче нового оруженосца, потребуют изрядно времени. Всем хорошо известно, что истинная преданность в жизни встречается не чаще чем олень с золотыми копытами. А во время поисков граф, лишенный верных ему слуг, будет беззащитен, и злодей, если таковой существует, может попытаться его убить. Ибо глупа та кошка, которая, увидев горшок без крышки, не сунет туда лапу.

И я, не мешкая, решила поговорить с Мишелем.

– Бабушка, скажите, каков из себя он был? На портрете, что висит в галерее, граф де Рабюсси имеет весьма привлекательный вид, – перебила рассказ любопытная Элинор.

– Портрет, увы, неспособен передать подлинные человеческие черты. Хотя граф и впрямь был не лишен мужской красоты. Но с возрастом лицо у него сделалось красным, возможно, от любви к вину, а взгляд преисполнился самодовольством. Ростом супруг мой был невысок, но крепок и мог полностью полагаться на свое телосложение. Про себя он говаривал, что голова у него из железа, а желудок из меди.

– О! Несомненно, это свидетельство физической силы! – воскликнула молоденькая внучка.

– Итак, я решила пойти к мужу и предупредить его об опасности. Но на пути моем возникло одно препятствие – он не принимал в своих покоях без доклада и даже для меня не делал исключений. Я редко бывала на его половине, о чем, впрочем, не жалела. «Что ж, видно, придется нарушить правило», – подумала тогда я.

Пройдя через аванзалу, я поднялась по устланной ковром лестнице. От того мои шаги были бесшумны, я же, напротив, тотчас услыхала наверху голоса и смех. В галерее мелькали смутные огни и черные тени, они приближались. Признаться, в тот момент я…

– Вы испугались, ваша светлость? – встрепенулся Бернар.

– Право, не знаю… был ли то страх или досада на самою себя за непредусмотрительность. Мне следовало взять с собой Татуш, а не бродить по ночному замку одной.

«Кто здесь? Что происходит?» – выкрикнула я в надежде, что грозный и громкий голос скроет мое смятение.

Вместо ответа раздались неясные голоса, шепот и возня. И тут одна тень, отделившись от прочих, стрелой пролетев мимо меня, устремилась вниз по лестнице. Я успела лишь разглядеть, что это служанка.

«Что здесь происходит?» – повторила я свой вопрос.

«Не бойтесь, миледи, это всего лишь я, – донесся до меня голос кузена Анри. – Точнее, мы. К несчастью, у нас с сеньором де Клержи, а также у господина поэта бессонница. Говорят, она нередко случается у влюбленных».

Они приблизились ко мне, разгоряченные и ухмыляющиеся. Одежда всех троих была в беспорядке, а запах, исходивший от них, без слов говорил, что выпили они изрядно. Всплеснув руками, кузен Анри опустился передо мной на одно колено:

«О! Дражайшая Алиэнора! Какая редкая удача видеть вас одну без привычного шлейфа из слуг!»

Он обратился ко мне «Алиэнора», так звали меня давным-давно мои добрые родители. Да, с переездом в Бургундию многое в жизни моей переменилось, и не только я сама, став женой и матерью, но даже имя мое стало звучать здесь иначе.

Воспоминания о прошлом растрогали меня, и на короткий миг я, забывшись, позволила кузену по-братски себя обнять.

Де Клержи тотчас весьма глупо улыбнулся, а господин Вийон разразился каким-то четверостишием в мой адрес. Привыкший лицедействовать, он говорил громким голосом, изображал церемонные поклоны, низко кланяясь, взмахивая руками и выставляя вперед то одну, то другую ногу. В какой-то момент мне показалось это забавным, но стоило мне увидеть его сапог, как я сразу вспомнила следы на снегу. Именно о таких сапогах с большими шпорами, на узком каблуке говорил монах!

«Простите мой вопрос, но не могли бы вы назвать, у какого сапожника вы заказали эти сапоги?» – спросила я.

«Увы, не ведаю, так как получил их в подарок от друга!» – с усмешкой ответил поэт.

Испугавшись своей догадки, я поспешила прервать разговор. Но тут в конце галереи показался свет – дверь в покои мужа отворилась, и перед нами предстал граф де Рабюсси. Лицо его выдавало крайнее раздражение. С укором он оглядел нас и, не проронив ни слова, скрылся. Известно, что наибольшими ревнивцами являются именно те, кто сам частенько доставляет повод для ревности.

В растерянности я даже позабыла о причине, по которой там оказалась, и, вернувшись к себе, озадаченная, рассказала обо всем няне Татуш. Та же, слушая меня, неодобрительно качала головой.

«Думаешь, будет ссора?» – окончив, спросила я ее.

«Сдается мне, мадам, что черная кошка меж вами уже пробежала, – с уверенностью ответила Татуш и прибавила: – А после кошки придет и колотежка».

Так оно и произошло.

– Ах, бабушка, неужели ваш супруг был груб с вами? – поразилась Элинора.

– Выходит, что граф нарушил главный закон рыцарства! – Жакино в запальчивости вскочил со своего места.

– Именно так, мой друг. Ибо в доме моего супруга лучшие идеалы рыцарства, благородного мужества, верности даме сердца в ту пору, о которой я веду речь, были изрядно подзабыты. Так что утро следующего дня началось для меня с обидных упреков, а закончилось синяками. Можете вы себе представить, что храбрый Тристан в порыве ревности угощает тумаками свою возлюбленную Изольду?! – сказала пожилая дама и с улыбкой оглядела слушателей. – С того времени много воды утекло. И все же я помню, как в то утро Мишель вошел ко мне в будуар. Камеристка и Татуш как раз помогали мне одеться в платье серого бархата и серый барбет[43], которые надлежало носить на первой неделе поста. Супруг мой, соблюдавший пост разве что во время обедни, после которой он во весь опор несся к столу, оглядел мой туалет с плохо скрываемым раздражением:

«Досадно, что ваша набожность, дражайшая женушка, имеет столь избирательную природу. Сдается мне, что в компании моего брата вы готовы позабыть о строгих правилах поста!»

«Монсеньор, ваши упреки оскорбляют меня», – ответила я.

«А ваше поведение меня бесчестит! – вскричал он, и лицо его исказилось от гнева. – Подумать только, моя жена бродит среди ночи и бесстыдно любезничает с гостями!»

Однако повторять все то, что было тогда сказано, нет никакой нужды, и потому, минуя подробности, я перейду сразу к сути. В то утро мне досталось преизрядно. Граф на славу угостил меня тумаками, с усердием показав, на что способен. Иной виллан[44] не сумеет отделать так свою любезную женушку. Я не погрешу против истины, предположив, что его светлость давно мечтал об этом и досадовал лишь на то, что ему никак не представляется удобного случая.

Увы, супружество подобно дальней дороге, вступив на которую никто не может знать наперед, что ждет его – юдоль скорби иль сад наслаждений, иногда же одно сменяет другое.

Noblesse oblige[45], мои милые дети… О! Если бы нам было позволено выбирать себе мужей, жен, полагаясь на сердечное влечение, душевную привязанность, на прекрасную любовь, о которой сложено столько стихов. Увы, нет, сии земные радости доступны лишь простолюдинам. Мы же, их сеньоры, себе не принадлежим. Долг предписывает нам думать об интересах рода, семьи и наипаче о землях, коими мы поставлены управлять. Наши дети и внуки, мальчики и девочки – это заложники и гаранты исполнения клятв и договоров, это брачные союзы, объединяющие земли в домен общих владений. Иной брак способен остановить войну и даровать мир тысячам людей… Но это отнюдь не означает, что супругам он принесет лишь одно разочарование. Мой пример скорее исключение, чем правило.

Полно, милая Элинора, не спеши вешать нос. – Графиня с нежностью поглядела на внучку. – Пусть печальный опыт моего первого брака не терзает твою молодую головку. Ибо Господь вознаградил меня во втором замужестве. А твой отец выбрал достойную партию для своей младшей дочурки.

Наш союз с графом де Рабюсси был заключен в самые трудные для нашей семьи времена. Тогда дела моего отца, доброго барона Гийома Гранфуа, шли из рук вон плохо, ибо страшный чумной мор, случившийся накануне, опустошил наши земли, унеся с собой треть от всех там живущих допрежь. И не стало пахарей, чтобы сеять хлеб, не стало косарей, чтоб его убирать… Обезлюдели селения, сорняком заросли нивы, и повсюду царило унылое запустение. Неопытные и необученные юнцы, работники в поле, конюшие, пастухи, ремесленники, домашняя прислуга, щеголи в шелковых нарядах, некогда принадлежавших тем, кто навсегда покинул сей мир, требовали за свою работу вдвое, а то и втрое больше обычного. Однако вот что поразительно. От одного лекаря, имевшего солидный опыт, я слышала, что в тот послечумной год ему весьма редко встречались случаи тяжелых родов. Все роженицы благополучно и легко разрешались от бремени. А младенцы, появлявшиеся на свет, были все как один отменно здоровы. Он утверждал, что ни один из малышей, коих он принимал, не умер…

Но вернусь к моему убитому горем отцу, когда он, со слезами оглядев свои обезлюдевшие земли и сотворив молитву Господу, вознамерился совершить паломничество в монастырь Сантьяго-ди-Компостела в королевстве Арагона и Кастилии в надежде, что святой Иаков сотворит чудо и наши земли вновь обретут жизнь. С собой в паломничество отец взял и нас с братом. Путь наш был долог и труден, так как проходил через крутые Пиренейские горы, с вершин которых снег не сходит даже в летний зной. Пройдя половину пути, мы остановились на горном перевале Рансево, в одноименном аббатстве. С давних пор там находили приют тысячи путников. После короткого отдыха мы с отцом уже собрались продолжить путь, но в ночь накануне хлынул обильный дождь, дороги размыло водой, и они сделались опасны. Нам ничего более не оставалось, как задержаться в аббатстве еще на несколько дней. В один из них мы и свели знакомство с графом Мишелем Помар де Рабюсси. Он, как и мы, был паломником. Однако он направлялся к мощам апостола Иакова по другим, отличным от наших причинам, ибо бургундские земли его, не затронутые чумой, вполне процветали, принося изрядный доход. Но черная лента на его руке указывала на то, что он носит траур. Позднее нам открылось, что граф де Рабюсси, потерявший в один год и супругу, и единственного сына, ехал туда с мольбами о наследнике (или с мольбами об искуплении грехов). Меж тем дождь все лил и лил, нам же, запертым в стенах монастыря, ничего не оставалось, как ждать, пока он не прекратится, ждать да бездельничать, ибо никаких особенных дел у нас не было.

16. Алик Поленов

Москва. Наши дни

В тот день никаких особенных дел у Алика Поленова не было, он просто сидел дома и с величайшим мастерством ничем не занимался. Он то брал газету и присаживался на диван, то включал телевизор, то курил, то зависал у холодильника, хотя его содержимое Алику и без того было известно: три яйца, кусок засохшего козьего сыра под стеклянным колпаком, увядший пучок кинзы и банка испанских каперсов, привезенных бывшей женой. Год назад Поленов с ней развелся, хотя правильнее было бы сказать, что это она с ним развелась.

– Александр (жена всегда называла его только по имени, ее раздражали «глупые детские прозвища»), наши отношения зашли в тупик, – сказала Ирина и съехала.

Спустя короткое время Поленов понял, что в тупик зашли и его отношения с начальством на работе. На этот раз он, действуя на опережение, сам написал заявление об уходе. И не пожалел.

Теперь, не обремененный ни женой, ни работой, он находился в состоянии непрерывного творческого поиска либо одного, либо другого. Предпочтения свои он, разумеется, отдавал работе как более перспективной и менее хлопотной задаче. Хотя тут не угадаешь, потому что женщины Алика Поленова любили, в известном смысле он был даже избалован их вниманием, а вот с работой дело обстояло иначе. В наше время хорошее базовое образование (Алик закончил исторический МГПИ и, надо отдать ему должное, закончил с блеском, на защиту его курсовых сбегались девчонки со всего потока) и большой опыт работы, увы, не гарантируют достойной должности. А учитывая, что трудоустройством Поленова всегда занималась его бывшая гиперактивная супруга, положение его было незавидным. Но временные трудности Алика не тяготили, он не унывал, а даже, наоборот, пребывал в отличном расположении духа и наслаждался свободой.

На очередном витке безмятежного фланирования по квартире Поленову позвонила Ольга Колесникова.

«На ловца и зверь бежит», – подумал он, потому что сам собирался ей звонить.

Они познакомились еще в институте, долгие годы их связывали теплые приятельские отношения. Если, конечно, не брать в расчет их непродолжительный роман, случившийся на втором курсе, легкий, безобидный и ни к чему не обязывающий. Кто кого бросил, они с Ольгой выяснять не стали, просто забыли об этом и остались друзьями.

Тем более что Алик давно заметил – Колесниковой нравятся мужики постарше, возрастные. После увлечения институтским преподом по фонетике Ольга влюбилась в бородатого мэнээса с кафедры перевода. Позже, на стажировке в Алжире, у нее случился роман с намертво женатым шефом. Несколько лет длились ее страдания: «Я не могу разбивать чужую семью». Ну а потом началась эта злосчастная аристократическая эпопея. «Голяк потомок отрасли старинной» оказался игроком и мотом. Ну, просто Кречинский какой-то, да еще на двенадцать лет старше. Поленов видел его два раза, и месье граф ему не понравился.

Вообще-то Ольгина «геронтофилия» частенько служила поводом для его шуток. К примеру, прогуливаясь с ней по бульвару, Алик мог неожиданно остановиться как вкопанный, дергая ее за руку:

– Стой! Смотри, Ольга, кто сидит! – говорил он.

– Где? Кто? – с интересом спрашивала она.

– Да вон там, видишь, на лавке, с белой бородой и слуховым аппаратом. Как он тебе?

– Иди в жопу! – отвечала она.

В качестве вероятных и наиболее перспективных женихов Алик частенько предлагал ей обратить внимание и на Владимира Зельдина, и на Сергея Петровича Капицу, не сбрасывать также со счетов академика Яблокова или уж по крайней мере Иосифа Кобзона.

Но если говорить серьезно, Алик Поленов переживал за Ольгу, потому что был очень-очень к ней привязан. «Как ни редко встречается настоящая любовь, настоящая дружба встречается еще реже…» – с грустью повторял он слова классика, в глубине души продолжая надеяться.

Он считал, что Ольга достойна лучшего и все мужики, которых она, повинуясь какому-то странному селективному чувству, себе выбирает, козлы и ее не стоят. По искреннему убеждению Поленова, Ольга являла собой образец самой настоящей славянской красоты. Яркие серые глаза, гладкая нежная кожа, волна густых пепельных волос, идеальная фигура, когда есть и грудь, и попа, но в то же время все изящное, тонкое, хрупкое, гибкое. А в дополнение ко всему вышеперечисленному чудесная обаятельная улыбка с легким прищуром глаз и трогательными ямочками на щеках.

Сегодня у образца славянской красоты голос был на редкость деловой:

– Поленов, ты чего делаешь?

– Я? Да вообще-то я… то есть у меня… – замялся он. – А что такое?

– Срочно приезжай ко мне!

– Почему такая срочность?

– Потому. Приезжай, жду. – Без объяснений она повесила трубку.

«Хорошенькое дело. А ведь даже не сказала куда, к тетке или на дачу», – недовольно подумал Алик, но на дисплее мобильного высветился телефон Нининой квартиры, и он поплелся одеваться.

Через полтора часа Поленов уже стучал в ее дверь – звонок, по обыкновению, не работал. Бросив на пороге короткое «привет», Ольга взяла его за руку и с загадочной улыбкой повела в комнату.

– Ты одна? А где тетя Нина? А где наш замечательный сын?

Алик послушно плелся за ней, заглянув по дороге на кухню, но там никого не было. Лишь по радио блеющий голос пел про вечную любовь.

– Слушай! Тут такое дело, хотя нет, потом… – Не ответив на его вопрос, Ольга подошла к шкафу, достала оттуда довольно объемный предмет и торжественно положила перед ним на стол. – Лучше сначала посмотри!

– Что это? – шепотом спросил Поленов, заинтригованный странным поведением подруги, и с удивлением уставился на нечто, завернутое в крафт-бумагу.

– А ты разверни! – уперев руки в бока, предложила она. – Только осторожно.

Поленов подчинился, но ворча и приговаривая:

– Зна-а-ем мы вас. Все б вам посмея-а-а-ться над товарищем. Вот я сейчас это открою, а оно с зубами! И ка-а-ак прыгнет на меня, как укусит. Все б вам дураком меня выставить. Нет чтобы прямо сказать, Поленов – ты полено… – Остановившись на полуслове, Алик застыл с открытым ртом, глядя на то, что показалось из-под нескольких слоев оберточной бумаги…

17. Кантарелла

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

Рассказчица привстала и, подвинув к себе благоухающее попурри[46] искусной работы, вдохнула аромат лаванды и розмарина.

– Как долго сухие соцветия способны хранить запахи лета… Тогда на перевале Рансево мы с Мишелем собирали горную лаванду, она немного отлична от той, что растет на равнине. Сразу после возвращения из паломничества батюшка дал свое согласие на наш брак с графом де Рабюсси, и мы обручились.

Однако вернемся к событиям того злосчастного дня, – продолжила графиня. – Итак, после хорошей выволочки, устроенной жене, его светлость вскочил на коня и спешно отбыл со свитой в Дижон. Визит его, по счастью, предполагал быть продолжительным. Мне же прежде всех дел надлежало скрыть следы супружеского внимания, прибегнув к помощи одной из моих камеристок, не знающей себе равных по части свинцовых примочек, меловых белил и румян. Вскоре с этим удалось справиться, и мы с детьми, проводив последних гостей, отправились на прогулку. Свежий воздух разбудил наш аппетит, и по возвращении я распорядилась, чтоб нам подали обед раньше обычного и в малых покоях, дабы избежать встречи с кузеном Анри, господином Вийоном или де Клержи. Возможно, то был пошуз из разных сортов рыбы, который так искусно приготовлял мэтр Мартен, а также сыр с медом и миндалем. После обеда няня увела детей в их комнаты. Я же решила, не откладывая, поделиться с фра Микеле своими наблюдениями о подозрительных сапогах господина Вийона и направилась в библиотеку. Там, по обыкновению, он находился все светлое время суток, уходя лишь на закате перед вечерней. Сидя за столом у раскрытого окна, он трудился над составлением Помарского часослова, ибо в замке не было отдельного скриптория, как в монастырях. Я, не раз наблюдавшая за его работой, искренне восхищалась его умением и талантом. Как искусно он использовал все эти мудреные инструменты – правильцы для графления строк, рожки с чернилами, самые разные перья, острый нож, чтоб их чинить, кисти, а также пемзу для шлифовки пергамента.

Возможно, вам стоит напомнить, что работу над драгоценным часословом начал еще ваш прадед, отец моего мужа. До его кончины прежние скрипторы, сменяя один другого, успели закончить лишь первую часть книги, содержащую псалмы, молитвы, песнопения и прочие тексты суточного богослужебного круга, и их работа заняла преизрядно времени. Потом за дело взялся мой муж и призвал в Помар нового скриптора, брата Микеле. Увидев однажды при дворе часослов, сделанный по заказу герцога Беррийского, супруг пожелал, чтоб во вторую часть его книги были включены тексты из медицинских, астрологических трактатов, а также семейные хроники. Точное жизнеписание семьи Помар де Рабюсси: все рождения и крестины, обручения и свадьбы, поединки и войны, болезни и похороны. Не забудьте и об иллюминациях, которые вы, листая ныне часослов, так любите рассматривать. Все выглядит просто, когда имеешь дело с законченной работой.

Встретив меня приветливой улыбкой, фра Микеле тотчас вернулся к событиям, случившимся накануне.

– Увы, предмет нашей беседы будет не из приятных, – сказал он и достал со шкапа неизвестный мне доселе «Трактат о ядах». – Этот ученый труд, миледи, содержит наиболее полный список всех ядовитых веществ, когда-либо созданных алхимиками. Я ознакомился с ним, и для меня многое прояснилось. Взгляните сюда. – Он раскрыл заложенную закладкой страницу. – Здесь под литерой «К» приведено название одного нового яда, характерным признаком действия которого являются мгновенно седеющие волосы…

– Кантарелла, – прочла я и немало удивилась. – По-итальянски это означает «заставляющая петь»? Однако какое странное название!

– Согласен с вами, – подтвердил монах. – Но это странное название тотчас пробудило мои воспоминания. Помните, миледи, я уже упоминал одного еврея-алхимика из Умбрии? Именно от него я впервые услыхал об этом поистине дьявольском изобретении. При мне он похвалялся, что такого яда никогда прежде не существовало. Ибо кантарелла способна убивать как мгновенно, так и через день, или месяц, или даже через год. Смотря по дозе. И когда несчастная жертва думает, что наслаждается кушаньями и вином, она на самом деле уже мертва. Хитрый алхимик не пожелал открыть мне состав яда. Но теперь, полагаясь на трактат, можно заключить, что основу его составляют внутренности черной свиньи, которые, извлекая из нее in vivo[47], оставляют гнить, а затем высушивают перегнившую массу.

– О! Пресвятая Богородица! – воскликнула я. – Какие мерзости способен творить человек!

– Это так, госпожа. Но все же для нас важно другое. Кантарелла, и название его служит тому подтверждением, – это яд, изготовленный в итальянских землях, где-то в Умбрии, возможно, в Тоскане или Генуе. Не оттуда ли прибыл и тот, кто привез его в замок, а затем подсыпал в кувшин с пассетом?

– Ах! Боже мой! – в страхе вскричала я, ибо вчера, слагая мадригалы в мою честь, господин Вийон обмолвился, как еще совсем недавно стоял на мосту Rialto в Венеции и пел гимн всем влюбленным.

И я не медля рассказала брату Микеле о сапогах, что были на поэте.

– Не обмолвился ли господин поэт, кто сделал ему такой подарок? – спросил монах.

Я покачала головой. Разговор наш продлился еще довольно времени, мы строили предположения, терялись в догадках. По какой причине или по чьему наущению странствующий поэт замыслил убийство моего мужа? В конце концов мы условились не сообщать о наших подозрениях никому, пока дело не прояснится, учитывая, что поэт Вийон – гость его светлости.

– Что ж, будем наблюдать и слушать, – согласилась я, признав правоту брата Микеле.

А он благоразумно сменил тему беседы:

– Нынче нарочный привез письмо из Брюгге. Мне надобно поторопиться и закончить работу к приезду иллюминаторов. Труд этих братьев-художников ценится весьма высоко, будет неразумно заставлять их ждать. Сорок пергаментов в часослове, как мы и условились, оставлены девственно чистыми и ждут, когда их покроют чудесные рисунки и узоры. Хорошо бы напомнить его светлости об этом – что он желал бы выбрать в качестве сюжетов?

– Сколько мне помнится, из тех сорока десять пергаментов граф предполагал оставить для жизнеописания следующего хозяина Помара, – с улыбкой ответила я. – Пока Роллан мал и удостоился всего одной записи, в которой вы так чудесно описали его крестины. Ваш слог выше всяких похвал.

– В таком случае мне следует торопиться, – сказал брат Микеле, – и я покорно прошу вернуть мне часослов, чтобы продолжить работу.

– Помилуйте, разве он не у вас? – удивилась я, так как твердо помнила, что после чтения книги распорядилась тотчас отнести ее обратно в библиотеку.

– Сожалею, мадам, но уже два дня я его не видел, – заверил меня монах.

И мы оба, немало озадаченные, принялись искать часослов, сначала в библиотеке, затем, призвав слуг, устроили дотошные поиски в моих покоях, после чего переместились в комнаты к детям, а заодно опросили всех, кто только мог его видеть.

Но, увы, драгоценной книги нигде не было – она загадочным образом исчезла…

18. Часослов

Москва. Наши дни

…Перед ним на столе лежала книга, вернее, даже in folio, потому как ни под один стандартный книжный размер она не подходила, примерно сантиметров пятьдесят в длину и тридцать в ширину.

Прошла секунда, две, три, а Поленов все молчал, не в силах ничего сказать, в немом благоговении склонившись над драгоценным манускриптом. Ольга тоже молчала. Из включенного на кухне радио донесся знакомый мотив песни:

– …три желанья, у меня есть три желанья, нету рыбки золотой!

– У Пугачевой, может быть, ее и нет… Но у тебя, Колесникова, золотая рыбка определенно имеется, – сдавленным голосом выдавил из себя Алик. – По-другому объяснить появление этого… предмета я лично не могу.

Он протянул руку, но тотчас ее отдернул, так и не решившись дотронуться до переплета книги. И какого переплета! Цельнокожаного, благородного цвета горького шоколада, с узорным тиснением. По центру передней крышки красовался замысловатый герб, изготовленный из золотой пластины, инкрустированной мелкими кабошонами бирюзы и жемчугом. Края крышки были снабжены ажурными медными зажимами и застежкой с замочком, так же дополненным перламутровой инкрустацией. На тоновом обрезе страниц и на тисненном золотом корешке, немного пострадавшем от жука-короеда, гербовый узор повторялся.

– У тебя перчатки есть? – тихо спросил Алик.

– Зачем? – удивилась Ольга.

– Затем, что так полагается!

– Какие изволите – замшевые или одноразовые медицинские?

– Тащи медицинские!

Сев на стул, Поленов натянул перчатки и, буквально задержав дыхание, раскрыл книгу. Ольга пристроилась рядом с ним.

– Господи! Да неужели такое возможно!!! Умоляю, Колесникова, откуда это у тебя?

– Я разве не сказала? Это мне Шарль на днях передал – наследство внука от бабушки.

– Вот это ба-а-бушка! – почтительно протянул Алик, как он и предполагал, книга оказалась рукописной.

На первой же странице из тончайшего пергамента, предваряемый изумительной по красоте буквицей, шел аккуратный текст, выполненный черными чернилами довольно крупным, ровным почерком. Текста было немного, искусный цветочный узор обрамлял его так, что на странице оставались большие поля – маргиналии, покрытые узорами, до того мелкими, что нужна была лупа, чтоб их рассмотреть, но в то же время на удивление четкими. И буквица, и маргинальные рисунки дополнялись зеленым, синим, красным и золотым цветом. От времени краски нисколько не выцвели и оставались по-прежнему яркими, сочными. Вообще, сохранность книги поражала. Лишь кое-где по старому пергаменту страниц, наползая на текст или узор, проступали светло-коричневые разводы.

– Ты только представь, Поленов, кто-то, листая между делом книгу лет эдак двести назад, пил кофе и запачкал страницу, – предположила Ольга, указывая на пятна.

– Куда без перчаток! – остановил ее Алик. – Это фосинги! Невежа! Временные пятна. И никакие не двести лет! Вещь значительно старше.

– Пусть будет старше, – послушно согласилась Ольга и, размышляя вслух, продолжила: – Текст-то действительно на старофранцузском… И если вспомнить, что говорил Реформатский о процессе формирования современного французского, то вполне вероятно, что книга пришла к нам из какого-нибудь XVI века. А ты сам-то как думаешь?

– Пока никак. Надо смотреть, может, что-то в тексте попадется, – уклончиво ответил Алик, медленно листая книгу. – И сделай одолжение, сядь, не отсвечивай.

На следующей, раскрытой им странице оказалась изумительная по красоте иллюстрация. Поленов, не совладав с чувствами, выкрикнул:

– Нет, Колесникова! Это же просто что-то невозможное!

Как маргинальные узоры и буквицы, иллюстрация имела абсолютно первозданный вид, нисколько не потускнела от времени. Казалось, художник только закончил свою работу и свежие краски еще не успели просохнуть. На иллюстрации изображалась сцена из сельской жизни. Сложная многофигурная композиция показывала весь труд крестьянина в мельчайших деталях: полевая страда, сбор урожая, косьба, обмолот. На ярко-желтом пшеничном поле в различных позах застыли фигурки людей: косари с косами, погонщики волов подле повозок, крестьянки, срезающие серпами созревшую ниву, рядом на зеленом лугу пастухи с овчарками, загоняющие отару овец в овчарню. И над всей этой сельской идиллией в сопровождении свиты – феодал, хозяин, господин, облаченный в какие-то невообразимо роскошные одежды. Он сидит верхом на коне и пристально наблюдает за работой своих крестьян.

– У меня просто нет слов! – с трудом выдавил из себя дипломированный историк.

– Да уж, впечатляет! – поддакнула Ольга. – Особенно иллюстрации, правда же? Их тут много.

– Колесникова, ты не поверишь! Я даже в Ленинке такого не видел, когда сидел в отделе ценных книг! «Апостол» Ивана Федорова в сравнении с этой роскошью просто подпольное издание газеты «Искра».

– Ну, ты скажешь! Даже обидно как-то…

– Между прочим, ни для кого не секрет, что книги Ивана Федорова были бедно оформлены, дай бог, в две краски. Хотя, конечно, сравнение неправомочное. У него станок, а тут вещь рукописная.

– А переплетец-то каков! А? – продолжила Ольга, чувствуя, что показала книгу правильному человеку. Ей нравилось наблюдать за его реакцией.

– Фантастика! Сразу видно – французская работа! – с тем же воодушевлением откликнулся Алик и стал объяснять, что французские переплеты в свое время считались лучшими в мире, а еще про иллюстрации, которые раньше назывались «иллюминации».

– Только представь, какова должна быть кисть, чтобы добиться такой точности! – Алик снова погрузился в созерцание.

Постояв рядом, Ольга нетерпеливо ткнула его в бок:

– Ну, ты чего затих?

– Слушай, вполне вероятно, что фолианту этому лет четыреста или даже больше, я смотрю тут… – Поленов оторвался от книги и выпрямился. – Постой, а что, собственно, нам скажет профессиональный переводчик? Ты хотя бы прочесть что-нибудь пробовала?

Ольга с виноватой улыбкой посмотрела на него и закусила губу.

– Пробовала! Как будто ты не в курсе, что старофранцузский отличается от современного. Прочесть, наверно, и можно, но сложно! – с досадой в голосе произнесла она.

– Тогда вперед!

– Хорошенькое дело – вперед. На это все-таки время нужно, – отозвалась Ольга. – Ну, ладно, давай найдем ту страницу, которую я уже пыталась переводить. Там еще на картинке всадники…

Она подошла к секретеру, взяла ручку, лист бумаги и какой-то старый учебник, видно, он лежал у нее наготове, потом села, подвинула к себе книгу и задумалась. Алик застыл рядом, переминаясь с ноги на ногу, и, чтобы поощрить переводчицу, погладил ее по голове.

– Да не стой ты над душой! Ты мне мешаешь! – вскинулась Ольга. – Чайник лучше пойди поставь.

Сложив губы скобочкой, Поленов неохотно удалился на кухню и загремел там посудой.

– А где же тетя Нина с Денисом? – донесся его голос.

– Я их на дачу вчера отвезла.

Минут через десять на пороге с подносом в руках появился Поленов и, не решаясь поставить его в опасной близости от книги, сервировал чай на журнальном столике. Ольга с насупленным лицом грызла ручку.

– Ну, чего? Не выходит каменный цветок? – в нетерпеливом предвкушении он склонился над подругой.

– Чего-то не ахти. – Ольга взяла листок с переводом и, отхлебнув чаю, принялась зачитывать то, что ей удалось перевести. Впрочем, судя по выражению ее лица, получилось довольно коряво – она то и дело путалась и сбивалась: – Значит, так: «На пятый день светлого праздника Рождества Христова, при большом скоплении людей, коих собралось более тридцати…» Среди них, как написано, были бароны и благородные рыцари, а также еще кто-то, но никак не разберу кто. – Она подняла вверх указательный палец. – «…в сопровождении высокородной жены Элинор и других жен». Словом, вся эта шатия-братия «воздала должное доброму бургундскому вину, какового имелась целая бочка». Прости, Поленов, я не поняла точно, по какому поводу они так кутили. После бургундского один из них, знамо дело, затрубил в рог. А потом, как написано, прозвучало троекратное: «Рано или поздно, да сбудется!» – громко продекламировала Ольга.

– А-а, понял, понял! Это, по-видимому, их боевой клич, – перебил ее Алик. – Тогда у каждого рыцаря имелся свой, и он провозглашал его в торжественные моменты.

– Ишь ты…

– Да, так. Я, например, знаю клич французских королей – «Монжуа Сен-Дени!». Он обращен к их небесному покровителю, святому Дионисию. Ну а дальше что?

– Дальше чья-то благородная жена толкнула речь, и все куда-то удалились… – закончила Ольга свой блистательный перевод и снова виновато улыбнулась. Ямочки на ее щеках показались и тотчас пропали.

– Понятно. Хау мач воч. МГИМО инглиш стади, – скептически резюмировал Алик.

– Вот свинья! Еще издевается! Сам бы попробовал, тут вместо обычного спеллинга какая-то мешанина из лишних букв… Мне же нужно время, чтоб вчитаться.

– Ладно, Олька, пошли перекурим это дело.

Потом они вышли на балкон. Было ветрено и прохладно. Вечерело. Внизу в темном дворе завыла собака.

– Короче, Колесникова, я все понял, – с серьезным видом продолжил Алик, – французская бабушка передала внучку настоящий средневековый часослов.

– Часо… что?

– Ча-со-слов. Слово Божье на каждый час. Были раньше такие книги, кстати, весьма популярные. Нечто среднее между церковным календарем и молитвословом. Вроде подсказки тем, кто не особенно разбирается в церковном богослужении. Там были извлечения из Евангелия, из книг пророков, возможно, что-то ветхозаветное…

– Какой ты, Поленов, умный.

– По крайней мере, мне по силам прочесть заголовок «Ave Maria», «Saint Nicolaus» хоть на старофранцузском, хоть на старовенгерском. Эх… – Алик уважительно зацокал языком, – эксклюзивная штука, такие делались только на заказ!

– Постой, но откуда в таком случае взялись благородные жены, хлещущие доброе бургундское?

– Насколько я понимаю, в часословы по желанию заказчика включались тексты вполне себе светского содержания. И с иллюстрациями то же самое. Что сеньор хотел, то и нарисовали.

– Вообще-то Шарль мне сказал, что это семейная хроника графов де Рабюсси.

– Ну а я тебе о чем? Графы забашляли, чтоб увековечить себя и всю свою многочисленную родню. В любом случае даже по тем временам это стоило бешеных денег. А про нынешнюю цену и говорить нечего.

– ???

– Рискну предположить, что ваше с Денисом финансовое положение теперь сильно поправится, – бодро заключил Поленов.

– Думаешь, действительно это дорого стоит?

– Дорого – понятие относительное. Для кого-то десять тысяч грина дорого, а для кого-то… Мой тебе совет, обязательно надо со специалистом проконсультироваться. У меня, кстати, есть один знакомый, я могу с ним связаться.

– Пока не стоит, – с сомнением протянула Ольга.

– Нет, кроме шуток! Тут большими деньгами пахнет. Правда, продать такую книгу будет о-о-очень даже непросто и небыстро. Это вам не ювелирка какая-то. Но есть специализированные аукционы, букинистические. Ты все-таки подумай, – продолжал развивать свою мысль Поленов.

– Звучит, конечно, заманчиво. Нина вон тоже всполошилась. Но, увы, не тот случай… – подумав, ответила Ольга.

– Что значит не тот? Тебе что, деньги не нужны?

– Дело в том, что книгу мне передали с условием – не продавать. Ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах.

– Причина?

– Фолиант – семейная реликвия, как бы пафосно это ни звучало. Сорделе объяснил мне, что книга передавалась из поколения в поколение. Одному Богу известно, через какие коллизии она прошла и сколько высокородных графов, сидя без гроша в кармане, размышляли над тем же самым вопросом: продавать или не продавать. Как видишь, не продали. – Ольга вдруг посерьезнела.

– Мысли высокие, но непрактичные.

– Может, и так. Но я знаю одно. У моей свекрови имелись все мыслимые основания расстаться с этой книгой. Но она этого не сделала. Более того, скорей всего, берегла и прятала ее от идиота-сына. А уж как нужно было исхитриться, чтоб ее в диппочте через границу перевезти! Сорделе небось всех ветеранов Иностранного легиона на ноги поднял.

– Да, но ты же у нас мать, у тебя Денька, а у него астма, – попытался возразить Поленов.

– Именно потому что Денька! Понимаешь, Аньес отдала книгу не мне, а ему. Он ее наследник. Он – Помар де Рабюсси.

– Ах, вот как мы теперь заговорили! – театрально развел руками Алик. – И с каких это пор вы столь радикально изменили свое мнение?

– Понимаешь… – Ольга хотела что-то сказать, но раздумала и лишь махнула рукой.

В кармане Поленова ожил мобильный телефон. Взглянув на дисплей, Алик посерьезнел:

– По работе, – зажав трубку, объяснил он.

После короткого разговора Поленов ушел, а Ольга, вспомнив свой позор с переводом старофранцузского текста, схватила потрепанный учебник и, засучив рукава, придвинула к себе часослов. Поначалу непомерно длинные фразы, изобилующие деепричастными, причастными оборотами и незнакомой лексикой, казались ей полной абракадаброй. Но по прошествии некоторого времени текст поддался, и дело пошло. В той главе, как оказалось, речь шла об охоте.

« В назначенный час граф появился на крыльце, и все собравшиеся радостно его приветствовали: бароны, благородные рыцари и их жены – криками, стремянные и доезжачие[48] – фанфарами, прочая челядь – поклонами, собаки – лаем, а лошади – ржанием.

…подобно славному Роллану, сиятельный граф протрубил в рог, то была баллонская валторна, чудная своим звуком, разносящимся более чем на десять лье. «Рано или поздно, да сбудется», – трижды прокричали собравшиеся и подняли кубки доброго бургундского вина. Процессия, в которой собралось до тридцати человек, выехала со двора и устремилась в сторону Помарского леса.

Перевернув пергаментную страницу – она была тяжелой, гладкой и, казалось, таила в себе что-то удивительно загадочное и мистическое, – Ольга продолжила читать, все более и более увлекаясь.

«Не будучи склонен сам к охотничьему делу, ваш покорный слуга не был свидетелем того несчастья, что произошло нынче в лесных угодьях. Но даже знания, почерпнутые из рассказов знатных сеньоров, дают мне все основания заключить, что охота на дикого вепря весьма трудна и опасна и, может быть, сравнима лишь с охотой на медведя, каковых в наших краях осталось мало. Однако опасность и риск никогда не служили препятствием для умудренного в охотничьем деле графа де Рабюсси, отличающегося большой храбростью, силой и ловкостью, а также удачливостью, столь необходимой для каждого охотника. Удача, впрочем, в этот печальный для всех нас день изменила Господину. Итак, основываясь на правдивом рассказе барона Анри де Рабюсси, младшего брата нашего Господина, а также на рассказе сеньора де Клержи – оба неотлучно находились при графе, – можно заключить, что вначале ничто не предвещало беды и шло как и должно. Доезжачие объявили графу, что кабан обложен, охота подъехала к его лежке, ищейки подняли зверя, и дюжина гончих, спущенных со смычка, бросилась по следу. На сильном коне граф скакал во весь опор и опередил кавалькаду. Он то трубил в рог, то натравливал собак голосом. И еще одна запасная свора гончих была спущена со смычка.

Быть может, от того, что в тексте то и дело мелькали знакомые имена и названия, картины, нарисованные Ольгиным воображением, были невероятно четкими и живыми, будто все это она буквально видела своими собственными глазами. И маленькая гостиная Нининой квартиры превратилась в непроходимую лесную чащу. На какое-то мгновение Ольге даже показалось, что она слышит, как перекрикиваются между собой охотники, как глухо стучат по земле копыта и доносится лошадиное ржание. Впрочем, это вполне мог быть звук работающего старого холодильника…

«Гончие преследовали кабана до большой поляны. Там, у поваленного дуба, кабан развернулся мордой к гончим и стал в отстой. Известно, что загнанный дикий зверь отличается бесовской силой, непредсказуемостью и особо опасен. За короткое время под ударами его клыков уже пали десять лучших гончих. Вид хрипевшего вепря, ощетинившегося, с налитыми кровью глазами, должно быть, сильно испугал коня графа. Он стал ржать и вставать на дыбы. Когда подоспел барон Анри де Рабюсси и доезжачие, граф, великим умением державшийся в седле, предпочел спешиться. В этот роковой момент кабан сбросил с себя собак, рванулся с места и, чего уж совсем никто не ожидал, двинулся на графа. Как видение, мелькнула его гигантская окровавленная туша, в воздухе сверкнули острые клыки, одного удара которых было достаточно, чтобы распороть бедро Господина, тотчас навзничь грянувшего оземь…»

– О боже мой! – воскликнула Ольга и вздрогнула от неожиданности.

Чтение часослова вызвало у нее смешанные чувства: с одной стороны, благоговение и трепет от соприкосновения с текстами пятисотлетней давности, с другой – страх от осознания того, что все эти события произошли на самом деле, а их участники – далекие Денискины пращуры.

– Кто бы мог подумать! Вроде все так хорошо начиналось, бургундское пили, в рог трубили, и на тебе – кабан задрал. Непостижимо! Просто в голове не укладывается, как жили люди в Средние века. И чего, спрашивается, все они, как маньяки, на эту охоту рвались! И без нее, казалось бы, им несладко жилось – то война, то инквизиция, то оспа, то проказа, то чума. Никогда не знаешь, что ждет тебя завтра.

Мелодично звякнул мобильный – Поленов прислал сообщение: «Не будь дурой. Давай все-таки узнаем, чего стоит эта книженция».

Ольга дочитала последний абзац, в котором безвестный летописец горько оплакивал своего господина, утешаясь лишь тем, что «Господь милостью своей даровал быструю смерть графу Помар де Рабюсси».

19. ДТП

Москва. Наши дни

В воскресенье Ольга решила встать пораньше и даже завела будильник, чтобы не проспать. Домашних дел накопилось – смотреть страшно. Гора стирки, гора глажки. Да и прибраться в квартире стоило, пока бывший госплановский работник Нина над душой не стоит. Потом еще продукты, автосервис, ну и на дачу к своим, в Болшево.

Утро выдалось солнечным, ясным и каким-то не по-московски свежим и тихим. Ни тебе автомобильных сирен, ни криков грузчиков у магазина, ни ругани на тесной парковке перед домом – в воскресенье москвичи любят поспать, столица просыпается поздно. Выйдя на балкон, Ольга сразу вернулась туда с чашкой кофе и сигаретой, села на табурет и улыбнулась сама себе: «Господи! Как же хорошо! Вот так бы и сидеть, ни о чем не думая, наслаждаясь солнышком и тишиной».

Но после кофе тотчас вспомнились дела. И Ольга, оглядев давно не мытый балкон, решительно принялась за уборку. Бывают такие дни, когда кажется, что горы свернешь. Работа закипела. В первую очередь Ольга решила расправиться с теткиным хламом – пыльные коробки, ящики, колченогий табурет, крышечки, банки, упаковки от яиц, аптечные пузырьки… Эх, повезло, что Нины нет, а то бы она за каждую коробку билась: «Все бы тебе, Олечка, выбрасывать! А вдруг пригодится».

С наслаждением избавившись от внушительной коллекции разнообразной тары, а также от увесистой стопки старых газет, Ольга подмела опустевший балкон и переместилась в комнату. Сил не убавлялось.

«Так, что здесь? Занавески стирать, пол мыть, диван пылесосить…» – перечисляла она и уже намеревалась включить пылесос, но, вспомнив о вредных соседях и о том, что сегодня встала ни свет ни заря, пошла посмотреть время. На дисплее будильника высветилось 9.12. Цифра напомнила Ольге о Филиппе – девятого декабря был его день рождения. Когда-то они вместе отмечали его в «Веплере», в рыбном ресторане на площади Клиши. Решительно отмахнувшись от парижских воспоминаний, она схватила швабру, ведро и направилась в гостиную.

Неожиданно зазвонил телефон.

«Кто бы мог в такую рань?»

Это оказался Филипп.

«Вот уж действительно помянешь черта…»

– Ты в Москве? Ну что ж, давай увидимся, – сухо проговорила она в трубку – сегодня звонок бывшего мужа ее нисколько не испугал.

К встрече с ним Ольга подготовилась основательно. Полученные с невероятным трудом и хранящиеся в отдельной папке медицинские документы, подтверждающие диагноз Филиппа, по словам адвоката, были достаточно веским аргументом, чтобы решить конфликт в досудебном порядке. Да, хитрый лис, Виктор Семенович Шепелёв, несмотря на преклонный возраст, хватки не утратил.

«Значит, Филипп все-таки решился. Что ж, пусть пеняет на себя. A la guerre comme à la guerre». – В голове у Ольги как-то сразу прояснилось, мозг заработал по принципу приоритетности, последовательно, четко, забылись и замоченные в ванной занавески, и пылесос, и автосервис, и даже поездка на дачу.

И уже через полчаса Ольга, приведя себя в порядок, вышла из дому, через час встретилась в кафе с Виктором Семеновичем, а через два… ровно через два часа ехала в машине «Скорой помощи» и сквозь гул сирены тщетно пыталась разобрать слова лежавшего рядом на носилках Филиппа. Он говорил очень тихо, едва шевеля губами, из носа у него торчали какие-то трубки, а в горле, перехваченном фиксирующим воротником, что-то клокотало и булькало.

Было видно, что ему больно говорить, Ольга его останавливала, но он все равно не замолкал. Лепетал бессвязно, непонятно:

– Je voudrais seulment… c’est pas moi, c’est eux, Oluchka… pardone-moi, ils m’ ont forcé[49].

– Philippe, je suis avec toi, je suis ici, ne t’ inquiéte pas, tout sera bien[50], – Ольга повторяла одно и то же как заведенная, глядя на его перепачканное кровью лицо. А Филипп говорил все тише и тише, пока совсем не замолчал.

Толстая врачиха закричала на Ольгу, отпихивая ее в сторону.

– Не мешайте работать, женщина! Вы что, ничего не понимаете?!

И уже обращаясь к своим коллегам, сидевшим тут же, скомандовала жестко и буднично:

– Быстро дефибриллятор! Таня, пять кубиков адреналина!

Когда они подъехали к больнице, Филипп умер. Реанимобиль проследовал прямо к моргу.

– Мы ничем не могли помочь – травмы, несовместимые с жизнью… Подождите пока здесь, – на ходу сказала ей врачиха.

Дверь за ней закрылась. А Ольга осталась ждать на улице. Она никак не могла сообразить, что же ей делать, поэтому бессмысленно топталась у входа в морг и курила, по щекам ее, не переставая, текли слезы.

«Надо собраться, надо кому-то позвонить, только вот кому…» – повторяла она, и тут ее точно пронзило… Эта фраза, прочитанная вчера в часослове: «Господь милостью своей даровал быструю смерть графу Помар де Рабюсси». И перед глазами явственно предстала страшная картина аварии…

Вот он, тот проклятый перекресток… Вот Филипп, он выходит из такси и, заметив Ольгу, машет рукой. Вот он идет ей навстречу. Она его видит и, внутренне приготовившись, ждет, уже зная, что ему скажет. Он на середине пешеходного перехода, их разделяют какие-то пять-семь метров, еще секунда-другая, и он войдет в открытое кафе и сядет за столик к ним с Виктором Семеновичем.

Но дальше произошло ужасное… Господи! Какое-то мгновение, вспышка, электрический разряд… Перед глазами промелькнула тень, Ольга даже не сразу сообразила, что случилось. Как, откуда выскочила эта летящая на сумасшедшей скорости машина. Будто из-под земли вынырнула. Ни цвет, ни марку, ни уж тем более номер автомобиля Ольга не запомнила, не слышала она и характерного визга тормозов. Лишь смутная тень стремительно пронеслась мимо нее, увлекая за собой стоявшего на переходе Филиппа. Звук глухого удара резанул по ушам. Как невесомая тряпичная кукла, Филипп взмахнул в воздухе руками, пролетел несколько метров и, натолкнувшись на фонарный столб, сполз на землю…

Не слыша собственного крика, Ольга выскочила из-за столика и рванулась к нему. Следом за ней бросились официантка из кафе, адвокат и еще кто-то из посетителей.

Филипп лежал ничком, раскинув руки, в какой-то неестественной позе. Его правая нога, без ботинка, с вывернутой в обратную сторону ступней, мелко дрожала. А под ним красная, липкая, дымящаяся лужа крови, смешиваясь с дорожной пылью, быстро увеличивалась. Непонятно зачем Ольга подобрала ботинок, который валялся рядом на дороге, машинально отметив про себя, что он абсолютно новый, неношеный. Она склонилась над Филиппом и тронула его за руку. Вокруг собралась толпа. За спиной у Ольги переговаривались испуганные голоса.

– Надо вызвать полицию!

– Не полицию, а «Скорую». Он еще жив!

– Не жилец – ботинки слетели.

– Подумать только, а водитель ведь даже не остановился!

– Надо же.

– Номер я не запомнила, но это точно была серая «девятка».

– Мужчина, не серая, а бежевая.

– Ах! Ох! Среди бела дня…

– Надо наложить жгут!

– Боже! Какой ужас!

Ольга хотела перевернуть Филиппа лицом вверх.

– Нельзя переворачивать! – остановил ее кто-то.

– Женщина, вы что, его знакомая?

– Боже мой! Филипп! Филипп, ты меня слышишь? – Ольга аккуратно приподняла его окровавленную руку, стараясь нащупать пульс. Рука была горячей.

От вида крови у нее закружилась голова, она покачнулась… И не заметила, как из образовавшейся толпы вынырнул и стал торопливо удаляться ссутулившийся человек в спортивной куртке и темных очках, резко диссонирующих с его костюмом.

* * *

На скамейку у входа в морг, где сидела Ольга, устало опустился Виктор Семенович. В «Скорую» его не взяли, и он добирался своим ходом:

– Олечка, ты как? – заботливо спросил адвокат.

– Ох, Виктор Семенович. Даже не знаю…

– У меня валидол есть. Дать? – Шепелёв протянул ей упаковку.

– Давайте, – прозвучал ее безжизненный голос.

– Ты посиди, а я пойду с документами разберусь. Подождешь?

– Да. Наверное, мне надо куда-то позвонить… в посольство или…

– Разберемся, деточка.

– Боже мой… Казалось бы, еще два часа назад я собиралась просто стереть его в порошок. Нет, правда, Виктор Семенович. А сейчас вот реву и не могу остановиться… – Ольга сунула под язык таблетку, показавшуюся ей совершенно безвкусной.

И по щекам ее ручьями потекли слезы.

20. Траур

Франция, Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– …и слезы нескончаемым потоком текли у меня по щекам. Сколь ни горьки были нанесенные мне обиды, ибо в супружестве я не обрела ни любви, ни уважения, ни покоя, долг вдовы неизменен: молиться, скорбеть и оплакивать своего супруга.

И вот рука об руку с сыном, дочерью и кузеном Анри я шествовала вслед за катафалком с телом новопреставленного графа Мишеля Помар де Рабюсси. За нами с громкими скорбными причитаниями двигалась благородная свита графа, не менее двадцати господ, а за ними челядь во множестве. И каждый под черным одеянием своим нес подлинные страдание и боль, каждый на свой лад печалился, рыдал, причитал, заламывал руки. Горе, возлюбленные мои дети, обладает поразительной силой объединять людей и высокого, и низкого рождения. Я видела, как стоявшие вдоль дороги простые горожане при появлении кареты с черным покровом вставали на колени и плакали. И нельзя было усомниться в их искренности, в их горячей сопричастности к горю своих сеньоров.

Но вот панихида по усопшему подошла к концу, и граф упокоился в фамильной усыпальнице собора Святого Бернара. Мы же в траурном строе, следуя за опустевшим катафалком, еще трижды объехали храм и монастырский двор. Казалось, природа скорбела вместе с нами, ибо ледяной дождь и ветер, вздымающий черные одеяния, пробирали нас до костей. В тот момент мне подумалось, что непогода принесет целительные силы и выморозит наше страдание. Но я ошибалась, не ведая, что для нас грядут новые печали…

– А я знаю, бабушка, что ты имеешь в виду… – перебила ее нетерпеливая внучка.

– Ты всюду лезешь со своими глупыми догадками, – запальчиво осадил сестру Жакино. – Нечего забегать вперед, потому что Бернар и Тома не слышали прежде этого рассказа!

– Не стоит ссориться по пустякам, милые мои. Жакино, подай мне лучше четки, и я продолжу, как ты и просишь, не забегая вперед.

Известно, что траур в Бургундии весьма строг и расписан до мелочей. И согласно первому его правилу, мне надлежало затвориться на шесть недель облаченной в черное платье в комнатах, завешенных черными покровами. Все ковры, шпалеры, меха и ткани не подобающего трауру цвета были вынесены оттуда, равно как зеркала, музыкальные инструменты и книги, исключая Святое Писание. Занавешенные окна не должны были пропускать яркого солнечного света, лишь канделябрам черненого серебра с неугасимыми скорбными свечами надлежало гореть во вдовьих покоях.

«Dura lex sed lex»[51]. И если таковы правила, не нам их нарушать. Помню, что более всего в моем затворничестве я страдала не столько от отсутствия книг и прогулок на свежем воздухе, сколько от посещений. А их по прошествии девятин было преизрядно. Траур не отменял моих обязанностей, а вдовство накладывало серьезные обязательства, ибо наследник, ныне здравствующий граф Роллан де Рабюсси, по младости лет не мог нести бремя управления своими землями и людьми. Отныне этим надлежало заниматься мне, и многому в графстве надлежало измениться. А посему в тревоге о предстоящих переменах с визитами ко мне шли бароны и благородные рыцари из графской свиты, и аббат, и шателен, и стольничий, и кравчий, и конюшие, и мажордом Боншан, и мэтр Мартен, и другие. Одни выражали свою готовность принести клятву верности сеньору Роллану и получали позволение остаться. Прочие же, понимая, что надобность в содержании столь многочисленной свиты при семилетнем мальчике невелика, приходили проститься. Должна вам признаться, что были и те, кому я отказала в службе с легким сердцем и ничуть об этом не пожалела. Но, право, ворошить прошлое не стоит, да и покойников, спаси Господь их души, не пристало поминать недобрым словом.

Прежде, когда я взирала на вдовьи платья и размышляла о тяжести траура, меня страшило печальное одиночество. Однако в моих обстоятельствах об одиночестве, о краткой минуте покоя наедине с самой собой я могла лишь мечтать.

Что же до моих верных друзей и слуг, чьим обществом я никогда не тяготилась, то они, по счастью, были, как и прежде, со мной, и среди них моя добрая Татуш, фра Микеле. И мажордом Боншан, и мэтр Мартен, и одна камеристка из прежней свиты, но не из тех, кто шпионил и наушничал, а также горничная Жанет и мальчик-служка.

Ах да! Кое-кого я все-таки назвать забыла – кузен Анри, который по смерти моего мужа на удивление переменился. Ранее я почитала его за пустого ветреника и волокиту, но, видно, потеря старшего брата пробудила в нем добрые душевные качества и сделала его более серьезным…

Так вот, в один из дней, теперь уж не вспомню точно когда, я послала за братом Микеле, имея намерение посоветоваться с ним об одном важном деле. Тот немедля явился и, как только с делом было покончено, вновь завел со мной разговор о несчастье, постигшем моего покойного мужа. Он сообщил мне, что беседовал со многими людьми, бывшими тогда на охоте и видевшими все своими глазами.

– Как ни горько мне это говорить, – с некоторым колебанием произнес монах, – наипаче в присутствии вдовы, но, право слово, я много думал и не верю в случайную смерть графа от клыков кабана. Сдается мне, что клыки эти были лишь орудием в руках того, кто давно замышлял его убийство. Я не охотник, но мои догадки строятся на мнении людей, имеющих в этом большой опыт. Без сомнения, схватка с вепрем смертельно опасна сама по себе. И тому, кто замышляет убийство, остается лишь подождать удобного момента. В сущности, одной-двух метких стрел было бы достаточно, чтобы уберечь его светлость от гибели. Однако ж никто из стоявших поблизости не выстрелил!

– В таком случае нам следует узнать, кто находился рядом и не было ли среди них господина Вийона, – ответила я, ничуть не удивившись.

Должна признаться, что мне и самой подобная мысль приходила в голову, но дела, занимавшие все мое время, не дали возможности хорошенько все обдумать.

– Увы, на ваш вопрос я, порасспросив очевидцев, так и не получил ясного ответа. Сколько охотников при этом находилось и кто поименно – всяк говорит по-своему: трое, четверо, пятеро, – досадуя, произнес монах. – В точности известно лишь про сеньора де Клержи, а также про кузена вашей светлости.

– Стало быть, прояснить дело не удастся? Наипаче господин Вийон после девятин отбыл из Помара, – сказала я.

– Да, это так. Однако теперь я думаю, что наши догадки в отношении него неверны. Если позволите, я объясню, – возразил мне монах. – Во-первых, тот, кто замыслил и исполнил эти убийства, весьма хитер и расчетлив. А хитрость и расчет не присущи месье Вийону. Я понял это после того, как лучше узнал его. Во-вторых: мажордом Боншан поведал мне, что перед праздничной трапезой он принужден был переодеть господина поэта, так как его туалет более напоминал нищенские одеяния, вид коих мог оскорбить высоких гостей. Однако башмаки, бывшие на ногах поэта, он посчитал удовлетворительными и оставил без перемены. Из чего я заключил, что те самые сапоги были подарены ему позже. Другом, как сказал сам Вийон. А массивные шпоры на них сказали то, что даритель – благородный рыцарь. Сложив вместе эти две детали, я вспомнил, что чаще всего видел господина поэта в обществе сеньора де Клержи…

– Однако так мы всех возьмем на подозрение! – воскликнула я, немало озадаченная.

Но фра Микеле упрямо продолжал:

– Мадам, в отличие от странствующего поэта у сеньора де Клержи могла найтись причина желать смерти вашему супругу…

– Какая же?

– Припомните, что, исполняя поручения графа, он нередко бывал в Париже, откуда родом его мать…

– Мало ли кто там бывал! – возразила я.

– Через свою родню де Клержи там свел со многими знакомство и даже, по его словам, был представлен королю Людовику.

Я начала догадываться, к чему он клонит.

– Не секрет, что в хитрости французский король Людовик превосходит любого. И я не погрешу против истины, сказав, что свое коварство он использует против ближайшего соседа. А Бургундские земли столь обширны и богаты, что не могут не вызвать тайной зависти…

– Ах вот вы о чем! – сказала я. – Похоже, мысли ваши, брат Микеле, воспарили в столь высокие сферы, что совсем оторвались от нашей повседневной жизни. Позволю заметить, что бургундский герцог не малое дитя и способен защитить и себя, и своих подданных. Войско его велико, а солдаты хорошо обучены.

– Войско тут ни при чем, миледи, – настаивал монах. – Не о такой войне я веду речь. Открытый честный поединок остался в прошлом. Ныне все говорят о хитрой тайной политике, об интригах, заговорах. Бургундский герцог Филипп стар и немощен. А немощные руки неспособны удержать власть на столь обширных территориях.

– Вы забываете, что у него есть достойный наследник – сын Карл. Ведь недаром в народе его прозвали Смелым!

– Но в соперничестве с королем Людовиком требуется нечто большее, чем отвага и умелое владение мечом, – с чувством произнес фра Микеле. Он сделался так серьезен, что даже позволил себе повысить голос. – Поверьте, миледи. Я заговорил с вами об этом лишь потому, что стал сопричастен к одной тайной миссии, возложенной на вашего супруга!

Слова монаха немало взволновали меня, я не стала более возражать, и он продолжил:

– Так вот, за несколько недель до кончины графа из Дижона пришло секретное послание. Не подумайте, мадам, что я обманом узнал его содержание.

– Об этом вы могли бы мне не говорить, – заверила я его.

– Из этого письма следовало, что вашему супругу в составе бургундского посольства надлежит отправиться в Лондон, ко двору английского короля. Целью их миссии должны стать переговоры о возможности заключения брачного союза между Карлом Смелым и Марией Йоркской.

– Невероятно! – воскликнула я, зная, что наследник герцога все еще носит траур по своей жене.

– Оказалось, они прежде виделись и были весьма расположены друг к другу, – сказал фра Микеле. – Согласитесь, это мудрое решение объединить посредством брака двух старых союзников – Англию и Бургундию! Однако у такого объединения есть влиятельные противники…

– Ах, боже мой! Теперь я догадываюсь, почему вы так упорно твердите о короле Людовике! Ведь предстоящий союз станет для него точно кость в горле! – вскричала я.

– Мадам, он станет для него еще большим поражением, чем когда-то при Азенкуре!

Признаюсь, что наш разговор с братом Микеле не на шутку встревожил меня. Именно тогда я утвердилась во мнении, что муж мой был убит. Открылась и причина этого убийства – помешать исполнению герцогской миссии, возложенной на него. Ибо зная его твердый характер и верность бургундскому престолу, никто бы не мог усомниться, что он исполнит свой долг до конца и только смерть способна его остановить.

Почувствовав себя утомленной, рассказчица замолчала, в молчании сидели и ее слушатели. Кувшин с вином, что принесла в тот момент служанка, оказался как нельзя кстати.

– Теперь, пожалуй, мне стоит рассказать и о других событиях, не менее значимых и достойных вашего внимания, – вновь заговорила графиня. – Надо признаться, что случились они по моему легкомыслию, так как, обремененная делами, я поначалу не придала значения легкой простуде, которую юный граф Роллан подхватил на похоронах. И лишь по прошествии нескольких дней, зайдя в детские покои и увидев Роллана непривычно вялым, я обеспокоилась его здоровьем. Ах, какой я была скверной матерью! До сих пор при воспоминании об этом мне делается стыдно.

– А наш отец имеет обратное мнение. Он говорит, что лучшей матери и представить себе нельзя! – тотчас возразил ей Жакино.

– Спасибо за эти слова, дитя, ты очень добр. Однако я продолжу… Итак, когда я вошла в комнату сына и заметила, что лицо его чересчур красно, а лоб горяч, я немедля послала за лекарем. То был новый медик по имени Кокилер, не так давно прибывший в Помар.

В ожидании его мы с Татуш уложили Роллана в постель, хорошенько укрыли, а служанкам велели истопить получше камин и принести кувшин подогретого гипокраса.

Через короткое время Кокилер явился с лекарским сундуком в руках. К слову сказать, выглядел этот Кокилер прекомично – толстый живот его едва умещался в узком сюртуке, а гладко-розовое лицо, снабженное несколькими подбородками, навевало мысли о молодом поросенке.

Произведя подробный осмотр больного, Кокилер пришел к выводу, что у сына лихорадка, но поспешил заверить меня, что опасаться нечего.

«Ныне искусство врачевания легко справляется с такими недугами, как этот, – сказал он. – Нужно лишь правильно подойти к его лечению. Вы сами видите, что его милость дрожит и жалуется на то, что ему холодно. Исходя из правила лечить подобное подобным, я бы рекомендовал давать юному графу разные холодные кушанья. К примеру, листья салата, хотя зимой их негде взять… Что ж, тогда подойдут яблоки, груши из прежнего урожая, морковь и капуста. Такие продукты своей холодной массой способны остудить жар в организме юного графа».

Кокилер был ученым человеком, много лет он обучался медицине в университете Нюрнберга, к тому же говорил с таким важным видом, что я нисколько не усомнилась в его словах и принялась исполнять все, что он велел.

Но, увы, состояние моего маленького Роллана не только не улучшилось, а, напротив, день ото дня делалось все хуже и хуже.

– Ах, боже мой, как же страдал наш бедный батюшка! – всплеснула руками юная Элинора.

– Три дня и три ночи я не отходила от его постели, неустанно молясь и отбивая земные поклоны, – помолчав, вновь заговорила графиня. – Но лечение холодом не действовало. Мой мальчик пылал как в огне, пока не впал в беспамятство. Стыдно признаться, но в какой-то момент, когда я сидела подле сына, мне показалось, что от ложа его веет могильным холодом. Я словно бы увидела его мертвым, и мной овладело отчаяние и уныние. Бывший тогда со мной кузен Анри – в те дни он часто навещал больного племянника – как мог старался утешить меня:

«Не отчаивайтесь, Элинор. Все мы в руцех Господних. Вы молоды, красивы, ваше вдовство продлится недолго, вы еще родите сына…» – говорил он мне, а я молчала, не находя в себе сил возразить…

О! Если бы не няня Татуш… Надо отдать ей должное, она с самого начала ополчилась против нового лечения и без стеснения заявила, что никогда не слышала большей глупости. Ах, если б не она и не брат Микеле, то, возможно, ваш батюшка никогда не стал бы… отцом. – Рассказчица остановилась, в памяти ее ожили печальные воспоминания, на глаза невольно навернулись слезы.

– Словом, их старания и мои молитвы не прошли даром. По истечении двух недель лихорадка отступила, Роллан стал поправляться, пока окончательно не выздоровел. Видя, что сыну ничто более не угрожает, что он бодр, весел, а кроме прочего непоседлив и нетерпелив, я наконец позволила ему выйти на свежий воздух. Нетерпение Роллана объяснялось просто. В дни болезни случились его именины, ему сравнялось семь лет, а стало быть, наступило время взять его из женских рук и вверить мужскому попечению. Мудрый наставник, славный старый конюший Турнель, состоявший в свите мужа, взялся обучить сына всем премудростям, которые надлежало знать всякому рыцарю: как владеть копьем и мечом, щитом и луком, как заряжать арбалет и… А ну-ка, Бернар, подскажи мне, что там еще…

– …Стрелять из аркебузы, бросать каменные диски, а также как сидеть в седле, чтоб конь и рыцарь в доспехах составляли одно целое, – с охотой ответил юноша.

– Спасибо, Бернар.

– К вашим услугам, миледи.

– Меня к тому же обучали правилам охоты, смотря по зверю, они различаются, – с важным видом прибавил Жакино, уязвленный тем, что спросили не его. – Не забудьте, мадам, и о правилах свежевания добычи, ибо не пристало разделывать благородного оленя, как свинью на заднем дворе.

– Будь покоен, Жакино, теперь уж мы точно это не забудем. Так вот, старый конюший не раз справлялся у меня, когда юный граф будет готов приступить к занятиям. Втайне от Роллана он приготовил ему подарок – в конюшне сына ждала смешная низкорослая лошадка, шетлендский пони[52]. Для обучения пони подходил как нельзя лучше. И радости Роллана не было предела, когда он наконец пришел на конюшню и увидел свой подарок… Впрочем, об всем этом я узнала со слов кузена Анри, так как по-прежнему не покидала своих комнат.

Меж тем занятия сына начались и проходили каждый день с раннего утра и до обедни. Вечером же юный граф поступал в распоряжение фра Микеле для обучения грамоте. Оба наставника были им весьма довольны. Хвалил его и Анри, который частенько наблюдал за тем, как племянник гарцует по двору на своем пони или практикуется в стрельбе из лука:

«Роллан ловок и смышлен не по годам. Из него получится славный воин».

Со счастливым сердцем я слушала Анри и все более проникалась к нему уважением и симпатией. Ведь от внимания матери никогда не укроется доброе отношение к ее чаду.

«Представьте, Алиэнора, как было бы славно обучить Роллана еще и плаванию. Сейчас воды графского пруда еще холодны, но с наступлением лета… В Италии дети сызмальства учатся плавать и оттого меньше подвержены болезням».

И я с охотой поддержала его предложение…

Внезапно дверь в покои графини Элинор распахнулась, и в комнату вбежала маленькая обезьянка, наряженная в шутовское платье. Ее появление служило сигналом для собравшихся – привратнику было велено отпускать ее с привязи всякий раз, как на двор въезжали всадники или карета. Зверек проворнее слуг взбирался по лестницам и получал за это лакомство.

– Ах, должно быть, батюшка вернулся! – радостно воскликнула девушка, подхватив обезьянку на руки.

– Тогда поспешите, дорогие мои, – сказала графиня. – Мы продолжим завтра.

Оживленно переговариваясь, молодые люди удалились. В дверях задержался лишь Бернар:

– Позвольте все-таки узнать, мадам, какое же средство тогда излечило от болезни его светлость? То был чудесный заморский эликсир?

– Напротив, его спасли самые обыкновенные вещи, те, что каждый имеет под рукой: молоко, мед, вино, перец и оливковое масло…

21. Ложный круп

Подмосковье, Болшево. Наши дни

На плите грелось оливковое масло для компресса, рядом на столе были разложены марля, полиэтиленовая пленка и шерстяной шарф. Когда масло в ковшике закипело, в кухню вбежала Ольга. В одной руке она держала телефон, в другой – шерстяной носок.

– Черт! Черт! Теперь придется ждать, пока остынет! – в сердцах закричала она. – Господи! Ну, почему все это со мной происходит!!!

Бестолково заметавшись по кухне, она напрочь забыла про телефон, пока наконец голос из трубки не напомнил о себе:

– Эй! Ау-у! Колесникова! Ну где ты там пропала?

– Я здесь… прости, Алик. Просто я одновременно компресс Денису ставлю… – вернулась она к собеседнику.

– Слушай, Оль, так давай я попробую найти врача… Кто вам нужен-то, просто педиатр или аллерголог? – участливо предложил Поленов.

– Нет-нет, не стоит, спасибо… – Она прервалась, в трубке раздалось мелодичное французское курлыканье, Ольга говорила с сыном. – Attends, mon petit! Quelque minutes encore…[53]

Денис сидел в комнате, обложенный подушками, укутанный пледом, и терпеливо ждал. Ждал и кашлял, с тоской поглядывая на расставленные перед ним пузырьки с лекарствами. Кашель был сильный, надрывный и по звуку походил на собачий лай. Ольга отлично понимала, что это значит. Когда Денька так «залаял» в первый раз, то угодил в больницу с диагнозом ложный круп. Правда, тогда ему было всего два года. Именно в этом возрасте круп очень опасен, ребенок может просто умереть от удушья. С тех пор Денис болел им еще три раза. Ольга уже наизусть знала, как лечить и что давать. Знала она и то, что после пяти лет это заболевание уже не так опасно, скоро приступы прекратятся совсем. Но все равно очень испугалась. Во-первых, потому что они с Денькой оказались на даче, а не в Москве. А там по каким-то своим пенсионным делам осталась тетя Нина, всегдашняя палочка-выручалочка. Во-вторых, Ольга даже не успела прикрепить сына ни к одной из местных поликлиник. А для верности надо бы вызвать врача. Хорошо, но где его взять? Вариант с неотложкой Ольга отмела сразу, у них разговор короткий – госпитализация. Но если не они, то кто? Выручил, как всегда, Валера Торопко, у которого, по счастью, имелись знакомые не только в полицейской среде, он дал телефон отличного педиатра, правда, платного и дорогого… Но когда речь идет о ребенке, о деньгах не думаешь.

Разговор с врачом немного успокоил Ольгу. Некоторые из них очень даже умеют разговаривать с заполошными мамашами. У этого, казалось, уже сам голос обладал лечебными свойствами:

«Мамочка, продолжайте лечение, вы все делали абсолютно правильно. У меня сегодня много вызовов, если получится, то подъеду к вам в конце дня».

И вдохновленная Ольга принялась с удвоенной силой лечить Дениса.

– Прости, Алик. Нет, врача не надо, – расправившись наконец с компрессом, она продолжила прерванный разговор, – мы уже вызвали.

– Может, я не ко времени?

– Да нет, все нормально, – заверила его Ольга, хотя голос у нее был усталый.

– Скажи, а как же ты обошлась… – Поленов чуть помедлил, – ну, с похоронами Филиппа?

Она вздохнула:

– Если бы не этот треклятый круп, то я бы, конечно, поехала. Знаешь, когда все это произошло, у Деньки как раз температура до тридцати девяти поднялась. И Виктор Семенович мне сказал позвонить в посольство, вернее, в консульство. И сразу приехал их сотрудник.

– И?

– И все уладил сам. Все формальности. Он, похоже, не первый раз этим занимается. Только глянул на мои документы: «Ах, вы в разводе?» И больше никаких вопросов. Мне даже делать ничего не пришлось. Так что спасибо ему большое. Но проблема в том, что я в эти дни в Помар не дозвонилась. Где этот Шарль болтается? Просто какой-то человек-невидимка! Представляешь, он так до сих пор и не перезвонил.

– Да уж… – протянул Поленов.

– Ох, не по-людски как-то все получилось. Неправильно. Надо было мне с ним поехать… – Ольга запнулась. – Возможно, когда Денис поправится, мы вместе съездим.

Алик задумался: «Бывает же так, все сразу на нее навалилось… Сначала свекровь умерла, потом бывший муж, да еще Денис заболел…» – Ему хотелось Ольгу как-то поддержать, приободрить:

– Оль! Ты давай держись, а я закончу дела и к вам в Болшево подъеду. Витамины, продукты, лекарства какие нужны? Только скажи.

– Не знаю пока, может… Постой, что-то я еще хотела тебе сказать и забыла…

Повисла пауза.

– Возможно, это тебе покажется циничным… – Поленов решил-таки озвучить мысль, вертевшуюся у него в голове, – но по крайней мере теперь тебе судиться не надо. Не с кем. И Дениска с тобой.

– Ах! Вот, вспомнила! – перебила его Ольга. – На следующий день после аварии… хотя нет, не на следующий… словом, в эти дни мне позвонил какой-то мужик. Вроде тоже из консульства. Говорил он со мной по-русски с каким-то странным акцентом, а на французский перейти отказался. Впрочем, неважно. Так вот, сразу с места в карьер он начал про Помарскую книгу.

– Про какую книгу?

– Ну, про этот самый часослов! Представляешь! И откуда он только узнал! Дело-то внутрисемейное – бабушка передала внуку ценную реликвию. Казалось бы, на публичное обсуждение никто этот вопрос не выносил. Я даже в тот момент растерялась, но тип, похоже, про книгу все прекрасно знал и уверенно мне заявил, что сей предмет, мол, вывезен из страны незаконно! – возмутилась Ольга.

– Постой, постой! Я ничего не понимаю! – вскинулся Поленов.

– Да я и сама не понимаю! Не помню точно, как он выразился, но, по-моему, прозвучало что-то вроде: «Этот предмет не может покидать пределы Франции, так как является ее национальным достоянием!» Во как загнул!

– Подожди-ка, с этого места поподробнее…

– Не было никаких «поподробнее». Мы говорили очень недолго. Он только успел сказать, что, если я ее не верну, у меня возникнут проблемы. Как ты думаешь, это правда? – с тревожной ноткой в голосе спросила Ольга.

– Видал-миндал! А дальше что? – все больше и больше распалялся Алик.

– Ничего! Телефон у меня разрядился.

– Славные все-таки ребята во французском консульстве работают! Похоронные формальности уладили и о компенсации не забыли. А ты его еще благодарить хотела! – со злостью выпалил Поленов.

– Так это не тот звонил, а другой. С тем мы по-французски, а этот по-русски говорил, правда, с акцентом.

– Кто бы он ни был, я все равно не понимаю, какие могут быть к тебе претензии. Последняя воля завещателя – оставить семейную реликвию внуку. После смерти Филиппа Денис – единственный наследник! Знаешь, Оль, все это надо хорошенько обдумать. Если этот тип тебе перезвонит, ты трубку не снимай. А вечером я к вам приеду, и все обсудим.

– Я не понимаю одного: откуда он узнал, что книга у меня. Сорделе ему рассказал? Или Филипп… – проговорила в задумчивости Ольга в потухшую трубку мобильного.

Часам к шести вечера измученный кашлем Денни наконец уснул. А хваленый доктор меж тем все никак не появлялся. Воспользовавшись передышкой, Ольга накинула плащ и вышла проветриться на улицу.

«Вообще-то он мог бы и позвонить. Обещал ведь к концу дня… Хотя с нашим невнятным адресом, когда на заборе «Тупи линки» вместо «Тупика Глинки» висит, немудрено и заблудиться. Стою тут, как на боевом посту. Дура дурой…» – размышляла она и, достав сигарету, с удовольствием закурила. Сегодня это была первая сигарета, голова приятно закружилась.

Вдалеке на дороге замаячила Рыжая Люся, в неизменном плаще, сильно смахивающем на мешок для картофеля, и с неизменной же коляской, будто она к ней приклеена.

«О боже! Только не это! Сейчас прилипнет». – И Ольга вжалась в калитку в надежде, что старуха ее не заметит.

Тем временем на углу переулка показалась машина, подходящая под описание, данное Валерой Торопко, – дорогой платный врач любил внедорожники, собственно, на автомобильной почве они и познакомились.

Ольга бросила сигарету и призывно помахала рукой водителю. Автомобиль двинулся в глубь переулка, но дорогу ему преградила Люся:

– Вонь одна от ваших поганых машин! Ни пройти, ни проехать! Дышать нечем! Все ездят и ездят! – гремел ее хриплый альт. – Никогда такого не было… я тут с шестьдесят четвертого года! – потрясая сухим старушечьим кулаком, не унималась Люся.

Тут тонированное стекло внедорожника опустилось, в окно выглянула типичная платиновая блондинка в бантиках и отчеканила старухе такой ответ, что та оторопела. Ольга поспешила захлопнуть калитку. С такой лексикой она давно не встречалась.

* * *

– Люся Рыжая, просто слов нет, и принцесса в бантиках! И почему, спрашивается, я решила, что это машина доктора! – смеялась потом Ольга, пересказывая Алику инцидент на дороге.

Меж тем настоящий доктор так до них и не добрался. Перезвонил с извинением и обещанием быть завтра с утра.

– Вот вам наша медицина, что платная, что бесплатная. Со времен гоголевского «Ревизора» мало что изменилось, – сухо прокомментировал это Поленов, который все-таки приехал навестить дачников.

– Что б я без тебя делала! – без остановки твердила Ольга. Она боялась оставаться одна с больным ребенком, к тому же за городом и ночью.

– Ясное дело – пропала бы, – небрежно бросил он.

– Нет, Поленов, ты действительно очень, очень хороший и…

– …и верный, – подсказал он, – а еще добрый, умный и красивый.

– Да. Все именно так.

– Тогда поцелуй!

– Какой шантажист! – с улыбкой сказала она, целуя его в щеку.

– И женись, – резюмировал он и пошел в комнату поздороваться с Денисом, который по-прежнему чувствовал себя скверно, несмотря на то что температура у него немного спала.

– Ну как дела? Выглядишь неплохо! – бодро приветствовал он мальчика, усаживаясь рядом.

– Стараюсь. Спасибо, что навестили, – прохрипел в ответ тот, а Ольга закусила губу.

Слушая тяжелое хриплое дыхание сына, она, казалось, страдала больше его. Материнское сердце рвалось на части. Но показать свои страхи нельзя: при астме и тем более при ложном крупе паника – самое последнее дело.

Поленов понял, что пора включать увеселительную программу, и стал травить анекдоты, рассказывать разные смешные истории. Мальчуган немного ожил. Поддавшись их настроению, Ольга тоже смеялась, шутила, а потом даже принесла часослов.

– Давайте картинки вместе посмотрим, – предложила она.

– Давайте, – тотчас согласился Денис, устраиваясь поудобнее.

Он был чрезвычайно горд тем, что бабушка подарила ему такую замечательную книгу.

– Если б твоя мама поднатужилась и чего-нибудь нам бы перевела… – подзадорил подругу Поленов.

А Ольга как раз листала книгу и выбирала текст с какой-нибудь оптимистической иллюстрацией. Расценив сбор винограда как трудовые будни, хоть и был он прорисован мастерски, во всех стадиях и подробностях, она двинулась дальше.

– Знаешь, я тут подумал… – возобновил разговор Поленов, – о том мужике, который тебе по поводу часослова звонил…

– Да. И что? – вспомнила она.

– Туфта все это! Сказки Мишки Ушастика! Не из консульства он и не из посольства, потому что оттуда не звонят, а шлют официальные письма. Документ, бумага, нота – вот их метод.

– Но если все так, тогда откуда он взялся? И почему?

– На этот вопрос я тебе не отвечу… – задумался и посерьезнел Алик. – И вот еще одна тема. Знаешь, у меня есть хороший приятель, немчура Федька Штиль. Он тоже историк, а у него еще более хороший дядюшка имеется, я с ним лично знаком. Дядюшка этот – эксперт высшего полета, мировая величина, в Ленинке работает, в отделе ценных книг и рукописей. Уникальный экземпляр, таких больше не делают, с производства сняты. К нему все коллекционеры-букинисты на поклон выстраиваются. Вот бы ему твой часослов показать. А? Что скажешь?

– Ну, давай. Только я, как ты понимаешь, сейчас заняться этим не могу.

– Да я сам все улажу, – тотчас воодушевился Алик, – много времени это не отнимет, так что…

Но Ольга, придвинув к Денису книгу, уже начала читать. Она остановила свой выбор на главе с самой что ни на есть идиллической картинкой: влюбленная пара в цветущем саду, коленопреклоненный месье у своей дамы ручку целует, а та слезу платком вытирает. Роскошные одежды, сундуки с богатыми дарами, за кустами счастливые родственники стоят, птицы щебечут, музыканты в дудки дуют… Неясным оставалось одно – откуда у этой пары, опережая все мыслимые сроки, дети взялись, вполне себе довольные жизнью. Ну, да ладно, разве их поймешь! А для поднятия настроения как раз подойдет.

«Солнце вновь засияло над замком Помар де Рабюсси. Ибо сказано: всему свое время, и время всякой вещи под небом, время строить и время разрушать, время плакать и время смеяться… Траур и болезни остались позади, и графиня Элинор, сменив скорбные покровы на праздничные одежды, вновь принимала дорогих гостей, среди коих были и благородные рыцари, помышлявшие о женитьбе. Со всех концов Великого Герцогства прибыли они, мечтая о благосклонности прекрасной хозяйки».

Денис уснул. А Ольга, перестав читать, все сидела и в задумчивости смотрела на раскрытую страницу часослова.

Алик легонько тронул ее за руку:

– Ну, ты чего?

– Как странно… – отозвалась она. – Как все это странно. Стоило мне здесь прочесть, как умер тогдашний граф де Рабюсси, как тут же преставился и нынешний… – Ольга, не договорив, посмотрела на Поленова невидящим взглядом. – Рано или поздно да сбудется. А в другой главе, я на днях ее читала, рассказывалось о том, как заболел какой-то маленький наследник. Тебе не кажется, что все это не случайно?

– Нет, не кажется. – бодрым голосом возразил Поленов. – Ты просто устала, вот тебе и лезет в голову всякая чушь.

– Не веришь, – усмехнулась Ольга. – Тогда назови номер страницы и строчку. Я тебе погадаю.

Алик упирался, выразительно крутил пальцем у виска, но под натиском подруги наконец сдался.

– Вот мы сейчас и поглядим… – листая книгу, бормотала Ольга.

– Хочется надеяться, что перевод будет точным! – не преминул вставить Поленов.

– Нахал! Смотри, что у тебя получилось… Правда, тут не вся фраза целиком… – Помедлив несколько секунд, Ольга перевела названную Поленовым строчку: «…и он поспешил от слов тотчас обратиться к делу, что было, без сомнения, ошибкой».

Алик презрительно фыркнул.

– Постой, давай прочту немного дальше…

– Знаешь что, Колесникова, гадалка из тебя никакая, таких предсказаний я тебе целый вагон насочиню!

– «…ибо тайные желания наши надлежит прежде хорошо обдумать и взвесить», – дочитала Ольга, улыбнулась и захлопнула книгу. – Ну, если не нравится, тогда давай ложиться спать. Я тебе в Нининой комнате постелила…

* * *

Ольга проснулась, когда еще не рассвело. Проснулась вдруг, будто кто-то шепнул ей на ухо, что пора вставать. От звенящей тишины она тотчас напряглась. Чего-то не хватало, чего-то очень привычного. А тут – никаких звуков, не считая тиканья будильника и лая собак где-то вдали, полный штиль. Не было даже хриплого с присвистом дыхания сына, к которому сквозь сон она прислушивалась ночью. От страшной мысли Ольгу бросило в жар. Вскочив с дивана, она метнулась к кровати Дениса. Укрытый с головой одеялом, малыш лежал, отвернувшись к стене, и… не дышал.

– Денис! Денечка!!! – не помня себя, закричала она, тряся его за плечо.

В глазах у нее потемнело, ноги подкосились, казалось, еще мгновение, и она мешком повалится на пол…

– Что случилось, мама? – откуда-то издалека долетел до нее голос сына.

Протирая глаза, он сел на кровати, разбуженный и испуганный ее истошным воплем.

– Боже мой! Денни! Я подумала… в общем, неважно, как хорошо, что ты проснулся! – воскликнула счастливая мать.

– Ты же сама меня разбудила, – резонно ответил ребенок. – И зачем так кричать?

Только сейчас Ольга заметила, что Денис больше не хрипит и он уже не насморочно-гнусавый, как было вчера, позавчера и три дня назад…

– Повернись-ка, малыш, дай я тебя послушаю! – Ольга приложила ухо к его спине и через минуту в недоумении произнесла: – Чудеса! Я ничего не слышу!

– Больше нет охрипшего аккордеона? Что, совсем-совсем? – поинтересовался мальчик и, посмотрев на улыбающуюся мать, тоже улыбнулся.

22. Бесконечно долгий день

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

Нет! Вот такого Ольга от Алика совсем не ожидала! Уж чего-чего, но чтоб приставать! К ней! Да еще после двадцати лет дружбы! Да еще столь настырно! Казалось бы, чего его эдак разобрало?! А ведь все так хорошо начиналось: утром встали, позавтракали, кофе выпили, покурить на крыльцо вышли… И Денька здоровый, веселый в комнате своей играет. И тут – на тебе! Стоял себе Поленов, стоял, сигареткой попыхивал и вдруг ни с того ни с сего, муха, что ль, какая его укусила, как накинется на нее. Впился в шею, точно упырь. Хватка железная, губы горячие, в ухо дышит почище любого астматика.

Это было так неожиданно, невероятно, как если бы к ней начал приставать Денискин плюшевый медвежонок.

– Да ты что, Алик!!! В самом деле! – отскочив в сторону, закричала на него Ольга. – Может, тебе тоже врача вызвать?!!

Соскочившая тапка скатилась по ступенькам и плюхнулась в лужу. Ольга запрыгала на одной ноге, ошарашенно глядя на Поленова. Лицо его стало пунцовым, он шумно дышал, а на губах застыла идиотская усмешка. Он отвернулся. Повисла гнетущая пауза.

В саду зашумел ветер. Сухие листья желто-бурым дождем посыпались на крыльцо.

– Эй, ну ты чего? – решилась нарушить молчание Ольга.

– Прости… – чуть слышно проговорил Алик.

– Это ты меня прости, – виновато произнесла она. – Просто…

– Не надо, Оль, не говори ничего, – с дрожью в голосе остановил ее Поленов. – Мне пора уже…

Он рывком открыл дверь, взял сумку и сбежал по ступенькам в сад.

– Ну, пока… Вечером позвоню, – не глядя на нее, бросил он.

– Алик, прошу, не уходи так! – крикнула она ему в спину.

Дойдя до калитки, Поленов обернулся, кривая улыбка скользнула по его лицу.

– Ты никогда не думала, что однажды я могу… – Он не договорил. Калитка с грохотом захлопнулась.

«Обиделся! – со страхом подумала Ольга. – Точно обиделся. Вот только этого сейчас не хватало. Ну что, спрашивается, на него нашло?! Хоть бы намекнул, что у него там на уме… Дружили, дружили, потом и познакомились… А может, все-таки не обиделся? Боже мой! Ну почему все у меня в жизни так нескладно. Вот он ушел, но в этот раз ушел как-то нехорошо…»

Ольга все стояла, глядя на закрытую калитку, и курила, и лишь когда совсем замерзла, вернулась в дом. А там в комнате сына мгновенно забыла и о Поленове, и о его любовном порыве, потому что увидела бодрого и полного сил Дениса. Он сидел на полу и с невероятным увлечением что-то мастерил из пластиковой бутылки и старого сломанного зонта. Получилось нечто отдаленно напоминающее блоху с прозрачным бутылочным туловищем и шестью металлическими ножками – на них-то и пошли зонтичные спицы. Поглощенный процессом, Денис тоненьким голоском, нещадно фальшивя, напевал себе под нос:

Кеды я себе отличные купил,

Ты пойми и не удерживай меня…

Репертуарчик госплановского работника, Нины Семеновны, уверенно констатировала Ольга про себя и счастливо улыбнулась – сын больше не кашлял и выглядел абсолютно здоровым.

Через час, уже нежданный, явился педиатр, хотя теперь визит его не имел никакого смысла. Впрочем, докторову кошельку смысл был очевиден – вся имеющаяся у Ольги наличность перекочевала туда.

– С такими гонорарами можно позволить себе не одну дорогую машину, а целую автоколонну, – посетовала Ольга в разговоре с Ниной, которая беспрерывно звонила, справляясь о здоровье внука. – Нин, не волнуйся. Говорю тебе, делай свои дела. Когда приедешь, тогда приедешь. У нас все в порядке. Целуем тебя, – в который раз повторила Ольга и, нажав отбой, потерла малиновое от телефонной трубки ухо – коротко побеседовать с тетей не удавалось никогда.

Было около полудня, когда она, оглядев пустой холодильник, решила съездить за продуктами на рынок. На улице распогодилось, и Ольга отважилась взять Дениса с собой: «Ничего, мы на машине… Он и так, бедняга, столько взаперти просидел».

Предварительно сняв в банкомате приличную сумму (спасибо заказчикам, которые успели перевести на карточку деньги), мать и сын деловито расхаживали по рынку. Подмосковная антоновка, маленькие красные яблочки «китайки», дыни, арбузы, крымский инжир, перец, помидоры «бычье сердце», зелень… Выбирали они обстоятельно и укладывали продукты в две корзины, купленные здесь же при входе, в большую Ольгину и в Денькину маленькую. Овощи, фрукты, мясные и молочные ряды – от такого буйства красок и разнообразия сразу не уйдешь. С трудом дотащив поклажу до машины, они в качестве завершающего аккорда приобрели букет цветов у маленькой сухонькой старушки.

– Астры от астмы, – повторила чьи-то слова Ольга, что необычайно развеселило самого астматика. По дороге назад он то и дело принимался заливисто хохотать – у детей особое чувство юмора.

– Ну, День, мы с тобой сегодня дали – ехали на час, а возвращаемся через три, – поглядев на часы, резюмировала Ольга и припарковала автомобиль у калитки.

– Ой, мам, смотри! Кошка! – восторженно воскликнул мальчик, выскочил из машины и с громогласным «кис-кис» начал преследование.

Кошка прыснула в кусты.

– Денни, ты погуляй, а я пока продукты отнесу.

Она прошла к дому, принялась открывать дверь веранды. Замок был капризный, ключ упорно проворачивался.

«Чего, спрашивается, не поменяла, когда рабочие здесь были. Ведь предлагали же! – все больше раздражаясь, подумала Ольга, безуспешно орудуя ключом. – Да уж, замки – это не по моей части».

Ей сразу вспомнилось, как в глубокой молодости, на стажировке в Алжире, один кагэбэшник обозвал ее «слабым работником» из-за неумения быстро открывать-закрывать дверь кабинета.

Ольга, вздохнув, направилась к другому входу, где замок открывался проще.

Опавшая листва приятно зашуршала под ногами. Повернув за угол, Ольга отыскала на связке нужный ключ, но там дверь оказалась вовсе не запертой – наверное, в спешке она про нее забыла.

«Что верно, то верно – слабый работник», – усмехнулась она и вошла в дом.

Мыслями ее завладело предстоящее обеденное меню. Хотелось побаловать Дениса чем-нибудь вкусненьким: «Может, приготовить что-нибудь эдакое… картофельный гратен, котлеты из индейки?»

Миновав темный предбанник, Ольга вошла на кухню, но, едва сделав шаг, застыла как вкопанная. Там будто Мамай прошел – дверцы шкафов нараспашку, все перевернуто, ящики буфета выдвинуты, под ногами хрустит крупа…

– Что это!!! Боже мой!!! – вырвалось у нее от изумления, но в ту же секунду кто-то сзади навалился на нее и крепко, будто клещами, схватил за шею.

– Ай! – успела вскрикнуть Ольга до того, как ей зажали рот.

Укусить руку нападавшего не удалось, и тогда она изо всех сил его лягнула. Видно, ботинок с острым каблуком угодил куда надо, и нападавший взвыл от боли, но все-таки жертву не выпустил, а поволок в глубь дома. Пытаясь вырваться, Ольга отчаянно замолотила руками, ногами.

«Мне конец!» – подумала она.

Тут неожиданно сжимавшие ее тиски разжались, и Ольга почувствовала, что падает. Перед глазами хлопнула дверь, и она, ударившись затылком обо что-то твердое, оказалась в кладовке в кромешной темноте. Снаружи донеслись торопливые шаги. И все стихло.

«Господи! Денни!» – Мысль, как электрический разряд, пронзила мозг.

Ольга резко вскочила на ноги, стукнулась головой о низкий потолок кладовки, но, не почувствовав боли, со всем неистовством навалилась на дверь. Та дрогнула, затрещала, чуть приоткрылась. К несчастью, образовавшаяся щель была слишком узкой. Крича и задыхаясь от ужаса, Ольга повторила попытку еще и еще… наконец ей удалось вырваться наружу. Не чувствуя под собой ног, она выбежала из дома…

На улице перед калиткой стоял какой-то незнакомый мужчина и беседовал с Денисом.

– Отойдитеотребенкаденисбыстродомой!!! – задохнувшись от бега, выпалила на одном дыхании Ольга.

Впрочем, выглядело все вполне мирно, если учесть, что на руках у незнакомца сидела кошка и они оба ее гладили.

Она хотела подойти и взять сына за руку, хотя было уже ясно, что к инциденту в доме незнакомец вряд ли имеет какое-то отношение, но, совершенно обессилев, лишь прислонилась к забору.

– Мам, не волнуйся. Понимаешь, мы тут с Игорем Сергеевичем кошку спасали… – с воодушевлением начал объяснять мальчуган.

Взглянув на Ольгу, мужчина его перебил:

– Что ж пацана одного на улице оставила, он чуть под мою машину не угодил.

Тотчас заметив припаркованный на обочине внедорожник, Ольга собралась что-то ответить, но в этот момент – вот она, запоздалая реакция на стресс, – из глаз ее фонтаном брызнули слезы.

– Мам, ты что? Не надо, не плачь, – растерялся Денис. – На самом деле я был далеко от машины.

– Н-у-у, это уже зря, – в свою очередь растерялся Игорь Сергеевич, потом передал Денису кошку, достал из кармана пачку бумажных носовых платков и протянул Ольге. – Нет, сырость разводить – последнее дело… – Голос его смягчился, потеплел. Обернувшись к мальчику, он быстро спросил: – Как маму-то звать?

– Ольга, Ольга Колесникова, – отозвался тот.

– Тем более. С пацаном твоим, Ольга, все в порядке, жив-здоров. И зачем, спрашивается, нервы себе трепать? – Он осторожно тронул ее за плечо.

– Я не из-за этого, – пытаясь оправдаться за свои слезы, пролепетала Ольга. – Там кто-то в доме… чужой…

Благодушная улыбка мгновенно слетела с лица Игоря Сергеевича:

– Я не понял, в дом, что ли, кто-то залез?

Она кивнула, и в то же время ее охватило чувство неловкости от того, что все это происходит при постороннем человеке.

– Что ж сразу-то не сказала! Постойте-ка оба здесь! – строго скомандовал Игорь Сергеевич и исчез за калиткой.

* * *

После двух рюмок коньяка, выпитых по совету Игоря Сергеевича, Ольга наконец пришла в себя. И они вместе приступили к осмотру дома. Нападавшего они, конечно, не нашли, но то, что он был, ни у кого сомнений не вызвало. Дачный вор успел «наследить» везде, буквально в каждой комнате. Даже на кухне, потому что из холодильника исчезла сырокопченая колбаса и початая бутылка водки.

– Вы повнимательней посмотрите, чего еще пропало, – распоряжался Игорь Сергеевич, обращаясь к Ольге то на «ты», то на «вы».

Он говорил мало, по делу, но как-то очень по-мужски, и в словах его чувствовалась надежность, уверенность. И Ольга с Денисом послушно исполняли то, что он им велел. Во-первых, составили список пропавших вещей – по счастью, он был коротким: серебряное колечко и ручка с золотым пером, оставленные на виду на столе, а еще новый телефон «Бэнк энд Улофсен», почему-то без базы, про колбасу они решили не писать. Во-вторых, позвонили в полицию, про которую Ольга сама напрочь забыла.

– Понятно, такие кражи – дохлый номер, но вызвать по-любому надо, – прозвучало веское мнение Игоря Сергеевича, который оказался их соседом.

Его дом, большой безликий куб, отделанный сайдингом, Ольга с Денисом, разумеется, знали, он стоял в конце тупика Глинки.

«Удача. Хоть один вменяемый человек в округе. А то ведь к Рыжей Люсе за помощью не побежишь, случись чего…» – подумала Ольга, для которой в последнее время это «случись чего» стало обычным делом.

– Спасибо вам, Игорь Сергеевич, – в который раз поблагодарила Ольга. Обращаясь к нему, она не путалась и не переходила на «ты», хотя давно сообразила, что Игорь Сергеевич лет на пять-семь моложе ее. – Мне неловко, что вы с нами столько времени потеряли.

Но сосед упрямо продолжал ковыряться со сломанным замком, хоть и поглядывал на часы. Денис стоял рядом и, наблюдая за работой, подавал инструменты. «Спасенная» кошка, пытаясь втереться в доверие, терлась о ноги то одного, то другого.

– Э-эх! – с тяжелым вздохом произнес Игорь Сергеевич. Почти все имеющиеся в хозяйстве инструменты для ремонта замка не годились.

– Может, мы как-то сами?.. Или слесаря вызовем, – робко подала голос Ольга. Ей на самом деле было неудобно, что незнакомый человек, пусть даже сосед, битый час потеет над их проклятым замком. «Денег-то ему не предложишь, даже смешно. Судя по его авто и замшевой курточке, он явно не бедствует. Да и вообще дядька ничего себе такой, ухоженный, постриженный…»

– Другой отвертки в доме, конечно, нет, – мрачно подытожил Игорь Сергеевич и, закусив губу, вперился взглядом в потолок. – А тут крестовая нужна… Слушай, соседка, давай так. Мне надо отъехать, а ты запиши мой телефон. Если со слесарем будет облом – звони. Чего-нибудь придумаем.

* * *

Визит полицейского, состоявшийся вскоре после ухода Игоря Сергеевича, по своей бессмысленности превзошел даже визит платного педиатра. Правда, обошелся намного дешевле.

– Что тут поделаешь?! Летний сезон кончился, кражи начались, обычное дело… Бомжей много, а я один на весь район, – попивая чай с вареньем, пожаловался участковый. – Вообще-то вы у меня уже шестой случай! – не без гордости прибавил он.

И Ольга понимающе закивала.

«В самом деле, все могло быть еще хуже. Хорошо, что вору под руку попалась я, а не Денис. А еще хорошо, что Поленов часослов увез…»

Обедали они поздно. Но зато после всего случившегося ели с большим аппетитом. Приготовленные Ольгой индюшачьи котлеты оценили все, даже кошка. Ольга испугалась, как бы та не лопнула. Но та хоть бы хны – благодарно облизываясь, она урчала и вообще чувствовала себя вполне по-свойски. Денис был счастлив.

Проигнорировав его выразительные взгляды (намек на то, чтоб оставить кошку), Ольга усадила сына за телефон дозваниваться до слесаря, чтобы сменить замок, но там было беспробудно занято. Сама же она решила заняться стиркой. После схватки с вором-домушником она сразу переоделась и брезгливо засунула джинсы и свитер, к которым он прикасался, в корзину с грязным бельем. Теперь же, закладывая вещи в стиральную машину, она принюхивалась к странному запаху, оставшемуся на одежде. От нее пахло чужим, но не бомжем, вовсе нет, Ольга поднесла свитер почти к лицу: не бьющий, но узнаваемый, это был скорее аромат какого-то парфюма. Запах показался Ольге смутно знакомым. Рука сама потянулась к телефону, она позвонила за советом Валере Торопко, который, увы, оказался в отъезде.

– Разберемся, отличница. Я через пару дней назад, наберу тебе сразу, – пообещал он и нажал отбой.

Потом она набрала Алика, но тот деревянным голосом ответил ей, что занят.

«Нине звонить не буду, не стоит ей рассказывать, – решила Ольга, – пользы никакой, а брюзжания недели на две. Сегодня мы с Денисом выходить никуда не будем, закроемся на все крючки, задвижки. Может, оно и ничего, обойдется. Как-нибудь ночь скоротаем. А завтра слесарь придет, новый замок поставит. – И Ольга для верности приперла дверь стулом. – Какой все-таки длинный, бесконечно длинный день…»

Предстоящей ночи она не боялась. А может, ей только казалось, что не боится, потому что еще не стемнело. В последнее время вечер и темный осенний сад навевали на нее всякие мысли, одна мрачней другой. Например, о том, что она магнит, притягивающий несчастья, и ничего хорошего в будущем ее не ждет, что Денис маленький, не очень здоровый, а она уже, извините, о-го-го, суперстар… Еще она думала, что напрасно купила эту проклятую дачу, из-за этого у нее теперь с работой тоже не ладится. Как уехала из Москвы, так все ее сразу забыли, переводов мало, денег тоже…

Уложив Дениса в постель, Ольга поплелась к компьютеру проверить почту. Хватило одного взгляда, чтобы понять – зря жаловалась, наоборот, тут только давай переводи.

Среди прочего ей предложили поработать на выставке, а она любила выставки, всю эту праздничную суету, толчею вокруг стендов, переговорные комнаты. В устном переводе есть своя прелесть. И дело даже не в привычной комплиментарной ерунде типа: «Votre francais est impeccable. Vous parlez sans aucun accent»[54]. Просто устная речь более живая, демократичная, свободная, там нет жестких рамок, как при работе с текстом. Всегда можно что-то переспросить, уточнить, а не зная специального термина, дать «описательную характеристику».

– На сегодня хватит, – сказала Ольга сама себе и выключила компьютер, встала и пошла было в ванную, но дойти не успела. Снаружи послышался низкий мужской голос.

23. Игорь

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

Неважно, чего стоило Ольге открыть дверь, а из темноты вышел Игорь Сергеевич.

– Так я и думал… – произнес он с порога, критически осмотрев баррикаду из стула и табуретки, которую Ольга воздвигла под дверью, и прошел в дом – на этот раз у него с собой были и новые замки, и чемоданчик с инструментами.

«Вот ведь свезло! Не сосед, а просто добрый волшебник…» – думала она про себя, наблюдая за тем, как Игорь Сергеевич в два счета справился сначала с замком на веранде, а потом, переместившись в кухонный предбанник, приступил к замене другого, и в очередной раз рассыпалась в благодарностях. Добрый волшебник оказался малоразговорчивым и ничего ей не ответил. Он работал молча, сосредоточенно, лишь изредка покряхтывая.

Теперь Ольге удалось разглядеть его повнимательней. Надо признать, Игорь Сергеевич был довольно привлекательным, хотя и не в ее вкусе – шатен, с правильным овалом лица, выше среднего роста, спортивный, широкоплечий. В сильных, уверенных, привыкших к работе руках его все как-то быстро ладилось, и дело близилось к концу.

«Может, все-таки денег ему предложить? – задумалась она. – Хотя бы за новые замки? Они ведь, наверное, дорогие…» – но решила отложить деликатный вопрос на потом и для начала предложила чай-кофе-коньяк.

– Поздно уже, – бросив взгляд сначала на часы, а затем на Ольгу, пожал плечами Игорь Сергеевич. – Небось устала сама?

Но, подумав, кивнул и отправился мыть руки.

Тем временем Ольга принялась накрывать на стол – тарелки, чашки, рюмки, рыночные овощи, фрукты, зелень, козий сыр, сырокопченая колбаса. «Чем бы еще его угостить?» Заглянув в холодильник, она достала банку foie gras (французские заказчики нередко баловали ее всякими вкусностями), отрезала хлеб и сунула его в тостер.

– Я понял, ты здесь не так давно обосновалась? – Игорь Сергеевич вошел на веранду, на умытом лице его и волосах блестели капли воды.

– Да, это точно, к дачным кражам привыкнуть не успела, – ответила Ольга. – Присаживайтесь, Игорь Сергеевич.

– Давай уж просто по-соседски – Игорь, а то мне даже неудобно. – Сложив инструменты, он сел. – Ну, у тебя тут прям банкет. Выглядит аппетитно. Это все из-за меня или еще кого-то ждем?

– Надеюсь, что нет, – с опаской покосившись на дверь, ответила хозяйка и стала накладывать в тарелку гостю кубики сыра, виноград, горячие тосты с гусиной печенью. – Вы, Игорь, как к коньяку относитесь?

– Положительно, – коротко ответил сосед и улыбнулся.

Ольга наполнила рюмки, а про себя отметила, что у Игоря приятная улыбка, обаятельная, искренняя, из-за небольшой щербинки между передними зубами в ней есть что-то мальчишеское.

Они выпили за знакомство. Игорь признался, что не обедал, и без стеснения принялся за еду; ел он с явным удовольствием, подхваливая хозяйку. Ольга заметила, что из предложенных приборов гость использовал лишь вилку. После двух-трех рюмок коньяка речь его сделалась менее лаконичной. Он не только задавал вопросы, но и с охотой отвечал на Ольгины и даже рассказал о себе. Просто, коротко, по-мужски, без бахвальства и утомительных подробностей. Было что-то удивительно свойское, дружеское в его уверенной, немного простоватой манере говорить:

– Знаешь, я ведь смолоду недоросль был конченый, учиться ни в какую не хотел. Спасибо матери, что хоть техникум закончил. В дипломе прописали, мол, «электротехник, наладчик ЭВМ».

– Звучит внушительно.

– Хм… для районного ЖЭКа. Я, кстати, там два года оттрубил, все потолки оплевал. Но потом неожиданно повезло – познакомился с одним мужиком. Шустрый чертогон такой, у него типа СП было: автосигнализации, переговорные устройства разные, тревожные кнопки. Стал на него работать, и пошло дело, первые заказы, первые у. е. Дальше – больше. А лет через пять наемный труд мне, как говорится, перестал приносить моральное удовлетворение, я ушел и открыл свою фирму по той же теме…

– Значит, сами стали хозяином?

– Это точно, хозяином каптерки в полуподвале и пяти коробок с бэушными камерами. Правда, это поначалу. Потом потихоньку раскрутился. Сейчас-то у меня и офис нестыдный, и бухгалтер, и секретарша, и склад с оборудованием…

За спиной у Игоря стоял торшер, получилось, что он сидит в контровом свете. Ольга слушала и наблюдала за ним. У него были на редкость подвижные уши, они точно жили какой-то своей, отдельной от хозяина жизнью, особенно когда тот жевал.

– Технический прогресс стучится в дверь, – оторвавшись от тарелки, продолжил Игорь. – Даешь стране домофоны! Каждому россиянину по… камере слежения. А ты, соседка, не смейся. Вот стояла бы у тебя сигнализация, тогда бы гопник сегодняшний и минуты здесь не пробыл.

– Вы правы. Сигнализация вещь отличная, в дополнение к винтовке, морскому кортику и личному охраннику, – попыталась отшутиться Ольга (установка сигнализации никак не входила в ее планы).

– Ой. Ты только не думай, что я тут тебе под коньяк затеял презентацию охранной системы, – смутившись, поспешил исправиться Игорь. – Нет, мои клиенты в основном юрики, в смысле фирмы всякие… А ты – женщина, да еще какая… и пацан у тебя отличный. – Он еще больше смутился. – Короче, если что-то надо… в смысле помочь, вы обращайтесь. Не вопрос. Время есть, я человек свободный.

На террасе появилась кошка. Сладко зевнув, она по-хозяйски прошествовала мимо стола, поочередно обнюхала Ольгу, Игоря и уселась у его ног.

– Послушай, киса, я ведь тебя в предбаннике устроила! – обратилась к ней Ольга.

Игорь наклонился и взял кошку на руки.

– Месяцев пять ему, не больше, – со знанием дела изрек он.

– Как? Разве это кот, а не кошка? – удивилась Ольга.

– Так это сразу видно. Вон он, какой красавец! Головастый, мордастый. У себя решили оставить?

– Откровенно говоря, не знаю – Денис просит, но у него аллергия.

Будто догадавшись, что говорят про него, кот пристально посмотрел на Ольгу и громко заурчал.

– Если вам нельзя, я себе его возьму. У меня на участке уже трое таких кормятся. Мы с ними друзья, – тотчас предложил Игорь и в подтверждение своих слов с нежностью почесал кота за ухом. – Слушай, а ты, как я понял, с пацаненком-то своим вроде не по-нашему балакала? Или мне послышалось?

– Нет, не послышалось, вы все правильно поняли. А балакали мы по-французски.

– Ух ты! По-французски! Здорово! – с таким искренним, детским восхищением выпалил Игорь, что Ольга засмеялась. – Нет, серьезно, мне всегда хотелось выучить какой-нибудь иностранный язык, но я в этом деле полный пень, – качая головой, признался сосед.

– Это просто с учителями вам, Игорь, не повезло.

– Надо же, сама шпрехаешь и парнишку выучила… Слушайте, Оль, а скажите что-нибудь по-французски! Ну, что в голову придет. Пожалуйста. Такой красивый язык, прям как песня, – вскинулся вдруг Игорь, переходя на почтительное «вы».

Прозвучало как-то уж совсем по-ученически и комично. Мол, она не просто соседка, а дипломированный специалист, ученый человек, «уважаю». Ольга снова засмеялась, а глядя на нее, засмеялся и сам Игорь.

Вообще, разговор с соседом, который она поначалу поддерживала хоть и вполне по-светски, но все же с некоторым принуждением, из вежливой благодарности, ее неожиданно увлек, развеселил. Она поймала себя на мысли, что ей приятно сидеть с ним рядом. И непонятно, что было тому причиной: то ли нежное отношение соседа к кошкам, то ли его трогательная любовь к языкам, то ли выпитый коньяк, то ли что-то еще…

Игорь напомнил о своей просьбе.

– Ну что ж, будет вам французский. Я вам стихотворение прочитаю. Его написал… впрочем, неважно, кто написал. Только можно я не буду вставать, – с улыбкой согласилась Ольга, потом, выдержав паузу, откашлявшись и театрально заложив руки за спину, начала читать Бодлера, стихотворение, которое она выучила еще в школе. Декламация навеяла воспоминания о вечерах французской поэзии в 10-м классе: сцена, актовый зал, притихшие одноклассники… Когда-то, давным-давно, она любила читать стихи.

Реакция Игоря была под стать школьной. Он слушал ее, затаив дыхание, когда же голос чтицы стих, разразился горячими аплодисментами. Затем последовала череда восторженных комплиментов. Правда, Игорь Сергеевич был не мастер художественного слова, но недостатки стиля в его случае вполне компенсировались искренностью. Бисировать Ольга не захотела, вместо этого предложила выйти покурить на крыльцо.

Там было свежо, но не холодно. Наклонившись за пепельницей, Ольга поймала на себе взгляд Игоря, скользнувший сверху вниз по ее шее, талии, бедрам… Взгляд как взгляд, вполне себе типичный, сотни мужчин бросают такие взгляды на женщин, как правило, хорошеньких. И это совершенно ничего не значит. Но Ольге все равно стало приятно: смотрите на здоровье, нам не стыдно… Но вообще-то дежавю какое-то получается, потому что сегодня утром с Поленовым… Боже мой! Неужели это было сегодня! Они так же стояли на крыльце, разговаривали, курили и… Но любовный порыв институтского друга ее почему-то нисколько не тронул. А сейчас наоборот. Должно быть, после коньяка накатило.

Улыбнувшись своим мыслям, Ольга сделала вид, что ищет сигареты, и отвернулась. Игорь молчал, но она чувствовала, что он все еще смотрит на нее. Взгляд его обжигал затылок. А пачка сигарет действительно куда-то исчезла.

– Хочешь… попробуй мои… только… они крепкие, – нарушил молчание Игорь. Тихо, запинаясь и вкрадчиво. Или ей это только показалось. А еще ей показалось, будто он не сигарету предложил, а секс.

«Я – нимфоманка! Какое несчастье!»

Ольга закурила его сигарету, от непривычного табака у нее перехватило горло, и она закашлялась.

– Я ж говорил, крепкие… – Игорь неловко вытянул руку, точно Железный Дровосек, и постучал ее по спине. На секунду его рука задержалась. Ольга ощутила внутри легкий трепет – что-то давно уснувшее в ней вновь пробуждалось к жизни. Она выбросила окурок и обернулась. При свете фонаря он выглядел старше и был как-то по-особенному красив.

– Ну что, француженка… возьмешь меня в ученики? Обещаю, что буду стараться, – пристально глядя на нее и улыбаясь, произнес он и добавил: – Ух, какой у тебя синячище! Здорово тебя этот хмырь прихватил. Увидел бы – удавил на месте. Такую женщину, такую шею… нельзя обижать. Бедная моя француженка…

Последние слова Игорь произнес почти шепотом. Рука Железного Дровосека двинулась к ее шее, но, застыв в нерешительности, коснулась лишь воротника блузки, под тонкой тканью которой отчаянно стучало Ольгино сердце.

«А почему, собственно, нет! Мне никогда не нравилась жизнь, расчерченная наперед, точно автобусное расписание», – в последний момент мелькнуло в голове у нее, и, шагнув вперед, она взяла его руку и прижала к груди…

* * *

Игорь встал под утро, когда еще не рассвело.

– Как бы нам не спалиться перед парнишкой твоим. – Поглядев на часы, он быстро оделся.

Ольга была тронута этим «не спалиться перед парнишкой» – Денис действительно просыпался рано, кроме того, в Болшево собиралась приехать тетя Нина.

– Что сегодня будешь делать? – обняв ее на прощание, спросил Игорь.

– Спать, потом работать.

– Тогда высоких тебе производственных показателей, – улыбнувшись, бросил он из дверей.

После его ухода Ольга вернулась к себе в комнату, но спать почему-то расхотелось, она просто легла поверх одеяла и уставилась в потолок. Ветер тронул занавески, по стене и потолку поползли причудливые тени. Одна по очертаниям напомнила Ольге всадника в доспехах. В памяти всплыли строчки из книги Аньес, те, что она читала накануне:

«Солнце вновь засияло над замком Помар де Рабюсси, и графиня Элинор, сменив черные покровы на праздничные одежды, вновь принимала у себя дорогих гостей, мечтавших о благосклонности хозяйки…»

– Как будто что-то напоминает… – улыбнулась своим мыслям Ольга.

За окном залаяла собака, но ей на мгновение послышалось, что это лошадиное ржание.

– Если так будет продолжаться, то скоро у меня начнутся видения, как у Жанны д’Арк.

Она резко встала и отправилась в душ, а потом, полная сил, с воодушевлением засела за работу. Переводилось легко, на одном дыхании она расправилась со статьей для журнала «Путешественник».

Около десяти приехала Нина. Ни о вчерашней краже, ни тем более о ее последствиях Ольга ей не рассказала, просто передала комплект новых ключей. Поглядев на выздоровевшего внука, Нина принялась готовить борщ: «Ребенку нельзя без первого».

Присутствие в доме кота она не одобрила, но борщевого мяса все-таки ему отрезала. Денис же, у которого никогда не было домашних животных, пребывал в самом восторженном настроении. Наблюдая за котом, он с умилением комментировал каждое его движение:

– Смотрите-ка, вытащил кусок из тарелки и ест… а теперь голову наклонил, жует. Ему, вероятно, так удобнее… Ой, а сейчас лапы облизывает, надо же какой чистоплотный.

– Только ты этого чистюлю в комнату к себе не вздумай тащить, – укоризненно покачав головой, сказала ему Нина.

– Нин, а как мы его назовем?

– Да чего тут думать – Мурзик или Барсик… – Нина Семеновна отдавала предпочтение классике.

– Нет, это ему не подходит. Смотри, какой у него гордый вид… – возразил Денис и стал предлагать свои, более замысловатые, но совершенно непроизносимые варианты имен.

Ольга поспешила ретироваться в свою комнату, кошачья ономастика ее мало увлекала. Звякнул ее мобильный – пришла эсэмэска с благодарностью: «Спасибо за статью. Все получили. Деньги – в пятницу». Кроме этого сообщения она с улыбкой прочитала еще три других: «Нет ли жалоб на новые замки??», «Жду не дождусь следующего урока французского», «Нет правда. Я очень-очень соскучился!!»

Со знаками препинания наладчик ЭВМ обращался вольно.

Во второй половине дня на дачу приехала Нинина подруга с первым, так сказать, ознакомительным визитом. Тетка не без гордости стала показывать ей дом и участок, периодически вставляя свои недовольные комментарии: «Ты сама понимаешь, Рая, когда ремонт шел, меня и спрашивать никто не думал», «А я ей говорила, что холодильник маленький, что на даче необходимы антресоли, обои скучные, а ребенку нужны качели…» Подруга понимающе кивала.

Ольгин мобильный звякал все чаще, тон СМС-сообщений становился все более настойчивым.

«Им троим будет что обсудить. Тем более что с ними Раиса, уже не так страшно…» – сама себя убеждала Ольга, собралась и улизнула в Москву.

24. Сватовство

Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– Похоже, сегодня ты вознамерилась вовсе лишить меня волос, – строгим голосом проговорила графиня, обращаясь к камеристке, расчесывающей ей волосы.

– Если б ваша светлость сказала мне, что желает носить колтуны, то я бы гребня в руки не стала брать, – возразила та. Как видно, строгость госпожи ее не испугала, она ловко скрутила волосы в тугой пучок и закрепила его на затылке серебряной сеткой.

Внучка, сидевшая рядом, тихонько засмеялась, впрочем, не отрывая своего взгляда от туалетного стола с зеркалом. На нем во множестве были разложены разнообразные баночки с белилами и румянами, бутыли с маслом и розовой водой, горшки с воском и перетопленным салом, коробочки с кардамоном и шафраном, ступки, матерчатые мешочки и свертки из пергамента.

– Ах, бабушка, зачем ты велишь брить себе лоб и виски, если все это скрывает твой барбет? – удивилась девушка, через мгновение прическа графини и впрямь скрылась под объемным, тонкого полотна, головным убором.

Графиня не ответила.

– Думаю, эти румяна недурно смотрятся… – Внучка с любопытством открыла одну из баночек и, заглянув в нее, понюхала содержимое.

– А я думаю, что кожа твоя и так бела, как лилия, и румяна тебе ни к чему. Обычно их наносят для того, чтоб подчеркнуть белизну лица, – заметила графиня.

– Ты тоже так поступала?

– Иногда. Но есть и другие способы позаботиться о том, чтоб кожа сделалась белее лилии. Моя мать пользовала одну мазь, довольно простую в приготовлении. Для нее берутся мед, яйца, размятые луковицы, порошок из ячменных зерен и толченого оленьего рога.

– А для рук, когда они чересчур красны, это подойдет? – спросила внучка.

– Без сомнения, хотя проще поднять их вверх да потрясти.

– Ох, как, однако, много следует знать женщине, чтобы украсить себя!

Пожилая дама накинула на плечи меховую накидку и с нежностью погладила внучку по голове.

В тот же момент дверь отворилась и в покои, оживленно беседуя, вошли юноши. Церемонно поклонившись, они заняли свои места, и графиня Элинор возобновила рассказ:

– Итак, затворничество мое окончилось. Последующие месяцы, именуемые «временем скорби», уже не предусматривали столь глубокого траура, и я могла свободно выходить на прогулки, наслаждалась обществом своих детей и друзей. Гостей в Помаре в ту пору не было, мы жили в мире, покое, и все как будто шло своим чередом.

Если не считать того, что в замок воротился сеньор де Клержи. И стоило ему ступить на порог, как мы с фра Микеле, заранее сговорившись, немедля учинили ему самый строгий допрос: знает ли он что-либо про то, как погиб оруженосец Гальгано? Известен ли ему яд, коим был отравлен веселый виночерпий? Не он ли пожаловал сапоги поэту Вийону?

Я также приказала ему представить самый подробный рассказ о том, что и как происходило на той злосчастной охоте. Моей задачей было ставить вопросы, монах же, стоявший рядом, пристально наблюдал за выражением лица де Клержи, когда тот целовал распятие и клялся на Библии. О! Мы обставили все дело так, как если б нас научал сам господин шателен. Однако суровый допрос, длившийся не менее двух часов, показал, что де Клержи непричастен ни к одному из трех убийств, произошедших в замке. Мы с фра Микеле обоюдно пришли к такому заключению, сочтя его ответы вполне чистосердечными. Памятуя о его долгой службе у графа и не найдя подтверждений его сопричастности к смерти мужа, я не стала обращаться к шателену и отпустила де Клержи с Богом:

«Судить безвинного – грех. Что до его кутежей, распутства и бражничества, пусть будет на то Господня воля», – решили мы с монахом.

Меж тем зима подошла к концу, и весеннее солнце, согревая Бургундские земли, наполняло нас новыми силами.

В один из таких светлых весенних дней, невзирая на распутицу на королевском тракте, в Помар прибыл нарочный из Дижона и вручил мне письмо. Оно было от самого сенешаля герцога, чему я невероятно удивилась. Впрочем, еще более меня удивило содержание письма, в котором слова соболезнования тяжкой утрате оказались дополнены недвусмысленным предложением о заключении повторного брака.

«Негоже оставлять столь богатые земли без хозяина, – писал он мне, – всякий домен требует крепкой мужской руки. Ведь пройдет немало лет, прежде чем нынешний граф де Рабюсси войдет в силу…»

Исполненный отеческой заботы сенешаль подумал даже о возможных претендентах на предстоящий брачный союз, рекомендовав мне нескольких благородных мужей, выделив, впрочем, одного, по его словам, самого достойного.

Признаюсь, то письмо весьма опечалило меня, хотя нечто подобное уже не раз приходило мне на ум.

– Как, однако, скоро он решил мою судьбу, – в сердцах воскликнула я, – даже не узнав моего мнения и не пожелав дождаться, когда окончится траур!

– Увы, мадам, в Бургундии это отнюдь не редкость, – объяснил мне кузен Анри, заметно опечаленный. – Но вы вправе отказаться от его претендентов, оставив выбор за собой…

– Отказ обидит сенешаля, – поспешил вмешаться фра Микеле и тотчас заслужил гневный взгляд кузена. Но по размышлении монах продолжил: – Разумней было бы не возражать, но получить отсрочку, ссылаясь, скажем, на ваше недомогание или болезнь. Проверить это он не сможет.

По обыкновению признав правоту его слов, я, не мешкая, написала ответ.

А в продолжение того же дня, после вечерни, Татуш пристала ко мне со своими глупыми разговорами.

– Не хотите ли, мадам, узнать, о чем нынче судачат слуги? – начала она как бы между прочим.

– О всякой чепухе, должно быть, – был мой ответ.

– Это уж для кого как, госпожа. Но сдается мне, что молодой вдовушке на выданье эта чепуха покажется интересной, – поджав губы, проворчала няня. – Ведь недаром слуга господина Анри ездил в Дижон и привез оттудова целый ворох всякой всячины. Сказывали, что и бархат, и меха, и золотые перстни…

– Так что с того? – недоумевала я. – Возможно, он намерен обновить свой гардероб?

– Возможно, – улыбнулась Татуш. – Вот только перстни те не налезут ему даже на мизинец, и в свадебной вуали он, покуда в своем уме, навряд ли будет щеголять.

– В свадебной вуали? Так что ж, он женится? – переспросила я.

– Неужто, мадам, глаза ваши незрячи? Вы будто и вправду не видите, что делается у вас под носом. Да он с самого первого дня, как заявился в Помар, ходит вокруг вас павлином, улыбается да любезности нашептывает, – уперев руки в боки, заявила Татуш. – Штурмует крепость то так, то эдак. А вам все невдомек.

– Ах, Татуш! – засмеялась я. – Как ты заблуждаешься! И верно, письмо сенешаля тому причиной – у всех на уме одни женихи да свадьбы. Кузен Анри приехал в Помар лишь на время. И я тут ни при чем. Герцог Пьемонтский, его покровитель, скончался, он просто ждет нового места. И сам не раз говорил мне об этом. А тебе надобно уметь отличать любовное влечение от братской заботы о вдове!

– Ха! Братская забота! Он волокита, каких свет не видывал! – усмехнулась няня.

– Молчи, Татуш. Выходить замуж я вовсе не собираюсь. Не надо мне ни женихов, что сулит сенешаль, ни тем паче кузена Анри. Как ты этого не понимаешь! Первого брака мне хватило с лихвой. Запомни хорошенько! – потеряв терпение, закричала я, возможно, слишком громко. К несчастью, забыв об известной исстари поговорке, что даже у стен есть уши… – Пожилая дама прервала рассказ и поглядела на своих слушателей. Жакино и Элинор, похоже, снова что-то не поделили и строили друг другу нелепые гримасы.

– Дражайшие мои внуки, приберегите свои таланты для другого раза. Думаю, Элинор, что твой будущий муж по достоинству их оценит. Не всякая жена умеет корчить рожи подобно обезьяне.

– Ах, бабушка. Почему я во всем всегда виновата! – возмутилась внучка.

– Потому что ты старше, – улыбнулась ей в ответ графиня. – Однако, если позволишь, я продолжу.

Итак, весна все более вступала в свои права. В замке и в окрестностях с приходом месяца апреля начались привычные хлопоты на виноградниках, забота о будущем урожае требовала моего внимания. Фра Микеле трудился над часословом. И судя по всему, ни о каком обручении даже не помышлял. Во всяком случае, я ни о чем подобном от него не слышала. Так что раздосадованной Татуш, пророчества которой не сбылись, пришлось с этим смириться. А мой славный Роллан продолжал усердно заниматься. Все лучше и уверенней он сидел в седле, все чаще они с конюшим Турнелем выезжали за пределы замка. То навещали виноградарей на Красном холме, то упражнялись в прыжках через барьер у Лебяжьего ручья, то отправлялись к мельничной запруде. Кузен Анри, оказавшийся настоящим затейником, искусно смастерил племяннику маленькие, точь-в-точь как настоящие, парусные лодки, которые они вместе там запускали.

Все так и шло своим чередом, пока однажды мальчик-служка не прибежал ко мне в покои, громко крича и размахивая руками:

«Несчастье! Ваша светлость! Несчастье!»

Не помня себя, я бросилась следом за ним, а за мной поспешила и няня Татуш. Мальчуган привел нас на конюшню. Там в небольшом закуте на соломенном тюфяке лежал несчастный Турнель, с гримасой страданья на лице и перевязанной ногой. Подле него, причитая и охая, суетилось много людей, среди которых был мой сын, бледный как полотно, а также кузен Анри и фра Микеле. Он-то и осмотрел ногу Турнеля, и наложил повязку.

«Перелом», – объяснил он нам.

А я, посчитав, что от ротозеев помощи мало, приказала удалиться всем, кроме брата Микеле, и лишь тогда приступила к расспросам конюшего.

– Я не хотел никого беспокоить понапрасну, миледи, – выпив изрядную порцию крепкой настойки, заговорил Турнель. – От того, должно быть, и пострадал. Третьего дня, перед тем как в конюшню спустился маленький граф, я заметил, что подпруга у пони немного повреждена…

– Как глупо, что ты промолчал, Турнель… – в сердцах перебила его я.

– То-то и оно, что глупо, – сокрушался конюший. – Хотя я тотчас ее заменил, вы даже не сомневайтесь, и заново переседлал графскую лошадку. А про себя еще подумал, что не стану беспокоить по пустякам вашу светлость. Поверьте, бывает ведь и так, что кожевник плут, взял да скроил подпругу из гнилой кожи. Все равно перед каждым уроком с месье Ролланом, будь тут передо мной хоть Гога с Магогой, я перво-наперво проверяю, как оседлан его пони. Вот и сегодня все проверил, но про свою кобылку позабыл! Сам виноват, старый простофиля! Да и не во мне дело…

– Вы полагаете, что кто-то взялся портить на конюшне упряжь? – прозвучал прямой вопрос монаха.

И старый конюший согласно кивнул.

– Что ж, придется навесить замки и поставить сторожа у дверей. А коли мало одного, то двух, – строго сказала я.

Фра Микеле вызвался также расспросить о случившемся всех работников конюшни, предположив, что туда мог забраться кто-то чужой.

Вечером, зайдя на детскую половину, я нашла своего сына опечаленным.

– Мне очень жаль Турнеля, надеюсь, он не сильно страдает, – сказал Роллан.

– Не грусти, он поправится. Очень скоро твой Турнель вновь сможет ходить… Думаю, к середине лета. И ваши занятия возобновятся. – Я хотела успокоить сына, но, похоже, лишь подлила масла в огонь.

– Так долго ждать! – в ужасе воскликнул он и, вырвавшись из моих рук, отбежал в угол и заплакал.

Слезы Роллана были так горьки, что мне ничего не оставалось, как обещать ему уладить все это как можно скорее.

– А завтра? – с надеждой в голосе спросил он.

– А завтра мы все вместе поедем на прогулку! – предложила я.

И слезы юного графа мгновенно высохли.

Что ж, сказанного не воротишь, и наутро, несмотря на плохую погоду, ибо все вокруг заволокло туманом, я распорядилась запрячь нам повозку и собрать корзины всякой снеди.

«Добрый кусок хлеба с сыром никогда не помешает. Кто знает, когда воротимся назад», – сказала Татуш и снарядила нас будто в дальний поход.

Когда мы с детьми спустились на двор, фра Микеле и кузен Анри, которых я предупредила еще вечером, уже нас ожидали. Было решено, что Анри и Роллан поедут верхами. Мы же с дочуркой, Татуш и братом Микеле сядем в повозку и двинемся следом.

Возница подстегнул лошадок, и повозка резво покатила вперед.

«Не сломайте мой парусник, – крикнул Роллан, лихо гарцуя перед нами на своем пони, – я намерен сегодня запустить его в плаванье!»

Часы на башне пробили девять, однако солнце еще не вышло. Вокруг замка стелился туман, он был таким густым и белым, что казалось, будто наша повозка катит по дну миски с молоком. Мы едва могли разглядеть то, что находилось от нас в двадцати шагах.

Татуш, против обыкновения, была молчалива и задумчива.

– Что с тобой, няня? – тронув ее за локоть, спросила я.

– Ах, мадам, когда я зашла нынче на кухню за корзинами, то встретила там мэтра Мартена… – ответила она с печалью в голосе.

– Так где ж ему быть, как не на кухне?

– И он рассказал мне, что давеча, возвращаясь из Бона, видел на королевском тракте белых братьев…

– Он не мог обознаться? – встревожилась я.

– Нет, то, без сомнения, были бьянчи. Облаченные в белое, они шли по дороге, распевая псалмы, и каждый, как сказал мэтр Мартен, держал в руках плеть.

– Скверный знак, – заметил фра Микеле.

– Неужто это повторится?! – воскликнула я, с тревогой посмотрев на сидящую рядом дочурку.

– Ах, как это страшно! – не удержалась от замечания юная Элинор. – Я знаю, это братство бьянчи, они истязали себя.

– Нет, истязали себя флагелланты, а эти лишь, одевшись в белое, молились и предавались суровому посту, – горячо возразил ей Жакино. – Скажите, миледи, кто из нас прав, она или я?

– Тут важно другое: и те и другие считались предвестниками чумы… – вставил свое веское слово Бернар, который проявлял неподдельный интерес к искусству врачевания и ко всякого рода недугам. – Мадам, прошу вас, расскажите, были ли вы свидетельницей чумного мора? И когда болезнь пришла в Бургундию?

– Была… – помолчав, ответила пожилая дама, и взгляд ее преисполнился печали. Будто старая, давно затянувшаяся рана острой болью напомнила о себе. – Однако то, что я видела, произошло не здесь, не в Бургундии…

– Так что ж, черная смерть и в самом деле так страшна, как все об этом говорят? – спросил Бернар.

– Именно так, друг мой. За всю свою долгую жизнь я не видела ничего страшнее чумного мора, поразившего однажды мой родной Лангедок. Ни одно поле брани, ни один крестовый поход не могут сравниться с этой болезнью, ибо изо всех слуг смерти чума была и остается самой верной.

В ту пору мне исполнилось тринадцать лет, и я счастливо жила в отеческом доме, в замке Фуар, коротая дни в компании моего младшего брата. Наша мать и старшие сестры, две из которых были обручены и готовились к замужеству, гостили тогда у родни в Перпиньяне. Они-то и известили нас о прибытии туда торгового судна с богатыми товарами с Востока. В Перпиньяне правило «quaranta giorni»[55] соблюдалось менее строго, чем в больших портах, к примеру в Марселе. И это, возможно, послужило веской причиной для торговцев бросить якорь именно там. Помню, как, получив это известие, наш добрый батюшка тотчас схватился за голову. Известно, как нелегко выдавать замуж двух дочерей, имея в запасе еще двух других на выданье. В прежние времена цена на шелк была чуть не вдвое выше нынешней.

Прошло несколько дней, прежде чем добрый барон Гийом Гранфуа принял решение, ибо внимания сеньора требовали не только семейные, но и городские дела. Тогда в замок к нам явились члены городского совета и, сколько я помню, тот самый крестьянин, на дворе которого родился теленок с шестью ногами. Это чудо, вызвавшее кривотолки и настоятельно требующее разъяснения, привели показать барону.

«Что означает сие явление, мне пока неведомо, – по размышлении ответил им отец. – Нам остается уповать на мудрость Всевышнего, который непременно укажет и подаст знак, когда придет на то время».

Для себя отец, вероятно, по-своему истолковал появление животного о шести ногах и отправил-таки с верной оказией в Перпиньян тяжелый кошель, наполненный золотыми монетами.

Спустя пару дней сизарь, вернувшийся в родную голубятню, принес барону в ответ слова горячей любви и благодарности. Матушка описала, как счастливы были обе старшие дочери, примерявшие обновы, и как хорошо идут к их белой коже и светлым кудрям и карминовые шелка, и лазоревые атласы. Не припомню точно, сказывала ли баронесса, сколько за все это было уплачено. Но сомневаться в щедрости и доброте супруга матушке допрежь не приходилось.

Миновали еще три-четыре дня, которые запомнились мне лишь дождем, безрадостным и обильным. Мы с братом, лишенные привычных прогулок и игр на воздухе, скучали. Мне казалось тогда, что Господь забыл об обещании, данном Ною, больше не посылать на землю потопа. Залив все дороги и дома в низине, дождь внезапно кончился. Но с первыми солнечными лучами на едва просохших улицах города жители стали находить дохлых крыс, которые во множестве валялись повсюду.

Тотчас почувствовав неладное и разослав гонцов по соседним замкам и селениям, в первую очередь в Перпиньян, отец поспешил собрать городской совет.

В ожидании новостей и во избежание заразительных болезней совет, заседавший с полудня до полуночи, издал эдикт, предписывающий убрать с улиц города падаль, развести костры и, постоянно поддерживая огонь, окуривать город дымом ароматных и лечебных трав (окуривание, разумеется, надлежит проводить и внутри домов), а также звонить в колокола, ибо колокольный звон отгоняет зараженный воздух. Кроме того, эдикт предписывал изгнать из своих домов наложниц и запретить повсеместно игру в кости.

Наутро после оглашения эдикта к отцу подвели трех бродячих каботинов[56], только прибывших в город. Грязные, дрожащие, голодные и напуганные, они едва стояли на ногах. Поэтому, прежде чем начать расспросы (всех тревожило только одно – что означает этот недавний крысиный мор и не происходит ли нечто подобное у наших соседей?), отец приказал выдать им по ломтю хлеба и кувшину вина. И вот, наскоро утолив голод, они принялись за рассказ.

Музыканты объяснили, что в нашем городе они оказались случайно, так как, двигаясь вдоль побережья, держали путь в Перпиньян в надежде заработать там несколько монет. Два дня назад они уже почти достигли своей цели, как вдруг по дороге им встретилась повозка, стремительно удаляющаяся от города. Пыль от нее еще не успела осесть, как появилась вторая, за ней третья. Это насторожило каботинов. И вот наконец возница следующей повозки, придержав лошадей, прокричал им с козел, что в Перпиньян идти нельзя. «Над воротами уже вывесили черный флаг. Немедля поворачивайте обратно! Дальше, быстрее и позже», – донеслись до каботинов его последние слова, и повозка скрылась.

Выслушав музыкантов, собравшиеся притихли, не решаясь произнести вслух свои страшные догадки. Мы с братом, по юности не ведая, что это значит, во все глаза смотрели на отца. Тогда на его лице я впервые прочла растерянность и страх. Он привлек нас к себе и, опустившись на колени, велел последовать его примеру. Мы с Робером, как и все бывшие на площади, подчинились и, осенив себя крестным знамением, стали горячо молиться. Но тут посреди коленопреклоненной толпы я заметила высокую фигуру мажордома. С белым как полотно лицом он подбежал к отцу:

«Простите, что прерываю вас. Но я принес плохую весть, боюсь, она не терпит отлагательств. Ваша милость, я полагаю, это…»

Едва он успел произнести это страшное слово «peste»[57], как в церкви напротив громоподобно ударил колокол. Видно, звонарь только что забрался к себе на колокольню и во исполнение новооглашенного эдикта принялся за работу.

Так с колокольным звоном в нашу жизнь ворвалась чума. И первой ее жертвой стал старый Кловис, смотритель батюшкиной голубятни…

Сначала на теле появляется фурункул величиной с яйцо, искать его на шее следует за ухом или под мышками, а также в паху. Затем фурункулы множатся и чернеют. Кловис умер в адских муках, и агония его длилась не менее трех часов – так рассказал нам личный врач отца, при этом присутствующий. Его самого, прежде знавшего о чуме лишь по ученым книгам, испугал вид устрашающих зловонных бубонов, которые покрывали все тело больного, а вздуваясь, приносили несчастному еще большее страдание.

Вижу, что любезные мои слушатели притихли… – прервала свое повествование графиня и погладила руку Элинор.

– Ах! Бабушка! Как это ужасно… – воскликнула та, не находя более слов, чтобы передать свое волнение.

– Признаться, мне и самой тягостно останавливаться на всех бедствиях, что обрушились тогда на нас, – помолчав, сказала старая дама. – О! Как же переменился наш город в ожидании неумолимо надвигавшейся чумы. Болезнь будто нарочно притаилась и выжидала, упиваясь людским страхом, ибо, забрав первую жертву, она начала проявлять свое действие не сразу, но по истечении нескольких дней. Горожане словно обезумели от ужаса. Поэтому в одних домах шумело безудержное бесовское веселье, разгульные карнавалы, шутовские свадьбы, вино лилось рекой, и все собравшиеся предавались блуду – перед лицом смерти они желали насытиться мирскими радостями в последний раз. В других же домах слышались стенания, неистовые вопли и неумолчный плач. Сказывали, что какая-то обезумевшая мать в приступе рыданий задушила собственное дитя. А трактирщик, подговорив своих сыновей и вооружившись дубиной, отправился крушить дом еврея-ростовщика, заявляя, что это он отравил колодец и призвал на город чуму.

Но были и такие, кто не поддался страху и не потерял головы. Таких великие бедствия делают еще более рассудительными и здравомыслящими. Среди них, без сомнения, был наш отец, барон Гранфуа. По-прежнему не имея никаких вестей от нашей матушки и мучаясь неизвестностью, он продолжал исполнять свой долг сеньора. День и ночь в поддержание порядка он с верными ему вассалами объезжал дозором улицы города, пресекая кровавые драки и погромы. Многих невинных спасли они тогда от гнева простолюдинов. По приказу отца снарядили также команду лекарей и чистильщиков. Облаченные в кожаные плащи, перчатки и остроносые маски, клюв коих был наполнен фумигантами, они ходили по домам, помечая крестами те, где есть заболевшие, и оказывая посильную помощь людям, кто имел в ней потребу.

– Скажите, миледи, для чего служили эти фумиганты? – задал вопрос Бернар.

– Полагали, что фумиганты, иначе лечебные травы и ароматические эссенции, обладающие сильным запахом, способны отпугивать заразительную болезнь. Однако вездесущие чумные миазмы не знают барьеров, ничто и никто не может противостоять черному всаднику смерти. Количество заболевших росло с каждым днем.

Мы с Робером знали об этом, хотя были заперты в донжоне по приказу отца и не имели общения ни с кем, кроме няни Татуш. Через маленькие бойницы мы видели все, что происходит внизу, внутри городских стен. Видели, как клубится дым на обезлюдевших улицах. Видели, как с закатом солнца могильщики собирают тела умерших, которым нет числа, грузят их на телеги и вывозят из города. В один из этих тягостных дней к нам в башню поднялся отец. Лицо его было черно от копоти или, скорее, от горя. Он сообщил нам, что получил известие из Перпиньяна, где неделю назад скончались наши мама, бабушка и сестры, никто из тамошней родни не уцелел. С поникшей головой отец также добавил, что более ничего не сможет сделать для своего города и своих подданных:

«Помощь нужна живым, а не мертвым. Собирайтесь!»

Сраженные новостью, мы с братом застыли, не в силах пошевелиться.

«Если вы не поторопитесь, то черная смерть сожрет и вас! – вне себя закричал отец. – От чумы помогают лишь три волшебные пилюли: быстрее, дальше и позже. Бежать как можно быстрее и дальше, а возвращаться как можно позже!»

И вот, собрав небольшой скарб, мы с отцом, братом, Татуш и еще несколькими слугами бежали из Фуара. После долгой и трудной дороги нам наконец удалось найти приют в маленькой францисканской обители, затерянной в предгорье Пиренеев. Там мы оставались до холодов и счастливо избегли мучительной смерти…

Однако я вновь отвлеклась от событий того дня, – откинувшись на спинку кресла, произнесла графиня, – когда мы все вместе отправились на прогулку к старой мельнице. Сидя в повозке, мы пытались разглядеть сквозь туман двух всадников – кузена Анри и юного графа, но их силуэты уже скрылись где-то на той стороне Лебяжьего ручья…

25. Ревность

Москва. Наши дни

– Каталог должен быть готов через два месяца. Ты за него отвечаешь, с тебя в случае чего и спросим, – нежным голосом сообщила Поленову начальница и удалилась.

С трудом подавив желание запустить в нее степлером, Алик вернулся к компьютеру и уставился в монитор.

Он терпеть не мог работать в спешке и теперь очень нервничал, искренне полагая, что достойный выставочный каталог – а именно этого от него и ждали – в отведенные сроки сделать невозможно, хорошее дело должно отлежаться. Выставка-то, на минуточку, не где-нибудь, а в музеях Кремля будет проходить.

«Застывшее время. Часовые механизмы XV–XIX веков» – как издевка, высветилось на экране название совместного российско-итальянского проекта, к подготовке которого Алика привлекла Татьяна Стриж, подруга его бывшей жены и одновременно куратор выставки.

«Неужели она на самом деле не понимает? Вроде взрослая баба, не первый год в профессии. Два месяца – это не срок, а штурмовщина. Пойдут ошибки и ляпы, а на печати вылезет какая-нибудь уж совсем запредельная мерзость. Все знают, что чуда не произойдет, но делают вид, что не знают. Эх, правильнее всего было бы отказаться», – размышлял про себя Поленов.

Но, увы, при его нынешнем безденежье и долгах принципиальность была непозволительной роскошью. Поэтому приходилось сидеть в офисе по двенадцать часов без перерыва. А ведь бабья там понапихалось, как мух у варенья, и никто толком не знает, чего делать. Ассистентка при перепечатке текста допустила восемь ошибок, дама-фотограф прислала весь отснятый материал в ритуальной черной рамочке (интересно, кто ее об этом просил?!), а дизайнерша… нет, о ней лучше не вспоминать. И надо же было такому случиться – единственный нормальный дизайнер Паша, с которым Алик не раз работал и на которого так рассчитывал, укатил на какую-то Аюрведу чакры прочищать, будь они неладны.

Под вечер пришел долгожданный ответ от итальянцев. На все про все забугорная типография просила две с половиной недели. Что ж, в таком случае шанс есть. При условии, что он сам поедет в Италию утверждать цветопробы. Если, конечно, согласится Танька, хотя визу ему еще на прошлой неделе поставили…

С этими мыслями в половине десятого вечера Поленов вышел из офиса на Никольской и двинулся в сторону метро, но внезапно остановился, хлопнув себя по лбу, развернулся и пошел в обратную сторону.

Он вспомнил об Ольге. Вернее сказать, он про нее и не забывал. Даже сидя в офисе, в густой атмосфере истерики и безумия, думы о Колесниковой его не покидали. Из головы никак не выходила та глупая, невыносимо глупая сцена на даче. И Ольгино лицо. Какое у нее тогда было выражение! Выходит, правильно в часослове-то написано, что «наши тайные желания надлежит прежде хорошо обдумать и взвесить».

«Дурак! Ты вел себя как последний дурак! – звучал его внутренний голос, и Алик, в общем-то, с ним соглашался. – Что ты хотел! Как еще она могла отреагировать на твое рукосуйство! Вы же друзья или как…»

Или как… Память упорно воскрешала события двадцатилетней давности, их короткий трогательный институтский роман, случившийся на втором курсе, в мельчайших подробностях. Поразительно. Сколько потом у него было этих романов и «нероманов», сколько женщин… Теперь их лица, имена стерлись, растаяли, но с Ольгой… с Ольгой другое дело.

«Выбрось все это из головы. Забудь! Позвони ей и веди себя как ни в чем не бывало», – не затыкался все тот же внутренний голос, но в последний момент Алик малодушничал и откладывал телефон в сторону. То вдруг прорывалась бессмысленная, глупая, мальчишеская обида.

Почему Ольга никогда не воспринимала его всерьез? То есть как мужика? Почему он был и остается для нее лишь другом, спасительной жилеткой, в которую в случае чего можно поплакаться? Неужели она ничего не чувствует и не понимает?..

«Ладно, ладно, я позвоню ей, обязательно позвоню. Заодно узнаю, как здоровье Дениса…» – Он придумал для себя отговорку, но потом сел выверять верстку, нашел в ней восемь ошибок и до телефона не добрался.

На улице было холодно. Моросящий дождь сменился мелким полупрозрачным снегом. Алик хотел достать зонт, но раздумал – идти оставалось два шага. Свернув в Камергерский переулок и мысленно похвалив себя за то, что упаковал книгу в вакуумный пакет, он прошел через арку во двор. Перед подъездом в лучах фонаря мерцала гигантская лужа, но Алик заметил ее слишком поздно – в дорогом кожаном ботинке захлюпала вода. Он брезгливо потряс ногой, открыл кодовый замок, но тотчас угодил в другую лужу, уже не дождевую.

– Черт! Что б им неладно было! – в сердцах выругался Поленов.

Он страшно разозлился, то ли на бомжей, написавших под дверью, то ли на дождь, то ли на Ольгу, из-за которой, собственно, и оказался в этом грязном подъезде.

– Вот так всегда, одним все, другим все остальное. Да и понимает ли она, что ей досталось? – бурчал он, поднимаясь по лестнице на пятый этаж. Лифт, как водится, был на ремонте, тяжелая сумка, висевшая у него на плече, казалась пудовой гирей. – Так и буду весь век мотаться по чужим делам, в ночь-полночь ноги бить… Хотя было бы неправильно и несправедливо оставить эту книгу без внимания. Спасибо Алику Поленову никто ведь не скажет!

* * *

Часа через два Алик вышел из дома в Камергерском. Несмотря на усталость, он был бодр и пребывал в прекрасном расположении духа. Тяжелой сумки, оттягивающей плечо, при нем уже не было. На углу Тверской он поймал такси и, с комфортом устроившись на заднем сиденье, достал мобильный и набрал знакомый номер. Ему надоело обижаться:

– Привет. Ты в Москве? У Нины Семеновны? – по-деловому начал он.

– Да-а-а, – эхом отозвался в трубке Ольгин голос.

– Это хорошо. У меня важные новости.

– Новости? У меня для тебя? – не поняла она.

– О, ты, похоже, пропустила пару стаканчиков, – усмехнулся Алик.

– Нет смысла скрывать. «Немного красного вина, немного солнечного мая…»

– Слушай, Колесникова, сосредоточься. Это важно. Я минут через пять буду в твоем районе, давай зайду расскажу?

– Что, прямо сейчас? – переспросила Ольга и напряглась.

– Ну да.

В телефоне повисло молчание.

– Поленов, давай не сейчас… – после некоторого замешательства ответила она, – я работу еще не сдала.

Прозвучало это как-то неубедительно.

– Слушай, я ненадолго. Ты все равно много сейчас не наработаешь, – продолжил Поленов, но внутри вновь зашевелилась обида. – Вот человек! Неужели не интересно?! Это же тебя касается…

Он не успел закончить свою мысль и остановился на полуслове, потому что к Ольгиному голосу вдруг примешался другой – низкий, мужской. «Показалось?» – засомневался Алик.

– Почему же, мне интересно, – промурлыкала в ответ Ольга, но Поленов ее не услышал, потому что на заднем плане в телефоне действительно заговорил мужик.

«Нет, не показалось!!!» – обреченно констатировал Алик.

В ухо стрельнула внезапная острая боль, и он почувствовал то, что, вероятно, чувствовал отец Гамлета, когда ему в ухо влили смертельный яд.

– Ну, ты чего молчишь-то? – издалека докатился до него Ольгин вопрос, и фоном звучал чужой смех, даже не смех, а низкий гогот. – Алик, алле, ты где?

Поленов нажал отбой и зажмурился – яд в его ухе уже разъел барабанную перепонку и подбирался к мозгу.

У Колесниковой мужик! Сейчас (Поленов вскинул руку и посмотрел на часы), в половине двенадцатого ночи! Она пьяная, сидит с ним в квартире у Нины Семеновны! То есть не сидит, какое там сидит… Не похоже, что они там долго взвешивали и обдумывали, когда им надлежит от слов обратиться к делу! Алику почему-то было невыносимо представлять Ольгу в постели с другим мужчиной.

* * *

Таксист остановил машину у освещенной вывески «Салют-бар». Поленов рассчитался и, не раздумывая, нырнул под вывеску. Посетителей было мало, опершись на стойку, молоденькая барменша говорила с кем-то по телефону.

– Две водки, – коротко бросил Алик.

Выпив залпом одну рюмку за другой, Поленов погрузился в какой-то транс. Так, без движения, просидел он минут десять. Потом, словно что-то решив, достал мобильник, сделал короткий звонок и, купив в баре бутылку водки, решительно зашагал к выходу.

– Все бабы дуры! – со злостью процедил он.

На улице он сразу поймал машину.

– В Камергерский…

26. Накануне

Москва. Наши дни

По-русски мужчина говорил довольно бегло, хотя и со странным акцентом. Ольга сразу его узнала. Это был тот подозрительный тип, что звонил ей неделю назад, интересовался судьбой часослова. Тогда она по ошибке приняла его за сотрудника посольства, теперь же окончательно убедилась, что никакой он не дипломат, он врет и блефует. Непонятно зачем?

– Я что-то не пойму, к чему вы клоните? Для кого будет лучше – для вас или для меня? Вы что, угрожаете мне? – нервно и зло процедила Ольга в телефон. И зачем только она взяла эту проклятую трубку!

– Что вы! Что вы! – поспешно возразил фальшивый дипломат. – Мадам ошибается…

– Давайте не будем тратить попусту время! Я жду от вас официального письма! Будет бумага, тогда и поговорим. – Потеряв терпение, Ольга повысила голос. – Думаю, мой адвокат сумеет оценить законность ваших притязаний. До свидания! – Нажав отбой, она в сердцах так поддала ногой стул, что тот с грохотом повалился на паркет.

Вот ведь паршивец! Еще угрожает! – Ольга схватила пачку сигарет и закурила, не замечая, что в дверях стоит Игорь.

Возможно, он и не слышал всего разговора, но бурный его финал застал наверняка.

Накануне вечером они вместе с Ольгой приехали в Нинину квартиру. Точнее, даже не приехали, а ворвались… По дороге Игорь все время бубнил про гостиницу, но Ольга наотрез отказалась: «Пошлость какая – стареющая дамочка, молодой сосед-электрик, да еще и «нумера»! Нет, лучше уж к Нине». Воистину женская логика непостижима!

Но вообще-то вечер у них задался. Сначала был дорогой ресторан и ужин при свечах и с цветами. Игорь презентовал Ольге даже не букет, а целую клумбу с шуршащими золотыми бантами. Потом кубинский бар, там не было свечей, но зато весь зал от души отплясывал сальсу. Настроение задали ребята-кубинцы – пластичные, белозубые, неутомимые, невероятно сексуальные. Ольге было хорошо и очень весело, она уже давно так не смеялась, чтобы слезы из глаз… Кстати, по поводу глаз. Кажется, одному любителю сальсы из-за нее Игорь все-таки вмазал в глаз. Или это ей только показалось?

Потом они ловили такси на улице, вернее, ловил он, Ольга же, с изрядно помятым букетом, стояла рядом.

«У меня никогда не было такой женщины, как ты!» – сказал он ей в машине, увозившей их к Нине на Бауманскую.

А может, ей это только послышалось…

– Что случилось? Кто это был? И чего он от тебя хотел? – спросил Игорь. Он вышел из душа босой, с полотенцем на бедрах, с суровым, насупленным лицом. – Кому голову оторвать?

Подойдя к Ольге, он взял ее за плечи и развернул к себе.

«А ведь он может», – оглядев его внушительную мускулатуру, подумала Ольга.

Ей не хотелось ничего ему объяснять, рассказывать о своих проблемах. Вернее, хотелось, но она решила, что лучше этого не делать. В конце концов, они знакомы всего три дня, она вполне самостоятельная, взрослая женщина, сама разберется.

– Оль, серьезно, что случилось? – повторил Игорь вопрос.

– Случилось то… что тут сквозняк, а ты, пардон, в неглиже. – Ольга с улыбкой покачала головой.

– У тебя проблемы? – Игорь пристально посмотрел ей в глаза.

– Бог с ним… Давай лучше завтракать. – Освободившись от его объятий, она прикрыла балконную дверь и направилась на кухню. – Сейчас что-нибудь приготовлю. Будешь омлет?

Он проводил ее взглядом:

– Ну, не хочешь говорить, не надо…

Омлет у Ольги пригорел, впрочем, как и тосты.

Игорь оделся и вышел в кухню с каменным лицом.

«Этот тоже обиделся? Что-то в последнее время на меня все обижаются».

– Кофе? Чай? – Ольга старалась сделать вид, что не заметила перемены его настроения. – Или, может, бокал шампанского? Вчера мы его так и не открыли!

Игорь ей не ответил, а лишь сосредоточенно ковырял вилкой остатки омлета. Повисла неловкая пауза.

– Слушай… мы, конечно, еще плохо друг друга знаем, я все понимаю… – наконец нарушил он молчание, глядя в сторону. – У тебя своя жизнь, а я лезу… И вообще, говорят, секс не повод для… и все такое… Но я, прости, иначе не могу. Меня так воспитали.

– Игорь, зачем тебе чужие проблемы? – мягко спросила Ольга.

– Просто я хочу помочь. Что в этом такого – помочь женщине, которую я… которая мне нравится.

«Нравится», какое забытое школьное слово», – усмехнулась про себя Ольга и как будто услышала голос Таньки Занозы, сидевшей с ней за одной партой: «Ой, девочки, как мне наш физик нравится!» Потом в надежде, что подружка разделяет ее чувства, Заноза буравила ее взглядом: «А тебе разве нет?»

Как давно Ольгу не спрашивали, нравится ли ей кто-то, да и она сама не задавала себе таких вопросов. А может, теперь… время настало? Может, уже нет смысла себе врать? И этот мужчина, что сидит напротив нее, ковыряя вилкой подгоревший омлет, почти незнакомый, ей нравится?..

– Ладно, чего я в самом деле лезу, – тихо произнес он и встал из-за стола. – Было очень вкусно.

Он взял куртку, висевшую на стуле, и, по-прежнему не глядя на Ольгу, двинулся в коридор:

– Мне пора… Работа.

– Постой, – сказала Ольга и обняла его сзади за плечи.

Куртка выпала у него из рук и кулем осела на пол. Вслед за курткой последовала рубашка, а перед дверью в Нинину спальню, до недавнего времени целомудренно девственную, на пол полетели джинсы и атласный халат в цветочек.

Ветер распахнул окно и, ворвавшись в комнату, казалось, наполнил ее каким-то непостижимым ароматом свободы, любви, страсти, унося с собой все глупые обиды и недопонимание.

* * *

«Главное – не поддаваться сиюминутным настроениям и не строить планы на будущее… – внушала себе Ольга, лежа на диване. После ухода Игоря ей никак не удавалось настроиться на работу. – К случайной любовной связи надо относиться легко и просто. Никогда нельзя терять голову – так, к примеру, рассуждают французы. Они не докучают партнерам рассказами о своих бывших мужьях, женах, других родственниках, о нерешенных проблемах. А когда они говорят: «Я скучаю, переживаю, волнуюсь» или «Я готов помочь тебе в любую минуту», то это не более чем слова, дань вежливости, потому что до дела никогда не доходит. Так и надо. Ни к чему не обязывающие отношения…» – повторяла она как мантру.

Игорь, скорее всего, не знал, как рассуждают французы. Возможно, для него «помочь женщине, которая нравится» – не просто вежливость, не сотрясание воздуха, а нечто большее? Во всяком случае, выслушав Ольгин рассказ о переданной Денису фамильной реликвии и звонках подозрительного типа, Игорь сразу стал кому-то звонить.

– Сейчас пробью его номер и оторву башку, – коротко объяснил он.

Игорь вообще говорил мало, как будто экономил слова. Если же речь заходила о чем-то ему неизвестном, непонятном, то он предпочитал молчать.

Когда Ольга с воодушевлением рассказывала ему о часослове, ее занесло в область мистики:

– Только ты не смейся, пожалуйста. Это звучит странно, невероятно, но… о знакомстве с тобой я прочла именно там. В ней есть что-то колдовское, словно это книга… предсказаний или заклинаний.

– Ты веришь в эту ерунду?

Ольга пожала плечами:

– Не знаю, может, и верю, а ты?

– Я – нет. Но вообще интересно. Что ж, давай показывай свою книгу!

– Конечно, – согласилась Ольга, но вспомнив, что отдала часослов Поленову, остановилась… – Ой, забыла! У меня же ее нет. Сказали, что на экспертизу надо отдать.

Игорь посерьезнел:

– Расписку-то взяла? Если книжка твоя реально стоит больших денег…

– Да я этих людей сто лет знаю, это друзья.

– Друзья-то обычно и кидают.

Собрав волю в кулак, Ольга заставила себя встать, сварить кофе и сесть за компьютер. Какое-то время сидела, тупо глядя на монитор, пытаясь сосредоточиться и вчитаться в текст, присланный из Общества охотоведов. Но «выращивание детенышей бурого медведя с последующей их адаптацией к условиям дикой природы по методу проф. Пажетного» шло туго.

Вообще-то Ольга хорошо переводила «на язык», то есть с русского на французский, и очень гордилась тем, что в отличие от многих своих коллег легко справляется с работой, которую обычно выполняют только носители языка. Избегать «руссицизмов» в письменной речи удается далеко не всякому. Но в этот раз у переводчицы Колесниковой дело продвигалось из рук вон плохо. В голову лезли всякие дурацкие мысли, не имеющие никакого отношения к медвежатам, хотя, вероятно, некоторое имели – к дикой природе.

«Нет чтоб прислать что-нибудь про случайные половые связи у женщин после сорока… вот тогда б я им показала!»

На столе ожил мобильный – объявился Валера Торопко, как всегда, деловой, энергичный:

– Вот, приехал и звоню, как обещал. Слушай, отличница, по поводу тех двух чудиков, которые к тебе заявились с месяц назад, ты мне звонила советоваться. Ну, про хозяйку-то, про Рябую, расспрашивали… Или забыла уже?

Ольга, конечно же, забыла – на фоне всех других событий визит Коляна с приятелем казался таким безобидным, будто они были пионерами, собиравшими макулатуру.

И Ольга быстро рассказала Валерию Петровичу и о воре, похитившем телефон и початую водку, и о кладовке, в которую грабитель ее затолкал.

Отставной подполковник слушал ее рассказ не перебивая, лишь изредка из трубки доносились то тяжкие вздохи, то короткое, но выразительное «блин».

– Ох, какой же я осел! Присоветовал родственнице дачку купить! – подвел он неутешительный итог ее рассказу.

– Вы тут ни при чем, дядя Валер. Кто знал, что так получится?.. – попыталась возразить Ольга, но он ее перебил:

– Да мой это косяк. Прости, отличница. Понимаешь, я тут по своим каналам выяснил кое-что… Оказалось, что у хозяйки, которая дом тебе продала, действительно есть сын, урод. Как же я с самого начала-то не проверил! Так вот, сын этот, Роман Аркадьевич Рябой, находился в местах лишения свободы, статья у него не убойная, за контрабанду икон сидел и недавно освободился.

– Ой. Так, значит, это он к нам залез?

– Странно, не тот почерк, конечно, он и дом хорошо знает, и на местности, как говорится, ориентируется. Но чтоб нападать? Надо разбираться… Может, он не в курсе, что мать дом продала? – прозвучал скорбный голос Торопко. – Слушай, Ольга, давай-ка я к вам сегодня вечерком заеду.

– Да ладно вам, дядя Валер.

– Нет, не ладно! Как вы там вдвоем с Денисом собираетесь держать оборону? Я себе представляю, – усмехнулся он, – тактика угрожающего шипения из-за угла? Или закидывание противника астматическими таблетками? Буду к девяти вечера, – отрезал он и повесил трубку.

С медвежатами, которых проф. Пажетнов воспитал и отпустил в лес, удалось расправиться только под вечер. Спихнув работу, Ольге захотелось поговорить с кем-то надежным, незаполошным и родным, она набрала телефон Поленова, но тот не ответил. Зато позвонила Нина, голос у нее был веселый:

– Стоило нам с Раисой шарлотку испечь, как тут раз – и Валерка заехал к нам на огонек. Мы ему предлагаем кагору с нами махнуть, а он отказывается, – отчиталась Нина Семеновна, которая, судя по всему, сама кагору уже махнула.

Ольга напряглась, как бы Торопко не выдал ее и не проговорился о воре – они с ним условились Нине об этом пока не сообщать.

– Олечка! – обратилась к ней тетя. – Меня Раиса просит книгу ей показать. Я ищу, но найти не могу, и Денечка не знает, где она. Скажи, куда ты ее сунула?

– Нин, а ты ее и не найдешь.

– Ну, ладно, уж скажи, мы аккуратно посмотрим и на место положим, не волнуйся, – попросила Нина Семеновна.

– Да правда, нет ее там.

– Как нет? А где же она?

– Ну… у Алика Поленова, – под натиском Нины призналась Ольга.

В трубке повисла угрожающая тишина, потом тетка охнула, и голос ее зазвучал уже совсем по-другому:

– Вот ведь растяпа! Все из дома тащит, раздает! Эх ты! Такую вещь отдала! Добро бы свою, так ведь это Денечкина книга. Другая бы мать старалась для сына, а ты… Валера, ты бы хоть на нее повлиял. Разве можно такую дорогую вещь этому Альке доверить! Ай-ай-ай!

Вставить слово в теткин монолог Ольга не смогла, даже не пыталась. Лишь когда телефон перешел в руки Торопко, она вкратце объяснила, что отдала книгу на экспертизу, чтобы по возможности выяснить ее стоимость. Но, похоже, дядя Валера ее поступок тоже не одобрил.

В ушах у Ольги еще продолжали звучать сердитые теткины охи и ахи, когда она снова набрала сначала поленовский мобильный, а потом и домашний телефон, но тот по-прежнему на связь не выходил. Ольга начала беспокоиться, вспомнив, что Алик вчера звонил и хотел сказать что-то важное, а теперь вот исчез…

По телевизору громыхала реклама. Она уселась в кресло и, чтоб чем-то себя занять, взяла со стола газету, от которой ее сразу стало клонить в сон.

– Надо бы сегодня пораньше лечь, – сказала она себе, лениво листая газету, как вдруг зацепилась взглядом за фамилию в некрологе, показавшуюся ей знакомой. В нем сообщалось о кончине некоего Генриха Штиля. Ольга была уверена, что недавно слышала эту непривычно звучащую для русского уха фамилию. Только вот где? От кого? Глаза ее пробегали строчку за строчкой (список регалий, званий, степеней и наград умершего был внушительным), пока не уперлись в ключевое словосочетание: «отдел ценных книг и рукописей РГБ, которую многие по привычке называют Ленинкой». И тут ее мозг пронзила страшная догадка: Алик! Два дня назад он взял у нее часослов, чтобы показать книгу Штилю. А на тот момент Генрих Вальтерович Штиль был уже не только мертв, по и с почестями похоронен, потому что Ольга держала в руках газету двухнедельной давности…

27. Денис

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

Ночь у Ольги выдалась тяжелая и бессонная, в голове все время крутились мысли и страхи, покойники и живые, Филипп, Аньес, тетя Нина, Алик, Игорь. Про Поленова думалось больше всего. «Почему он молчит?! Какие тут могут быть обиды?» Сон все не шел, Ольга то вставала и открывала окно, то его закрывала и поправляла подушки, потом снова ложилась, вертелась с боку на бок. Валерьянка, найденная у Нины в аптечке, не помогала. От тоски она даже послала Поленову среди ночи гневную эсэмэску. Под утро, однако, спать захотелось нестерпимо, но пора было вставать и приводить себя в порядок.

На одиннадцать она договорилась о встрече с одной киношной администраторшей.

– Мне говорили, вы хорошая переводчица, но хотелось бы на вас взглянуть, – без стеснения заявила дама.

Ольга поняла, что ей предстоят смотрины – дамочка хотела удостовериться, что с делегацией французских актеров будет работать не огородное пугало, а кто-то более симпатичный.

И вот за час до назначенного времени невыспавшаяся, но принаряженная Ольга вышла во двор и со вздохом уселась в машину.

День был по-осеннему дождливый и темный Все вокруг заволокло густым серым туманом, в котором плавали смутные силуэты прохожих, лишь высокие тополя во дворе пробивали верхушками его унылую сплошную массу. Москва привычно стояла. Ольга выехала на Садовое. Там туман, смешиваясь с автомобильным выхлопом, сделался еще более густым и удушливым.

– Тоска, – сказала сама себе Ольга.

На Брестской, за сто метров до Дома кино, где была назначена встреча, она попала в затор. Машины стояли плотно и гудели, нервные водители, выглядывая из окон, переругивались.

Ольга посмотрела на экран мобильного, Алик ей не ответил. От все нарастающего раздражения она решилась набрать телефон Ирины, бывшей поленовской жены.

Та удивилась, когда услышала Ольгин голос:

– Ба-а-а! Госпожа графиня, чем обязана столь высокому вниманию? – Ирка не любила Ольгу: во-первых, всегда ревновала, а во-вторых, считала ее круглой дурой, потому что та, сбежав от французского мужа, вернулась обратно в Россию. – Только давай в темпе вальса, а то у меня попечительский совет.

Ольга спросила, где Алик.

– Мне откуда знать? – не без ехидства ответила Ирка. – Я за ним не слежу. Ни желания нет, ни времени…

«Нет, от нее толку не добьешься, – подумала Ольга, – одни понты». Но Ирка неожиданно смилостивилась:

– Вообще-то он сейчас у подруги моей трудится, могу выяснить, чего с ним и как.

На парковке у Дома кино освободилось место – прямо как по заказу.

Администраторшу Ольга узнала сразу – внешность на удивление соответствовала голосу. Немолодая, ярко накрашенная, с сигаретой, она сидела за столиком кафе, обложенная бумагами, и энергично распекала какого-то юношу. Ольга подошла и поздоровалась.

– Ох эта мне молодежь! Совершенно не умеют работать, даже когда хотят, все равно не умеют, – качая головой, изрекла администраторша и вперилась в Ольгу взглядом, будто ждала от нее подтверждения своих слов.

Ольга понимающе кивнула и села. Дама зашуршала бумагами:

– Вы у нас… ах да, переводчица Колесникова Ольга Сергеевна. Какая вы хорошенькая! Если не возражаете, расскажите немного о себе. Где работали? Приходилось ли переводить на фестивалях? Нет ли боязни перед микрофоном, аудиторией?

Ольга открыла было рот, но возможности ответить не представилось – дама заговорила сама. Говорила долго, с выражением, про «высокую планку», про «уникальный киносмотр – главное событие года», заученные фразы, имена актеров, режиссеров, названия фильмов посыпались из нее как из мешка. Ольга лишь вставляла короткие «да-да», «нет-нет», большего от нее не требовалось.

В сумке звякнул мобильный, и она украдкой бросила взгляд на дисплей. Пришло сообщение от Ирины: «Поленов в Италии. Скоро назад – потерпи уж пару дней».

– Удивительное дело! – подумала вслух Ольга.

Администраторша по-своему истолковала ее слова:

– Да-да, вы совершенно правы, я тоже удивилась… – и продолжила о чем-то своем, но Ольга давно потеряла нить разговора.

– Что ж… полагаю, вас можно поставить работать с первым эшелоном, – удовлетворенно заключила ораторша.

У столика с обреченным видом и ноутбуком возникла не умеющая работать молодежь.

Из кафе Дома кино Ольга вышла, слегка покачиваясь. Было ощущение, что все это время она разгружала товарняк, а ведь ей еще предстояла долгая дорога на дачу через магазины.

В машине на нее снова накатила тревога:

«С чего вдруг Алик оказался в Италии? Каким ветром его туда занесло? Даже не предупредил! Вот ведь свинья! Ну, допустим, то, что он на звонки не отвечает, понятно! Дорого, роуминг, но эсэмэску-то написать можно!»

На светофоре Ольга покрутила колесико магнитолы. Унылая музыка сменилась не менее унылыми новостями: очередной проворовавшийся чиновник сбежал за границу, из-за тумана в аэропорту отменили все утренние рейсы, и в залах ожидания скопились толпы пассажиров. Она начала набирать номер Игоря, но тут следующее сообщение заставило ее отложить телефон в сторону.

«…сенсацией закончился последний день торгов букинистического аукциона «Медичи» во Флоренции, – бодрым голосом сообщил радиоведущий. – Уникальный рукописный фолиант – Сиенский часослов, некогда принадлежавший герцогам Сфорца и датируемый XIV веком, был продан за 20 миллионов евро. Наиболее ценную часть книги представляют 24 иллюстрации, выполненные сиенскими художниками-иллюминаторами… Новый владелец старинной книги, заплативший беспрецедентную даже для флорентийского аукциона сумму, пожелал сохранить свое инкогнито».

Усталость как ветром сдуло – все оставшееся время, проведенное в дороге, Ольга лихорадочно убеждала себя в том, что ничего страшного не произошло, Алик скоро вернется из Италии, куда он ездил по своим, не имеющим никакого отношения к аукциону делам, и он, разумеется, тотчас отдаст ей Помаровскую книгу. Она отчаянно ругала себя за маниакальную подозрительность, но тут же вспоминала, с каким трепетом Поленов листал старинный фолиант, как охал над ним и как убедил отдать ему книгу. Ведь он не мог не знать, что Штиль к тому времени уже преставился…

«Боже мой! Нет! Это просто невыносимо! О чем я только думаю! Он же мне друг, я его сто лет знаю! Потом самой стыдно будет! Все! Хватит! Баста!»

Повернув в свои Тупи линки, она увидела автомобиль Игоря и посигналила ему фарами. Тот вышел, помахал ей рукой.

– Привет, француженка… – сказал он, улыбаясь, потом заглянул в салон своей машины, выудил оттуда букет.

Настроение у Ольги поднялось.

– Пошли к нам зайдем, я тебя с Ниной познакомлю.

– Пошли. Ненадолго.

* * *

Нина была ярой противницей всех этих дач, огородов, мотаний по электричкам и не одобрила решение племянницы переехать жить за город. Она даже крепко обиделась на Ольгу оттого, что та не желает считаться с ее мнением: «Продать московскую квартиру – ишь чего удумала! И что за блажь такая – дача! Лучше бы сына в санаторий в Крым свозила!» Но время шло, и постепенно в голове у Нины Семеновны завелись совсем другие мысли. Москва, уже давно переставшая быть городом ее юности, все больше раздражала и угнетала. Жизнь на даче Нине Семеновне начала нравиться. И к просторному дому, комфортному, уютному (чего уж там, это Ольга умеет), и к запущенному старому саду она потихоньку привыкла, освоилась. Хотя, конечно, по обыкновению, продолжала ворчать, жалуясь то на одно, то на другое. С Ольгой, понятное дело, своими мыслями тетка делиться не спешила. И на то имелась причина.

Нину, хоть она и не хотела себе в этом признаться, все больше тянуло в Болшево.

– Нет, что ни говори, но в старости надо жить на земле! – заявила она как-то московской соседке и сама удивилась своим словам.

Но потом, зайдя в книжный магазин и купив брошюру «В помощь начинающему огороднику», удивляться перестала – ее захватили мысли о весенней посевной: «Раз уж за городом живем, так чего петрушку-то не посадить».

И теперь, пригласив подругу Раису, давнюю и многоопытную огородницу, погостить на даче в Болшево, Нина надеялась хорошенько ее порасспросить, что да как. Бывший начальник валютного управления к любой работе подходила очень ответственно.

По кухне разносились ароматы свежей выпечки. Раиса колдовала у духовки, а Нина Семеновна, водрузив на нос очки, сидела за столом и что-то сосредоточенно строчила в блокнот.

– Так ты говоришь, где лучше их покупать?

– Не знаю, как другие, но я все семена на ВДНХ беру. – Стоящая у плиты раскрасневшаяся Раиса Даниловна первой заметила вошедшую на террасу Ольгу.

– А вот и молодая хозяйка приехала!

Тетя Нина проворно захлопнула блокнот и, отложив его в сторону, обернулась. Племянница была не одна, следом за ней на кухню вошел мужчина.

– Олечка, как вы вовремя! У нас тут как раз пирог… – Не договорив, Раиса достала из духовки благоухающий противень.

– Знакомьтесь, дамы, – это Игорь Сергеевич, наш сосед. Тот дом с большими воротами, Нин, помнишь, в конце переулка, как раз его. Игорь на все руки мастер и очень мне с замками помог.

«То, что мастер, – это сразу видно…» – скользнув по статной фигуре гостя и сумкам, которые он держал, изучающий взгляд тети Нины переместился на племянницу и ее букет.

– Будем знакомы, – протягивая руку гостю, сказала Нина. – Что ж, давайте с нами к столу, а вот подруга моя, Раиса Даниловна, тоже мастерица, будет пирогом нас потчевать.

– Спасибо, но я вообще-то на минутку зашел… – замялся Игорь.

– Нет, не спасибо, а давайте чаю выпьем. – Ольга забрала у него сумки. – Позвольте, Игорь Сергеевич, вашу курточку.

Нина тотчас приметила, как светятся глаза племянницы. «Вот так новость, – задумалась она, – что это за хлыщ?.. Обручального кольца вроде нет. Хотя этих нынешних не поймешь». И поглядев на гостя, ринулась в бой:

– И как вам, Игорь Сергеевич, в Болшево живется? Не скучно ли?

– А где Денис? – перебила ее Ольга, выкладывая на стол продукты.

– Да он все с котом своим возится, – ворчливо отозвалась тетка и, обращаясь к гостю, объяснила: – У нас всегда так. Никого не дозовешься: Манька дома, Ваньки нет.

Тем временем на плите засвистел чайник, и Раиса, горделиво оглядев дымящийся румяный пирог, принялась его резать:

– Гости и хозяева! У меня все готово, можно садиться.

– Денис! К столу! – приоткрыв форточку, крикнула Нина Семеновна.

– Не надо, Нин, я сама… – на ходу бросила Ольга и, сбежав по ступенькам, вышла на участок.

Воспользовавшись ее отсутствием, Нина продолжила расспросы:

– …Не тоскливо одному-то за городом? Или вы, Игорь Сергеевич, с семейством здесь проживаете?

На поляне за домом Дениса не было, и Ольга двинулась к стоящему в глубине участка сараю, но дверь оказалась запертой на щеколду снаружи. За кустами у летнего туалета и под навесом, где стоял Денискин велосипед и валялись кое-какие игрушки, Ольга тоже никого не обнаружила, затем, отворив калитку, выглянула на улицу: там было тихо и безлюдно, по поверхности лужи, разлившейся на дороге у самого забора, пробежала рябь – снова пошел дождь. Она громко окликнула сына, но на ее зов, перепрыгнув через канаву, явился лишь кот. Самого же Дениса нигде не было.

– Ну, и скажи мне, где твой хозяин? – обратилась она к коту, прижимая к груди пушистое, теплое тельце, и двинулась дальше. Ольга свернула с асфальтированной дороги на узкую тропинку между заборами. Дождь припустил вовсю, у нее сильнее защемило сердце: Денису нельзя гулять в сырую погоду.

Наконец тропинка привела ее к небольшой поляне, засаженной кустами. Там стоял старый, с почерневшим от времени остовом колодец. У Денни он всегда вызывал живой интерес, и они вместе часто приходили сюда.

– Денис! – громко позвала она и в ту же секунду остановилась как вкопанная…

28. Люся

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

Народу на станции в тот день было мало, и торговля у Люси шла из рук вон плохо. Из всего, что привезла, одну тыкву да связку грибов купили. «Хороша выручка – двести рублей. Курам на смех. И чего, спрашивается, поперлась! Нет чтоб дома сидеть да телевизор смотреть. Правда, он, паразит, чего-то плохо стал показывать…» Люся давно хотела купить новый телевизор, на него и деньги собирала, на станцию торговать ходила.

– Ух и жадный народ стал, – толкая впереди себя тележку, по привычке размышляла вслух Люся, – лишней копейки не потратит, удавится. Как сегодня утром одна крашеная подошла, все нюхала да щупала… Дорого ей за сушеные грибы полторы сотни отдать. А ты сама попробуй, задницу от стула оторви да по лесу походи! Ноги-то, чай, не казенные! – зло выкрикнула старуха, и сидевшие на заборе воробьи с испугу разлетелись кто куда.

В сырую погоду у Люси всегда болели ноги, и никакие лекарства, будь они неладны, не помогали. Чего только она не пробовала: и мази, и таблетки, и компрессы, то скипидарные, то с водкой, то с редькой, то с мочой. Никакого толку!

– Вот зараза! – Вспомнив про аптекаршу, посоветовавшую ей купить дорогой импортный препарат, старуха смачно выругалась. – Это она специально мне не то подсунула! Назло! Просроченное!

Снова заныло правое колено. Люся в раздумье остановилась. Чтобы не делать лишний крюк, она решила срезать путь к дому и свернула с асфальтированной дороги на узкую тропинку, петлявшую между заборами.

После недавнего дождя туман немного рассеялся, на тропинке стали видны большущие лужи. Люся с трудом волочила за собой тележку, колеса которой вязли в грязи, но поворачивать назад было поздно.

– Не соседи, а жлобье одно! На все им наплевать! Хоть бы доски, что ль, какие подложили! Или песком посыпали! Живут, жируют, а у самих под носом болото! – преодолевая последнюю лужу и не зная, на ком еще сорвать злобу, бубнила Люся.

Впереди на поросшем кустарником пятачке, где доживал свой век старый колодец, тропинка стала посуше. Чтоб перевести дух, Люся замедлила шаг. Из кустов донеслась возня, мелькнули смутные тени, и старуха тотчас вперилась туда любопытным взглядом:

– Вот ведь пьянчуги! Небось опять Хромой с дружками распивает!

Предвкушая хорошую перепалку и надеясь застать соседа врасплох, Люся оставила тележку и, крадучись, протиснулась сквозь кустарник. Она еще не решила, как получше уесть безобидного пьяницу.

– Какого лешего опять здесь… – начала было она, но, увидев незнакомых парня и девушку, осеклась.

От неожиданности те на мгновение застыли (девка даже охнула), выпустив из рук свою ношу – длинный, перехваченный бечевкой куль.

«Жулики», – мелькнуло в голове у Люси, но парень приветливо ей улыбнулся:

– Бабушка, ну чего ж вы так пугаете! Вы нам не поможете, а то мы вдвоем никак не справимся… – И он шагнул ей навстречу.

Улыбка на его лице растянулась до ушей.

– Тоже мне, нашел помощницу… – мрачно произнесла Люся, про себя подумав: «Во, здоров лыбиться, как бы щеки не лопнули».

Тут куль, лежащий на земле, пошевелился.

– Ой, что это там? – с прищуром спросила Люся, подаваясь назад, но договорить не успела – парень рывком метнулся к ней, и его сильные руки сдавили сморщенную старушечью шею.

Она пыталась дотянуться до лица парня, ей становилось все труднее дышать… в ноздри бил противный запах одеколона.

– Ох-х-х-хр-хр… – хрипела она.

Тело Люси обмякло и просело, перед затуманенным взглядом белой луной расплывалось оскалившееся лицо незнакомца.

29. Тревога

Московская область, пос. Болшево. Наши дни

Не чувствуя под собой ног, Ольга бежала назад к дому. Увидев выходящего из калитки Игоря, она бросилась к нему и, наверное, рухнула бы тотчас на землю, не подхвати он ее.

– Тамуколодцавлужелюсямертваялежит. О боже! У нее такое страшное лицо! – задыхаясь, выпалила Ольга.

– Кто? Какая Люся? – растерялся Игорь. – А Денис-то где?

– Не знаю! – истерично выкрикнула Ольга, хватая его за рукав. – Его нигде нет!

– Так! Спокойно! Иди в дом! А я сам! Слышишь меня! Никуда не уходи, пока я не вернусь! – властно распорядился Игорь и исчез, но Ольга не послушалась и осталась ждать, то и дело окликая сына то по-русски, то по-французски.

В голове был полный сумбур. Она старалась не думать о несчастной старухе, лежащей там, в грязи у колодца, тем более не связывать ее смерть с отсутствием сына, но руки и ноги начали предательски дрожать.

Вспомнив о девочке, с которой Денис недавно познакомился, а та вроде бы говорила, что живет где-то на соседней улице, Ольга уцепилась за эту мысль, как за спасательный круг, но тотчас ее отмела, потому что без разрешения он никогда бы не ушел.

Из окна донесся грозный теткин голос. Она звала всех к столу. Пятичасовое чаепитие, тем более с Раисиным пирогом, для нее, как для англичан, было свято.

– Сколько можно ждать! Мы садимся за стол.

– Сейчас! Иду! – машинально отозвалась Ольга, думая совсем о другом: «Какая же я идиотка! Почему, спрашивается, я не купила Денису мобильный! Вот сейчас взяла бы и позвонила ему…»

В ту же секунду, будто подтверждая ее мысли, в кармане пальто мелодично звякнула эсэмэска. Ольга устало посмотрела на дисплей и прочла сообщение, смысл которого показался ей до того непонятным и странным, что она подумала, будто кто-то ошибся номером: «Ваш сын у нас. Ждите указаний. Хотите видеть его живым – не обращайтесь в полицию!!»

– Чей сын? Я ничего не понимаю? Какие указания? При чем здесь я? Это что, розыгрыш? – недоумевая, обратилась она к подошедшей Раисе Даниловне.

Но для той смысл сообщения оказался предельно ясным.

– Ох, Олечка! Беда!!! – всплеснув руками, вскрикнула Раиса.

Улица поплыла у Ольги перед глазами. Ей стало трудно дышать. Она жадно хватала ртом густой белый туман, висевший над дорогой…

30. Отрок в белых одеждах

Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– …Туман стал таким плотным, что мы с трудом различали дорогу, по которой следовали, будто бы та уходила в никуда, – вновь заговорила графиня Элинор. – Неожиданно впереди мелькнул чей-то смутный силуэт.

– Мама! Там кто-то есть! – воскликнула дочурка, сидевшая подле меня.

И мы с Татуш и фра Микеле устремили наши взгляды туда, куда она показывала, но ничего не увидели.

– Смотри же, мама! – вновь закричала дочка.

Но я по-прежнему ничего не увидела, а лишь услышала – из белого тумана будто эхом отозвался другой детский голос, тихий и жалобный:

«Мама! Мама!»

И вот, подъехав к мосту через Лебяжий ручей, мы наконец смогли разглядеть мальчугана, бредущего вдоль берега. Увидев нашу повозку, он, должно быть, испугался и хотел убежать, но, передумав, остановился и что-то в страхе залепетал, глядя на нас. Из сказанного им я не разобрала ни слова. По нашей просьбе возница осадил лошадей.

– Как он, однако, странно изъясняется, – шепнул мне фра Микеле.

Мы вышли из повозки.

– Не бойся, дитя! Мы не причиним вам вреда! – с ласковой улыбкой обратился к мальчику монах и, подумав, повторил то же самое по-итальянски.

Но тот молчал. При этом вид у него был и в самом деле испуганный, а еще престранный. Все в нем, начиная с его одеяний, выглядело странным. Однако он не походил на простого виллана – прямой и открытый взгляд мальчугана был исполнен достоинства.

Татуш, поспешившая выйти из повозки, без церемоний принялась его разглядывать.

– Должно быть, он отстал от тех самых странствующих бьянчи, – обойдя незнакомца со всех сторон, предположила она. – Взгляните на его одежды. Он облачен во все светлое.

– Не пугай его, няня. Посмотри, он чуть не плачет! – остановила ее я.

– Возможно, вы правы, любезная Татуш, – сказал фра Микеле и вновь обратился к мальчику с вопросом, голос его звучал почтительно и ласково: – Скажи нам, кто ты и откуда? Как твое имя? Поверь, мы не сделаем тебе ничего плохого.

Незнакомец в растерянности пробормотал что-то в ответ. Слова, что он произносил, показались мне знакомыми, но звучали весьма необычно, будто бы отрок намеренно их коверкал.

Беседа с незнакомцем грозила затянуться.

– Ну, вы тут и без меня дело сладите! А я лучше догоню наших всадников, – недовольно проворчала Татуш. – Они, должно быть, уже у самой мельницы.

Она не стала дожидаться, чем закончится наш разговор с юным странником, а пошла пешком догонять кузена Анри и Роллана, которых давно и след простыл. До мельницы, хоть она была и скрыта густым туманом, оставалось не более двух лье.

«Ох и не к добру все это!» – долетел до нас ее недовольный голос.

– Однако я совсем не понимаю, что же нам с ним делать? Ведь нас ожидают, – размышляла я в полном замешательстве, – но в то же время бросить этого мальчика одного на дороге будет жестоко. Возможно, он голоден?

Брат Микеле тотчас достал из повозки хлеб и бутыль с вином:

– В самом деле, недурно было бы накормить его…

Вдруг до нашего слуха донесся скрип телеги. На нашу удачу, на дороге показался зеленщик, поспешавший на кухню с корзинами, полными салата и петрушки. И я сочла разумным препоручить незнакомого мальчугана заботам зеленщика:

«Скажи мэтру Мартену, – наказала ему я, – чтоб он принял его и хорошенько накормил. Пусть он будет ласков, внимателен с маленьким странником и не отпускает его, покуда мы не воротимся».

На прощанье погладив мальчика по голове, я села в повозку, монах последовал за мной, и мы возобновили наш путь.

– Боже мой! Как же все это таинственно! Отчего теперь с нами не случается ничего подобного! – воскликнула юная Элинор.

– Да, признаться, явление того отрока нам также показалось весьма таинственным, – улыбнулась графиня. – По дороге к старой мельнице мы с фра Микеле, несмотря на все наши старания, так и не смогли дать этому разумного объяснения, кроме того, что уже предложила няня Татуш.

Но вот впереди показалась запруда и послышался шум воды. У одного из раскидистых дубов, что росли вокруг, мы увидели лошадь и пони, стригущих траву. Однако, вопреки обыкновению, к звукам работающих мельничных колес примешивались чьи-то громкие голоса и крики.

Я тотчас поняла, что случилось неладное, и, как только повозка подъехала ближе, поспешила сойти с нее.

«Господь геенной тебя покарает!!! Будь ты проклят!!!» – Мой слух уловил отчетливый голос… О! Я его мгновенно узнала. То был голос Татуш, моей верной доброй няни, но каким страшным он мне показался! Она кричала, как грешник в аду.

«Беги, малыш, спасайся!» – вновь прозвучал ее крик и оборвался.

Не разобрав, что к чему, лишь только заслышав этот истошный вопль, залилась слезами моя маленькая дочурка. А у меня от ужаса волосы на голове зашевелились. И я не медля бросилась туда, откуда доносились крики. Не раздумывая, за мной побежал и фра Микеле, он оказался много проворнее и опередил меня на несколько шагов. Из повозки выскочил кучер. От запруды нас отделяла небольшая роща. Могучие, в несколько обхватов, стволы дубов мешали видеть то, что происходит там, у водоема. Но воображение мое рисовало поистине чудовищные картины: лихие люди схватили юного графа и хотят его убить.

И тотчас сквозь шум воды я различила его плач. О! Сколько было в нем страдания!

«Пощадите! Нет! Нет!» – молил он.

Но чей-то чужой, исполненный дикой звериной злобы голос заглушил его мольбы:

«Ха! Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя в живых! Отправляйся в ад к своему отцу! Хватит стоять у меня на пути! Щенок!!!»

На бегу я даже не сразу поняла, кто произнес эти страшные слова. – Пожилая дама ненадолго прервалась, на лице ее было страдание, будто она вновь переживала все, что тогда происходило. – Ах, как это сложно описать! Как непросто рассказать вам о том, что случилось, ибо все произошло в считаные мгновения. Да, эти слова прокричал кузен Анри. Именно его, добежав до запруды, я увидела стоящим по пояс в бурлящей воде. А в руках у него, будто тряпичная кукла, болтался мой маленький Роллан. Схватив сына за шею, он опустил его голову под воду и с силой удерживал. Ребенок захлебывался и сопротивлялся из последних сил, а они были не равны. В тот же миг перед моими глазами мелькнула черная тень, то была сутана фра Микеле, который бросился на Анри. От неожиданности тот покачнулся и выпустил из рук свою жертву. А я, вбежав в воду, подхватила сына и вытащила его на берег. Глядя на его маленькое худенькое тело, недвижимо лежащее на земле, я мысленно возносила молитвы Господу. И Он услышал меня, ибо спустя короткое время Роллан шевельнулся, стал кашлять, а потом открыл глаза и заплакал.

Меж тем брату Микеле и кучеру, подоспевшему ему на помощь, удалось наконец схватить кузена Анри и выволочь его на берег. На то потребовалось немало сил, разумеется, не только потому, что тот был очень крепок и ловок, но еще потому, что воды в этой части запруды проистекали весьма бурно, устремляясь вниз на объемное мельничное колесо с ковшами. Шумно дыша и отдуваясь, монах и возница попытались связать кушаком злодея, а тот извивался и осыпал их проклятьями. Я же, не выпуская из своих объятий сына, огляделась вокруг и стала звать няню, которой, казалось, и след простыл…

«Татуш! Няня! Откликнись! – кричала я все громче и громче, но мой голос и шум потока сливались в один неясный гул. – Ах, боже мой! Где же она?!»

Слыша мои отчаянные крики, фра Микеле и кучер, оба также не на шутку взволнованные, на мгновение ослабили хватку. И тотчас злодей не преминул этим воспользоваться, разорвав путы, он вырвался из их рук и побежал к лошади, стоящей неподалеку на привязи.

Мужчины бросились было в погоню, но я остановила их.

«Где моя дочь? Он может ее схватить! Где няня Татуш! Отыщите ее!» – прижимая к себе сына, в исступлении молила я.

Они нашли Татуш довольно быстро внизу, в воде, у самой мельницы. Тяжелые вращающиеся ковши отбросили ее на камни. Журчащие струи стекали по ее седым волосам и лицу, на котором застыли боль и смертная тоска.

31. Деревня Момыри

Ярославская обл. Наши дни

Тоска, смертная тоска навалилась на Глеба Сергеевича Белякова после того, как он жену схоронил. Прямо хоть сам в гроб ложись.

Поначалу горе свое он пробовал водкой заливать, но водка не помогала. Все, куда взгляд ни бросишь, о жене напоминало, и сердце на части рвалось. Но жить дальше как-то надо, и решил он махнуть в деревню, на свою, как говорится, малую родину. Тем более что давно там не бывал, и материн дом проведать стоило. В деревне всегда работа найдется, а если руки заняты, тосковать некогда.

«Недельки на две, не больше…» – думал Беляков, когда собирался. Но вышло по-другому. Как приехал, сразу ремонт затеял: то крыша, то пол, то забор, то сарай – хозяйство затянуло.

– Если уж делать, так по уму, чтоб крепко, надежно, удобно было, – рассуждал привыкший к порядку Сергеич.

Потом в августе грибы пошли, да еще какие – белые, отборные, хоть косой коси. Нажарил и впрок насушил. А еще на местной речушке Сергеич рыбачить наладился. И какая тут, на хрен, Москва – кому она нужна, – если в заводи подлещик прям без наживки клюет. Только забросил снасть и давай таскай. Словно рыба по рыбаку соскучилась.

Это в прежние годы жизнь в деревне кипела, теперь же Момыри совсем обезлюдели – одни старики да старухи. Молодежь, знамо дело, поразъехалась, а та, что не поразъехалась, перепилась. Совхоз, дававший какую-никакую работу, в середине 90-х разорился. Изо всех домов жилых не больше десятка осталось. И то без слез не взглянешь, избушки на курьих ножках, на ветру качаются. Так что, закончив с ремонтом своего родового гнезда, рукастый и охочий до работы Сергеич принялся помогать соседским старухам, так сказать, взял над контингентом шефство. По большому счету, «помогать людям» было его профессией – Беляков служил в МЧС и только в прошлом году вышел в отставку. Раньше срока, из-за старой травмы. В Спитаке на разборе завалов его по глупости придавило балкой. Молодой был, дурной, все хотелось самому да поскорей… Но вообще-то Глеб Сергеевич свою работу любил. Нравилось ему по стране ездить и людям помогать. Понятно, что тяжело на людское горе смотреть, смерть, кровь, все такое… но, увидев однажды глаза человека, которого только что спас, никогда этого уже не забудешь. Дорогого стоит…

«Ну а чем момыревцы-то хуже!» – рассудил Беляков.

Вот и пошло дело: кому дров наколоть, кому дымоход почистить или из райцентра продуктов привезти. Деревенские старухи в Белякове души не чаяли: «Глебушка… милок… благодетель… мы с тобой как при коммунизме жить стали».

Тем временем у Сергеича новые мысли в голове завелись: стал момыревский клуб в порядок приводить. Столько лет заколоченный стоит! А изба хорошая, крепкая – чем не гостевой дом! Очень кстати придется, когда друзья на рыбалку, на охоту приедут. Вон уж сколько раз звонили, расспрашивали.

– У себя-то больше троих мне не разместить – тесновато будет. Хотя кто знает, сколько гостей пожалует?.. Только бы дорога вконец не раскисла, – беспокоился Сергеич.

Как назло, в последние дни октября погода в Момырях (да чего там в Момырях, по всей области) испортилась. Холод, ветер шквалистый и дождь.

– Э-э-эх, опять душевые установки заработали. К утру дорогу точно развезет, – вдохнул Беляков, глядя, как поливает за окном, – по такой-то сырости какая у нас с тобой охота будет?

В ответ ему донеслось шумное сопение – лежащая на подстилке у двери собака подняла на хозяина сонные слезящиеся глаза и привычно заработала коротким хвостом.

Беляков встал, прошелся по кухне, взял из корзины березовое полешко, подбросил в печку, подошел к собаке и погладил ее курчавый бок – мягкая золотистая шерсть уже кое-где повылезла. Старость – она ведь и животину не красит. Глядя на Белякова, спаниелиха попыталась привстать, но тот ее остановил:

– Отдыхай, старушка, отдыхай. На сегодня мы с тобой все дела переделали.

Тотчас сообразив, что у хозяина потребности в ней сейчас нет, спаниель послушно прикрыл глаза и погрузился в сон.

Собаку звали Чарой, кличку дали в питомнике МЧС, ей было тринадцать лет, последние три из них она жила у Белякова. Умная, послушная, ласковая, она была отличной служебной собакой – кстати говоря, с особыми заслугами, на Гурьянова после взрыва пятерых спасла. Когда Чаре подошел срок списания, Сергеич, договорившись с кинологами, взял ее к себе и всей душой к ней привязался.

Беляков придвинул к себе журнал по рыболовству, но чтение не задалось – от жаркой печки стало клонить в сон. Он и сам не заметил, как, уронив голову, закемарил прямо за кухонным столом. Разбудила его Чара: ткнувшись мордой в его руку, она заскулила.

– Ты чего, старушка? – Еще толком не проснувшись, он вскочил со стула и вперился взглядом в висевшие на стене старые ходики. Было ровно восемь вечера.

Вдруг с улицы донесся столь непривычный для Момырей звук автомобильного двигателя.

– Это что-то новое! – с удивлением произнес Беляков и отдернул на окне занавеску.

Снаружи было черно, ни зги не видать. Единственный на деревню фонарь у клуба и тот не горел. Впрочем, через минуту Беляков прислушался к истерически буксующему мотору и без всякого фонаря догадался: на центральном момыревском хайвее застряла машина.

* * *

Их было двое – парень и девушка, совсем молодые, хотя в темноте особо не разглядишь. Когда Беляков подошел, парень, продрогший и облепленный грязью, похоже, уже выбился из сил.

Сергеич, прихвативший с собой несколько досок, коротко поздоровался и подложил их под колеса. Чара тоже подошла, по-хозяйски обнюхала незнакомцев, но, услышав «фу» и «гулять», удалилась.

– Не бойся, не укусит, она смирная, – объяснил Беляков девушке и велел ей сесть на водительское место. – Педаль-то найдешь?

– Я десять лет за рулем, – отозвалась та.

– Ну, что? В раскачку? – Сергеич встал на изготовку рядом с парнем.

Тот кивнул.

Через пятнадцать минут «Тойота»-седан, которая оказалась не такой уж тяжелой в отличие от Сергеичева джипа, была на безопасном участке дороги.

– Спасибо вам большое. – Девица выглянула из машины.

– Да-да, спасибо тебе, мужик, выручил, – обрадовался парень и полез в карман за деньгами.

– Не надо, ребят, дело житейское, с кем не бывает, – с улыбкой отказался Беляков, которого разбирало любопытство. – Ты лучше скажи, куда вы в такую погодку да на ночь глядя? Каким ветром-то в нашу глушь занесло?

– Да мы… туда… – парень кивнул в сторону железного забора, – к Марине.

– Вот это да! К Марине? – опешил Глеб Сергеевич. – Так она уж сколько лет здесь не объявлялась.

Про большой кирпичный дом, обнесенный железным забором, Беляков узнал еще до материной смерти. Приехал как-то в Момыри ее навестить, а тут, глядь, на краю деревни у самого березняка рабочие терем возводят. Потом, понятное дело, старухи ему всякого про этот терем понарассказали. Говорили, что в 98-м году дом начала строить некая Марина, что она и есть хозяйка, «шибко важная такая, красивая, все на машине с шофером приезжала и ни с кем не здоровалась». Вскоре Марина пропала, и появился прораб-татарин, тоже важный, но с деревенскими все же здоровался. Два года, пока дом строили, он рабочими командовал и выволочки им устраивал. А когда закончили, то и татарин пропал. Вместо себя он сторожа оставил, немого. Тот дом сторожил, сторожил, а прошлым летом помер.

В свете фар мелькнула Чара.

– Да я вообще-то в курсах, Марина родственница мне, это она просила съездить дом проведать. Если не веришь, вон, ключи могу показать, – помявшись, начал объяснять парень и оглянулся на свою спутницу. – Понимаешь, в такую глушь одному вроде в лом тащиться, а тут… дело-то молодое.

Глеб Сергеевич усмехнулся:

– Чего ж не понять, и за домом приглядеть… – Он не договорил: пробегая мимо автомобиля, Чара вдруг резко остановилась, замерла и, сделав стойку, залилась звонким лаем.

– Ой! – взвизгнула девица и юркнула обратно в салон. – Уберите собаку, я их боюсь. А говорили, что смирная!

Удивленный поведением Чары, Беляков крикнул:

– Ты чего, старушка? Что с тобой? Ну-ка, фу!

Девица закапризничала:

– Миш, ну мы поедем или как? Я вся замерзла!

Парень виновато улыбнулся и сел в машину.

А Сергеич, махнув рукой на прощание, прихватил Чару за ошейник и двинулся домой, по дороге выговаривая собаке за плохое поведение.

– Вот ответь мне, Чара, чего ты на соседей брехать-то вздумала? Совсем ты у меня старая стала…

32. В.П. Торопко

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

На веранде было тихо и пахло валерьянкой, тишину нарушала лишь тяжелая поступь Торопко. В раздумье он ходил взад-вперед, меряя шагами пространство. Ему стоило невероятных усилий пресечь всю эту бестолковую истеричную суету, рыдания, крики, слезы, которыми, как известно, делу не поможешь.

«Нет, тут нужна ясная голова и четкий анализ».

Не прошло и полутора часов, как ему позвонила Раиса Даниловна (ни Ольга, ни Нина в тот момент связно говорить не могли) и обрушила на него поток страшной сумбурной информации. За это время Валерий Петрович успел не только до них доехать и осмотреть труп Люси, но и вызвал полицию. Не мог не вызвать – характерные гематомы на шее покойной у него, как у профессионала, вызвали серьезные сомнения: возможно, Рыжей Люсе умереть помогли. Потом приехала следственная группа, и он, приняв удар на себя, ответил на все интересующие полицию вопросы. Скрепя сердце пришлось соврать – Торопко сообщил, что обнаружил тело сам. Да, на юридическом языке это называется… впрочем, неважно. Главное, про похищение мальчика он не сказал им ни слова! Об этом просила Ольга, это было ее решение, ее выбор.

– Хотите видеть ребенка живым, не обращайтесь в полицию! – как мантру, повторяла она и отказывалась слушать его аргументы.

В подобных обстоятельствах спорить бесполезно – Денис ее сын!

«Ох, какое же все-таки омерзительное дело – детей красть. И парнишку-то как жалко! – Валерий Петрович нахмурился. Обаятельный, разумный мальчуган ему очень нравился. И как ни старался отставной подполковник отогнать от себя «личное», оно все равно то и дело прорывалось. – Нет! Нельзя! Эмоции мешают сосредоточиться! Нет, тут нужны ясная голова и четкий анализ. Мое дело не утешать, а спасти ребенка».

– Нина Семеновна! Ну что? Вспомнили? – прервал он наконец затянувшееся молчание. – Когда точно, во сколько, вы в последний раз видели мальчика?

– Ох, Валерочка, я что-то никак не могу сосредоточиться… Мы с Раей на кухне были, а Денечка рядом крутился. Все со своим котом, будь он неладен, хотя это я, растяпа, во всем виновата, упустила, проворонила, убить меня мало… – Сидевшая в дальнем углу веранды, бледная как смерть, вмиг состарившаяся Нина едва слышно зашевелила губами.

– Хватит! – Торопко резко пресек снова начавшиеся всхлипывания. Поняв, что от Нины толку не добьешься, он обратился с тем же вопросом к Раисе.

– Да, я помню, – ответила та, – потому что поставила пирог без двадцати четыре. Это точно. А минут через пять Денис ко мне подошел, спросил, какая у него будет начинка, и сразу убежал в сад. Ниночка на улицу ему не разрешила…

– Значит, вы видели его в последний раз в пятнадцать сорок пять? – уточнил Торопко. – А в семнадцать ноль-ноль Ольга уже вышла его искать?

Рая сокрушенно кивнула.

– Получается, что на все про все у них был час или даже меньше, – размышлял он вслух. – Да, тут замануха нужна…

– Замануха? – вскочила со стула Ольга, в глазах ее застыли слезы и невыносимая боль. – Для чего это?! Зачем им нужен Денис?! Какая замануха?!

К ней подошел Игорь и, обняв, усадил на место. Было видно, что он хочет ей помочь, но не знает как.

– Хитрость какая-нибудь, чтобы обмануть, заманить ребенка, – нехотя объяснил Торопко.

– Господи! Неужели действительно нельзя установить, с какого номера пришло сообщение! – взмолилась Ольга. – Денис же астматик! А если вдруг приступ? Дядя Валер, нельзя просто так сидеть!

Игорь виновато молчал.

– А мы и не сидим! – повысил на нее голос Торопко. – Я уже запросил детализацию звонков твоего мобильного, подождем, может, и выстрелит…

– Если сообщение отправлено с сайта оператора или, допустим, со скайпа, то… – качая головой, едва слышно произнес Игорь.

Но Валерий Петрович замахал на него руками:

– Ладно, отличница, давай действительно будем разбираться. Где вдвоем посидеть можно?

Двигаясь как тень, Ольга поднялась и повела его к себе в комнату. Торопко пошел было за ней следом, но зачем-то вернулся.

– Может, надо чего? – участливо спросил его Игорь – сидя без дела, он явно чувствовал себя неловко, он был здесь чужим.

– Ты не уходи пока, останься! – велел ему Валерий Петрович и попросил Раису заварить крепкого чая.

С усилием втиснувшись в миниатюрное кресло в Ольгиной спальне, Торопко отложил наконец ее мобильный телефон.

– Сосредоточься, отличница, подумай хорошенько, можешь не отвечать сразу. Просто подумай. У тебя есть враги?

Ольга сидела, глядя перед собой. Было видно, что слова Торопко с трудом доходят до ее сознания, которое просто не справляется с этим страшным потоком информации. Принятое успокоительное начало действовать.

– Нет, ты все-таки подумай? Кому ты могла перейти дорогу?

– Я уже думала. Какие враги, дядя Валер, я живу как божья коровка…

– Тоже мне, хороша божья коровка! Да у тебя что ни неделя, то ЧП! А как же развод? Хотя, конечно, бывший твой уже не в счет. И свекровь соответственно тоже… – Он осекся, но тотчас продолжил: – Ну а коллеги твои, обиженные работодатели? Ты девка красивая, может, отказала кому в резкой форме?

– Бред какой-то!

– Постой. А расскажи-ка мне еще про того вора, который тебя пытался душить.

– При чем здесь это?

– Дорогая моя, при том, очень даже при том. Мы должны установить круг лиц, которые могут быть причастны к похищению Дениса, их мотивы. Кому это понадобилось? Зачем? Чего от тебя хотят? Ты должна уяснить – сейчас важно все. Любая деталь, каждый, кто входил в дом… Давай перечисляй, кто у тебя здесь бывал, всех до единого!

– В тот день полицейский приходил – я сама вызвала.

– Ну а кроме него? Ты, кстати, удостоверение его видела, фамилию запомнила?

– Нет, конечно.

– Узнаешь его, если встретишь? Ладно, выясним. Дальше?

– Педиатр был, но вы же мне его и рекомендовали.

– Ладно, уточним… Кстати, остались ли у тебя какие-то деньги после продажи квартиры? – быстро спросил Валерий Петрович.

– Осталось немного, что-то около трехсот тысяч рублей.

– Ладно, это проехали. Тогда давай вспоминай про домушника!

– Да нечего вспоминать! Он колбасу украл, водку, телефон. – Ольга прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. – Как он выглядел, я не запомнила, он сзади меня схватил. Но вы сами сказали, что, возможно, это сын старой хозяйки.

– Роман Рябой. Но контрабанда икон, которой он промышлял, с похищением ребенка как-то не вяжется… – задумался Торопко.

– Слушайте! А ведь в этом домушнике действительно было что-то странное.

– Ну? – напрягся Торопко.

– Запах…

Торопко презрительно фыркнул:

– Тоже мне, удивила!

– Нет! Не вонь, а именно запах. Я его не сразу почувствовала, а только потом, когда свитер решила постирать и принюхалась…

– И?

– Знаете, от него пахло одеколоном! – медленно проговорила она. – Довольно дорогим, в смысле для бомжа. Я этот запах потом вспомнила, это, по-моему, «Армани»…

В комнату постучала Раиса Даниловна, принесла им чай и вышла.

– Действительно странно. Сначала надушиться парфюмом от «Армани», потом влезть на чужую дачу и украсть колбасу. – Торопко вытянул губы, подул на горячий чай, сделал глоток и задумался, кресло под ним отчаянно заскрипело. – Ладно, это тоже пока проехали. А ты молодец. Давай дальше вспоминай.

– Давай… – мертвым голосом отозвалась Ольга, качая головой, как китайский болванчик.

Валерий Петрович протянул ей чашку и заставил выпить. Она пила механически, глотала, не чувствуя вкуса.

– Дядя Валер, почему это случилось именно с нами? Со мной, Денисом?

– Олечка, не надо, прошу, сосредоточься, – мягко, но настойчиво сказал Торопко. – Вспомни, может, все-таки тебе кто-то угрожал? Это очень важно! Понимаешь! Ради Дениса!

Ольга неожиданно выпрямилась, посмотрела на Валерия Петровича, глаза ее округлились:

– Вот вы сейчас сказали про угрозы, и я…

– И ты? – тотчас подхватил он за ней.

– Но ведь это были не настоящие угрозы, так, сотрясание воздуха. Я даже не знаю, кто это. Я с ним только по телефону говорила…

– О чем?

– Боже мой! Не может быть! Неужели это все из-за книги! – прижав руки к лицу, воскликнула Ольга.

И рассказала Торопко все. Все, что знала, начиная с того момента, когда Шарль Сорделе передал ей Помаровскую книгу. Рассказала, что вел он себя при этом чрезвычайно странно. Она также упомянула о совпадениях и магической силе фолианта. Впрочем, эта сторона дела Торопко не заинтересовала, а вот о самом Сорделе он расспрашивал довольно подробно. Ольга говорила через паузы, сбивчиво, но бывший опер умел задавать вопросы.

– Значит, говоришь, Шарль просил не звонить ему, мол, он сам с тобой свяжется?

– Да, но так и не позвонил, – ответила она и продолжила рассказ – про телефонные звонки какого-то фальшивого дипломата, говорящего со странным акцентом, про Поленова, забравшего часослов, про Штиля, умершего две недели назад, про букинистический аукцион… Когда Ольга назвала сумму, уплаченную за один из старинных фолиантов, лицо Торопко вытянулось:

– Да за такие деньги не то что одного, пятерых похитят и не чихнут! Теперь, во всяком случае, есть хоть один вероятный мотив похищения. А то ведь сначала получалось уравнение со всеми неизвестными. – Валерий Петрович встал и заходил по комнате. – Итак, подытожим: бесценную книгу ты сама по доброй воле отдала институтскому приятелю Александру Поленову, который, завладев ею, перестал отвечать на телефонные звонки, проще говоря, скрылся. И не абы куда, а в Италию, где проходил международный букинистический аукцион. Все верно?

Ольга кивнула.

– Эх, отличница! Знала бы ты, что самые опасные враги – это бывшие друзья.

– Неужели вы думаете, что это Алик похитил Дениса?

– По логике вещей, нет. Не знаю. Если книга у него… Хотя он может быть просто пешкой в игре, которую затеяли похитители. И подозревать его мы обязаны. Мы всех обязаны подозревать!

– Дядя Валер, но почему же тогда они молчат, не присылают свои условия?

– Объявятся. Таков психологический расчет – заставить ждать и мучиться.

В дверь снова постучали, это был Игорь:

– Мне б машину отогнать.

– Валяй, – мрачно произнес Торопко. Он был и сам озадачен тем, что похитители молчат. Меж тем прошло почти три часа с момента пропажи мальчика.

– Похоже, отправной точкой в этом деле является книга. Все вокруг нее вертится… Вот, смотри, что получается: француз Сорделе – тип подозрительный, по твоим же словам, бывший наемник и, возможно, с уголовным прошлым – передает ее тебе, – рассуждал Торопко. – Сразу после этого еще более подозрительный аноним, назвавшийся сотрудником посольства, требует, чтобы ты ее вернула. Опустим пока его сомнительные доводы. Ты возвращать книгу отказываешься. И тогда появляется третий субъект, который, как мне думается, приходит для того, чтобы обыскать дом.

– Вы считаете… – попыталась вставить слово Ольга.

– Тут и думать нечего, вывернутые кухонные ящики и украденная водка лишь инсценировка. Нет, тому, кто к тебе залез, нужно было нечто более существенное, скорее всего книга. Но ты ее уже отдала Александру Поленову. В деле, соответственно, появляется четвертый фигурант, который, опять-таки с твоих слов, с самого первого дня проявляет повышенный интерес к французскому раритету. Ох, не нравится мне это…

– Что не нравится? – встревожилась Ольга.

– Что все дорожки в этой истории во Францию тянутся! При таком раскладе один в поле не воин, – меряя шагами комнату, в задумчивости ответил он, потом, видно, что-то про себя решив, продолжил: – Вот что, отличница, давай живо тащи все контакты твоего Поленова! Все-таки он не Джеймс Бонд, где-нибудь да наследил. Все телефоны, какие есть – жен, друзей, любовниц, соседей, – скомандовал Торопко. Ольга вышла, а он продолжал рассуждать вслух: – Нет, со всем этим одному не справиться!

Они звонили по цепочке всем. Телефон не замолкал, трубка раскалилась. С женой Алика и ее подругой, Татьяной Стриж, разговаривал Валерий Петрович, с портье в тосканской гостинице и с типографией общалась Ольга. Занятая делом, она даже как будто немного, самую капельку, воспряла духом. И Торопко как мог подбадривал ее. Вечером на дачу приехала его жена Светлана, привезла лекарства и сделала укол Нине Семеновне – у нее прихватило сердце. Раиса сновала между спальней подруги и кухней, то и дело кипятила чайник, заваривала чай. Игорь бегал оплачивать поленовский мобильный на случай, если тот отключен за неуплату. Всем казалось, что еще чуть-чуть – и книга отыщется, а вслед за ней отыщется и Денис.

Поглощенные каждый своим делом, забыли о главном и, когда тихо и мелодично звякнула доставленная эсэмэска, не сразу сообразили, что к чему. Первой опомнилась Ольга, выхватив у Торопко телефон, она прочитала сообщение и бросилась к своему компьютеру.

– Что там? – одновременно спросили Игорь, Раиса и Светлана.

– Часослов в обмен на сына, – бросил на ходу Валерий Петрович, – и ссылка, вроде на какой-то французский сайт.

Все враз замолчали, в напряженной тишине было слышно, как Ольгины пальцы стучат по клавиатуре.

– При чем здесь это?! Я ничего не понимаю!!! Дядя Валера! – в страшном волнении вскричала она.

– А я тем более, это же по-французски! – как можно спокойнее ответил ей Торопко. – Вот и переведи нам.

Присутствующие застыли у монитора.

– Зачем? Зачем мне статья из «Бургундских новостей»? Какое-то полицейское расследование… – срывающимся голосом сказала Ольга. Второпях, не договаривая, прыгая через строчки, она начала переводить:…найденный в предместье Бона труп удалось опознать лишь спустя неделю, приводим ниже данное для прессы интервью комиссара полиции. В конце концов следствию удалось выяснить…

– Ты не части! – попросил ее Валерий Петрович.

– …убитый оказался жителем города Помар… – зазвучал дрожащий Ольгин голос. – О боже!!! Шарль Сорделе, ветеран Иностранного легиона. В силу обстоятельств опознание было затруднено, на теле имелись…

Ольга запнулась, резко вскочила из-за стола, из груди ее вырвался сдавленный крик. Она запрокинулась назад и упала.

32. Ожидание

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

В эту ночь Торопко не спал ни минуты. Подкрепляя силы чаем, он ходил из угла в угол и думал, думал, думал… Он все-таки нарушил данное Ольге слово не обращаться к властям. Хотя только отчасти, потому что позвонил не своим бывшим, а в ФСБ. Тут и сравнивать нечего, у людей из конторы и возможностей больше, и действовать они умеют быстро и без лишней суеты.

Тем более что там у Валерия Петровича имелся хороший знакомый, полковник Присекин, очень толковый мужик, с которым прежде ему доводилось работать. Торопко обратился к нему сразу после исчезновения Дениса и попросил сделать детализацию звонков Ольгиного мобильного. На тот момент он не стал ничего ему объяснять. Но потом, когда дело о похищении ребенка приняло международный размах, Валерий Петрович понял, что в одиночку со всем этим не справиться.

Теперь стало ясно, что преступники хотят заполучить этот проклятый часослов любой ценой. И методы не выбирают: ребенка украли, старуху задушили и француза того, Сорделе, убили с особой жестокостью. Судя по всему, книга, будь она неладна, действительно стоит бешеных денег, и охота за ней началась не сейчас и не здесь, а еще во Франции. За годы службы Торопко уже приходилось вести дела о краже художественных ценностей, но на этот раз он столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим.

Разговор с Присекиным получился долгим. Валерий Петрович начал, как говорится, с самого начала, не забыл упомянуть и о французских родственниках. Полковник внимательно слушал его, иногда останавливал, уточнял, кое-что записывал.

– Значит, бывший муж игроком был, и если уж играл, то не мелочился, – хмыкнул он. – Просто достоевщина какая-то!

– Во-во! – подтвердил Торопко. – Все фамильное добро по ветру пустил, а там, по словам Ольги, было что спускать!

– Но вообще странно это, потому что во Франции, насколько я знаю, с казино не очень, игорный бизнес на ладан дышит, налогами его задавили. У них там даже посетители налоги платят. С выигрыша процентов двадцать отдавать приходится. И в Париже казино давно нет. Они вроде на побережье только разрешены. Хотя неважно… этот азартный муж вполне мог куда-то ездить, чтоб играть.

– Именно. Ольга как раз упоминала одно казино где-то в пригороде. Правда, название помнит неточно: то ли «Сиван», то ли «Саван».

– Что ж, можно прямо сейчас проверить. Дай-ка я его в реестре пробью… – предложил Присекин и перезвонил через пять минут. Что и следовало ожидать: в списке официальных игорных домов казино с этим или похожим названием не значится!

– Делаем выводы, – усмехнулся в ответ Торопко.

– Хм, уже сделали, – парировал полковник. – И вообще, тебе повезло, как оказалось, у коллег моих это направление давно в разработке. Вопросов много, но кое-что в твоей истории начинает проясняться.

Оба собеседника, не сговариваясь, подумали об одном и том же: будучи заядлым игроком, Ольгин муж мог вполне стать завсегдатаем какого-то подпольного закрытого заведения.

– У нас такие заведения называют покерными клубами. У них не знаю, но, как ни назови, суть одна, – продолжал рассуждать Торопко.

– Да, место криминальное, но зато ставки приличные, и налоги платить не надо. Что ж, возможно, это версия, – в голосе фээсбэшника проснулся интерес. – Ладно, Валер, задачу я понял, помогу, чем смогу. Если у тебя будет что-то новое, сразу звони. В любое время.

– Я тут еще хотел одного местного авторитета прощупать по ходу дела. Сам знаешь, уголовный мир слухами полнится, может, выяснится что-то… – начал делиться своими планами Торопко.

– Не думаю. У тебя и так забот выше крыши, женщин полон дом, нервы, слезы, крики, – перебил его полковник. – Ты бы лучше там сидел, а мы пока над версией поработаем. – И, продиктовав телефон для экстренной связи, он отключился.

– Разберемся как-нибудь… У меня, товарищ полковник, по этому вопросу особое мнение, – проговорил в погасшую трубку Валерий Петрович и, сев за стол, принялся чертить в ежедневнике какие-то схемы, стрелки и цифры. Потом пересел за компьютер и проштудировал все, что удалось найти про букинистические аукционы. Спустя какое-то время он прервался и обошел дозором весь дом, проверяя своих подопечных. В доме было тихо. Ольга, получив укол снотворного, заснула. Из спальни Нины Семеновны тоже как будто никаких звуков не доносилось, ей еще раньше Светлана дала сердечные и успокоительные таблетки. Саму Светку, которая извела его бесконечными расспросами, Валерию Петровичу пришлось отправить домой. Как, впрочем, и соседа Игоря. Он так горел желанием помочь, так рвался в бой и так извелся без дела, что начал раздражать Торопко еще больше жены. Разумеется, от бывшего мента не укрылось, что Игорем движут не одни лишь добрососедские чувства…

В памяти всплывала сцена, как тот проворно подхватил на руки Ольгу, когда она едва не рухнула на пол, теряя сознание.

«Да тут любому плохо станет – мужика того страшно изувечили. Видно, пытали», – вспомнились Торопко слова Игоря.

«Спасибо вам, что объяснили. И чего он везде лезет!» – с досадой подумал Валерий Петрович, которого раздражали абсолютно все. Равно как и все вызывали подозрение: и сосед, и Поленов, и Роман Рябой, и даже Раиса Даниловна, после того как рассказала о том, что ее сын недавно вернулся из гастрономического тура по Франции.

Около пяти, в очередной раз обойдя дом, Валерий Петрович устроился на узком диванчике в гостиной, надеясь поспать часок-другой. Уже проваливаясь в сон, он вдруг снова вспомнил текст первого сообщения, присланного похитителями, и, мысленно пробегая его глазами, зацепился за слова «не обращайтесь в полицию». В голове его будто что-то щелкнуло, мелькнула слабая догадка, но в эту минуту в соседней комнате кто-то громко застонал.

* * *

Хронологию событий следующего дня, о котором все присутствующие тогда на даче не могли вспоминать без содрогания, удалось восстановить лишь спустя определенное время, когда страсти поутихли. И приложили к этому руку все без исключения. Некоторые временные лакуны были заполнены благодаря Светлане и Раисе Даниловне. Что-то припомнила сама Ольга. Хотя, конечно, наиболее ценные сведения удалось почерпнуть из ежедневника Валерия Петровича Торопко, в котором он сделал кое-какие записи, фиксируя факты и точное время. Писал он для себя второпях, неразборчиво, но зато потом было от чего оттолкнуться:

7.35 – Н.С. (Нину Семеновну) забрали по «Скорой» в больницу. Диагноз: предынфарктное состояние. Р. (Раиса) поехала с ней.

8.00 – Время идет, новостей нет. Контора тоже молчит.

Светлана: «Я приехала сразу, как мне позвонил Валера. За Олечкой действительно надо было присмотреть. Ни вчера, ни сегодня она ничего не ела и не пила. Глаза черные, ходит как привидение. С трудом заставила ее выпить полчашки чая».

9.15 – Шквал входящих, исходящих звонков. Результат нулевой. Атмосфера близка к точке кипения.

Раиса Даниловна: «Примерно в это время я как раз вернулась от Нины из больницы. Диагноз подтвердился. Ниночку поместили в реанимацию. Когда я пришла, Оленька без остановки звонила в Италию, но никто ей не отвечал. Как мне потом объяснил Валерий Петрович, это из-за трехчасовой разницы во времени».

10.00 – Забил стрелку (зачеркнуто), назначил встречу Мите Болшевскому. Цель: выяснить, не связан ли случаем с нашим делом Роман Рябой или кто-то из местных. Как и предполагал: местные не в теме, работали залетные, похищать ребенка свои бы не стали. Что до Рябого, то он точно не при делах, с середины сентября как отмахался (тоже зачеркнуто), как освободился, гудит в Крыму, поправляет здоровье.

Светлана: «Я волновалась, что Валеры долго нет, и вышла встретить его на улицу. Ко мне сразу подошел Игорь – рвался к Ольге, но муж велел никого не пускать, чтоб не было суеты».

11.45 – Письмо из конторы по электронной почте: «По имеющимся данным, частный покерный клуб «Севан» находится в г. Вито, 35 км на северо-запад от Парижа, принадлежит некоему Арсению Бегларяну (кличка Сева), <…> не раз привлекался за организацию преступных сообществ <…> за недостаточностью доказательств отпущен. С января 2003 г. Бегларян постоянно проживает во Франции, владеет недвижимостью, занятие: гостиничный, букмекерский бизнес». «Видать, Севе европейская размеренная жизнь уже надоела!»

11.20 – Объявился наконец этот, башку бы ему свернуть… (далее неразборчиво) Александр Поленов! Ольга говорить с ним не смогла, пришлось самому. Выяснил следующее: этот (зачеркнуто) Неуловимый Джо и в мыслях не держал от кого-то скрываться! Похоже, не врет. Довольно просто потерять человека, который, находясь за границей, сам посеял мобильный телефон. Получилось, наши звонки в места его пребывания (гостиница – типография – ночной клуб) всегда немного опаздывали! Стечение обстоятельств! Далее: книга находится в Москве. И никогда не покидала ее пределов. Накануне отъезда он отвез ее на экспертизу некоему Петру Штилю, своему однокашнику и специалисту. У него в доме оборудован специальный сейф, в котором манускрипт хранится до сих пор.

Р.Д.: «Во время этого разговора Олечка так плакала, что у нее даже голос пропал. Хорошо, что я не забыла купить в аптеке валерьянки».

12.00 – (что-то пропущено) не заставив себя ждать, П. Штиль тотчас перезвонил. В общих чертах подтвердил все сказанное Поленовым, взялся в ближайшее время доставить книгу хозяйке. Хотя лучше не рисковать, мало ли что может случиться в дороге! Или на даче! Будет надежнее, если полковник и его люди сами заберут манускрипт.

Светлана: «Тут Валерка прав, ведь эти сволочи, что украли Дениса, готовы на все! Но при Ольге я этого говорить не стала».

12.37 – МЕРЗАВЦЫ вышли на связь! Снова СМС. В сообщении – два адреса. Первый – место передачи книги: станция метро «Комсомольская»-кольцевая, 18.30 (самый час пик!). Второй – место передачи мальчика: пригородные кассы Киевского вокзала, то же время. Требуют, чтобы книгу передавала Ольга.

Светлана: «До чего все-таки Валерка грубый! Мы и так с Раей боялись лишний раз слово вставить. А стоило мне только один вопрос задать, тут он как с цепи сорвался!»

Р.Д. «Понятно, все на нервах, и обижаться на Валерия Петровича не стоит, на нем такая ответственность».

13.30 – Пошло дело! Книга у конторских! Теперь самое важное выставить наружку и взять под контроль место передачи Дениса – и вообще, жив ли он (зачеркнуто). А этот черт молчит. Сколько человек он намерен задействовать в операции? Эх! Гнилое время, и место неудобное, людное. А если палить начнут… В метро даже конторским будет непросто.

Светлана: «Валера нам ничего толком не объяснил, будто специально держит в неведении, а мне на Олюшку смотреть больно. Больше часа сидела одетая у входной двери, все твердила одно и то же, «как бы мне не опоздать».

15.20 – Все отменяется! Новое сообщение, новые адреса! Меняют, мерзавцы (далее целая строчка зачеркнута), и время, и место встречи! Теперь 15-й км Щелковского шоссе, авторынок, восемь вечера, и автовокзал на Ленинградке, у касс! Следовало ожидать. Обычная тактика: путать, сбивать с толку, так их засечь будет сложнее. А еще эти стервецы специально «маринуют», ждать заставляют, чтоб жертва посговорчивей стала. И никто не застрахован от того, что они и в третий раз место не переменят. Стоит обложить район авторынка, как снова-здорово. Только вот попробуй объясни все это матери!

Светлана: «В это время с Ольгой была я. Валера-то разве сможет утешить человека. Я и на звонки отвечала – это Ольга меня просила, с Поленовым несколько раз разговаривала, потом еще с кем-то. Ее телефон просто разрывался».

Раиса Даниловна: «Позвонили в калитку, пошла открывать. Это был их сосед Игорь. «Участливый человек, волнуется», – подумала я, но Валерий Петрович попросил чужих не пускать».

16.00 – Ровно сутки нет Дениса. Эх, надо было с самого начала «возбуждаться»: дело об убийстве, малолетний ребенок, тогда и пресса, и телевидение, и волонтеры. Шансов больше?!

Набрал номер полковника. Честно говоря, уже и сам не помню зачем. А он мне сразу: «Давай тут у вас где-нибудь пересечемся. Я на машине недалеко, там и потолкуем».

33. Деревня Момыри

Ярославская обл. Наши дни

На следующий день Беляков собрался ехать в райцентр. Хотя с утра, выглянув в окно, засомневался. Погода была скверная. Сразу вслед за дождем, который, по счастью, прекратился, поднялся страшный ветер. Еще ночью Сергеич слыхал, как ветер точно зверь воет в печной трубе, а на крыше сарая старое кровельное железо, до которого пока не дошли руки, гремит и ходит ходуном.

«Эх, если б не бабка Ульяна…» – подумал Сергеич о своем давнем обещании привезти ей новую антенну для телевизора и собрался.

Уже по дороге в Пятибратово Беляков вспомнил, что ему с Чарой тоже не мешало бы купить кое-что из продуктов, поэтому, выполнив Ульянину просьбу, он зашел в местный супермаркет. Там в отличие от московских магазинов Сергеич даже со своей пенсией чувствовал себя как кум королю и частенько покупал дорогое мясо, сыр, колбасу, ну а к выходным – пивка сам бог велел. Чаре деликатесы тоже перепадали. Но только самую малость. Известно, что для здоровья собаке нужно есть не столько вкусно, сколько правильно.

Да, жизнь в провинции, а тем более в деревне намного дешевле. Беляков никогда не был скрягой, зарабатывал, тратил, экономить не привык. Теперь же, переехав в Момыри, он не без удовольствия замечал – добрая половина его пенсии остается целехонькой. Вот что значит натуральное хозяйство. Грибы и рыба свои, с овощами тоже проблем нет, еще в начале октября три мешка с рынка привез. Ну а свежее, прямо из-под козы, молоко и яйца ему соседки приносят, брать у них забесплатно Сергеич не соглашался и всегда поддерживал старух рублем.

Покружив по супермаркету – в будний день народу было немного, – Беляков набрал про запас полную корзинку городских «деликатесов» (чтобы лишний раз не мотаться) и направился к кассам, из которых работала только одна. Перед Беляковым было три человека. Румяная кассирша, оживленно беседуя со стоящей впереди покупательницей, вероятно, ее знакомой, явно никуда не торопилась.

«Да, это вам не Москва, – подумал про себя Глеб Сергеевич. – Там так не поговоришь…»

Будто прочтя его мысли, парень, стоявший следующим в очереди, начал возмущаться:

– Хорош «ля-ля» разводить, давай быстрей!

Беляков бросил взгляд на недовольного покупателя и сразу узнал в нем вчерашнего автолюбителя Михаила, который засел в момыревской грязи.

Он был один, без своей спутницы.

«Видать, обратно сейчас поедет. К ней. Гостинцы привезти торопится…» – усмехнулся Сергеич и машинально заглянул в его корзинку.

Но гостинцы, по мнению Белякова, оказались неважнецкие, ерундовые, можно сказать.

«Эх! Разве женщинам такое надо?! Нет чтоб взять полусладкого шампанского бутылочку, и фруктов, и шоколада, а еще красной рыбки. А этот купил одни пюре да йогурты. До чего ж чудная теперь молодежь пошла. Все у них не по-людски как-то! Ладно, ну их. Пусть живут, как хотят…»

При выходе из магазина налетевший порыв ветра сорвал кепку с головы Белякова, и он, оставив тяжелые пакеты с продуктами, бросился ее догонять. Вернувшись назад, он уложил покупки в багажник и завел машину. Казалось, ветер раскачивает даже тяжелый джип. По лобовому стеклу чиркнул полиэтиленовый пакет и, покружив в воздухе, вместе со всем прочим мусором полетел дальше по обезлюдевшей улице.

Михаил уже уехал.

«Вечером опять электричества не будет, надо бы за керосином и свечками в хозяйственный заехать… – прикидывал Беляков. – Потом заправиться и…»

Он никак не мог вспомнить, что еще хотел сделать. От завывания ветра на душе стало неуютно и тревожно. Как будто что-то вот-вот должно случиться. Может, поэтому, добравшись до Момырей, Беляков нисколько не удивился, заметив пролом в железном заборе и гигантское поваленное дерево. На краю березняка, примыкавшего к Марининому участку, росла старая береза с раздвоенным стволом, которая давно высохла и в непогоду, угрожающе раскачиваясь, скрипела.

«Надо бы спилить… – всякий раз, глядя на нее, по-хозяйски думал Беляков. – А ну как упадет, а рядом электрокабель».

И вот теперь, обломившись в той части, где раздваивался ствол, береза наконец рухнула, подмяв под себя пару пролетов дорогого железного забора, столбы, а возможно, что-то еще, что Сергеич не разглядел. Он поспешно закрыл машину и, позвав Чару, направился к пролому:

«Может, помощь нужна?»

А еще, если признаться, Глеба Сергеича разбирало любопытство: как там на участке за высоким забором? Ну, то, что дом большой, кирпичный, двухэтажный, – это ясно. Что поодаль от дома банька стоит, аккурат на березняк смотрит – тоже. Еще вроде гараж имеется…

Пройдя в пролом, Беляков сразу обратил внимание, что, падая, береза задела крышу бани. Кое-где погнулись и громыхали на ветру листы металлочерепицы. Он окликнул Михаила, тот наверняка уже вернулся, но никто ему не ответил.

По широкой дорожке, выложенной тротуарной плиткой, «точно по проспекту», Сергеич пошел к дому. За ним, принюхиваясь, семенила Чара. Участок был большой, но бестолковый: «Оно и понятно, никто не живет! Вот люди! Понастроили, а не пользуются».

Миновав военного вида конструкцию из швеллера («навес для мангала у них, что ль, такой?»), он приблизился к крыльцу и постучал. Ответа не последовало.

«Если этим входом не пользуются, наверное, где-то есть другой», – решил он и двинулся дальше, вплотную к стене дома.

Проходя под окнами, Сергеич остановился – ему послышался голос. Он был жалобный, тоненький, будто детский. «Должно быть, ветер, откуда здесь ребенку взяться?»

Но спустя мгновение до него снова донесся тот же голосок, уже громче и отчетливей:

– Простите, я не смогу это съесть… Мама дома мне никогда этого не дает.

– Ты не дома! Жри и не выпендривайся, иначе сделаю тебе укол! – с раздражением перебил его уже другой голос, взрослый. Это говорила девица, приехавшая с Михаилом, Беляков ее узнал.

– Но тогда у меня будет приступ, аллергия, – жалобно ответил ребенок.

– А в лоб не хочешь получить! – истошно взвизгнула девица. – Миха! Иди и корми этого говнюка сам! Тоже мне, устроился – сам пиво хлещет, а я пацана стереги.

От ее слов у Глеба Сергеича вытянулось лицо, секунду-другую он в раздумье постоял под окном, потом медленно развернулся, подал знак собаке и, ступая как можно тише, зашагал прочь.

В голове у него будто что-то щелкнуло. И как-то сразу все срослось, нашло свое объяснение. И то, что Чара, сделав стойку, залаяла на багажник «Тойоты», когда они ее толкали. Ведь она собака служебная, зазря брехать не будет. Значит, человека учуяла (старый дурак, он тогда ее еще ругать вздумал!). Но в салоне автомобиля, кроме парня и девки, никого больше не было, а если так, то получается, что ребенка везли В БАГАЖНИКЕ! И в супермаркете парень купил вовсе не гостинцы для подруги, а йогурты и банки с детским питанием!

Вернувшись к себе, Беляков порылся в старой телефонной книжке, взял мобильный и набрал номер:

– Это Беляков тебя беспокоит… Помнишь еще? Ну и как она, служба государева?

34. Все кончено

Подмосковье. Наши дни

В начале пятого на проспекте Королева было довольно оживленно, хотя основной автомобильный поток еще не сошел на подмосковный город, машин на улицах прибывало. На парковке у супермаркета, по обыкновению, царила неразбериха. Бледно-серый «Рено Логан», неприметный, как и все конторское, Валерий Петрович увидел не сразу. Присекин сидел на заднем сиденье, обложенный разнообразными гаджетами. Впереди же разместились его сотрудники, молодые, хрестоматийно одинаковые, они синхронно кивнули Торопко, как только он открыл дверь.

Полковник протянул ему руку. Они не виделись года четыре, но за это время Присекин совсем не изменился: то же спокойное, невозмутимое лицо, те же глаза, внимательные, цепкие. Возможно, лишь седины на висках прибавилось.

– Приветствую… – коротко бросил полковник, он говорил по телефону, вернее, по одному из телефонов, и едва слышно сказал: – Подожди, я быстро…

«Все до боли знакомо», – подумал Торопко, у которого в последние годы службы развилось нечто вроде аллергии на телефонные звонки.

Разговор по типу «да-да, нет-нет, исполняй» длился не дольше минуты.

Нажав отбой, полковник отложил мобильный и посмотрел на гостя с торжествующей улыбкой:

– Ну, Валер… выдохни! Нашли мы мальчика.

– Что? – переспросил Торопко, ему показалось, что он ослышался.

– Дениса мы вашего нашли. Скажу сразу – с ним все в порядке, скоро сюда доставят. Там психолог работал и подтвердил, что ребенок в норме, – предвидя возможные вопросы, поспешил объяснить Присекин. Говорил он спокойно, без эмоций, в своей обычной манере, как будто речь шла о покупке кефира в гастрономе, – мальчик разумный, сразу назвал свою фамилию, точный адрес, сказал, как зовут маму, что хочет домой.

Ошеломленный Торопко молчал. Услышанное просто в голове не укладывалось! Он издал короткий смешок:

– Не понял, как же вы это… Чудеса… – Ничего более вразумительного он сказать не мог. На лице бывшего опера отразилась целая буря чувств.

Собеседник его, будто ничего не замечая, так же спокойно продолжил рассказ.

Валерию Петровичу была знакома эта профессиональная невозмутимость, выкованная десятками подобных случаев причастности к чужому горю. На службе он и сам, бывало, напускал на себя эдакую равнодушную невозмутимость, но получалось далеко не всегда. А сейчас вообще все совсем по-другому – Денис не какой-то чужой парнишка.

– Что же касается похитителей, то они задержаны. И начали давать признательные показания. Статья сто двадцать шесть УК РФ, сам понимаешь, располагает к сотрудничеству со следствием. Их двое – мужчина и женщина, молодые, но уже с судимостью. Пешки, исполнители. Ни о какой книге, разумеется, они не знают. При них нашли порядка пяти тысяч евро. Надо полагать, заказчик выдал аванс.

– Да скажи ты толком! Как вам удалось на них выйти? Ха, вот ведь молодцы! – Сияющий Торопко аж крякнул от удовольствия.

– Мир не без добрых людей, но об этом позже, – уклончиво ответил Присекин и без паузы продолжил: – Так вот, собственно, заказчик… По личности заказчика у нас пока негусто. Больше вопросов, чем ответов. Похоже, хитрый, осторожный черт. Задержанные, разумеется, кое-что уже слили: мол, план похищения ребенка они получили только три дня назад, ничего такого делать не хотели, но их заставили, про убитую старуху, кстати, пока молчат. Заявили, что все инструкции им присылали по электронной почте, равно как и фото мальчика. Потом на них еще поднажали… Словом, эти двое делятся информацией. Но известно пока немного. Например, то, что в Россию заказчик приехал недавно, а постоянно проживает в Европе. Как тебе это?

– Ничего удивительного, – ответил Торопко, в голове у него постепенно восстанавливался порядок, мысли входили в привычное русло, – могу предположить, что во Франции.

– Вот именно! – оживился полковник. – Всё оттуда! Все ниточки: и уютный кабачок «Севан», и его авторитетный хозяин, который, по официальной версии, давно отошел от дел. Вообще-то все эти годы, как он свалил к лягушатникам, контора из вида его не упускала. Поверь, у многих руки чесались упаковать Севу лет на пятнадцать. Наблюдали, выжидали… Законопослушная жизнь не для таких, как Бегларян.

Еще до того, как полковник снизил планку секретности, нечто подобное уже крутилось в голове Торопко, и он с воодушевлением продолжил ход рассуждений приятеля:

– Стало быть, ты думаешь, что Ольгин муж, будучи лудоманом, а также учитывая, что во Франции особо не поиграешь, с некоторых пор стал посещать бегларяновский клуб. Не знаю, как у них, но в наших покерных клубах игра в долг широко практикуется.

– Не вижу разницы, Арсений Бегларян тоже наш, – сказал фээсбэшник. – Его люди подсобрали информацию о клиенте, составили целое аристократическое досье, ну а Сева расставил сети, позволив ему играть в долг. А когда тот вырос до астрономических масштабов, заставил платить: «Дорогой граф, придется расстаться с фамильным замком».

– С замком он давно расстался! – тотчас парировал Торопко, все больше и больше увлекаясь. – Судя по всему, имеющаяся собственность не могла покрыть всей суммы долга. Тогда Бегларян надавил на Филиппа, и тот сообщил ему о книге, мол, не книга, а клад, настоящая золотая рыбка, все проблемы решит.

– Хм, соображаешь!

– А вот и нет! Чудак я на букву «м», – поразившись своей беспечности, спохватился Валерий Петрович и достал из кармана мобильный. – Я ведь даже Ольге не позвонил!!! Сижу тут, уши развесил.

– А ты подожди пока, – тихо, но уверенно остановил его Присекин. – Мы обязательно ей позвоним, но позже.

Торопко удивленно уставился на него:

– Не понял?

– Валер, ты пока всего не знаешь, – помолчав, продолжил полковник, устремив на Валерия Петровича стальной взгляд. – И вот тебе новые вводные: за домом твоей родственницы следят, но мы пока не знаем, насколько пристально и как именно. Сам понимаешь, возможностей сейчас масса… Поэтому давай не торопиться, тогда, может, не спугнем организатора. Он ведь, похоже, где-то близко, очень близко. Бог даст, возьмем. Вот ты сейчас сообщишь ей радостную весть, а тот, кого мы хотим поймать, услышит…

– …и сольется, – мрачно договорил за него Торопко, а про себя подумал: «Вот она – контора! Узнаю! Что ж, придется принять его условия».

– Ну, ты сам все понимаешь, – последовало нечто вроде извиняющейся улыбки. – Так на чем мы с тобой остановились?

– На золотой рыбке, которая к тому времени уже уплыла.

– ???

– Потому что Ольгина свекровь втайне от сына переправила часослов в Россию, своему внуку. Узнать об этом Бегларяну кто-то помог. Возможно, Шарль Сорделе, который передал его Ольге, а возможно, тот, кто за ним следил, – предположил Валерий Петрович и нахмурился, вспомнив об Ольге, которая сидит в полной неизвестности и сходит с ума.

От жены пришла короткая эсэмэска с вопросом, есть ли новости. Его подмывало ей ответить. «Нет, нельзя, оперативная необходимость, будь она неладна!»

Тем временем Присекин снова говорил с кем-то по телефону, вернее, молчал и слушал, вставляя короткие «да», «понял», «хорошо».

Неожиданно Торопко вскинулся и хлопнул себя по лбу:

– Бог ты мой, тогда получается, что Филипп… Что никакого несчастного случая не было! Вся авария подстроена! Они просто убрали его, избавились.

– Ну, ты, похоже, больше нашего знаешь, – с уважением протянул полковник, выслушав рассказ приятеля про обстоятельства смерти Филиппа де Рабюсси.

– Действительно, Филипп стал лишним, он им был больше не нужен. Тем более что в России с наследниками разобраться будет проще. Одинокая мамаша и шестилетний парнишка. Делов-то! Стало быть, после устранения Филиппа люди Бегларяна начали пасти Ольгу, узнали, что та живет на даче…

– А я тебе о чем толкую!

– …потом провели там разведку боем. Я говорил тебе о том, что в дом к Ольге залезли. Инсценировали дачную кражу, а на самом деле обыскали, но книгу не нашли и…

– Слушай, Валер, – перебил его приятель, – если все так, как мы с тобой сейчас обрисовали, то в цепочке не хватает всего нескольких звеньев. С одного конца – Бегларян, с другого – эти двое.

Торопко понимающе кивнул.

– Напрямую они с Бегларяном не связаны. Возможно, с ним связан тот, кто их нанял. Заказчик! Эх, как бы нам его под белы ручки, – мечтательно протянул Присекин. – Тогда у нас появится реальный шанс выйти на самого Бегларяна. Иначе его не зацепить. Если бы ты знал, какой за Севой шлейф со времен девяностых тянется. Сколько на этом упыре крови… Да ребята, у которых он в разработке, в ножки бы нам с тобой поклонились.

«Вижу, что у тебя, товарищ полковник, в этом деле свой интерес…» – догадался Торопко.

Тихонько звякнул лежащий на сиденье нетбук, и Присекин придвинул его к себе.

– Там с задержанными еще работают. Ребята обещали, если будет что-то важное… – Не договорив, он углубился в чтение электронной почты. – Смотри-ка, что прислали…

Это был фоторобот, составленный со слов задержанных.

35. Объяснения фра Микеле

Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– Бедная моя Татуш была мертва. И я, упав на колени, залилась горючими слезам, ничего не видя и не слыша вокруг себя, – отведя взгляд в сторону, произнесла пожилая дама.

Слушатели ее тактично молчали. После паузы она продолжила:

– Меж тем фра Микеле, подавив чувство жалости и сострадания, ибо он всегда с особой теплотой относился к няне Татуш, нашел в себе силы осмотреть страшную картину бесстрастным взглядом и подметить все, что никто бы из нас не увидел.

Лишь благодаря его острому глазу, вниманию, а наипаче безукоризненной логике мы спустя несколько времени смогли восстановить события того дня, а также раскрыть весь подлый замысел кузена Анри с самого момента его появления в Помаре.

По словам фра Микеле, тот приступил к исполнению задуманного, едва переступив порог нашего дома.

– Главной мишенью кузена Анри являлся, без сомнения, не столько сам граф де Рабюсси, сколько его обширные земельные наделы, богатый замок и высокий титул, – рассуждал монах. – Определенный Господом закон первородства младшего брата явно не устраивал. И вот, промотав деньги, полученные от отца, а также те, что уплатил ему герцог Пьемонта, Анри, мучимый долгами и завистью, явился в дом своего старшего брата с намерением его убить. О долгах вашего кузена мне стало известно от секретаря герцога. На днях я получил от него подробный ответ на мое письмо. Однако исполнить задуманное оказалось непросто. Ибо денно и нощно граф был окружен рыцарями своей свиты, среди коих ближе всех к нему предстоял красавец оруженосец Гальгано. Именно по этой причине Анри решил разделаться с ним перво-наперво.

– О! Я прекрасно помню тот день, когда нам повстречались в лесу два всадника. Они сразу не понравились ни мне, ни Татуш… – вставила я.

– Рискну предположить, – объяснял мне брат Микеле, – что с ними месье Анри сговорился заранее. Убийцы лишь выжидали удобный момент и, когда он представился, напали на Гальгано и зарезали его. Поверьте, в наше время отыскать людей, живущих разбоем, совсем не сложно. Наипаче кузен ваш давно вынашивал свой коварный план. Еще одним подтверждением тому является привезенная из Италии кантарелла. Яд слишком редкий и малоизвестный в Бургундии, да и во всей Франции. Отравленный им пассет, без сомнения, предназначался графу. Но по случайности выпил его веселый виночерпий. Возможно, от того, что месье Анри был незнаком с принятыми в замке правилами предегустации.

– Да, у нас проба с напитков снимается дважды, – пояснила я.

– Таким образом, пущенная злодеем стрела пролетела мимо цели! – продолжил брат Микеле. – И кузен Анри понял, что допустил серьезную ошибку, ибо в замке поднялся шум, а граф де Рабюсси стал вести себя более осторожно. Убийце пришлось избрать тактику выжидания. Миновало четыре недели, прежде чем ему подвернулся случай…

– Постойте, любезный брат Микеле, – перебила его я, – в рассказе вы упустили важную деталь – сапоги!

– О, простите, мадам. Что ж, не имея достоверных подтверждений, нам с вами остается лишь предполагать, что те самые сапоги, вернее, их отпечатки на снегу были оставлены самим кузеном Анри. Полагаю, что после неудавшегося отравления, которое наделало в замке изрядно шума, злодей испугался. И услышав о том, что я намерен провести подробный осмотр тела виночерпия, он захотел выведать, к каким выводам я приду. В надежде подслушать наш разговор он караулил нас у старого ледника, но вовремя понял свою оплошность – на снегу остались следы от его сапог. В тот вечер, если помните, выпал первый снег. Тогда он, не мешкая, бросился в свои покои с тем, чтобы сменить обувь. Но, видно, по дороге ему повстречались де Клержи и господин Вийон, оба изрядно навеселе. В знак дружбы он предложил поэту дорогой подарок, тотчас сообразив, что может извлечь из этого выгоду.

– Еще бы! Он заставил нас подозревать невиновных! Воистину подлость его велика! – вставила я.

– Вы совершенно правы, мадам, – согласился фра Микеле. – Но вот наступил Рождественский сочельник, его светлость воротился от герцога и стал выезжать на охоту. Полагаю, что тогда у злодея не было сколько-нибудь определенного плана убийства…

– Возможно, ему просто представился удобный случай. Учитывая, что охота на кабана опасна сама по себе. По сути, клыки вепря сделали за убийцу его работу, – сказала я, вспомнив один из наших прошлых разговоров с монахом.

– А следующей мишенью злодея стали вы, ваша светлость. Ибо женитьба на вдове старшего брата сулила ему все, чего он так желал: землю, деньги, положение… Татуш, да упокоится она с миром, рассказывала мне о дарах, которые кузен Анри намеревался вам преподнести, – не спеша продолжал монах. – Однако вы, сколько я помню, весьма резко высказали свое мнение о повторном замужестве. И причиной тому послужило письмо сенешаля. Поняв, что сия твердыня ему не сдастся, Анри направил усилия в другую сторону.

– О, Пресвятая Богородица! Об этом и думать страшно! Что могло бы случиться, если б… – воскликнула я.

– Убрав со своей дороги племянника, Анри, также по рождению Помар де Рабюсси, остался бы единственным наследником мужского пола. Уверяю, что с согласия герцога вопрос об управлении родовым доменом был бы решен в считаные недели, – продолжил свои рассуждения брат Микеле. – Вспомните, какую настойчивость проявлял кузен Анри в своем желании обучить племянника плавать! И вы, ничего не подозревая, с охотой его поддержали. Но вода в ту пору была еще холодна. А злодей, как видно, уже потерял терпение и не мог больше ждать. Поэтому пострадал несчастный Турнель. Старый конюший слишком усердно приглядывал за маленьким графом. Не сломай он ногу, ничего бы не получилось…

– Так как же все вышло тогда у запруды? Убийце помешала моя Татуш?

– Думаю, вашего сына спасла именно она, хотя и не намного опередила нас. Жизнь графа де Рабюсси решили всего несколько коротких мгновений. Увы, сама Татуш не расскажет нам уже, что она увидела, подойдя к запруде. Возможно, маленький граф беспомощно барахтался в воде, а его дядя стоял на берегу, с наслаждением наблюдая за тем, как тот тонет. Быть может, Татуш увидела, как злодей бросил мальчика в воду. Но, как бы то ни было, няня, не раздумывая, кинулась его спасать. Течение в этом месте очень сильное, поэтому ей удалось лишь подтолкнуть Роллана к берегу, сама же она не удержалась на плаву. И бурный поток, подхватив ее, бросил вниз на мельничные ковши.

На глазах моих выступили слезы. Несмотря на то что с того страшного дня прошло изрядно времени, я все же никак не могла смириться со смертью моей любимой Татуш. И не было дня, чтоб я не вспоминала о ней. Я и теперь ее помню, хотя с тех пор миновал уже не один десяток лет. Так, видно, устроена моя память. Время идет, многое стерлось и ушло в прошлое, я уже позабыла лицо моей матери, сестер, брата… Но по сей день отчетливо помню, как в детстве Татуш поила меня теплым молоком, как лечила от болезней, как баюкала моих детей. Никогда не забуду я и фра Микеле, верного моего слугу и друга, чьи мудрые советы не раз выручали меня в жизни. Не сотрется из моей памяти и образ благородного барона Бонкура, моего второго супруга, по которому я, как и прежде, скорблю и ношу траур. К слову сказать, знакомство и обручение с ним состоялись спустя три месяца после тех событий, о которых я вам рассказала. Барон прибыл в Помар по поручению сенешаля, чтоб сообщить, что Анри де Рабюсси наконец схвачен и брошен в тюрьму.

– А что сталось с тем странным отроком в белых одеждах? – встрепенулся Жакино.

– Признаться, я с трудом припоминаю рассказ зеленщика. Вроде бы он говорил, что мальчуган так и не добрался до замка, шел за ним по тропинке, а потом вдруг словно растаял, растворился в густом тумане…

Испустив несколько протяжных вздохов, юная Элинор воскликнула:

– Ах, бабушка, как бы мне хотелось хоть одним глазком взглянуть на фра Микеле. Каков он был из себя? А барон Бонкур? Отчего у нас нет их портретов?

– Это нынче все, словно сговорившись, приглашают к себе художников и заказывают портреты, во времена же моей молодости… Впрочем, постойте, кое-что я все-таки смогу вам показать, – с улыбкой произнесла графиня. – Пойди-ка, Жакино, и принеси наш часослов.

– Но, мадам, мы его уже искали везде, где только возможно. И я, право, даже не знаю…

– Позвольте мне, – вызвался Бернар. – Но обещайте, что без меня вы не станете ничего рассказывать.

Графиня кивнула в ответ, поднялась со своего кресла и подошла к окну, за которым едва проступали темные силуэты деревьев…

36. Задержание

Подмосковье, пос. Болшево. Наши дни

У окна, выходящего в темнеющий осенний сад, на письменном столе вспыхнул монитор компьютера, и рука, лежащая на клавиатуре, привычным движением набрала пароль. На экране одна за другой стали зажигаться разноцветные иконки, ожил браузер подключения к Сети, мелькнула заставка «Яндекса», out look, застучала аська…

– Вот дерьмо! Опять ничего, – произнес вслух сидевший у компьютера мужчина, – надо в ЖЖ глянуть.

Страница Живого Журнала грузилась медленно в отличие от вездесущих рекламных баннеров, которые проснулись мгновенно: в одном окошке размалеванная блондинка показательно трясла бюстом, предлагая всем желающим увеличить грудь на два размера, другая, демонстрируя какие-то необъятные штаны, уверяла, что за месяц похудела на пятьдесят килограммов. В третьем грозили концом света, предсказанным каким-то голозадым шаманом из Африки.

– Дерьмо… – сквозь зубы процедил мужчина, которого страшно бесила навязчивая реклама.

Хотя еще больше его бесило отсутствие новостей – в Живом Журнале новых постов он не нашел. Дед молчал, писем не было. А он их ждал, очень ждал.

Открыв предыдущую переписку, мужчина еще раз просмотрел все сообщения, пришедшие от деда в последнее время. Конечно, Арсен писал ему не сам – у него для этих целей имелся прыщавый айтишный червь, соплей перешибешь, сис-админ, заведовавший всей компьютерной кухней и перепиской до кучи. Сева компьютер так и не освоил, но по характеру сообщений, по их, так сказать, почерку было понятно, что диктовал их именно он – как всегда, ни одного лишнего слова, сухо, по делу. Сразу после приезда от него приходили письма с советами, рекомендациями, новыми вводными:

«С тачкой поможет Тигран».

«Схема – несчастный случай».

«По ходу не светись – хату проверит Армани».

«В контакт не вступай, режим фотоохоты: баба, ее связи».

После аварии, сработанной чисто, как по нотам, дед его похвалил – что само по себе было невероятно потому, что Сева никогда никого не хвалил. А тут – поощрительная малява: «Мы не зря тебя учили».

«Апрес, Игорь ждан»[58].

Но потом характер сообщений стал меняться. Посыпались нетерпеливые: «Где результат?», «Ну и…»

И даже раздраженные:

«Чего тянешь?»

«Не справляешься – помочь?»

С чего вдруг такая спешка! Откуда? Дед же сам просил не пороть горячку! Отчетливо вспомнился разговор, состоявшийся накануне его отъезда в Москву, когда Арсен объяснял, что работать надо с подходом, не торопясь, действовать по обстоятельствам.

Так что там произошло? Неужели ему непонятно, что такую вещь на мах не возьмешь!

Получив в очередной раз недвусмысленное предложение о помощи, которое, по сути, означало, что Арсен намерен его заменить, он запсиховал и вынужден был форсировать события. Ни Тиграна, ни тем более Армани он привлекать не хотел. Решил действовать сам. Бабу пришлось прессануть, хотя, по большому счету, это не его метод.

И что же получилось?

В результате всех собак повесили на него:

«С детсадом ты лоханулся».

«Ответишь».

Оправдываться не хотелось – это последнее дело. Он не какой-нибудь бычара безмозглый и под шестым номером ни у кого не работал.

Что ж, ну и ответит! Посмотрим, как они потом запоют. И сам Арсен, и вся эта кодла Араратов, долевиков, халявщиков. Ведь ждать осталось совсем недолго. Завтра у него на руках будет книга. И тогда он объяснит, что в сложившихся обстоятельствах у него просто не было другого выхода. Тем более что пацана никто даже пальцем не трогал. Он в полном порядке.

«Может, про это стоит сказать…» – задумался он и, почти не глядя на клавиатуру, принялся писать сообщение деду.

Он так увлекся, что не услышал, как внизу скрипнула входная дверь и два молодых и плечистых сотрудника, привычным движением достав оружие, в мановение ока преодолели короткий лестничный пролет, как один, осторожно заглянув в узкую дверную щель, проскользнул в комнату, а другой, блокируя выход, встал на изготовку, выставив перед собой пистолет.

Задержание прошло быстро. После условного сигнала в дом вошел полковник Присекин.

Торопко остался на улице, предоставив поле действия конторским. Всякий раз, когда дело подходило к логическому завершению, он терял к нему интерес.

Поговорив с Ольгой по телефону, Валерий Петрович не торопился возвращаться на дачу, предвидя, что там сейчас начнется – Дениса вот-вот должны привезти, они уже въехали в Королев.

Постояв еще минуту, Торопко открыл машину и бережно взял с сиденья тяжелый сверток:

– Хоть бы разок взглянуть, что за книга такая. Из-за чего весь сыр-бор…

Словно повинуясь чьей-то воле, книга раскрылась перед Торопко на иллюстрации с изображением какой-то средневековой казни. Со всеми надлежащими атрибутами – площадь, полная людей, в центре плаха, угрожающего вида палач в маске и приговоренный к казни.

37. Снова Бургундия

Москва – Помар. Наши дни

Через неделю Нина Семеновна выписалась из больницы – надоело болеть. И Торопко со Светланой заехали ее проведать.

Выглядела она бледной, немного осунувшейся, но в голосе ее уже звучали привычные командные нотки:

– Ну, Дениска, давай! Поднажми! Что ж ты, мало каши ел! – строго говорила она и в то же время с нежностью глядела на мальчугана, который, отказавшись от помощи, пыжился, сам тащил на веранду ее кресло.

– Вижу, настроение у вас боевое? – Поздоровавшись с Ниной Семеновной, Торопко по-взрослому, по-мужски протянул Денису руку. – Здорово! Похоже, тут вся работа на тебе! А мама-то где?

– Она за сигаретами вышла, сказала, на пять минут, но вы же знаете, что женщины всегда опаздывают, – философски заметил Денис.

– А мы тебе тут кое-что вкусненькое принесли. – Светлана достала из пакета коробку с пирожными.

На форточку прыгнул кот Самсон.

– Ох, как он у вас вымахал! Не по дням, а по часам растет, – воскликнула Светлана. – Чем вы его кормите?

– Мышами, – ответил Денис и, немного смутившись, что все засмеялись, уточнил: – Он, между прочим, уже двух поймал и съел.

– Давайте тогда чайку, – предложила Нина Семеновна и хотела встать.

– Нет, я лучше сама, – остановила ее Светлана и пошла ставить чайник.

Вернулась Ольга.

– А мы тут без тебя хозяйничаем, – с улыбкой встретил ее Торопко.

– Вот и молодцы! – обрадовалась она и принялась выкладывать покупки. Когда стол был накрыт, Валерий Петрович заварил чай, это дело он никому не доверял, залил крутым кипятком до половины, потом, накрыв полотенцем, выждал сколько положено, долил воды и, не спеша, поженил. За столом с бутербродами, пирожным, конфетами и ароматным чаем сиделось уютно, несмотря на то что в разговоре в основном превалировала медицинская тема – Нина Семеновна делилась свежими впечатлениями о больнице, а бывшая медсестра Светлана с удовольствием давала ей советы. Когда же зашла речь о лишнем весе, Валерий Петрович, для которого это была больная тема, потерял интерес к беседе.

– Как Денис-то? – тихо спросил он у Ольги, бросив взгляд на мальчика, играющего с котом.

– Как будто все нормально, – пожав плечами, ответила та. – Хотя я для верности возила его к невропатологу.

– И чего?

– Врач сказал, что помощь нужна скорее маме, чем сыну.

– Ну а серьезно?

– Наговорил много всяких умных слов, но суть одна: детская психика лучше защищена, чем взрослая, и «более устойчива к стрессам». По счастью, стрессовая ситуация носила непродолжительный характер… А вот за это вам, дядя Валер, надо сказать большое спасибо, – с чувством произнесла Ольга. – Если б не вы… ой, даже думать не буду.

– Вообще-то спасибо не мне, а бдительному мужику из Момырей. Кажется, Беляков его фамилия, – возразил Торопко.

– Да-да, Глеб Сергеевич, я ему звонила.

– И еще приятелю моему с Лубянки. Они там, конечно, спецы, ничего не скажешь. Быстро сработали.

Утомившись слушать про кардиограммы и клизмы, в их беседу вмешалась Светлана:

– Вот и рассказал бы нам теперь все по порядку. А то любишь ты, Валер, туману напускать, – упрекнула она мужа. – Как все-таки удалось этого поганца вычислить?

– Ничего я не напускаю. Просто в двух словах этого не объяснишь.

– А мы никуда и не торопимся, – раздался голос Нины Семеновны.

Женщины притихли и приготовились слушать, а Валерий Петрович, удостоверившись, что Денис в соседней комнате смотрит мультики, налил себе еще чайку и приступил к рассказу.

По его версии, история эта началась задолго до нынешних событий, лет шесть назад, когда Ольгин муж, будучи заядлым игроком, познакомился с выходцем из России, криминальным авторитетом Севой Бегларяном, и стал посещать его подпольное казино. Пока Филипп играл на свои, все шло нормально. А когда деньги у него кончились, щедрый хозяин, мгновенно смекнув, что упускать такого клиента нельзя, предоставил ему возможность играть в долг.

– Полагаю, к тому времени у Бегларяна уже имелось исчерпывающее досье на графа Помар де Рабюсси. Оставалось лишь включить счетчик и подождать, когда сумма долга существенно округлится. – Валерий Петрович мельком посмотрел в зеркало, висящее над столом, и машинально втянул щеки.

– Вот дурачина! А вроде взрослый мужик! Неужели не думал, как отдавать будет! – не удержалась от замечания тетя Нина.

– Конечно, думал, по привычке надеялся на мать, нервничал. Но та, видно, дала сыну от ворот поворот. Сказала, что теперь у нее внук есть, ему все и отойдет. Возможно, тогда Филипп и рассказал Бегларяну о часослове.

– Вот-вот, а потом позвонил мне и заявил, что хочет получить опеку над Денисом, – вставила Ольга. – Помню, я тогда просто дар речи потеряла. Большей глупости и не придумаешь: Филипп воспитывает сына!

– Конечно, судебная история требовала времени. Но когда на кону такой куш, можно и подождать. А тут, как нельзя кстати, умирает старая барыня. Филипп мчится в родительский в дом и… – Торопко в раздумье примолк. – Точно сказать не могу, но, похоже, с недвижимостью графини, с домом, землей, чем там она еще владела, что-то не задалось. Возможно, все было заложено.

– Да, она брала кредиты под залог недвижимости. В Европе многие так живут, – объяснила Ольга.

– Словом, Филипп, вернее, Бегларян, делает ставку на часослов. Вещь очень дорогая, с идеальным провенансом, любой аукционный дом с руками оторвет. Но не тут-то было!

– Конечно! К тому времени Шарль уже привез его в Москву и отдал мне! – объяснила Ольга.

– Выяснить это Севе не составило никакого труда. Вот и пошла охота на тебя. А Филипп стал им не нужен – лишнее звено…

– Какой ужас! – всплеснула руками Светлана.

Валерий Петрович прервался и, покосившись на жену, положил себе на тарелку очередное пирожное:

– Да, для таких, как Бегларян, человек не дороже таракана. Ну а дальше он дает своим людям команду взять Ольгу в кольцо. И через два-три дня после устранения Филиппа ей звонит некий человек, представляется сотрудником консульства, морочит голову и с легкостью выясняет, где находится часослов.

– Я ему про книгу ни слова не сказала! – возмутилась Ольга.

– Не сказала… Он же тебя просто на понт брал, – усмехнулся Торопко. – Потом была инсценировка дачной кражи, когда один бандит дом обыскивал, а другой на шухере стоял. На случай, если ты вернешься не вовремя. Так оно и получилось… Ты в испуге выбегаешь на улицу, а там тебя ждет добрый сосед, готовый в любую минуту прийти на помощь. Разыграно, кстати, будто по нотам. План простой, как все гениальное, – втереться в доверие, выудить информацию и завладеть книгой. Признаться, даже меня, стреляного воробья, этот Игорь провел! Вот ведь артист! Настоящий виртуоз! И все бы сработало, только вот времени ему не хватило. Опоздал на самую малость! Потому что… Аннушка уже пролила постное масло, в смысле ты уже отдала часослов Поленову.

Ольга молча заерзала на стуле. Чувство стыда с новой силой охватило ее. Стыда и вины, подлинной, заслуженной… Во всем, что случилось с Денисом, с Ниной, с Шарлем, даже с Рыжей Люсей, Ольга почему-то винила себя. На душе у нее было нестерпимо гадко. Всю эту историю с Игорем ей хотелось скорее забыть, смыть с себя, очиститься, будто она вывалялась в грязи.

К счастью, морально-этическая сторона вопроса Валерия Петровича совсем не интересовала.

– И ты, ничего не подозревая, сказала ему, что книга находится на экспертизе. Когда же в разговоре прозвучали ключевые слова про оценку ее стоимости и страхование, сосед понял, что пришло время действовать. Еще немного, и никому не известная семейная реликвия превратится в ценнейший объект культурно-исторического значения, привлечет внимание общественности, о ней заговорят, что поставит под угрозу радужные планы Севы Бегларяна.

– Прости, Валера, я не поняла почему? – не удержалась от вопроса Нина Семеновна.

– Именно потому, что заговорят. Известные произведения искусства всегда сложнее продать. Никакой аукционный дом не станет выставлять на торги вещь сомнительного происхождения. Надо доказать, что она неворованная.

– Как все сложно, – качая головой, произнесла тетя Нина.

– Игорь-то это сразу понял, вот и заторопился. А там где спешка – там и проколы. Правильно говорят, идеальных преступлений не бывает.

– И в чем же он прокололся? – поинтересовалась Светлана.

– Исполнителей не тех нанял, выбирать времени не было, – объяснил Валерий Петрович. – Эти чудики настояли на личной с ним встрече, потом с их слов оперативники составили фоторобот, ну а я его, голубчика, по этому фотороботу и опознал. Хотя, конечно, кое-какие подозрения у меня еще раньше появились. Не нравится мне, когда человек ни с того ни с сего врать начинает…

Слушательницы устремили на Торопко вопросительные взгляды.

– Зачем, к примеру, он назвался соседом? Ведь я это враз проверил, еще когда ребята из отделения на труп старухи приехали. Тот угловой дом принадлежит вовсе не Игорю, он его только арендовал, и притом недавно. Ну, думаю, ладно, проехали… Потом еще с французским языком у него прокол вышел, когда пришло сообщение, что Сорделе убит. Ольга нам не все перевести успела. А он, понимаешь, тут как тут, остальное мне сам доперевел, чего ты не говорила. Ну и в-третьих, за что я зацепился – это правила пунктуации.

– Правила чего? – хором спросили женщины.

Валерий Петрович усмехнулся.

– Знаки препинания! В эсэмэсках. Ты уж прости меня, отличница, но я в твоем телефоне хорошо поковырялся.

Ольга невольно вздрогнула, но, вспомнив, что давно стерла все эсэмэски, посланные Игорем, успокоилась. Она уничтожила вообще все, что так или иначе было связано с ним – даже домашний халат, к которому прикасались его руки.

– …Вот я и зацепился глазом. Смотрю, в сообщениях, что Игорь присылал, и в тех, что от похитителей пришли, в конце предложения два восклицательных знака стоят. Одна ошибка и тут, и там. А это уже аргумент. Словом, был бы у меня в запасе еще денек… – мечтательно произнес Торопко и, положив в связи с этим на тарелку еще одно пирожное, повел рассказ о том, как ФСБ удалось прищучить Бегларяна.

Света и Нина Семеновна охали, ахали, без устали засыпая его вопросами. Но Ольга слушала уже невнимательно и думала о своем. Ей вспомнились слова невропатолога, которого они с Денисом посетили накануне.

«Самое лучшее – это сменить обстановку, – советовала ей врач. – Возьмите сына и поезжайте куда-нибудь отдохнуть. Беспроигрышный вариант. Положительные эмоции, новые впечатления, комфортная обстановка, безмятежность, покой. Во все времена так нервы лечили…»

«А угрызения совести?» – задала себе вопрос Ольга и сама же на него ответила – в декабре они с Денисом уехали во Францию.

Но ни о каком покое и безмятежности даже речи быть не могло. Это стало очевидно, еще когда они паковали чемоданы. Все вышло из-за часослова, который Ольга с Денисом, поняв, что ни продать, ни хранить дома его нельзя, решили-таки отвести назад во Францию и передать на хранение в музей графства Помар. Решение это далось непросто, разумеется, были долгие обсуждения, жаркие споры. Кто только в них не участвовал: и Нина, и Поленов, и Торопко, и Петя Штиль, и его начальство. Позже к дискуссии подключились осанистые чиновники из Минкульта, сотрудники посольства, включая самого господина посла, ну и, конечно, вездесущие журналисты. Они-то и раздули невероятную шумиху. Как это обычно сейчас бывает, когда все газеты, все телеканалы и сайты, перекрикивая друг друга, талдычат об одном и том же, самозабвенно перевирая факты, каждый в меру своей фантазии и бесстыдства.

«Мать продает коллекцию книг, чтоб оплатить операцию больному сыну!», «Библиотека Ивана Грозного идет с молотка!», «Ленинка торгует фондами! Уникальные книги проданы за границу! Власти бездействуют!».

Став героями новостных колонок, Ольга с Денисом тотчас ощутили на себе бремя нечаянной славы. Кто-то превозносил их до небес, а кто-то ругал на чем свет стоит. У ворот болшевской дачи шныряли репортеры, под окнами московской квартиры толпились какие-то сумасшедшие пикетчики. И даже пресс-конференция с участием французского атташе по культуре, экспертов из Ленинской библиотеки и самой Ольги не положила конец этому разгулу гласности.

– Да, тяжела ты, шапка Мономаха. – Тетя Нина со скорбным выражением на лице и с перевязанной полотенцем головой открыла Поленову дверь и тотчас решительно вытащила телефонный штепсель из розетки.

– На самом деле это миф, Нина Семеновна. Вкупе с собольей опушкой шапка весит всего семьсот граммов, – уточнил Поленов и добавил: – Могу посоветовать отключить также дверной звонок – там на первом этаже двое с камерами стоят.

– Вот и отключи, чего советовать-то, – не церемонясь, велела ему Нина Семеновна. – Ой, хоть бы они уехали поскорей! Ольга, ты где застряла?

Ольга была в комнате и безуспешно пыталась застегнуть непомерно раздувшийся чемодан.

С Поленовым они не виделись с того самого злосчастного дня, общались только по телефону и только в связи с книгой. Ольга избегала встреч с ним. Ей не хотелось воскрешать в памяти то, что она всеми силами пыталась забыть, не хотелось ничего ему объяснять. Она и от него не ждала объяснений, боялась его откровенности.

«В конце концов, мне сорок четыре года, далеко не девочка, а возраст диктует свои правила. Полно про любовь-то рассуждать, от нее одни неприятности. Хватит. У меня есть сын, работа, дом, вполне достаточно для нормальной жизни…»

Будто услышав ее мысли, Поленов заговорил с ней как ни в чем не бывало. Он был прежним, близким, дорогим, любимым… другом, который просто зашел проведать ее перед отъездом.

C приездом Дениса и Ольги тихий провинциальный Помар будто проснулся от зимней спячки и тоже зашумел. Горожане оценили поступок юного графа Помар де Рабюсси, вернувшего Франции драгоценный часослов. Эксперты, которым представилась возможность его осмотреть, называли его «Помарским чудом», ставили в один ряд «с наиболее значимыми памятниками мировой готики». Власти города готовили торжественную церемонию передачи реликвии. Вновь последовала череда интервью и позирования перед камерами.

– Мадам, придется смириться, эта шумиха нам очень на руку! – объяснял Ольге мэтр Гренадье. Похоже, он знал, о чем говорит.

С его помощью передача часослова в местный музей была обставлена настолько блестяще, что Ольга о таком даже мечтать не смела.

«Если продать книгу нельзя, значит, нельзя, и на этом можно поставить точку», – рассуждала она.

Но старый нотариус сумел-таки найти решение, нисколько не противоречащее воле покойной Аньес. Он предложил Ольге продать, или, как он сам выразился, «передать» права на воспроизведение часослова! Вот ведь изобретательный ум! Как тут не вспомнить мудрых, добрых Джобсона и Фокса из «Пиквикского клуба»!

Так что поднятая в СМИ шумиха только подготовила почву и привлекла к готовящейся сделке заинтересованных лиц. За право публиковать Помарский часослов бились сразу несколько издательских домов.

Когда же месье Гренадье, довольно потирая руки, выправлял последние пункты договора, в Бургундию прибыл представитель известного нью-йоркского модного дома. Детективная история возвращения драгоценной книги подогрела и их интерес – они намеревались выпустить коллекцию одежды и домашнего текстиля по мотивам средневековых иллюстраций. Майки с рыцарями и простыни с трубадурами позволяли Ольге не только разделаться с банковскими кредитами на дом и землю, но и оплатить все налоги на наследство.

Это было уже настоящее чудо! Дом старой графини, этот уютный, любовно декорированный уголок аристократической Франции, удалось сохранить!

– Все останется так, как было при Аньес, в неприкосновенности, – взахлеб рассказывала Ольга Поленову. – Представляешь, я даже мечтать об этом не могла!

– Что ж, теперь наш Денис настоящий граф не только на словах, но и на деле, – звучал в трубке, по обыкновению, резонерский голос Поленова.

– Слушай, давай-ка поскорее заканчивай дела и к нам! – скороговоркой выпалила она.

Только сейчас она поняла, что очень по нему соскучилась.

Бродить одной по длинным коридорам охотничьего дома Ольге надоело. Радость надо делить с друзьями.

– Ну… не знаю, – неуверенно протянул Поленов и, помолчав, добавил: – Если только после выставки…

Нажав отбой, Ольга вышла в сад, посмотрела на лужайку перед домом и вспомнила несчастного Сорделе. Но в ту же секунду вздрогнула, ощутив на плече чье-то прикосновение:

– Боже мой! Вы меня напугали! Как вы тихо ходите!

– У всех свои достоинства, – с легким прищуром ответил мэтр Гренадье. – Я проходил мимо и решил вас проведать. Вам, Ольга, возможно, стоит напомнить, что согласно пункту 05.09 господин граф по достижении им совершеннолетия сохраняет за собой право пересмотреть условия договора или вовсе его расторгнуть. Кто знает, как сложится его жизнь…

День выдался пасмурным и ветреным, но не дождливым. Низкие серо-синие тучи проплывали над центральной площадью замка Помар де Рабюсси, где проходила торжественная церемония. Казалось, все жители города, побросав работу, собрались на площади у входа в капеллу Святого Бернара. Тут были и служащие мэрии, и директор музея, и чиновники из Парижа, и председатель Общества букинистов Франции, и профессора из Дижонского университета, эксперты, реставраторы… и, разумеется, репортеры. В Помар прибыли даже сотрудники российского посольства – Ольга настояла, чтоб в договоре значилось непременное экспонирование часослова в Москве и Петербурге. Кроме того, для Ленинской и Салтыковской библиотек французы подготовили полную электронную версию книги.

В ожидании начала церемонии в шатрах собравшимся предлагали вино и легкие закуски. Господин мэр, как всегда, задерживался. Воспользовавшись моментом, директор музея предложил Ольге и Денису небольшую экскурсию.

– Уверяю, вы этого прежде никогда не видели. Голубятня лишь недавно отреставрирована. – И директор указал на небольшое круглое строение. – Она долго стояла в лесах, но после ремонта в ней появились обитатели. Мы полагаем, что дюжина почтовых голубей брюссельской породы привлечет туристов.

Под прицелами фотокамер Ольга с Денни зашли внутрь.

– Ах, какие они красивые! – воскликнул мальчик.

Уютно воркуя, чудесные белые птицы летали под сводами голубятни, по-хозяйски перемещаясь из одной ячейки в другую.

– Здесь более тысячи ячеек для тысячи голубей. В прежние времена их количество строго регламентировалось. Один голубь – один акр имеющейся у феодала земли. Так что ваши предки были очень крупными землевладельцами! – обратился директор к Денису и вдруг неожиданно засвистел и выставил вперед руку, на которую тотчас спикировал один из голубей. – Не бойся, Денни, они очень деликатны.

Денис насыпал себе в ладонь птичьего корма и тоже вытянул руку. Голубь не заставил себя ждать. Смешно наклонив голову, он посмотрел на мальчика и стал клевать.

– Ой, что это… – начал было мальчуган, но в дверях показался мэтр Гренадье.

– Господин мэр на месте. Все ждут только вас!

На ступеньки храма, украшенные букетами и флагами, поднялся сияющий мэр с трехцветной лентой через плечо и, тронув микрофон, открыл церемонию:

– Когда впервые видишь выполненные из мерцающего мрамора скульптуры Родена или Слютера, или погружаешься в многоцветную глубь Шартрского собора, или стоишь перед вечными полотнами Делакруа, Ренуара, Ван Гога, возникает ощущение встречи с чудом. Это ощущение не притупляется с течением времени, мы вновь и вновь бываем одарены благоговейной радостью сопричастности гению. Именно таким драгоценным чудом предстает перед нами часослов графов Помар де Рабюсси… – сверкнув очками, господин мэр заглянул в бумажку с текстом, – …наслаждение, созерцание которого не может стать привычным или наскучить…

«А вот длинные речи без учета погодных условий очень даже могут», – подумала про себя замерзшая Ольга, с тревогой поглядывая на сына.

Наконец прозвучали слова благодарности, аплодисменты и заиграла музыка. Собравшиеся устремились во внутренний двор, соединявшийся с сакристией[59], специальным, строго охраняемым помещением, где и нынче хранились самые драгоценные экспонаты. Именно там предполагалось разместить часослов. При свете прожекторов фолиант внесли в зал. Денис с необычайно серьезным видом позировал перед камерами. А Ольга, погладив напоследок тисненый переплет книги, бережно установила ее в витрину…

Все прошло замечательно. Вечером Ольга пригласила на ужин мэтра Гренадье с супругой и внучкой. Девочка была ровесницей Дениса, так что скучать за взрослым столом им не пришлось. Дети играли в саду. С лужайки доносился их смех. Неожиданно прервав игру, они подбежали к Ольге, и Денис протянул ей маленький, скрученный в трубочку клочок бумаги.

– Ма! Что здесь написано? – запыхавшись от бега, выпалил он.

– Откуда у тебя это? – удивилась Ольга, на ладонь ей легла даже не бумага, а крошечный пергаментный свиток.

– Почтовый голубь дал, когда я его кормил, – отрапортовал мальчуган.

– Как это странно. – Развернув свиток и прочтя короткий текст, Ольга удивилась еще больше, в нем было известное изречение, которое она помнила еще со времен институтского курса латыни: «Omnia vanitas. Semper idem. Все, что уже было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, нет ничего нового под солнцем…»

38. Рано или поздно, да сбудется

Бургундия, графство Помар, 1499 г.

– …бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас… Суета сует и все суета», – произнесла графиня Элинор, поправляя складки платья. – Как часто брат Микеле повторял эти слова! Но лишь спустя годы мне открылся глубокий смысл, заключенный в них.

Слушатели ее молчали.

Дверь отворилась, вошел Бернар и с поклоном положил на стол тяжелую книгу:

– Где же ты его нашел? – спросила обрадованная графиня.

– В сакристии.

Примечания

1

Кристина Пизанская – средневековая французская писательница итальянского происхождения.

2

Арго – сленг.

3

Обращаться к кому-то на «ты».

4

Господин граф (фр.).

5

Тебе не холодно? (фр.)

6

Денис! К столу! Ты где? Иди скорей (фр.).

7

Крупные парижские магазины.

8

Лангусты под сморчковым соусом (фр.).

9

В самом деле, неплохо, совсем неплохо (фр.).

10

Адвент – католический праздник, время ожидания Рождества Христова.

11

Высокое должностное лицо при короле, герцоге, под началом которого находились армия и суд.

12

Знаменитый повар, живший в Средние века, создавший одну из первых кулинарных книг.

13

Механизм, приводящий в движение два и более вертелов.

14

Петух в красном вине.

15

Ставки сделаны, ставок больше нет… красное, черное, парное, непарное… (фр.)

16

Прототип ружья.

17

Более поздний прототип ружья.

18

Мужская обувь.

19

Парадная мужская одежда, часто отороченная мехом.

20

В мае 1430 г. Жанна д’Арк была взята в плен бургундцами и передана на суд англичан.

21

Какой он красивый, как он похож на…

22

Охотничий дом.

23

Донжон – самая высокая башня в замке, находится внутри крепостной стены, последний оплот обороны при осаде.

24

«Владение Помар де Рабюсси, частная собственость».

25

Обюссон более шестисот лет являлся центром по производству ковров во Франции.

26

Терпение, дорогая.

27

Робкую овцу волк всегда съедает первой (фр.).

28

Кто знает… (фр.)

29

Мое слово, ваше сиятельство (фр.).

30

Перед отъездом стоило бы осмотреть наши земли (земельные владения)! (фр.)

31

Нечто вроде закрытого каменного балкона с небольшим окном, ранее используемое для оборонных целей.

32

Гонорея (устар.).

33

Фурункулы (устар.).

34

Возбуждающий любовный напиток, приготовляемый на основе вина с добавлением специй.

35

Иллюстрации.

36

Полный провал. (фр.). – Это французское выражение происходит от русского названия реки Березина, при форсировании которой наполеоновские войска потерпели окончательное поражение.

37

Делать нечего. Ничего другого не остается. (фр.).

38

Вы, как всегда, торопитесь? (фр.).

39

Это вы! Вот так сюрприз! (фр.)

40

Смерть всегда близко. (фр.).

41

К вам? Невозможно! (фр.)

42

Это действительно впечатляет. (фр.).

43

Женский головной убор с характерным полотнищем, закрывающим подбородок.

44

Так называли крестьян во времена Средневековья.

45

Положение обязывает (фр.). Дословно – благородство обязывает. Выражение уходит корнями в раннее Средневековье.

46

Попурри – керамический сосуд с отверстиями для сухих ароматных трав.

47

При жизни (фр.).

48

Псари.

49

Я только хотел… ведь это не я, а они… Олюшка, прости меня, они заставили…

50

Филипп, я с тобой, я рядом, успокойся, все будет хорошо…

51

Суровый закон, но закон (лат.).

52

Родина пони – Шетландский архипелаг севернее побережья Шотландии.

53

Подожди, малыш! Еще несколько минут… (фр.).

54

«Ваш французский язык просто безукоризненный. Вы говорите по-французски без всякого акцента». (фр.).

55

Карантин (дословно: сорок дней) (итал.).

56

Музыканты.

57

Чума.

58

Молодец! (арм.)

59

Ризница.

Content

Мария Очаковская
Книга предсказанных судеб

Татьяна Устинова Любопытности, которые манят

1. Ночной гость

2. Покупка дачи

3. Господу было угодно даровать мне долгую жизнь…

4. Телефонный звонок

5. Первые гости на новой даче

6. Оруженосец Гальгано

7. Ставки сделаны!

8. Праздничная трапеза

9. Аньес

10. Охотничий дом

11. Веселый виночерпий

12. Визит к матери

13. Конференция охотников и охотоведов

14. Шарль Сорделе

15. В старом леднике

16. Алик Поленов

17. Кантарелла

18. Часослов

19. ДТП

20. Траур

21. Ложный круп

22. Бесконечно долгий день

23. Игорь

24. Сватовство

25. Ревность

26. Накануне

27. Денис

28. Люся

29. Тревога

30. Отрок в белых одеждах

31. Деревня Момыри

32. В.П. Торопко

32. Ожидание

33. Деревня Момыри

34. Все кончено

35. Объяснения фра Микеле

36. Задержание

37. Снова Бургундия

38. Рано или поздно, да сбудется

Примечания