Лидия Вакуловская

Улица вдоль океана

Улица вдоль океана

Повесть

Мне часто снятся белые снега Чукотки. И пурги по ночам воют под окнами. И несутся с холмов табуны оленей, шумит в ветвистых рогах растревоженный ветер. И сполохи сияния обжигают небо цветным огнем. И тяжелая волна отлива с хлопотливым гулом заглатывает во тьму океана береговую гальку. И слышится гомон — это в скалах над морем закипает птичий базар. Пронзительно вскрикивают гаги, гортанно гугукают бакланы, трубно кричат гуси-белоголовки.

Каждую зиму я решаю: придет весна, возьму билет — и прямо туда, на берег Ледовитого, в село Медвежьи Сопки. Предвижу встречи, разговоры. «Ну, как живешь на материке? Мы думали, тебя солнце растопило, раз не едешь так долго!»

Но годы идут, поездка откладывается. И все чаще снится Чукотка, белая земля России. Все чаще вижу я село Медвежьи Сопки, его людей, моих добрых друзей и знакомых. И, не зная, далеко ли, близко ли то время, когда снова попаду туда, я хочу рассказать об этом селе и его обитателях.

1

Первым в Медвежьих Сопках просыпается Коравье. Коравье — это имя и фамилия, все вместе. Когда он родился, ни его мать, ни кто другой из родни знать не знал, что на свете живут люди, у которых есть отдельно имена и отдельно фамилии. Коравье — и хватит. Означает это — Олений Дух. Имя дали неспроста. Дух священного Оленя должен был отпугивать от новорожденного злого Духа Келлы — родного брата черта.

Теперь Коравье, когда-то самый малый человечек кочевавшего по тундре стойбища, стал самым древним жителем в селе Медвежьи Сопки. Как всякий-старый человек, он не любит долго держать по ночам свои глаза закрытыми. Разные на то причины. То постель его из оленьих шкур затвердеет камнем — никак не пристроишься, не улежишь, как высоко ни накладывай ворсистые шкуры. То подушка давит шею, хотя мох в ней свежий, пухлый — сам щипал в укромной низинке. То одеяло из шкуры молодого олешка неладно Путается в ногах…

Наворочавшись и накряхтевшись, Коравье поднимается. Он покидает постель как бы по частям. Сперва от подушки отрывается круглая и голая, как бубен, голова. Потом из-под одёяла высовываются худые костлявые плечи. Наконец показываются выгнутые колесом ноги.

Вот такой он, Коравье. Коричневое лицо потрескалось от морщин, широкий нос приплюснут, а в узких щелках раскосых век едва видны черные глаза-кружочки.

Посидев немного и отдышавшись, он тянется к одежде, лежащей рядом на полу. Одевается долго. Сперва натягивает меховые, вытертые на коленях и на задних местах штаны, потом торбаса и наконец кухлянку, совсем новую, густошерстную. На дворе лето, но Коравье не привык одеваться иначе. Это молодые носят всякие пальто да ботинки, а ему и летом в мехах не жарко.

Прошаркав по черным полам пустого дома, он выходит на улицу. И сразу задыхается, поперхнувшись утренним холодным воздухом.

Из сеней, поджав усохшую переднюю лапу, выползает сонная лайка. Пока Коравье прочищает кашлем горло, собака с хрипом зевает, широко растягивая беззубую розовую пасть, и, присев на задние лапы, молча смотрит туда, куда глядит Коравье, — на солнце.

Когда Коравье ложился спать, солнце висело над сопками почти на такой же высоте — три ладони от земли, но с правого края сопок. Теперь оно слева. Значит, солнце спало за сопками куда меньше, чем спал Коравье, и вышло на небо гораздо раньше того, как он вышел из дому.

— А-а, тоже много спать не умеешь, — сочувственно говорит солнцу Коравье. — Тоже стариком стало.

Глаза его лишь смутно различают очертания сопок, а солнце видится ему расплывчатым желтым пятном. И потому он продолжает говорить солнцу:

— Разве таким ты раньше было? Раньше ты сильное было, долго вверху каталось. Где теперь твоя сила? Думаешь, не видит Коравье?

И он не мигая смотрит на солнце, словно ожидая ответа.

Но солнце молчит.

— Ладно, молчи, если лень языком ворочать, — говорит ему Коравье. — Коравье сам видит.

Он вздыхает, отворачивается от солнца и, устав стоять, садится на каменную плиту возле дома, заменяющую скамейку.

Собака бредет за ним, с трудом вспрыгивает на камень, усаживается рядом с Коравье. Она стара. Шерсть на загривке свалялась. На плешивых боках проступают ребра, одно ухо оборвано, в хвосте запутались сухие, колючки. Собака тяжело, с присвистом дышит, вывалив язык и раздувая мехами бока.

Село еще спит под светлым покровом солнечной ночи. Коравье знает, что двери в домах заскрипят не раньше, чем солнце поднимется еще на три ладони. Тогда будет шесть утра. А пока все спят.

Одному Коравье не спится. Может, если б была рядом живая душа, сказала ему: «Спи, Коравье, отдыхай. Я тебе подушку поправлю, одеяло подоткну. Спи», — если б кто сказал ему так, может, и не маялся бы он по ночам, не сверлили бы голову разные думы. Но Коравье в доме один, как месяц в пустом небе.

Правда, есть у него дочка Кумлю, есть сын Рыпель, есть зять и невестка, и внуки есть. Но сын далеко, в райцентре живет, он человек ученый и большой начальник. Года три назад приезжал Рыпель в село по каким-то своим ученым делам, зашел к Коравье, посидел немного, подарил ему кисет для махорки, бисером расшитый, — невестка послала. Тогда был у них большой разговор. Завел его Коравье, он давно к этому готовился. Но сын рассердился, разговор оборвал и ушел от Коравье.

Конечно, Коравье понимает Рыпеля — нелегко выполнить сыну то, о чем он просит. Но ему, Коравье, тоже когда-то было нелегко, и он тоже долго уговаривал своего отца не ходить к Верхним людям, а остаться в стойбище., Он и сейчас помнит, как это было.

Тогда пурги уже спрятались в сопки, весна поила водой землю, а солнце было не таким старым, как теперь, и сильно прогревало воздух. Однако в стойбище не радовались, потому что олени выбили копытами и съели весь мох, изголодались и озверели: сильные загрызали слабых, важенки накидывались на оленят, и надо было поскорей уходить на новые пастбища.

Но старый отец Коравье уходить не хотел. «Пошли меня к Верхним людям, — просил он Коравье. — Там я стану молодым и здоровым, получу богатые пастбища».

Он просил и плакал, как ребенок, и Коравье пошел к шаману. Они просидели с шаманом всю ночь, и тот решил: «Пусть уходит. Пусть станет молодым и здоровым».

Утром мать сварила на костре много мяса вскипятила чай, и они — повеселевший отец, заплаканная мать и он, Коравье — сели есть. Они ели мясо и пили терпкий чай до полудня и, наверно, сидели бы у костра до вечера и до следующего утра, если бы отец не сказал: «Надо кончать еду, надо уходить мне. Ты хороший сын, Коравье».

Мать выгнала из яранги собак, не дав им догрызть кости и долизать большой закопченный котел, а Коравье отправился позвать себе в помощь молодого соседа-пастуха. Когда пришел пастух, входной полог плотно прикрыли, и в яранге стало темно. Мать села на шкуры, отец растянулся рядом, положил ей на колени голову. Коравье набросил на шею отца петлю чаата.

«Ты хороший сын, Коравье», — снова сказал отец и закрыл глаза. Мать громко заплакала, а Коравье с соседом стали тянуть за концы чаат. У Коравье дрожали руки, и он крепко сжал веки, чтобы не выпустить слезы…

Потом были похороны, и все стойбище шло за нартами, на которых везли в сопки отца. Его опустили в каменную нишу, обложили мясом убитого оленя и завалили камнями, Нарты разрубили на мелкие щепки, разбросали щепки вокруг могилы. А когда пришел вечер, люди стойбища свернули яранги и отправились со стадом в кочевье.

Коравье знал, что отец его, молодой и здоровый, водит сейчас оленей по Другой Земле, по богатым пастбищам, где растет высокий мох и сочный ягель. Ловко набрасывает на рога петли чаата, попадает первой пулей в глаз волка и легко вскидывает на плечо тяжелые туши нерп. Знал Коравье и другое — отец его никогда не встретится на этих пастбищах с матерью Коравье и не встретится никогда с женой самого Коравье, потому что женщины умерли своей смертью. Ведь нельзя стать здоровым и молодым, если уходишь к Верхним людям сам, надо, чтобы тебя послал туда твой сын. Можно, чтобы послали и другие родственники, но лучше всего, если это сделает сын.

Потому Коравье и хочет, чтобы к Верхним людям послал его сын Рыпель, а не дочка Кумлю. С Кумлю он об этом даже не говорит, хотя видится с ней чаще, чем с сыном. Кумлю с мужем пасут в тундре оленей и каждую осень подгоняют к селу большое стадо на забой.

Коравье совсем не понимает, почему мужа Кумлю перестали звать Выквиле, а зовут Бригадир, а Кумлю — не Кумлю, а Чумработница, как не понимает и того, отчего сын Рыпель называется теперь Степан Иванович. Но в конце концов Коравье все равно, как зовут по-новому его детей. И когда Кумлю и Выквиле являются в село, Коравье никогда не называет их по-новому.

Коравье любит эти дни, когда они Являются в село. Еще стадо не подошло к лагуне, еще где-то у дальних сопок шумят и постукивают друг о дружку рога бегущих оленей, а Кумлю и Выквиле быстрее оленей мчатся в село. Они забирают в интернате своих детей, его внуков; и все вместе приходят к нему. Коравье Любит, когда, они бывают все вместе, хотя дом Тогда становится похожим на растревоженную лисью нору, наполняется криком и визгом, отчего у Коравье так шумит в голове, точно там летает семья оводов. Зато в такие дни внуки угощают его разноцветными сладкими палочками, завернутыми в красивые бумажки, и позволяют гладить их по стриженым головам.

…Между тем солнце поднялось еще на одну ладонь и слегка пригрело лысую голову Коравье, Коравье поднялся и мелкими шажками засеменил к океану. Собака посидела еще на камне, не желая расставаться с нагретым местом, потом свесила вниз морду, как бы примеряясь к высоте и прикидывая, не рискованно ли прыгать и, решив, что рискованно, осторожно, боком сползла с камня и побрела за хозяином, держа на весу усохшую лапу.

Океан начинается сразу за домом Коравье. Он начинается за каждым вторым домом села, потому что все село состоит из одной длинной улицы, вытянувшейся по берегу. Одной стороной улица повернута к океану, другой — к тундре.

Со стороны океана Серег похож на круто выгнутое коромысло, унизанное домами. Они идут от самой воды, карабкаются вверх и опять плавно опадают к воде вместе с берегом.

Дома стоят далеко друг от друга, у них нет ни заборов, ни ворот, ни калиток. Один широкий двор сливается с другим, и все дворы густо забрызганы белыми ромашками — будто их специально сеяли. Широкая улица тоже заросла ромашками и грубой острой травой (подвод и машин в селе нет, и ничто не мешает буйству зелени). По улице в два ряда тянутся деревянные столбы, отбрасывая к домам нити проводов.

От всех домов, обращенных окнами к океану, сбегают к воде тропинки: то совсем пологие, то покруче, и там, где тропинки кончаются, уткнувшись в широкую Полосу береговой гальки, лежат, задрав вверх просмоленные днища, вельботы.

У Коравье не было ни своего вельбота, ни своей тропинки. Когда он считал, что настало время поругаться с океаном, то спускался к воде по тропке соседа, усаживался на его вельбот и принимался за дело. С океаном у него были старые счеты — когда-то он забрал у Коравье старшего сына, Олеля. Коравье не мог простить этого океану и всякий раз, приходя к нему, говорил ему злые, недобрые слова. В ответ океан сердито шипел, громко всплескивал и этим еще больше разъярял Коравье.

Но сегодня океан был тихим. Ни одна морщинка не трогала его зеленоватого гладкого лица.

Коравье не нравился спящий океан. Когда он не плевался брызгами, не швырялся пеной, не о чем было с ним говорить. Что толку говорить без ответа?

Все-таки Коравье не удержался и сказал:

— Ну, спи, спи… Я еще приду к тебе. Покажу, как Олеля брать.

лила, потыкалась мордой в его торбаса. Потом подпрыгнула, желая лизнуть в лицо, «о не рассчитала сил. Упала на гальку, заскулила жалобно. Поднявшись, она поплелась к дому, поскуливая и виновато оглядываясь на Коравье, точно стыдилась не но годам проявленной резвости.

В дом они вошли вдвоем сперва Коравье, потом собака.

Никакой мебели в доме не было, кроме Деревянного корыта для еды. На полу, под окном, лежала неприбранная постель. Собака легла на шкуры и, повернув морду, наблюдала за Коравье. Она знала, что сейчас он ляжет возле нее, и сторожила тот миг, когда ей нужно будет отползти немного к краю и уступить ему часть постели. И она это сделала, как только Коравье направился к ней.

Он лег не раздеваясь. Есть ему не хотелось. Он уже давно не помнил, чтобы ему хотелось есть. Собака тоже привыкла обходиться без еды или довольствовалась, как и ее хозяин, самой малостью.

Вскоре они уснули — Коравье и его собака.

2

Первыми о наступлении утра извещают собаки. Будто по команде, они стаями вырываются из сеней и сараев, изо всех укромных и не укромных мест, где настиг их сон, и с визгом, лаем и рычанием начинают ошалело носиться по улице. Из каждого двора вываливает не меньше дюжины собак, не считая щенячьих выводков, которые тявкают ничуть не хуже родителей. Минут десять в селе стоит такой визг и гавканье, что кажется — воздух разорвется. Потом собаки выдыхаются, глотки их сипнут, они уже не носятся, как шальные, а похаживают, обнюхивая друг друга и лениво переругиваясь, пока не разбредутся по дворам.

Улица пустеет. Водворяется полная тишина.

И тогда из противоположных домов выходят две молодые соседки Коравье — Лидочка Ротваль и Зоя Нутенеут. Зоя Нутенеут на ходу застегивает портфель, а Лидочка Ротваль повязывает косынку..

Заметив Ротваль, Нутенеут торопливо поворачивает назад, к дому.

— Иди, не бойся, я все равно слышала! — кричит ей через дорогу Лидочка, поправляя просторную юбку на заметно округлившемся животе.

Нутенеут, не оглядываясь, исчезает в сенях.

В ту же минуту из сеней показывается ее муж — Андрей Еттувье, молодой красивый парень, клубный киномеханик, лет на пять моложе Нутенеут. Он по-бычьи поводит по сторонам патлатой головой и, засунув руки в карманы, вразвалочку выходит со двора.

— Опять жену бил? — кричит ему Лидочка. Еттувье скалит белые красивые зубы и, подходя к ней, нагловато спрашивает: — Тебя не спросил, да?

Глаза у него красные, веки вздулись, на лбу ссадина, — видно, крепко хватил с вечера. К тому же от вето остро несет перегаром.

— Вот я на тебя пожалуюсь! — грозится Лидочка.

Он снова скалится, добродушно спрашивает:

— Кому будешь жаловаться, жене моей?

— Храбрый ты стал, Еттувье, Приедет милиция — быстро расскажу. Пускай тебя бьют. Тогда скажешь, хорошо или плохо.

Присвистнув, Еттувье говорят:

— Милиция не бьет. Я для них чужой человек, а жена — моя: Ты закон мало знаешь. А еще с русским летчиком гуляла.

— Дурак! — зло сказала Лидочка. — Бандит!

Но Еттувье только глуповато хохотнул и, насвистывая, пошел своей дорогой — к центру села. А Лидочка Ротваль воинственно подбоченилась, выпятив живот, и принялась кричать на всю улицу:

— Подожди, приедет милиция! Весь район будет знать, как жену бил! Тебя суд заберет!

На ее крик из окрестных домов стали выбегать женщины.

— Он Нутенеут опять бил! — кричала Лидочка, подтягивая сползавшую с живота юбку, — Надо к ней ходить! Пусть знает, что мы в район письмо напишем! Разве это муж? Это морж клыкастый!

Спустя минуту соседки, возглавляемые Лидочкой, шагали к дому Нутенеут, на ходу выясняя подробности ночного скандала между председателем их сельсовета Нутенеут и ее мужем.

Тяжелый живот не помешал Лидочке легко взбежать на крыльцо. Она толкнула дверь, но та оказалась запертой.

— Открывай, Нутенеут, мы с тобой говорить хотим! Женщины стали заглядывать и барабанить в окна.

Выходи, Нутенеут! — припав к стеклу, пискляво призывала пожилая швея Гиуне. Она выбежала на улицу, успев натянуть на себя лишь юбку и кургузую безрукавку, которую стягивала обеими руками за борта, стараясь прикрыть могучую голую грудь. Безрукавка, не выдержав, затрещала, и в прорехе оголилась спина Гиуне.

— Нутенеут, выходи! — выкрикивала Гиуне. — Меня тоже один раз мой Аре бил! Я тебе расскажу, что я потом делала, чтоб он меня боялся! Слышишь, Нутенеут?

В доме тишина.

— Там пусто, а мы стучим, — догадалась одна из женщин.

— Я сама видела — дома она! — не сдавалась Лидочками обиженно крикнула в занавешенное тюлем окно: — Если тебе стыдно, можешь прятаться! Пускай тебя бьет Еттувье, а мы на работу пойдем!

Потолкавшись еще немного под окнами, женщины неохотно покинули двор Нутенеут.

Ротваль, миновав свой дом, шагала рядом с Гиуне.

— Куда так рано идешь? — спросила Гиуне, по-прежнему сжимавшая на груди безрукавку, хотя теперь это было уже ни к Чему: борта свободно сходились на груди за счет огромной прорехи на спине.

— В Мастерскую иду, — ответила Лидочка — Тапочки шить хочу быстро, мне бисер красивый из района почтальон привез. Одному человеку подарок надо делать.

— Летчику? — осведомилась Гиуне.

— Зачем мне летчик? — пожала плечами Лидочка. — Девушке из района подарок, я с ней знакомилась, когда на курсах швейных была.

— Это можно, иди, — разрешила Гиуне, хотя не она заведовала, колхозной пошивочной мастерской, а Лидочка.

Проходя мимо дома Коравье, Лидочка вспомнила, что забыла сверток с едой для старика. Еще вечером Она сварила Кусок жирной оленины, завернула в газету, собираясь утречком занести ему, и вот, пожалуйста, — началась вся эта история с Нутенеут, и она забыла о Коравье.

«Ладно, днем отнесу — подумала Лидочка. — Все равно он спит еще».

Через час село окончательно пробудилось, и сто две жительницы его, начиная с шестнадцатилетней Леночки Илкей, что в переводе на русский язык означает Молния, и кончая восьмидесятидвухлетней старухой Рынтытваль, что по-русски значит Брошенная, заняли свои рабочие места: кто в конторе, кто в пошивочной, кто на звероферме, кто в собственном доме…

Да, в селе сейчас хлопочут одни женщины. Из мужского населения лишь четверо: молодой пастух Ким, заглянувший из тундры на несколько дней, знакомые, уже нам Еттувье, старик Коравье, да еще один старик — Пепеу, он вчера вернулся из районной больницы и, вконец напуганный и изморенный непривычной болтанкой в самолете, теперь крепко спит. Остальные мужчины ушли на моторных вельботах охотиться в океан, и никто не знает точно, когда они вернутся.

Так что в селе пока хозяйничают женщины. И работу они выполняют женскую: шьют, варят на звероферме, завтрак лисицам — тем самым «чернобуркам», сортирует на складе пушнину, щелкают на счетах в конторе… И разговоры у них идут тожё чисто женские.

Леночка Илкей, то есть Молния, немножко проспала, потому что бегала среди ночи к вельботам провожать отца. Она примчалась в мастерскую позже всех, но в первую же минуту успела узнать все, что случилось с Нутенеут. Леночка сидела, на полу возле двери, поджав ноги, шила кухлянку, а ушки держала на макушке, впрочем, все швеи, все двадцать женщин, сидели, как и Леночка, на полу в большой комнате, насквозь пропахшей сырой кожей, я шили кухлянки, выполняя срочный заказ геологической партии, полученный недавно колхозом. Женщины орудовали иглами, отматывали с клубков нитки из оленьих жил и разговаривали, а Леночка тоже орудовала иглой и отматывала нитки, но молчала и слушала.

После того как история с Нутенеут была исчерпана, Гиуне, на которой вместо разодранной безрукавки был надет теперь какой-то допотопный китель, застегнутый на все пуговицы, Гиуне, не отрывая глаз от иголки и не глядя на свою заведующую Лидочку Ротваль, сказала:

— Ты слышала, Ротваль, одну новость? В районе теперь так делают, что можно ребенка не родить.

Лидочка повернула к ней смуглое плоское личико, привычным движением языка передвинула за щеку бисер, который держала во рту, и, усмехнувшись, ответила:

— Такую новость, Гиуне, давно все забыли.

— Тогда почему ты в район не едешь? Все знают, летчик твой назад не вернется, — Сказала Гиуне.

— Зачем мне летчик? — весело ответила Лидочка, — Мне ребенок надо. Мне беленькие Дети нравятся.

— Я твой летчик видала, — сказала пожилая швея с седыми мелко заплетенными косичками, — Он черный как сопка был.

— А дети русские все беленькие, — весело возразила Лидочка и чистосердечно призналась: — Я потом еще одного русского рожать буду. Мне два беленьких сына надо и еще дочка. — И мечтательно объяснила: — Они вырастут, в Москву поедут, я на самолет сяду, тоже в Москву полечу.

Тогда самая старая швея, у которой на лице было столько морщин, сколько трещин на земле, и у которой вместо гортани, казалось, была вставлена хрипящая трубка, заерзала в своем углу, и прохрипела:

— Чаат брать надо, бить тебя надо. Твой летчик бросал тебя, — она хотела еще что-то сказать, но трубка отказала, и все последующие слова слились в свистящее шипение.

— Он меня не бросал, он меня любил. Я сама ехать с ним не хотела, — беспечно ответила Лидочка, сверкая узкими глазами, хотя про себя знала, что говорит неправду.

Потому что летчик этот (впрочем, он был не летчик, а шофер заправочной машины), летчик, этот ни о какой любви ей не говорил, ничего не обещал, а просто иногда захаживал к ней, а потом уехал. Лидочке же хотелось, чтоб все было по-другому, так, как она читала в книжках. И так, как в книжках, она и рассказывала об этом летчике-шофере, от которого ждала ребенка, и очень хотела, чтоб ребенок был беленький и чтоб потом у нее был еще один беленький ребенок, и еще., Бее это, по ее разумению, было вполне возможным, потому что ей всего двадцать лет, она окончила семь классов, училась на курсах шитья, неплохо зарабатывала и хорошо могла растить своих детей.

3

Нутенеут пряталась за печкой, когда соседки под окнами вызывали ее. Нутенеут была умная женщина, много училась — в семилетке, в школе колхозных кадров — и понимала, как это плохо, если председателя сельсовета бьет муж и об этом все знают.

Когда Нутенеут, окончив школу колхозных кадров, вернулась в родное село вместе с Еттувье, ей все завидовали. Редкая девушка могла мечтать о таком красивом муже, да еще киномеханике. Такие парни в Медвежьих Сопках не водились, и рассчитывать на то, что они сами явятся в село, было глупо. А потом Нутенеут перестали завидовать и начали говорить о том, что лучше бы она не привозила с собой Еттувье, пусть бы он лучше, выучившись на киномеханика, возвращался в свое село и нашел себе жену гам.

Всему причиной был проклятый спирт. Когда Еттувье не пил, лучше не было на свете человека. Но как только спирт приходил к нему в желудок, Еттувье становился хуже зверя. Из головы его убегали все добрые мысли, и оставалась лишь одна-единственная мысль: почему она, женщина, — начальник в селе, а он, мужчина, — не начальник? Эта мысль выводила из себя Еттувье. Он кидался к Нутенеут с кулаками и кричал: «Думаешь, ты большой начальник, да? Не признаю тебя! Ты жена моя, и я буду тебя бить!». Глаза его наливались кровью, а кулаки — свинцом, и он бил ее этими свинцовыми кулаками по голове, по лицу, куда придется. Он бил, а она крепилась и старалась не кричать, боясь, что сбегутся люди и узнают, что у нее совсем не такой хороший муж, как они думают. Ей не хотелось, чтобы знали: может быть, Еттувье все же возьмется за ум. Он все-таки очень красивый муж…

Этой ночью кулаки Еттувье были такими тяжелыми, что она не выдержала и закричала. И Лидочка услышала. А если услышала Лидочка Ротваль — значит, услышало все село.

Обо всем этом Нутенеут думала, прячась за печкой. Наконец соседки убрались со двора, и Нутенеут вышла из своего укрытия. Она достала из портфеля, где хранились деловые бумаги и сельсоветская печать, зеркальце и погляделась в нёго.

Правый глаз был затянут синяком, — словно на него поставили жирную сельсоветскую печать.

Нутенеут встревожилась: как показаться председателю райисполкома Барыгину с таким лицом? Вчера Барыгин предупредил ее по радио, что едет к ним проводить собрание. Если бы она знала, что этой ночью Еттувье разбушуется, она бы сказала Барыгину, что уезжает в тундру. Но она пообещала ему оповестить к собрать Народ, значит, хочешь не хочешь, надо идти в сельсовет.

Нутенеут порылась в шкафчике, нашла баночку с остатками крема «Освежающий». Густо смазав кремом вспухшее веко, она присыпала его пудрой «Кармен» (под смуглый цвет лица), поглядела в зеркальце и осталась довольна своей косметикой. Положив крем и пудру в портфель, Нутенеут выглянула в окно. На всей длиннющей улице не было ни души… Можно смело выходить из дому.

Дом, где помещался сельсовет, был самый крохотный в селе — сени и комната. И самый заметный — над ним всегда висели красный флаг и вывеска на кумачовом полотнище по всему фасаду, как лозунг: «Сельский Совет трудящихся села Медвежьи Сопки».

Нутенеут сняла с дверей большой замок (в селе запирались только государственные учреждения: сельсовет, магазин и склад), повесила его на крюк в сенях и прошла в кабинет.

Здесь было прохладно, сыро, на полу валялись окурки и стекла разбитого графина — вчера его нечаянно разбил председатель колхоза Калянто, заходивший в сельсовет: хотел напиться, а графин сам собой выскользнул из рук. Калянто обещал принести графин из колхозной конторы, но ночью ушел со зверобоями на промысел, и сельсовет остался пока без графина.

Нутенеут взяла стоявший у порога веник, смела сор со стеклами в угол. Потом села за стол и принялась раскладывать на нем разные деловые бумаги — явится Барыгин, сразу поймет, что она работает.

На крыльцо кто-то взошел. Нутенеут подперла щеку ладонью, прикрыв замазанный кремом глаз, и склонилась над копией решения райисполкома.

Двери скрипнули. Вошел крепкий парень лет двадцати, в легкой кухлянке с откинутым назад капюшоном и в легких торбасах. У него, было ярко-красное лицо, словно его долго терли кирпичом, под мышкой он держал стопку книг. Остановившись у дверей и потоптавшись немного, парень с достоинством сообщил:

— Это я пришел, Ким.

— Вижу, — ответила Нутенеут, не отрываясь от бумаги. Парень опять потоптался, потом сказал:

— Так, значит… Работаешь?

— Работаю.

— Закурить можно? — почтительно осведомился он, сделав несколько шагов к столу.

— Кури, — разрешила Нутенеут.

Парень важно прошел к столу, положил книги, не спеша извлек из рукава кухлянки пачку «Прибоя» и, закурив, спросил:

— Видала, какие книжки Ким в библиотеке брал?.: Пастухам читать буду…

— Я вчера твои книжки видела и позавчера. Я думала, ты давно в тундру ушел, — сказала Нутенеут, не глядя на него.

— Сегодня пойду. Вчера голова болела, читал много. — Подумав, он предложил: — Хочешь, тебе могу читать?

— Не надо, я знаю, что ты хорошо читаешь, — поспешила ответить Нутенеут, — Ты в бригаде лучше читай.

— Это ясно, — с достоинством ответил он — Я для того и агитатор.

Ким, к слову сказать, в книжках, кроме картинок, ничего не разбирал, потому что был неграмотный. Звание агитатора он присвоил себе самолично, и давно уже в селе, сперва в насмешку, а потом по привычке, звали его Ким-агитатор. Он гордился этим больше, чем грамотами и денежными премиями, которыми его награждали неоднократно как лучшего колхозного пастуха.

— Всякий раз, приезжая из бригады в село, Ким нагружался в школьной библиотеке книгами, дня три расхаживал с ними по селу, чтобы все видели, по какому важному, делу он пожаловал, и сообщал каждому встречному, что книги он уже обменял и ему пора отправляться в тундру просвещать пастухов. В тундре же он слыл великим грамотеем, так как бригада, где он пастушил, состояла из людей пожилых и неграмотных. Наслушавшись в селе радиопередач и собрав все местные новости, Ким пересказывал их пастухам слово в слов, сидя за раскрытой книжкой и перелистывая время от времени страницы. Его бригадиру однажды сказали, что Ким Водит пастухов за нос, но тот не поверил и счел такое заявление клеветой на всю бригаду.

Когда Ким впервые явился в школу за книгами, учительница, памятуя, что он ни дня не сидел за партой, отказалась выдать ему библиотечные книги. Тогда Ким отправился в правление колхоза, взял чистый лист бумаги, часа Два пыхтел над ним, выводя прыгающим карандашом какой-то сложный узор, и, вручив свое творчество председателю Калянто, коротко сказал: «Разберись». Калянто долго изучал узор и наконец сдался: «Не понимаю, что такое», — сказал Калянто. «Жалоба, — ответил Ким и ткнул пальцем в бумажку: Видишь, я на учительницу бумагу написал». И изложил свои претензии на словах. Председатель попытался отделаться шуткой, да не тут-то было. «Не даст книжек — в тундру не пойду», — заявил Ким… Пришлось Калянто идти в школу… В результате переговоров Ким получил несколько растрепанных книжек. Месяца через два он снова явился в село, вернул учительнице в полной сохранности книжки и потребовал другие. С тех пор ему беспрекословно и в неограниченном количестве выдавали старые учебники, отжившие свой век задачники и прочую малопригодную для чтения литературу…

Посидев молча у стола и покурив, Ким потушил папиросу о загрубелую коричневую ладонь, спрятал окурок в карман, так как пепельницы в кабинете не было, потом солидно сказал:

— Так, значит… Пойду я. — И не шелохнулся.

— Слушай, Ким, — вдруг сказала Нутенеут, поднимая на него левый глаз, а правый плотнее зажимая ладонью. — Я хочу тебе дать одно общественное поручение. Ты можешь сейчас выполнить?

— Как агитатор? — подумав, спросил Ким.

v — Как агитатор.

— Можно, — снова подумав, ответил Ким.

— Обойди все дома, пошивочную, контору и всем скажи, что Барыгин едет, собрание будет. Пускай в клуб собираются.

— Можно, — повторил Ким, поднимаясь, и потянулся за книжками.

— Пусть книжки лежат, вернешься — заберешь, — сказала Нутенеут.

— Нельзя, — ответил Ким, беря книжки и водворяя их под мышку, — Я за них расписался, значит, отвечаю.

Он не спеша двинулся к двери, но у порога обернулся, спросил:

— Когда приказать в клуб собираться?

— Вечером, — ответила Нутенеут.

— Вечер большой. Ты говори точно час.

— Я откуда знаю, когда он приедет?

— Кто тогда знает?

— Никто не знает. Барыгин не сообщил.

— Как я говорить могу? — удивился Ким.

— Так и говори — вечером.

— Ты Еттувье вызови; прикажи радиолу на улицу ставить, когда приедет. Все слушать будут, сразу придут. Я так скажу.

— Ладно, так и говори. Как радиола заиграет, пусть сразу собираются.

Ким ушел. Нутенеут снова поглядела в окно на океан. Ничего не видать: ни катера, на котором приедет Барыгин, ни колхозных вельботов.

Зато на улице, видневшейся из другого окна, появились люди. Продавщица Павлова (она же и завмаг), одетая в телогрейку и повязанная серым Пуховым платком, открывала магазин. Сняла засов, толкнула внутрь двери, обитые снаружи лоскутами железа от консервных банок, но в магазин не вошла, а присела на крыльцо в ожидании покупателей.

Павлова была тучная женщина, в летах, и работала в магазине давно, уже года четыре, после того как сняли бывшего завмага Омрылькота.

История же с Омрылькотом до сих пор была свежа в памяти жителей села. Попал он в завмаги случайно: как наглядный пример выдвижения в торговлю национальных кадров. Говорят, сам Омрылькот отчаянно отбивался от почетной должности, ссылаясь на отсутствие опыта; и слабые познания в арифметике, но товарищ, специально присланный из райпотребкооперации утрясти этот вопрос, все же уломал его. А месяца через три из района нагрянула ревизия и, нагрянув, обнаружила растрату в тридцать тысяч рублей старыми деньгами. Омрылькот предстал перед судом. И тут судьи столкнулись с прелюбопытнейшим фактом. Суть его заключалась в том, что растрата совершилась не по злому умыслу завмага, а напротив — по доброте его сердца. Всем, кто навещал магазин с пустым карманом, но был не прочь нагрузиться товарами, Омрылькот безотказно выдавал все, на чем задерживался глаз безденежного покупателя, не заботясь при этом о том, кто и сколько ему должен. Добрая половина села отправились тогда на вельботах в райцентр в качестве свидетелей по делу. Свидетели чистосердечно признались, что не раз получали в магазине без оплаты разные товары. Судьи бились с этим делом два дня, наконец махнули рукой, отпустили с миром Омрылькота, после чего он благополучно вернулся к прежней профессии пастуха, а освободившееся место заняла жена сельского фельдшера Павлова. При Павловой тоже были ревизии, но никакой растраты ни разу не обнаружили.

У соседнего с магазином дома тоже появились люди. Сперва Нутенеут увидела вышедшую из сеней жену Пепеу — старуха волочила за собой оленью шкуру. Расстелив шкуру на солнечном бугорке, она вернулась в дом и снова появилась на крыльце вместе с Пепеу. Она хотела поддержать мужа и помочь ему сойти с крыльца, но он отмахнулся от нее, довольно бодро поковылял к шкуре и улегся на ней, подставив солнцу лицо..

Это был тот самый Пепеу, который вчера вернулся на самолете из районной больницы. Целый год Пепеу маялся животом, высох до костей и уже серьезно собрался к Верхним людям, но фельдшер Павлов не пустил его туда: вызвал из райцентра санитарный самолет, и сопротивлявшегося Пепеу водворили в больницу.

Заболел же Пепеу сразу после суда над Омрылькотом, где проходил главным свидетелем. Очутившись в зале суда, он сперва долго не мог взять в толк, чего от него хотят, а поняв наконец, сказал так; «Мой дом магазин два шага стоит. Я магазин много ходил, много товар брал. Омрылькот много товар давал, Омрылькот продавца хороший». На вежливый и вполне доброжелательный вопрос молоденькой заседательницы, может ли он, Пепеу, припомнить, какие получал товары без денег, и согласен ли возместить их стоимость, Пепеу заявил-: «Где Пепеу много деньга-бумажка возьмет? Пепеу деньга-бумажка не нада. Пепеу магазин ходить нада, товар брать нада».

Больше его ни о чем не спрашивали, а стали спрашивать других, его же попросили отойти от судейского стола и посидеть в зале. Пепеу страшно обиделся на то, что ему, старику, которого следует уважать и слушать, не позволили литого говорить, а позволили говорить молодым и, вернувшись домой, слег и заболел. Каждому, кто являлся навестить его, Пепеу скорбно сообщал, что пришла ему пора собираться к Верхним людям, раз молодые перестали его слушать и уважать.

«Все теперь врачи могут, — подумала Нутенеут, наблюдая за Пёпеу. — Его хоронить думали, а он как молодой олень бегает».

С полчаса Нутенеут неподвижно сидела за столом, глядя на улицу. Однако больше никто не появлялся. Нутенеут вздохнула и не спеша стала искать в ящиках стола общую тетрадь, в которую записывались все исходящие и входящие бумаги, — на случай, если Барыгин поинтересуется работой сельсовета.

4

А в это время Ким-агитатор шагал по улице в другой конец села. Он решил начать обход с той стороны и шел теперь мимо домов, не считая пока нужным встречаться с их хозяевами.

День разгорался жаркий, безветренный, какие редко выдаются на побережье. В высоком чистом небе висело сухое щекастое солнце. Выпив из воздуха всю влагу, подаренную ночью океаном, солнце добралось до земли и достало уже до тех мест, где по дворам дозревал закопанный в ямах копальгын.

Копальгын — деликатес чукотской кухни.

Но сначала копальгын — это морж.

Когда морж средней упитанности и среднего веса доставлен во двор зверобоя, семья его и все желающие помочь принимаются копать яму: вглубь — насколько позволяет вечная мерзлота, в длину и ширину — в зависимости от размеров моржа. Неразделанного моржа — в шкуре, с требухой — сваливают в яму и засыпают землей. Так начинает готовиться копальгын. Остальное — дело времени, солнца и дождей. То, из чего раньше состоял морж, должно хорошенько перепреть в прочной оболочке шкуры. Готовый копальгын с наслаждением будет съеден хозяевами, родственниками и соседями.

Ким шел по селу, солнце красно сияло, припекая землю, и запах вызревавшего копальгына становился все резче. Ким с удовольствием съел бы сейчас добрый кусок, если бы не поручение Нутенеут, не позволявшее ему задерживаться. И все-таки он задержался — стало жарко, кухлянка прилипла к спине. Он положил книжки на травянистый бугорок, стянул через голову кухлянку, взял ее под одну руку, книги — под другую и пошел дальше, позволяя солнцу припекать крепкую голую спину.

Вскоре он очутился в конце села и свернул в крайний дом. В доме никого не оказалось. Обойдя безрезультатно дворов десять, он, наконец, застал в одном живую душу — Коравье. Коравье спал на шкурах у окна. Рядом с ним спала собака, зарывшись мордой в его кухлянку.

— Эй, Коравье, вставай! — сказал Ким, радуясь, что хоть старика застал.

Сперва его услышала собака, вытащила из-под кухлянки морду, привстала, зябко отряхнулась. Потом закряхтел Коравье.

— Пошла! — Ким прогнал со шкур собаку и сел возле Коравье, примостив рядом кухлянку и книжки.

Собака безропотно побрела к плите, улеглась там и мутными глазами уставилась на людей, словно приготовилась слушать, о чем они поведут речь.

— Тебе, Коравье, сегодня в клуб ходить надо. Собрание будет. Барыгин едет, — сказал Ким. — Про другие земли расскажет. Как другие люди живут. Когда радиола музыку начнет, ты в клуб ходи. Тебя сельсовет зовет.

Коравье, помаргивая глазами, безучастно глядел на Кима, шамкал запавшими губами и молчал.

— Так, значит, — Ким догадался, что старик со сна плохо понимает его. — Ты знаешь, кто я? — спросил он и сам ответил: — Агитатор.

Но и эти слова не возымели действия на Коравье. Он продолжал что-то пришептывать, взгляд его рассеянно блуждал по стенам и углам комнаты.

— Ты, Коравье, на собрание приходи, — снова сказал Ким, — потом кино без денег будет. Барыгин из района едет. Знаешь Барыгина? Он в том доме, где твой Рыпель, работает. Он главный начальник.

Услышав имя сына, Коравье оживился, глаза блеснули.

— Рыпель долго не едет.

— Приедет, — успокоил его Ким, — Хочешь, книжку тебе хорошую почитаю? Я читать буду — ты слушать.

Коравье ничего не ответил. Ким раскрыл книжку потолще, на обложке которой значилось: «А. В. Перышкин. Курс физики, часть II. Учпедгиз, 1950 г.», прокашлялся и, внимательно глядя на первую страницу, где излагались основные понятия криволинейного и вращательного движения тел, солидно заговорил:

— Вчера далеко от нашего села собирался один важный пленум, — «читал» Ким, передавая услышанное по радио в последних известиях. — Много людей говорили важные вопросы. Скоро в бригады пришлют новые палатки. Электричество сделает теплые печки, и будет в бригаде радио. В бригаде надо вести культурную работу. Надо баня, надо много зоотехников местного населения. Тогда копытка[1] не будет трогать оленя, и все задачи заготовки мяса и пушнины выполним быстро…

Он продолжал «читать», переворачивая страницы учебника, а Коравье молча сидел, прикрыв веки, и тихонько раскачивался в такт его словам, положив на колени сухонькие руки с погнутыми в суставах пальцами.

— Конец, — сообщил Ким и взглянул на старика — Понял, какая книжка?

— Мой Рыпель тоже книжки знает, только он плохой сын, — после долгого молчания сказал Коравье, не поднимая век.

— Ладно, я пойду, — Ким вдруг спохватился, что засиделся у старика. Напомнил: — Не забудь мой приказ в клуб ходить.

Выйдя от Коравье, Ким вдруг понял, что неправильно ходит. Нельзя было начинать с этого конца улицы. На другом конце — звероферма, пошивочная, контора. Там весь народ, там сразу всех увидишь. Он спустился к океану и берегом поспешил на другой конец села — путь берегом был короче.

Спустя полчаса Ким уже стоял в проходе длинного барака зверофермы, и обступившие его молодые работницы наперебой говорили ему:

— Ким, ты сколько книжек прочитал — сто или тысячу?

— Ты сам собрание делай! Здесь делай. Мы слушать будем, лисички будут.

— Ким, ты когда жениться будешь? Почему не женишься?

Женщины галдели. В клетках, подвешенных вдоль стен, бегали, сидели, поскуливали лисицы. В нос бил удушливый запах гнилого мяса и прелой шерсти. А Ким, посмеиваясь, стоял среди женщин и отвечал по порядку на все их шпильки:

— Много книжек читал. Может, сто читал, может, больше.

— Я собрание делать не умею. Барыгин умеет.

— Рано жениться. Скоро в армию пойду.

Он понимал, что женщины подтрунивают над ним, но не обижался — что с них возьмешь, женщины есть женщины. Так, отшучиваясь от их колючих словечек, он и покинул звероферму.

Не доходя до пошивочной мастерской, Ким столкнулся с Гиуне — она шла с ведром к ручью за водой. Он остановил ее, обстоятельно рассказал о собрании, о приёзде Барыгина и о том, по какому сигналу надлежит собираться в клуб. Поручил объявить об этом швеям и пошел в контору.

К его великому удивлению, там было пусто. На столах все разложено: бумажки, счеты, линейки — и нигде никого. Ким вышел на крыльцо и увидел вдалеке, возле магазина, толпу народа. Думая, что это приехал Барыгин, он поспешил туда.

Однако люди собрались не у магазина, а у дома Пепеу, и никакого Барыгина среди них не было. Ким подошел поближе и увидел в центре толпы самого Пепеу. Задрав к подбородку подол сатиновой рубашки, под которой скрывалась еще одна рубашка, белая (никогда раньше Пепеу рубашек не носил); и выпятив голый живот с красным продольным рубцом, Пепеу возбужденно выкрикивал:

— Видали, какой крепкий? — Он хлопал себя рукой по животу. — Это шов называется! Доктор три часа шил. Я спал тогда, как морж, ничего не слышал! Можно трогать, теперь Не болит! Трогай, трогай, не бойся! Такой крепкий шов волк возьмет — зуб поломает!

— Можно трогать, — разрешила жена Пепеу и первой дотронулась пальцем до рубца, разделявшего сверху донизу живот Пепеу.

Все принялись осторожно ощупывать рубец. Ким тоже провел по нему пальцем. Рубец был твердый как камень, — значит, действительно крепкий. Потом все стали трогать рубец по второму разу и по третьему, а гордый Пепеу продолжал объяснять:

— Болезнь такая, язва называется. Доктор одну маленькую кишку резал, потом живот шил. Думаете, как живот шьют? Иголкой шьют, жилой оленя шьют.

Тут Ким, который запамятовал было о своем поручении, вспомнил о нем и громко сказал:

— Прячь свой живот, Пепеу, уже все видали! Сегодня Барыгин из района едет, собрание будет, потом кино без денег. Надо всем на собрание в клуб идти.

— Я кино не хочу смотреть! — возмутился Пепеу. — Я хочу дальше говорить, как меня доктор лечил!

Но у женщин внезапно пропал интерес к животу Пепеу и к тому, как его лечили. Они стали расспрашивать Кима о собрании и о том, какое будет кино.

— Еттувье радиолу громко поставит. Как поставит — надо всем идти, — объяснял Ким.

— Я радиолу слушать не хочу, у меня голова болит! — снова возмутился Пепеу, рассерженный невежливым поведением Кима, — Я про больницу говорить хочу!

Быть может, интерес к животу Пепеу возобновился бы но в это время из магазина вышел Еттувье. Из кармана его брюк торчала фляга, а в флягах, как известно, держат спирт.

— Кто тебе сказал, я радиолу поставлю?! — крикнул он Киму, услышав его последние слова.

— Тебе Нутенеут так приказала! — прокричал в ответ Ким.

— Она для меня не начальник! Я сам себе начальник! — сказал Еттувье и пошел к клубу.

Ким тоже пошел, но в другую сторону — в сельсовет, к Нутенеут, чтобы окончательно выяснить, по какому же сигналу собираться. Женщины вспомнили, что их ждут недошитые кухлянки в мастерской и бумаги на столах в конторе, и отправились дошивать и дописывать, так и не поняв, кому же верить — Киму-агитатору или киномеханику Еттувье.

После этого насмерть обиженный Пепеу заправил в меховые штаны обе рубашки с больничными штемпелями на подоле (прощальный подарок медперсонала), натянул на себя телогрейку и снова улегся на шкуру. Жену он прогнал в дом, чтоб не мешала ему лежать и думать.

В сельсовете Нутенеут не оказалось — кабинет открыт, но ни ее, ни портфеля нет. Ким вернулся на крыльцо и сел на ступеньки, решив подождать.

Солнышко разъярилось. Было градусов восемнадцать. Если учесть, что рядом лежал Ледовитый океан, о другом таком знойном деньке можно было только мечтать.

Ким сидел на крыльце и ждал Нутенеут. Наискосок через дорогу лежал в своем дворе на шкуре Пепеу. Заборов не было, не было деревьев, и ничто не мешало Киму и Пепеу видеть друг друга. Они видели друг друга, и оба видели завмага — продавщицу Павлову. Должно быть, Павловой надоело одиноко томиться в прохладе полутемного магазина, ожидая покупателей, и она выбралась на солнышко. Села на крыльцо, открыла книжку.

Тогда Ким протянул руку к стопке своих книжек, взял верхнюю брошюру: «Овод — злейший враг оленей» и, раскрыв, где пришлось, склонился над строчками. Пусть Павлова видит, что он тоже понимает толк в книжках. И пусть видит старик Пепеу.

5

Прочитав все это, кто-нибудь может подумать, что Медвежьи Сопки — сонное доисторическое село, а люди в нем живут скучно и уныло. Ничего подобного! Здесь случаются такие-события, вскипают такие страсти, что не придумаешь, как о них и рассказать.

Ну, например, когда, подгоняют на забой стада. Что тогда творится на берегу залива! Все село устремляется туда. И начинается! Свистят в воздухе чааты, с гиканьем носятся за оленями мальчишки, на все голоса перекликаются женщины. И стоит такой крик, что океан пристыженно умолкает.

Или когда зимой на том же заливе устраиваются оленьи гонки. — Надо видеть эту картину! Со скоростью ветра летят олени, высоко запрокинув ветвистые рога и едва касаясь копытами звенящего льда. Несутся нарты, высекая полозьями искры, несутся, стоя на нартах, каюры: в одной руке — поднятый ос тол, другая сжимает захлестнутую на запястье вожжу. И звенят в морозном воздухе голоса зрителей (а зрители — все село), подбадривающих каюров, и звенят голоса каюров, понукающих оленей. Один круг, другой… И уже упряжка фельдшера Павлова настигает нарты Еттувье. Олени сходятся, идут ухо в ухо, рога в рога, дышат белым клубящимся паром. Олени летят и летят, все меньше кругов до финиша. А вокруг распласталась полярная ночь. Полыхают вверху луна и звезды. Или северное сияние, обжигая трепещущим цветным огнем гладкий лед, летящих оленей, лица, нарты, кухлянки. А кругов остается все меньше и меньше… И уже замерли в последнем напряжении ослепленные светом сияния каюры. И замерли зрители, чтобы в следующую минуту разорвать морозную тишину дружным приветственным криком, а потом продолжать веселье в селе, чествуя победителей.

Праздники умеют справлять в Медвежьих Сопках: с бубнами, песнями, танцами, переодеванием. А праздников этих, не известных жителям средней полосы, немало: праздник Молодого Оленя, праздник Утренней Звезды, праздник Белого Медведя, Кита, Байдары, Рогов, Удачи, Копья, Нерпы и так далее до бесконечности. Так что если бы жители Медвежьих Сопок отмечали все праздники, что столетиями копили им для веселья далекие и близкие предки, им некогда было бы и в гору глянуть.

Как-то осенью, года три назад, как раз в праздник Молодого Оленя, все руководство села срочно вызвали в район на какое-то совещание. Уехал председатель Калянто, уехала Нутенеут, уехали бухгалтер, счетовод, а с ними — фельдшер Павлов, воспользовавшийся попутным транспортом, чтобы решить свои дела в райздраве, а с Павловым его жена — завмаг и продавщица. Словом, осталось село на праздник без руководства. Не будь этого, вряд ли запала бы кому в голову мысль справлять торжество по древним обычаям. Первому эта мысль пришла Пепеу. И Пепеу, несмотря на старые ноги, сбегал в бригаду (пятнадцать километров туда) и в тот же день вернулся (пятнадцать обратно), приведя на веревке молодого тонкошерстного оленя, резвого и жирного после летовки. Оставив оленя в доме под присмотром жены, Пепеу, опять же несмотря на старые ноги, обежал все село и каждому сообщил, что раз Калянто нет, и Нутенеут нет, и фельдшера нет, то теперь ничто им не помешает праздновать по-старому.

Заводилой и главным исполнителем церемониального обряда был все тот же Пепеу. Священнодействие совершалось на волейбольной площадке. Старики притащили каркасную нарту. Пепеу приволок на верёвке упирающегося оленя. Церемония затянулась: сперва старики совещались, кому поручить почетное убиение оленя, — потом оленя никак не могли подтащить к нартам — он лягался и бодался. Потом оказалось что нож чересчур тупой и его надо либо точить, либо искать Другой; Пока посылали за ножом, пока снова-подтаскивали к нартам оленя, пока кололи его, пока старики мазали себя и нарты кровью, что должно было способствовать счастливой жизни в будущем, пока Пепеу шептал заклинание, обращая лицо то на восток, то на запад (позже говорили, что никаких слов он при этом не произносил, а просто шевелил губами), — пока все это длилось, многие празднующие замерзли до того, что стали откровенно щелкать зубами. И, замерзнув, решили отмечать Молодого Оленя не по-старому, а по-новому, и круто повернули к магазину, оставив на волейбольной площадке горстку перемазанных кровью стариков во главе с Пепеу.

На магазине висел замок. А какой же праздник, если магазин закрыт? Никакого бы праздника в Медвежьих Сопках не получилось, если б положение не спасла Гиуне. Дело в том, что у Гиуне были ключи. Ключи от базы, где лежали все товары, все продукты и напитки. Правда, они принадлежали не Гиуне, а новому заведующему базой Иванову, который только-только принял базу и временно поселился у Гиуне, так как семья у нее малая, а дом большой. Но теперь хозяйкой ключей могла стать и Гиуне, потому что ключи лежали в ее доме, на кровати Иванова, под его подушкой, а Иванов вместе с Калянто, с Нутенеут и фельдшером уехал в район.

Гиуне сбегала за ключами, склад открыли. Позже вспоминали, что как раз в ту минуту возле Гиуне очутился Пепеу с окровавленным лицом и руками, точно после страшной битвы. Пепеу с Гиуне принялись за дело: отпускали спирт и закуски (всем поровну и по второму разу не давали). Потом базу открывали вечером, утром и снова вечером.

Когда руководство вернулось из района, веселье было в разгаре.

Ну, а после праздника уже руководителям района пришлось ехать в село. Недостача на складе составила десять тысяч рублей. Гиуне вызвали в контору на беседу с Барыгиным. Но ее не очень-то винили: что возьмешь с неграмотной женщины? Виновата не Гиуне, а ее проклятое прошлое.

Винили Иванова — за ротозейство и безответственность. Дали выговор и предложили погасить растрату. Но председатель Калянто рассудил иначе: «Растрату делал весь колхоз, и колхоз должен отвечать», — сказал он и распорядился выдать из колхозной кассы десять тысяч Иванову наличными. Иванов внес деньги куда следует и поспешил убраться из села.

Вот какие истории случаются в Медвежьих Сопках. И напрасно кто-то думает, что люди здесь живут скучно и уныло. Просто сегодня такой день, небогатый событиями. Но день еще только разворачивается, и кто знает, что может произойти.

А пока в селе — тишина. Даже собаки попрятались, как сквозь землю провалились. Словно и существует в Медвежьих Сопках одна-единственная собака, такая запаскуженная и дряхлая, что еле волочит ноги, плетясь за стариком Коравье.

Они идут уже долго, очень долго — Коравье и его собака. Пройдут шагов тридцать — остановятся, постоят, передохнут. Если собака отстает, Коравье оборачивается, говорит ей:

— Идем, идем, — И качает головой: — Совсем старая стала…

Острый, удушливый запах дозревающего в ямах копальгына не тревожит их: Коравье потому, что ему не хочется есть, а собака давно утратила нюх.

Уже три года Коравье не пускался в такую далекую дорогу от дома до клуба. Он и сегодня остался бы дома, если б не парень с книжками, который сказал, что из района едет начальник. Рыпель тоже начальник, тоже может приехать. Приедет и не зайдет к Коравье, будет жить у председателя, как прошлый раз, и Коравье не увидит его. Поэтому старик сам идет туда, где живет председатель, чтоб увидеть сына Рыпеля и поговорить с ним.

— Иди, иди, старая, — зовет он собаку, снова останавливаясь и поджидая ее.

Он понимает, что собаке тоже тяжела дорога, в которую они пустились, и жалеет ее. Он всегда жалел собак, не бил их и не ругал, потому что знал — собаки защищают людей от злых духов. Если бить их, они не простят: когда человеку настанет время покинуть Эту Землю, собаки искусают его и не пустят к Верхним людям. Жена Коравье Тынеут уже давно покинула Эту Землю, но никогда не попадет к Верхним людям, потому что била и ругала собак. Теперь Тынеут блуждает где-то по разным землям, и ее грызут собаки…

Во дворе бухгалтера Чарэ была протянута от дома к сараю проволока, на ней висело одеяло, Кухлянки и полосатый матрац. Седая женщина, мать Чарэ, колотила палкой по матрацу, выбивая пыль, а дочка Чарэ, черненькая девочка лет десяти, в темном платьице, с пионерским галстуком на шее, золотила другой палкой по одеялу.

Увидев издали бредущих по улице Коравье и собаку, женщина удивилась, бросила в траву палку в пошла им навстречу. За ней побежала девочка,….

— Ты куда идешь, Коравье? — удивленно спросила женщина, когда он подошел к ее дому.

— Это ты, Омранаут? — приглядевшись, узнал ее Коравье и, пошамкав запавшим ртом, сказал: — Я думал, ты давно к Верхним людям ушла.

— Зачем мне туда ходить? — слегка обиделась Омранаут. — Я еще не очень старуха.

— Ты совсем молодая, — сказал Коравье, продолжая приглядываться к ней. — Я тебя давно видел.

— И я тебя давно видела.

Коравье осторожно пригнулся и сел на траву, решив, вероятно, что настало время снова передохнуть. Омранаут тоже села на траву, а, глядя на нее, присела и внучка. Собака легла у ног Коравье.

— Так куда ты идешь, Коравье? — снова спросила женщина.

— Я Рыпеля повидать иду, — пошамкав губами, ответил Коравье.

— Разве твой Рыпель в селе? — удивилась Омранаут.

— Мне с Рыпелем говорить надо, — помолчав, сказал Коравье.

— Совсем ты старый стал, все путаешь, — вздохнула Омранаут. — Рыпель твой, в районе живет. Район далеко, полдня на вельботе ехать надо. Может, ты туда собрался?

— Мне с Рыпелем говорить надо, потому к Калянто иду, — повторил Коравье, глядя слезящимися глазами не на Омранаут, а на носки своих торбасов.

— Как с ним говорить будешь, когда он в районе живет? Зачем к Калянто идешь, если он на охоте? И Чарэ мой на охоте, все мужчины на охоте. — Омранаут усмехнулась непонятливости Коравье и предложила: — Пойдем в мой дом, картошкой угощать буду. Мой Чарэ в районе был, картошку сырую домой привез. Раньше я не любила картошку, теперь ем. Только ее хорошо варить надо. Вставай, Коравье, пойдем, — она поднялась с земли, помогла встать Коравье.

— Нет, Омранаут, мне Рыпеля видеть надо, спешить надо, — ответил Коравье.

Когда Коравье и собака отошли от дома Омранаут, девочка сказала:

— Я знаю; кто это. Это дед Коли и Саши. Они сейчас к отцу в бригаду поехали, а каникулы пройдут — назад в интернат вернутся.

— Пусть едут, — сказала Омранаут, продолжая глядеть на удалявшегося Коравье. Потом покачала седой головой, скорбно добавила. — Совсем глупый стал, если Рыпеля в селе ищет.

— А деду много лет? — спросила девочка.

— Много, — ответила Омранаут.

— Сколько? — допытывалась девочка.

— Как знаю, если считать не умею? — пожала плечами Омранаут.

— Ну, сколько? — не унималась внучка. — Сто или больше?

— Может, сто, может, больше, — рассудительно сказала Омранаут и, подняв с травы палку, пошла выбивать висевший на проволоке матрац.

Так вопрос девочки — сколько лет Коравье? — остался без ответа. И никто не сможет на него ответить, даже сам, Коравье, даже тот, кто сосчитает чуть приметные зарубки ножом на дверном косяке в доме Коравье.

Впрочем, если хорошенько расспросить Коравье и внимательно его послушать, в зарубках можно как-то разобраться.

Если расспросить Коравье, он расскажет, что первую метку ножом он сделал на остове яранги богатого оленевода Лятыргина, когда жил у него мальчишкой и пас его оленей.

С тех пор как только уходила старая, зима и наступало новое лето, Коравье оставлял на дереве острый след ножа. А когда вырос и поставил свою ярангу, то унес с собой и свои зарубки. Он аккуратно «переписал» их ножом на прутик тальника и еще раз «переписал» на остов своей яранги; Много раз пришлось ему потом «переписывать» эти метки, прежде чем легли они на дверной косяк его дома. Ну, а если Спросить Коравье, где же кончаются те зарубки, что привез он из тундры, и где начинаются те, что появились уже в домё, он точно укажет пальцем место. Тогда каждый грамотный человек может посчитать: шестьдесят зарубок-лет жил Коравье в тундре, двадцать — в селе, и каждый грамотный человек может сказать, что Коравье восемьдесят лет. И это будет неверно. Ибо никакой самый разграмотный человек не сможет угадать, сколько же зарубок не хватает до той, которая считается первой.

Коравье забыл, где живет председатель Калянто, и забыл, где клуб. Дома похожи друг на друга, как морской окатыш, и он, наверно, дошел бы до пошивочной, а то и дальше — до зверофермы, если бы его не увидел Пепеу.

— Эй, Коравье, это ты?! — крикнул Пепеу, приподнимаясь со шкуры. — Иди сюда, я тебе живот покажу! Меня самолет привез!

Услышав голос Пепеу, собака вздрогнула, прижалась к ногам Коравье. Но когда ноги Коравье развернулись и, путаясь в траве, побрели во двор Пепеу, собака последовала за ними.

— Это ты, Коравье?! — обрадованно переспросил Пепеу, поднимаясь навстречу подходившему Коравье и выдергивая из штанов рубашки с больничным клеймом. — Ты думал, я умирать буду? Пепеу не умирал, Пепеу доктор резал! Видал, какой живот стал? Это красная линия — шов называется! — Он задрал к подбородку рубашки и выпятил живот.

Коравье безучастно глядел на живот Пепеу.

— Трогай, какой крепкий! Совсем не болит, — соврал Пепеу, потому что после того, как женщины порядком намяли ему живот, шов здорово ныл. Но Пепеу, не желая в этом признаваться, схватил Коравье за руку и, похлопывая ею по своему животу, продолжал хвастаться:

— Видал, какой крепкий? Язва больше нету. Ты слыхал такую болезнь, язва называется?

Такой болезни Коравье не слышал, как и вообще не слышал названий русских болезней, поэтому он равнодушно убрал свою руку с живота Пепеу и присел на шкуру. Пепеу устроился рядом, продолжая придерживать задранные к подбородку рубашки. Собака осмелела, ткнулась мордой в голый живот Пепеу и лизнула шрам. Пепеу стукнул собаку кулаком по хребтине. Та отпрянула от него и тихо заскулила.

— Зачем бьешь? — укорил Коравье.

— Зачем лезет? — ответил Пепеу и, почувствовав какое-то тягучее подергивание в животе, добавил: — Полезла — теперь болеть стало.

Но подергивание прошло, и Пепеу, успокоившись, спросил: — Ты куда идешь, в магазин?

— Мне Рыпеля повидать надо, — пошамкав запавшим ртом, сказал Коравье. — Ты не видал может, приехал Рыпель?

— Зачем тебе Рыпель? — удивился Пепеу.

— Говорить надо, — коротко объяснил Коравье.

— Хо-хо-хо! — засмеялся Пепеу, тряся головой. — Как с Рыпелем говорить будешь, как понимать его будешь? Рыпель много умных слов говорит. Я понимать его слова умею — ты совсем не умеешь..

После длительного пребывания в больнице и общения с врачами и больными, от которых Пепеу наслышался немало интересных, хотя и малопонятных вещей, он считал, что Рыпель ничуть не умнее его, а если кто и превосходит его теперь по уму; так это только доктор, который делал ему операцию. Поэтому Пепеу продолжал растолковывать:

— Когда с Рыпелем говорить будешь, меня зови. Я с ним говорить умею. Я все его ученые слова знаю, — И без всякого перехода спросил: — У тебя живот болит?

— Ноги болят, — подумав, ответил Коравье. — Надо в больницу ехать, — авторитетно заявил Пепеу. — Там ноги хорошо режут. Я видал — одному человеку так резали, — он провел ребром ладони ниже колена. — Тот человек тоже умирать хотел, теперь прыгает, веселый шутка делает. Коравье о чем-то напряженно думал, наморщив лоб, и молчал. А у Пепеу мысли прыгали в голове беспорядочно, и вопрос, который он собирался задать Коравье раньше, лишь теперь упал на язык. Пепеу спросил Коравье:

— Что Рыпелю говорить хочешь? Деньга-бумажка просить?

— Зачем мне бумажка? — ответил Коравье. — У меня другой разговор, важный.

— Какой важный? — Пепеу разобрало любопытство. — Зачем говорить не хочешь, тайну делаешь?

Коравье боком повернулся к Пепеу, зашевелил губами, собираясь что-то сказать, и, вероятно, сказал бы, если б во дворе клуба кто-то не забил в чугунный рельс. Над селом полетели частые призывные удары: «Дз-з-зынь, дз-з-зынь.»

И сразу, откуда ни возьмись, появились собаки — туча собак. Туча с гавканьем и визгом понеслась, взбивая пыль, по улице к океану. Потом из конторы, из пошивочной, зверофермы высыпали женщины. Впереди бежала Лидочка Ротваль, на ходу поддергивая сползавшую с большого живота юбку.

— Ким, может, ты не слышишь? — крикнула она, пробегая мимо сельсовета, — Вельботы идут!

Угревшись на солнышке, Ким и не заметил, как вздремнул. Брошюра «Овод — злейший враг оленей» выпала из его рук и валялась в ногах. Удары о рельс разбудили его, но он еще не решил, как ему быть: бежать на берег встречать зверобоев или оставаться на месте и ждать запропавшую Нутенеут.

Ким потряс головой, прогоняя сон, и поднялся. Продавщица Павлова закрывала магазин на замок. Наискосок через дорогу стоял в своем дворе Пепеу, смотрел на бегущих к океану Женщин. Рядом сидел на шкуре старик Коравье. Ким удивился, увидев Коравье, и сердито спросил себя: «Как я спать мог? Может, Нутенеут пришла, а я спал, не видал?»

Он открыл двери и на всякий случай заглянул в кабинет. Нутенеут не было. Ким взял в одну руку кухлянку, под другую — книжки и пошел к океану.

6

Вельботы выплывали из-за горизонта — десять едва заметных черных точек в золотистом, облитом солнцем океане. Точки медленно увеличивались, росли, и прошел целый час, прежде чем они стали похожи на вельботы. Теперь они приближались быстрее. Наконец, стало слышно глуховатое гудение руль-моторов и начали различаться фигуры людей на борту.

Вельботы шли тяжело, глубоко осев широкими корпусами в воду, и все понимали, что в корме и за кормой плывет богатая добыча.

Заслоняясь от солнца ладонями, женщины вглядывались вдаль, стараясь угадать, на каком из десяти одинаковых вельботов идет их муж, брат, отец или просто сосед.

Только Ким не глядел в сторону приближающихся вельботов. Он ходил по берегу и искал Нутенеут.

— Нутенеут не видала?.. Где Нутенеут делась? Нутенеут здесь не ходила? — спрашивал он то тут, то там.

И когда вельботы ткнулись косами в береговую гальку и на берегу началась великая суматоха, Ким все продолжал искать Нутенеут, пока председатель Калянто не заметил его здоровенную, оголенную до пояс фигуру, склонявшуюся среди занятых разгрузкой людей.

— Ким, почему, помогать боишься? Может, у тебя торбаса дырявые? — крикнул ему Калянто. Он сбросил с плеча на гальку тяжелую тушу нерпы и, ожидая, пока подойдет Ким, стал вытирать подолом камлейки заплывшее потом лицо — грубое, бурое, с облупившейся кожей на щеках и носу.

— У меня торбаса крепкие, — сказал, подходя, Ким — Я Нутенеут ищу. Дело рёшать надо.

— Потом решишь, — сказал Калянто. — Иди на склад, кати две пустые тачки, надо быстро разгрузку сделать. Океан тихий, ночью опять будем выходить.

— Как пойдешь, когда Барыгин едет? — удивился Ким, — Собрание делать будет. Я всем приказал вечером в клуб приходить.

— Барыгин? — не поверил Калянто, — Тебе кто говорил?

— Нутенеут говорила.

— Ладно, сам на склад пойду, — сказал Калянто. — Ты книжки свои отдыхать ложи, нерпу носить надо. — И пошел не спеша по берегу, переваливаясь, как утка, на коротких ногах в высоких лохматых торбасах.

Не смея ослушаться председателя, Ким завернул в кухлянку книжки, положил кухлянку в расщелину высокого каменистого берега и пошел разгружать вельботы.

Туши нерп носят женщины. Бредут по холодной ледяной воде к вельботам, взваливают на плечо тушу — и опять по воде на берег.

— Ротваль, зачем тяжелую берешь? — кричит Лидочке ее мать.

— Ротваль, тебе нельзя тяжелую носить! — поддерживает ее. Гиуне.

— Брось тяжелую! — кричит с соседнего вельбота бригадир Тынеску, Лидочкин отец.

— Пусть Ким-агитатор несет! У него сила большая! — снова кричит мать Лидочки.

— Я могу, — отвечает Ким. Он забредает, в воду, легко снимает с Лидочкиного плеча тушу нерпы и, размахнувшись, швыряет ее, как бревно, на берег.

— Молодец, Ким! — смеется Лидочка, стоя по пояс в холодной воде, так что живота ее не видно. — Мне нельзя тяжелое носить. Мне сына рожать скоро надо. — И тут же возвращается к вельботу, вскидывает на плечо другую тушу, чуть поменьше.

Продавщица Павлова тоже работает на разгрузке. Но она в туфлях, а в туфлях в воду не пойдешь. Она стоит у самой кромки воды, подхватывает груз и относит его в сторону.

Бездельничают пока лишь собаки. Сотни три бурых, пятнистых, черных, дымчатых лаек, примчавшихся с визгом и гавканьем из села, густо обсели берег и, притихнув, сторожко следят за людьми, нетерпеливо вздрагивая и раздувая ноздри в ожидании той заветной минуты, когда женщины возьмутся за ножи, Когда на гальку вывалятся звериные внутренности, и для Них, собак, начнется веселое пиршество.

Мужчины выволакивают на берег моржа. Двадцать, а может, тридцать человек, у хватились за концы буксирного каната и тянут изо всех сил, подбадривая друг друга возгласами. Тянут бригадиры, мотористы, стрелки, тянут фельдшер Павлов и бухгалтер Чарэ. Ким тоже забрел в воду и ухватился за хвост моржа. Всей своей тяжелой массой морж ушел в воду, на поверхности торчат лишь клыки да белеет брюхо. Складками спины он цепляется за донные камни. Нелегко вытащить этого моржа. Не скоро вытащат и девять других моржей, что полощутся в воде за кормой вельботов.

Непростое это дело — разгрузка морского зверя. И разделка. И перевозка в ледник и на звероферму. Хотя женщины уже взялись за ножи и вспарывают нерпам животы, хотя уже и тачки появились на берегу и лежат опрокинутые набок, готовые принять груз, но дай бог со всей этой работой управиться к вечеру.

За хлопотами, да еще потому, что примыкающий к селу берег вдается в океан мысом, никто не, увидел приближения катера, на котором ехал Барыгин.

А вот Барыгин; стоявший на носу катера, издали заметил людей на берегу и пошел сказать об этом Рыпелю.

Рыпель сидел на бухте каната, смотрел, как машина взбивает за кормой пену. Пена была такая же белоснежная и легкая, как рубашка Рыпеля. Рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут, на шее висит полевой бинокль. Вообще Рыпель одет с иголочки: туфли начищены до блеска, на брюках острые, как нож, складки, на коленях лежит новый бостоновый пиджак. Никогда не скажешь, что Рыпелю уже за сорок, — смуглое лицо моложаво, пышет здоровьем, и весь он — большой, здоровый, сильный.

— По-моему, зверобои недавно вернулись, разгрузка идет, — сказал Барыгин.

Рыпель поднялся, приставил к глазам бинокль.

— Да, только начинают разгружаться.

Рыпель говорил по-русски чисто, без акцента, только чересчур твердо, как бы с нажимом, выговаривал слова да слегка раскатывал букву «р».

— Плохо, — сказал Барыгин. — Затянется это дело, а я должен к ночи вернуться.

— Плохо, — согласился Рыпель.

— Ты-то можешь остаться, а мне нельзя. Завтра сессия открывается.

— Нет, я тоже вернусь. У меня сводка о подготовке к пушному сезону не закончена, — Рыпель спрятал бинокль в кожаный футляр, — Пойду старшине покажу, где якорь бросить, — И ушел в рубку.

Барыгин остался на корме, закурил.

В последнее время, точнее — за последние три-четыре года, он редко выбирался из райцентра. Не то что десять-пятнадцать лет назад, когда не вылезал из командировок. Правда, тогда Барыгин был не председателем райисполкома, а всего лишь инструктором сельхозотдела, как Рыпель. А теперь заедает райисполкомовская текучка: заседания, совещания, сессии, прием посетителей. Одних бумажек за день подписать — рука устанет. И годы не те. К шестидесяти человек и на подъем становится тяжелее. За эти последние три-четыре, года Барыгин крепко сдал. И чувствовал это. Появился животик, появилась одышка, пошаливало сердце. Он понимал, что дело идет к пенсии, однако в те редкие минуты; когда Барыгин размышлял о своем пенсионном будущем, он не видел в нем особых для себя перемен, связанных, скажем, с переездам «на материк». Мысль о том, чтобы покинуть эти края, не приходила, ему в голову. Здесь он организовывал колхозы и гонялся по тундре за кулаками, укрывавшими в сопках оленьи стада, — удирал на нартах со стойбища, когда богатый оленевод Энрыкай с сыновьями задумали его убить, тонул в океане на вельботе, затертом льдами, когда вез книжки для сельской библиотеки… И кем он только здесь не работал! И учителем, и заведующим красной ярангой, и бухгалтером в колхозе, и киномехаником, и инструктором райкома комсомола…

Он накрепко сжился с Чукоткой; Другие копили деньги, покупали «на материке» дачи, брали отпуск раз в три года, чтобы потом полгода жариться на крымском солнце или томиться в душных очередях Сочинских столовых в перерывах между купанием. Кое-кто говорил ему: «С твоей зарплатой, Семен, такую бы себе дачу отхватил. В Сухуми — каменные, двухэтажные, от моря два шага. Сто пятьдесят тысяч». Барыгин с женой (она работала в Госстрахе) действительно получал много (с северными надбавками зарплата выходила двойная), но отпуск они брали каждый год. Сняв подчистую со сберкнижка деньги, улетали самолетом к сыну в Ленинград. Наступал месяц активного приобщения к культуре. Барыгины — старшие, младшие и наимладшие — носились по театрам, концертам, выставкам. Правда, вручив сыну остаток денег, Барыгины-старшие улетали к себе на Север, провожаемые сыном, невесткой, двумя внучками и кучей новых знакомых Часть первой же зарплаты жена несла в сберкассу, пополняя отощавшую книжку и готовясь к следующему полету в Ленинград. Для дач тысяч не оставалось, да и не нужны им были дачи…

Барыгин докурил папиросу, бросил за борт окурок, поездка на катере освежила, взбодрила его. Вчера утром он еще не знал что сегодня попадет в Медвежьи Сопки. Но днем первый секретарь райкома собрал экстренное заседание бюро. Пленум обкома партии, обсуждавший положение в сельском хозяйстве округа, закончился, секретарь предложил всем членам бюро разъехаться по селам и подробно ознакомить колхозников с решениями пленума. Тут же в кабинете начался торг — кто куда поедет. И Барыгин вспомнил о Медвежьих Сопках. Сто километров по воде — пожалуй, самая милая дорога…

Рыпеля Барыгин встретил в порту и удивился, потому что еще два дня назад подписал ему командировку в Медвежьи Сопки где Рыпель должен был читать, лекцию о вреде религиозных предрассудков. Оказалось, что в село в эти дни не было транспорта. Так они и поехали вместе, решив, что и собрание, и лекцию проведут одним заходом, чтоб дважды не собирать народ.

7

Ни на какой склад за тачками Калянто не пошел. Председатель колхоза спешил домой. Известие о том, что едет Барыгин вынуждало его срочно принять необходимые меры. Человек от природы неповоротливый и медлительный, он шел теперь так быстро, что его короткие ноги, загнутые носками внутрь, цеплялись одна за другую и путались в траве Он и не заметил сидевших во дворе Пепеу и Коравье. Зато Пепеу заметил его и крикнул:

— Эй, Калянто, куда так бежишь? Иди смотри мой живот! Меня самолет из района вез!

— Некогда! Спешить надо! — отмахнулся Калянто и пошел еще быстрее, подгребая траву носками торбасов.

Дома он проворно снял камлейку и кухлянку, надел темную сатиновую рубаху, а поверх меховую безрукавку. Хотел приколоть на безрукавку медаль «За трудовую доблесть», но медаль куда-то запропала.

Плотно задвинув на всех окнах ситцевые шторки, ой отправился в сарай, извлек из кучи хлама в углу ржавый комок, вернулся к дому и повесил замок на двери. Ключ продернулся туго, со скрежетом. Калянто сунул ключ в карман меховых брюк. Теперь-то уж Барыгин не попадет в его дом. Ну, а если вернется жена, она догадается, что означает этот замок, и дождётся, когда придет время его снять.

На душе у Калянто было неспокойно. Всякий приезд начальства выбивал его из равновесия. С виду он оставался, как всегда, спокойным, но внутри у него все переворачивалось, а голова тяжелела от трудных мыслей. Барыгина же он опасался больше других. Калянто знал за собой такую пропасть больших и малых грехов, что был уверен если б о них дознался Барыгин, его давно бы сняли с председателей и, может быть, даже потребовали назад медаль «За трудовую доблесть». Сам он своих грехов не стыдился, но перед такими людьми, как Барыгин, испытывал неловкость — и потому, что поступал так, как не следовало поступать, и потому, что приходилось скрывать это, и потому, что иначе сделать не мог.

У Калянто было две жены, и это был его первый большой грех. Одна из его жен, Репелетыне, была лет на пятнадцать старше его и жила с двумя взрослыми сыновьями в бригаде. (Вторая жена была на десять лет моложе его, жила с ним в селе, и их сын Андрей бегал в седьмой класс сельской школы.

Когда Калянто, выезжая в тундру, попадал в бригаду, где жила Репелетыне и его взрослые женатые сыновья, он первым делом отправлялся к ним. В яранге становилось празднично. Все усаживались вокруг костра, ели много вкусной еды, пили много чаю, и он, Калянто, много разговаривал со своей женой Репелетыне, совсем уже старухой, и много разговаривал со своими сыновьями: о том, как жили раньше, о том, как растут в бригаде олени, как прошел отел и какие в мире новости.

Если же случалось, что Репелётыне попадала в село, она тоже поселялась в доме Калянто, и его вторая жена стелили ей самые мягкие шкуры, угощала самой вкусной едой и обращалась с нею ласково и сердечно, как и сам Калянто. В селе все знали, что у Калянто две жены, что старшая жена ездит к нему в гости и что сам он ездит в гости к ней и взрослым сыновьям. Иначе Калянто поступать не мог. Он жалел свою старую жену, передавал ей с оказией в тундру крупу и сахар, галеты и чай, а иногда даже конфеты. И, честно говоря, не понимал, почему он должен отказаться от старой Репелетыне и забыть ее.

Выходило же, что он должен забыть, потому что двоежёнство осуждалось. Слушая на районных совещаниях горячие речи ораторов по вопросам морали и быта, Калянто смущался и прятал в пол глаза. С одной стороны, он соглашался с ораторами, считая, что мужчине Достаточно иметь одну жену и одну семью, а с другой — ему было совестно отказываться от Репелетыне. И получалось, что коммунист, председатель колхоза Калянто вместо того чтобы бороться за мораль, сам нарушал ее. Было от чего чувствовать себя неловко на совещаниях и было от чего опасаться Барыгина.

Вторым его грехом был дом, на который он сейчас навесил тяжелый замок. Нет. Калянто был не против, чтобы люди ставили в домах кровати, стулья и столы и покупали разную посуду. Наоборот, он охотно снаряжал в райцентр вельботы за мебелью для магазина и не раз перед началом сеанса выходил на клубную сцену и говорил народу так: «Почему плохо мебель покупаете? Вы аванс хороший получили, а в магазине один стол уже два года стоит, скоро развалится. Надо купить стол, стулья надо купить. Магазин тоже план имеет, а план надо выполнять». После таких обращений мебель мгновенно разбирали, и Калянто снова снаряжал в райцентр вельбот. Но сам он мебели не покупал. Не потому, что жалел денег, — просто и он, и жена, и сын Андрей любили спать на полу и есть на полу, и не из тарелок, а из деревянного корыта.

Об этом его втором грехе в районе тоже не ведали. От разоблачения спасал замок. Он появлялся на дверях дома за несколько часов, а то и минут до приезда начальства, так что ни один еще начальник не переступил порог его дома и не узрел собственным, оком, что дом пуст, как надутый воздухом нерпичий пузырь.

Но, повесив замок и оградив свой дом от появления Барыгина, Калянто полностью не успокоился. Он не очень-то поверил словам Кима-агитатора, будто Барыгин едет лишь за тем, чтобы провести собрание. Не прознал ли он про случай в седьмой бригаде? Если так, то Калянто всыплют по первое число. Могут и на бюро райкома вытащить. Но откуда бы ему узнать о том, что случилось в седьмой бригаде?

А случилось это в начале апреля, когда дули пурги и тундру прихватил гололед. Да, тогда дули пурги, стеклом затянулись снега, а в стадах начался отел. И он, Калянто, поехал с бухгалтером Чарэ к Кривой Скале, где должны были телиться важенки седьмой бригады.

Калянто всякий раз плевался, вспоминая дорогу к Кривой Скале. Сто километров их гнала в спину пурга, еще сто километров голого скользкого льда, потом тридцать километров глубокого по пояс, снега. До Кривой Скалы они добрались, чуть живы. Потом двое суток бродили по расщелинам и низинам в поисках стада, да так и не нашли. Пришлось ехать дальше, в пятую бригаду — еще двести километров по такой же дороге, но уже без харчей. Три собаки дорогой пали, остальные еле дотянули до яранг. И лишь через две недели, вернувшись в село, Калянто узнал, что в седьмой бригаде погиб почти весь молодняк, а с ним и половина стельных важенок.

Он узнал это от самого бригадира Акачу. Тот бросил стадо и примчался на нартах в село сообщить эту страшную весть.

Когда Акачу вошел в его кабинет, синий от мороза, сгорбленный, постаревший на десять лет, Калянто сразу понял, что случилась беда. Пошатываясь от усталости, Акачу подошел к столу, рухнул на стул и завыл. — «Если мужчина плачет, значит большая беда, — сказал ему Калянто. — Что случилось? Говори».

И Акачу рассказал. Они были совсем близко от Синего Камня, когда налетела пурга, повалила оленей. Как раз тогда и начался отел. Молодняк замерз на льду, заметенный пургой, замерзли важенки, многие не успели отелиться. «Так, — сказал, холодея, Калянто, выслушав сбивчивую речь бригадира. — Почему же ты пошел туда? Разве ты забыл свой маршрут? И разве ты не знал, что Синий Камень — голодное место для оленей?» — «Знал», — тяжко вздохнул Акачу. «Так почему ты пошел к Синему Камню?».

Запинаясь и вздыхая, Акачу стал рассказывать. Пастух Турилькот видел плохой сон, он вызвался погадать на оленьей лопатке и узнать, стоит ли им идти к Кривой Скале. Погадав, они узнали, что надо идти к Синему Камню, иначе их ждет беда.

«Мы тебя снимем с бригадиров. Тебе нельзя доверять стадо», — твердо сказал Калянто. «Да, меня надо снять. Я плохой бригадир», — нагнул голову Акачу и снова зарыдал в голос.

В тот же день две упряжки вышли к Синему Камню. На одних нартах — Акачу, на других — Калянто и бухгалтер Чарэ. Пурга улеглась, свежий весенний снег, задубелый на морозце, прикрыл гололед. В круглом голубом небе весело катилось круглое красное солнце, прогревало спину сквозь кухлянку, обещало близкое таяние снегов и теплое лето впереди. Но ни солнце, ни тепло не радовали Калянто. С каменным лицом ходил он по белой искристой равнине, считал каждый бугорок под снегом: большой — важенка, маленький — трупик олешка. Большой — маленький, большой — маленький…

Вечером всех пастухов с женами позвали в ярангу Акачу. Чара подвел итог: погибло пятьсот шестьдесят оленей. Двести десять важенок и триста пятьдесят оленят. Пастухи сидели как на похоронах.

«Бригадира мы снимем, — сказал Калянто, — Снимем и в район сообщим. Пусть ему в районе суд делают».

И тогда вдруг разом завыли женщины — все до одной, кто был в яранге. Завыли так, что у Калянто заломило в ушах.

Он не выдержал — вышел из яранги, побрел к стаду, лишь бы не слышать надрывного плача. Его догнал бухгалтер, «Зачем будешь в район сообщать? — спросил Чарэ. — В других бригадах отел хороший, пошлем в район общую сводку… Зачем людей обижать? Они сами крепко страдают». Калянто долго думал. Потом сказал: «Пусть будет так. Скажи им, чтоб перестали выть и не болтали языками».

Они уехали с Чарэ в село, и ни один человек, кроме них, не узнал о беде в седьмой бригаде.

Теперь Калянто прикидывал так и сяк, и получалось, что Барыгин никак не мог прознать об этом случае.

«Нет, не знает Барыгин, — думал Калянто. — Если бы знал, давно прокурора прислал».

Укрепившись в такой мысли, Калянто передумал идти в ледник и повернул назад, к берегу. Уж лучше ему заняться разгрузкой, чем носиться туда-сюда по селу: за работой меньше ненужных мыслей в голову лезет.

Для полной характеристики Калянто следует добавить одну деталь: председатель колхоза был неграмотным, хотя, не в пример Киму-агитатору, понимал толк в буквах и умел отличить написанные слова от беспорядочных закорючек, которые однажды подсунул ему Ким под видом заявления. Калянто довольно успешно осилил первый класс индивидуального обучения у Нины Павловны, учительницы местной школы, но дальше учиться не стал, потому что как раз в то время благополучно разрешалась проблема с его подписью.

Дело в том, что как ни силился Калянто одинаково выводить свою подпись на денежных документах, подпись всякий раз получалась не похожей на образец, хранившийся в районном банке, и банк частенько не принимал документы, из-за чего задерживалось поступление денег в колхозную кассу. Однажды вконец отчаявшемуся Калянто пришла счастливая мысль: попросить; своего соседа, искусного костореза, изобразить его подпись на куске резины, наподобие колхозной печати. Резиновая подпись удалась на славу. С тех пор, уже лет пять, Калянто пришлепывал эту резину на все бумаги и горя не знал.

К чести Калянто нужно заметить, что неграмотность не мешала ему быть хорошим хозяином. Он держал в голове все стада, всё вельботы и всех зверей, добываемых на земле и в океане Калянто совершал в уме сложнейшие хозяйственные подсчеты и нередко ставил в тупик бухгалтера Чарэ с его арифмометром. Ни от какой тяжелой работы он не отлынивал, а впрягался в нее вместе с другими колхозниками: если шел на вельботе за морским зверем, то становился бортовым стрелком и по нескольку часов не выпускал из рук карабин; если ехал во время отела в бригады, то не спал сутками, как и прочие пастухи, принимая и обхаживая молодняк, а попадал зимой на охотничий участок — ставил капканы вместе с охотниками.

Вот каким был председатель Калянто. И если кто усомнится, что в природе существуют такие председатели, пусть приезжает в Медвежьи Сопки и познакомится с ним лично. Но пусть товарища, предпринявшего далекое путешествие на берёг Ледовитого океана, не смутит замок на дверях председательского дома, если доведется таковой увидеть. Дожидаться Калянто под дверьми не стоит — все равно не придет. Стоит его хорошенько поискать в селе — на улице, в конторе, на складах, на берегу, и он найдется. Найдется и обрадуется любому гостю с материка. Покажет село, звероферму, пошивочную, возьмет с собой на морскую охоту и расскажет тысячу разных прелюбопытнейших историй. Не расскажет только о своих двух женах, о падеже оленей в седьмой бригаде и о некоторых других вещах, мало интересных приезжему человеку. В дом к себе тоже не позовет, по известной уже причине. Зато поведет в маленькую колхозную столовую, и бойкая девчонка Маша Рультына, выпускница районной кулинарной школы, досыта накормит их острым рагу из олёнины и душистыми, прямо-таки тающими во рту оленьими языками. И если приехавший будет не прочь, Калянто без всяких пропустит с ним пару полустаканчиков чистого, не разбавленного водой спирта. Не меньше возрадуется Калянто, узнав, что гость издалека собирается уезжать. По первому же намеку он снарядит вельбот, чтобы отвезти его по воде в райцентр, или отправится с ним на аэродром и останется там до тех пор, пока «Аннушка» не поднимет гостя в воздух и не унесет его с глаз долой за самые, самыё дальние сопки…

А пока что Калянто возвращался на берег, и всевидящий Пепеу опять заметил его.

— Эй, Калянто! — крикнул Пепеу, привставая на колени, — Почему ходишь без дела? Иди, слушай, что Коравье говорит! Делай ему беседу — он меня понимать не хочет!

— Некогда! — крикнул Калянто, — Вельботы надо разгружать! Я вечером приду! Скажи старухе, чтоб чай крепкий готовила!

— У меня чай всегда есть, а спирт я теперь не пью! — громко сообщил Пепеу, — Доктор сказал, все болезни спирт делает! Доктор сказал, живот плохо заживает, когда спирт пить! — На сей раз Пепеу не стал задирать рубашки, чтобы хоть на расстоянии похвалиться Калянто своим животом, а лишь приложил ладонь к шраму и громко осведомился: — Ты план по моржу хорошо делаешь? Сколько сегодня взяли?

— Десять моржей, девяносто нерп! — прокричал, удаляясь Калянто. — Жди, Пепеу, вечером приду!

— Хорошая добыча! — крикнул вслед ему Пепеу. Потом снова крикнул: — Говори моей жене, пускай домой идет! Мне по режиму второй раз обедать давать надо! Пускай не забудет!

— Скажу! — не оглядываясь, прокричал Калянто.

— Ты моим словам плохо веришь — слушай Калянто, когда придет, — сказал Пепеу Коравье, возвращаясь к прерванному разговору. — Он скажет, почему Рыпелю нельзя к Верхним людям тебя послать. Теперь закон новый есть: закон Рыпеля в суд поведет, суд в тюрьму посадит. Ты слыхал, что я тебе говорил? — Увидев, что глаза у Коравье закрыты, Пепеу потормошил его за рукав.

Коравье слегка дернул лысой головой, приоткрыл на мгновение глаза, но веки его снова тут же тяжело опали.

— Почему молчишь, если я вопрос задавал? — Пепеу сильнее подергал Коравье за рукав, опять спросил — Слыхал, как я тебе беседу делал?

— Теперь Коравье открыл глаза пошире, насколько позволяли узине морщинистые веки, и, пошамкав сперва губами, сказал:

— Я спал, ничего не слыхал.

— Я говорил — доктор в районе беседу делал. Там воздух лежит, — Пепеу показал рукой в небо, — Там земля нету. Там птица летает, самолет летает. Зачем тебе к Верхним людям, если там воздух лежит?

— Надо ходить, — вздохнув, ответил Коравье — Мне давно надо.

— Глупый ты человек, Коравье, — Пепеу тоже вздохнул. — Я совсем не хочу к Верхним людям ходить. Что там делать буду, когда живот заболит? Доктор говорил, там района нету, больницы нету, быстро умирать надо. Может, ты хочешь умирать, я не хочу.

— Я тоже не хочу, — подумав, ответил Коравье. — Я к Верхним-людям собрался. Рыпель — сын мой, должен отца слушать.

— Посмотрю, как послушает! — хохотнул Пепеу. — Лучше Рыпелю прикажи, пусть тебя в район везет, пусть доктор; ногу режет, починяет хорошо. Будешь, как молодой олень бегать.

Коравье вдруг встревожился, заелозил на шкуре, оглядываясь по сторонам.

— Где собака делась? — спросил он. — Куда убежать могла?

— Разве не знаешь, куда собаки бегут, когда на берегу моржа разделывают? — ответил. Пепеу. — Я даже здесь слышу, как свежей печенкой пахнет. Придет твоя собака, где денется. Хватит нам с тобой старыми языками болтать, спать надо. Сейчас в больнице мертвый час идет, доктор спать приказывает. — Пепеу, покряхтывая, стал укладываться на шкуре.

Глядя на него, Коравье тоже прилег, пристроил голову на бугорке, выпиравшем из земли под шкурой.

Старики умолкли и вскоре уснули. Солнце висело прямо над двором Пепеу, и ни одно облачко, ни одна тень не мешала ему хорошенько прогревать старые кости-двух старых людей.

8

Берег звенел голосами людей, криками чаек и бакланов, лаем собак. Обнаглевшие чайки и бакланы бесстрашно подлетали К женщинам, хватали клювами нерпичьи внутренности, вырывали их из лап зазевавшихся собак. Женщины отмахивались от птиц, швыряли камнями, а собаки кидались за ними и остервенело лаяли вслед улетающему неуязвимому противнику. На залитой кровью гальке возвышались груды разделанного мяса, нерпичьих шкур, валялись желудки, — плавники, хвосты. Собаки и птицы растаскивали внутренности, мужчины грузили мясо на тачки, толкали их впереди себя к леднику. Тачки шли трудно, врезаясь узкими колесами в гальке. Прежде чем спуститься к воде, Барыгин задержался на мыске не минуту стоял, глядя на разгрузку. Не раз видел он такую картину. Во всех приморских селах после удачной охоты стоит такой же рев на берегу, так же ошалело мечутся птицы, отмахиваются от них женщины, так же грузнут в гальке колеса тачек и так же рычат, огрызаются собаки, пока не насытятся и не разбредутся по дворам.

Барыгин пошел вниз по узкой тропке, обросшей высоким тальником, и на повороте чуть не наскочил на собаку, волочившую в зубах требуху. Собака бросила свою ношу, шарахнулась в сторону и, запутавшись в кустах, пугливо уставилась на Барыгина слезящимися глазами.

— Иди, иди, не бойся, — миролюбиво сказал ей Барыгам, переступив через грязную, вывалянную в земле требуху.

Видно, добыча досталась собаке с боем: она трудно, хрипло дышала, разодранный бок кровоточил, кровь сочилась и из передней усохшей лапы.

— Ступай, не бойся, — снова подбодрил ее Барыгин, уходя. У поворота он оглянулся: собака задом карабкалась вверх по тропе, волоча зажатую в зубах требуху.

Барыгин шел по сыпучей береговой гальке, мимо вельботов, мимо — снующих взад-вперед перекликающихся людей, — мимо оголенных до пояса женщин, роющихся окровавленными руками во внутренностях нерп, мимо мужчин, разрубающих моржей топорами, мимо насытившихся уже собак, нехотя догрызавших кости. Обнаружить Калянто или Нутенеут среди стольких людей было трудно. К тому же в глаза остро ударяло солнце, вода под его лучами отсвечивала десятками зеркал, и все лица расплывались в лоснящемся мареве.

Вдруг какой-то рослый парень в меховых брюках, без рубашки, бегом кативший к вельботу порожнюю тачку, бросил тачку и пошел навстречу Барыгину, растягивая в улыбке широкий рот.

— Трастуй, товарыш Барыгин, — по-русски заговорил парень, протягивая руку. — Я тебя сразу узнал, портрет твой на плакат видел. Я все село объявление говорил: собрание твой слушать будем.

Ким-агитатор действительно узнал Барыгина по портрету. Весной проходили выборы в местные Советы. Ким возил в бригаду плакаты с портретами кандидатов и хорошо запомнил лицо председателя райисполкома.

Барыгина тронуло открытое радушие парня.

— Здравствуй, здравствуй, — ответил он, пожимая Киму руку. — А на какой час собрание назначено?

— Когда ты час скажешь, тогда назначать буду, — степенно ответил Ким. — Тогда Еттувье радиола быстро ставит, музыка играет, все быстро клуб ходят.

— Ловко придумали, — сказал Барыгин.

— Я придумал, — солидно сообщил Ким. — Я тоже собрание слушать пойду. Хотел бригада назад ходить, пастухи книжка новый читать ждут. Теперь собрание оставаться буду.

— Значит, ты не зверобой?

— Зачем зверобой? Я пастух. Агитатор. Бригада номер два.

— Ну, а как у вас дела в бригаде? — спросил Барыгин. — Далеко отсюда стадо?

— Пять часов ходить надо. Далеко раньше было.

— Ну, а прирост хороший получили?

— Такой прирост нигде нет, — похвалился Ким, снова расплываясь в улыбке. — Это седьмой бригада всех олешка на отеле пурга забирала. Мы свои олешка хорошо стерегли, мы свои не теряли. Калянто премия давать будет.

— Постой, в какой, говоришь, бригаде оленей потеряли? — насторожился Барыгин.

— Седьмой бригада терял, — охотно объяснил Ким, — Акачу маршрут старый менял. Когда маршрут менял — падёж был.

— И большой падеж, не знаешь?

— Большой. Половина стада пропал.

— А ты не путаешь?

— Зачем путаю? — обиделся Ким. — Когда говорю, точно знаю. Вот смотри, как она будет делать? — показал он глазами на старуху, проходившую мимо них к воде.

Это была старуха-швея, у которой на лице лежало столько морщин, сколько трещин на сухой земле. Старуха важно прошествовала мимо них, прямо и ровно держа костлявую спину. Зачерпнув в котелок воды, она медленно побрела назад. Метрах в десяти от Барыгина и Кима лежала неразделанная нерпа. Старуха склонилась над нерпой, что-то тихонько шепча, трижды плеснула водой из котелка: Сперва на хвост нерпы, потом на розоватое отверстие в боку, куда попала пуля, потом на запрокинутую морду.

Ким насмешливо выпятил губу и что-то сказал старухе по-чукотски. Старуха вздрогнула, оглянулась и что-то быстро проговорила в ответ таким странным голосом, что Барыгину показалось, будто вместо гортани у нее вставлена хрипящая металлическая трубка. Прохрипев и просипев, старуха презрительно отвернулась, присела подле нерпы и начала вспарывать ей ножом брюхо… Барыгин неплохо понимал по-чукотски, но слов старухи не разобрал.

— Видел теперь? Это предрассудок есть: нерпа водой поливать, духов шептать, — объяснил Барыгину Ким. — Акачу тоже предрассудок делал: оленья лопатка гадал, маршрут менял, стадо терял. Это религия есть, крепко бороться надо. Понимаешь?

— Понимаю, — серьезно ответил Барыгин, уяснив, наконец, связь между старухой и бригадиром Акачу.

Ким, конечно, сном-духом не знал, что выдает Барыгину тайну, которую Калянто держал под тремя замками. Если бы председатель предупредил Кима, он ни за что не развязал бы язык. Но, во-первых, Ким не подозревал, что случай в седьмой бригаде — тайна. Какая тайна, если в тундре каждый пастух знает? А во-вторых, уж очень хотелось Киму похвастаться Барыгину и своей бригадой, и премией, обещанной Калянто за то, что хорошо, провели отел.

— Ты мне точно час говори, когда радиола ставить, — сказал он Барыгину, — Я сельсовет пойду. Нутенеут скажу, Еттувье предупреждать буду.

— А председатель здесь?

— Председатель разгрузка ведет. Идем, покажу.

Но Ким не сразу пошел. Он направился к камню, где лежали его книжки и кухлянка, взял под одну руку книжки, под другую кухлянку и лишь тогда не спеша двинулся за Барыгиным. Когда он догнал Барыгина, тот уже сидел на камне, поодаль от вельботов и людей, и разговаривал с Калянто.

— Решил, когда начинать будем? — подходя, спросил Ким Барыгина.

— Решил, — улыбнулся Барыгин. — Вот Калянто говорит: часа за три управятся, часа два на отдых. Значит, в восемь вечера начнем. Радиолу можно за полчаса включать.

— Так, значит… Пойду, — подумав, решил Ким. Он медленно повернулся и пошел вверх по тропке в село.

Солнце перевалило за середину неба, упало книзу, скосило лучи; и всякая неровность земли отбросила от себя темную короткую тень. Тени вельботов лежали неподвижно, тени людей перемещались, складывались вдвое и распрямлялись. Даже камушки покрупнее обросли крохотными тенями.

Барыгин и Калянто сидели на большом плоском камне, в тени изгрызенного весенним льдом берега. Барыгин расспрашивал председателя о колхозных делах, Калянто отвечал неспешно, через паузы, и казалось, прежде чем произнести какую-то фразу, он несколько раз повторял ее мысленно.

Сдан сидели, вели неторопливый разговор, а у воды по-прежнему работали люди — все село. Но ритм работы приугас: не было уже той задорной переклички голосов, не так проворно мелькали руки женщин и не так часто взблескивали острые ножи над горбатыми спинами моржей, Собаки покинули берег, куда-то пропали чайки и бакланы, И не было уже прежнего веселого гама с шуточками, с крепкими русскими словечками, с лаем собак и ошалелым криком птиц. Все как бы притомилось, притихло, обмякло: и люди, и солнце, и воздух, и океан.

В первое мгновение, когда Калянто увидел Барыгина, у него похолодело внутри. И потом, когда уже поздоровался с Барыгиным и обменялся первыми словами, этот противный холодок все еще хватал за сердце. Но Калянто не подал виду, наоборот, он широко улыбнулся, как улыбался всякому гостю, и, пожимая Барыгину руку, сказал:

— Ждем тебя, знали, что едешь. Совсем наше село забыл. Я думал, никогда не приедешь…

Он сказал это и с противным холодком под сердцем ждал, что, ответит ему Барыгин: если знает про седьмую бригаду, значит, сразу скажет, если не скажет — значит, ничего не знает. Барыгин сказал, тоже, широко улыбаясь:

— А я взял да и приехал. Давно по берегу хожу, смотрю ваши трофеи. Много настреляли. Десяток таких ходок, и на зиму хозяйство кормами обеспечено. Правильно?

Холодок под сердцем растопился — Барыгин ничего не знал. Уж кто-кто, а Калянто не раз видывал председателя райисполкома в гневе. В гневе он не улыбается, и голос у него такой быстрый и веселый не бывает. И Калянто, успокаиваясь, ответил:

— Когда океан тихо лежит, ветер спит — вельбот пустой не бывает. Мы пять часов стреляли, могли больше взять, да мотор на вельботах слабый, большой груз не тянет.

— Сам, тоже ходил? — спросил Барыгин.

— Все мужчины ходили, — ответил Калянто и вдруг спросил: — Может, ты голодный, обедать хочешь? Пойдем, я тебя угощать буду.

— А что у тебя на обед сегодня? — улыбаясь, спросил Барыгин.

От этого вопроса Калянто снова ощутил под сердцем знакомый ледок.

— Зачем у меня? — поспешно ответил он. — У нас столовый хороший есть, повар хороший Маша есть, учился, как обед вкусно делать. Там обед попробуем. У меня жена здесь работает, сын работает, некогда обед делать. Потом тоже столовый пойдут…

— Да нет, я почти есть не хочу, — ответил Барыгин и предложил — Давай присядем, председатель, расскажешь своя новости…

И вот сидят они вдвоем на камне под обрывом. Барыгин слушает, устремив глаза на облитый солнцем океан, а Калянто рассказывает и смотрит прямо на носки своих мокрых сморщенных торбасов. И получается, что дела в колхозе идут лучше не надо: приплод в стадах растет здоровый, крепкий, оленей после отела намного прибавилось, моржей и нерп настреляли столько, что в леднике уже не хватает места. Амурские лисицы растут, не болеют. Моржовое мясо пожирают за милую душу. На будущий год от чернобурок хорошего дохода можно ждать…

Барыгин смотрит на зеленоватый океан, слушает Калянто и думает о том, скажет или не скажет председатель о седьмой бригаде, о падеже оленей, о бригадире Акачу. Ему самому хочется спросить о седьмой бригаде, вопрос так и вертится на языке, но он подавляет это желание и говорит о другом.

— А в «Красном луче» беда: не выживают черно-бурые. Третий год завозим, и гибнут. Председатель наотрез отказывается новых брать. Ферма прекрасная пустует. В сто пятьдесят тысяч одно строительство обошлось. В чем дело, не поймем.

— Ты наш фельдшер Павлов спрашивай: он важный секрет знает, — отвечает Калянто. — Он трава в тундре рвал, больным лисицам давал. Как поели десять дней — бегать начали. Трава витамин большой держит. Весна была — вся школа этот трава собирала, лисиц кормили.

— Да ну?! — удивляется Барыгин. — А что за трава?

— Такой мелкий листочек, — подняв крохотный камушек, показывает Калянто. — Как зовут, не знаю. Ты фельдшер спрашивай, он этот витамин придумал. Пускай брошюра пишет, всем колхозам посылать можно.

— Обязательно спрошу Павлова, может, в самом деле трава лечебная.

Барыгин твердо помнил, что в отчетной сводке колхоза по отелу ни о каком падеже оленей, тем более массовом, не упоминалось. Он сам просматривал сводки всех хозяйств перед тем, как отправить сводные данные в облисполком, и, судя по сводке, отел в Медвежьих Сопках прошел хорошо.

«Скрыли, конечно. Калянто скрыл. Вот тебе и лучший председатель!»

Калянто умолк и сидел, по-прежнему сосредоточенно разглядывая носки сморщенных торбасов.

— Что замолчал, председатель? — повернулся к нему Барыгин.

— Что говорить могу? — развел руками Калянто. — Все новости тебе сказал.

«Нет, брат, не все, — подумал Барыгин, и вдруг решил: — Ладно, я тоже сейчас не скажу. Посмотрю ваши бухгалтерские книги, потом поговорим.»

Барыгин встал.

— Ну, раз новости все, пойдем и мы поработаем. Неудобно сидеть, когда другие потеют, — сказал он, снимая пиджак. — В воду не пойду — сапоги промокнут, а нагружать тачки смогу.

— Это можно, — ответил Калянто, трудно поднимаясь с камня.

Только теперь он почувствовал, до чего устал: ноги задубели — не выпрямишь, мышцы в плечах свело, ноют кисти рук. А кроме всего, Калянто хотелось спать. Как-никак, а за последние трое суток поспать ему пришлось часов шесть, не больше. Каждую ночь выходили на охоту, потом разгрузка, разделка, — и опять готовь вельботы, чисть карабины, точи гарпуны, собирайся в океан.

Барыгин положил на землю портфель, бросил на него пальто и пиджак, придавил сверху камушком и широким, крупным шагом пошел к вельботам, закатывая на ходу рукава теплого свитера, в котором издавна ездил в командировки.

За ним, переваливаясь как утка, устало, брел Калянто, цепляясь носками торбасов за гальку.

9

Они сидели на крыльце у Нутенеут — Рыпель, Ким и сама Нутенеут. Из дома доносилось пьяное всхлипывание и крики Еттувье, требовавшего, чтоб его, развязали.

Все получилось неладно: не застав дома отца, Рыпель зашел к Нутенеут узнать, куда мог деться Коравье и не случилось ли с ним какой беды. Услышав от Нутенеут, что она недавно видела Коравье, он успокоился и остался у нее обедать. Нутенеут не только была соседкой отца, Рыпель с ней когда-то учился в школе колхозных кадров. Еттувье достал к обеду флягу со спиртом. С этого все и началось. Подвыпивший уже Еттувье после первой рюмки совсем захмелел, после третьей начал крошить посуду на столе. Рыпель пригрозил отправить его в милицию. Тогда Еттувье бросился на него, пришлось отбиваться. Нежданно подоспевший Ким помог связать буяна…

Наконец причитания в доме стихли.

— Он теперь долго спать будет, — сказала Нутенеут, вытирая мокрые глаза.

Рыпель и Ким ничего не ответили ей. А что отвечать?

Рыпель понимал, что напрасно задержался у Нутенеут и ввязался в драку с Еттувье. Как работнику райисполкома, в драку ему ввязываться не следовало.

Нутенеут понимала, что ее семейная тайна, которую она так старательно прятала в стенах своего дома, теперь уже ни для кого не тайна. Но, как ни странно, сейчас ей было все безразлично. Она даже знала, что ответит Барыгину, если он спросит о муже: «Да, — ответит она, — он пьет и дерется. Клуб у него запущен, аппаратура грязная, фильмы показывает когда захочет. Если хотите, переведите меня в другое село, если хотите — снимите с председателя сельсовета. Я уеду и с Еттувье жить не буду. Устала, больше не могу».

Ким же понимал все случившееся по-своему. Он видел, что солнце все острее косит лучи, день идет к вечеру, приближается собрание, а Еттувье спит связанный, и неизвестно, как быть с радиолой, которая должна созвать народ. Потом будет лекция, а после лекции ему надо отправляться в бригаду. Он и так уже сидит в селе два дня, и в эти дни кто-то из пастухов недосыпает, стережет вместо него оленей. Никто, конечно, ему ничего не скажет: пастухи сами послали его в село за новыми книжками, но задерживаться ему дальше никак нельзя.

— Еттувье будить надо, развязать надо. Пускай радиолу ставит, — решительно сказал Ким.

— Какую радиолу? — не понял Рыпель.

— На собрание людей звать. Я так всем говорил, — объяснил Ким.

— Не надо, — сказала Нутенеут. — Я ключ от клуба возьму, сама радиолу включу.

— Умеешь? — недоверчиво покосился на нее Ким.

— Умею.

— Пускай спит, — решил Рыпель, — Я тоже с радиолой справлюсь.

— Тоже умеешь? — снова удивился Ким.

— Я все умею, — усмехнулся Рыпель. И добавил: — Надо нам, пожалуй, к Барыгину идти.

— Как с таким глазом покажусь? — грустно спросила Нутенеут.

— У тебя бинт есть? Завяжи глаз, никто не догадается, — посоветовал Рыпель.

Нутенеут поднялась и пошла в дом…

— Так, значит, — решительно сказал Ким и тоже поднялся. — Я литературу в доме оставил, забрать надо.

Он тут же вернулся и снова уселся на крыльце, положив на колени кухлянку и книжки.

— Что у тебя за книга? — поинтересовался Рыпель.

— Пастухам читать буду, — солидно сообщил Ким, — Ночью в бригаду идти надо, нельзя задерживаться.

Рыпель взял одну книжку, удивленно спросил Кима:

— Ты что, физику им читаешь?

— Все читаю.

— Ну и как, понимают? — улыбнулся Рыпель.

— Почему не понимают? — недовольно ответил Ким, уловив в голосе Рыпеля насмешку. — Думаешь, ты один хорошо понимаешь, другие плохо понимают?

— Думаю, ты сам в них ничего не понимаешь, — сказал Рыпель и спросил: — Ты сколько классов окончил?

— Зачем мне классы кончать? Я скоро в армию пойду, там классы кончать буду…

— Эх, Ким, Ким! — вздохнул Рыпель — Хороший ты парень, только учиться тебе надо. У вас ведь красная яранга есть, учитель в тундре живет. Бывает он в вашей бригаде?

— Учитель пускай ребят учит, — возразил Ким — Как он может всех учить?

— Всем учиться не обязательно. Например, старикам. А тебе надо.

— Мне тоже не надо, я сам больше учитель знаю, — обиделся Ким. — Твой учитель приедет — его мало слушают, я книжку принесу — все пастухи слушают. Три дня читаю — слушают, десять читаю — слушают.

— Да-а… — Рыпель задумался, потом сказал: — Я поговорю в районе, у нас там курсы есть, двухгодичные, вроде школы для взрослых. Общежитие дают, питание бесплатно. Поедешь на курсы?

— Можно ехать, — подумав, согласился Ким.

Они шли по улице к центру села. С берега возвращался народ. Женщины, несли на плечах завернутое в нерпичьи шкуры мясо, мужчины — руль-моторы, весла, гарпуны, пустые канистры. Все здоровались с Нутенеут и многие участливо спрашивали:

— Ты почему глаз завязала?

— Что у тебя с глазом случилось?

— Это меня овод покусал, когда утром на работу шла, — объясняла Нутенеут.

Так она отвечала тем, кто, по ее мнению, не знал истинной причины, зачем ей потребовалось перевязать глаз. Увидев же идущую навстречу вместе с матерью и отцом Лидочку Ротваль, Нутенеут резко свернула в сторону, словно неожиданно решила зайти в дом, мимо которого проходила. Но было поздно. Лидочка Ротваль крикнула ей:

— Эй, Нутенеут, зачем убегаешь? Скажи лучше, почему на берег, не пришла? Почему твой Еттувье дома сидит? Может, вы работать на разделке не умеете?

Нутенеут вздрогнула, выпрямилась, потом быстро пошла навстречу Лидочке, оставив позади Кима и Рыпеля.

— Зачем ты кричишь, Ротваль? — сказала она, останавливаясь прямо перед Лидочкой. — Ты же слышала, что было ночью. И знаешь, что сделал Еттувье. Так зачем тебе хочется, чтоб знало все село и все село смеялось надо мной? Я не думала, что у, тебя такой злой язык.

Мать Лидочки и отец ее, бригадир Тынеску, тоже остановились и слушали Нутенеут.

— А что случилось ночью? — спросил Тынеску.

— Он бил ее, а она позволяет, — бойко ответила Лидочка. Она поправила груз на плече и выставив вперед круглый живот, зашагала дальше, насмешливо бросив Нутенеут: — У меня тоже муж был, летчик, ты его знаешь, но он меня никогда не бил!

— Я свою жену тоже никогда не бил, — рассудительно сказал Тынеску. — Твоего Еттувье прогонять из села надо.

— Он хуже моржа злого, — добавила мать Лидочки, и они отправились своей дорогой.

Смуглое лицо Нутенеут стало багровым, словно и Лидочка, и ее мать, и ее отец, бригадир Тынеску, больно отхлестали ее по щекам. Она не нашлась, что им ответить, и пристыженно молчала.

Подошли Ким и Рыпель.

— Спешить надо, разгрузка кончилась, — деловито сказал Ким, И деловито спросил Нутенеут: — Ключ взяла в клуб ходить или забыла?

— Взяла, — вздохнув, ответила Нутенеут.

10

На собрание сходились медленно, и Рыпелю пришлось больше часа дежурить у радиолы, ставя разные пластинки. К радиоле подключили выставленный в окно динамик, и она так орала на всю улицу, что собаки с Испугу попрятались.

Рассаживались в зале долго. Наконец расселись, и все пошло, как положено.

Как положено, Барыгин выступал, стоя за трибуной, — неокрашенной, топорно сбитой, но все-таки трибуной. Как положено, на сцене за столом сидел президиум: председатель Калянто, бригадир зверобоев Тынеску, его дочь Лидочка Ротваль — заведующая пошивочной мастерской, Рыпель — как представитель райисполкома, Ким — как представитель оленеводов, жена Павлова представляла в президиуме торговлю. Здесь же сидели Нутенеут и еще человек десять колхозников. Бухгалтер Чарэ вел протокол, а счетовод Оля Омрай, закончившая прошлым летом с похвальной грамотой семилетку, была за переводчика, так как не все в зале понимали по-русски.

Барыгин читал решение пленума не спеша и громко, чтобы слышали в задних рядах. Рядом стояла Оля Омрай, теребила пуговку кофточки и внимательно разглядывала плакаты на стенах, будто впервые их видела.

Впрочем, разнообразие тематики плакатов в самом деле заслуживало внимания. На одном листе бумаги смеялось солнце, плескалось голубое, с белой окаемкой море, по воде несся желтый катер и надпись внизу горячо призывала совершать прогулки по Черному морю На катере. На другом листе сидела огромная зеленая муха, растопырив черные лапищи, и надпись строго предупреждала о том, что мухи разносят заразу. Рядом белозубая женщина с обворожительной улыбкой советовала хранить деньги в сберегательной кассе (должно быть, в той, что находилась в райцентре), возле женщины дымным пламенем догорал лес (ни леса, ни даже одиночки-деревья на Чукотке не растут), и мужчина с мужественным лицом, целясь указательным пальцем в облако дыма, категорически требовал беречь лес от пожара. Были Плакаты, призывающие пешеходов переходить улицу на зеленый свет, а пастухов-убивать волков, были цветные и черно: белые, а всех вместе их было такое множество, что можно было беспрерывно разглядывать до утра.

Разглядывать беспрерывно Оля Омрай не могла. Когда Барыгин дочитывал до конца печатную страничку, Оля отрывала глаза от плакатов и быстро пересказывала ту же страничку по-чукотски, по-прежнему теребя пуговку кофточки. Потом Барыгин читал дальше, а Оля дальше разглядывала густо оклеенные плакатами стены.

Словом, все шло, как положено. Даже лучше, чем положено, так как в зале стояла прочнейшая тишина: никто не шептался, не кашлял, не скрипел скамейками — ни молодые, ни пожилые, ни старики, ни дети. Правда, чем ближе выступление подходило к концу, тем плотнее слипались глаза у слушателей, а отдельные Несознательные личности даже умудрились заснуть, убаюканные монотонным; хотя и громким голосом докладчика.

Шум возник, когда началось массовое переселение на пол. Старуха, у которой на лице было столько морщин, сколько трещин на земле, хрипло вскрикнула со сна, очумело огляделась, сползла со скамейки вниз и стала умащиваться на полу. Дремавшая рядом Гиуне последовала ее примеру.

— Ох, спина болит! — громко сказала она, усаживаясь возле старухи.

В зале разом застучали скамейки, все заговорили и, как по команде, пересели на пол.

Барыгина ничуть не смутило такое поведение слушателей. Он отпил воды из стакана и, подождав, пока стихнет шум, сказал:

— Я понимаю, товарищи, вы устали сегодня, поэтому усаживайтесь поудобнее. Скоро будет перерыв, — отдохнете перед лекцией. А сейчас к перейду к освещению вопроса, связанного непосредственно с проблемами развития оленеводства в условиях Заполярья, и мер, которые принимаются для улучшения быта пастухов в кочевых бригадах. Так что прошу послушать.

Он умолк, кивнул Оле, и та быстро перевела его слова. В зале снова залегла плотная тишина.

Говоря о неполадках в оленеводстве, о падеже оленей от болезней, от непродуманно выбранных маршрутов кочевья, Барыгин косился на Калянто. Но лицо Калянто оставалось непроницаемым, председатель сидел за столом, устало подперев рукой щеку, и узкие глаза его неотрывно и, казалось, равнодушно, глядели на выцветшую кулису.

Барыгина так и подмывало привести еще один пример, хорошо известный Калянто, но он не стал этого делать, подумав, что лучше приберечь его для лекции, с которой выступит после него Рыпель. Там речь пойдет о религиозных обрядах, предрассудках, суевериях, и случай в седьмой бригаде как раз будет к месту. Кроме того, Барыгин решил в перерыве начистоту поговорить с Калянто.

Наконец Барыгин закончил, Оля перевела его последние слова. Барыгин залпом выпил стакан воды, потом стакан воды выпила Оля. Никто ни в зале, ни в президиуме не шевельнулся.

— Ну что же, может, включим свет и перейдем к вопросам? — спросил Барыгин, так как за окнами немного стемнело.

— Надо включать свет и задавать вопросы! — эхом повторила за ним по-чукотски Оля.

Стулья за столом президиума задвигались, задвигались и скамейки в зале. Кто-то протяжно зевнул, кто-то с хрустом потянулся.

Ким встал, прошел за кулисы, щелкнул выключателем. На сцене загорелись две лампочки. Вернувшись к столу, он зябко передернул плечами (в президиуме он так и сидел оголенным до пояса), снял со спинки стула свою кухлянку, натянул через голову, потом громко сказал:

— Может, вы не слышите, что надо лампочку зажигать? Зажигайте лампочку и начинайте говорить свои вопросы!

— Я много раз зажигаю, лампочка портилась, менять надо! — тенорком прокричал от дверей старик Пепеу и для убедительности пощелкал выключателем на стене.

Пепеу явился в клуб одним из первых, как-только его разбудила музыка радиолы. Он хотел привести с собой Коравье, но тот крепко спал, несмотря на орущую музыку, и Пепеу не стал тревожить его. Живот у него совершенно не болел, за время доклада он успел вдоволь подрёмать и теперь чувствовал себя удивительно бодро.

— Эй, Гиуне, хватит спать, буди Этынкай, я свой вопрос задавать буду! — крикнула Лидочка Ротваль спавшей у холодной печки Гиуне.

Но тут подал голос старик Пепеу.

— Я-первый хочу свой вопрос делать! — крикнул он от дверей.

— Подожди, Пепеу, я, уже говорить начала! — замахала на него рукой Лидочка.

— Я тоже свой вопрос давно придумал! — сказал, поднимаясь Ким.

Эта перепалка сняла сонливое настроение. В зале оживились, задвигались. Снова началось переселение, но уже с пола на скамейки.

— Товарищи, товарищи, давайте по порядку! — Барыгин был доволен переменой атмосферы в зале. — Пускай Пепеу говорит, будем уважать старость. Слушаем вас, товарищ Пепеу.

— Хорошо говоришь: старый человек всегда первым слушать надо! — живо отозвался Пепеу — Я такой-вопрос спрашивать буду; ты доктор Антона-Филиппа знаешь?

— Знаю доктора Антона Филипповича, — ответил Барыгин.

— Тогда почему молчал свой беседа, как доктор Антон-Филиппа операция делал? Как хороший председатель работу делал — говорил, как хороший бригадир оленя смотрит — говорил. Почему хороший доктор забыл говорить?

— А, вот в чем дело; — усмехнулся Барыгин. — Что ж, я могу сказать: Антон Филиппович — действительно прекрасный молодой хирург. А не сказал я о нем, товарищ Пепеу, потому, что сегодня речь идет не о медицинском обслуживании, а о задачах дальнейшего подъема оленеводства в нашем районе.

— Наш район доктор Антон Филиппа — умный человек! Ты не видел, какая доктор операция Пепеу делал? — Пепеу быстро направился к сцене, довольно резво перешагивая через пустые скамейки и задирая к подбородку свои рубашки с больничными штемпелями.

— Видал, какой шрам крепкий? Трогай рукой; теперь не болит! — говорил он Барыгину, очутившись на ярко освещенной сцене, — Здесь болезнь язва жила, теперь не живет! Доктор резал, потом крепкий нитка-иголка зашивал. Нитка шов называется! — похлопывал он себя по животу.

— Да, хороший шов, — серьезно подтвердил Барыгин.

Из зала наперебой требовали:

— Пепеу, смотри на нас, мы тоже видеть хотим!

— Эй, Пепеу, я тоже трогать хочу!

— Зачем спешить? Все посмотрите. Живот крепкий, — совсем не болит. Пускай раньше Рыпель смотрит, Нутенеут смотрит, товарищ Барыгин смотрит, — гордо отвечал в зал Пепеу и направился к столу президиума, говоря: — Ты, Рыпель, Коравье больницу вези, говори доктор, пускай два нога ему режет. Зачем Коравье к Верхним людям ходить? Я знаю, когда говорю.

Но тут из зала кто-то крикнул:

— Пепеу, твоя Анкаиа говорит, ты больницу боялся, в окно, удирал, тебя доктор ловил! Расскажи, почему боялся?

Чего-чего, а такой болтливости от своей старухи Пепеу не ожидал. Он даже присел от возмущения и схватился руками за голову. Дело в том, что из больницы он в первый день действительно убегал, и доктор действительно поймал его на причале, когда он шнырял там босой, в больничном халате, в поисках вельбота из Медвежьих Сопок.

— Подожди, старая, я тебе дома покажу, как языком пустые слова болтать! — сердито погрозил он пальцем пробиравшейся к выходу жене..

Зал снова загудел.

— Верно, Пепеу, лучше дома говорить будешь!

— Садись, Пепеу! Другие говорить хотят!

— Если вы знаете больше Пепеу, тогда я свои вопросы кончал! — вконец обиделся Пепеу, после чего повернулся спиной к залу, прошел к столу и важно уселся на пустой стул, оказавшийся в президиуме.

— Я буду свой вопрос спрашивать, но пускай раньше Ротваль спрашивает, она первой хотела, — поднялся Ким. Однако дожидаться, пока заговорит Лидочка, не стал, а сразу же обратился к Барыгину. — Ты сказал — скоро в бригады палатки новые привезут, яранги больше не будет. Ты сказал — палатка воздухом надувать надо, палатка тепло хорошо держит. Я вчера такую речь по радио слушал, позавчера слушал. Пастухи меня спрашивать могут; когда точно палатки привезут? Ты мне точно говори.

И только он умолк, как Лидочка Ротваль крикнула в зал: — Эй, Гиуне, слушай! Этынкай, слушай!

— Одну минуточку, — остановил ее Барыгин — Я объясню товарищу насчет палаток.

— Нет, раньше я спрашивать буду, — не согласилась Лидочка и, обхватив ладонями свой тугой живот, заявила: — Я ребенок рожать скоро буду. Может, мальчик, может, девочка рожать буду. Почему плохо, если у меня ребенок будет? — в упор спросила она Барыгина.

— Почему же плохо? Наоборот, хорошо, — ответил он, несколько смущенный столь откровенным вопросом, никак не относящимся к его докладу.

— Этынкай, ты слышала? Я тебе говорила — хорошо, когда у меня будет русский ребенок! Гиуне, скажи ей мои слова, она не поймет по-русски! — обрадованно вскричала Лидочка, энергично размахивая руками. — Мой летчик меня на материк звал… А мне зачем ехать? В своем селе жить буду. У меня еще много русских детей будет!

Гиуне прошептала что-то на ухо старухе Этынкай. — Та живо поднялась с пола и, став на колени, принялась что-то кричать Лидочке по-чукотски хриплым, кудахтающим голосом.

Лидочка громко захохотала и стала по-чукотски кричать что-то в ответ старухе.

Барыгин хотел остановить женщин, поднял руку, собираясь объяснить Ротваль, что иметь ребенка от летчика, который любил ее и с которым она сама не захотела покинуть село, — не грешно, а плохо другое — что Ротваль хочет иметь много детей от разных мужчин. Во всяком случае, так он понял ее.

Но сказать он ничего не успел, в зале поднялся неимоверный шум. Бухгалтер Чарэ стучал карандашом по графину с водой, Калянто что-то громко кричал в зал, Рыпель в чем-то убеждал фельдшера Павлова, жена фельдшера что-то доказывала бригадиру Тынеску, Лидочкиному отцу. Барыгин никак не мог разобраться во всей этой зычной, прерывистой мешанине чукотских слов. К Барыгину подошел вспотевший Калянто.

— Надо перерыв делать, успокаивать всех немножко, сказал, он осипшим голосом. И тут же, страдальчески сморщась, крикнул в зал, но уже не по-чукотски, а по-русски: — Я сколько раз кричать буду, что тихо сидеть надо! Может, вы на забой оленя пришли, а не в клуб собрание делать?

Но никто не слушал председателя. Страсти кипели. Все орали и переругивались, пока не вмешался Рыпель. Он вышел на край сцены и сказал своим могучим басом:

— Тихо! Я вас долго; слушал и понял, о чем вы спорите. Теперь послушайте меня и поймите, что я скажу.

После этих слов зал притих. Когда наступила полная тишина, Рыпель заговорил:

— Одни говорят — плохо, если чукчанка рожает ребенка от русского, другие говорят, что это хорошо. Я тоже считаю, что хорошо. По-моему, ничего нет плохого, если у Ротваль будет ребенок от русского. Ты, Гиуне, кричала, зачем ей белый ребенок? Но кто знает, будет он белый или темный, если у него мать чукчанка? Лучше всего, когда он будет здоровый и сильный. Но тебе, Ротваль, надо все-таки выходить замуж, иначе получится уже, плохо.

— Зачем мне замуж ходить? — мгновенно отозвалась Лидочка, обращаясь не к Рыпелю, а к Барыгину. — Вот у нашей Нутенеут муж есть, да? А зачем такой муж? Все знают, как Еттувье бьет Нутенеут! Почему не говоришь, что это плохо? Он ее неделя назад бил, раньше бил, сегодня опять бил. Мой летчик меня не бил, а я за него замуж не ходила. Тебе Гиуне объяснять хотела, как делать, чтоб Еттувье не бояться, — обернулась она к Нутенеут, у которой на глазу красовалась ослепительно белая повязка.

— Такой муж хуже волка! — крикнула Гиуне. — Такой муж прогонять сопки нада! Он тебе глаз бил, теперь повязка делать нада!

Приумолкший было зал опять взорвался.

— Зачем Еттувье дома сидит, собрание не ходит? — Крикнула Гиуне. — Пусть Нутенеут скажет!

— Еттувье полный фляга спирт нес! Я сам видал! — фальцетом сообщил старик Пепеу.

— Гиуне хорошо говорит — прогонять Еттувье из села надо! — стукнул ладонью по столу отец Лидочки Ротваль. — Пускай другой киномеханик шлют!

Барыгин взглянул на Нутенеут. Она сидела, опустив голову.

«Да, дело неладное, — подумал Барыгин, — Надо принимать какие-то меры».

Калянто спрашивал Нутенеут перед собранием, почему у нее забинтован глаз, и поверил, будто ее укусил овод. Он обернулся к Нутенеут, собираясь спросить ее, правда ли все это, но, посмотрев на ее пепельное лицо, все понял без слов.

«Как не знал раньше? — с досадой подумал он. — Все село знает, председатель не знает».

Между тем зал продолжал бурлить, и Лидочка Ротваль требовала, чтобы Еттувье привели в клуб.

— Мы будем ему вопрос задавать, пускай он отвечает, почему так делает? — в десятый раз настаивала она.

А старик Пепеу в десятый раз сообщал;

— Еттувье полный фляга спирт нес! Доктор Антона Филиппа говорил: глупый человек спирт пьет!

Рыпель снова попытался восстановить порядок:

— Тихо! Слушайте меня! Я вам все объясняю. Я вам расскажу, как надо поступать с Еттувье!..

Неизвестно, удалось бы ему и на сей раз утихомирить зал, если бы в эту минуту с улицы не донеслись гулкие частые удары о рельс. Тревожные густые звуки ворвались в зал, и на секунду стало пугающе тихо. Потом люди бросились к выходу, опрокидывая скамейки, застревая и толкаясь в узких дверях.

Видя, что в дверях образовалась пробка, Калянто раскрыл окно и выпрыгнул во двор. За ним той же дорогой выбрались фельдшер и Рыпель. Барыгин тоже спрыгнул с подоконника во двор. Люди бежали к океану, а какой-то сгорблённый старик все садил и садил толстым железным прутом, похожим на кочергу, по рельсу, подвешенному на веревке к перекладине между столбами. Возле старика вертелась, держа на весу усохшую лапу, собака.

Рыпель, пробегая, узнал собаку — сперва собаку, потом — отца. Он хотел свернуть к нему, но, увлеченный общей тревогой, пробежал мимо.

11

Сельсовет стоял на самом краю обрыва, поэтому Коравье не рискнул спуститься к воде, а присел на верху уступа — отсюда хорошо было видно всё, что происходило у воды и на воде, он пришел сюда после того, как содрал ладони, стегая железным прутом по рельсу. За ним приплелась собака…

Был час отлива. Океан у берега волновался, то наступал с уханьем на гальку, то, сжимаясь, пружинисто откатывался назад, смывая отбросы, оставленные зверобоями после разделки. По вымытому берегу, бегали, размахивая рунами, люди. А вдалеке, в растревоженном океане, тонул и кричал Еттувье.

Когда Коравье проснулся во дворе Пепеу, разбуженный криками Еттувье, голос, у Еттувье был не такой слабый и испуганный, как сейчас. Наоборот, он был громким, веселым, и крепким, потому Коравье и проснулся. Он увидел, что собака его притащила с берега нерпичью требуху. Ее здорово покусали другие собаки, и Коравье стал журить ее за то, что она ушла одна, забыв, что ее, старую и слабую, всегда обижают молодые сильные собаки.

— Глупая, глупая, — говорил он, поглаживая рукой ее разодранные бока. — Зачем от Коравье уходила? Разве ты сильная? Тебе нельзя биться с молодыми собаками.

Собака подтянула, принесенную требуху к Коравье и, припев на задние лапы, смотрела на него мутными, полинялыми глазами, тихонько повизгивая и постукивая по земле хвостом.

— Кто тебе говорил, что Коравье есть хочет? Коравье много ел сегодня: жена Пепеу хорошо кормила, — отказался Коравье от угощения и, трудно поднимаясь со шкуры, продолжал: — Надо идти смотреть, почему Еттувье громко кричит, что на воде делает.

Он проковылял через, дорогу, обогнул домик сельсовета и увидел на воде лодку и Еттувье (кто знает, как он сумел развязаться!). Лодка качалась и кренилась с боку на бок, потому что качался стоявший в ней Еттувье. Он размахивал руками, притоптывал ногами, хохотал и кричал на весь океан:

— Эй, Рыпель! Что, повез меня в милицию? Ха-ха-ха! Я твою милицию не боюсь, Барыгина не боюсь! Я своей жене не подчиняюсь! Никому не подчиняюсь!

Еттувье орал по-русски, и Коравье не понимал, о чем, он кричит, но сразу догадался, что Еттувье пьян, потому и вышел в океан не на вельботе, не на моторке, а на лодке, в которую не рискнет сесть ни один зверобой.

Видя, что лодка вот-вот опрокинется, Коравье крикнул:

— Еттувье, иди назад! Зачем пьяный в океан ходишь?!!

Ему казалось, он кричит громко, на самом же деле слабый, надтреснутый голос его потонул в шуме убывающей воды, не долетев до Еттувье.

— Иди назад! — снова строго сказал Коравье, напрягая голос и воображая, будто Еттувье слышит его. — Зачем хочешь, чтоб океан тебя забрал?

И вдруг случилось то, что не предвидел Еттувье: лодка опрокинулась, и Еттувье полетел в воду, пронзительно и коротко вскрикнув. Коравье тоже испуганно вскрикнул и заспешил прочь, не решаясь оглянуться. Страх его был так велик, что он не помнил, как очутился во дворе клуба и откуда в его руках оказался ржавый стальной прут, похожий на кочергу…

А теперь Коравье сидел на высоком обрыве, откуда хорошо были видны тонущий Еттувье и суетившиеся у воды люди. Опрокинутую лодку уносило в океан, она то погружалась в воду, то выпрыгивала на поверхность, и вместе с нею исчезала, то снова показывалась голова Еттувье. Когда голова показывалась, Еттувье что-то выкрикивал жалобным, захлебывающимся голосом. Коравье знал, что еще немного, и ледяная вода сведет судорогой руки Еттувье, руки сами собой отпустят лодку, и дух Келлы заберет Еттувье к себе.

Так было, когда океан забирал его старшего сына Олеля.

Коравье никогда не забудет ту ночь. Ветер нежданно пригнал к стойбищу большие голубые льдины, на которых крепко спали моржи. Целое стадо молодых откормленных моржей принес ветер голодным людям стойбища, и все мужчины бросились тогда к байдарам, заряжая на ходу карабины, а все женщины побежали в тундру за хворостом, чтобы поскорей разжечь жаркие костры и поскорей начать топить жир. Олель был метким охотником, он первым уложил моржа и, взяв его на буксир, повернул свою байдару к берегу. Коравье ждал сына на берегу, готовясь помочь ему пришвартовать байдару и убитого моржа. Он заметил, как разбуженный выстрелами здоровенный морж грузно плюхнулся со льдины в воду и пошел наперерез байдаре Олеля. Коравье успел крикнуть сыну, чтоб тот бросил весла. Но было поздно: морж скользнул под днище байдары и, тряхнув спиной, подбросил байдару в воздух. Олель вскрикнул так же пронзительно и коротко, как вскрикнул Еттувье, когда под ним опрокинулась лодка. И тогда сразу закричали все зверобои и в испуге бросились к берегу, со всей мочи налегая, на весла. На берегу заголосили женщины, запричитал и забил в бубен прибежавший шаман. Но громче всех слышался голос тонущего Олеля. Цепляясь руками за рваные края льдины и захлебываясь, Олель жалобно просил духа Келлы не забирать его к себе. И все люди кричали и просили Келлы не забирать Олеля, но никто не решался приблизиться к воде, зная, что сердитый Келлы заберет и их вместе с Олелем…

Теперь Коравье молча смотрел, как тонет Еттувье, слышал крики людей внизу под обрывом и знал, что дух Келлы вот-вот заберет к себе Еттувье. Напрасно люди просят его не делать этого. Коравье тоже плакал и просил не забирав Олеля, но Келлы никогда не слушает людей.

Но Коравье ошибался. Он не знал, что люди, суетившиеся внизу под обрывом, ни о чем не просили Келлы. Люди под обрывом просто растерялись, а вместе с ними растерялся и Барыгин, когда сообразил, что ни один вельбот нельзя спустить на воду, потому что ни на одном нет ни весел, ни мотора — зверобои разнесли их по домам. Но все остальные поняли это позже. Сперва же мужчины бросились к опрокинутым вельботам и потащили их по гальке к воде, не подумав, зачем нужно спускать на воду сразу все вельботы, чтобы спасти одного Еттувье, и зачем спускать вельботы, если на них нет моторов.

Нутенеут металась по берегу.

— Еттувье тонет! — кричала она, заламывая руки. — Мой муж тонет! Почему стоите, почему не спасаете Еттувье?!

Старик Пепеу, прибежавший вместе со всеми, спохватился первым.

— Глупые люди! Как без мотора вельбот ходить будет?! — крикнул он. — Надо бежать мотор брать, весло брать!

Мужчины бросились к своим домам, словно для того, чтобы спасти Еттувье, нужен был не один руль-мотор и не две-три пары весел, а по меньшей мере десяток руль-моторов и пар двадцать весел.

А лодку и Еттувье относило все дальше в океан, и голос Еттувье слышался все слабее и реже…

Калянто и еще несколько мужчин пытались увести Нутенеут, но сделать это было нелегко: она упиралась, кричала. Ее силой оттащили к каменистой пещере, вымытой океаном в отвесной стене берега, и двое мужчин остались держать ее, что-то говоря ей, а она продолжала вырываться.

Когда, наконёц, прибежал рослый парень с руль-мотором на плече и мальчонка с веслами, Барыгин сам влез в вельбот, за ним — фельдшер Павлов, за Павловым — Рыпель, за Рыпелем — Калянто. Оставалось оттолкнуться от берега и завести мотор.

И тут произошло то, чего никак не ожидал Барыгин. Из толпы к вельботу бросилась женщина и, схватив Калянто за рукав, что-то закричала ему, задыхаясь и давясь словами. Глаза ее испуганно метались в узких раскосых веках. Калянто выругался и ударил женщину ладонью по руке.

— В чем дело? — раздраженно спросил Барыгин.

— Глупая жена у меня, — Калянто силился улыбнуться, но губы не слушались его, и улыбка получилась кривей — Боится, что мы потонем. Вспомнила Келлы.

В тот же миг моложавая и миловидная жена Калянто обернулась к толпе и страстно прокричала:

— Нельзя пускать! Их заберет Келлы!..

И притихшая толпа вдруг охнула, крякнула, взвизгнула. Женщины бросились к вельботу, окружили его, забредая по пояс и по грудь в воду, цеплялись руками за корму и борта и с криками потащили вельбот обратно на берег.

— Товарищи, что вы делаете! — Барыгин вскочил на бортовую скамью, — Ведь человек гибнет! Ваш товарищ!..

Растерянный Калянто, фельдшер и Рыпель тоже пытались что-то говорить. Их никто не слушал, и корма вельбота хотя и медленно, но все больше выдвигалась из воды на сушу.

Барыгин почувствовал полное бессилие перед этой толпой женщин. Он видел перепуганные лица, орущие рты, видел и понимал, что сейчас что бы он ни сказал, что бы ни сделал — все напрасно. Кто-то из них — может, старуха Этынкай, пришептывавшая днем над убитой нерпой, может, Гиуне, которая усерднее других тянула из воды вельбот, может, миловидная жена Калянто, может, еще кто-то вспомнил минуту назад о духе Келлы, и страх перед Келлы всех поразил, как столбняк. Темный, неосознанный страх, который веками жил в их предках, замутил сознание людей, и сейчас бессильны всякие увещевания и разумные Доводы.

И все-таки Барыгин пытался что-то сделать.

— Товарищи женщины! Никто никого не заставляет идти на вельботе! — напрягая горло, уже не говорил, а хрипел он, — Идут те, кто сам желает!

Его голос потонул в женском крике. Вельбот уже был вытащен на берег, и даже нос его не касался воды, но женщины продолжали волочить его дальше.

Мужчины вели себя странно. Они стояли плотной молчаливой стеной, словно их нисколько не касалось, что Делают их жены, и эта мужская стена отступала назад, по мере того, как вельбот продвигался по суше.

И вдруг на помощь пришел Ким. На сей раз руки Кима были свободны от книжек, и этими огромными ручищами он начал оттаскивать от вельбота женщин.

— Глупые женщины, зачем мешаете? Пока вы языками болтаете, Еттувье пойдет нерп кормить!.. Пусти руки, Гиуне! — приговаривал он, расталкивая женщин. — Я сам пойду за Еттувье!.. Никакого Келлы нет! Один предрассудок, религия!

Этого было достаточно. Мужская стена дрогнула, раскололась, и часть мужчин присоединилась к Киму. Они бесцеремонно хватали женщин за плечи, за руки, отталкивали в сторону. Теперь уже кричали и ругались мужчины, и громче всех — Пепеу.

— Ты как знаешь, что Келлы нет? — наскакивал он на Кима. — Почему говоришь — Келлы нет? Я Келлы видал — ты не гадал! Я зимой на море в трещину падал, меня Келлы забрать хотел, потом отпустил!

— Никакого Келлы нет! — с завидным спокойствием отвечал Ким. — Я в книжках читал, ты читать не умеешь!

— Пускай твои книжки дети читают! Я книжки читать не хочу! Доктор в районе про Келлы не говорил, доктор говорил: Верхних людей нету!

Меж тем мужчины волокли вельбот к воде, упираясь руками в корму и нажимая плечами на борта.

В суматохе никто не услышал постукивания мотора. И только когда лодка выскочила из-за поворота берега и мотор застучал сильнее, все увидели ее и сидевших в ней людей.

Моторка быстро скользила по воде, нацелив высоко задранный нос на далекое черное пятно в океане.

— Это моя лодка! Моя Ротваль поехала! — узнал свою лодку и свою дочь бригадир Тынеску.

В следующую секунду Тынеску был уже в вельботе, а через минуту вельбот, подхваченный десятками рук, плюхнулся, тяжело охнув, в воду. Калянто дернул за шнур, руль-мотор завелся с первого оборота.

Тынеску не ошибся. Когда люди побежали за веслами к руль-моторами, Лидочка Ротваль и Лена Илкей тоже побежали. Весла и мотор лежали в сарае: Лидочка распорядилась:

— Давай этот мотор брать, на лодке моторной сами поедем. Быстрей других Еттувье заберем.

Лодка стояла совсем близко — сразу за сараем, на берегу. Вдвоем они быстро управились. Лидочка завела мотор, села за руль, и лодка понеслась по океану; взбивая высокую тучу холодной водяной пыли.

Вельбот не догнал моторку. Люди, оставшиеся на берегу, в тревожном молчании наблюдали, как моторка, уменьшаясь на глазах, приближалась к темному пятну, подсвеченному низким оранжевым солнцем, пока сама не превратилась в темное пятно и пока оба пятна не оказались рядом. Потом одно пятно совсем пропало, а другое стало увеличиваться и приближаться — моторка возвращалась к берегу. Сблизилась с вельботом, остановилась. Вельбот и моторка сошлись бортами, развернулись, и высокий борт вельбота закрыл от глаз, моторку.

Когда Лидочка и Илкей, отогнав на место лодку, прибежали на причал, полуживой и окоченевший Еттувье лежал на брезенте под кручей. Еттувье откачали еще на вельботе. Теперь его раздели догола и растирали спиртом.

Все эти манипуляции не нравились Пепеу.

— Зачем спирт портить? — возмущался он. — Еттувье клизма делать надо! Доктор Антона Филиппа всем больной клизма делал!

Когда Еттувье открыл, наконец, глаза, бессмысленно повел красными белками и выдохнул остатки зеленоватой воды, фельдшер Павлов приказал:

— Прикройте его телогрейками, понесем в медпункт.

Все двинулись вслед. Все хотели знать, что будет с Еттувье и что вообще будет дальше.

Ким шел вместе со всеми, и под мышкой у него снова были книги. Очутившись, рядом с Пепеу, он сказал ему:

— Так, значит… Ты говорил — Келлы есть. Как теперь говорить будешь?

— Ты Келлы не видал — я видал. Твои книжки не знают. Ты их в печку клади — огонь будет, — отрезал Пепеу.

Заметив впереди Лидочку Ротваль и Лену Илкей, Ким догнал их.

— Так, значит… Молодец, Ротваль. Ты тоже молодец, Илкей. Вы первые Еттувье спасали. Вам Калянто будет премию давать.

— Пусть дает, — не отказалась от такой посулы Лидочка. — Я чулки шелковые куплю и духи «Сирень» куплю. А ты себе что купишь? — спросила она Лену.

— Я тоже чулки куплю и «Сирень», — сказала Лена, которая во всем хотела быть похожей на Ротваль. — Еще я своему ребенку куклу красивую куплю, — подумав, решила Лидочка Ротваль.

— Я тоже куклу куплю, — тут же отозвалась Илкей.

— Тебе зачем? — удивилась Лидочка.

— Пусть будет…

— Смотри, это кто там стоит? — неожиданно спросила Лидочка, взглянув вверх, на кручу.

Ким приставил к глазам ладонь.

— Коравье стоит, — узнал он.

— Коравье? — не поверила Лидочка, — Как мог так далеко ходить, если целый год дома больной сидит?

Вверху на круче действительно стоял Коравье. Он устал от долгого сидения и собрался уходить, Тем более что смотреть больше было не на что — берег внизу опустел.

Собака тоже поднялась и ждала.

— Идем, идем, — сказал ей Коравье, — видала, как океан Еттувье забрал? Океан много охотников забрал! Олеля моего забрал. Ты это видать не могла. Ты еще на землю не пришла.

Из-за слабого зрения Коравье многого не разглядел. Он потерял из виду тонущего Еттувье, Как только отлив стал уносить его лодку от берега. Потом он закрыл глаза и вздремнул. А проснувшись, обнаружил, что народ расходится.

Коравье пересек улицу и опять приплелся во двор Пепеу, поросший крупными белыми ромашками, опустился на низкое крыльцо. — Садись, — сказал он собаке. — Посидим немного — домой ходить надо…

Собака забралась на крыльцо и растянулась у порога.

И снова — пожалуй, в десятый раз сегодня — Коравье не заметил, как задремал; держа на весу голову. Голова его все ниже опадала на грудь, вздрагивая и подергиваясь. Особенно резко дернулась она, когда рядом раздался осипший голосок Пепеу:

— Эй, Коравье, ты спишь, ничего не знаешь! Ротваль из воды Еттувье доставала, когда его Келлы забирал! Еттувье живой совсем остался! Медпункт теперь сидит, плачет много, прощенье просит!

Часто моргая слезящимися глазами, Коравье уставился на Пепеу. Со сна он плохо разбирал, о чем тот говорит.

— Надо домой ходить, — безотносительно сказал он и заерзал на крыльце, собираясь подняться.

— Зачем тебе домой? Сейчас старуха моя придет, ужин давать будет, — возразил Пепеу — Калянто приходить обещал. Теперь Еттувье праздник делать будет, все село угощать!

— Как Еттувье угощать будет? — удивился Коравье, — Еттувье Келлы забрал.

— Ты разве не слышал, я тебе говорил — Ротваль Еттувье из воды достала. Он теперь медпункт совсем живой сидит, Пепеу всегда говорил: не надо Келлы бояться! Пепеу лучше, чем книжка, знает!

— Зачем глупые слова говоришь? — ответил Коравье, поднимаясь с крыльца, — Я сам смотрел, как Келлы Еттувье брал. Тебя Келлы за такие слова к Верхним людям не пустит.

— Если ты лучше меня смотрел, уходи тогда домой, — обиделся Пепеу, — Я с тобой спор делать не хочу, мне спать надо. Когда ночь, в районе все люди спят крепко, а не глупый разговор делают.

Коравье ничего не ответил, молча поплелся со двора.

— Собаку тоже зови! — сердито крикнул Пепеу и пнул ногой собаку. Та молча, как и ее хозяин, заковыляла прочь.

Пепеу сел на крыльцо. Он до того набегался и намаялся за этот вечер, что ноги стали тяжелыми, будто к каждой привязали по камню. И вдруг Пепеу вспомнил о своем животе, задрал рубашки, сперва оглядел багровый рубец, потом потрогал его пальцем, затем похлопал по нему ладонью.

— Хо-хо! — весело сказал он сам себе, — Совсем живот здоровый стал!

— Эй, Коравье! — весело прокричал Пепеу, напрягая сорванный на собрании голос — Приходи завтра опять! Я тебе много других новостей расскажу! Я в больнице много новостей слушал!

Коравье не оглянулся.

— Ладно, если ноги болят, можешь не ходить! Я сам ходить к тебе буду! — великодушно решил Пепеу.

12

Ходики с петухом на циферблате, висевшие на стене председательского кабинета, показывали половину второго ночи. Они еле тикали — ржавая гирька, к которой был прикручен проволокой камушек, опустилась до предела. Барыгин отошел от окна, потянул цепочку. Ходики застучали громче и веселее.

Барыгин вернулся к окну, опять стал смотреть на закат.

Окно выходило в тундру. Тундра была ровная и белая, точно снегом заметенная, — от ромашек. Белая равнина убегала вправо, терялась у сиреневого горизонта, а слева, в той стороне, где лежал невидимый из окна океан, чернели сопки — за крайнюю садилось солнце, кроваво окрасив небо.

Барыгин молча смотрел на закат. Сесть ему было негде — все три стула были заняты. На одном сидел Калянто, внимательно разглядывая трещины и чернильные пятна на шершавом столе. Рядом примостился бухгалтер Чарэ, а поодаль, у железной печки, Рыпель обстругивал ножиком карандаш.

Все молчали. Да и говорить было не о чем, потому что все уже было сказано. И разговор с Калянто о падеже в седьмой бригаде тоже состоялся. Но начал его не Барыгин, а сам Калянто. Когда Еттувье несли на брезенте в медпункт, Калянто, вздохнув, сказал Барыгину:

— Сам видишь, как крепко живет предрассудок. Боялись Еттувье спасать. А весной у нас много олешек погибло. Бригадир на оленьей лопатке гадал, маршрут менял — половина стада пропала.

— Я знаю, — сказал Барыгин.

— Я тоже думал, что знаешь, — согласился Калянто.

— А почему в сводках не показали, почему перед районом скрыли? — спросил Барыгин.

— Потому — стыдно, — объяснил Калянто.

— Ну что ж, зайдем в контору, потолкуем, — предложил Барыгин. — Бухгалтера тоже зови.

— Ладно, — кивнул Калянто и осведомился: — Лекцию Рыпель отменять будет или опять в клуб всех звать?

— Лекции не будет, — ответил Барыгин.

— Правильно, — сказал Калянто. — Отдыхать надо, скоро на охоту ходить. Когда охота идет — лекции не в пору делать.

Никакого толкового разговора, как хотел бы Барыгин, в конторе не получилось. От Калянто и бухгалтера Барыгин узнал не больше, чем от Кима. Погадали в седьмой бригаде, изменили маршрут, загубили молодняк и важенок — вот и все.

— Ну, а почему все-таки не сообщили в район? — добивался Барыгин. — Факт преступный, а вы его скрыли. Ответственности боялись?

— Ничего не боялись, — ответил Калянто. — Я тебе уже говорил: стыдно было. Я тебе говорил: у нас предрассудки живут, а ты в районе ругаешь за это.

Рыпель возмутился:

— А что ж тебя благодарить прикажешь? От кого другого, а от тебя, Калянто, я не ожидал. И ты нам голову не морочь — стыд тут ни при чем. Очковтирательством с Чарэ занялись. Хотелось, чтоб колхоз первым в районе по отелу вышел, чтоб тебя как лучшего председателя хвалили. А слава твоя, выходит, дутая.

— Я так не хотел, — ответил Калянто, потирая сонные глаза, — Чарэ сводки всёх колхозов по отелу из газет выписал — одинаково мы первые в районе получаемся, даже если наш падеж считать. Чарэ посчитал, я проверил.

— Оказывается, вы мудрецы, — криво усмехнулся Рыпель. — А где ваш Акачу? Бригадирит по-прежнему и с духами советуется, куда бы опять стадо повести?

— Акачу мы снимали, — зевнув, ответил Калянто. Поводил пальцем по трещине на фанерном столе и обратился к Барыгину: — Ты, Барыгин, меня тоже снимай. Я председателем быть не могу.

— Это почему же? — спросил Барыгин, не ожидавший от Калянто такого категорического заявления. Он рассчитывал, что Калянто будет оправдываться, каяться или как-то выкручиваться, но только не отказываться от председательского поста, которым, он знал, Калянто дорожит и гордится. Поэтому слова Калянто озадачили его.

— Потому — другой человек председателем стоять должен, — без всякого выражения в голосе сказал Калянто. — Мне давно председателем быть нельзя.

— Вот это самокритично, — усмехнулся Барыгин, решив, что Калянто наконец-то осознал свою вину. Он сразу подобрел в душе к Калянто и сказал: — Тебе бы давно признать свои ошибки, а то — снимайте. Час назад Нутенеут мне в медпункте сказала «снимайте», теперь ты — «снимайте». Может, и Чарэ то же самое заявит?

— Он зачем заявит? — ответил Калянто. — Чарэ считать хорошо знает, дело свое знает. Я считать плохо знаю, с религией бороться плохо получается.

У Барыгина окончательно прошла злость на Калянто. Злись не злись, а дела не поправишь, отел заново не проведешь, павших оленей не вернешь. Конечно, Калянто придется вызвать в райцентр, пропесочить на исполкоме, но лишиться такого хозяйственного, работящего председателя — на это он никогда не согласится.

— Нет, Барыгин, я Акачу снимал, ты меня снимай, — повторил Калянто. — Я председателем теперь не буду.

— Как это я тебя сниму? — Барыгин усмехнулся упрямству Калянто. — Собирай колхозное собрание, вызывай из тундры пастухов. Они тебя выбирали, пусть они и снимают.

— Собирать не буду, — ответил Калянто. — Они все мои ошибка знают — опять выберут, ты мои ошибки не знаешь. Потому снимай сам, если приехал.

— И много у тебя ошибок? — с веселым любопытством спросил Барыгин.

— Много. За мои ошибки давно меня снимать надо. Ты сам так говоришь на сессии, на собрании говоришь.

Рыпель делал Калянто разные знаки, тщетно стараясь привлечь его внимание. При последних словах председателя Рыпель громко кашлянул и спросил:

— Что ты сказал, Калянто? Повтори, я прослушал.

Калянто обернулся к нему и Рыпель, резко сдвинув брови и прикусив губу, отрицательно качнул головой. Калянто не понял знака и сказал:

— Ты, Рыпель, хорошо мои ошибки знаешь, Барыгин совсем не знает. У меня две жены есть: одна в тундре живёт, другая в селе. У меня в доме никакой мебели нету: стол нету, стул нету, кровать нету. Мои две жены Келлы верят. Что, могу делать? Как могу председателем быть? Он повернулся к Барыгину и беспомощно развел руками.

Бухгалтер не сводил с Калянто глаз. Кивал головой, когда тот кивал, так же водил по столу ладонью, и когда Калянто умолк, Чарэ повторил его жест — беспомощно развел руками, словно и у него были такие же грехи, что и у председателя, хотя подобных грехов за ним не водилось: жена у него была одна, дом был забит мебелью; причем не той залежалой, которую разбирали в магазине по призыву Калянто, а выбранной в райцентре, — Чарэ специально ездил за ней на вельботе.

Услышав признание председателя, Барыгин отвернулся к окну и стал глядеть на закат. Потом подошел к ходикам; еще подтянул гирьку, опять возвратился к окну.

В кабинете долго молчали. Наконец Рыпель хрипловато сказал:

— Нет, Калянто, я этого ничего не знал.

— Разве жену мою Репелетыне не знал, когда в стойбище жил? — удивился Калянто..

— Репелетыне? — Рыпель на мгновение задумался, потом усмехнулся. — Да нет же, не знал. Я мальчишкой из стойбища ушел.

— Забыл, — с сожалением, сказал Калянто. И грустно продолжал: — Репелетыне теперь старуха стала, болеет много. Моя жена Вуквуна ее в село зовет — ехать не хочет. Глупая женщина. Надо самому проведать ехать.

— Да-а, Калянто… — Рыпель прикусил губу, покачал головой. — Выходит, ты… Ну, как тебе сказать… В общем, неприятные ты нам вещи сообщил.

Барыгин оторвался от окна.

— Вот что, товарищи, — решительно сказал он, — Мне ехать надо, а вам спать. Будем кончать разговор.

— Да, надо спать, — согласился Калянто, широко зевая.

Чарэ тоже звучно зевнул, а Рыпель поднялся, взял свой портфель:

— Пойду на катер, скажу, чтоб к отходу готовились.

Он вышел, хлопнув дверью. Барыгин оглянулся на стук, сказал Калянто:

— А в океан не стоит сегодня ходить, пусть люди отдохнут.

— Надо ходить, — возразил Калянто, устало выбираясь из-за стола. — Вода тихо стоит. Когда такая погода будет? Лежбище моржа далеко — на вельботе спать можно. Я тебя провожать пойду, назад вернусь — утро будет. Тогда выйдем.

— Провожать, меня не надо, дорогу знаю, — сказал Барыгин. — Вы мне лучше скажите: почему, деньги на новый интернат жалеете? Интернат старый, в медпункте теснота, а заявок на строительство не даете.

— Не даем, — вздохнув, согласился Калянто и кивнул на Чарэ: — Он знает, почему. Этот год вельботы новые надо, руль-моторы надо, звероферму достроить надо. Это деньги большие берет. Когда сделаем, интернат другой строить можно, целую больницу строить можно.

— Это когда же будет?

— Через два года будет, — подумав, сказал Калянто. И добавил: — Когда другой председатель будет.

— Другой будет, когда выберут, — ответил Барыгин. — А пока тебе придется. Если на исполком тебя с Чарэ вызовем — не удивляйтесь. Акачу виноват, он человек отсталый, но вы больше виноваты — такие вещи скрывать нельзя. Вы скроете, другие скроют — конца не будет. Разве сам не понимаешь?

— Почему? Я понимаю, — Калянто снова кивнул на Чарэ. — Он тоже хорошо понимает..

Больше Калянто не заговаривал о своем снятии, и Барыгин не возвращался к этой теме.

Они вместе покинули контору, пошли по улице. Калянто не мог изменить давней привычке провожать каждого приезжего, а Чарэ просто было по дороге с Барыгиным, он жил в том конце села, где катер бросил якорь.

13

Присевшее за сопки солнце, казалось, втянуло туда же все тепло. Стало холодно, изо рта шел пар. Было светло, как и днем, но воздух приобрел стеклянно-голубоватый оттенок.

— Холодно, — сказал Барыгин и потер озябшие руки.

— Есть немножко, — согласился Калянто, — Два часа холод держится, потом солнце тепло даст.

Еще на берегу, когда несли в медпункт Еттувье, а потом и в конторе Калянто хотел спросить Барыгина, откуда тот узнал о случае в седьмой бригаде, да так и не решился. И лишь теперь спросил:

— Ты как про Акачу узнал? Мы это крепко в секрете держали.

— Я все знаю: и про Акачу, и про тебя, и про всех. На то я и председатель райисполкома, — пошутил Барыгин.

— Все знать не можешь, — сказал Калянто.

— Почему? Вот Рыпель, например, говорит: он твою Репелетыне не знает. А я знаю. Был когда-то в третьей бригаде, говорил с ней. Сынов твоих видел.

— Это когда ты в бригаде был? — недоверчиво спросил Калянто.

— Давно, — ответил Барыгин. — Лет десять назад.

— Почему мне не говорил? — удивился Калянто. — Почему не ругал меня?

— А зачем ругать? Я тебя за это ругать не имею права, — серьезно сказал Барыгин, — Я просто спросить тебя могу: где, например, сегодня твоя жена Вуквуна с сыном ночует, если дом на замке, а ключ у тебя в кармане?

От этого вопроса Калянто даже рот приоткрыл — до того он был неожиданным, и так долго собирался с ответом, что Барыгин снова спросил:

— Так где Вуквуна ночует?

— Разве ты видал, когда я замок вешал, ключ в карман ложил? — наконец недоуменно спросил Калянто.

— Видеть не видел, но знаю. Да ты не удивляйся, это все в районе знают. Если кто в Медвежьи Сопки собирается, его предупреждают: председателя дома не ищи, у него на дверях как раз к твоему приезду замок появится. Как думаешь, верно предупреждают? — усмехнулся Барыгин.

— Не знаю… Может, верно, — ответил Калянто, вконец смутившись.

Впереди на пустой улице маячила фигура. Похоже было, что человек топчется на месте.

Однако Коравье не топтался на месте. Он возвращался от Пепеу и шел так, как позволяли его больные старые ноги. Через каждые тридцать — сорок шагов Коравье садился на землю и отдыхал. Собака брела за ним, отдыхала вместе с ним и не всегда охотно и сразу поднималась, когда поднимался Коравье.

Коравье опять присел отдохнуть. К нему подошли трое. Сперва Коравье узнал своего соседа Чарэ, а потом и Калянто. Третий человек был русский, незнакомый.

Чарэ до того удивился, увидев Коравье, что, вопреки своей молчаливости, заговорил первым.

— Куда ты идешь, Коравье? Как ты сюда попал?

Коравье хотел рассказать, но за него ответил Калянто:

— Он у Пепеу был, теперь домой идет. Верно, Коравье?

Все это Калянто сказал по-чукотски и начал было переводить Барыгину, но Барыгин остановил его:

— Я понимаю. Если говорят не спеша, я хорошо понимаю.

Коравье показался Барыгину таким слабым и немощным, что он сказал Калянто:

— Надо отвести его домой. Где он живет?

— Совсем близко, пять домов пройти, — ответил Чарэ и подошел к Коравье: — Пойдем, Коравье, я тебе помогу.

Собака зло зарычала, торчком, подняв разодранное ухо и ощетинив жидкую шерсть на загривке.

— Ишь, расхрабрилась! — усмехнулся Барыгин, узнав собаку, с которой столкнулся днем на тропинке.

— Сколько старику лет? — спросил Барыгин, когда, оставив Коравье и Чарэ, они пошли с Калянто дальше.

— Кто посчитать может? Может, сто, может, больше.

— Сто не может быть, — отчего-то решил Барыгин.

— Может, меньше, — не стал возражать Калянто и продолжал: — Ему в доме ремонт делать надо. Печку новую надо, окно ставить, крышу прибивать. Скоро зима идет.

— Он что, один живет?

— Один живет.

— Да, трудно. Значит, колхоз ему и продуктами помогает?

— Все помогают, еду носят. Когда Кумлю в селе бывает, ему хорошо. Кумлю хорошо за ним смотрит.

— А кто, эта Кумлю?

— Дочка его. В бригаде с мужем живет, чумработница. Она хорошо за ним смотрит, только редко бывает, — Калянто помолчал и уже строго сказал: — А Рыпель совсем отца забыл. Я хотел говорить ему сегодня — некогда было.

Барыгин приостановился, спросил:

— Какой Рыпель?

— Твой Рыпель.

— Так этот старик — отец его?

— Отец. Это его дом стоит, — Калянто показал на дом, мимо которого они проходили.

— Так-так, — протянул Барыгин.

На краю седа Барыгин попрощался с Калянто и по тропке, выбитой в ромашках, пошел к катеру. Ожидая его, старшина и моторист резались в карты. Из узкогорлой трубы над кубриком сочился молочный дымок — топилась «буржуйка».

— Рыпель здесь? — спросил Барыгин, поднимаясь по трапу.

— Тут, — кивнул на кубрик старшина. И сказал — Мы вам кулеша оставили, горячий еще.

— Спасибо, потом, — отмахнулся. Барыгин. Есть ему не хотелось, хотя последний раз он ел дома, утром, перед тем как выехать в Медвежьи Сопки. Несколько раз за день, особенно вечером, он испытывал острое чувство голода, потом оно проходило, и он забывал о еде.

— Будем, трогаться? — спросил старшина.

— Подождите, — ответил Барыгин, направляясь в рубку, а оттуда — в кубрик.

В крохотном кубрике было жарко — в «буржуйке» пламенел уголь. Рыпель сидел на узкой койке в трусах и майке (костюм его, рубашка и бинокль висели на металлическом крюке) и надувал резиновую подушку, собираясь улечься спать.

— Ух, жара! На кой черт они так топят, — сказал он Барыгину, завинчивая на подушке колпачок.

Барыгин бросил на тумбочку портфель, присел на свободную койку. Он все еще видел немощного, неухоженного старика на дороге и, взглянув на сытое, одутловатое лицо Рыпеля, на его мускулистые голые плечи, почувствовал, как нарастает в нем неприязнь к инструктору.

— Советую кулеша попробовать, — сказал ему Рыпель. — Он не очень, правда, но червячка заморить можно.

— Я думал, ты в селе останешься, — не обратив внимания на его слова, сказал Барыгин, все больше закипая в душе.

— Опять народ собирать? — удивился Рыпель, — По-моему, Калянто прав: когда идет охота — не до лекций.

— Я не о том. Ты скажи, почему к отцу не зашел? — строго спросил Барыгин.

— Как не зашел? Заходил, не застал дома. Потом к Нутенеут заглянул, там Еттувье драку завел, пришлось задержаться.

— А я твоего отца видел, — жестко сказал Барыгин. — По дороге встретил.

— Да? — Рыпель широко улыбнулся, блеснув крепкими белыми зубами. — Я, когда ехал, думал, отец болеет, а он молодец — по селу бегает. Еттувье в воде увидел — тревогу поднял.

Барыгин, щурясь, внимательно посмотрел на Рыпеля: не понимает он его, что ли? Или притворяется, что не понимает? Притворился же, что не знает старой жены Калянто.

— По-моему, ты стыдишься отца.

— Это есть, — улыбаясь, кивнул Рыпель. — Мы друг друга не понимаем. У него ко мне одна просьба: отправить его к Верхним людям. Ну, что ему на это скажешь? Я, конечно, его не обвиняю, но и говорить нам не о чем.

— А помочь ты ему можешь? — сердито спросил Барыгин. — Или вам с женой двух зарплат не хватает?

— Зачем ему помогать? — усмехнулся Рыпель. — Он привык жить, как жил, по-другому не будет. Ты этого не понимаешь. Психологию его не понимаешь. Его психологию никто не переделает.

— Да-а, брат… Оказывается, ты забыл, каким сам был и какая у тёбя была психология. — Барыгин иронически подчеркнул последнее слово.

— Почему забыл? Я все помню. — Рыпель снова широко улыбнулся. — Совсем дикий человек из тундры пришел. Читать не умел, писать не умел, двух слов сказать не мог.

Именно таким помнил Барыгин Рыпеля, когда нечесаным пастушком, не видевшим в глаза ни мыла, ни полотенца, его привез в райцентр из тундры лет двадцать пять назад друг Барыгина, учитель Коля Семенихин. Привез, чтоб поместить в школу-интернат. Коля Семенихин давно погиб под Оршей, а Рыпель давно перестал быть мальчишкой…

— Да-а, — Барыгин неожиданно вздохнул, вспомнив Колю Семенихина, помолчал и сказал: — Психология психологией, а человек все-таки человеком.

— Понимаю твой намек, — беспечно ответил Рыпель, играя улыбкой. — Но у меня своя точка зрения: когда изменятся люди — их психология изменится сама собой.

— А когда они изменятся?

— Не скоро. Через сто или двести лет, — ответил Рыпель.

Сколько Барыгин знал Рыпеля и сколько Рыпель вместе с ним работал, они никогда до этого не касались в разговорах, в основном деловых и конкретных, такой темы. И сейчас Барыгин, к своему недоумению, обнаружил, что, сталкиваясь ежедневно нос к носу с Рыпелем, он по сути совершенно не знал его.

«Откуда у него в голове эта ересь? — поразился Барыгин. — Ждать двести лет, пока якобы все само собой не изменится! Хорош!»

— Вот что, Рыпель, — сказал он. — Одевайся, останешься в селе. На два месяца. Пойдешь по бригадам, пойдешь на промысел, наведешь порядок в клубе, поможешь отцу. Будешь работать, читать лекции. Даже старикам. Да, да, стариков будешь убеждать во вреде религии. Мы не можем ждать сто−двести лет. Ты в кабинете засиделся, от жизни оторвался, потому и голова чепухой забита. Вернешься — представишь подробный отчет о том, что сделал.

— Могу остаться, — ответил Рыпель, передернув крепкими плечами.

— Вот так, — жестко сказал Барыгин. Он взял портфель и, не взглянув на Рыпеля, вышел из кубрика.

…Пройдя по берегу метров двести, Рыпель оглянулся. Катер уже покинул стоянку. Барыгин сидел на капе, из-под ладони, защищаясь от косых утренних лучей, смотрел на село. Рыпель не спеша пошел дальше. Сегодня он переночует в конторе, а завтра будет видно. Он злился на себя за необдуманный разговор с Барыгиным. Всегда лучше молчать, когда говорит начальник, всегда лучше соглашаться с ним. А теперь вот торчи тут. Отца, конечно, надо было навестить, нехорошо получилось. Но два месяца сидеть в этой дыре?!

14

Село спало под белым покровом солнечной ночи.

Час назад, едва только Калянто проводил на катер Барыгина, да вернулся домой, да забросил в сарай ржавый замок от дверей, да натянул на себя вместо безрукавки кухлянку, — едва успел Калянто сделать все это, как над селом разнеслись певучие, густые удары о рельс, сзывавшие на берег зверобоев. И зверобои покинули дома, взвалили на плечи руль-моторы, весла, канистры и тихо двинулись по белым ромашковым дворам к колхозному причалу.

Десять вельботов легли на воду носами к горизонту и ровной шеренгой ушли в океан, оставляя за кормой широкие белопенные борозды. А жены, дочери, тетки, племянницы, соседи — все, кто провожал зверобоев, подносил им весла, моторы, гарпуны, — тут же разошлись по домам.

Село опять уснуло — второй раз за эту маятную ночь. Уснули дома, занавесив газетами и платками прозрачные окна, уснули белые ромашковые дворы, уснули в домах люди, уснули по сараям, по сеням, на крышах у печных труб собаки.

Одному Коравье не спалось в этот час. Может, если б была рядом чья-то живая душа, сказала бы ему: «Спи, Коравье, я тебе подушку поправлю, одеяло получше подоткну, окна занавешу», и если б сказала ему так живая душа, может, и не кряхтел бы он, не ворочался на своей жесткой постели из шкур, может, и не сверлили бы его голову всякие думы.

Но Коравье в доме один, как месяц в пустом небе. И он не любит по ночам держать долго глаза закрытыми. Тем более что днем он хорошенько выспался, невзначай попав к Пепеу.

Наворочавшись и накряхтевшись, Коравье поднимается. Прошаркав по черному полу, выходит на крыльцо.

Из сеней, поджимая усохшую лапу, вылезает собака. Пока Коравье прочищает кашлем горло, собака с хрипом зевает, широко раскрытая беззубую пасть. Присев на задние лапы, она поворачивает морду и смотрит мутными глазами туда, куда смотрит Коравье, — на солнце.

Когда Чарэ привел Коравье домой, солнца не было, оно провалилось за сопки, и над сопками висел лишь его пышный багровый хвост. Теперь сопки снова выпустили солнце на небо, и оно удрало от них на две ладони вверх.

— Что, поспало, отдохнуло? — спрашивает у солнца Коравье? — Теперь опять будешь жаркий день делать?

На улице, за домом, слышатся тихие голоса, короткий смешок. Собака настораживается, рваное ухо ее дыбится.

Из-за дома выходят двое.

Глаза Коравье узнают молоденькую соседку Илкей и парня, который приходил к нему вчера с книжками.

Ким тоже видит Коравье, останавливается, говорит ему:

— Коравье, ты почему не спишь?

— Зачем спать, когда солнце уже не спит? — отвечает Коравье.

Какое-то время Илкей и Ким стоят возле умолкшего Коравье, потом Илкей говорит:

— Мы пойдем, Коравье, мы вельботы провожать ходили. Надо, поспать немножко.

Коравье молчит, смотрит узкими глазами в сторону сопок, утратив всякий интерес к Киму и Илкей. И те уходят.

— Ты не забыла, что я тебе говорил? — спрашивает Ким, беря Илкей за руку. Книжки он оставил дома, руки у него теперь свободны.

— Я забыла уже.

— Я тебе говорил, чтоб ты моей женой стала, — напоминает Ким.

— Тебе в бригаду надо, — хитровато смотрит на него Илкей. — Ты говорил: ночью пойду.

— Теперь вечером пойду.

— А где твои книжки? — тихонько смеется Илкей. — Понесешь в бригаду?

— Надо нести, — степенно отвечает Ким.

— Ты ведь читать не умеешь.

— Не умею, — признается Ким.

— Зачем носишь?

— Когда новости пастухам говорю и в книжку смотрю, тогда больше верят. Когда без книжки — плохо верят, — серьезно объясняет Ким.

— Тогда сам читать учись, — смеется Илкей.

— Это можно, — соглашается Ким.

Он замечает Коравье. Старик вышел из-за сарая и идет во двор Илкей. За ним плетется собака.

— Коравье к тебе идет, — говорит Ким.

— Он на берег Идет, он всегда по нашей тропе на берег ходит, — отвечает Илкей. Потом говорит: — Мне в дом ходить надо, спать надо.

— Ладно, уходи спать, — говорит Ким. И добавляет: — Я потом в мастерскую приду.

А Коравье уже спустился пологой тропкой к океану, прошаркал по мокрой гальке к опрокинутому вельботу, кряхтя и вздыхая уселся на низкую корму. Собака несколько раз обошла вокруг вельбота, вытягивая шею и поджимая грудь, готовясь к прыжку, но, решив наконец, что на вельбот ей не запрыгнуть, вернулась к Коравье и улеглась у его ног.

Солнце продвинулось еще на одну ладонь вверх, краем глаза заглянуло на береговую полосу, оторочило воду золотистой каемкой. Каемка продвигалась к вельботу и вскоре коснулась вытянутых ног Коравье, потом колен, лица. Наконец солнце добралось до его лысины, прикрыло ее своей теплой ладонью.

Коравье сидел, обратив лицо к океану, смотрел на воду.

Сегодня, как и вчера, океан был: притихшим, молчаливым. Такой океан не нравился Коравье. Разве поругаешься с ним, когда молчит его вода?

Но сидеть и просто смотреть на океан Коравье не мог. Уж слишком велика была его обида, гораздо больше, чем вчера, когда он тоже приходил ругаться с океаном. И Коравье тоскливо сказал ему:

— Эх, ты… Зачем так плохо делаешь? Еттувье отпускал вчера, Олеля моего забрал… Зачем Олеля тоже не отпускал, когда тебя просил?

Все, что случилось с Еттувье, не укладывалось в его голове. Ночью океан забрал Еттувье, и Коравье сам видел, как это произошло. А когда он возвращался от Пепеу, дух Келлы, подкравшись сзади, громко крикнул ему голосом Еттувье:

— Эй, Коравье, ты почему не спишь, почему гуляешь? Может, на свидание ходил?

У Коравье с испугу затряслись руки и остановилось сердце.

— Ты что согнулся, живот болит? — снова услышал он тот же голос, и перед ним вырос Еттувье.

Окажись Еттувье один, Коравье решил бы, что это Келлы переделался в Еттувье и пугает его. Но рядом с Еттувье стояла Нутенеут, держала мужа под руку и что-то говорила Коравье, а что — он не мог понять с перепугу. Нутенеут схватила Коравье за руку.

— Спасибо, Коравье. Если бы не ты, все так и сидели бы в клубе. Спасибо, Коравье. Если бы не ты, Еттувье утонул бы.

И теперь, сидя на опрокинутом вельботе и глядя на океан, Коравье думал: Как могло случиться, что Келлы не забрал Еттувье и не забрал Ротваль?

— Эх, ты!.. — с обидой сказал он океану. — А если бы Коравье пошел на байдаре за Олелем, ты бы его скоро забрал, знаю — хотел забрать Коравье… Что, может, не хотел?

Он умолк и, подавшись вперед, выжидательно замер.

— А-а, молчишь!.. — погрозил он пальцем, — Что сказать можешь, когда Олеля забрал? Олель хороший сын был, Рыпель — плохой сын. Коравье надо к Верхним людям ходить — Рыпель не пускает. Почему не пускает?..

Когда он говорил, собака поднимала морду и, преданно заглядывая ему в глаза, сторожко слушала его. Когда умолкал, клала голову на его мягкий торбас, дремотно опускала веки.

Тревожное смятение не покидало Коравье. Он думал о сыне Олеле. Когда океан забирал Олеля, на берегу лежало много байдар и суетилось много мужчин. Каждый мужчина мог вскочить в байдару и погнать ее к льдине, за которую цеплялся тонущий Олель. Коравье тоже мог прыгнуть в байдару. Может, тогда Келлы и отпустил бы Олеля и не тронул бы Коравье? Отпустил же он Еттувье и Ротваль.

— Эх, ты… — снова сказал Коравье океану. По щекам его покатились слезы, растекались в глубоких морщинах. Он поднялся и пошел прочь от океана.

А село спало. Спали дома, люди в домах, белые ромашковые дворы, спала вся выгнутая коромыслом улица. В вечном покое спали за околицей три сопки. Не спало только солнце, весело и румяно поднимаясь над сопками.

В дом они вошли вдвоём — сперва Коравье, потом собака. Коравье лег не раздеваясь. Собака уткнулась мордой в теплую шерсть его кухлянки.

— Спи, — сказал ей Коравье. — Скоро Рыпель приедет… Коравье всегда знает, когда сын приедет. Тогда будет Коравье к Верхним людям ходить, будешь одна в доме оставаться…

Он закрыл глаза.

И они уснули — Коравье и собака.

15

Таким помнится мне село Медвежьи Сопки — длинная улица вдоль океана. Такими помнятся Калянто, Лидочка Ротваль, Ким, Пепеу и Коравье, Еттувье и старуха Этынкай, и Нутенеут, что по-русски значит Земля, и Лена Илкей, что по-русски значит Молния. Такими мне запомнились Барыгин и Рыпель. С тех пор прошло десять лет. В Медвежьих Сопках, наверно, многое изменилось. Не знаю, жив ли еще Коравье и как здоровье Пепеу. Не знаю, сына или дочку родила Лидочка Ротваль, и как там поживают Ким-агитатор и Лена Илкей…

Как-то недавно мне попалась на глаза небольшая заметка в одной из центральных газет:

«На Чукотке стоит полярная ночь, дуют пурги. Охотники села Медвежьи Сопки успешно ведут зимний отлов песца. Хотя до конца сезона еще два месяца, годовой план по пушнине уже выполнен. Председатель колхоза Калянто в беседе с нашим корреспондентом выразил уверенность, что план добычи будет перевыполнен вдвое. Лучше других идут дела в бригаде, возглавляемой опытным охотником Тынеску».

И снова я решаю: вот придет весна, возьму билет — и прямо туда, на берег Ледовитого, в Медвежьи Сопки.

А пока мне снятся по ночам белые снега Чукотки. И пурги поют под окнами. И несутся с холмов табуны оленей, шумит, путаясь в ветвистых рогах, растревоженный ветер. И сполохи сияния обжигают небо разноцветным огнем. И тяжелая волна отлива с гулом заглатывает во тьму холодного океана береговую гальку. А вдоль океана крутым коромыслом выгнулась улица — белые ромашковые дворы, сбегающие к воде тропинки и дома, дома, глядящие окнами на океан и на тундру…

И я даю себе в последний раз торжественную клятву: что бы ни случилось, но в этом году — непременно.

Рассказы

Свадебное путешествие

1

В этот день Авдею Самсоновичу Булакову предстояло столько хождений и хлопот, что, казалось, с ними не управиться за неделю. Надо было обойти кабинеты райисполкома и попрощаться с сотрудниками, получить расчет, побывать в сберкассе, сдать домоуправу ключи от комнаты, проверить загодя, не напаковала ли Анна Тимофеевна лишних вещей в дорогу. В четыре часа надлежало непременно быть дома, поскольку шофер Васюков должен был заехать за полушубком и отвезти Авдея Самсоновича на аэродром. На аэродроме предстояло еще взять билеты на самолет и успеть сдать багаж.

Однако к одиннадцати утра сверх ожиданий с половиной дел было покончено. Кабинеты Авдей Самсонович обежал, с теми, кого застал в отделах, распрощался, кассирша без задержки выдала ему деньги; отпускные за два с половиной года работы плюс компенсацию за неиспользованный предыдущий отпуск, плюс зарплату за первую половину мая. Получилось 4382 рубля 70 копеек. Сослуживцы прямо в отделе устроили ему небольшие проводы с шампанским. Авдей Самсонович нарушил многолетнюю привычку не пить и осушил полный стакан шампанского, отчего лицо его и шея покрылись бурыми пятнами, а на лоб выкатились зернистые стекляшки пота. Минут десять в отделе царило шумное оживление. Сослуживцы наперебой желали ему счастливой жизни на материке и заверяли, что будут рады, если он вдруг по какой-то причине вернется назад. Новый заведующий райфо Тимофеев, холостой парень с институтским образованием, сменивший на посту Авдея Самсоновича, так прямо и сказал: «Будет плохо — возвращайтесь. Даю слово, я вам кресло уступлю». Авдей Самсонович не любил Тимофеева за прожектерство и всякие глупые новшества, которые тот норовил ввести в строгую финансовую службу, прижимал его за это, и потому никак не ожидал от него услышать такие слова. Он расчувствовался, чуть не прослезился и даже готов был попросить кого-нибудь из сотрудников помоложе сбегать еще за шампанским, уже на его деньги. Но в это время старший налоговый инспектор Деревенщикова принялась прятать стаканы, а старший бухгалтер Сидоренкова подняла с полу плетенку для мусора и начала складывать в нее бутылки. Тут Авдей Самсонович вспомнил, что он спешит, а выпито и так достаточно, и поторопился навсегда распрощаться.

Позже он вернулся мысленно к этим проводам с шампанским и подумал, что все чувствительные слова, сказанные его бывшими подчиненными в минуту расставания, были неискренними, а произносились просто так, приличия ради, ибо он знал, что сослуживцы недолюбливали его, подсмеивались над ним и за глаза называли не иначе, как Хвост Селедки — идиотское прозвище, прицепившееся к нему, как репей, с давних пор в поселке. Впрочем, установив для себя этот неприятный в общем-то факт, Авдей Самсонович особой горечи не испытал. Душа его в то время переполнялась таким восторгом от сознания того, что самолет несет его навстречу новой, совершенно новой жизни, что он простил разом всем людям — сослуживцам и несослуживцам, знакомым и незнакомым — обиды, которые те причинили ему за многие годы.

Но подумал он об этом уже в самолете, летевшем курсом на Хабаровск.

А сейчас Авдей Самсонович вышел на улицу и зажмурился — до того было солнечно. Морозный воздух жег искрами глаза и было странно, что под напором такой солнечной лавины вокруг покойно лежит белый, чистый и по-зимнему крепкий снег. Неделю назад снег начал таять, потемнел и осел, во вдруг резвая майская пурга снова наворочала сугробов, мороз подскочил до двадцати пяти градусов и заставил умолкнуть тренькающую капель. В оттепель снег не успел оплыть даже с сопок, и они могучим частоколом высились вокруг поселка, целясь в солнце ослепительно-белыми пиками вершин. Словом, в поселке Оленьем в мае месяце лежала колючая морозная зима. И ничего в том не было удивительного по той простой причине, что Олений стоял на берегу Ледовитого океана.

Удивительным было то, что, шагая по заснеженной улице, Авдей Самсонович вдруг ясно ощутил, что никогда более не увидит ни этой улицы, застроенной как попало домами-коробками, ни торчащей над поселком черной трубы котельной, ни этого хлебного магазина, где торгует глухая Шура, которая знает всех до одного в поселке и всех до одного понимает по губам, так что кричать никому не приходится, — он ощутил все это, и ему стало как-то не по себе. Но щемящее чувство тоскливости продержалось в нем какие-то секунды, и он тут же с веселым злорадством подумал: и слава богу, что больше не увидит, и слава богу, что наконец-то уезжает!

Авдей Самсонович вошел в сберкассу и, постукав у порога ногой об ногу, сбил с валенок снег, хотя сделать это надлежало в сенях, где специально для того был положен вышарканный веник. Веник Авдей Самсонович видел и, будучи человеком аккуратным, всякий раз, приходя в сберкассу, пользовался им, но нынче из-за спешки не стал задерживаться.

Как он и предполагал, в сберкассе в этот час посетителей не было. За низким барьерчиком в скучном одиночестве сидела молоденькая девчонка и заполняла какую-то простыню-ведомость. Девчонке было лет восемнадцать, и все вкладчики (в Оленьем каждый взрослый был вкладчиком) звали ее Варей. Но только не Авдей Самсонович. Он терпеть не мог фамильярности и никогда никого не называл по имени, полагая, что отчество для того и существует, чтоб его произносили. Свою точку зрения он не раз втолковывал некоторым ветреным людям, вроде Тимофеева. И хотя тот иронически хмыкал и возражал, Авдей Самсонович своего добился: Тимофеев отучился называть старшего налогового инспектора Деревенщикову Светочкой, а называл, как и подобает, Светланой Николаевной.

Сегодня же выпитое шампанское внесло коррективы в нравственные устои Авдея Самсоновича. Он подошел к барьерчику и, широко улыбаясь верхним рядом крепких металлических зубов, сказал:

— Здравствуйте, милая Варюша.

Варя немало удивилась игривому тону обычно степенного, по-деловому сосредоточенного заведующего райфо, его улыбке, а еще больше его «милой Варюше»:

— Здравствуйте, Авдей Самсонович, — ответила она, не сумев скрыть в округлившихся каштановых глазах изумления, — Будете вносить?

— И вносить, и другие операции произведем, — молодцевато сообщил Авдей Самсонович. — Прежде всего заполним на тысячу рублей аккредитив.

Авдей Самсонович стянул прохудившиеся меховые рукавицы, снял с полысевшей головы потертую кожаную шапку, расстегнул полушубок и извлек из кармана очки в старинном замшевом футляре с цепочкой, когда-то, видимо, красивом, а теперь захватанном до дыр и утратившем от долгого пользования всякий цвет. Все движения Авдея Самсоновича были размеренны, неторопливы, как у человека, который никогда никуда не спешит.

— В отпуск едете? — догадалась Варя, разглаживая ладошкой на столе розово лоснящийся гербовый лист аккредитива.

— Нет, Варвара Викторовна, уезжаю совсем, — сказал Авдей Самсонович. Он зацепил за уши толстые пластмассовые дужки очков и добавил: — Завтра на материке буду.

— Неужели совсем? — с тревогой подняла на него веснушчатое личико Варя, и тревога ее была вызвана исключительно тем, что сберкасса нежданно-негаданно теряла своего лучшего вкладчика.

— И совсем, и навсегда, — шутливо ответил Авдей Самсонович, выкладывая на барьерчик пачки денежных купюр. — И — забудем навеки эти милые места!

— Ой, не забудете, вернетесь еще! Вот увидите, затоскуете и вернетесь. Сколько уже так уезжало, а потом назад. А потом жалеют, что всё деньги с книжки забрали, — горячо принялась убеждать Варя и, исчерпав все свое красноречие, посоветовала: — А вы бы не снимали, мало ли что.

— А я не снимаю, Варвара Викторовна, я перевожу. Вот по этому адресу, пожалуйста. — Авдей Самсонович подал ей бумажку с крупно написанным адресом.

— В Крым или на Кавказ, конечно! — вздохнула Варя, поняв, что всякие уговоры теперь бесполезны.

— Не угадали, это город на Волге, — с удовольствием пояснил Авдей Самсонович, — Во-первых, юг противопоказан для акклиматизации после Севера, а во-вторых, Варвара Викторовна, я прочел в журнале, что нынешний год — год активного Солнца. На юге, как нигде, повышена радиация. Зачем же рисковать здоровьем? Вы это тоже учтите.

Варя перестала слушать его — принялась заполнять аккредитивы. Авдей Самсонович тоже занялся делом. На чистом листе бумаги он произвел такие расчеты:

Получено под расчет 4382 р. 70 к.

Положить на аккредитив 1000 р. 00 к.

Взять на билеты, багаж, питание 200 р. 00 к.

Остаток 3182 р. 70 к.

Подбив баланс, Авдей Самсонович заполнил приходный ордер и обозначил в графе «прошу принять вклад» сумму остатка. Он отсчитал двести рублей, отведенные на билеты, багаж и питание, а остальные деньги, включая 70 копеек, вместе со сберкнижкой пододвинул на край барьерчика, поближе к Варе.

Процедура с оформлением денежных бумаг тянулась около часа, и, покинув, наконец, сберкассу, Авдей Самсонович с облегчением вздохнул — все основное сделано, теперь можно не спешить.

По пути домой Авдей Самсонович зашел в новый, недавно открывшийся продуктовый магазин. К магазину этому он никак не мог привыкнуть и, попадая в него, не переставал поражаться высоким стеклянным витринам и обилию выставленных в них продуктов. До перерыва в учреждениях оставалось еще минут десять, и в магазине народу не было. Авдей Самсонович неторопливо прошелся вдоль витрин, разглядывая россыпи конфет в радужных бумажках, всевозможные сорта печенья, крупы, пирамиды шампанского (других спиртных напитков в новом магазине не держали), какао и горы консервов с этикетками, от которых рябило в глазах. Молоденькие продавщицы в белом (этих продавщиц он не знал и не ведал, откуда они вдруг взялись в поселке) не обращали на него внимания, а расставляли на полках товары, стараясь придать им живописный вид.

Обойдя по кругу магазин, Авдей Самсонович вернулся в отдел консервов, попросил две-банки мясной тушенки и банку котлет в смальце. Молоденькая продавщица немедленно завернула испрошенное в лощеную бумагу и помогла Авдею Самсоновичу уложить в авоську. Он подал девушке двадцать пять рублей и увидел, как те отчего-то вдруг недоверчиво уставилась на купюру, а потом как-то странно метнула на него глазами.

Это рассмешило Авдея Самсоновича.

— Сомневаетесь, не фальшивая ли?

— Что вы! — вспыхнула продавщица и скоренько вручила ему сдачу.

Выходя из магазина, Авдей Самсонович задержался у дверей, за ящиками, чтобы поправить неловко спутавшийся на шее шарф, и услышал писклявый голос продавщицы из отдела консервов:

— Девочки, с ума сойти! Хвост Селедки двадцать пять рублей разменял!

— Ври больше! Он и десятку-то никогда не меняет! — засмеялась другая продавщица.

— Честное слово, я чуть в обморок не упала! — зазвенел на весь магазин писклявый голос. — Смотри, вот его деньги!

Авдея Самсоновича бросило в жар. Первым его порывом было вернуться к продавщицам и строго выговорить им, чтоб не болтали зря на работе языками, а занимались чем положено, а еще лучше — потребовать книгу жалоб и написать об этих сплетницах. Но он не сделал этого, а поскорее выскользнул за дверь, не желая слушать, как судачат о нем незнакомые, неведомо откуда залетевшие в поселок пигалицы.

Чтобы досадить пигалицам, Авдей Самсонович прямым ходом направился в старый магазин, помещавшийся в полутемном деревянном бараке, куда он захаживал все двадцать пять лет и где все эти годы бессменно работала Полина Семеновна, Эта женщина была известна своей недюжинной силой и тем, что давным-давно, еще в военные годы, самолично задержала двух опасных бандитов. Бандиты бежали из лагеря и ночью забрались в магазин. Ночь, правда, стояла белая. Полине Семеновне отчего-то не спалось и взбрело в голову сходить в сопки — за щавелем. Щавелю она так и не набрала, а вот грабителей застукала на месте преступления и под ружьем (ружье она прихватила на случай пугнуть в сопках медведя или волка) привела их в милицию, за что вскоре получила медаль «За отвагу». Тогда это была высокая награда, и Авдей Самсонович до сих пор помнил, с какой помпой вручали Полине Семеновне в клубе медаль.

Полина Семеновна изумилась, когда Авдей Самсонович положил на прилавок двадцать пять рублей и потребовал килограмм дорогих трюфелей. Она недоверчиво взяла деньги и тревожно покосилась на него. Авдей Самсонович в душе разозлился, но спросил как можно спокойнее:

— Почему вы на меня так интересно смотрите?

— Потому, Авдей Самсонович, что удивляюсь, — напрямик ответила Полина Семеновна сипловатым, давно сорванным голосом. — Ведь вы конфет сроду не покупали.

— Сроду не покупал, а теперь покупаю, — ответил он, стараясь подавить в себе поднимающееся раздражение, и впервые подумал, что Полина Семеновна зловреднейшая особа и что раньше он этого, к сожалению, не замечал.

— А-а, это вы в честь отъезда! — сказала Полина Семеновна, и ее полное, с тройным подбородком лицо расплылось улыбкой. — Говорят, на материк улетаете?

— Улетаю, — односложно ответил Авдей Самсонович и нетерпеливо раскрыл свою авоську, давая понять, что хочет поскорее получить трюфели.

В магазине их было только двое. Возможно, поэтому Полина Семеновна не спешила. Она медленно свернула кулек из грубой серой бумаги и забрасывая в него по штучке трюфели, продолжала разговор.

— А все-таки я бы на вашем месте пенсии дождалась. Уж дождалась бы, потом уезжать, — она положила кулек на весы.

— Представьте, пенсию я оформил, — сухо сказал Авдей Самсонович, внимательно следя за стрелкой весов.

— Неужели вам пятьдесят пять? — усомнилась Полина Семеновна.

— Представьте, столько.

— Никогда бы не сказала. Пятьдесят — куда ни шло, и то с натяжкой. — Полина Семеновна опустила кулек с конфетами в авоську. — Пожалуйста, Авдей Самсонович. Кушайте на здоровье!

Он взял авоську и выжидательно уставился на Полину Семеновну. Она тоже смотрела на него грустно-прощальным взглядом. Получилась неловкая пауза.

— Я сдачу ожидаю, — напомнил Авдей Самсонович.

— Ой, господи, а сколько вы дали? — испугалась вдруг Полина Семеновна.

— Двадцать пять рублей, — строго сказал он.

— Ой, Авдей Самсонович, извините, голубчик! — всплеснула могучими руками Полина Семеновна, и белое лицо ее с тройным подбородком стало красным, — Как же это я?.. Вот же ваши деньги!.. Десять, пятнадцать, восемнадцать… — оправдывалась она, отсчитывая сдачу, — Привыкла, что вы крупными не платите, всегда с мелочью приходите… Вот что значит привычка…

«Стерва вы. Подина Семеновна, вот что, — мысленно говорил Авдей Самсонович, покинув магазин, — Это вы меня Хвостом Селедки прозвали. Вы, милейшая, вы! А я, олух царя небесного, и не знал. Жаль, что не знал раньше…»

И теперь, чтобы досадить уже ей, Авдей Самсонович не мог равнодушно пройти мимо хлебного и не разменять назло Полине Семеновне еще одну крупную бумажку.

В хлебном была изрядная очередь. Вместо Шуры за прилавком нерасторопно ворочалась новая продавщица. Авдей Самсонович пристроился за женщиной в беличьей шубке. Подошли еще женщины, стали за ним. Одна спросила у него, почему нет Шуры, он пожал плечами, а женщина в беличьей шубке объяснила, что Шура белила, упала со стула, сломала руку, руку взяли в гипс, и неизвестно когда она выйдет на работу.

Очередь еле двигалась, женщины громко разговаривали, и та, что в беличьей шубке, рассказывала той, что в пыжиковой шапке, как она собирается провести отпуск. Голос женщины жужжал, как надоедливый овод, и ввинчивался прямо в левое ухо Авдею Самсоновичу.

— Сперва заедем к нашим в Жж-жлобин, потом к Жж-доржж-жу в Жж-житомир, — монотонно жужжала женщина. — В Жж-жданове тожж-же задержж-живаться не будем, в Геленджжике у Сережж-жи брат — нагрянем неожж-жиданно. Ах, какие там жж-жемчужж-ные пляжж-жи…

Наконец жужжание кончилось — женщины вышли. Авдей Самсонович попросил половинку батона и подал двадцать пять рублей.

— Мелких нету? — недовольно спросила продавщица.

— К сожалению, не имею, — с достоинством соврал Авдей Самсонович.

Продавщица, не глядя на него, разрезала пополам батон и сунула ему в руку сдачу. Довольный Авдей Самсонович пошел к выходу. Женщины — та, что в беличьей шубке, и та, что в пыжиковой шапке, — тараторили уже на крыльце: должно быть, не дожужжали друг дружке о предстоящем отпуске. Проходя мимо них, Авдей Самсонович с горечью улыбнулся. Он не то чтобы осуждал таких людей, — он искренне и сердечно жалел их. Каждое лето они штурмовали кассу аэродрома, неслись, сломя головы, в разные Ялты и Сочи, проматывали до копейки денежки, возвращались худые и заморенные, стреляли до получки десятки, а, накопив за зиму каких-то пару тыщонок, опять неслись в Ялты и Сочи. Вот и весь смысл жизни. Нет, такой жизни он решительно не понимал.

Авдей Самсонович пошел домой напрямик — по тропинке, выбитой в снегу через стадион. В центре стадиона, на голубоватом льду катка, носилось несколько малышей. Девочка в красном свитерке и белых ботинках все время хотела прокатиться «ласточкой» и все время падала. Снег, лед и солнце, слепили глаза, небо сверкало никельным блеском, мороз немного спал, но под валенками скрипело так же голосисто, как утром. Все это очень нравилось Авдею Самсоновичу. Погода была на сто процентов летная, и уже ничто не могло помешать ему покинуть сегодня поселок.

Он обогнул дощатую баню, грибом торчащую в огромном сугробе, так что виднелась лишь крыша да узкие, в потеках размытой сажи полоски-оконца под ней, и через двор пищеторга, заваленный бочками из-под селедок, порожними ящиками и прочим хламом, вышел на свою улицу. Дом его стоял на краю поселка, у самой сопки, двухэтажный, неоштукатуренный дом из дикого камня, с двумя низкими, крашенными охрой дверями, так называемыми подъездами, и паровым отоплением. В этом доме Авдей Самсонович прожил без малого двадцать пять лет и единственным бытовым неудобством считал общую коридорную систему, отчего дом напоминал общежитие. Всем остальным он был доволен.

2

Прежде чём отправиться к Анне Тимофеевне, Авдей Самсонович скинул растоптанные валенки, переобулся в ботинки, побрился старенькой бритвой «Золлинген», купленной еще до войны, освежился цветочным одеколоном и задержался на минуту перед складным зеркалом, стоявшим на высоком подоконнике, повязать галстук.

Из зеркала на него глянуло знакомое, суховатое лицо с чуть запавшими щеками, хрящеватым острым носом и выразительными чёрными глазами, часто моргавшими от яркого солнца в окне. Глазам этим больше подошли бы густые, тёмные брови, хорошо бы — сросшиеся над переносьем или как-нибудь круто выгнутые, что зачастую придает лицам выражение мужественности. Но брови у Авдея Самсоновича были рыженькие, жиденькие, едва приметные и совсем не соответствовали густой черноте подвижных глаз. Возможно, от этого несоответствия выражение лица у него постоянно было унылым и немного вялым. Впрочем, лицо не казалось старым, и если бы не резкие морщины, симметрично пролегшие от крыльев носа к самому низу узкого подбородка, да не широкая, округлая залысина надо лбом, если бы не это, то Авдей Самсонович и вовсе выглядел бы молодым.

Придирчиво изучив себя в зеркале, он остался доволен собой и подумал, что занудливая Полина Семеновна не соврала, сказав, что внешность его не соответствует пенсионному возрасту. Правда, северный пенсионер на пять годков моложе пенсионера общесоюзного, но тем не менее…

— Но тем не менее сегодня мы летим! — пропел Авдей Самсонович и, сложив зеркало, спрятал его в фанерный чемодан вместе с бритвой и флакончиком с остатками одеколона на донышке.

Теперь в комнате не осталось ничего, что можно было бы забыть или еще нужно укладывать в дорогу. Комната была пуста, не считая табурета, чемодана на нем да небольшого тючка с постелью, туго стянутого ремнями. Казенную мебель Авдей Самсонович сдал еще вчера, а вещи упаковал сразу, как проснулся. Благо ни шуб на меху, ни костюмов, ни ворсистых свитеров он здесь не нажил, сувенирами в виде медвежьих шкур и оленьих рогов не увлекался, так что времени на сборы ушло — минуты. Зато теперь до прихода Васюкова, то есть целый час, он был абсолютно свободен.

Авдей Самсонович отсыпал в карман трюфелей, туго завязал авоську, где лежал кулек с конфетами и консервы на дорогу, запер комнату и, пройдя в конец длинного, полутемного коридора с бесконечным числом дверей (6 самом деле, как в общежитии), постучал в крайнюю дверь.

Анна Тимофеевна бросила зашивать тюк и поднялась ему навстречу.

— А я жду, я жду! — обрадовалась она его приходу. — Все в порядке?.

— В порядке, в порядке, Анна Тимофеевна, — сказал Авдей Самсонович и этак залихватски протянул ей горсть трюфелей. — Вот, угощайтесь.

— Спасибо, куда столько! — Анна Тимофеевна приняла конфеты, огляделась, куда бы их положить, и, не найдя для них места, упрятала в карман халата.

— Кушайте, кушайте, я килограмм на дорогу взял, — сказал Авдей Самсонович и только после этого обратил внимание на тюки, тючки и чемоданы, разбросанные в пустой, как и у него, комнате.

— Ай-я-яй, шесть мест! Куда же столько, Анна Тимофеевна?

— Понемножку, понемножку и набралось, — улыбаясь, развела она руками.

— Так мы с вами умрем под этой тяжестью. И килограммы, килограммы сверх положенного на билеты, — мягко сказал Авдей Самсонович, но в этой мягкости слышался ворчливый упрек.

— Тогда я перину брошу, она самая тяжелая, — охотно согласилась Анна Тимофеевна.

— Перину? Вот перину, пожалуй, бросать не надо, — рассудил Авдей Самсонович и, указав на пухлый тюк, спросил: — А здесь что у вас? Похоже, тяжелое.

— Посуда и белье постельное. Может, посуду оставить? — с легкостью предложила Анна Тимофеевна.

— Посуду?.. Нет, посуду тоже стоит взять. Э-э, да пусть все остается, — решил вдруг Авдей Самсонович. — Только время, время, — посмотрел он на часы. — Скоро машина придет.

— Сейчас, сейчас, тут на пять минут делов-то, — ответила Анна Тимофеевна, берясь снова за иголку.

Авдей Самсонович присел на чемодан, достал из кармана конфету.

— Ну-ка попробуем, что это за трюфелечки. И вы попробуйте, Анна Тимофеевна.

— Потом, я потом. Вот дошью и попробую, — Она быстро и ловко стегала иглой.

Авдей Самсонович бережно развернул вощеную, шелковистую обертку, надкусил конфетину и, прищурясь, стал медленно жевать, как дегустатор, определяющий качество изделия.

— Представьте, никакого вкуса, — поморщился он. — Сверху вроде шоколад, а в середке горечь.

— Я из шоколадных «Белую ночь» обожаю, у — них начинка кисленькая, приятная. А вам «Белая ночь» нравится?

— Мне вообще, Анна Тимофеевна, конфеты не нравятся, я их не ем.

— Ох, Авдей Самсонович, я смотрю, ничего-то вы не едите, потому и худой такой. Не курите, не пьете — это я одобряю — говорила Анна Тимофеевна, ставя тюк торчком, чтоб удобнее было забивать край, — Маслом брезгуете, с мясом осторожничаете, куда это годится? Подождите, я за вас возьмусь, будете вы у меня парень на все сто, — смеясь, заключила она.

— Согласен, Анна Тимофеевна, на все согласен, — улыбнулся Авдей Самсонович, жуя конфету.

Надо заметить, что хоть они и называли друг друга на «вы», Анна Тимофеевна была меж тем женой Авдея Самсоновича. Правда, юридически незаконной, не расписанной, но женой. Ровно две недели назад, после того, как Авдей Самсонович сделал ей предложение, и после того, как Анна Тимофеевна три дня наедине сама с собой решала свою судьбу, она сказала ему окончательное «да».

За эти три дня Анна Тимофеевна о многом передумала. О том, что ей вот уже сорок пять, что жизнь у нее не сложилась и вряд ли сложится, потому что мужчины ее возраста давно женаты, у них семьи и дети, а отбивать женатых и рушить другую семью не в ее характере. О том, что Авдей Самсонович, хоть и невидный из себя, хоть и старше, ее намного, но человек не злой и не пьяница. О том, что приехала она на Север недавно, всего полгода назад, и сразу неплохо устроилась: дали комнату, к работе санитаркой привыкла, больные ее уважают, главврач ценит и предлагает осенью поехать на курсы медсестёр. Но, с другой стороны, одна работа — малая утеха. Кончилась смена — сиди сиднем дома, завидуй на чужих детей, когда они затевают по вечерам в коридоре игру, в «жмурки»; прячутся среди корыт, тазов, велосипедов, ящиков с картошкой, выставленных жильцами из комнат, или забегают к ней: «Тетя, не выдавайте меня!», словом, кукуй, кукушечка, бабий век кончился. Ан нет, выходит, не кончился! Жила в одном доме с Авдеем Самсоновичем, встречались, здоровались — и все ничего, без внимания. А стал захаживать за солью, за заваркой — сердчишко тёх-тёх, затехкало, сразу догадалось: не соль ему нужна, не заварка. А когда услышала от него: «Я к вам, Анна Тимофеевна, давно присматриваюсь, и чем больше присматриваюсь, тем больше вы мне нравитесь», — когда услышала это, совсем сердце чуть не выскочило. Так надо ли бежать от судьбы?.. Анна Тимофеевна думала три дня и сказала окончательное «Да».

В тот вечер они пили чай с яблочным джемом в ее малой комнатушке, а после чая Авдей Самсонович торжественно объявил, что они уезжают. Надо было только выбрать место, где поселиться. Возбужденный Авдей Самсонович сбегал к себе и принес географический атлас.

— У меня, Анна Тимофеевна, как и у вас, никаких родственников нет, — волнуясь, говорил он, листая атлас. — Все погибли в войну на оккупированной территории. Придется нам самим решать, где теперь жить. Может, в Молдавию поедем? Смотрите, вот города: Измаил, Аккерман, Вилково, — водил он пальцем по карте, причисляя по незнанию к Молдавии Одесскую область.

— Можно в Молдавию, — не возражала Анна Тимофеевна.

— Или на Днепр? Как вы смотрите, если на Днепр? Могучая река, описанная в свое время Гоголем. Ну-ка, где тут Днепр? — тянул он к, себе атлас и неподрубленным платком вытирал упревшее от волнения и горячего чая лицо.

— На Днепре хорошие места, я в детстве под Херсоном у тетки была, — охотно соглашалась Анна Тимофеевна.

— А что, Как на Волгу, Анна Тимофеевна? — мгновенно изменил решение Авдей Самсонович, которого отчего-то тянуло к большим рекам. — Смотрите, вот городок какой-то… Тополиное. Наверно, тополей много, — Казань недалеко, а внизу Астрахань. По-моему, удачное место.

Когда было выбрано Тополиное, Анна Тимофеевна снова налила; в чашки чаю и подбавила в розетки яблочного джема. Аккуратно загребая ложечкой джем, Авдей Самсонович приступил к решению второго важного вопроса..

— Теперь вы вправе спросить меня, как мы узаконим наши отношения, — рассудительно заговорил он. — Конечно, если вы настаиваете, брак можно оформить в здешнем загсе. Но, с другой стороны это нежелательно…

Анна Тимофеевна зарделась, как школьница, и потупилась, а Авдей Самсонович, деликатно отхлебнув из чашки, продолжал:

— И вот почему. Я не молод, и меня здесь все знают. Пойдут излишние разговоры, а зачем? Я предлагаю сохранить это в тайне, а приедем в Тополиное и распишемся. Но, конечно, если вы настаиваете…

— Что вы, Авдей Самсонович, я не настаиваю, — решилась перебить его вконец смущенная Анна Тимофеевна.

— Очень хорошо, — Авдей Самсонович проникновенно и благодарно посмотрел на Анну Тимофеевну и оживился: — У нас будет с вами как бы свадебное путешествие инкогнито. Это даже романтично…

И вот теперь, отправляясь в свадебное путешествие инкогнито, Анна Тимофеевна кончала зашивать тюк, а Авдей Самсонович доедал конфету, сидя на чемодане. Ровно в четыре часа, минута в минуту, он поднялся, сказал Анне Тимофеевне, что скоро зайдет за нею, и пошел к себе.

Шофер райисполкомовского «газика» Васюков уже ждал его.

— Пойдемте, Федор Иванович, пойдемте, — говорил Авдей Самсонович, открывая комнату и пропуская вперед Васюкова. Потом указал ему на полушубок, который висел на гвозде у порога:

— Вот он, Федор Иванович. Смотрите и примеряйте, пожалуйста.

Васюков сбросил телогрейку, надел полушубок. Полушубок пришелся ему впору, хотя молодой Васюков был и плечистее и плотнее Авдея Самсоновича.

— Хорош! — охлопал себя в полушубке Васюков, — Сколько, Авдей Самсонович?

— Шестьдесят рублей, — не задумываясь, ответил тот и объяснил. — Я его десять лет носил, и вы столько же проносите. Стоил же он тысячу двести рублей старыми деньгами. Вот поровну стоимость и разделим.

— Дороговато, — засомневался Васюков и стал снимать полушубок.

— Дороговато? — удивился Андрей Самсонович, — Ну, Федор Иванович, я от вас такого не ожидал. Полушубок монгольский, теперь таких в продаже не сыщешь. А единственный дефект — вот эта заплаточка возле кармана, но она и не заметна, Зато цвет… Вы посмотрите, коричневый цвет очень практичен.

— Я понимаю… — замялся Васюков, которому нравился монгольский полушубок. — Давайте за полста, все ж дороговато.

— Не могу, — решительно качнул головой Авдей Самсонович, не думая о том, что теряет единственного покупателя и что полушубок придется везти с собой в теплые края.

— Ладно, забираю, — с досадой сказал Васюков и полез в карман за деньгами.

— Авдей Самсонович предложил Васюкову купить еще ненужные ему большие валенки и табурет, на котором стоял чемодан и который был его личной собственностью, но Васюков, не дослушав его, отказался.

— У меня своего барахла в чулане хватает, — грубовато ответил он.

Авдей Самсонович не обиделся, только вздохнул:

— Ну, пусть остается. Пусть новые жильцы пользуются.

— Пусть пользуются, — согласился равнодушно Васюков.

Он надел купленный полушубок, взял под мышку телогрейку и напомнил, что пора сносить в машину вещи.

— Да, да, поедемте, — заторопился Авдей Самсонович, снимая с гвоздя старенький китайский макинтош, и, неловко прокашлявшись, сказал: — Здесь такое дело, Федор Иванович, моя соседка в отпуск едет… Впрочем, даже не знаю, в отпуск или вообще. Я думаю, мы подвезем женщину до аэродрома?

— Подвезем, что за вопрос, — ответил Васюков.

— Вот и отлично, — повеселел Авдей Самсонович, закутывая шарфом шею. — Вы берите мои вещи, а я Анне Тимофеевне помогу. Да, ключ от квартиры я вам оставлю, отдайте его потом в ЖЭКе. Только не забудьте, пожалуйста.

— Отдам, не волнуйтесь, — усмехнулся Васюков. Он подхватил сразу все легонькие вещи Авдея Самсоновича и пошел из комнаты.

На аэродроме никаких задержек не произошло. Авдей Самсонович быстро получил билеты, Васюков помог погрузиться в самолет, и ИЛ-14 точно по расписанию взлетел в воздух.

Продрогший на морозе в своем жиденьком макинтоше, Авдей Самсонович вскоре отогрелся, снял макинтош и блаженно откинулся в кресле. И лишь теперь он по-настоящему понял, что со старой жизнью безвозвратно покончено и что на него надвигается, наваливается новая жизнь, о которой он мечтал и к которой стремился долгие годы. Ясно осознав это, Авдей Самсонович заерзал в кресле и оглянулся назад, как бы желая удостовериться, на месте ли Анна Тимофеевна и реально ли то, что она летит с ним.

Анна Тимофеевна была на месте, сидела в третьем ряду от него, в кресле возле оконца, очень миловидная в своем темном платье, с симпатичными ямочками на щеках, чересчур молодая и чересчур привлекательная. Она улыбнулась ему. Авдей Самсонович тоже хотел улыбнуться ей, но увидел; что на него смотрит и кивает знакомый экспедитор райторга, летевший, видимо, в командировку; Авдей Самсонович, не успев улыбнуться Анне Тимофеевне, кивком поздоровался с экспедитором и снова откинулся в кресле.

Пассажиры читали журналы или дремали, и ничто не мешало Авдею Самсоновичу закрыть глаза и перенестись мыслями в надвигающееся будущее. Он размечтался и увидел городок Тополиное, с домами какой-то неопределенной, полусказочной архитектуры, погруженными в заросли зеленых тополей, увидел, как в жарких солнечных лучах колышется над улицами белый тополиный пух, припорашивает крышу его дома. Дом этот рисовался четко: двухэтажный коттеджик, опоясанный стеклом веранды, окруженный пышным садом. Розово цвели в саду яблони, а вишни уже почему-то созрели и темно-красными, тяжелыми гроздьями путались в листве. Сад сбегал к реке. Авдей Самсонович вошел в воду, лег на спину, и река медленно понесла его по течению. В синем небе висело оцепеневшее в огне солнце, звенел прозрачный голый воздух, а река несла и несла его куда-то… Авдей Самсонович каждой клеточкой тела чувствовал вязкую теплоту воды, ловил губами мягкие брызги и пригоршнями бросал воду, как расшалившийся ребенок.

От всего увиденного у Авдея Самсоновича сладко защемило сердце.

«Все так и будет, именно так, — подумал он, — И дом, и сад, и река. Моторную лодку приобретем, «Волгу» купим…»

Сознание того, что другая жизнь совсем близко, что она вот-вот наступит, приводило Авдея Самсоновича в мальчишечий восторг. Нет, не зря он с такой старательностью копил деньги, не зря экономил, довольствовался самым малым в еде и одежде, не зря ни разу за двадцать пять лет прозябания в Оленьем не брал отпуска, а получал компенсацию. У него была твердая цель, и он неотступно шел к ней с того самого момента, когда приехал счетоводом в Олений, и до сегодняшнего дня, когда получил последний расчет и пенсионные документы.

«Конечно, я мог жениться раньше, гораздо раньше, — размышлял Авдей Самсонович. — Но что за радость иметь семью на краю света? Из семейных никто не готов капитально переселиться на материк».

Авдей Самсонович вспомнил свою сегодняшнюю стычку с Полиной Семеновной и рассмеялся в душе.

«И чего же вы, милая Полина Семеновна, достигли? — мысленно спрашивал он ее — Допустим, я жалел менять крупные деньги, покупал у вас селедку на копейки, вы разрезали ее, подсовывали мне худшую половину и за это прозвали меня Хвостом Селедки. Я не обижаюсь, бог с вами, но чего же вы все-таки достигли? В том-то и дело, Полина Семеновна, что ничего. Я уехал и начинаю новую жизнь, а вы остались и будете до смерти толкаться среди бочек и ящиков в своем магазине»…

Всю дорогу до Магадана Авдей Самсонович провел в мечтах и назидательно-веселых разговорах со своими сослуживцами и просто знакомыми, оставшимися в Оленьем. Он припомнил многое и о многом переговорил с ними, доказывая прожектеру Тимофееву, и легкомысленной Деревенщиковой, и языкастой Полине Семеновне, и пигалицам продавщицам из нового магазина, и даже серьезной Варе из сберкассы, доказывая им всём, что в сердце каждого человека должна быть определенная цель и идти к ней надо твердо, не сворачивая, как делал он.

В Магадане самолет стоял час. Все пассажиры вышли: одни долетели до места, другие отправились ужинать в ресторан. Авдей Самсонович с Анной Тимофеевной тоже сходили ресторан, выпили по два стакана чаю и съели по холодной котлете с хлебом. Анна Тимофеевна расплатилась за ужин прежде, чем Авдей Самсонович достал бумажник, и они первыми из пассажиров вернулись в самолет. Знакомый экспедитор сошел в Магадане, посему Авдей Самсонович сел рядом с Анной Тимофеевной и сказал ей, что таиться им больше нечего и что с этой минуты они для всех — муж и жена.

Вскоре самолет поднялся в ночное небо и снова взял курс на юг. Умаявшись за день, Анна Тимофеевна уснула в кресле, подложив под голову пуховый платок, а Авдей Самсонович так и не вздремнул ни минуты до самого Хабаровска, по-прежнему предаваясь мечтам и всяким размышлениям.

В Хабаровск прилетели ночью, взяли такси. Шофер на бешеной скорости погнал, машину по городу — только фонари мелькали в глазах. В первой же гостинице им повезло: оказались свободные места. Авдей Самсонович попросил поселить его в одном номере с женой и подал в окошечко паспорта. Ему показалось, что у администраторши испачканы сажей глаза, но, тут же сообразив, что это специально так намалевано, он уставился на худенькую администраторшу, пораженный ее глазами и прической, похожей на вздернутый сноп соломы.

— Вместе поселить не могу, — полистав паспорта, сказала администраторша, протяжно, в нос, выговаривая слова. — Нет штампа о браке. Берите, пока есть, свободные номера.

— Позвольте, но это моя жена, мы живем двадцать лет, — храбро соврал Авдей Самсонович не понравившейся ему администраторше и зачем-то оглянулся на Анну Тимофеевну, сидевшую возле вещей в другом конце пустого вестибюля. Потом снова склонился к окошечку, с достоинством сказал. — Мы не расписаны, но это наше личное дело.

— Гражданин, я вам сказала. Берете или нет? — нехотя ответила администраторша. — Вас поселю в люксе, третий этаж, пять пятьдесят в сутки, женщину на втором этаже, два пятьдесят в сутки. Предупреждаю, сутки у нас начинаются с двенадцати дня. Чтоб после не было недоразумений.

— Каких недоразумений? — не понял Авдей Самсонович.

— С сутками, — администраторша зевнула, прикрыв ладошкой рот, и протяжно объяснила: — Сейчас вы платите за сутки, а с двенадцати дня за новые сутки.

— Позвольте, это как?.. Это одни и те же сутки? — пытался понять Авдей Самсонович.

— Те же, да не те. Я вам говорю: у нас сутки начинаются с двенадцати дня.

— Да, но почему? — удивился Авдей Самсонович. — Сутки всегда начинаются ночью. Заметьте, каждый новый год тоже начинается с двенадцати ночи.

— А у нас не начинается. Вы будете вселяться? — теряла терпение администраторша.

— Что ж, поселяйте, если у вас такие возмутительные порядки, — обиделся Авдей Самсонович.

— Такие порядки сперва в московской гостинице «Россия» ввели, а мы передовой опыт внедряем, — горделиво заявила администраторша.

— Да, но так вы по сути двойную плату берете, — едко заметил Авдей Самсонович. — Я финансовый работник и кое-что понимаю. Вы считаете это справедливым?

— Не знаю, гражданин. Я вас предупредила. Возьмите бланки, — ответила она, подавая ему бланки.

Получив специальные бумажки к дежурным по этажам и сдав вещи в камеру хранения, загнанную в дальний угол подвала, Авдей Самсонович и Анна Тимофеевна пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим номерам.

3

В Хабаровске во всю трубила весна. На улицах продавали сирень и ландыши, деревья шелестели молоденькой листвой. К полдню солнце так припекло, что начал плавиться асфальт. Женщины ходили в легких платьях, мужчины носили пиджаки в руках. У тележек с газировкой толпились желающие охладиться. В воздухе мешались резкие запахи цветов, перегретого гудрона, выхлопных газов, свежей зелени, горячих пирожков. А вверху, над домами, деревьями, машинами, клумбами и людским потоком янтарным блеском горело раскаленное небо, извергая на землю ливень тепла.

Авдей Самсонович ходил с Анной Тимофеевной по городу и не переставал удивляться. Столько лет он не видел деревьев, трамваев, поездов, мороженого, сирени! Столько лет перед окном его дома торчала глыбастая сопка, а в окне кабинета маячила коптящая труба котельной. Неделями мели в поселке ледяные пурги, тучами носились по дворам лохматые собаки, Сидели на крышах, сравнявшихся с сугробами. На собаках развозили по домам колотый лед, ездили в командировки… У Авдея Самсоновича по-шальному светились глаза, он опьянел от жары, забытых запахов и многолюдья. То и дело он останавливался и, по-дурацки таращась, спрашивал Анну Тимофеевну, называя ее уже просто по имени:

— Аня, Анечка, что это за дерево, дуб или клен? Похоже на дуб, а впрочем…

— Липа, обыкновенная липа! Давайте сорвем веточку, — смеясь, отвечала она, отламывая небольшую веточку в клейких, желтоватых листочках.

— А там что такое? Во-он, в красных пакетах? — указывал он в следующую минуту на лоток, притулившийся к дому с колоннами.

— Да это ж молоко!. В городах давно молоко в пакетах продают.

— И не промокают они? — недоумевал Авдей Самсонович.

Анна Тимофеевна находилась тоже в веселом угаре и без конца предлагала то сходить на бульвар и посмотреть на разлившийся Амур; то спуститься в погребок съесть мороженое, то вела его на тихую улочку, где за низкими штакетниками буйствовала сирень. Авдей Самсонович беспрекословно подчинялся, пока не вспомнил, что надо съездить на вокзал и узнать насчет поездов. Они сели в переполненный трамвай, бежавший в сторону вокзала.

Скорый на Москву отправлялся поздно вечером. В кассе продавали билеты и на завтра.

— Ах, как мы оплошали! — огорчился Авдей Самсонович, — Надо было снять с аккредитива, взяли бы сейчас билеты.

После всех расходов — самолет, багаж, дорогие трюфели, такси, гостиница — у Авдея Самсоновича осталось тринадцать рублей с копейками. Утром он помнил, что надо сходить в сберкассу, но, попав в городскую сутолочь, забыл об этом.

— Сейчас возьмем, у меня все деньги с собой, — Анна Тимофеевна раскрыла сумочку, полную денег: она тоже получила расчет.

— Мне бы не хотелось, Анечка, — сказал Авдей Самсонович. — А впрочем, что же нам теперь считаться? Возьмем билеты, потом поищем сберкассу.

Через полчаса автобус снова привез их в центр. Анна Тимофеевна увидела универмаг и потащила туда Авдея Самсоновича. Они завертелись в людском водовороте по этажам и вокруг прилавков. В Анну Тимофеевну вселился какой-то бес приобретательства. Она покупала, мыло, шпильки, всякие флакончики, пуговички, булавки, порошки. Она нырнула в толчею у одного из прилавков и без очереди вырвала у продавщицы нейлоновую рубашку для Авдея Самсоновича. Потом потянула его в обувной отдел, говоря, что его ботинки никуда не годятся и надо купить хорошие туфли. Авдей Самсонович сопротивлялся, но под напором Анны Тимофеевны все-таки примерил туфли и остался в них. Старые ботинки Анна Тимофеевна завернула в бумагу и выбросила в урну.

— Нет, так не годится, так мы в сберкассу опоздаем, — решительно запротестовал Авдей Самсонович, когда Анна Тимофеевна повела его в отдел готовой одежды.

— Завтра, завтра в сберкассу! Нельзя же в таком костюме ходить! — ответила она, крепко держа его за руку.

Костюм выбирали долго и выбрали самый лучший и дорогой, цвета маренго. В этом костюме и новых модельных туфлях Авдей Самсонович и вырвался из духоты магазина на улицу. Он снова было вспомнил о сберкассе, но Анна Тимофеевна, смеясь, потащила его к Амуру смотреть закат.

Ужинали они в ресторане при гостинице. Столик выбрали в углу у открытого окна. За окном горел огнями вечерний город, на мягкой черноте неба среди россыпи зеленых звезд светились красные звездочки телевышки… Прохладный ветерок приносил в окно свежесть талой воды — Амур лежал совсем близко, за темным хребтом городского сада.

В костюме цвета маренго, в новой нейлоновой рубашке с галстуком и в новых модных туфлях Авдей Самсонович выглядел превосходно. Только глаза были усталыми, а широкие синие круги под ними свидетельствовали о душевном и физическом переутомлении. У Анны Тимофеевны, как и днем, было легкое, приподнятое настроение.

Они заказали по двести граммов вина, минеральной воды, салаты из крабов, бараньи отбивные и по глазунье из трех яиц, которых Авдей Самсонович не пробовал уже двадцать пять лет, поскольку куры в их Оленьем не водились.

— Я жалею, Анечка, об одном, — сказал Авдей Самсонович, поднимая рюмку. — О том, что мы поддались предрассудкам и не расписались в Оленьем. Жили бы сейчас вместе, и никто не смел бы нас упрекнуть. Но все поправимо, не так ли?

— Да, все поправится, — согласилась Анна Тимофеевна, и они выпили.

Съев глазунью, Авдей Самсонович заказал еще по двести граммов вина и еще одну порцию глазуньи для себя, так как Анна Тимофеевна отказалась.

Заиграл джаз. На эстраду вышла певица в вишневом мини-платьице, усыпанном блестками. Анна Тимофеевна с интересом повернулась к эстраде, а Авдей Самсонович недовольно сказал:

— Совершенно непристойная одежда. Я еще в городе обратил внимание. И глаза женщины безобразно подводят.

— Почему? Теперь так модно, — ответила Анна Тимофеевна и снова повернулась к эстраде.

Авдей Самсонович тревожно покосился на нее. Он хотел было спросить, не собирается ли и она ходить в подобных платьях и размалевывать себе глаза, но передумал, решив почему-то, что с ней такого не случится. В это время официантка, тоненькая девушка, похожая в белом кокошнике на Снегурочку, поставила перед ним глазунью, и Авдей Самсонович с удовольствием принялся за еду, не глядя больше на певицу и не слушая, о чем таком она поет. Мысли его вернулись к суете прошедшего дня, и он пожалел, что послушался Анну Тимофеевну не снял с аккредитива денег и не сходил, как намеревался, к директору гостиницы выяснить, что за чепуха происходит у них с делением суток и оплатой номеров. Он не очень-то поверил разрисованной администраторше, усматривал в подобном порядке какую-то махинацию и не собирался все это оставить просто так. Занятый своими мыслями, Авдей Самсонович не сразу сообразил, чего, собственно, хочет от него высокий военный.

— Позвольте, куда вы меня приглашаете? — вскинул он жиденькие брови.

— Не вас, — усмехнулся военный. — Разрешите пригласить на вальс вашу даму.

— Анну Тимофеевну? — еще больше удивился Авдей Самсонович.

— Да я не танцую, — торопливо ответила, заливаясь краской, Анна Тимофеевна.

Стриженный бобриком скуластый военный в кителе с погонами майора нараспев протянул «Жа-аль» и отошел от столика.

— Нахал, — буркнул Авдей Самсонович, разобравшись наконец, что к чему, и послал вслед военному уничтожающий взгляд. — Видит же, что люди ужинают.

Анна Тимофеевна отчего-то рассмеялась.

Все время, пока ожидали отбивные и пока их ели, майор, сидевший в компании неподалеку, поглядывал на Анну Тимофеевну. Она этого не видела, а Авдей Самсонович видел хорошо. Однако он больше не злился на военного, наоборот, был горд оттого, что у него такая красивая, очень красивая жена. Поскольку майор посматривал и на него, он старался сидеть прямо и выше держать голову, хотя есть в таком положении было крайне неудобно.

Официантка принесла счет. Анна Тимофеевна потянулась к висевшей на спинке стула сумочке, но Авдей Самсонович шутливо погрозил ей и расплатился сам. У него еще осталось больше рубля мелочью, и он купил две бутылки боржоми, решив взять их с собой в номер.

Из ресторана они вышли в первом часу ночи, пожелали друг другу приятных снов и опять разошлись по своим номерам.

Анна Тимофеевна находилась за день, невероятно устала, но спать ей не хотелось. Она наполнила ванну, взбила мыльную пену, вымыла голову и долго не хотела выходить из теплой воды. Потом простирнула полотенце и кое-какие мелочи, развесила по комнате и растворила настежь усыпанное звездами окно, чтоб за ночь все высохло. Оставалось расчесать волосы и лечь в постель. Она порылась в сумочке и, не найдя расчески, вытряхнула на стол все деньги, булавки, шпильки, флакончики с лаком и духами. Расческа лежала в самом низу. Заталкивая снова все в сумочку, Анна Тимофеевна не обнаружила билетов на поезд. Она решила, что потеряла билеты и забеспокоилась. Но вдруг подумала, что, возможно, отдала билеты Авдею Самсоновичу. Чтобы не оставаться в неведении, она оделась и пошла к нему.

Номер Авдея Самсоновича находился почти рядом со столиком дежурной по этажу. Когда Анна Тимофеевна постучала в дверь, дежурная громко сказала;

— Женщина, к жильцам разрешено ходить только до одиннадцати.

— Я на минутку, — ответила Анна Тимофеевна и постучала сильнее…

— Женщина, человек спит, а вы тревожите, — строже сказала дежурная, выходя из-за столика.

Авдей Самсонович, видно, на самом деле уже спал, потому что на стук не отозвался. Не желая ничего объяснять дежурной, Анна Тимофеевна вернулась к себе и еще раз перерыла сумочку. Билеты нашлись в большой сумке, где лежали неразвернутые покупки и старый, заношенный костюм Авдея Самсоновича. Каким-то образом она сунула кошелек с билетами в эту сумку и забыла.

— Ох и дура же я! — вслух отругала себя Анна Тимофеевна, довольная тем, что билеты не пропали.

Она выключила свет и легла в постель. Но, уснула лишь где-те к рассвету — все ворочалась и думала. И больше — о том, что не ошиблась, связав свою судьбу с Авдеем Самсоновичем. Он представлялся ей добрым, трогательно-беззащитным человеком и вызывал у нее какое-то сострадание, сходное с тем, какое она испытывала, работая санитаркой; к больным: все они не могли обходиться без ее помощи и внимания. И она с радостью готова была окружить Авдея Самсоновича и своим вниманием, и своей заботой.

4

Проснулась Анна Тимофеевна от гудения пылесоса в коридоре. Взяла со столика часики и ужаснулась: было без четверти одиннадцать. Недоумевая, почему Авдей Самсонович не разбудил ее, она оделась, взяла сумочку и поднялась на третий этаж.

Дежурной на месте не было. Дверь в номер Авдея Самсоновича была приоткрыта, и Анна Тимофеевна вошла без стука.

В комнате стоял удушливый запах дезинфекции. Непокрытый стол с облезлой полировкой был сдвинут к открытому окну, скомканная скатерть лежала на подоконнике, по ней расхаживал жирный голубь с ярко-фиолетовым хвостом. Две престарелые уборщицы, в темных халатах и таких же косынках перетаскивали к стене пустую кровать: ни матраца, ни постели на ней не было…

— Здравствуйте. А где жилец отсюда, Авдей Самсонович? Ушел? — спросила Анна Тимофеевна, удивленная больше всего тем, что Авдея Самсоновича нет в номере.

— Был жилец, милая, а нынче в морг свезли, — жалостливо ответила уборщица, со стуком опуская на пол спинку кровати.

— Куда? — побелела Анна Тимофеевна.

Из ванной вышла женщина, и Анна Тимофеевна узнала дежурную, которая ночью не позволила ей разбудить Авдея Самсоновича.

— Жилец умер, — сказала она. — А вы его знали?

— Да это же мой муж! — вырвалось у Анны Тимофеевны. Она почувствовала, что сейчас упадет, и прислонилась к стене.

Женщины окружили ее, заглядывая со скорбным любопытством в лицо.

— А мы не знали… Тут следователь приходил, всех спрашивал… — торопливо и виновато говорила дежурная, — Вы в больницу поезжайте, вторая городская. Сейчас адрес запишу…

Анна Тимофеевна выбежала из гостиницы. Глаза ей застилал туман, в висках больно молотило. В голове не было ни одной мысли, кроме общего гнетущего сознания, что случилось страшное, непоправимое, что-то такое, чего нельзя ни осмыслить, ни понять.

У подъезда стояли свободные такси. Она села в машину и вдруг занервничала, заторопила шофера:

— Нужно скорее… Вот по этому адресу… в больницу, — она рылась дрожащими руками в сумочке и, найдя бумажку с адресом, отдала ее шоферу.

Все последующее Анна Тимофеевна воспринимала, как во сне. Она двигалась, говорила, все время куда-то спешила, о чём-то спрашивала, ей отвечали, но ощущение реальности было ею совершенно утрачено.

Седенький старичок в белом халате и старомодном пенсне ворчливо сообщил ей, что Авдей Самсонович умер скоропостижно от инсульта и что при вскрытии у покойного обнаружено полное истощение организма от систематического недоедания, полное истощение нервной системы и острый авитаминоз. Старичок выписал ей справку в похоронное бюро и, вручая ее, ворчливо потребовал забрать умершего, но услышав, что забрать некуда, уже мягче попросил похоронить как можно скорее, желательно в этот же день. Санитарка повела Анну Тимофеевну в морг; но заходить туда не стала, а, приоткрыв тяжелую дверь в мертвецкую, откуда дохнуло резким холодом, кликнула какую-то Дуняшу. Дуняша незамедлительно явилась — могучая бабища, с руками-кувалдами, с плоским, побитым оспой лицом, в старом синем халате и кирзовых сапогах Санитарка тут же убежала, а Дуняша, узнав, в чем дело, сиплым басом заявила, что покойника этого знает и все сделает — обмоет, оденет и положит в гроб. Дыша на Анну Тимофеевну крепким перегаром, Дуняша потребовала на поллитра Анна Тимофеевна поспешила дать ей пять рублей.

— Без этого у нас нельзя, такая работа, — сказала Дуняша, пряча деньги под халат.

В похоронном бюро у Анны Тимофеевны спрашивали, какой рост у покойника, предлагали на выбор разные цвета бархата для обивки гроба и задавали десятки вопросов: с оркестром или без, чистые венки или с памятными лентами, нужен ли столбик на могилу и так далее и тому подобное. Ей все время что-то советовали, и она со всем соглашалась.

— Да да, — говорила она, — с оркестром… И надпись на лентах… От кого надпись? От меня, от сотрудников… Еще от друзей…

Учитывая, что покойник приезжий, а не местный, ей пошли навстречу и выделили похоронный автобус на этот же день, только позже обычного времени — на шесть вечера.

— Главное, могилу успеть вырыть, — говорил ей упитанный мужчина с лицом, блестевшим, как начищенный самовар, принимая от нее девяносто пять рублей за услуги — Я вам, кроме разрешения на место, записочку напишу. Подадите директору кладбища, он устроит…

В коридоре Анну Тимофеевну перехватил щуплый парень в надвинутой на мышиные глазки кепочке и шепотом сказал; что за пять рублей в момент домчит ее до кладбища. Парень осторожно взял ее под локоть и повел за угол, к стоявшему у дерева старенькому серому «Москвичу». Этот же серый «Москвич» с вмятиной на крыле оказался у чугунной ограды и в тот момент, когда Анна Тимофеевна вышла из кладбищенских ворот, расплатившись за место для могилы и отдав еще пятнадцать рублей каким-то хмурым личностям в телогрейках и с лопатами. Парень в кепочке снова взял Анну Тимофеевну под локоть и сказал, что теперь уже за трешку готов везти ее куда угодно.

Автобус пришел к моргу с опозданием на час, в нем приехали и музыканты с трубами. Гроб с телом Авдея Самсоновича поставили на скамейку возле морга, под цветущей акацией. Авдей Самсонович лежал в костюме цвета маренго, в новой нейлоновой рубашке и модельных, купленных вчера туфлях. Скрещенные на груди руки его были восковыми, а лицо буро-фиолетовым. Анна Тимофеёвна смотрела на это лицо в немом; страхе. Оркестр по распоряжению Дуняши негромко, «чтоб не вытягивать нервы из корпусных больных», сыграл похоронный марш. Гроб закрыли крышкой, забили гвоздями и втолкнули через задний люк в автобус.

Уже вечерело, когда хмурые личности в телогрейках опускали гроб в могилу. На кладбище чирикали птицы, жалостно играл оркестр. Анну Тимофеевну никто не утешал, не подносил ей нашатырного спирту и не предлагал успокоительных таблеток. Она не плакала, не вздыхала и вообще никак не выказывала своего горя. С окаменелым, тупым спокойствием — смотрела она, что делают вокруг нее незнакомые люди. Люди эти засыпали землей гроб, положили на могилу громыхающие жестяные венки, утрамбовали столбик. Появившиеся невесть откуда старушки в темных платочках, с высохшими лицами просили у Анны Тимофеевны денег «за упокой раба божьего», Она, раскрыв сумочку, раздала им рубли и трешки. Личности в телогрейках тоже попросили «на помин души», и она дала им еще десять рублей. Потом дала десять рублей музыкантам.

— Ну, хватит раздавать, — грубовато сказал парень в кепочке, каким-то чудом снова оказавшийся возле нее, и закрыл ее сумочку.

Парень этот вывел Анну Тимофеевну за ворота и усадил в «Москвич». Он довез ее до гостиницы и не спросил больше денег. Сама же она заплатить не догадалась.

Когда Анна Тимофеевна брала у дежурной по этажу ключ от номера, из кресла возле столика поднялся молодой мужчина в светлом пиджаке.

— Здравствуйте, — учтиво сказал он, и взгляд его неподвижных, неправдоподобно светлых, почти молочных глаз, приклеился к лицу Анны Тимофеевны, — Я следователь, мне надо с вами поговорить.

Он взял у нее ключ, открыл номер, включил свет. Анна Тимофеевна, пошатываясь, подошла к столу, на котором лежали неразвернутые вчерашние покупки, бессильно опустилась на стул. Следователь сел напротив, переложил на край стола лежавший перед ним какой-то сверток, слегка прищурился и, глядя прямо на Анну Тимофеевну неподвижными, молочными глазами, ровным голосом сказал:

— Я должен задать вам несколько вопросов. Первый, вы отрекомендовались работникам гостиницы женой Булакова. Как это понимать?

— Как это понимать?.. — Анна. Тимофеевна услышала лишь последние слова следователя и повторила их.

— Вот именно, — сказал он все тем же ровным голосом. — В документах, которые остались после смерти Булакова, значится, что он холост и не имеет детей. Вы же называете себя женой.

— Я?.. Я жена, но мы не расписаны… Мы хотели, мы думали приехать в Тополиное… — Анна Тимофеевна не досказала. Она умолкла и смотрела на следователя деревянным, ничего не смыслящим взглядом.

Вдруг она поднялась, подошла к тумбочке, налила из графина полный стакан воды, жадно выпила, опять налила и снова выпила. Потом села на прежнее место, посмотрела на следователя и виновато улыбнулась:

— Вы что-то спрашивали?..

— Понятно, — ответил следователь, но не ей, а каким-то, должно быть, своим мыслям. Потом сказал: — Назовите мне родственников Булакова и адреса, — он достал блокнот.

— У него нет родственников, — тихо ответила Анна Тимофеевна.

— Совсем нет родственников?

— У Авдея Самсоновича все погибли в воину, — сказала Анна Тимофеевна.

Следователь бросил на нее короткий, недоверчивый взгляд. Поднялся и раз-другой прошелся по комнате.

— К сожалению, по закону вы не можете претендовать на его деньги, — жестко сказал он, — И если вам известно местожительство родственников, а я думаю, вам известно, этого не стоит скрывать.

— Что вы, я не собираюсь… У меня свои деньги, — Анна Тимофеевна судорожным движением взяла, со стола сумочку и раскрыла ее.

Следователь усмехнулся:

— Надеюсь, вы знаете, какая сумма осталась на сберкнижке Булакова? Не считая тысячи рублей в аккредитиве..

— Не знаю. Я не спрашивала, — торопливо ответила она, все еще держа в руках раскрытую сумочку.

— Восемьдесят шесть тысяч рублей, — раздельно и четко сказал следователь, не спуская с нее пристального взгляда. — Почти миллион в старых деньгах.

— Сколько?! — испугалась Анна Тимофеевна. Следователь снова сел к столу и долго, молча смотрел, на нее молочными, размытыми глазами.

— Вы долго прожили вместе? — участливо спросил он.

— Мы… — начала было Анна Тимофеевна, но вдруг с тоской сказала: — Ну зачем вам это?..

— Видите ли, если вы проживали вместе и есть, свидетели, можно возбуждать дело о наследстве. Закон будет на вашей стороне. В противном случае все деньги пойдут в пользу государства. Тем более что у Булакова, как вы утверждаете, нет родственников.

У Анны Тимофеевны мелко задрожал подбородок и на губах задергалась странная улыбка. Боясь, что она разрыдается следователь поспешил закончить разговор.

— Я прошу вас зайти завтра в прокуратуру, седьмая комната. Мы обо всем поговорим. Вот по этому адресу, — быстро сказал он, написал на бумажке адрес и поднялся. — Кстати, заберете вещи покойного: чемодан, постель и сетка с продуктами. Они находятся у нас.

Когда за ним закрылась дверь, Анна Тимофеевна упала на кровать и зарыдала.

Утром она вышла из гостиницы, бесцельно побрела по улице. Лицо у нее было распухшее, глаза красные, волосы кое-как причесаны. Она не знала, куда и зачем идет, не знала, что ей делать дальше, да и не задумывалась над этим. Денег у нее осталось двадцать четыре рубля, но, ей казалось, что и они ей совершенно не нужны. Походив часа два по улицам, не замечая ни людей, ни машин, ни накрапывавшего из сине-сереньких туч дождика, она вернулась в гостиницу, а вскоре опять вышла; забыв запереть номер и отдать дежурной ключ.

В вестибюле ее окликнули. Она обернулась, увидела молоденькую Бахонину и ничуть не удивилась такой неожиданной встрече, как будто заранее знала, что хирург поселковой больницы Бахонина будет ехать в отпуск и найдет ее именно в этой гостинице. Бахонина же, подойдя к Анне Тимофеевне, удивилась и встревожилась.

— Аннушка, что с вами?

Анна Тимофеевна со скорбным спокойствием, как о чем-то постороннем, рассказала все, что случилось.

— Надо вернуться в Олений, я дам вам на билет, — строго сказала Бахонина. — Место ваше не занято, с квартирой устроитесь. Вы же знаете, как ценит вас главврач!

Вечером Бахонина, ее муж, летчик с разбитными цыганскими глазами, курчавой угольной бородкой, отпущенной не иначе как для солидности, и их пятилетний сын Андрюшка, потерявший в дороге два передних зуба и отчаянно шепелявивший; провожали Анну Тимофеевну к выходу на посадку, сдав предварительно в багаж ее громоздкие вещи.

Вечер был душный. Заходящее солнце, часто пропадавшее днем за дождевыми тучами, теперь раздувало розово-золотой костер на краю неба, за аэродромом, и все ТУ, АНы, ИЛы, стоявшие на полосе, горели, подожженные пламенем заката. Бахонины летели в Сочи жариться на южном солнышке, самолет их уходил в полночь, и потому что в запасе было время, они все трое — мама, папа и потерявший зубы Андрюшка стояли, прилепясь к решетчатому заборчику, и изредка взмахивали руками, пока ИЛ-14 не вырулил из шеренги прочих лайнеров на взлетную полосу и не поднял Анну Тимофеевну в воздух.

Уже подлетая к Магадану, Анна Тимофеевна вспомнила, что так и не сходила к следователю, но не пожалела об этом. Еще она вспомнила, что где-то среди ее хабаровских покупок лежит кошелек с билетами на московский поезд до Казани, где всех, кто едет в Тополиное, ждет пересадка.

Четыре рассказа из жизни поселка Пурга

1. Курочка Ряба

Если на листе бумаги вычертить горбатую гряду оплывших сопок, раскидать под ней с десяток двухэтажных и десятка два одноэтажных домиков, а сразу за домиками, короткими, извилистыми черточками обозначить воду, то это и будет графическое изображение поселка Пурга, заскочившего градуса на два за Полярный круг.

Поселок был мал, от роду насчитывал десять лет, и все десять лет пребывал в стадии постоянного строительства. В нем строилось буквально все: Дом культуры с неизменными колоннами (вместо тесного клуба), баня, почта, магазин (вместо сколоченных на скорую руку), ну, и само собой разумеется, — жилые дома для прибывающих по вербовке. Словом, поселок был молодой, растущий и в силу этого лишен многих качеств, присущих старым селениям с устоявшимся бытом.

Ну, скажем, в Пурге не проживали старики и старухи. Посему не сидели они в белые летние вечера на лавочках подле домов, не плевались семенной лузгой, не судачили о том, о сем, о разном. Да и самих лавочек не было на улицах, и семечки не продавались, даже привозные.

Базара, с его веселой говорливостью, приглядыванием и приторговыванием, тоже не было и, возможно, поэтому молодое население Пурги было начисто лишено коммерческой струнки. Все покупалось в магазине по твердой государственной цене, а залив и сопки в летнее время бесплатно и в обилии снабжали рыбой и грибами.

На каменистых склонах сопок, среди мха и просто на голых валунах вырастало такое великое множество крепких, ядреных боровиков, с каким не мог сравниться ни один грибной лес. А рыба, особенно корюшка, несметными косяками подступала к берегу: тонны живого серебра выплескивало на отмели, его черпали прямо с берега ведрами и ковшами, жарили, вялили и щедро снабжали даровым продуктом тех, кто по какой-то причине прозевал лов. Снабжали, ясное дело, не спрашивая никаких денег.

Так жило молодое население Пурги до лета пятьдесят девятого года, вернее, до того самого дня, когда с парохода, прибывшего с «материка», сошла на недостроенный пирс вместе с другими завербованными Матрена Зинченко, женщина едва ли не двухметрового роста и крепкой силы. Лицо ее было сургучным от загара, на голове грачиным гнездом возвышался платок в красных розах, а в ушах покачивались большие полумесяцами серьги…

Матрена по-мужски размашисто сошла по трапу, неся на правом плече здоровенный чувал, набитый чем-то сыпучим, а в левой руке — пухлый узел с барахлом. За ней двигался ее низкорослый муж, сгибаясь под тяжестью такого же чувала, за мужем шестеро пацанов, волокли прочий домашний скарб. Пацаны были похожи на цыганят, и различить их можно было разве что по росту, а двойняшек Кольку и Степку путала сама Матрена. Младший, Славка, боязливо переступал по трапу вслед за отцом, прижимая к груди горшок с цветущей геранью, старший, Митька, замыкал семейное шествие, и в его мешке что-то ворочалось и похрюкивало.

Вечером того же дня Матрена Зинченко стояла у магазина и торговала семечками. Чувал порожнел с молниеносной быстротой.

— Просю, дамочки, просю, мужчинки! Семьячки, як горехи каленые, вкусности небывалой! — сладко приговаривала она, отмеривая обступившим ее покупателям крупные семечки.

Черные Матренины глаза глянцево поблескивали, зеленый стакан мелькал в ее загорелых руках, не успевая в спешке наполняться доверху.

— Дамочка, вы скико дали, сотенку? Просю сдачку, — не говорила, а выпевала она мягким, бархатистым голосом, совсем не подходящим к ее рослой, сильной фигуре.

По этому любезному «просю», по этим «семьячкам», «горехам», «як» и «скико» можно было угадать украинское происхождение Матрены. Так оно и было на самом деле. Из далекой херсонской стороны завербовался на Север Матренин муж, шофер второго класса Нечипор, и решился он на этот отчаянный шаг всецело под нажимом жены, прослышавшей, что в тех краях деньги чуть не сами валятся в руки.

— Вы, женщинка, шесть стаканчиков узяли, з вас тридцаточка причитаецца! — распевала у магазина Матрена, ловко орудуя стаканом и проворно запихивая за пазуху трешки, десятки и рубли.

Чётырехпудовый чувал оказался мал, чтоб снабдить всех желающих. Последние десять стаканов забрал возвращавшийся с работы начальник милиции, исправно уплатив положенные пятьдесят рублей.

— Не журитесь, дамочки, не волнуйтесь, мужчинки, завтра з утречка щэ вынесу — утешала Матрена тех, кому не досталось херсонского лакомства.

Она выбила пустой чувал об угол магазина и бодро зашагала в конец поселка, туда, где на каменистом берегу залива, неподалеку от автобазовского гаража, ютилась дощатая времянка, давно покинутая строителями. Матрена предпочла щелистую, заброшенную времянку двухкомнатной квартире, предложенной Нечипору, трезво рассудив, что держать привезенных поросят на втором этаже коммунального дома несподручно, а куда сподручнее утеплить времянку и пристроить к ней сараюшко.

В этот самый день молодым жителям Пурги стало ясно, что на свете существует частная торговля и что она способна восполнять пробелы торговли государственной. Пробелы же становились все заметнее по мере того, как расширялось Матренино хозяйство. Взять хотя бы голубицу. В тундре за поселком от нее в глазах сине-пресине. Выйдут в выходной с ведерками молодые папы с мамами, девчонки с парнями — не столько за ягодами, сколько прогуляться. Всего-то и наберут на кисель или на баночку варенья, до того неловко наклоняться за мелкотой. Или те же грибы. Походили в сопках, набрали корзину, и скорей их на сковородку да в рот.

Но вот улеглась зима, наладились морозы, и возле магазина появилась Матрена — кожух до пят, платок по брови, носки катанок задраны, точь-в-точь новоявленная бабка Морозиха. Приладила на приступок крыльца ведро, полнехонькое густо-синих ягод, и певуче известила редких прохожих:

—  Живой витамин прибыл! Налетайте, женщинки, купляйте, мужчинки!.. Дешево отдаю — десять рубликов стаканчик!

Женщины налетели, набежали, вмиг расхватали живой витамин да еще поссорились: желающих оказалось больше, чем голубики.

— Не лайтесь, дамочки, некрасиво! — урезонивала женщин Матрена, — Через часок щэ вынесу, у меня две бочки заготовлено… И грибки сушеные есть… Вынесу, усе вынесу!..

В канун Нового года возле магазина учинилось настоящее столпотворение: Матрена расторговывала невиданный в поселке продукт под названием свинина. Продукт шел в три раза дороже магазинной оленины, но за ним давились, душились, к нему пробивались локтями. Высокая фигура Матрены, в платке, пышно обросшем инеем, и в кожухе с торчащим дыбом воротником, под натиском неорганизованных покупателей оттеснялась все дальше к стене магазина вместе с санками, на которых лежало разрубленное на куски мясо.

—  Дамочки, мужчинки, просю не напирать!.. Усем хватит! Кабанчик ладный, десять пудов имел!.. Я щэ вывезу! — плескался в морозном воздухе веселый Матренин голос.

Покупатели возбужденно требовали ограничить продажу — отпускать по кило в руки, — на что Матрена ласково отвечала:

— Шо-то вы, дамочки, придумываете? Я ж не государственная лавка!..

Начальник милиции, возвращавшийся с обеденного перерыва на работу, равнодушно прошел мимо магазина. Он еще в утренней темноте посетил Матрену на дому, купил пять килограммов окорока, успел отведать в обед изрядный кусок и признал, что свинина хоть и дорога, но куда вкуснее приевшейся за десять лет оленины…

Так Матрена Зинченко стала значительным и уважаемым лицом в поселке. Женщины почитали за должное первыми здороваться с нею.

— Здравствуйте, Матрена Назаровна, — приветствовали они ее, встречаясь. И тише спрашивали — У вас ничего вкусненького не предвидится?

— Доброго здоровьечка, — душевно отзывалась Матрена. — Пока ничего.

— А свининки?.. У вас ведь еще один растет…

— То свинка, — улыбчиво поясняла Матрена. — Я ее на развод держу, на тот год усе з мьясом будете. Ежели — тьфу, тьфу! — хрячок не подвел…

Давно забитый и проданный хрячок не подвел. Летом в зеленой ложбине за поселком резвились на поле и пощипывали травку десять упитанных поросят, а шестеро Матрениных пацанов буцали в той же ложбине в футбол и приглядывали за поросятами, в азарте награждая их ударами тугого мяча.

Как раз в один из таких по-северному ясных дней явилась к Матрене, торговая комиссия поссовета в полном составе из трех человек. Хозяина дома не было (все шоферы возили прибывшее пароходом оборудование на рудник, находящийся далеко в сопках), а хозяйка сидела во дворе на куче лысых шин, возле ямы, из которой валом валил-бурый дым и вырывалось хилое пламя вперемешку с черными хлопьями. Несносно пахло жженой резиной. Члены комиссии вежливо поздоровались, сказали, что пожаловали по важному делу, и полюбопытствовали, для чего это Матрена палит в яме негодные автомобильные покрышки.

— То ж я ледник налаживаю, — охотно объяснила та, поднимаясь навстречу гостям и вытирая чистой тряпицей закоптелое лицо, — А земелька такая, шо дальше метра кирка не берет, пока не оттопишь.

— А зачем вам ледник? — удивились члены комиссии.

— Так корюшка, говорят, вскоростях пойдет. А разве сбережешь на зиму без ледника? — ответила Матрена.

Члены комиссии многозначительно переглянулись, отошли с Матреной в сторонку от чадящей ямы и изложили суть дела. Так, мол, и так, сказали, есть, мол, решение поссовета создать в Пурге подсобное хозяйство. Поскольку с чего-то надо начинать то не продаст ли Матрена Назаровна двух поросят, свинку и кабанчика для разведения в будущем хозяйстве свиного племени. Дело это важное, подчеркнули члены комиссии они надеются, что Матрена Назаровна пойдет им навстречу.

— Почему ж не пойду? — певуче ответила Матрена, — И свинку продам и кабанчика. Только я на них много затрат положила: молочко сухое, картошку сушеную покупала, хлебушек белый…

— А сколько запросите? — спросили члены комиссии.

Матрена стеснительно улыбнулась, прикрыла пушистыми ресницами глаза, вздохнула и смущенно спросила;

— По две тысячи за поросятко, не много будет?

Члены комиссии открыли рты и уставились на Матрену.

— Пускай по тысяче, — кротко сбавила та цену.

— Что вы, Матрена Назаровна!.. — опомнившись, ахнули члены комиссии.

— Ну, по пятьсот, — еще сбавила она цену.

Комиссия разъяснила Матрене, что подобной цены на поросят ни в одном ценнике не значится, что самое большее они могут уплатить за парочку свиней триста рублей, так как куплю ведут не для себя лично, а в общественных интересах и должны руководствоваться государственными расценками. Но Матрена проявила твердость, и комиссия ушла ни с чем.

Однако на другой день члены комиссии явились снова. Обнаружив Матрену на дне просторной ямы, откуда она вышвыривала лопатой твердые комья подтаявшей земли, попросили ее подняться к ним и вручили ей тысячу рублей.

— Ай-яй-яй, а як же ж ваш ценник? — забеспокоилась Матрена, не решаясь принять деньги, которые уже держала в руках. — Он же не позволяет большего платить?

— Мы свои деньги добавили, — строго ответили члены комиссии, после чего пошли за Матреной в ложбину ловить приобретенных, теперь уже не личных, а общественных поросят.

Но все это были мелочи по сравнению с тем событием, что вскоре лишило покоя жителей Пурги.

Никто не знал толком, откуда у Матрены Зинченко взялась курица — рябенькая курочка, домашняя птица, ничуть не похожая ни на крохотных куропаток, изредка появлявшихся в этих местах, ни на гусей-белоголовок, пролетавших иногда крикливыми стаями над поселком. Говорили, будто с этой самой курицей ходил по улице летчик «Аннушки» и спрашивал, где найти Матрену Зинченко. А еще говорили, будто курицу эту ему вручила анадырские летчики, а анадырским — московские, а московским — херсонские, а херсонским принесла какая-то бабуся и слезно просила доставить по воздуху смирную птицу Матрене Зинченко, проживающая в Пурге. Говорили всякое, но факт оставался фактом: курица была, к тому же несушка, причем яички несла каждый день, и не с одним, а с двумя желтками.

И опять все вспомнили, что на свете, кроме магазинного яичного порошка, существуют свежие яйца. В поселке только и разговору было, что об этом.

— Вы слышали о курице?

— Да, еще вчера. Яички с двумя желтками?

— Подумайте, сразу с двумя!

— Неужели приживется?

— А почему бы нет?

— Я записалась на очередь.

— На какую очередь, кто записывает?

— Сама Матрена Назаровна!

— Да что вы? Я не знала.

— Так бегите же к ней!.. — говорили женщины, встречаясь на работе, на почте, на улицах и в магазине, где вразвес продавался желтый, отсырелый порошок, утративший сразу всякую ценность в глазах покупателей.

К заброшенной когда-то времянке, а ныне оштукатуренному дому под цинковой крышей, снабженному всякими пристройками, началось паломничество… Едва желающие записаться на очередь переступали порог опрятной горенки, рдеющей геранью на окнах, как Матрена всплескивала руками и улыбалась:

— Женщины, милые, шо вы себе думаете? Уже ж сто человек приходило. Когда-то вы очереди дождетесь? Только тех запишу, у кого детишки есть.

— У нас есть, — обрадованно отвечали женщины, имевшие детей, а не имевшие скромно отступали в сторонку.

Тогда Матрена, качнув серьгами-полумесяцами, кричала в смежную комнатку:

— Коль, а Коль, неси суда синюю тетрадку!

Чернявый, жуковатый мальчонка лет десяти выносил тетрадку и, обиженно топыря губы, говорил:

— И когда вы, мам, путать перестанете? Я не Колька, а Степка.

— Ты беги, Степушка, беги на двор погуляй, — ласково выпроваживала она сына и объясняла женщинам: — Я детей в свои дела не ввожу, они у меня школьники.

Потом садилась к столу, раскрывала тетрадь, брала карандаш, говорила:

— Просю по фамилии. Кто з вас первый будет?

— Щукина, — называлась одна из женщин.

Матрена, низко клонясь над тетрадью и часто мусоля химический карандаш, крупно выводила по четырем клеткам: «Счукина адин дисятак».

Каждого она записывала только на один десяток и деньги требовала вперед — сто рублей. Люди в Пурге были с достатком, платили не скаредничая. По свежевымытым полам горенки, застланным пестрыми домоткаными дорожками, расхаживала на тонких черных лапках виновница паломничества — бесхвостая, рябенькая курочка с чернильной меткой на крыле. Она тихонько квохтала, молотила черным клювом насыпанное у порога пшено, торопливо заглатывала воду из чистой миски на полу, опять похаживала, пяля на людей красноватые горошины-глаза, и оставляла на свежих половиках жидкий помет.

Первый свой десяток получила молоденькая машинистка стройконторы, мать годовалого младенца, второй — заведующая загсом, мамаша двух детишек детсадовского возраста, третий — телеграфистка почты, у которой был сын пионер-отличник, четвертый, согласно очереди, достался начальнику милиции, отцу троих детей…

Начальник милиции пронес по поселку полученный десяток в служебном портфеле, а женщины, выбежав с драгоценной ношей от Матрены, устремлялись сперва на работу — показать и похвастаться сослуживцам. Сослуживцы оглядывали херсонское чудо в хрупком белоснежном панцире, бережно, брали в руки, просматривали на свет, стараясь обнаружить два желтка. В эти торжественные минуты те, кто не имел детей, откровенно завидовали тем, у кого они были.

Курица сдохла в марте следующего года, снеся в общей сложности сто пятьдесят шесть яиц. Проглотила металлический шарик от Славкиного игрушечного бильярда. Матрена нещадно отлупила Славку и горько оплакивала преждевременную гибель несушки, а заодно и деньги, которые пришлось вернуть не дождавшимся очереди.

—  Ох, горе-горячко!.. — сокрушалась Матрена. — Того, и гляди, шо щэ бида придет, одна никогда не ходит!..

Причитала, причитала и накаркала. Пришла-таки вторая беда. Ровно через месяц ни с того, ни с сего напал мор на свиней. За два дня передохли все свиньи, Матрена не успела даже сбегать за ветеринаром. Позже он установил, что свиньи подохли от чумки, а откуда она взялась, объяснить не смог. Ветеринар составил акт и велел немедленно отвезти падаль в сопки, поскольку снег еще не сошел, земля не отмерзла и закопать не представлялось возможным.

Опять Матрена оплакала потерю, а оправившись от тяжкого горя, пошла в поссовет просить, чтоб продали ей из подсобного хозяйства двух поросят, полученных от ее бывшей, ныне опоросившейся свинки.

— Извините, Матрена Назаровна, этого мы сделать не можем, — вежливо ответили ей в поссовете, — Потому не можем, что создаем хозяйство и нам дорога каждая свиная голова. А кроме того, мы создаем птичник, и скоро к нам прибудет партия кур-несушек. Вот если хотите нам помочь, поступайте работать птичницей или свинаркой… Потому-что мы твердо решили бороться со спекулятивной частной торговлей.

— Шо вы, граждане, з ума сошли? — искренне удивилась Матрёна, — У мени шесть детей на руках и муж, як дитя, ни к чему не годный, кроме руль вертеть. Просю меня пойнять.

— Дело ваше, Матрена Назаровна, — с сожалением сказали ей, но поросят так и не продали.

Матрена наладилась было торговать замороженной в леднике корюшкой, но из этой затеи ничего не вышло. Оказалось, что в подсобном хозяйстве тоже появился ледник, а в нем — тонны намороженной корюшки. Магазин продавал рыбу по бросовой цене, и спросом она отчего-то не пользовалась…

Поздней осенью Матрена Зинченко покидала последним пароходом Пургу. У Нечипора кончился обусловленный договором срок вербовки, а на продление он не согласился.

Матрена всходила по трапу, легко неся в руках по пухлому кожаному чемодану с блестящими замками. За ней двигался Нечипор, пригибаясь под тяжестью таких же фасонистых чемоданов, за Нечипором шестеро мальчишек несли туго набитые портфели и горшки с цветущей геранью.

Матрена стояла на палубе отплывающего парохода, глядела на узкую полоску земли между водой и сопками, застроенную домами. Лицо ее застыло в удивлении, даже медные серьги-полумесяцы не покачивались в ушах.

— Як, ты говорил, те горы называюцца? — спросила она мужа, указав глазами на длинную гряду.

— Сопки называются, — ответил он.

— Надо же!.. — вздохнула Матрена — А як той поселок называецца, куда ты груз возил?

— Гагачий.

— Надо же!.. — снова вздохнула Матрена. Потом сказала детям: — Шоб запомнили мне, где жили, на какой вас край света батька завез… Тут люди от холода мрут, зубы и волосы выпадают…

Она всплакнула.

— Ничего не мрут, тут и кладбища нету, — не согласился с матерью чернявый, жуковатый сын.

— Не гавкай, Степка, когда не спрашивают, — сказала она, вытирая ладонью взмокревшие глаза. — Нету, так будет!

— Я не Степка, а Колька, — поправил сын. — А кладбища здесь все равно не будет, здесь земля мерзлая.

Матрена тяжело вздохнула.

— Надо же!..

2. Привет Миллионеру

Трудно представить, что было время, когда Пурга не имела фотоателье. Старожилы уверяли, будто было. Правда, тогда поселок только строился и не был райцентром. Еще уверяли старожилы, вроде в домишке, над которым теперь красовалась вывеска «ФОТО МОМЕНТАЛЬНОЕ, ФОТО ХУДОЖЕСТВЕННОЕ», жила какая-то Матрена Зинченко и что благодаря ей в поселке появилась нынешняя свиноферма, птицеферма и даже парниковое хозяйство.

Так оно или не так — не в этом суть. Суть в том что представить Пургу без ателье «ФОТО МОМЕНТАЛЬНОЕ, ФОТО ХУДОЖЕСТВЕННОЕ» было невозможно, а тем более без фотографа Эдика Капусты.

Эдик Капуста имел от роду двадцать восемь лет, рост низкий, лицо широковатое, два золотых передних зуба во рту и шикарную огненную шевелюру, густую и волнистую. Точно боясь ее испортить, он даже в самые лютые морозы не носил шапки за что сперва был прозван Снежным Человеком. А может не за это, а за то, что купался зимой в проруби на заливе и путь от дома до проруби проделывал босиком и в ярко-пестрых нейлоновых плавках.

Спирт он употреблял умеренно, больше любил свою работу заключавшуюся в том, чтоб запечатлеть на веки вечные всех жителей Пурги; от мала до велика. Перед домом Эдика Капусты стояла длинная витрина с образцами его мастерства: открытки, визитки, портреты одиночные, снимки групповые, черно-белые и в цвете. Зимой витрину надолго замуровывала толстая наледь, весной стекла оживали, и за ними, как на Доске почета, выстраивались знакомые лица: штукатуры Надя, Катя и Марина, учительница Зоя Михайловна, шоферы Петров, Соловьев и Ползунок, а с погремушками и сосками — Вадики, Толики, Вовики… В центре художественной галереи помещался самый большой, с коричневым оттенком портрет Клавы, жены Эдика и нормировщицы автобазы. Прямые Клавины волосы по-русалочьи спадали на свитер, чуть разведенные пальцы с обручальным колечком подпирали щеку, а глаза в стрельчатых ресницах затуманенно смотрели вверх, прямо на пики близких сопок.

— Снежный Человек из кого хочешь красавца сделает, — говорили одобрительно о Эдике Капусте, никогда не называя его ни по имени, ни по фамилии.

Даже в милиции, выдавая бланки для получения паспортов, напоминали:

— Не забудьте сходить к Снежному Человеку. Нужны карточки три на четыре…

Так бы, вероятно, и остался он навсегда Снежным Человеком, если бы в Пургу не пришло сногсшибательное известие. Оно разразилось над поселком; как гром среди ясного чукотского неба, волной прокатилось от дома к дому и до того потрясло своей невероятностью самого Эдика Капусту, что он на несколько часов утратил дар речи.

Когда срочно вызванный в райисполком Эдик через полчаса покидал его стены, у него подкашивались ноги и прыгали перед глазами ступеньки лестницы.

В подъезде его едва ли не сшиб райисполкомовский шофер Санька Мягкий, балагур, гитарист и отчаянный трепач.

— Привет Миллионеру! — хлопнул Санька пятерней Эдика в грудь и спросил: — Согласился?

— Нн-н-н зз-н-на-а… — жалобно промычал Капуста, не разжимая окостенелых губ, за которыми хранились два золотых зуба.

Уже входивший на почту крановщик Карасев вдруг невзначай обернулся, увидел на улице Эдика и быстро кинулся ему навстречу.

— Мое почтение Миллионеру!.. Это правда? — спросил он.

— Нн-н-н зз-н-на-а… — еще жалобней промычал каменными губами Эдик, попятился от Карасева и, пошатываясь, побрел дальше.

Возле котельной Капусту окликнул его друг, механик Костя Астафьев, фотограф-любитель, скромный, приветливый парень, которого Эдик долго и пока безуспешно пытался приобщить к купанию в проруби.

— Здравствуй, Миллионер! — улыбнулся он Эдику, — Что за шум идет по округе?

Эдик Капуста взглядом полоумного оглядел друга, издав при этом какой-то тянущий, хриплый звук, поежился и вдруг очень споро зашагал прочь, встряхивая в такт шагам роскошной рыжей шевелюрой.

Он галопом пронесся мимо автобазы, где работала Клава, даже не подумав забежать к ней и сообщить потрясшую его новость, влетел домой, вырвал из тетрадки лист, схватил ручку и, оставляя на бумаге кляксы, принялся быстро писать матери в Калугу.

«Дорогая мама, не считай меня сумасшедшим, но я могу тронуться, — писал он. — Поэтому сообщи срочно (авиа), были ли в нашем роду (в твоем или папином) родственники, проживающие за границей (уточняю, в Австралии)? И был ли такой родственник — мистер Гарри Чечетка? Был или нет? Очень важно! Ты не представляешь, что меня ищут уже год и надо дать ответ. Но я пока сомневаюсь насчет дяди Гарри: Может, липа или какая удочка? Так что пиши, не откладывай! Твой Эдик».

Ответ не заставил ждать. Мама из Калуги писала:

«Дорогой сынок! Мы с папой много раз прочитали твое письмо и решили, что в твоей семейной жизни что-то стряслось. Не дошло ли у вас с Клавочкой до развода? Зная из писем, как ты ее любишь, нам кажется, что ты находишься на грани нервного потрясения. Мы очень тебя просим не наделать глупостей. Мы с папой тоже были молодыми и знаем, как важно проявить в эти годы благоразумие и сдержанность. Мы с папой ничего не желаем больше, как того, чтобы у вас был мир, а у нас скорее появились внуки. У тебя, как мы поняли что-то перепуталось в голове из детских впечатлении. Дядя у тебя действительно был, это мой двоюродный брат, но он никакой не мистер Гарри, сынок. Его звали Гришей, он любил танцевать чечетку, и всем почему-то нравилось называть его Чечеткой. Дядя Гриша любил с тобой забавляться, и у тебя, наверно, осталось в памяти это слово — Чечетка, хотя тебе было два годика. Потом он пропал на войне, так и не успев жениться, а было ему уже тридцать четыре года, потому что я моложе его на три года. Мы с папой очень просим тебя проверить у врачей свое здоровье, все подробно написать так как мы волнуемся. Отдельно посылаем письмо Клавочке. Целуем вас, дорогие наши дети.

Ваши мама и папа».

Спустя неделю в Калугу полетело новое письмо телеграфного стиля:

«Дорогие мама, папа! Смешно читать ваши намеки, вроде я свихнулся. Уже все в порядке. Дядя Гриша не пропал. Оказался в Австралии, под именем Гарри Чечетка. Сейчас умер, завещал мне наследство. Оформляю.

Уплатил какую-то пошлину (150 рэ новыми). Разведайте, как у вас записью на машины… Запишите нас на «Волгу». Крайнем случае «Москвич».

Привет Клавы. Эдик.»

И снова последовал ответ из Калуги:

«Какой ужас! Мы с папой потрясены и не можем опомниться. Неужели дядя Гриша жил и умер? У нас не укладывается в голове. Почему он не написал? Может быть, писал на Астрахань? Ведь все мы жили там до войны. Ужасная, ужасная новость! Насчет записи на машину еще не узнавали. И зачем вам машина? Чтоб насмерть разбиться или в лучшем случае покалечиться? Клавочка, ты женщина, ответь нам — зачем вам машина?

Целуем вас.

Ваши мама и папа».

Клава не разделила тревоги родителей мужа насчет того, что на машине можно разбиться, а посему, посылая им ответное письмо, обошла этот вопрос молчанием. Клава была не прочь заиметь машину. Еще она мечтала купить себе шубку из дорогого меха и явиться на новогодний бал в Дом культуры в золотистом парчовом платье. На большее применение будущих миллионов, оставленных почившим дядей Гарри Чечеткой, выдумки у Клавы пока не хватало. Да и в отношении машины она немножко сомневалась, поэтому спрашивала Эдика:

— Интересно, где мы будем на ней ездить? — и насмешливо добавляла: — По нашему Бродвею гонять, что ли?

— Клавочка, прояви фантазию, — терпеливо втолковывал ей Эдик. — Машина стоит в Калуге. Мы летим в отпуск, пересаживаемся за руль и прямым ходом жмем к морю. Турне по Кавказу… Крым, Байкал, Средняя Азия! Пейзажи родины и старина Суздаля врываются в наши стекла… Тебя устраивает?

— И опять летим сюда? — насмешничала Клава.

— И опять, извиняюсь, сюда, — подтверждал он.

— А машина ржавеет в Калуге?

— Машина отдыхает в утепленном гараже, с электричеством и ватерклозетом… А что ты, — собственно, предлагаешь?

— А что я могу предложить? — недоумевала Клава.

Пока в Москве по каким-то иностранно-финансово-дипломатическим каналам оформлялось наследство, Эдик Капуста терпеливо посещал в Пурге годичные курсы шоферов, прилежно изучал дорожные знаки крутых поворотов, опасных спусков, объездов и запрещенных стоянок, а в положенное время щелкал фотоаппаратом, проявлял пленку и обновлял витрину, по-прежнему оставляя в центре портрет Клавы. Но теперь в поселке уже говорили так:

— Наш Миллионер из кого хочешь красавца сделает.

— Не забудьте сходить к Миллионеру, — напоминали в милиции желающим получить паспорта. — Нужны карточки три на четыре…

Будущим наследством интересовались буквально все. И буквально всем Капуста охотно рассказывал, вплетая теперь в свой лексикон расхожие иностранные словечки:

— Может, кто-нибудь мечтал, что я откажусь? Допустим, в пользу государства? Нет, пардон, с какой стати? Хотел бы я увидеть такого умника!..

— Слышь, Миллионер, а родственника ты этого помнишь? — спрашивали его.

— Натурально. Он был мой любимый дядя, а я его любимый кузен, — весело отвечал Капуста.

— Он что, бобылем в ящик сыграл?

— Неуместный вопрос! С чего бы мне досталось наследство?

— Да, Миллионер, а как он попал за границу.

— Любовная история на уровне Шекспира. Не будем вдаваться, — темнил Капуста, сам толком не зная, каким образом дядя Гриша объявился в Австралии.

— А как считаешь, — спрашивали, — сколько тебе отвалят?

— На парочку миллионов рассчитываю, — не задумываясь, отвечал Эдик и таинственно добавлял — А может, и больше… Пока от меня скрывают…

Тем временем Клава послала в московский ГУМ открытку:

«Уважаемые торговые работники!

В нашем поселке Пурга нет в продаже дорогих, красивых дамских шубок из натурального меха. В мехах я плохо разбираюсь, но знаю, что бывают из горностая, соболя, куницы и т. д. Бывают ли они у вас и можете ли вы отправить мне вышеуказанную шубку, если перевести вам деньги? Хотелось бы еще купить парчи на длинное новогоднее платье (золотого цвета). Я ношу сорок шестой размер. С уважением к Вам

Клава Капуста».

И получила ответ:

«Уважаемая гр. Капуста! Шубы, о которых Вы спрашиваете, в продаже бывают, оформить высылку можем. Стоимость их различна — от 1000 до 3000 рублей, в зависимости от меха; парчи — от 5 до 15 руб. за один метр, в зависимости от качества. Пересылка осуществляется за счет покупателя.

Стол заказов».

Покупка шубы и парчи задерживалась, ибо задерживалось дело с наследством. Эдик Капуста волновался, а заодно волновались жители Пурги:

— Привет Миллионеру! Что слышно?

— Пока ни черта, — сообщал Капуста.

— Слышь, Миллионер, год прошел. В чем дело?

— Сам не пойму. Может, в инстанциях крутят.

— Пошли запрос.

— Куда, мон шер, послать?

— Ну, куда положено…

— А куда положено?

— А может, дядя живой оказался?

— Хрен его знает!..

Наконец из высокой инстанции поступила весточка на гербовой бумаге: требовалось уплатить еще какую-то пошлину в размере ста рублей. Эдик сбегал в сберкассу, снял с книжки нужную сумму…

Вечером того же дня в фотоателье заглянул начальник стройконторы, инженер Каюков, человек молодой, энергичный, к тому же первый лыжник в районе. Близкой дружбы они не водили, но друг друга знали преотлично, ибо не было в Пурге незнакомых людей.

— Привет. Я не фотографироваться, я по делу, — без всяких сказал Каюков тоном закадычного друга, хотя на самом деле таковым не был. И кивнул на матерчатую ширму, надвое разгораживающую ателье: — Посторонних нет?

— Хелло! Ни души, — залихватски ответил Эдик. Он для убедительности отпахнул ширму, и она по проволоке отъехала к стене, позванивая медными колечками.

— Присядем, — предложил Каюков.

— Силь ву пле, — галантно показал на табуретку Эдик.

Они сдвинули табуретки к треноге кабинетного аппарата и сели.

— Ты патриот своего района? — в упор спросил Каюков.

— В каком смысле? — не понял Эдик.

— В прямом — патриот или нет? — не спускал с него проницательных глаз Каюков.

— В прямом патриот, — тряхнул огненной шевелюрой Эдик.

— А ты знаешь, что наш район молодой и строящийся?

— Факт!

— А реально представляешь, что нам нужно строить? — допытывался Каюков.

— Реально?.. В этом смысле не совсем… — замялся Эдик.

— Так вот: водопровод, теплоцентраль, электростанцию повышенной мощности, — загибал Каюков пальцы левой руки — Это крупные объекты Пурги. Теперь возьмем села и рудники. Улавливаешь, какие финансы вкладываются?

— Да-а, подходящие…

— И они нас режут. Сметы режут. В год мы способны освоить больше заложенного в сметах. Чувствуешь?

— Ощущаю… — ответил Эдик, ничего такого не чувствуя и не улавливая сути разговора.

— Тогда учти: не смей ни копейки из наследства отдавать чужим городам! — отчеканил Каюков.

— ?! — У Эдика отвалилась челюсть.

— Ни копейки! — Каюков саданул себя кулаком по колену.

— То есть?.. — совсем побледнел Эдик. — Я что-то не улавливаю…

— Все наследство ты обязан положить в нашу сберкассу, — твердо сказал Каюков. — Соображаешь? Несколько миллионов оседают в нашем районе. Теперь дальше — почему оседают? Да потому, что ты их можешь каждую минуту потребовать. Но ты не требуешь. Сообразил?

— Н-не очч-чень…

— Что значит — не очень? — возмутился Каюков, — В банке лежит весь твой капитал. Пока он лежит, мы пользуемся и строим на полную катушку.

— Как это, вы с-строите?.. — У Эдика задергалась щека.

— Что и как — я беру на себя, — ответил Каюков, не замечая его бледности и подергивающейся щеки, — Уж как-нибудь утрясу с местным начальством. Тебе-то все равно, где лежат твои миллионы, в Пурге или в Москве, а мне, как строителю, выгодно. Я, как строитель, оборачиваю твой капитал под будущие ассигнования. Понял? — Каюков грозно помахал пальцем перед носом Эдика и твердо добавил: — Если ты патриот — ты вкладываешь!

— Вопрос! Конечно, вкладываю!.. — немедленно согласился Эдик, сразу же повеселев, так как понял, наконец, что к чему.

— По рукам? — подхватился Каюков.

— Окэй! — подхватился Эдик.

Они с размаху хлопнули ладонью в ладонь. Каюков извлек из одного кармана бутылку, из другого — банку тушенки.

— Обмоем, — деловито предложил он. — Хлеб найдется?

— Навалом, — ответил Эдик, доставая с полки граненые стаканы…

А наследство все не поступало.

— В чем дело? Второй год пошел, — добивались у Эдика нетерпеливые…

— Рассуждать, маэстро, надо: международные вопросы быстро не решаются, — бодро отвечал Эдик, уверенный, что после вторичной уплаты крупной пошлины он свое получит.

— А в инстанциях не могли зажать? — высказывали предположение маловеры.

— Попробуй зажми! — встряхивал шевелюрой Эдик и пояснял: — Международный престиж, джентельмены!

— Может, дядя свинью подложил?

— Каким образом? — настораживался Эдик.

— Допустим, подшутил над тобой.

— Покойники не шутят, — убежденно отвечал Эдик.

…Пуржистым зимним деньком Эдуард Капуста покидал здание райисполкома. Лицо его покрывали багровые пятна. Под рукой он держал какой-то сидор из плотного шелка, облепленный сургучными печатями. Ноги его медленно и твердо отсчитывали ступеньки лестницы…

У подъезда стоял райисполкомовский «газик». Шофер Санька Мягкий натягивал на машину чехол — на случай, если пурга закрутит по-настоящему.

— А, привет, — печально сказал Санька и покачал головой: — Да, влип ты, я тебе скажу…

— Пошёл он к…! — Эдик Капуста плюнул в летящий снег и встряхнул под рукой шелковый сидор с печатями.

— Точно, — одобрил Санька.

— Надо выпить, — строго сказал Эдик.

— Не мешает, — согласился Санька.

…Крановщик Карасев, уже входивший в магазин, невзначай обернулся, заметил Эдика в паре с Санькой и кинулся к ним.

— Один вопрос: насчет дяди правда? — встревоженно спросил он.

— Пошел он к…! — Эдик тряхнул засыпанной снегом шевелюрой, зло ткнул кулаком в сидор и, криво усмехнувшись, сказал — Во!.. Предлагаю обмыть!..

— Потопали, — согласился Карасев.

Возле котельной их окликнул друг Эдика Костя Астафьев, скромный, вежливый парень.

— Здравствуйте, компания! — подошел он к ним. — Что за шум идет по округе?

— Пошли вмажем, — хмуро сказал другу Эдик.

Дорогой к ним присоединились еще несколько человек, пожелавших разделить душевное расстройство Эдика.

Уже крепко подвыпивший Эдик Капуста без смысла размахивал над столом красивой гербовой бумажкой и, поблескивая золотыми передними зубами, требовал, чтобы компания читала бумагу вслух. Вслух читать никто не хотел, так как все знали текст наизусть.

В бумаге с круглыми печатями коротко и ясно сообщалось, что мистер Гарри Чечетка, проживающий в австралийском городе Сиднее, перед смертью завещал свое состояние племяннику Эдуарду Капусте, проживающему в России. У покойного был собственный дом и магазин скобяных товаров. Далее шли цифры: сумма, вырученная от продажи имущества (раз), сумма, израсходованная на погашение налогов (два), затраты на похороны (три), оплата заграничным лицам, производившим розыск наследника (четыре), и еще разные суммы. Все остальное получал наследник. Остальное составило сто семьдесят шесть рублей советскими деньгами. К ним прилагались два костюма дяди Гарри. Судя по костюмам, дядя Гарри был мужчина высоченного роста и метровой ширины. Судя по этим же костюмам, дядя Гарри любил духи, напоминающие по запаху русские духи «Ландыш», и носил в карманах батистовые платки, по-русски окаймленные мережкой.

— Нет, вы мне скажите, к чему, извиняюсь, эти шуточки?.. К чему, я спрашиваю?.. — допытывался у компании вконец охмелевший Эдик. — Сань, а?..

Санька Мягкий, не слушая Эдика, рвал струны гитары цыганскими переборами и подмигивал крановщику Карасеву, чтоб тот еще разок сбегал в магазин за спиртом, пока не вернулась с работы Клава.

Карасев, понимающе кивая, стал вылазить из-за стола, а Санька, взяв вдруг минорный аккорд, со слезой в голосе запел, подражая модной магнитофонной записи:

Ах, кочевники археологи.

Из веков глядит темнота.

Архигении, архиолухи,

Что ж копаете, да не та-ам…

3. Пон-пон

За день, проведенный в Пурге, Роман Завьялов по сути даже не разглядел поселка, ибо только тем и занимался, что ходил из кабинета в кабинет и представлялся: секретарю райкома, председателю райисполкома, заведующему промышленным отделом и другим должностным лицам. Каждый расспрашивал о Москве — какая погода, что идет в кино — и каждому он сообщал, что прилетел писать статью о горняках, срок командировки у него мал, посему в райцентре задерживаться не может, а желает поскорее попасть на рудник, узнав предварительно у товарищей некоторые цифры развития местного горнорудного дела.

Завьялову шел двадцать четвертый год, в газете он работал всего полгода (после университета), и это была его первая командировка на Север, о котором он имел сугубо книжное представление. Еще в Москве Завьялов решил набраться в незнакомых краях как можно больше впечатлений и, помимо требуемой статьи, удивить редактора хорошим путевым очерком. Вот почему, покидая на райисполкомовском «газике» Пургу, Завьялов крепко жалел, что в поселке не успел узнать ничего интересного.

И вдруг — такое везение! «Газик» уже часа три подпрыгивал на лобастом булыжнике, и часа три Саня Мягкий не закрывал рта, выплетая истории, одна другой поразительней. Завьялов исписал скачущими буквами два редакционных блокнота и достал третий. В своей короткой журналистской практике он не встречал такого словоохотливого собеседника. Чего Завьялов не узнал и не увидел в Пурге, с лихвой окупалось рассказами Сани.

Два блокнота вмещали описание рождения поселка. И какие не случались здесь чудеса и страхи! Подумать только — первых строителей чуть-чуть не загрызли волки. Проснулись люди, а вокруг палатки — стаи голодного зверья. Сидят, клацают зубами и ждут. И этот, самый шофер Саня, тогда еще мальчишка, снял выстрелом вожака стаи. Главное было определить, который из волков вожак, и стрельнуть именно в него. Этот самый Саня угадал вожака чутьем. Вожак упал замертво, а стая разбежалась…

— Так, говоришь, медведи и сейчас по райцентру ходят? — спросил Завьялов, раскрывая чистый блокнот. Они перешли на «ты» с первой минуты знакомства.

Саня усмехнулся и в свою очередь спросил:

— Рома, ты на Кавказе был?

— Бывал, и не раз…

— А грузинский дом представить себе можешь без мандарина?

— Почему же нет? — ответил Завьялов.

— А я не могу, — сказал, Саня. — Так и наш поселок без медведя не поселок… Да вот тебе последнее происшествие. Заметь, пока никем не описанное. Со мной в этом году случилось…

Саня вел машину виртуозно, одной левой рукой. Правая в это время спокойно лежала на спинке сиденья. Голубые, чистой озерной воды глаза по-детски невинно смотрели на Завьялова и лишь изредка косились на дорогу. В толстых Саниных губах перекатывалась папироса. Курил он тоже необычно — без помощи рук, а дым после каждой затяжки пропускал через курносый нос.

— Погоди, когда ж это было? — Саня собрал лоб а складки, так что его закрыла короткая белесая челка. — Ага, кажись, под Первое мая, как раз пуржишка крутанула, из-за нее и демонстрацию отменили.

— На Первое мая пурга? Здорово! — восхитился Завьялов, черкая карандашом в блокноте.

— Ну! — подтвердил Саня, выпустив из ноздрей струи дыма, откатив папиросу в угол рта, он продолжал. — Утро, заметь, раннее было, я еще не проснулся как следует. Но все же слышу: Зинка моя с кровати шмыг, ноги в валенки и в сени. За дровами, значит. За ночь, понимаешь, так выдуло — зубы колотятся… Я, конечно, лежу нежусь, а сам в полусне соображаю: пусть затопит, тогда подымусь. И не заметил, понимаешь, как опять в сон уплыл. И вдруг мне в ухо кто-то как гаркнет: «Санька, где твоя Зинка?» Я как подхвачусь! Туда-сюда, головой мотаю — никого: ни Зинки, ни дров, ни плита не горит, только на стуле Зинкины кофточки-шмофточки висят. Ну, я тоже в сени… Двери, понимаешь, жму, а их оттуда будто кто держит. Вдруг слышу Зинкин торопливый голос из кладовки: «Сань, не выходи! Медведь забрел, задерет тебя, я на крючке сижу, замерзну скоро!» — «Какой медведь?» — спрашиваю. «Белый, — пищит, — Выбей окошко и беги на помощь звать». Тут медведь как заревет, я и… — Санька не договорил, на ходу открыл дверцу и выплюнул окурок.

— Выбил окно? — догадался Завьялов.

— Ну нет! — Саня захлопнул дверцу. — Схватил веник и турнул его под одно место.

— Медведя?!

— Не козу, должен понимать. У нас в поселке такая птица не водится.

— И что он?

— Медведь-то? — Саня прищурился на дорогу и небрежно крутанул руль, объезжая колдобину. — А ничего. Шастнул в пургу — и нет его. Он ведь погреться забрел…

— Большой был? — поинтересовался Завьялов.

— Подходящий. Метра три в длину. Из сеней выскакивал — лапой дверной косяк снял, как и не бывало.

— И действительно белый?

— Желтый.

— Как желтый? — удивился Завьялов, никогда не слышавший о желтых медведях.

— Старичок попался, — пояснил Саня. — Под старость они из белых в желтые перецвечиваются.

— Перецвечиваются? — переспросил Завьялов и черкнул что-то в блокноте, — Хорошее слово… Ну, а жена?

— Какая жена? — удивился Саня.

— Зина.

— А, Зинка, моя… А чего ей? Выскочила из дровника, нарядилась в кофточки-шмофточки и к соседям праздновать пошла. После я им шкуру этого медведя подарил.

— Так ты его догнал?

— Зачем? — усмехнулся Саня. — В другой раз на заливе шмякнул.

— Этого самого?

— А зачем мне другой?

— Да как же ты его узнал? — добивался Завьялов.

— Плевое дело… Иду, понимаешь, по заливу, а он над лункой, стервец, сидит, рыбку на обед ловит. Вот тут я его и опознал. Стрельнул, и с приветом…

— Ну, Саня, ты герой, честное слово, герой! — восхитился Завьялов и опять черкнул что-то в блокноте.

— Брось! — скромно заметил Саня, — У нас в поселке почище меня личности есть.

— Как понимать почище?

— Понимай позначительней. Ты, к примеру, об Эдьке Миллионере слыхал?

— Не слыхал, Саня, — с сожалением признался Завьялов. — Я ведь у вас один день пробыл. А чем он знаменит?

— Э-э, тут целая история с географией, — подмигнул ему голубым глазом Саня и спросил: — У тебя какая зарплата?

— Сто двадцать… гонорар еще… Так до двухсот…

— То-то и оно-то, — хмыкнул Саня, — А Эдьке дядя два миллиона в золотой валюте отвалил.

— Какой дядя? — не понял Завьялов.

Саня обратил на дорогу задумчивый взгляд, прикурил, пустил носом две туманные струйки, перекатил с края на край губ папиросу и лишь тогда сдержанно сказал:

— Австралиец… Об этом, заметь, тоже ни одна газета не сообщала. Думаешь, почему?

— Почему?

— Где газеты, а где Эдька! — многозначительно ответил Саня.

— А где он? — опять не понял Завьялов.

— Эдька-то?.. В Пурге. Фотокарточки шлепает.

— Фотограф, что ли?

— Он самый.

— И куда он свои миллионы дел? — с интересом спросил Завьялов, опять занося что-то в блокнот.

— Фю-ю-ю!.. — присвистнул Саня, не выпуская из губ дымной папиросы — Не знаешь, куда деть?.. Первым делом, мы гульнули соответственно. Лично у меня дней пять в голове пурга шумела. Заметь, годовой запас спирта с базы выпили… Ну, после уже заходами собирались. Как праздник, мы, конечно, тут как тут: «Простите-извините, просим угостить»… Клавке его не по нраву, а нам чихать. Она бы нас от души вытурила, а нельзя — мы к ней с уважением: «Уважаемая Клава, вас приветствуют друзья»…

— Ну, а остальные деньги? — добивался до истины Завьялов.

— Остальные-то? — Саня на секунду приморщил лоб. — А чего там осталось? Что осталось, по мелочам разошлось… И раздал он, само собой, много…

— Кому раздал? — дотошничал Завьялов.

— А кому хошь? Ты бы в ту минуту подвернулся — ты бери, другой подвернулся — тоже бери. Он мне тогда говорил: «Санька, сколько тебе надо? Сколько надо, столько бери!»

— Взял? — насторожился Завьялов.

— Отказался, — вздохнул Саня.

— Молодец, правильно сделал, — одобрил Завьялов.

— А почему, думаешь, отказался? — развивал свою мысль Саня. — Потому что я дружбу на червонцы не меняю. Верно?

— Верно, — кивнул Завьялов, что-то записывая.

— То же самое мне шеф сказал: «Молодец, Саня, мозги у тебя чистые».

— А шеф твой как, ничего товарищ? — спросил Завьялов, которому было одинаково интересно все, о чем рассказывал Саня.

— Иван Андреевич? Серьезный человек, — с подчеркнутым уважением ответил Саня. — Ты слыхал, как он чуть Ботвинника не обставил?

— Ботвинника? — не поверил Завьялов.

— Погоди, когда это было, чтоб не соврать? — воодушевленно продолжал Саня, покручивая левой рукой руль, а правой взбил на затылок кепку! — Ага, в том году. Он как раз в Москву по делам полетел. Ну, скажу тебе, петрушка вышла…

— А что, у шефа разряд по шахматам? — перебил Завьялов.

— Чудак ты, Рома! — усмехнулся Саня, — Как это Иван Андреевич — и без разряда? Ты у него в кабинете шахматы видал?..

— В кабинете? — пытался вспомнить Завьялов, — что-то не заметил…

— Не показал, значит, — пожалел Саня — Он их в письменном столе держит, эти… как их?.. дорожные, что ли. Как свободная минута, он ящик выдвинет, а шахматишки уже наготове. Поиграет, конечно, а иногда меня зовет: «Давай, Саня, партию врежем». Я, заметь, в этом вопросе щенок перед ним. Для меня сицилианская защита или там ферзевой гамбит — темный лес…

— Постой, постой, — опять перебил его Завьялов. — Так шеф сам с собой играет? Это серьезно?

— Ты что, трепачом меня считаешь? — обиделся Саня.

— Да нет, постой… Я непременно запишу… — Завьялов непрерывно строчил карандашом — Ну, а что с Ботвинником? Как это было?..

— А с Ботвинником?.. Ну, повстречались они, не сговариваясь, проще сказать, в ресторане… Ты ничего такого не думай насчет пьянки и прочего. Он в гостинице жил, а при гостинице, как положено, ресторан… Вот шеф мой как раз на ужин туда и попал. Глядь, по соседству за столиком — компания, а посередке Ботвинник. Шахматишки, конечно, при нем, в кармане пиджака… Ну, Иван Андреевич смекнул: когда второй такой случай представится? Дает он, ясное дело, официанту заказ на двоих, а сам обдумывает, каким макаром к чемпиону подкатить…

Завьялов исчеркал третий блокнот и взялся за четвертый. В голове у него зарождался сюжет путёвого очерка. Этот очёрк, еще вчера витавший в его сознании расплывчатой туманностью, вдруг начал обретать реальную плоть. Тундровый пейзаж, простиравшийся за окнами «газика», мало привлекал Завьялова. Пейзаж был однообразен, и все, что следовало записать о нем, он записал раньше: «Небо высокое, чистое, синее. Солнце — маленький желтый комочек. Тундра ровная, в ярких цветах (узнать названия!..). Иногда — болото. На кочках — морошка, еще не созрела. Остановились, сорвал, попробовал — терпкая, вяжет рот. Впереди все время сопки, похожие на караван верблюдов…»

Когда «газик» ворвался в полутемное ущелье сопок, Саня неожиданно выплюнул в дверной распах недокуренную папиросу, обеими руками взялся за руль и умолк. Дорога кручеными петлями полезла в гору. Над «газиком» нависли многотонные каменные глыбы. Потом ворвался яркий свет: кончился правый отрог сопок, и дорога узкой полоской провисла над крутизной, вжимаясь другим боком в отвесный склон сопки, — Ну, Рома, держись! — предупредил Саня, грудью припадая к рулю. — Проскочим один кусочек — живы будем.

— Да, дорожка… Не разминешься. — Завьялов ухватился за поручень перед собой, — Как же по ней ездят?

— В объезд. Здесь запрещено, — не взглянув на него, коротко ответил Саня.

— А мы зачем?

— Два часа экономим, — сказал Саня и сухо посоветовал: — Крепче держись за ручку. Чуть что, прыгай и хватайся за первый попавшийся валун.

Завьялов усмехнулся: шутник этот Саня! Но узкая полоска тут же круто свернула. Завьялов увидел впереди оборванный, провислый над пропастью край дороги и, бледнея, крикнул:

— Стой, не проедем!..

Ему показалось, что Саня оторвал «газик» от булыжника и бросил на склон сопки. Машину тряхнуло, замотало. Завьялова подкинуло на сиденье, чемодан полетел с колен. Он не успел ничего сообразить, как «газик», заскрежетав тормозами, остановился.

Завьялов сидел белый, с висков его стекал пот. Надрывно ревел клаксон: Саня придавил его ладонью и не отпускал.

— Сань, что ты?.. — осторожно спросил Завьялов, — Ведь проскочили…

Саня перестал сигналить, сказал:

— Выйдем… Тут Митя Иванов в прошлом году на ЗИЛе разбился. После того участок закрыли.

Они вышли из «газика». Дорога одним боком вжималась в сопку другим обрывалась в пропасть. Небо висело совсем близко еще ближе куском колотого сахара торчала вершина сопки. Это было самое высокое место закрытого участка трассы Дальше дорога извивами опадала к тундре.

Молча постояли на краю обрыва, молча влезли в машину. Отъезжая, Саня еще раз длинно просигналил.

Едва выскочили на равнину, к Сане вновь вернулось веселое настроение. Задымилась в зубах папироса, правая рука повисла на спинке сиденья.

— Эх, Рома, — говорил Саня, — жаль, что мы с тобой в колхоз к чукчам не проскочили! Морская охота, я тебе скажу, это вещь. Один раз я с шефом попал… Да, ты по-чукотски калякаешь?

— Нет, откуда же, — ответил Завьялов, думая о погибшем шофере Мите Иванове и о том, чем могла кончиться Санина бесшабашность.

— Ну, это — пустяк дело, — продолжал Саня, не замечая перемены в настроении Завьялова. — Лично я в два приема выучился. Первый раз, как сейчас помню…

— И хорошо чукотский знаешь? — отрешенно спросил Завьялов.

— Вопрос!.. Ты слушай, какая штука со мной в этом смысле приключилась.

Завьялов слушал, но в блокнот ничего уже не записывал, время близилось к вечеру: воздух заголубел, как бы остекленел, хотя по-прежнему был резко прозрачным. Солнце распухло и налилось густой кровью, рядом с ним появился тугой белый шар луны в ярком зеленом ободе.

— Э, никак, попутчик попался. Подхватим? — неожиданно прервал свою речь Саня и, не дожидаясь согласия Завьялова, затормозил!

Широкоскулый старик в кухлянке и торбасах подхватил с обочины меховой мешок с каким-то грузом и прытко заспешил к машине.

— Етти! — распахнув дверцу, весело поздоровался с ним по-чукотски Саня, а по-русски спросил: — Куда, батя, на рудник?

Старик часто закивал, что-то гортанно говоря и показывая на свой мешок, захлестнутый кожаной бечевкой.

— Ну, садись, садись, подвезем! — Саня вышел из машины, открыл заднюю дверцу.

Старик заулыбался, снова показывая на мешок и что-то часто-часто говоря.

— Давай, давай! — ответил ему Саня, забрасывая на заднее сиденье его мешок, потом подтолкнул туда же слегка упиравшегося старика.

«Газик» покатил дальше. Завьялов с интересом обернулся к старику.

— Далеко собрался, отец?

Старик заерзал на сиденье и, тревожно взмаргивая узкими глазами, быстро проговорил:

— Пон-пон, пон-пон!..

— А сам откуда? — Завьялов улыбнулся, хотя уже понял, что спутник не знает русского.

— Пон-пон, пон-пон!.. — опять заерзал старик, страдальчески морщась и тыча рукой в мешок.

— Пастух он, тут где-то оленье стадо ходит, — объяснил Завьялову Саня. Стадо в этих местах он видел недели две назад, когда возил на рудник Ивана Андреевича.

— А что такое пон-пон? — спросил его Завьялов.

— Гроб по-ихнему, — не задумываясь, ответил Саня. Чукотского языка он, конечно, не знал, но слово показалось ему знакомым. Похоже, его часто повторяли у гроба трагически погибшего на морской охоте бригадира зверобоев.

Завьялов снова обернулся к старику. Тот сидел, присмирев, скорбно сморщив скуластое лицо, а в уголках его щелистых глаз висело по слезинке.

— Да-а… — вздохнул Завьялов, сочувствуя горю старика.

Саня тоже вздохнул, потом сказал:

— Они раньше как покойников хоронили? В сопку отвезут без всякого гроба, камнями приложат — и с приветом!.. Теперь, вишь, он гроб едет заказывать… в землю стали. Это, я тебе замечу, тоже пока слабо описано. — Саня поднес ко рту пачку «Беломора» и, встряхнув ее, ловко выхватил папиросу.

— Папьи-ро-са!.. — оживился вдруг старик и быстро заговорил, указывая рукой то на себя, то на Саню… — Папьироса пон-пон, пон-пон папьироса!..

— Верно, батя, закури, тоску придавишь. — Саня подал старику «беломорину» и поднес ему огонек зажигалки.

Старик запыхал папиросой, заулыбался, закивал головой и вдруг стал быстро развязывать мешок. Он вытащил из него крепенький гриб на белой прямой ножке, протянул его Сане, говоря:

— Пон-пон папьироса, папьироса пон-пон!..

Внезапно Саня все понял. Лицо его затянуло краской. Но отступить и признаться он уже не мог, и потому на недоуменный взгляд Завьялова он небрежно ответил:

— Знакомым на рудник грибы везет… чтоб с гробом помогли, — И обернулся к старику: — Ясно, батя, скоро прибудем: Тут десяток километров осталось…

В поселок горняков въехали во втором часу ночи. Было так же светло, как и днем. Солнце еще не садилось, но все же намного продвинулось к земле, оставив луну одиноко висеть посреди неба. Людей на улицах не было — спали. Саня подвел «газик» к Дому приезжих.

— Прощай, Саня. — Завьялов тряс ему руку. — Ты не представляешь, как я рад нашему знакомству…

— Почему прощай? — удивился Саня, — Вернешься в Пургу, сразу ко мне топай. У меня приземлишься.

— Хорошо бы, но я прямо отсюда в соседний район поеду — ответил Завьялов и неожиданно предложил: — Может, мне старика с собой на ночлег пригласить?

— Не-е, — протянул Саня. — Тут полно его знакомых… Я подброшу…

Они еще раз потрясли друг другу руки, и Завьялов исчез за дверью скромного, низенького Дома приезжих.

Саня отворил заднюю дверцу. Старик мирно дремал, забившись в угол машины.

— Слышь, батя… — растормошил его Саня, — Такая, понимаешь, осечка вышла… Магазин в данное время закрыт, а курева у меня всего две пачки. Держи, — Саня сунул старику две пачки «Беломора»…

— Папьироса!.. — обрадованно заулыбался старик и начал развязывать мешок, приговаривая: — Пон-пон папьироса… папьироса пон-пон!..

— На кой мне грибы, — отмахнулся Саня, отодвигая от себя мешок с грибами, и строго добавил: — А Ивану Андреевичу я скажу, пусть разберется, почему колхоз куревом бригады не снабжает. Что за манера — на трассе выменивать?

Старик одобрительно кивал, пряча за пазуху пачки, — Ладно, батя, порулим назад, — сказал Саня, берясь за руль. Дома он нашел среди Зининых учебников русско-чукотский словарь. Гриб по-чукотски назывался «пон-пон», а гроб — «поналыечгин»…

— «Похоже, потому и спутал», — подумал Саня, но огорчаться по поводу дорожного недоразумения не стал. Вскоре он и вовсе забыл о встрече с Завьяловым.

А через два года Саня получил по почте заказную бандероль В ней оказалась новенькая, пахнущая типографской краской книга. Книга называлась «Северные дороги, северные встречи» и на оборотной стороне обложки шариковой ручкой было написано: «Другу Сане от сердца. Если обнаружишь неточности — напиши, в переиздании учту. Роман Завьялов».

Вечером Саня лежал на кровати, читал книгу и хохотал до колик в животе. В другой комнате прибежавшая с работы Зина складывала в портфель книжки — собиралась в вечернюю школу.

— Ох, не могу!.. Ох, пон-пон!.. — заходился смехом Саня, прерывая чтение. — Ох, умора!..

— Ты чего это? — заглянула в комнату Зина.

— Ох, ничего!.. — хохотал Саня, — Ох, беги в школу… опоздаешь!

Дочитав, Саня спрятал книгу под матрац, чтоб не попалась на глаза Зине.

А еще недели через две Зина вернулась раньше обычного из детсада, где работала воспитательницей, стала, подбоченясь, у порога и с каменной твердостью спросила:

— Ну-ка, ответь мне, кто я тебе такая?..

— Как кто? — опешил Саня. — Сестра, конечно. Сестричка родная…

— А в книжке что? — возмутилась Зина, выхватывая из-за борта полушубка книжку «Северные дороги, северные встречи».

— В какой книжке? Сроду не видел. Ты где взяла?.. — попробовал искрение удивиться Саня.

— Трепач несчастный!.. Да ее вся Пурга читает! Теперь про меня думают, что я твоя жена… — Зина швырнула в Саню книжкой и заплакала, припав лицом к стене. Плача, она приговаривала! — В общежитие уйду!.. Стыд какой!.. Завтра же уйду!..

…В кабинет к Ивану Андреевичу Саня входил не слышно, изобразив на лице великое раскаяние.

— Ну, садись, — сказал, Иван Андреевич, хмуря брови. И, взяв со стола знакомую книгу, спросил! — Твоя работа?

— Иван Андреевич… — Саня приложил к груди, молитвенно воздел к потолку голубые, чистой озерной воды глаза, — Дорога длинная, скукота… Я за между прочим, а он… Какой Ботвинник?

— Вот что… — Иван Андреевич хлопнул по столу. — Сейчас же пошли письмо, извинись и объясни. Понял?

— Понял, Иван Андреевич… Мигом пошлю, — с готовностью ответил Саня.

Он вышел из райисполкома на улицу. У подъезда стоял его «газик». Было еще рабочее время, но Саня твердо знал, что шеф никуда не собирается сегодня ехать. Поэтому Саня поскреб пятерней белесую макушку и прямым ходом направился к приятелю посоветоваться: стоит ему в данной ситуации извиняться или не стоит?

Лично он считал, что не стоит.

4. Коренной зуб

До конца рабочего дня оставалось еще около часа, когда по радио оборвался голос известного тенора и раздался голос Лешки Монахова — диктора по совместительству, а по основной работе киномеханика.

«Всем, всей, всем! — торжественным басом сказал Лешка, — Передаем экстренное сообщение неотложной важности!»

После этого Лешка кашлянул сразу во все динамики и репродукторы, имевшиеся в квартирах, учреждениях и на улицах поселка, и, подражая Левитану, повторил:

«Все-ем, все-ем, все-ем!.. Приближается пур-гаа!.. Ветер шестьдесят метров в секунду при морозе сорок пять градусо-ов! Поэтому просим пер-вое! Срочно прервать работу в учреждениях, на стройобъектах, а также занятия в шко-ле!.. Второ-ое! Запастись продуктами с рас-счетом на три дня!.. Тре-тье! Через час всякое хождение в поселке прекратить и разойтись по дома-ам!.. Чет-вертое! Помнить, что на время пурги электричество буде-ет отклю-чено!..»

Хотя Лешка Монахов, соблюдая минутные паузы, трижды повторил тревожное сообщение, дежурный механик котельной Костя Астафьев его не услышал. По той простой причине, что как раз в это время находился в своей рабочей каморке, вскинутой железной винтовой лестницей под самый потолок гудом гудящего машинного отделения, и готовился к удалению больного зуба.

Радио в каморке не было, да и не до радио было Косте, так как вторая попытка выдернуть проклятый зуб закончилась ничем. К тому же выпитый «для наркоза» стакан спирта действовал слабо: боль никак не унималась, и от боли, казалось, разламывался череп…

Начиналась третья попытка, и Костя сидел за столом с широко открытым ртом, вцепившись руками в столешницу, а сменный кочегар и сменный слесарь привязывал к дверной ручке конец капроновой нитки, тянувшейся из Костиного рта. За дверью ждал сигнала дежурный сварщик.

Сигнал раздался, дверь распахнулась, Костя взревел, замотал головой, зажал рот мигом заалевшим платком. Ему быстро плеснули в стакан малость спирта прополоскать рот, потом налили полный — принять внутрь во избежание заражения. Подняли с пола зуб, завернули в бумажку, аккуратно вложили в карман пиджака, затем помогли надеть полушубок, завязали тесемки шапки-ушанки, чтоб не охладило щеку. Поднесли журнал и ручку — расписаться о сдаче смены механику Авдющенко, который вот-вот должен был явиться. И сказали, чтоб шел домой, ни о чем не думал, а постарался заснуть…

Костя в ответ мычал, тряс головой, но вымолвить ничего не мог…

Пока длилась вся эта история с зубом, прошло не менее часа…

В поселке, как всегда в эту пору, вовсю горели фонари, разгоняя темень зимнего вечера. Под фонарями четкими полукружиями искрился снег. В стороне, куда не доставал свет, снег синими волнами лип к домам, прятал под собой штакетные заборы.

Костя шел, слегка пошатываясь. Спирт уже вступил в действие и начинал горячить кровь. Боль как-то сразу исчезла, а мысли и тело обрели удивительную легкость.

Он шел и прикидывал, как ему лучше распорядиться наступившим вечером. Первым делом, решил он, надо завернуть в магазин. Вторым — сготовить ужин на электроплитке (из-за зубной боли он два дня не ел), третьим… Третьим — встретить в одиннадцать вечера у школы, Зину — сестру известного в Пурге фантазера Саньки Мягкого…

Знакомая улица по которой он сто раз хаживал, показалась ему чем-то необычной, но чем и почему — он не мог сообразить. Эта необычность усилилась, когда Костя приблизился к магазину. Над широким и длинным — во весь фасад — крыльцом ярко таращились лампочки, но в дверь никто не входил и не выходил.

— В чем дело? — весело и громко спросил Костя, дергая запертую дверь. — Дополнительный сандень, что ли?

Никакой таблички с объяснением на двери не висело, но темные, замороженные снаружи окна не оставляли, сомнения, что магазин закрыт.

Костя махнул на дверь рукой, легко сбежал с крыльца и по Горной улице пошел в сторону сопок, к другому магазину.

В отличие от центральной Горную не расчищал бульдозер, ее вдоль и поперек переметали сугробы, навороченные недавним снегопадом. Меж сугробов вились глубокие тропки. Костя запетлял по ним, прибиваясь то к левой, то к правой стороне улицы. На удивление, никто не обгонял его и не шел навстречу. Только пробегавшая мимо собака на секунду приостановилась и отрывисто залаяла.

— Подружка, ты что?.. Меня не узнаешь? — искренне изумился Костя и укоризненно покачал головой. — Ай-я-яй, нехорошо!..

Собака завиляла хвостом, весело взвизгнула и побежала своей дорогой.

Магазин на Горной тоже оказался закрытым. Свет от фонаря на столбе высвечивал большой дверной замок и взятые на болты ставни.

— Как прикажете вас понять? — удивился Костя и подергал замок — убедиться: на самом деле закрыт или просто наброшен?

В доме через дорогу скрипнула дверь, заныл снег на крыльце, звякнула дужка ведра, хлюпнула выплеснутая вода. Потом мужской голос крикнул:

— Эй, парень, чего топчешься? Шуруй домой!

— Ты на что намекаешь? — как можно строже сказал Костя, хотя прекрасно понял намек: не примеряйся-де к неохраняемому магазину.

Однако угроза не достигла ушей хозяина — тот уже заскочил в сени.

— Псих!.. — Костя обиделся, но от магазина отошел. Не успел он пропетлять в обратном направлении Горную, как во всем поселке дважды мигнул и погас свет.

Ослепленный темнотой, Костя споткнулся о сугроб, но на ногах удержался и недовольно пробурчал:

— Что за фокусы в нашем королевстве? — Пропустив две-три чарки, Костя имел привычку разговаривать с самим собой. И потому он сам себе ответил: — Зря, граждане электрики, очень зря!.. Теперь прогрессивку шиш получите!..

Незрячесть его продолжалась считанные секунды, затем он с удивлением обнаружил, что при эдакой луне и звездах электричества совсем не требуется. Луна по-хозяйски освещала землю, а звезды помогали ей, как дети матери. Чистое серебряное свечение разливалось в воздухе, и было так же хорошо видно, как в пробуждающееся летнее утро. Этого скользящего полыхания с избытком хватило бы осветить квартиры, но плотная наледь, затянувшая стекла, мешала ему просочиться сквозь них. Поэтому v квартирах зажглись лампы, и от их желтого света дома стали походить на огромные ульи с сотами… Ульи потихоньку раскачивались и приплясывали, приплясывали и огоньки в окнах, а сугробы вокруг зашевелились, некоторые даже ворочались и перепрыгивали с места на место, точно затеяли какую-то озорную игру…

— Честное слово, славный вечерок! — сказал Костя, с интересом следя за потешной пляской домов, огоньков и сугробов. — Ну что ж, пройдемся в порт!..

Он рассуждал легко и очень трезво и о порте вспомнил потому что там имелся третий и последний магазин. Впрочем, не пойти в порт он уже не мог. Налитая серебром луна сама подталкивала его в спину, заставляла ходко и невесомо вышагивать по снегу.

— Иду иду!.. — подмигнул он подталкивающей его луне и погрозил ей пальцем: — Тс-сс!.. Не так быстро!..

Сроду он еще не видел ни такой щекастой луны, с носом и глазами, как у игрушечной матрешки, не слышал такой тишины, которую не тревожили ни голоса прохожих, ни лай собак.

— Ого-го-го! — прокричал Костя, распираемый каким-то торжественным чувством и, привалясь плечом к столбу, прислушался, как хлестко раскатывается под луной его голос.

— Э-э-го-го-ой! — еще раз попробовал прокричать он.

Но луна вдруг оторвала его от столба, затолкала в спину и не прямо, а как-то кругами, кругами повела по улице. Что бы легче было дышать, Костя развязал шапку и расстегнул полушубок.

Внезапно он остановился посреди суженной снегом улочки, куда запихнула его луна вместо того, чтоб вести в порт, напряженно огляделся и озадаченно спросил:

— Что такое? Как прикажете понять такую чушь?..

Он тут же подобрался, точно спринтер перед стартом, громко крякнул, хмыкнул и, крадучись, будто боясь, что его приметят, свернул во двор какого-то деревянного домика, оттуда перешел в другой двор и, вихляво перешагивая через торчащие из-под крепкого снежного наста макушки штакетных изгородей, в несколько минут очутился перед аккуратным финским домиком брата и сестры Мягких.

Ошибки быть не могло, все окна темны, а ее окошко светится Интересная у нее школа получается!.. Стараясь не скрипеть валенками, Костя приблизился к залепленному инеем окну. Так и есть — говорок… Теперь смешок… Увидеть ни черта нельзя, но там, несомненно, двое…

Костю кинуло в жар, сердце тугими толчками ударило в грудь. Ах, Зинка, ах, притворщица!.. Два года он за ней ухаживает. Как это она ему говорит? А, вот как: «Пока школу не кончу и в заочный институт не поступлю, ни о какой любви и думать не хочу!» Не хочет, значит, думать, да?

В голове у Кости на время что-то заклинилось, но как только прояснилось, он бросился к крыльцу и грохнул ногой в дверь.

Зина долго не отзывалась. Потом, приоткрыв кухню, испуганно крикнула в сени:

— Кто там?

— Я… Саня дома?.. — мягко спросил Костя, решив, что в данной ситуации ему надо проявить большую хитрость.

— Костя? — еще пуще испугалась Зина и, запинаясь, сказала: — Ты зачем пришел?.. Саня в колхоз поехал… Иди домой!

— Открой… Я по делу, — с прежней мягкостью сказал Костя, отмечая про себя и ее испуг и нежелание впустить его.

— Сейчас… Лампу возьму.

Опять он долго не появлялась. Не выдержав, Костя предупредительно подергал за щеколду: мол, я здесь, не забывай! — Иду, — тотчас отозвалась Зина, и дверь открылась. Рука, в которой она держала лампу, подрагивала, тоненькие брови были испуганно вздернуты, а верхняя пуговка кофточки расстегнута. Все это Костя заметил в какую-то долю секунды. Но он не позволил себе сразу кинуться в дом искать соперника, а, стараясь ступать твердо, чтоб не выказать своего волнения, чинно направился к кухне. Потом резко обернулся, увидев, что Зина метнулась к выходу.

— Стой, ты куда?!

— Никуда, засов наброшу, — ответила она и в самом деле накинула на дверь засов.

«Вот теперь все в порядке», — удовлетворенно подумал Костя, входя за нею на кухню.

Хотя сердце его по-прежнему отмахивало гулкие удары и хотя двери в обе комнаты — в ее и Санькину — были подозрительно закрыты, Костя и тут проявил выдержку, решив сперва посмотреть, как его Зиночка поведет себя дальше. Понимая, что ему надо изображать полное неведение и пока не выдавать себя, он наигранно хохотнул и, продолжая похохатывать, сказал:

— Здрасьте, Зинаида Прокофьевна! Как живете-поживаете? Бегу в порт, а тут окошечко… Соображаю: значит, не в школе…

— Так ведь пурга будет. Я задачки решаю, — ответила Зина, подбрасывая в плиту уголь и не глядя на него.

— Задачки!.. Рыбкина? — шумно изумился Костя, считая, что именно таким тоном и нужно сейчас разговаривать, и даже всплеснул руками: — Из одной трубы выходит в час сорок ведер воды, из другой…

— Ты что, выпивший? — изумилась Зина, строго шевельнув шнурочками-бровями. Не в пример другим парням Костя выпивал крайне редко, и за это Зина его очень уважала.

— Допустим… А в чем дело? — с тем же возбужденным хохотком ответил Костя, сгребая с головы шапку и с любопытством оглядывай кухню, как бы решая, куда ему присесть.

— Я тебе уже раз говорила: выпивший не приходи! Терпеть не могу выпивших! — Зина совсем рассердилась и недовольно дернула острым плечиком — Иди домой, пурга будет!

— Ах, пурга-а!.. — постарался как можно естественней удивиться Костя, а про себя отметил, до чего же она искусно притворяется: лицо помрачнело, бровки-шнурочки насупила, а глаза чистые, непорочные, точь-в-точь, как у брата Саньки, когда он, не моргнув, пускается плести ахинею…

— Перестань паясничать! — отрезала Зина. — У тебя от спирта лицо распухло!

— Айн момент — сказал Костя и, качнувшись, шлепнулся на стул.

— Айн момент! — передразнила его Зина, по-детски смешно морща курносый носик, и уже не сердито, а со смешком сказала. — Опять у кого-то словечко подхватил? Неужели своих не хватает?

— Допустим… Разве нельзя? — Костя старался не сбиться с взятого тона и нарочито громко, чтобы было слышно в комнате, продолжал. — Ого, что я вижу?.. Вы уголька на недельку запасли. Наверно, до утра собирались Рыбкина решать?

— А если и до утра, тебе-то что? Терпеть не могу с пьяными разговаривать! — Зина строптиво передернула плечиками, подчеркивая свое пренебрежение, отвернулась от него, боком прижалась к теплой печке…

— Ладно, хватит!.. — Костя пошатнулся, недобро усмехнулся и поднялся. — С кем задачки решала? Где этот фрукт?..

— Что?! — Зина вздрогнула, и по лицу ее пошли свекольные пятна.

— Без паники! Я не Отелло, резать не буду! — спокойно сказал Костя. Он схватил со стола лампу, пнул ногой дверь в комнату и крикнул: — А ну, друг, выходи!..

— Ты с ума сошел! — ужаснулась Зина.

Костя вынырнул из одной комнаты и нырнул в другую. Опять выскочил с лампой на кухню. И вдруг, увидев прислоненную к стене лестницу на чердак, дико завопил:

— Ага, вот вы как устроились! Ловко же вы меня обставили!

— Уйди! Сейчас же вон!.. — крикнула Зина таким страшным голосом, что Костя поперхнулся словами, — Ненавижу тебя!

— Это я ненавижу, я!.. — Костя стукнул себя кулаком в грудь, но тут же вспомнил, что ревность — это предрассудок, недостойный мужчины. Не желая, чтобы коварная Зина заподозрила его в ревности, он схватил шапку, выскочил в сени и, несмотря на темноту, ловко скинул с дверей засов.

— Костя, вернись! — крикнула Зина. — Ведь пурга.

— Не-на-ви-жу-у! — прокричал издалека Костя, потому что в самом деле уже ненавидел лукавую Зину.

Он хотел посидеть на сугробе, отдышаться и спокойно обдумать случившееся, но вспомнил, что ему надо идти в порт. И, едва вспомнил, как луна тут же ухватила его за шиворот, подняла с сугроба и закрутила по дворам, вокруг домов и сараев, которые внезапно снова стали скакать и приплясывать… И опять почему-то кругами он стал приближаться к дому ненавистной Зинки. Костя даже сплюнул от злости, узнав издали ее дом, и собрался повернуть назад, но вдруг заметил нечто такое, от чего снова почувствовал жар: с чердака ее дома спускался по лестнице он. Костя видел его спину. Он был в шапке, в полушубке и в валенках.

«Стой, собака! Попался?..» — хотел было крикнуть Костя, но вместо этого присел за сугроб, поскольку его соперник уже спрыгнул на снег и зачем-то задергал обеими руками лестницу, то ли силясь убрать ее, то ли пробуя, прочно ли она приставлена к крыше.

«Кто такой?.. Да кто же это?..» — мучительно соображал он, наблюдая из своей засады. Как топчется возле лестницы плотная фигура. Костя предчувствовал, что сейчас произойдет что-то небывалое: может, фигура опять вернется в дом, постучав с крыльца, может, сама подлая Зинка выбежит к нему? Но вдруг случилось непредвиденное: фигура сорвалась с места и через дворы, по сугробам припустилась на соседнюю улицу.

«Вот вы как? Конспирацию устраиваете? — Костя, раздираемый вновь нахлынувшей на него ревностью, разозлился. — Нет, шутишь!..»

Костя бросился сразу за ним. Убегавший услышал скрип снега позади, оглянулся, потом остановился, повертел по сторонам оттопыренными ушами шапки и не заметив успевшего притулиться к сараю Костю, пошел дальше, но очень осторожно и часто оглядываясь…

Откуда-то сильно подул ветер, в секунду облаком взбил верховой снег, поволок его по дворам. Решив, что соперник, выскочив на улицу, свернет к центру. Костя, укрываясь за облаком, поспешил наперерез ему. И просчитался. Тот убегал к околице, петляя меж домами и сараями. Костя со всех ног кинулся догонять.

Теперь ветер ударил сбоку, снежная пелена скрыла беглеца. Костя проскользнул сквозь месиво колючего снега и увидел, что тот уже оторвался от домов и бежит по снежной целине к стоящей на отшибе пекарне. На бегу он размахивал прихваченной по дороге палкой.

У Кости мелькнула четкая мысль, что покончить надо все на пустыре, не дав ему заскочить в светящуюся пекарню. Видно, соперник совсем выдохся, потому что бежал все медленнее. Костя быстро настигал его, тяжело дыша от скорого бега и душившей ярости.

— Врешь, не уйдешь!.. — задыхаясь, крикнул Костя, догнав соперника. Он ухватил его сзади за воротник, рывком подмял под себя и стал остервенело тыкать носом в твердый снег.

— Ка-ра-а… ка-рау-ул!.. — вскрикивал тот противным бабьим голосом, барахтаясь под Костей.

Вдруг он вертко вывернулся, потянул вверх съехавшую на нос шапку и Костя отпрянул, узнав залепленную снегом заведующую пекарней Настасью Николаевну. Она тоже узнала его — такой всегда скромный, такой вежливый! Испуганно таращась, Настасья Николаевна стала отползать от него по снегу, бессвязно лепеча.

— Астафьев, ты чего? Костенька, милый, да ты что?.. Только посмей… Убью! — Она воровато оглядывалась в поисках отлетевшей палки.

— Настасья Николаевна… Да я… Это вы? — ничего не мог сообразить Костя — Что такое?.. Как прикажете понять?

— А мне как понять?.. — спрашивала насмерть перепуганная Настасья Николаевна, продолжая отползать все дальше, — Ты зачем ты чего это за мной увязался? У меня муж… дети…

— За вами?.. Что же вы на снегу? Встаньте, пожалуйста…

— Не подходи!.. Убью! — свирепо крикнула Настасья Николаевна, проворно поднимаясь и хватая со снега свою палку.

Костя неожиданно громко рассмеялся и закричал:

— Убейте меня, Настасья Николаевна!.. Роковая ошибка!.. Я вора ловил, Настасья Николаевна, соперника!.. — Ха-ха-ха!.. Мне смешно!.. На моих глазах с Зинкиного чердака выскочил!.. Ха-ха-ха!..

— С чердака? — изумилась Настасья Николаевна, осторожно приближаясь к нему с выставленной вперед палкой, — Я на их чердак не лазила… я в своем дверцу от пурги закрыла… Ты дома попутал, что ли?

— Опять пурга?.. Ха-ха-ха… — не унимался Костя.

— Да ты пьяный, я смотрю… Батюшки, до чего набрался. — Настасья Николаевна совсем близко подошла к нему.

— Пьяный… Я пьяный, — перестав смеяться, пожаловался сидевший на снегу Костя. И с чувством достоинства объяснил — Я в порт иду… У меня наркоз, Настасья Николаевна… У меня зуб выдернули…

— Вставай, Костенька, вставай!.. — Настасья Николаевна, заботливо поднимала его и отряхивала, — Пурга должна быть, я потому в пекарню спешу… Замерзнешь ведь… Я тебя домой проведу…

Шальные порывы ветра пропали, снежная пыль больше не вскидывалась. Поселок, расцвеченный редкими желтыми огоньками окон, лежал в первозданной, беззащитной тишине ночи, облитый все тем же серебряным полыханием луны… Настасья Николаевна вела Костю по сугробистым улицам, держа обеими руками под локоть. В голове у Кости была полная просветленность, а тело легкое-легкое. Он все хорошо понимал и зорко видел: Вот рядом висит на его руках Настасья Николаевна, хорошая женщина, заведующая пекарней… В пекарне стали выпекать горячие бублики… вкусные, называются «Олений рог»… об этом было объявление в газете…

…Утром Костю разбудило радио. В голове у него гудело, как в машинном отделении, нестерпимо ныла челюсть… Костя прошлепал к порогу, погрузил в ведро кружку и испил холодной водицы. Лишь потом узнал голос Лешки Монахова. Костя сел на кровать, стараясь уловить, о чем таком передает Лешка. Но ничего не понял. Тогда, будто специально для него, Лешка, никому не подражая, скороговоркой повторил:

«Всем, всем, всем!.. Передаем экстренное сообщение! Ожидавшейся вчера вечером пурги не будет. Как сообщают синоптики, пурга прошла стороной. В связи с этим рабочий день начинается в положенное время, а также занятия в школе. Просим приступить к работе и учебе… Повторяю. Всем, всем, всем!..»

По дороге в котельную Костя свернул в проулок к почте. Все было буднично в поселке. В синей полутьме утра горели фонари, спешили на работу люди, пряча в платки и шапки носы, противно и нудно скрипел снег…

Остановившись в сторонке от фонаря, чтоб его не видели, Костя ждал, когда из служебной двери начнут выходить почтальоны. Катя появилась первой, поправляя на плече ремень тяжелой сумки.

— Здравствуйте, Катя, — сказал Костя и, протянув запечатанный конверт, смущенно спросил осипшим до крайности голосом: — Вам нетрудно опустить в десятый дом?

— Вы что, поссорились? — насторожилась Катя, учившаяся с Зиной в одном классе и тайно завидовавшая, что за гонористой Зинкой бегает такой самостоятельный и серьезный парень, как Костя.

— Нет, нет… зачем же нам ссориться? — сипло поспешил развеять ее догадку Костя.

— Опущу, — сказала Катя и пошла своей дорогой.

В письме Костя писал:

«Зина! Зиночка! Прости меня, пожалуйста! Вся причина в принятом наркозе и моем вырванном зубе. Если простишь, буду ждать тебя сегодня у школы. Если не простишь… ну, что ж! Я мучаюсь, но я не Ромео и красиво каяться не умею. Значит, договорились? Жду сегодня у школы».

А пока он пошел в котельную принимать смену.

Старательские рассказы

Дуня Ивановна

В это лето ночи для Дуни Ивановны превратились в сплошную маету. Не было такого, чтоб, улегшись с вечера, она спокойно проспала до утра и проснулась лишь потому, что отдохнувший организм сам потребовал пробуждения.

А все оттого, что еще в июне бригада Кольки Жарова перетащила с верховья ручья свою понуру[2] и стала мыть золото в каких-то сорока метрах от дома Дуни Ивановны. Круглые сутки две «сотки»[3] грызли ножами неподатливый каменистый грунт, горнули его в бункер понуры, и круглые сутки над ручьем и над сопками висел нудный стук машин.

Днем этот стук Дуню Ивановну не тревожил, она как бы и не слышала его, а по ночам не давал спать. В ночь она просыпалась раз по пять, шлепала босиком на кухоньку, отгороженную от закутка, где стояли ее кровать и ножная машинка, ошкуренными комлями нетолстых лиственниц, пила из трехлитровой банки воду, настоянную на терпкой голубике, затыкала уши ватой или повязывалась пуховым платком и снова укладывалась под стеганое одеяло на скрипучую кровать.

Иногда это помогало: поворочавшись немного, она засыпала. Но бывало, что пробудившее ее рычание бульдозеров застревало в мозгах, звуки продолжали удерживаться в укутанной платком голове, и так звенело в ушах, что не было спасу улежать на кровати. Тогда Дуня Ивановна подымалась, надевала длинный байковый халат, валенки и телогрейку, брала замусоленные карты и выходила на крыльцо, ворча: «Хоть бы вы на время поломались, черти железные!»

Белая ночь ударяла ей в лицо холодной свежестью, окончательно прогоняла сонливость, разглаживала примятую подушкой кожу на щеках… Дуня Ивановна бросала на остуженные доски жгут серой пакли, усаживалась на нее, машинально тасовала карты..

Все, что виделось вокруг, не задерживало ее внимания настолько было привычно глазу.

Внизу, за домом, протекал по мелкой гальке ручей, за ручьем земля сбивалась буграми, потом вскидывалась сопкой. За ней другая, третья, и все небо было прошпилено их острыми вершинами. На сопках зеленели лиственницы, а на голых черных буграх стояли домики старателей. Те, что называются передвижками: подцепи такой домик бульдозером — и тащи его по ручью, по тайге в другое место. Но старатели уже пятый год мыли здесь золото, полозья под домиками сгнили, покосились, и в случае переезда жилье грозило рассыпаться. А в недвижном виде оно еще славно служило, и шесть мутных голых окон шести передвижек глядели с бугров на домик Дуни Ивановны, что одиноко заскочил за ручей и скворечней примостился на боку сопки, такой же высокой, поросшей лиственницами, мхом, брусникой, голубикой и морошкой, как и все другие.

С крыльца своей скворечни Дуня Ивановна видела все, что делалось внизу на ручье. А делалось всегда одно и то же. Бульдозеры грызли подножье противоположной сопки, подтаскивали к бункеру грунт, вода проволакивала его по колоде, вышвыривала вон камни. Когда камней набиралось много, один из бульдозеров отваливал их подальше от понуры. Вся узкая долина, зажатая с двух сторон сопками, горбилась завалами отмытой породы.

Если в смене работал сам бригадир Колька Жаров, то он приглушал бульдозер, вылазил из кабины на гусеницу, кричал Дуне Ивановне сиплым голосом:

— Что, мамаша, опять спать не даем?

Она махала ему в ответ рукой: мол, чего уж там, такое ваше дело — работать! И на «мамашу» не обижалась, хотя Жаров, которого все звали просто Колькой, недалеко ушел от нее годами: ей пятьдесят пять исполнилось, а он где-то к полсотне подбирался. Но был шустрый и скорый в движениях.

У старателей была своя манера обращения: по отчеству друг друга не величали, а запросто: Колька, Мишуня, Гриня, невзирая на возраст. Горного мастера звали «горнячком», председателя артели — «предом», бригадира — «бугром». Так и говорили: «Слышь, горнячок, меня бугор послал сказать…» Или: «Пред, надо бы за горючим в поселок съездить…»

В смене с Жаровым всегда находился Митя Ерохин, лет тридцати пяти от роду, такой же живой и общительный, как и бригадир. Был он инженером по связи в райцентре, взял положенный на Колыме отпуск за три года и пошел в старатели подработать. И не скрывал этого. «Я, — говорил он, — отпускных на полгода тысячу двести получил. С таким капиталом «на материк» слетаешь и скорей назад возвращайся. Так уж лучше в старателях постараюсь».

На понуре инженерных познаний не требовалось, Ерохина приставили к «рычагу Архимеда»[4]. Работенка до крайности проста: поднял рычаг, пропустил из бункера в колоду разжиженный грунт, закрыл заглушку. Открыл — закрыл, открыл — закрыл. Ерохина в шутку прозвали «инженером-колодником».

Завидев на крыльце Дуню Ивановну, Митя Ерохин тоже кричал ей:.

— Мамаша, чайку с нами!

У Ерохина всегда горел подле понуры костерок (ночи-то и летом холодные), грелись в огне банки тушенки и всегда был горячий чай.

Дуня Ивановна и ему махала рукой: мол, не хочется в низину спускаться, балуйтесь уж сами чайком.

Если же работала смена татарина Ильи Сандетова, то никаких перекличек с Дуней Ивановной не затевалось. Илья был человек угрюмый, говорил мало, а если и открывал рот, то из него меньше выскакивало нормальных слов и больше матерщины. Но работал он зверски: мог по двадцать часов не сходить с бульдозера — лишь бы не простаивала понура, лишь бы мылось золото. Говорили, будто в прошлом году он промышлял где-то на речке Дебине, артель прогорела, осталась в долгу у государства, и на всех артельных навесили по тысяче новыми. Надо было платить, а платить пока было не из чего: старатели полный расчет получали в конце сезона. Потому, дескать, Илья так окаменел душой и так неистово работает.

Но и другие в этой смене подобрались как бы по Илье. Бульдозерист Толя Сотов, парень завидной силы, с кулаками-кувалдами, был великий молчальник. Правда, во гнев никогда не впадал, негожих слов не произносил, был вежлив и всем первый говорил «здрасьте». Но кроме этого «здрасьте», от него редко что слышали. А на «рычаге Архимеда» стоял такой же, как Ерохин, «инженер-колодник», только совсем молоденький, — Ленька Тугов, малый с квадратными плечами, белым квадратным лицом и рыжей бородкой. Вроде только-только закончил институт: не то рыбный, не то железнодорожный. Этого он никому не рассказывал, да и вообще, как и его напарники по смене, не любил ворочать языком. Но малый, видать, был себе на уме: все у него на губах лепилась смешливая улыбочка. И будто говорила та улыбочка: я больше всех вас знаю, лучше всех понимаю, да помалкиваю.

Лишь однажды, уже неизвестно по какому такому случаю, сказал он поварихе Дайме: «У нас начинающих инженеров не ценят. Я здесь тысяч восемь за сезон возьму, тогда начну себе карьеру делать. Мое от меня не уйдет». Дайма передала их разговор Дуне Ивановне, и та неодобрительно сказала: «Нехорошие у него размышления, куражные».

Вот так нередко и коротала Дуня Ивановна белую ноченьку на крыльце, думала об одном, о другом, раскидывала карты. Выпадали ей дальние и скорые дороги, встречи с благородными королями, поздние и ранние сердечные свидания.

И все то было круглым враньем. Никаких дорог ей не предвиделось, кроме одной — съездить раз в месяц за сто километров в горняцкий поселок Высокое, получить на почте пенсию и вернуться. Сердечных свиданий с королями тоже не предвиделось. Ее трефовый король, Григорий Павлович Богачев, уже шестой год лежал под старой лиственницей на сопке, и могилу его огораживала колючая, в три ряда, проволока, чтоб не потоптали ее шастающие по сопкам медведи и лоси.

Десять лет назад начал прииск мыть на этом ручье золото. Прииск — государственное предприятие, и промывка велась госспособом: вся техника государственная, а рабочие и мастера на зарплате. Тогда понагнали сюда бульдозеров, поставили промприборы и пять лет перепахивали долину по ручью. Километров тридцать в длину перепахали. Летом мыли, зимой вели вскрышу: рвали аммонитом грунт, обнажали золотоносные жилы. И Григорий Павлович Богачев был главным взрывником. Но взрывники, как и минеры, раз в жизни ошибаются.

У Дуни Ивановны всякий раз обрывалось в груди и слезы застилали глаза, когда она вспоминала, что пришлось положить в гроб вместо Григория Павловича. Гроб сразу заколотили крышкой, он так и стоял сутки в их дому, и горняки приходили к нему прощаться.

Потом приисковые покинули долину — отмыли все, что могли промприборами. Дуня Ивановна не уехала с ними: не пустила свежая могила мужа и горькая память о нем. А в долину пришли старатели: промывать малой артельной техникой «хвосты», по второму разу перелопачивать грунт. И уже четыре года шумела по долине вода в понурах, снова на резиновые коврики оседало золото, не выбранное приисковыми.

Дуня Ивановна жила со старателями в согласии. Она им стирала и шила что потребуется на своей ножной машинке. Они ей платили за это, но много она не брала: до денег была не жадная, да и денег у нее хватало. Ей положили хорошую пенсию за мужа, к тому же были сбережения. В свое время Григорий Павлович, видно, хорошо зарабатывал. Своих детей у них не было, и они помогали разведенной сестре Григория Павловича растить троих ее детей: каждый месяц посылали деньги — как зарплату. Дуня Ивановна не изменила этому правилу и теперь.

Сестра мужа и дети не раз писали ей, чтобы она бросала холодный край, где нет у нее ни родных, ни близких, переезжала жить к ним в Рязань. Но ее отчего-то не тянуло ни к ним, ни в город Рязань. Дикая природа сопок, лютые зимы, ее дощатый домик и могила мужа были для нее во сто крат роднее.

За годы одинокого житья Дуня Ивановна развела вокруг своего домика богатый по тем местам огород. На двадцати грядках росли редис и салат. Землю для грядок она копала в пойме реки, куда впадал их ручей, километров за десять от дома. На илистой почве редис вырастал сочный, хрусткий, а салат — густой и лопастый. Дважды за короткое лето обновлялись грядки редисом, и дважды редис успевал налиться соком, а нежный салат, укрываемый на ночь травяными плетенками, зеленел до первых заморозков.

Редис и салат она продавала строителям, вернее, ихней поварихе Дайме. Дешево продавала: в поселке на базаре за пучок брали рубль, а она — полтинник, да и пучки вязала не на десять редисин, как на базаре, а большие пучки, завидные. Она готовила их с вечера, с вечера же нарезала ножницами и корзину салата и все оставляла на ночь на крыльце. Рано утром за овощами приходила Дайма, высокая литовка с плоским лицом. Протопав тяжелыми шагами по ступенькам, Дайма открывала двери и, оставаясь где-то за порогом, громко, с акцептом извещала:

— Туня Ивановна, я ратиска собрала!

Дайма кухарила в артели первый сезон. Приехала весной проведать мужа и застряла на все лето: старатели уговорили. Была она неимоверная чистюля и такая же неимоверная копуха. Муж ее, бульдозерист Янис, подшучивал над нею:

— Маленький медведь большой станет, пока моя Дайма обед сделает…

Янис давно ходил в старателях. Когда-то завербовался на Колыму, попал в артель, а потом уже не мог с ней расстаться: сезон моет, на зиму улетает, в свой Каунас. Последние два года улетел «навсегда». Улетит — весной опять возвращается. Скучно, говорит, там: тайги нет, золота нет, делать нечего.

К Дуне Ивановне Дайма заходила только по делу: забрать овощи, прострочить что-нибудь на машинке, взять корыто для стирки. Редко когда просто так посидеть зайдет. А если уж зайдет на полчасика посидеть, то примется вздыхать да охать:

— Трутный работа у старателя, отшень трутный. Работает тяжело, кушает мало. Што варью — мало кушает. На нара скарей, на патушка скарей, спать скарей хочет.

Дуня Ивановна и сама видела, как достается старателям золото: Смена — двенадцать часов, двенадцать — отдых, и опять на смену. Так они сами решили. И порядок сами для себя установили строгий: ни грамма спиртного до конца промывки, никаких отлучек в поселок по личным, пустячным делам. Кто нарушил — прощай, милый, ты нам больше не друг, не товарищ.

Приисковые таких строгостей не знали. Там смена восемь часов, а дальше сам себе хозяин: хочешь — спи, хочешь — песни пой или в бутылку заглядывай. Никто не потребует отчета. Даже прогулять день-другой можешь, если совесть позволит. Все равно простят, разве что пожурят для виду.

А старатели по-своему завернули. Дайме их порядок не нравился:

— Никакой деньги не надо, раз такой работа трутный. Зачем мне деньги? У нас в Каунасе все есть: дом большой, сын большой, дочь большой, два внучка: Зачем Янису так трутна работать?

Дуня Ивановна не соглашалась с нею. Считала, что порядок неплох: чем худо, что мужики все лето не пьют, дисциплину держат? А что хотят побольше заработать, в этом тоже ничего предосудительного. Раз хотят, значит, и работать надо. Золотой сезон короток, зимой наотдыхаются. Вон в колхозах люди в горячую пору тоже зарю с зарей на поле смыкают. А зимой небось и Янису в Каунасе одно занятие: спать да по гостям с Даймой ходить.

Словом, уважала Дуня Ивановна старателей. И они к ней относились с почтением: лиственниц усохших приволокут бульдозером, сами напилят и наколют. Если в поселок собрались, никогда в машине не откажут, обязательно в кабину посадят.

Так было до нынешнего лета, пока Колька Жаров не поставил близ ее дома понуру. Весь июль бригада разворачивала подножье левой сопки, а в августе перекинулась на правый борт ручья. И Дуня Ивановна встревожилась: что ни день, то «сотки» все ближе подбирались к ее огороду. В одном месте подступили к самым грядкам и чуть ли ни на метр выбрали под ними землю. Уже и к ручью в том месте не спустишься — прыгать надо.

И все делалось, когда она отлучалась за ягодой в сопки. Вернется, глянет — с другого края огорода грунт выхвачен. Точно здоровенные кроты норовят подрыться к дому. А кротов-то и нет — гудят по другую сторону ручья.

Однажды Дуня Ивановна не выдержала: перешла ручей, замахала Кольке Жарову, призывая его выйти из кабины. И когда он спрыгнул на землю, с обидой сказала: — Коля, зачем это вы меня подтачиваете? Погляди, как огород зависает. Или вам грунтов кругом мало?

Жаров дурашливо захихикал, чего за ним никогда не наблюдалось, и уж совсем дурашливо повертел лупастыми глазами, изображая не то великое удивление, не то великое смятение. Потом со смешком сказал:

— Ах, мамаша, Дуня Ивановна, хотите, я вам колечко подарю? — И стал стягивать с черного замазученного пальца тоненькое золотое кольцо.

— На что оно мне? — удивилась Дуня Ивановна. — Я с тобой по-серьезному, а ты смехом.

— А я такой смешливый, — опять хихикнул Жаров, силясь стянуть с пальца намертво вдавленное в него кольцо. — У меня ведь фамилия какая? Жаров фамилия. Артиста Жарова знаете? Он — комик, и я — комик. Так примете колечко, Дуня Ивановна? Девяносто шестая проба, без подделки. От души вручу, я давно мечтал…

— Эх, Николай, Николай, — укоризненно прервала его многословие Дуня Ивановна.

Жаров бросил мучить свой палец и вдруг серьезно сказал.

— Ладно, мамаша, не будем, раз такой оборот. Пощипали малость — и точка. Пусть огород живет и здравствует, а мы к вам в гости придем. Во, идея — с Ерохиным придем завтра вечером. В домашней обстановке посидим. Я, ей-ей, забыл, какая она, домашняя.

— Отчего ж, приходите, — согласилась Дуня Ивановна, довольная тем, что «сотки» перестанут подрывать ее огород.

— Посидим, потолкуем про все, — сказал Жаров, прикуривая от зажигалки «беломорину». И глянул на Дуню Ивановну как-то с прищуром. Отвел глаза и опять глянул с прищуром. — Колюче так, как бы прощупывая.

«А ведь и вправду разбойные у него глаза», — подумала Дуня Ивановна, давно слыхавшая, будто Колька Жаров был бандитом, грабил квартиры, угонял личные машины, за что долго отбывал срок. И вдруг вспомнила его жену, молодую, и красивую, приезжавшую сюда недавно с двумя черненькими девочками проведать мужа. Вспомнила и усмехнулась: если и было что, то давно быльем поросло.

Вечером, часов в одиннадцать, пришла Дайма. Просто так пришла посидеть. Дуня Ивановна возилась на огороде, укрывала травяными плетенками грядки салата. Укрыла, ополоснула руки в бочке с теплой от солнца водой.

Сели на крылечко, тоже теплое от солнца. Оно и в этот час еще висело в небе желтым плоским кругом. Но половина круга уже опала за дальнюю сопку. Потому и долину, и ближние сопки и огород расчертили синие и золотые полосы — тень и солнце. С низины, от ручья, налетело несчетное множество комарья. Дайма опустила на лицо черную сетку накомарника, спрятала руки в обшлага брезентовой горняцкой куртки. Дуня Ивановна просто махала рукой, отгоняя от себя кусучую тварь.

— Скора двадцатый сентября будет, мыть конец, — сказала Дайма. — Натаело здес. Скора домой паетем. Горначок сказал, — двадцатый сентября домой палытым…

— Они каждый год на двадцатое кивают, а моют до белых мух, — ответила Дуня Ивановна. — Вон в том году в морозы мыли. Пятьдесят стояло — и мыли. Страх, сколько золота на снос ушло…

— Зачем мыть тахда? — удивилась Дайма.

Дуня Ивановна прихлопнула комара на щеке и усмехнулась, — до того младенческий вопрос ей задали. Выходит, и муж у Даймы старатель, и сама все лето в артели толчется, а ничего-то о золоте не знает: почему в морозы моют, почему лес валят, костры жгут, воду в резервуарах греют, мерзлые глыбы пропускают? Выходит, не знает, что такую глыбу никакой кипяток не расплавит, так и выскочит она из колоды, не отдав прибору золота. Слезы, а не промывка. Ни себе, ни людям. Как-то спорили при ней на почте двое мужчин насчет зимней промывки, и один говорил, что на международном рынке килограмм золота купишь в пять раз дешевле, чем ухлопаешь на этот килограмм в морозы.

— Затем, что из управления приказывают, — ответила, помолчав, Дуня Ивановна, — Ты Яниса своего спроси, он тебе скажет.

— Мой Янис сказал: артель уже план стелала, больше плана моет.

— Бестолковая ты, Дайма, а говорила, в женсовете была, в местком тебя выбирали, — снова усмехнулась Дуня Ивановна. И стала растолковывать: — Мало, что план дали, а другие, может, не, дали. А раз не дали, общая картина какая получается? Вот то-то же. Значит, дальше надо мыть, всем миром навалиться, пока нужные проценты не добудут. В том году председатель отказывался, даже на хитрость пошел: разобрали все понуры, вроде на ремонт поставили. А пропесочили его где надо, и опять собрали. Под Новый год тут вся долина кострами горела да пар клубами висел. А ты говоришь — план дали.

— Я здес остаца зимой не могу, в Каунас паету, — сказала Дайма, внимательно выслушав Дуню Ивановну.

Они примолкли. Только махали перед собой руками. Дайма сняла накомарник, закрутила им над головой, разгоняя комариную тучу. Голова у нее была белая, как сметана, лицо — тоже белое, в паутиньих морщинках. Все лето Дайма прятала лицо от солнца, терла его какими-то мазями, и оно казалось не живым, а пергаментным.

— Дуня Ивановна, а вы кахда совсем отсюда паетите? — Ни с того ни с сего спросила Дайма.

— Совсем? — удивилась Дуня Ивановна. — Об этом я не думала.

— Янне сказал: скора эта талина бросать будут. Два лето помоют, потом сактировать будут.

— Так это как еще сложится, — сомнительно покачала головой Дуня Ивановна. — На золоте все переменчиво. Мы когда-то с моим Григорием Павловичем на Рогаче жили, участок такой от прииска был. Мыли, мыли там золото, потом говорят: кончилось. Побросали дома, позабирали вещи и разъехались кто куда. Года через три слышим с Григорием Павловичем — опять Рогач открыли. И будто выяснилось, что золота там лет на тридцать хватит. Давай наново на Рогаче дома строить, вместо тех что от беспризорности погибли, давай наново электролинию по тайге тянуть. Вот тебе и сактировали.

— А если они выселять вас будут? — неожиданно спросила Дайма, и спросила отчего-то шепотом.

— Как выселять? — не поняла Дуня Ивановна и прихлопнула сотого, должно быть, по счету комара на руке. — Ах ты, пакостник!

— Туня Ивановна, я вам атин сэкрэт скажу, но вы никахда не скажите, как сэкрэт знаете, — торопливо заговорила Дайма — Вас в поселок выселять будут, квартира хороший тадут с удобством. Вчера на ужин решали, сказали: ваш дом на большой золото стоит, огород на золото. Двадцать кило возьмут, но прокурор разрешать толжен. Горначок сказал: прокурору заявлений написали.

— Какое заявление? — побелела Дуня Ивановна.

— Штоп выселять позволил. Жаров рухался: надо Туня Ивановна харошо прасить, она хороший. Илушка татарин тоже рухался: не нада прасить, нада, штоп прокурор решал.

— Да разве могут силой переселить? — не поверила Дуня Ивановна.

— Горначок сказал: наша дела в шляпа, — заверила Дайма Помолчала, сказала: — Не знаю, Туня Ивановна, почему вам здес нада? Там квартира хороший. Почему вам нада в этот сарай жить? Скушна здес, холотно.

Дуня Ивановна не ответила. Смотрела куда-то поверх лиственниц, казалось, на солнце, от которого остался только бледно-желтый краешек, застывший над вершиной сопки, далеко-далеко чернеющей на горизонте…

Дайма посидела немного и ушла. Поднялась и Дуня Ивановна Вошла в дом, заходила туда-сюда по дощатой комнатке. И решила: неспроста Дайма принесла ей эту весть, неспроста про квартиру с удобствами говорила. Послали ее предупредить, чтоб не было потом неожиданностью для Дуни Ивановны прокурорское решение.

Окно выходило на огород. За огородом, в низине, ползали «сотки». На работу заступила смена Кольки Жарова, и «инженер-колодник» Митя Ерохин начал с того, что разводил в сторонке от понуры костерок. Дальше, на бугре, возле домика-передвижки, где помещалась конторка, стояла машина с кузовом-будкой. На крыльце сидела Сима, красивая девушка, строгая, носит военную гимнастерку, хромовые сапожки. Ссыплет металл в мешочки (для каждой бригады свой мешочек) — и назад в поселок.

Со стороны послышался частый рокот мотоцикла. Потом показался и сам мотоцикл, управляемый горнячком. Сзади сидел бригадир Муха. Значит, сняли золото в его бригаде, везут Симе.

Мотоцикл, подвернул к конторке. Сима поднялась, все пошли в домик. Спустя малое время опять все появились на крыльце. Сима с шофером сели в кабину и уехали. Высоченный Муха помаячил столбом на дороге, глядя вслед отъехавшей машине, и широченными шагами пошел с бугра к ручью — назад в бригаду. Горнячок покурил на крыльце, бросил окурок и пропал за дверью.

Дуня Ивановна начала переодеваться. Достала из самодельного шкафа темное вельветовое платье в широкий рубчик, надела его. Надела резиновые боты (по ручью в туфлях не пройдешь), повязалась крепдешиновой косынкой. Дошла до порога и вдруг вернулась, снова присела к окну. Нет, не пойдет она к горнячку. К чему идти, о чем просить? Плакаться, чтоб не трогали ее дощатые хоромы, не рушили огород? Так ведь не помогут никакие слова. В других местах не то что одинокий дом — целые поселки сносили, если они на хорошем золоте стояли…

Так и случилось. Недели через две Дайма по секрету сказала ей, что прокурор подписал бумагу на переселение, не сегодня-завтра придет, мол, к ней делегация уговаривать переезжать.

— Пусть приходят, — смиренно ответила Дуня Ивановна и подумала в ту минуту, что Колька Жаров так и не пришел к ней с Ерохиным в гости, как обещал. Правда, слово свое сдержал: «сотки» больше не приближались к ее огороду.

Ночь она не спала: и бульдозеры молотили моторами под окнами, и разные мысли теснили голову. А утром взяла кирку, лопату и пошла вверх на сопку, к могиле Григория Павловича. Цемент она отнесла туда еще вчера, вчера наносила и воды в железную бочку.

Утро стояло холодное, по земле сухим серебром выстелился заморозок. Под ногами похрустывал опушенный инеем сушняк, шуршал схваченный морозцем мох. За каких-то два последних дня на лиственницах, омертвев, пожелтели иглы. С каждой ненароком задетой ветки сыпался желтый колкий дождь.

А к полудню солнце насухо слизало иней, прокалило воздух, и он наполнился живительным, теплым духом коры, смол и хвои. В высоких зарослях жимолости копошились куропатки, пробегали куда-то своими дорогами зайцы, полосатые бурундучки шныряли в лохматых, ветках стланика, выискивали дозревшие коричневые шишки, уволакивали их в норки — такие уж они запасливые зверьки.

Работа у Дуни Ивановны двигалась медленно. Сперва надо было извлечь из земли дикие камни (благо, их хватало на сопке), очистить их от мха, а после уже вести кладку. Лепить камни раствором цемента было легче, чем носить тяжелые вывороченные глыбы. К середине дня у могилы поднялась лишь одна стена забора, но высокая стена, крепкая. Колючую проволоку Дуня Ивановна сняла, решив поставить ограду ненадежнее.

Посидев немного на мшистом бугорке и отдохнув, она снова взялась за кладку: лопатила раствор в ямке, лепила друг к дружке угластые камни.

Вверху, за деревьями, затрещали сучья. Дуня Ивановна оглянулась. Прямо на нее спускались Илья Сандетов и горнячок. Оба с ружьями, упревшие от жары. Илья был в горняцкой брезентовой робе, обвешан по поясу битыми куропатками. Горнячок держал двух мертвых птиц под рукой. Был он молодой, щуплый, остроносый и всегда с насморком от непроходящей простуды.

— Что за стройка идет? — удивился горнячок, снимая с головы подоблезлую заячью шапку, о которой не расставался ни зимой, ни летом. После чего вытер платком простуженный нос.

— Да вот оградку меняю, из колючки ненадежная, — ответила Дуня Ивановна.

— А-а, — протянул горнячок. Бросил в мох куропаток и спросил: — Водички не найдется?

Спрятанный от солнца бидон стоял в кустах. Дуня Ивановна взяла его, ополоснула кружку, налила горнячку. Он выпил и опять подставил кружку.

— Спасибо, — поблагодарил он, передавая кружку Илье, — Тепловатая.

Илья тоже выпил, вернул кружку, но благодарить не стал. Подошел к могиле и молча вылупился на деревянный обелиск. Могила, как всегда, была хорошо ухожена: с боков высоко обложена золотистым мхом, посредине, на узкой полоске насыпанной земли, сиренево цвел иван-чай. Стекло на обелиске было протерто, за ним — фотография Григория Павловича. От дождей она немного затекла, вода испортила улыбку на губах. Получалось, что губы не улыбаются, а скорбно кривятся. Дуня Ивановна сменила бы карточку, но сменить было нечем: не любил Григорий Павлович ходить при жизни по фотографам.

Илья постоял, потаращился и, ничего не сказав, пошел в гущу деревьев. Горнячок поднял своих куропаток и двинулся за ним.

Вскоре снова затрещало в кустах и снова появился Илья: без ружья, без битых куропаток на поясе. Подошел к Дуне Ивановне, выплюнул изо рта потухшую папиросу, скрипуче сказал:

— Давай, хозяйка, помогу мало-мало. Говори, чиво делать.

К сумеркам они вывели ограду, вделали в нее узкую дверцу, приспособив под нее две железные решетки, из тех, что кладут в колоду при промывке.

Илья все время молчал, лишь один раз, когда сорвался ему на ногу увесистый камень, он длинно и зло выругался, скривив от боли широкое, скуластое лицо. Извиниться и не подумал.

Когда зашло солнце и стало холодать, Дуня Ивановна напомнила Илье, что ему скоро на смену.

— Илья не лошадь, — ответил он, — Колька два часа, больше рычаги подергает — не загнется. Кольке жир сгонять надо, у него баба молодая, любить крепче будет. — И он неприятно, скрипуче засмеялся, выставляя щербатые, прокуренные зубы.

С сопки возвращались вместе. Илья нес на плече лопату с киркой, Дуня Ивановна — ведро, куда сложила всякие мелочи. Спустились к огороду, прошли меж грядок к дому. Илья доставил к крыльцу лопату с киркой и ушёл, ни слова не сказав и не простившись.

— Назавтра Дуня Ивановна побелила известью каменную ограду, выкрасила белилами дверцу, прибила медный козырек над карточкой Григория Павловича, уберегая ее от будущих дождей, и прибрала от камней, проволоки и разного мусора площадку вокруг ограды. С час она посидела у могилы, потом повесила на дверцу замок и ушла.

Остаток дня Дуня Ивановна перебирала свои вещи: что покласть в чемодан, что оставить на месте. Затем перечистила кастрюли, вымыла полы, навела в доме чистоту. Делегация с прокурорским решением ни вчера, ни сегодня не являлась, и Дуне Ивановне совсем не хотелось с нею встречаться. Думала: хоть бы завтра явились, тогда все так славно решится.

Машина с кузовом-будкой теперь приходила раньше, поскольку световой день укоротился, а съемку вели до темноты. Когда машина подкатила к конторке, и горнячок, оседлав свой мотоцикл, поехал по бригадам собирать металл, Дуня Ивановна надела теплые фетровые валенки, теплое пальто, повязалась пуховым платком, взяла чемодан и сумку с вещами и вышла из дому. Навешивать на дверь замок не стала — закрыла просто на щеколду, а на крыльцо положила записку в конверте, придавила камушком. И пошла по борту сопки, между деревьями, не желая спускаться в низину, где ее могли увидеть.

Несколько раз она опускала к ногам чемодан и оглядывалась. Дощатый домик все больше удалялся от нее, уменьшался, все смутнее различался огород с грядками, покрытыми ею перед уходом травяными плетенками, а записка на крыльце и вовсе перестала белеть.

Та записка предназначалась Дайме. В ней Дуня Ивановна писала, что уезжает в Рязань, чтоб никому не мешать, и что, может, привыкнет к тем местам, как когда-то привыкла к этим. В поселок же, писала она, ей не к чему переселяться: от него все равно далеко до могилы Григория Павловича, и люди в поселке незнакомые, не такие близкие, как ее рязанская родня.

Дайму она просила повырывать на огороде редис и салат, не допустить, чтоб их погубили морозы или бульдозерные ножи. Еще писала, что все, ею оставленное — ножная машинка и другие вещи, пусть разберут, так как ей они без надобности.

За изломом сопки Дуня Ивановна спустилась к ручью, вышла на дорогу и прошла по ней километра три, пока дорога не полезла вверх на сопку. Стало невмоготу тащить в гору чемодан и сумку. Дуня Ивановна присела на чемодан в ожидании машины.

Сима увидела ее на обочине, велела шоферу остановиться. Дальше они уже поехали в кабине втроем, стиснутые вещами, Узнав, что Дуня Ивановна уезжает навсегда, Сима удивилась и, похоже, не поверила:

— Здесь все навсегда уезжают, а через полгода возвращаются, — строго сказала Сима. Возможно, армейский ремень и сознание того, что ей доверено, возить такие ценности, заставляли ее быть строгой. — Я тоже хотела уезжать и передумала. Лучше буду отсюда матери с сестренкой помогать.

Больше Сима ничего не стала говорить и вскоре начала дремать, а потом и вовсе уснула, приклонясь головой к Дуне Ивановне.

В поселок приехали, когда уже густо затемнело. Дуня Ивановна сошла у поселкового гаража, откуда отходили рейсовые автобусы.

Ночь Дуня Ивановна скоротала в дежурке гаража вместе с пожилой сторожихой, В дежурку никто не звонил, никто не заходил, и они со сторожихой продремали в тепле до рассвета. С рассветом Дуня Ивановна уехала первым автобусом в райцентр и где-то в одиннадцать утра была да аэродроме. Однако самолет на Магадан уже ушел. Она взяла билет на завтрашний рейс, вернулась с вещами в город и без всяких ожиданий получила место в двухэтажной деревянной гостинице, что стояла на Центральной улице.

Вещи Дуня Ивановна сдала в камеру хранения, с тем чтобы походить по городу. За три года, что она сюда не наезжала, город раздался, оброс панельными домами, но все равно оставался невелик.

Она прошла из конца в конец по центральной улице, заглядывая во все магазины, где, однако, ничего не покупала, чтоб не связывать себя лишним багажом. Побродила по другим улицам и очутилась на окраине, где кучились низкие постройки давних лет. Припадая к ним, бежала по гальке неглубокая речушка, за ней подымалась сопка в желтом огне лиственниц. Это напомнило ей покинутый дом. Чтоб избавиться от неуютных, тоскливых мыслей, она зашла на почту, послала в Рязань телеграмму, что завтра улетает.

В гостиницу она вернулась поздно. Соседки по комнате уже спали. Она тихонько разделась, не включая света, и улеглась с желанием скорее уснуть, чтоб ни о чем не думать. Но сон её был тревожен. И как только в дверь постучали, она тут же подхватилась.

— Богачеву разбудите, — сказала ей в дверную щелку дежурная. — Ее срочно вызывают.

— Кто вызывает? — изумилась Дуня Ивановна.

— Там увидит, — ответила дежурная.

— Так это я — Богачева, — объяснила в ту же щелку Дуня Ивановна.

— Ну и выходите, а то из-за вас скандалят, — сказала дежурная и ушла.

В небольшом вестибюльчике сидели на горбатом клеенчатом диване Колька Жаров и молоденький «инженер-колодник» Ленька Тугов. Илья Сандетов похаживал вокруг стола, мусоля в губах папиросу. Еще увидела Дуня Ивановна заячью шапку горнячка, лежавшую на столе, хотя самого горнячка в вестибюле не было.

— Мамаша, Дуня Ивановна! — подхватился при ее появлении Колька Жаров, — Зачем же вы так?

— Как — так? — растерялась она, не понимая, зачем они здесь и чем она могла перед ними провиниться.

— Поехали домой, хозяйка, — вдруг сказал Илья, тараща на нее глаза, — Какая тебе Казан-Рязан надо? Нам Дайма твою записку дала, прокурорского решения больше нету.

У Дуни Ивановны защемило сердце.

— Так ведь золото там… огород на золоте…

— В гробу мы то золото видали. В белых тапочках, — проскрипел Илья.

А молоденький Ленька Тугов молчал. Но на губах его, в рыжей бороде, лепилась знакомая улыбочка: я, мол, все знаю, больше всех понимаю, да помалкиваю.

Минут через десять Дуня Ивановна забирала из камеры хранения вещи. Илья ухватил чемодан, Колька Жаров уцепился за ручки сумки. «Инженер-колодник» Ленька Тугов, забежав вперед, открывал дверь на улицу. Сзади шел горнячок, одной рукой натягивая на голову подоблезлую заячью шапку, другой — вытирая платком свой вечно простуженный нос.

Дежурная проводила их равнодушным взглядом, она всякого Навидалась в гостиничной жизни и ничему уже не удивлялась.

Единственный

Когда в тайгу к старателям прислали повариху, цыган Гришка Григоров сказал:

— Плохо дело — баба появилась. Будет в нашем таборе кровь литься.

Повариха была симпатичная: полненькая, смугленькая, чуть курносенькая, каштановые волосы с рыжинкой и такие же каштановые с рыжинкой глаза. Гришка первый полез к ней обниматься и получил затрещину. Он хватался рукой за щеку, каждому, скаля зубы, объяснял:

— Больно бьет, кукла!

Потом попытал счастья бульдозерист Володька Коготь, умевший, по его словам, найти подход к любой бабе, и был огрет лиственным веником! Оказавшийся в венике сучок проехался по Володькиной физиономии, оставив заметный след. Сам Володька умолчал бы в своей неудачной попытке, но как раз, когда дело дошло до веника, на кухню ввалился бригадир Мишуня Волков. Вечером палатка, где жил Володька, тряслась от гогота и соленых шуточек.

Повариха стояла на высоком крылечке дощатого домика, единственного в старательском поселении, слушала, как регочут в палатке и какие выкидывают словечки.

— Видали мы таких мармазелей! — отбивался Володька Коготь. — Захочу — за неделю окручу. Боюсь только — в загс потащит. Меня уже одна тащила. Разлюбишь, говорила, я тебя по союзрозыску найду…

Повариха стояла, слушала, осматривалась. Со всех сторон подступала к домику тайга. Под старыми лиственницами местились палатки, кругом чернели усохшие пни, лез прямо к крыльцу кудлатый мох, пищало комарье, тарахтел электродвижок. У крыльца стояли железные бочки для воды, а напротив домика был погребок, вернее выемка, вырытая бульдозером в высоком бугре, где и летом держалась мерзлота. Вот какое оно, старательское поселение. Вот куда ее занесло…

Постояв немного, она ушла в домик, служивший и кухней, и столовой, и жильем для нее. Присела на скамейку и заплакала. Наплакавшись вволю, умылась под рукомойником, причесалась, включила здоровенную электрическую плиту с толстой, в четверть пальца, спиралью — электричество шло от тарахтевшего за погребом движка — и начала готовить еду для ночной смены.

На другой день на дощатой стене в столовой-кухне появилось объявление: «У НАС НЕ КУРЯТ И НЕ РУГАЮТСЯ! СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК!». И еще одно объявление на дверях: «ВЫТИРАЙТЕ НОГИ!». Требование подкреплялось наглядными предметами: под крыльцом и на крыльце были разостланы влажные мешки.

В тот же день повариха приладила на ветках лиственниц, свисавших над палатками, десяток тетрадных листов с надписью: «ПРОСИМ НЕ ВЫРАЖАТЬСЯ!»

Володька Коготь крутил лохматой, пшеничной головой и кивал в сторону кухни:

— Не все дома у гражданочки!

Дня через два приехал на «газике» начальник участка Пряхин. Дело было среди дня, когда народ вымелся из палаточного селения: одни мыли золото в отдаленном распадке, другие разбрелись — кто на охоту, кто на ручей стирать бельишко. Один Гришка Григоров сидел за палаткой на поваленной лесине, чистил свою мелкашку.

Пряхин, толстый и пузатый, вылез из машины, огляделся, никого не увидел и пошёл в домик. На крыльце задержался, снова огляделся и опять не заметил Гришку. Отвел рукой простыню, которой был завешен от комаров вход, исчез за нею.

Гришка решил, что Пряхин неспроста оглядывался. Он поднялся и пошел к домику, вроде воды попить. Подходя, услышал за простыней смех поварили. Потом голос Пряхина:

— А не пристают к вам мужья?

— Какие мужья? — удивилась она.

— Это в одной артели повариха всех старателей мужьями звала.

Она снова засмеялась:

— Я им так пристану — косточек не соберут!

— Договорились насчет оплаты? — спросил Пряхин.

— Нет еще, — ответила повариха. — Я еще не решила — может, перееду отсюда.

— Не нравится?

— Да что-то не очень нравится.

— Ну, смотрите, сами решайте.

Гришка передумал заходить в домик. Отправился обратно, за палатку.

— Григоров! — окликнул его вышедший на крыльцо Пряхин. — Что это у вас никого не видать?

— А меня разве плохо видно? Я черный, издалека заметный. Один медведь в тайге был, и тот меня заметил, — сказал Гришка, возвращаясь к домику.

— Как нога? — Пряхин спустился с крыльца.

Гришка поднял ногу, согнул в коленке, хлопнул по ней ладонью.

— Работает костыль!

Весной Гришка повстречался в распадке нос к носу с медведем. Был без ружья, пришлось дать деру. Медведь тоже дал деру, — в другую сторону. Гришка этого не видел, споткнулся на бегу о корягу, сломал ногу, месяц отлежал в гипсе.

Повариха тоже сошла с крыльца, сказала Пряхину:

— Напрасно не поели, Василь Васильевич.

— Спасибо, не хочется. А что это у вас за флаги такие на ветках? — показал Пряхин на развешанные бумажки.

— Чтоб не выражались, — ответила повариха, метнув каштановыми глазами на Гришку. — Вы бы еще, Василь Васильевич, сказали им, чтоб оленей каждый день не били. Каждый день тушу приносят и не съедают. Мясо выбрасывать приходится. А их вообще стрелять запрещено.

Пряхин пожал плечами, ничего не ответил. А Гришка презрительно скривился:

— Ха, кто это запретил? У нас тайга — закон, медведь — хозяин.

— Где сейчас Спирин моет? — перевел разговор Пряхин.

— На Сонном ручье. Могу прокатиться, — ответил Гришка. Закурил и полез в «газик», забросил на заднее сиденье мелкашку.

Пряхин сел за руль. Повариха взяла с крыльца пустые ведра, пошла к роднику.

Пряхин развернул «газик», и тот запрыгал по кочкам в распадок.

— Зачем нам эту куклу прислал? — спросил Гришка и придавил в заскорузлой ладони, как в пепельнице, сигарету. Он не мог забыть поварихиной затрещины.

— А где я вам мужика найду? Уйдет от вас — замены не ждите.

Артельные уважали Пряхина: спокойный начальник, не шумный, дело знает. Пять артелей на его плечах, другой бы не успевал ворочаться. А у Пряхина все, как по маслицу катится: запчастями сполна обеспечены, горючее с запасом поступает, грузовик для артели выбил. А что старателю еще нужно?

— Зря обижаешь женщину, у нее жизнь тяжелая, — сказал Пряхин.

— Жизнь! — скривился Гришка. — Мою жизнь в кино крутить — корыто слез будет. У меня жена была, Нина, кукла была. Родной брат отбил. Я ему живот ножом полоснул и себя хотел зарезать. Вот как я сюда попал.

— Ну и дурак, — вздохнул Пряхин. Он спустил подпрыгивающий «газик» прямо в ручей, повел по твердому дну, по плескавшей воде.

— У меня кровь горячая, я за себя не отвечаю, — Гришка снова закурил.

— А, все цыгане такие, — опять вздохнул Пряхин.

— Какие? — вывернул на него белки Гришка. — Думаешь, все ворюги? Я никогда не своровал.

— Только брата зарезал.

— Ни черта не зарезал, — процедил Гришка. — Пузо зашили и бегает…

Показались отвалы серой породы. Ручей аккуратненько обогнул отвал, распался на два мелких широких рукава. Вода лениво текла по гальке, едва покрывая меленькие камушки.

Понура стояла на взгорке: бункер приподнят, колода в наклон принесла к ручью, уткнулась в него хвостом. Из колоды бурая вода выносила в ручей отмытые камни.

В смене работали трое: два бульдозериста и один на колоде.

Пряхин притормозил недалеко от понуры, бригадир уже выпрыгивал из бульдозера. Пряхин пошел ему навстречу. Поздоровался за руку, а Гришка просто кивнул Спирину. Повернулся, полез на крутой борт отвала, сел на валун, положил на колени свое ружье, стал глядеть вниз.

Пряхин со Спириным потиху шли по распадку, меся сапогами вязкий грунт, о чем-то толковали. Здоровенный Авдей Спирин на две головы возвышался над толстым Пряхиным. Больше говорил Пряхин, размахивал короткой рукой. Авдей слушал, нагнув круглую, как кочан, голову, обтянутую выгоревшим беретом-маломеркой.

Ванька Жилин и Леха Тихий не обращали на них внимания: один толкал бульдозером грунт, другой орудовал рычагом-задвижкой.

Говорили долго. Потом Пряхин крикнул:

— Григоров, поехали к Зимину! Оттуда назад тебя подброшу!

— Езжай, — ответил Гришка — Я в тайгу пойду!

…В тот вечер в столовой последними ужинали смены Мишуни Волкова и Спирина. Повариха молча подавала, а шестеро едоков молча загребали ложками. Не спеша, со смаком пережевывали жирную оленину, наслаждаясь застольным отдыхом, запивали компотом из литровых банок.

Когда опорожнили миски и банки, Авдей Спирин поднялся, расправил плечи, вытер застиранным платком рот, сказал поварихе:

— Слушай, девка. Ты вот что. Я при своих ребятах сейчас говорю, но и другим намекну. Если тебя кто пальцем тронет, я голову этой гадине откручу и в кусты заброшу. Со мной шутки плохи. — Авдей сжал здоровенный кулак и слегка пристукнул им по столу, отчего жалобно зазвенели миски.

— А кто меня тронет? — с вызовом сказала повариха.

— Не хорохорься, — строго свел кустистые брови Спирин. Потом кивнул на бумажку на стене, призывающую не ругаться. — За это не ручаюсь, может, у кого сорвется. А насчет того — твердо. В помощь тебе дежурных выделим: воду таскать и другое там. Так что живи. Насчет оплаты так: четыреста пятьдесят в месяц. Нас тридцать ртов — по пятнадцать значит с носа.

Спирин вытащил из кармана пачку денег, положил на край стола.

— За июнь.

Повариха покраснела, округлила каштановые глаза, потом часто-часто заморгала.

— Это много, куда столько… Зачем же? — растерялась она.

— Мы прежнему повару столько платили, а ты что — хуже него? Только он посчитал — мало и сбежал. А мы с тобой трудовой договор заключим.

Повариха помолчала, потом сказала:

— Не знаю… Подумаю.

— Ну, думай, — согласился Спирин, пошел к выходу, но остановился. — Да, вот еще. Я лично не знаю, как тебя звать.

— Марья Ивановна, — ответила повариха.

— Ивановна ни к чему. Маша — и концы, — решил Спирин. Так начиналось знакомство Марьи Ивановны, или просто Маши, со старателями.

А через месяц она уже выбегала по утрам на крыльцо и кричала в сторону палаток:

— Мужья, а мужья, завтрак стынет! Кто первый придет — молоком напою, вчерашнее осталось!

«Мужья» выбирались из палаток, нечесаные, с помятыми лицами, раздирали сонные глаза, умывались из бочек, крякали, охали, фыркали. Потом терли сапогами влажные мешки у порога, садились завтракать за длинный стол, сбитый из щелевок. Ругаться при ней избегали, зато уж возле понур отводили душу.

Словом, мирно они зажили: тридцать старателей и повариха Маша. Оказалось, что женщина она веселая, проворная и говорливая. От раннего утра, весь белый день и половину белой ночи она топталась у плиты, бегала в погребок, жарила, парила, варила. И за этими занятиями сама с собой разговаривала.

— Ах, мамочки мои, каша горит! — вскрикивала она, бросаясь от стола к плите, — Ох, раздерут меня мужья на маленькие части!

Или выглянет за дверь, схватится полными руками за сердце:

— Батюшки, мужья идут — посуда не мыта!

«Мужья» сами ездили в поселок за продуктами, стреляли в тайге оленей, теперь, правда, не каждый день, добывали куропаток и зайцев, таскали ей воду, носили ведрами морошку и голубику на компот, а иногда и букеты кипрея или иван-чая. Букеты стояли в банках на обеденном столе: и те, что приносили «мужья», и те, что собирала сама.

И приставать к ней не приставали. Шуточками-прибауточками перекинутся — все. «Эх, Машуха, — скажет кто-нибудь, — выходи за меня замуж. На Черное море закатимся, я тебя виноградом закормлю!» Она будто всерьез ответит: «Полетим, что за вопрос. Вот только промывку кончим».

Был, правда, случай, когда все тот же Володька Коготь подкараулил ее в тайге. Пошла она как-то к дальнему ручью мыться. Взяла сумку, в ней — мыло, полотенце, жгутик травы вместо мочалки, прихватила ружье: вдруг медведь выскочит? (Из ружья Спирин научил стрелять, неделю по пустым консервным банкам палила). Вышла к ручью. Вода в том месте всегда была теплая, до дна просвечивалась, бережок песчаный мягкий, весь в кустарнике и лиловом кипрее. Положила сумку, пристроила к кусту ружье, стала халат расстегивать. И вдруг схватила ружье — что-то затрещало в кустах. Вышел Володька, тоже с ружьем за спиной. Подошел к ней.

— Ну, долго так продолжаться, будет?

— Как? — отступила она от него.

Он опять подошел. Красивый был Володька: волосы пшеничные, глаза зеленые, брови угольные.

— Ведь я не забыл веник и не забуду. — Губы у него вздрагивали, не то от прежней обиды, не то от волнения. — Слушай Маша, давай с тобой исчезнем отсюда, куда-нибудь в другую артель махнем. Я только об этом и думаю, в машине сижу — думаю, на топчан повалюсь — думаю. Ты можешь это понять. Может, у меня это первый раз в жизни.

Маша опять отступила. Нехорошо ей стало. Схватит сейчас, кричи не кричи — кругом тайга.

— Шутник ты, Володя, — притворно засмеялась она — ну как с тобой говорить: тоже в шутку или серьезно?

— Ты серьезно, — сказал он, подступая к ней.

— А если серьезно, так я замужем, — рассердилась она. — У меня сын есть.

— Была б замужем, при нем сидела, — не поверил он.

Совсем близко грохнул выстрел. Володька насупился.

— Спирин твой небо дырявит. Опять по следу бегает, караулит. Защитник нашелся!

— Пусть караулит, — Маша ободрилась, услыхав о Спирине. — От таких, как ты, и караулит!

— Дуреха, — сказал Володька. — Он за убийство сидел и тебя кокнет.

Повернулся и ушел. А над ручьем снова — прокатился выстрел, потом еще один.

Маша постояла на берегу — думала, Спирин появится. Прошло с четверть часа — ни выстрелов больше, ни Спирина. Она взяла сумку и ушла от ручья, так и не помывшись в его теплой воде.

А на следующее утро с крылечка снова летел ее голос:

— Мужья, а мужья, завтрак стынет! Ну-ка, чья бригада первой явится?

Она называла их мужьями, а законный ее муж и единственный остался во Владивостоке, и вскоре все узнали, почему так случилось — сама рассказала.

Единственный ездил главным кондуктором на товарняках и так пил что в один прекрасный день она не выдержала: схватила на руки сына и в чем была прибежала к своей матери. Оставила Вовика — и скорей в аэропорт… Ни о чем не думала в ту минуту, одного хотела: куда угодно уехать, лишь бы подальше от своего главного кондуктора. Ближайший самолет летел на Магадан, она в горячке взяла билет. Уже с Колымы написала матери: будь что будет, а жить с ним не могу. Встретились дорогой хорошие люди, помогают найти работу. Побереги Вовика, устроюсь — заберу его. И на прежнюю работу написала, в паровозное депо: так и так, берите другую нормировщицу.

А вскоре поняла, что не так все просто. Единственный занозой сидел в сердце. Первое письмо от него она читала вслух «мужьям», явившимся на обед. Голос у нее дрожал от радости, по щекам плыли слезы. В письме единственный клялся и божился, что в рот не возьмет больше зелья, уговаривал простить и вернуться.

— Вот как учить надо, — говорила она, сияя зарумянившимся лицом. — Почему я раньше, дура, не уехала? Он бы у меня давно человеком стал!

«Мужья» уминали борщ вприкуску с чесноком, уминали гречневую кашу с жареной олениной, запивали компотом и живо обсуждали услышанное. И все сходилось на одном: не должна она сейчас уезжать, как же они останутся без повара?

— Да не уеду пока, не уеду, — улыбалась она, посвечивая белыми меленькими зубками, — Я ведь по договору у вас на весь сезон!

— Дело не в договоре, Машуха, а в том, что мы тебя любим и не пустим, — подошел к ней Мишуня Волков. Был он лысый, с пучком ржавых волос над губой — усы отпускал.

Мишуня обнял Машу, похлопал по круглому плечику. Она не отстранилась, а даже прильнула к нему и повторила:

— Да не уеду пока, только напишу ему.

А шофер Вадя Ярочка (такая у него была овечья фамилия) с досадой сказал:

— Знал бы что за письмо, припрятал бы. — Вадя был хозяином старенького ЗИЛа, доставлял на нем старателей на смену, забирал со смены, мотался на прииск за горючим, продуктами и почтой.

Второе письмо от единственного Маша никому не читала. В нём единственный ставил вопрос ребром: приедешь или нет, отвечай немедленно. Какой может быть договор, кто имеет право тебя задерживать? В конце сообщал, что крепко держит слово насчет зелья.

Маша послала ответ сразу же, написала, что любит его больше прежнего, и объяснила, что договор нарушить не может, потому приедет ровно через два месяца. Просила писать каждый свободный от поездки день, наказывала ему жить в эти дни у ее матери и заниматься Вовиком.

Август пришел жаркий, без дождей. В тайге сохли на корню грибы, мох стал сухим, как порох, пропало комарье. Ручей обмелел, воды для промывки стало маловато, но золото все же шло хорошее.

Артельщики ходили веселые, хотя и работали как проклятые, без выходных и праздников. Вваливались со смены в столовую, с ходу сообщали: — Маша, пой-пляши, голубка, — кило взяли!

— А Волков сколько? — интересовалась она.

— У Волкова съемка идет. Сейчас сам явится, скажет.

— А у Спирина?

— Этого черта головастого не обгонишь — полтора кило.

Пригнувшись в низких дверях, входил Спирин. Сдергивал с головы берет-маломерку, выпуская на волю сбившийся стог седеющих волос, садился к столу.

— Как думаешь, девка, сколько мы взяли? — спрашивал он.

— Больше всех!

— Точно, — расплывался довольной улыбкой Спирин.

Между Володькой Когтем и Спириным шла скрытая вражда. Другие, может, и не замечали, а Маша видела. Если Володька сидел за столом и входил Спирин, Володька молча отодвигал миску и выходил вон. Увидев с порога, что на кухне Спирин, Володька опять-таки круто развернется и нет его. Спирин никогда не уходил. Только насупит брови да поведет вслед ему глазами. В начале сезона они были в одной бригаде, спали в одной палатке. Володька выселился из палатки, сменил бригаду.

После случая на ручье Володька на людях делал вид, что не замечает Машу. Но всякий раз, оказавшись с ней один на один на кухне, с насмешкой спрашивал:

— Ну, как твой Авдюха — завлекательный мужичок?

— Конечно, завлекательный, — отвечала она, чтобы отделаться.

— Давай, давай. Не забудь меня на свадьбу пригласить, — снисходительно бросал он и уходил.

Если Спирин не был на смене или не спал в палатке, его следовало искать либо на кухне, либо где-то возле Маши.

— Чего тебе, девка, подсобить? — постоянно спрашивал он. — Может, воды натаскать?

— Ничего не надо. Митёк бочку наносил, он сегодня дежурит.

— Может, оленя порубить?

— Митёк разделал. Если хочешь, выбрось из погреба пустые ящики.

Управившись с ящиками, Спирин снова являлся в домик, усаживался на скамейку, доставал из кармана свернутую трубкой тетрадь, спрашивал:

— Хочешь, последние почитаю?

— Читай, Авдейчик, я слушаю, — отвечала Маша, погромыхивая крышками кастрюль…

Спирин писал стихи: каждый день по стиху, а то и по два. Говорил, что в бульдозере, за рычагами, они лучше всего сочиняются. Другим читать стеснялся, а Маше — нет.

В домике было душно. На плите в здоровенных кастрюлях булькало варево. — Из рукомойника, висевшего в углу возле двери, шлепались в таз капли. Покачивалась занавеска, отгораживавшая от посторонних глаз Машино жилье, где стояла кровать, столик из ящиков и гардероб без дверцы, тоже из ящиков. В том гардеробе, висели Машины наряды: кофточка в горошек, ситцевое платье, шерстяной вязаный жакет. А на столике стояло складное зеркало и надраенная до блеска консервная банка с катушками ниток.

Ни бульканье на плите, ни шлепки капель, ни духота не мешали Спирину. Он читал громко, как на сцене:

На границе темна ночь стоит.

Пограничник молодой не спит.

Подлый враг ползет по полосе,

Оставляет, гад, следы в росе.

Вот боец винтовку взял к груди,

Не уйти тебе, как ни крути!

Спирин притопывал в такт широким расплющенным сапогом сорок пятого размера, а закончив, спрашивал:

— Ну, как?

Маша смеялась:

— Опять про границу! Ты бы про тайгу написал, как старатели золото моют.

— А чего про них, бичей, писать? — добродушно улыбался Спирин.

Однажды сидела Маша со Спириным возле домика на широком плоском камне, обросшем кудрявым мхом. По тайге пласталась тишина — ни шороха нигде. В вечернем солнце нежились лиственницы, испускали дурманящий смолистый запах Спирин развернул тетрадку, начал читать «последние».

Подошел Гришка-цыган. Присел на корточки, закурил, стал слушать. У Маши с Гришкой давно был мир. После неудачной попытки Гришка сказал ей: «Извини, я пошутил немного. Я полюбить тебя не могу. У меня жена была, Нина, кукла была. Родной брат отбил. Она с ним живет, шесть детей имеет. А поманила бы мизинчиком — прощай, артель!» Так они и помирились…

Гришка, не дослушав «последнего» стихотворения Спирина, сказал, присвистнув:

— Вот я один стишок знаю, это да! Ты послушай. «Цыгане шумною толпой по Бессарабии кочуют, они сегодня над рекой в шатрах под дырками ночуют»…

— Сам ты дырка, — засмеялся Спирин — «В шатрах изодранных». А знаешь, чья поэма?

— Хе, какой цыган Пушкина не знает! — похвастался Гришка, Сверкнув белыми зубами.

— Авдейчик, а какое у тебя образование? — спросила Маша.

— Моё да его сложить — семилетки не будёт, — весело ответил за Спирина Гришка.

— Малое: пять классов, шестой коридор, — согласился Спирин. — Сам виноват, учиться не хотел. Перед войной школу бросил, подшился к зверобоям моржа бить. Взяли на войну, там одна наука — побольше врагов прикончить. А вернулся с войны, тут, крути не крути, работать надо. Побрел с геологами в тайгу. Вот там первый раз живого поэта увидел. Витя был, Мамочкин. Значительный был парнишка: и в геологии мастер, и стихи писал. Что напишет — в газету шлет, и все печатали. Рюкзак книжек по тайге таскал. У всех по одному рюкзаку — с провизией да образцами, а у него два. Приторочит их друг к дружке, один на левую лопатку закинет, другой на правую, лямки на груди веревкой стянет и чешет на сопку, километра два в гору. Очень замечательный был парнишка.

Спирин тоже посылал свои стихи в газеты. Года два назад одно напечатали, а после только приходили отказы. И как тот Витя Мамочкин, любил Спирин книжки. Прочтет где-то, что начинается подписка на Малую медицинскую энциклопедию или на полное собрание сочинений какого-нибудь писателя — сразу письмо в книготорг: прошу оформить подписку. Добрая половина почты, привозимой Вадей Ярочкой, доставалась Спирину: «Огоньки», «Крокодилы», «Вокруг света» и так далее. Под топчаном у него стояли три чемодана, набитые книгами.

После встречи на ручье с Володькой Маша спросила, правда ли, что Спирин сидел за убийство.

— Правда, — усмехнулся он — Только не Авдей Спирин, а Еремей, прапрадед мой. Будто бы это в сторожевом остроге на Оле было, в позапрошлом веке. Он стрельцом служил в остроге, а начальник шкура попался, голодом их мытарил и душу вытрясал. Как там было — неизвестно, но факт, что Еремей его укокошил. Вроде заковали его потом в цепи, выпалили железом глаза, камень на шею — и в Охотское море.

В отличие от многих приезжих, — задутых разными ветрами в эти края, Спирин был здешний, колымский, и род его тянулся чуть ли не со времен Семена Дежнева. Крепкий род, кряжистый. Авдей рассказывал: дед его прожил до ста двадцати годов, отцу под девяносто, а все еще на медведя ходит, сам Авдей за все свои сорок пять лет не знал никаких хвороб, если не считать военного ранения в плечо. Да и о нем он давно забыл.

— Ты у меня, Авдейчик, из всех мужьев муж, — сказала ему как-то в шутку Маша. — Был бы неженатый, я бегом бы за тебя побежала.

Он посмотрел на нее пристально и серьезно, спросил:

— А не обманываешь?.

— Зачем обманывать? Хоть сегодня бы в загс. Вадя бы в райцентр на ЗИЛе прокатил, свадьбу бы в ресторане отплясали. Ох, и шуму было бы! — весело говорила Маша. — Жаль, законная у тебя и у меня законный!

Спирин приумолк. Сидел, нагнув большую голову, смотрел под ноги. Потом сказал:

— Ты бы мне правду открыла: почему от него уехала?

— А разве я неправду? — удивилась Маша. — Пил он по-страшному.

Спирин с сомнением покачал головой:

— Кто ж теперь, не пьет?

— Да вы, например. Я в артели бутылки за лето не видела.

— Промывка, — вздохнул Спирин, — Кончится сезон — все шалманы в райцентре ходуном заходят.

— А вот мой бросил! — похвалилась Маша, — В последнем письме пишет: слово держу, с Вовиком в кино ходим. Ох, Авдейка, не доживу я у вас. Хоть сегодня бы улетела. Приедет Пряхин — буду договор расторгать.

Прошло две недели, и от Машиной веселости ничего не осталось. Едва заслышится в тайге шум машины, она выбегает из домика и ждет, пока подъедет Вадя. Он еще из кабины машет рукой: ничего, мол, нет. Потом спрыгнет на землю, возьмет с сиденья сумку с почтой, встряхнет, скажет:

— Опять весь груз Спирину. А писем сегодня никому нет.

Сегодня — никому, а через два дня привозит Вадя целую пачку писем.

— Опять тебе нету, — скажет выбежавшей к машине Маше. И подмигнет. — Не горюй, напишет.

Но единственный перестал писать — как отрезал. Маша ходила сама не своя. Уже не кричала «мужья, завтракать», на шутки не отзывалась.

Гришка-цыган зачастил к ней с картами. Как только Маша одна в домике, Гришка тут-как тут. Мина у него такая печальная, сочувствующая. Вздохнет раз-другой, спросит:

— Ну что, гадануть тебе?

— Погадай, Гришенька, погадай, — просит Маша.

Гришка веером размечет по столу карты, посмотрит внимательно, зацокает языком:

— Ах, черт тебя дери, никаких перемен не вижу! Да ты сама смотри, это что? Семерка пик, видишь? По новой водяру дует. Ну, жук он у тебя! Теперь — с кем дует? Короля бубен видишь? Короля крестей видишь? Баб ни одной, мужское общество гуляет. Ах, черт тебя дери, что такое в ногах? — горячился Гришка, — Опять десятка пик? Ну, гуляют, па-ра-зи-ты.

Сто раз бросал Гришка на картах, сто раз выходило, что сорвался единственный, не держит слово.

— Пошли ему письмо, дай срок по новой, пускай по новой исправляется, — советовал Гришка. — А уехать — брось думать.

Что делать будешь, корыто слез лить?

Маша писала единственному по два письма в день, отдавала Ваде, Вадя увозил на почту. Но ответов из Владивостока не поступало. Вся артель обсуждала такое непонятное поведение единственного, и каждый советовал Маше то же, что и Гришка-цыган: продлить ему срок испытания, пусть помается в одиночестве, в конце концов почувствует, исправится.

И тут произошло событие, которого никто не ждал.

Утром Маша вышла из домика с перевязанной шарфиком щекой. Спустилась с крылечка, прошла под лиственницами до палатки, где жил Вадя, вызвала его и потребовала, чтоб вез ее в поселок к зубному.

Все утро она варила и жарила, наготовила еды дня на три. После обеда надела вместо халата платье, поверх него — вязаный жакет и уехала с Вадей.

Вернулся Вадя, когда шла ночная пересменка. Вошел в домик. За столом молотили ложками по мискам. Гришка-цыган торчал у плиты за повара. Вадя кашлянул, моргнул и сказал:

— Словом, доигрались. Маша на материк улетела. Никакие у нее зубы не болели.

— Как на материк?! — не поверил Спирин.

— Сходила на почту, и все открылось. Там мне и сказали: ее не жди, к самолету уехала. Я до этого весь поселок обегал — куда, думаю, пропала? — Вадя достал из кармана телогрейки две увесистые пачки писем, положил на стол: — Вот такие пироги.

Бригадир Мишуня Волков с досадой хватил себя кулаком.

— Говорил, не заводись, ребята, с письмами! Куда их теперь?

— Черт тебя дери, корыто слез получается! — взгорячился Гриша. — Надо письма бегом посылать, ее — мужу, его — жене. Кино получится — вдвоем читать будут!

В дверях стоял Володька Коготь, слушал.

— Эх вы душонки бумажные, — сказал он, багровея. — Гад ты, Спирин, а еще ухлестывал за ней. Такая твоя любовь бумажная?

— Какая любовь? — вылупился на него Спирин, — Я ее хотел до конца промывки удержать, меня Пряхин просил. А с письмами промахнулись, это факт. Лучше бы они переписывались, а так у нее подозрение закралось.

Володька повернулся и ушел. И так хлопнул дверью, что домик содрогнулся.

Назавтра явился Пряхин, объехал на «газике» все понуры, всем сказал: повара не ждите, сами устраивайтесь, раз такое натворили с письмами.

В тот же день Володька не вышел на смену. Гришка-цыган, выскочивший на рассвете по нужде из палатки, видел, как Володька уходил с ружьем в тайгу. Вернулся он через двое суток. Бригадир взялся прорабатывать его.

— Пошел ты, — сказал, ему Володька. — А она, дуреха, еще мужьями вас называла! Разве вы люди?

И как-то тоскливо-тоскливо стало в артели. Спирин ходил как потерянный. Сядет на пень, раскроет тетрадку, уткнется в нее глазами. Подымется, перейдет на крыльцо, опять развернет тетрадку. Опять подымется, побредет в гущу деревьев.

А тут еще с Гришкой-цыганом приключилась беда: потерял на съемке колечко. Отбивал золото с решетки, тряхнул решетку, колечко взблеснуло и соскользнуло с пальца. Перерыли всю колоду — нет, как не бывало. Мелочь в колоде лежит, самородки с ноготь лежат, а колечко черт унес. Гришка хватался за голову, чуть не плакал.

— Нинино колечко, — говорил, — Нина, кукла, подарила. Не найду колечка — жить не буду!

Три дня заново перемывали вокруг понуры грунт. Перенесли понуру в сторону, пропустили через колоду все, что под ней было. Колечка не нашли.

Кулинарить стали по очереди. Еда плохо лезла в горло, половину выбрасывали.

Вадя Ярочка повесил в домике новое объявление: «У НАС КУРЯТ. ДЫМ — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА, ВРАГ КОМАРА». Как-то в день своего дежурства по кухне молоденький старатель Леха Тихий вышел на крыльцо и, подражая Маше, закричал тонким голоском:

— Мужья, а мужья, завтрак стынет! Кто первый придет — молочком напою!

Из палатки высунулся заспанный Мишуня Волков, показал кулак и крикнул:

— Не кощунствуй, без тебя тошно!

Кто-то развесил на деревьях тетрадочные листы с надписью: «КРЕПКОЕ СЛОВО — ДВИГАТЕЛЬ В РАБОТЕ!». Володька посрывал листы и сжег.

Однажды вернулся из поселка Вадя, выпрыгнул из кабины, заорал на всю тайгу:

— Бичи, телеграмма в артель! С приветами-поцелуями! Выходи слушать!

Вадю окружили. Он прочитал телеграмму: «ПИСЬМА ПОЛУЧИЛИ Я НЕ ОБИЖАЮСЬ И ВЫ МЕНЯ ПРОСТИТЕ ЧТО УЕХАЛА КРЕПКО ЗА ВАМИ СКУЧАЮ ГРИШИНЫ КАРТЫ ВСЕ ВРУТ КАК ВЫ ТАМ ЖИВЕТЕ НАПИШИТЕ МАРИЯ И ПАВЕЛ ВАСИЛЬЧИКОВЫ»

На другой день Володька заявил, что уходит из артели. Бригадир взялся отговаривать его, но Володька сказал:

— Брось слова тратить. Здесь мне не жить. У меня впервые такое, ты можешь понять?

Сложил в чемодан манатки и вечером уехал — на машине, прибывшей за золотом.

А потом настало самое лучшее время для промывки — зарядили дожди. С неба лило круглые сутки, ручей вспух, воды стало хоть отбавляй. И никто не мог понять, отчего как раз в это время пропало золото. Из колод выбирали втрое меньше, чем в жару.

Приехал на заляпанной грязью «газике» Пряхин. Собрал всех в домике. Пыхтел, сопел, хотел понять, почему не идет металл. Бригадиры отвечали: перенесли понуры на новые места, а там грунты с малым отходом. Геологи обещали хорошие граммы на кубик грунта, а хорошие не идут. А Вадя Ярочка в шутку сказал:

— Стимула не стало — Маша уехала. Вот где собака зарыта.

— Не до шуток, Ярочка, не до шуток сейчас, — отмахнулся Пряхин.

Спирин повернул к Пряхину свою большую голову в берете-маломерке, задумчиво сказал:

— Большое это дело, Пряхин, — стимул.

У Спирина тоже не шло золото. И стихи не писались.

Непонятно, но интересно

Сергуня затормозил, да так резко, что в кузове запрыгали, зазвенели пустые бочки.

Бородатый сбежал с сопки, обогнул машину, потянул на себя дверцу: — До Кадыкчана подбросишь?

— На Кадыкчан не едем.

— А куда едешь?

— Давай садись, до трассы докатим, — сказал Сергуня, боясь, что бородатый останется и он лишится попутчика. А какая езда по тайге да сопкам в одиночестве?

Бородатый залез в кабину, кинул себе на пыльные резиновые сапоги пустой рюкзак.

Поехали.

Сергуня боковым зрением оглядел попутчика. Ничего парняга, в плечах крепко развернут, но лицом сух, а глаза женские: голубые на длинных ресницах. И интеллигент, конечно: в тайге теперь одни интеллигенты бороды отпускают. А раз интеллигент, значит, какой-нибудь студент-практикантишка или с научной экспедицией бродит.

— За провизией двигаешь?

— Да, продукты на исходе.

— От Дятла? — спросил Сергуня, знавший все окрестные шеста.

— Нет, из ущелья Лебедя.

— А чего там, на Лебеде? Я там зайцев щелкал — никого не приметил.

— Мы недавно. Неделю как стоим.

— Геолог.

— Геоморфолог.

— А чего это — морфолог? — Сергуня всегда засыпал попутчиков вопросами. А как же иначе? Иной, если его не разговоришь, так и просидит сычом либо продремлет всю дорогу.

— Ну, геоморфология — наука о форме рельефа. В данном случае мы изучаем формирование вечной мерзлоты в ущелье Лебедя. И путь движения ледников.

— А на хрена тебе ледники?

— Мне не надо, но науке надо. В этом смысле пока много неясностей.

— А науке на хрена?

Бородатый повернулся к Сергуне корпусом, внимательно посмотрел на него. Посмотрел и усмехнулся — экий гриб-боровичок! Крепкий грибок, а ростком мал: две подушки под ним и телогрейка, чтоб грудь вровень с баранкой была. От этого ноги едва до педалей достают.

— Так на хрена это науке? — опять спросил Сергуня, чувствуя, что бородатый уклоняется от разговора.

— Долго объяснять, парень. В двух словах не расскажешь.

— Валяй долго, но чтоб интересно, — разрешил Сергуня.

Бородатый снова повернулся к нему. Настоящий гриб-боровичок: рожа круглая, ушки прямо к голове приросли, а на ней жидкие волосенки гладенько на пробор зачесаны. Руки, правда, в кистях широченные, баранку мертво держат.

— Слушай, а ты мне можешь объяснить: зачем тебе; например, машину водить? Кому это нужно? — В глазах бородатого заиграли смешинки.

— Как это — кому? Артели, известно, — пояснил Сергуня.

— Какой артели?

— Старательской. Мы на Ленивом ключе моем, слышал про такое? Про нас даже песню сложили: «Весна пришла — старатель на Ленивом торжествует: разут, раздет и в ус не дует.»

— Ну, насчет «разут, раздет» сомневаюсь. Мы еще в Москве о ваших заработках, наслышались.

— Так ты москвич?

— Да, из МГУ.

— Это как на русский перевести?

— Московский госуниверситет. Мы — комплексная научная экспедиция, — сказал бородатый, пряча в угольной бороде усмешку. И спросил: — Понятно?

— Непонятно, но интересно, — ответил Сергуня своей любимой присказкой. (Кто бы и когда ни бросил ему это слово «понятно», Сергуня отвечал только так.) И продолжал: — А насчет копейки ты прав — у приисковых от наших заработков слюнки текут, в рот не попадают.

— Почему же так? Ведь те и другие золото моют.

Сергуне не раз задавали этот вопрос разные попутчики, и он привык пространно отвечать на него. От частых повторов он выучил этот свой ответ назубок, так что получалось что-то вроде лекции.

— Как мыть, что мыть, для чего, мыть, — начал Сергуня. — Приисковый на окладе сидит, хоть тот же бульдозерист. Пускай у него сдельщина, пускай переработка, а все равно за положенную шкалу он в заработке не прыгнет. Тут и выгода своя конечно есть. Скажем, простой по не зависящим от него причинам — ему одинаково копейка бежит. А старатель — другой коленкор. Он вольный приноситель: принес кило металла — за кило получи, дулю с маком принес — шиш получай. Потому старатель по двадцать часов на понуре горбится. Храпанет пожрет — и по новой к родненькой бежит-спотыкается. Обоюдный интерес в полной мере соблюден. Государству золото требуется? Факт. Артельщик его дает. Артельщику копейка требуется? Факт. Он свое получает. Все на добровольных началах, по желанию трудящихся.

— Хитрая механика, — сказал бородатый — И все-таки эту лавочку когда-нибудь прикроют.

— Прикроют — назад откроют. Уже пробовали. Попробовали и смекнули: невыгодно артель побоку.

— Кто же это смекнул?

— Как кто? Государство, известно.

— А государству выгодно такие деньги платить?

Подобный вопрос тоже задавали Сергуне разные попутчики. Сергуня умел и на него ответить.

— Выгодно, раз платят. Ты вот посуди: какую нам прииск технику дает? Что в металлолом не сдали, то старателю. У него на полигонах новенькая гидравлика, драга тайгу моет, ДЭТы да катерпиллеры всякие, а старатель на своей кляче-понуре сорок процентов плана дает. Прииск — шестьдесят, а он — сорок. Вот тебе и сто получается. Так на прииске тыща лбов, а в артели Гришка, Мишка и Щипай. В артели — двадцать бичей в никаких речей. Будь я министром или кем там, я б всю Колыму на артельную ногу поставил.

Бородатый опять усмехнулся. Уж очень забавный вид был, у сидевшего на подушках претендента в министры: щеки надуты, лоб наморщен, голова задрана кверху, чтоб лучше видеть дорогу. И не шевельнет головой, как шурупами она у него привинчена.

Дорога, правда, была паршивая. Как все дороги-времянки, наскоро пробитые от центральной трассы в глубь тайги: вся, в буграх и ямах, ни столбиков, ни указательных знаков. Прыгала с сопки на сопку, заворачивала над обрывами на все сто восемьдесят градусов. То слева гранитный бок сопки, а справа крутое ущелье, то уже левая обочина опала в пропасть, а справа нависли скалы…

Сергуня вел машину на хорошей скорости. Кабина содрогалась, за спиной в кузове громыхали бочки. Отскакивали назад серые от пыли лиственницы, лохматые кусты стланика и скальные глыбы — извечное убранство сопок.

В кабину ударило вырвавшееся из-за тучки солнце. Бородатый отклонился от него к дверце, достал из кармана легкой нейлоновой куртки смятую пачку сигарет.

— Не дыми, — сказал Сергуня, упреждая дальнейшие действия бородатого. — Я курить бросил.

— А в окно можно?

— В окно валяй.

Бородатый опустил боковое стекло, закурил.

— Давно бросил? — спросил он, выдохнув дым на волю.

— Десять дней не пью, не курю. Завязал, раскрутил и во-он туда выкинул, — махнул Сергуня рукой на сопку.

Бородатый промолчал. Отвернулся, высунулся в окно и курил. Долго курил. Сергуня почувствовал, что глаза начинают слипаться: от солнышка в окне, от тепла в кабине, от бессонной ночи.

Всю ночь они мотались с предом по разным местечкам: выпрашивали порожние бочки. Выпросили тридцать штук, ровно столько, сколько требовалось сдать на прииск. Вроде они те самые, в каких получали горючее. А ихние, из-под горючего, давно пошли в дело: ими латали колоды, их приспособляли под печки. Часть растащили, другие помяли бульдозеры. Словом, бочки достали. Где так дали, где пред дал «на лапу». Тем, у кого взяли, потом тоже придется промышлять…

В общем, поспать Сергуне не пришлось. Как только вернулись, сразу погнал машину на прииск, куда уж тянуть, когда последний день месяца!

— Слушай, ты чего притих? Покалякай чего, а то меня, в сон тянет, — попросил бородатого Сергуня и тряхнул головой, разгоняя дрему.

— Что же рассказать? Далеко еще до трассы?

— Близко. Во-он за той сопчонкой. Видишь, снегом светит? Километров двадцать.

— Расскажи уж ты, а я послушаю. Я ведь новичок в ваших краях.

— Какие они мои? — хмыкнул Сергуня. — Я сюда от любопытства завеялся. Я жизнь в общей сложности люблю, а конкретно всю Россию захватить хочу, осмотреть всю. У меня знаешь какая молодость была? Никому не жить, как мое детство было. Один бич сказал: «Эх, Сергуня, пропащий ты человек!» Посмотрим. Я пить и курить бросил, чтоб доказать ему.

Вдруг Сергуня умолк — до того сам себе удивился: с чего бы это он? Никогда душу попутчикам не изливал, а тут на тебе — размололся языком! Кому это интересно? Однако бородатому было интересно.

— Без родителей рос? — спросил он.

— То-то и оно-то. Одна сестренка была, Нюрка, она и сейчас есть, — нехотя ответил Сергуня. А дальше уже не мог сдержаться, дал волю языку.

— Один тип ее бросил с ребенком. И завеялась она. Смазливая она крепко, этого не отберешь. И вот как-то на вокзале стоит один. Она к нему: «Дай полтинник» в смысле — разговор завести. Он карманы облапал, а мелочи нету. Она ему и скажи: «Ты такой же ханыга, как и я». Тот возмутился: «Я тебя в ресторан приглашаю, тогда посмотришь». И посмотрела. Представь, теперь обое на Севере. Он дочку ее на себя записал, потом пацан родился. Она мне пишет: «Эх Сергуня, у меня денег на пять «Волг» сейчас вот когда бы жить да жить, да мотор барахлит, сработался в прежней житухе.»

— Смотри, какая рокфеллерша, — сказал бородатый, приглаживая бороду. Он часто поправлял, оглаживал, забирал ее в кулак точно она ему мешала. — Что ж она тебе не отвалит на мелкие расходы.

— У меня своих навалом. — И, будто спохватясь: — Вот в отпуск поеду. «Запорожца» отхвачу, барином ездить буду. Один кореш говорил: в Грузии «Запорожцы» тучами стоят. Грузины презирают на таком колесе ездить.

— А «Волгу» почему не хочешь?

— На «Волгу» кишка тонка. А на «Запорожце» я за отпуск всю Ростовскую область рентгеном просвечу.

— Зачем же ее светить? — усмехнулся бородатый.

— Мать с отцом искать буду. В войну пропали — и концы. Мы с Нюркой щенятами были, ни черта не помним. Вроде в селе жили, а в каком — дырка в голове. Если найду, Нюрка от радости тронется.

— А ты бы запросы послал.

— И сидор ответов получишь. У меня их штук сто: «Не располагаем сведеньем.»

Впереди из-за поворота, показалась встречная машина — первая за всю дорогу. Вслед ей ползло и раздавалось в стороны широкое полотнище пыли. Сергуня сбросил газ и прижался к сопке, уступая встречной проезд над обрывом.

Встречная тоже остановилась. Парень в светлой кепочке и Сергуня разом приспустили стекла.

— Привет!

— Приветик!

Из кабины высунулась девчонка в защитной гимнастерке, крикнув:

— Сергуня, как там? Не рано едем?

— Рано. Поехали со мной, в кабак сходим, — смешливо ответил Сергуня. И добавил: — Кати, сегодня хорошая съемка будет. Скажи преду, я завтра вернусь: сон глаза порошит, поспать надо.

Пыль с двух сторон наступала на машины, наплывала от кузовов на кабины. Парень в кепочке и Сергуня разом — завинтили окна. Сергуня включил дальний свет. Машина на малой скорости вошла в пылевую тучу, прощупывая фарами дорогу. Темно-серая пелена заволокла окна, вползала в кабину.

— Ну и пылища, — закашлялся бородатый.

— Прикрой бороду, не то седым станешь, — хмыкнул Сергуня и утешил. — Щас выплывем.

«Выплывали» минут десять. А когда взблеснуло солнце, машину вдруг подкинуло в яме, тряхнуло и резко накренило. В кузове загрохотали бочки и как будто что-то выстрелило.

Сергуня ругнулся, остановил машину и боком, как-то уж очень неловко, стал выбираться на подножку. И покряхтывал, как столетний дед.

Бородатый посидел, посидел и тоже вылез из машины. Сергуня стоял над откосом, смотрел, как подпрыгивает сорвавшаяся в низину бочка. Спокойно так смотрел, до тех пор, пока она не запуталась в широких ветках стланика. На земле Сергуня выглядел еще неказистей, чем в машине, — совсем коротышка. Только что в плечах широк и руки не по росту крупные в кости.

— Надо поднять, — сказал Сергуня, глядя в низину.

— Брось, ведь она пустая, — приблизился к нему бородастый, — Поехали лучше… Давай только трос натянем, — кивнул он на кузов. Трос, крепивший бочки, сильно ослаб от тряски, потому одна и вырвалась на волю.

— Она на подотчете, — пояснил Сергуня и огляделся, примеряясь, откуда лучше спускаться.

И пошел влево по обочине. Очень странно пошел: выбросит вперед одну ногу, другую подтянет, опять выбросит — подтянет. Какую подтягивал, не гнулась и была короче. Так и в низину начал спускаться: правую выбросит, левую подтянет. Руками хватается за колючий стланик.

Бородатый посмотрел, посмотрел и тоже стал спускаться. Обогнал Сергуню, первым очутился возле бочки. Хотел поднять ее — не ухватишь: ни вдоль, ни поперек — неудобно. Катить на гору? Долгая морока.

— Постой, щас приспособим, — подоспел Сергуня.

Он срезал ножом пушистую ветку стланика, отковырнул железную затычку, просунул в бочку облепленную иголками ветку, натыкал колышков в отверстие, чтоб держали. Вдвоем взялись за чуприну ветки, поволокли бочку.

Минут через двадцать двинулись дальше.

Бородатый мялся, мялся, и все же любопытство взяло верх:

— Если не секрет, что у тебя с ногой? Похоже, с протезом ездишь?

— Точно, — подтвердил Сергуня. — Оттяпали по голяшку. Нельзя было не оттяпать — вся ступня сгорела.

— Как — сгорела?

— А я весь горел капитально. Ехал по такой пылюке, как эта была, а впереди ЗИЛ стоял, и мой кореш на нем, Стась Лысов. У него зажигание полетело, он в моторе шерудит, а я ни черта не вижу. Врезался в него с ходу, дверцы заклинило намертво. Огонь низом пошел прямо в ноги. Хорошо, «техничка» по трассе бежала, меня автогеном вырезали. После год по больницам со Стасем валялись: его под колесо швырнуло, грудную клетку сплющило. Теперь на легкой работе — в пожарниках «козла» забивает.

— Да… понятно, — протянул бородатый и, покрутив бородой, пригладил ее.

— Непонятно, но интересно, — посмеиваясь, ответил Сергуня.

Выехали на трассу. Сергуня затормозил. Ему — влево, бородатому — вправо.

— Пока. Спасибо, что подвез, — спрыгивая на щебенку, махнул Сергуне бородатый.

— Постой, — вспомнил вдруг Сергуня. — Ты так и не сказал: на хрена тебе ледники?

— Потом расскажу, — улыбнулся бородатый, — Я к вам на Ленивый приду.

— Ну, подваливай, — согласился Сергуня, — Дверку хлопни!

Проехав километра три, Сергуня резко затормозил.

Парень в телогрейке, подхватив с обочины тугой рюкзачок, подбежал к кабине:

— На Магадан не едешь?

— Давай садись, малость подброшу, там пересядешь, — сказал Сергуня, опасаясь, что парень останется и он лишится попутчика.

Парень швырнул в кабину рюкзачок, забрался сам, поставил на рюкзачок ноги в пыльных болотных сапогах.

Сергуня боковым зрением оглядел попутчика. Ничего парняга, видать, из глубинки к трассе пробирается. Суток двое пробирается: щетиной успел обрасти. И спал у костра, видать, — телогрейка в свежих подпалинах.

— Домой двигаешь?

— Угадал. Дочка именинница, годик исполняется. Еле, понимаешь, вырвался. Дают четыре дня. Я своему шефу толкую: два дня туда, два назад, день там. А он свое гнет: четыре — и точка. Ладно, думаю, давай четыре, пока даешь, но ты меня и через неделю не увидишь.

— От Прощай-Мамы идешь?

— Угадал. Высоковольтную по распадку тянем.

— Ну, покалякай чего, а то меня в сон кидает, — попросил Сергуня. — Я ночь не спавши.

— Это — пожалуйста. Про что тебе? Вот вчера от шатуна еле ноги унес. По тайге часа два чесал. Понятно?

— Непонятно, но интересно. Валяй про шатуна, — разрешил Сергуня.

По душам

Была суббота. В райцентровском ресторане гуляли старатели, отмечали конец промывки. Гуляли без жен, без невест, без знакомых девчонок: таков был закон — кто мыл, тот гуляет.

Столы для них сдвинули в единый ряд вдоль стены. На столах, среди батареи бутылок, кроме обычной закуски в виде винегретов, селедок, колбас и бифштексов, красовались в неограниченном количестве свежие помидоры и огурцы. Сам пред гонял за ними на ЗИЛе за триста километров в одну колымскую теплицу, привез полмешка, и ни один овощ не погиб в дороге от мороза.

На помидоры с завистью поглядывали прочие посетители, в основном командировочные, так как местные в ресторан почти не ходили.

В низком зале стелился папиросный дым, пахло жареным, а с эстрады так гремело, что лопались барабанные перепонки. Трое музыкантов — ударник, пианист и скрипач — старались вовсю. Музыканты были крепкие парни, и у одного была луженая глотка.

— Для Жоры, улетающего на «материк», — «Черемшина»!— объявляла глотка в микрофон и в бешеном темпе начинала скандировать слова песни, нещадно коверкая украинский язык.

Крепко подвыпивший Жорка Дудов поднимался над столом, расплывался довольной улыбкой и кивал налево-направо: это я, дескать, Жора, улетающий на «материк», для меня, дескать, поют.

За песню полагалась пятерка, Жорка Дудов платил десятку, заказывал еще и еще. Заказывали Валька Козырь, Сеня Мякишев, заказывали почти все. В микрофон то и дело неслось:

— Для Виктора из артели «Рассвет», улетающего в Одессу, — «Ты Одессит, Мишка»!..

— Для Миши из Магадана — «Колымская трасса»!..

— Для жены старателя Гриши, Сони, отдыхающей в городе Ялта, — «Не уходи»!..

— От бульдозериста Васи для всех посетителей — «Очи черные»!..

В перерывах музыканты подсаживались к старателям, пили из фужеров шампанское, нажимали на помидоры. Им толкали в руки деньги, заказывали песни. Деньгами ведал скрипач — краснощекий, одутловатый, с черными, по плечи, космами. Он запихивал деньги во внутренний карман вельветовой курточки и все время заискивающе улыбался.

Жорка Дудов лез целоваться к ударнику с луженой глоткой, с липкой челкой над низким лбом.

— Пей, ты пей… Я тебя люблю!.. — говорил ему Жорка, роняя на щеку хмельную слезу, — Давай с тобой за искусство!..

Скрипач, заискивающе улыбаясь, говорил бригадиру Кешке Бабичу:

— Я вас с прошлого года помню, вы тогда столик перевернули. Кажется, в прошлом году вы тоже в ноябре золотой урожай отмечали. Я прав или нет?

Кешка ничего не ответил, просто отвернулся. Он мог бы объяснить патлатому, что столик перевернул не нарочно: зацепился сапогом за тонкую ножку стола, когда вставал. Но объяснять не стал. Скрипач ему не нравился. Вообще ему не нравились музыканты. Ему было противно, что такие лбы что ни вечер дерут горло в этих прокуренных стенах, сшибают пятерки, подсаживаются к столикам за стопарями. Ему не жаль коньяка и шампанского, просто муторно на все это глядеть..

Кешка заметил, что бригадир Славка Тарасов, этакий тихоня с виду, поволок свой стул на другой конец стола, к преду. Кешка смекнул: опять заведет разговор о терраске над ручьем Звонкий. Из-за этой террасы Кешка недавно схватился с Тарасовым — на терраске предполагалось хорошее золото, уступить его никому не хотелось.

Кешка выбрался из-за стола, тоже взял свой стул и тоже подсел к преду.

Пред был молод, одних лет с Кешкой — где-то под тридцать. На нем был толстый васильковый свитер, и в этом свитере при градусах, пред совсем упарился. Он вытирал платком свое ореховое, с еще несмытым летним загаром лицо, махал перед собою меню.

— Вот что, парни, — сказал он, обращаясь в основном к Кешке. — Ну его к аллаху о делах говорить. Но пусть Слава терраску моет. Что ты за нее уцепился?

— Терраса как терраса. Чего цепляться? — вежливо вклинился Тарасов.

— Как, да не совсем так, — еще сопротивлялся Кешка.

— Постой, — пред обнял Кешку за плечи. — Давай рассудим. Слава на восток роет, верно? Терраска на его пути, вот и пусть моет.

— Да он на нее ноль внимания, пока я там с лотком не походил, — обиделся Кешка: — Терраску-то я засек.

— Ты раньше, я позже,— смиренно сказал Тарасов.

Хитрый был Славка, всегда тихой сапой действовал.

— Парни, к чему ссориться? — примирительно обнял их пред. — У тебя, Кеш, в Колючем распадке есть перспектива.

Где кому быть, решал пред. С геологом прииска они оконтуривали для каждой бригады места. Пред и раньше говорил Кешке о Колючем распадке. И Кешка давно исходил тот распадок вдоль и поперек. Перспектива была, но не очень то. Распадок был короткий, от силы месяц промывать. Потом, правда, узкая горловина распадка расширялась в «бутылку». Но «бутылку» прииск не отдавал старателям, придерживал за собой. Кешка и там походил с лотком: там-то было золотишко! Кешка прикинул так и сяк, и по его прикидке получалось, что прииск со своими громоздкими приборами в «бутылке» не развернется. Если бы Кешке нарезали «бутылку», он без всяких уступил бы терраску.

— Ладно, пусть берет терраску, — сказал Кешка преду. — Но надо как-то к моим контурам добавку пристегнуть.

— Кеш, после поговорим... завтра, — снова обнял его пред. — Зачем сегодня о делах? Ох, температурка здесь!.. — Он стал промокать платком лицо.

Пред, по Кешкиному понятию, был ни рыба ни мясо. Не то что прежний. Тот был пробивной дядька, горой стоял за старателя. Этот же все приглядывался да примерялся. За участки для артели не дрался — что даст прииск, то и ладно. Даст пустые «хвосты» — пустые берет, нарежут ледовый грунт — ледовый сойдет.

«Эх, сказать бы, что я о тебе думаю. Сказать, что ли?»

Но тут ударник с челкой рявкнул в микрофон:

— Для Саши, улетающего на «материк», — «Королева красоты»!..

Загремел оркестр. Пред прихлопнул ладонями уши; потом разлил по-рюмкам, жестом предложил Кешке и Тарасову выпить.

В двенадцать официантки попросили освободить зал. Жорка, Дудов затеял с ними перепалку — возмущался таким порядком. Жорку подхватили под руки, повели в коридор одеваться. Расплачиваться не требовалось, уплатили заранее.

Наконец вывалили на мороз. Тарасов благодушно предложил Кешке.

— Чего тебе домой ехать, в автобусе болтаться? Я койку в гостинице выбил, не продавим вдвоем.

Кешка жил в приисковом поселке, в двух часах езды от райцентра. Он вполне успевал на ночной автобус, но ехать не собирался — хотел завтра сходить к старому дружку. И вдруг ему подумалось: почему завтра, а не сегодня? Почему не сию минуту?

— Спи спокойно, пусть, тебе терраска снится, — сказал Кешка Тарасову и вернулся назад в ресторан.

В узком коридоре, между зеркалом и вешалкой, еще толкались старатели. Жорка Дудов обнимался с предом. Яшку Савушкина совсем развезло: двое поддерживали его, двое натягивали пальто. Швейцар с руками боксера и сухонькая гардеробщица теснили всех к выходу.

— Я портсигар забыл, — соврал Кешка и прошел в зал.

Две официантки уносили с их столов бутылки — пустые и непочатые. Пустые еще оставались на столах, а полных не было. Вернее, была парочка, но их уже прибрала официантка.

Кешка преградил ей дорогу.

— Вынужден опечалить, — протянул он руку к подносу с грязной посудой, зажавшей полнехонькие бутылки коньяка.

Затем окинул взглядом раскуроченные столы. Помидоры еще кое-где задержались на тарелках. Он взял пять штук, покрупнее; положил в наружные карманы пальто, а бутылки отправил во внутренние — в каждый по одной. Пальто на нем было шикарное: японское, вязаное, стального цвета. Кешка специально летал за ним в Магадан, к одному знакомому из рыбкоопа. С перелетом и обмывкой пальто потянуло без малого, четыреста рублей.

Дом Антона он помнил — четырехэтажной, напротив книжного магазина. Ноги, у Кешки слегка заплетались, в голове еще носились обрывки ресторанной музыки. По случаю торжества он надел, лакированные штиблеты, теперь мороз ощутимо покусывал пальцы.

Окна светились только на лестничных площадках, Кешка остановился, не зная, в какой подъезд входить. Подумал и вошел в средний. На первом этаже опять остановился, не зная, в какую дверь звонить. Подумал и позвонил в среднюю.

За дверью что-то задвигалось, щелкнул выключатель.

Кешка забыл, как зовут жену Антона, — не то Валя, не то Тамара.

— Я к Тонику, Тамара, — сказал он, решив, что все-таки Тамара.

— К какому Тонику?

— Антон Чанов где живет? — Кешка понял, что не туда попал. — Старший геолог управления.

— Этажом выше.

На лестнице Кешку качнуло от стены к перилам. Он удивился — в ресторане ему казалось, что он трезвее всех.

Кешка увидел на боковой двери медную подкову и все вспомнил: Антон прибил подкову в день вселения. Эта самая Валя или Тамара потребовала.

Он обрадовался, нажал на звонок и услышал петушиный голос Антона:

— Минуточку, открываю!

Открыл. Сперва не узнал Кешку. А узнал — схватил за борта японского пальто, затряс на радостях, втянул в коридор.

Минут через десять они сидели в комнате за столом, пили коньяк, ели помидоры, горячую тушенку со сковороды, плавленые сырки и густо посыпанную перцем и солью строганину из хариуса.

Антон ничуть не изменился: такая же тощая жердина, как и был. Из пижамной куртки торчит длинная шея с кадыком, хрящеватый нос чуть свернут набок. Точно и не прошло семи лет с тех пор, как кончили они вместе институт и вместе бродили с партиями по тайге.

Главное, и голос у него остался петушиный: вроде все еще прорезается. Этим петушиным голосом Антон засыпал Кешку вопросами: куда запропал после последней экспедиции, отчего не писал, не показывался? Где сейчас, что сейчас?

— Я слышал, ты на Чукотку ускакал, на олово переключился, — говорил Антон, торопливо накалывая вилкой размочаленное мясо. — Я тоже о Чукотке мечтал. Борю Вахова помнишь? Он на берегу Ледовитого шурфил, звал меня. Но я тут одной вещицей увлекся, не поехал. Сейчас читаю в газете — Борька наш морские россыпи открыл.

— Был я на олове, был, — поморщился Кешка. Поднял бутылку, плеснул в стаканы. — Давай, Тоник, еще за встречу.

— С удовольствием, — взял Антон стакан.

Пил он так же, как когда-то: подставляя ладонь под донышко, точно боялся, что прольется, и кривился при этом. Не умел пить.

Антон был дома один. И не спал, когда позвонил Кешка: на тахте-матраце, единственном лежачем месте, не было постелено. Стояла только пепельница с окурками, рядом — раскрытая книжка и лампочка-грибок под зеленой шляпой.

— А где твоя Тамара? — спросил Кешка.

— Какая Тамара?

— Ну, жена.

— Вера, — поправил Антон, — А мы разошлись, Кеша. Вернее, она уехала! С Танечкой. Да, ты не знаешь, у меня теперь дочь есть, Танечка. Сейчас покажу…

Антон взял с книжной полки фотографию. Кешка узнал эту самую Веру. Оказываемся, не Валя, не Тамара, а Вера. Эта самая Вера держала на руках голопузого младенца, выходит, Антошкину дочку. Веру Кешка помнил. Тогда как раз вернулись с поля, Антону дали квартиру, и к нему прилетела из Ленинграда невеста. Отмечали сразу свадьбу и новоселье. В этой самой комнате. Стола тогда не было, и тахты-матраца тоже. Сидели на полу, на Антошкиных книжках. Было сто бутылок шампанского, гора Антошкиных камней в углу, и эта самая Вера привезла из Ленинграда здоровенную медную подкову. Веры не стало, а подкова и гора камней остались. Только камни из угла перекочевали на полки: кварцы, сланцы, песчаники. С вкраплением золота, с вкраплением вольфрама, касситерита. Были среди них малютки, были и в полпуда весом…

— Что ж так? — спросил Кешка.

— Так уж получилось.

— Сволочь, — ругнул Кешка уехавшую жену Антона, — Помнишь, как ты ее ждал? Помнишь, мы с тобой от Черной скалы пробирались? Три дня не жрали.

— Помню, Кеша. Ведь я тебе жизнью обязан. Иногда глаза закрою и вижу этот чертов ручей Змеиный. Вижу, как лодку о камни разбивает, я хватаюсь за какой-то валун, руки судорогой сводит, вот-вот оторвет меня водой, швырнет на камни. А ты валишь на берегу лиственницу и орешь: «Тоник, держись! Держись, Антончик, сейчас вытащу!..» По-моему, мы потом куропатку подбили, веселее зажили.

— Было, все у нас с тобой было. Давай еще по одной, — предложил Кешка.

Кешка чувствовал, что уже хорош: к ресторанной дозе да еще бутылка! Но не выпить не мог — не с кем попало поднимает, со старым другом! Дурак он, что в последние годы избегал Антона, затаился от него. А чего, собственно, он такого сделал, чтобы таиться? Антон всегда его поймет, с ним можно по душам…

Кешка опрокинул стакан, бросил в рот кусочек плавленого сыра, сказал:

— Тоник, давай с тобой по душам. Я перебрал малость, но в общем в норме… Но ты мне скажи: вот ходили мы с тобой, землю дырявили, комарье нас грызло. Ты тонул, я спасал — не в том дело. Но ты скажи: о чем мы думали? Быть или не быть? Об этом не думали. Просто золото щупали, хотели вписать, так сказать, славную страницу. Ты меня понимаешь?.. И ведь нашли. Сопчонку ту, помнишь, Миленькой назвали? А ведь пустое все, тор-рр-ричелева пус-стота, если по душам.

— Почему пустота? На Миленькой прииск шесть лет моет, и еще лет на пять хватит.

— Пусс-ссто-та-а,— упрямо повторил Кешка.

— Да когда это наша наука пустышкой стала? — запальчиво возразил Антон. Он сам был навеселе и не замечал, что Кешка крепко перебрал. — Да вот тебе простой пример. Ты о методе сечения в разведке слышал?

— Не слышал и не хочу, — потянулся к бутылке Кешка.

— Погоди, Кеша, успеем: ночь велика, а завтра воскресенье, — остановил его Антон. — Послушай две минуты. Мы как с тобой недавно поиск вели? Методом дырки? Рванули шурф, взяли пробу — нет металла. Нет и не надо, пошли дальше шурфить. А он, между прочим, был, но в воздух с породой вылетел. Теперь смотри, что получается, — Антон взял с полки рулон, раскатал его на чистой площади стола. — Смотри, вот прииск Большой, вот ручей Уж двадцать кэмэ в длину. На нем геологи три года без толку топтались. И знаешь, что мы сделали? Подняли бульдозером грунт поперек ручья и промыли. Километр отступили, еще траншею пробили, а грунт — на прибор. Оказалась богатейшая струйчатая россыпь. Вот тебе и весь метод сечения, вместо дырок в земле.

— А кто придумал? — угрюмо спросил Кешка.

— Неважно кто. Факт тот, что геология при поиске начинает давать промышленное золото. Хватит в воздух выстреливать.

— И все-таки кто автор? — настаивал Кешка.

— Ну, допустим, я.

— Так и знал, — ухмыльнулся Кешка, — И что тебе, памятник за это поставили?

— Пока нет, — Антон скорчил печальную мину, затем развел с сожалением руками. — Пока, друг Кеша, ни Билибину, ни Цареградскому, ни Вознесенскому не поставили. Вот что досадно. Мне тут одна книжонка попалась. — Антон выхватил длинными пальцами из груды толстых книг тоненькую книжицу, пролистнул страницы. — Послушай, что Дмитрий Владимирович Вознесенский писал: «Пока я буду нужен Колыме, и ее не покину. Я люблю ее за то, что вера моя в нее не обманулась, за то, что она является редкой жемчужиной в сокровищнице Союза»… Вот это бы и высечь на его памятнике. — Антон потряс в воздухе книжицей, и она задела люстру с тремя матовыми пузырями. Пузыри закачались, он не обратил внимания.

— Фанатики они, — сказал Кешка. — Все они фанатики.

— Кто фанатик, Вознесенский? — воскликнул Антон на каких-то высочайших нотах, — Кеша, не смеши меня. Да будет тебе известно, фанатик — слово бранное. «Фанатизм» с французского — изуверство, слепая вера. Что ты его лепишь к мужам науки? И кто, по-твоему, фанатики — Бруно или их преосвященства святые отцы-католики, повелевшие предать огню его плоть и душу? Или, скажем, тот же Галилей. Что двигало его разумом — слепая вера? Цареградский, конечно, не Галилей, не Коперник, но он, если хочешь, Колумб для Колымы….

— Брось, — остановил Антона Кешка, знавший за ним привычку после пары рюмок пускаться в исторические экскурсы, — Хочешь, скажу, почему твоя Валя сбежала?

— Вера, — поправил Антон, сразу же утрачивая весь свой пыл.

— Женщины любят поменьше философии, побольше денег, — начал объяснять Кешка, прикуривая не тем концом папиросу. Заметил, что не так прикуривает, бросил папиросу в свою тарелку. — С философией у тебя перебор, а с деньгами — тю-тю. Твердый оклад плюс твердые надбавки — и больше не моги думать. Ты меня понял?

— Да, в этом что-то есть, — упавшим голосом согласился Антон — Хотя денег вполне достаточно. Но ты, безусловно, прав. Иногда Верина логика ставила меня в тупик. — Он умолк, но тут же сказал: — Может, нальем понемножку? Или кофеек сделать?

— Потом, ты дослушай, — Кешка решил высказаться до конца, — Я к тебе вот зачем пришел… Ты помочь мне можешь? Мне вот как твоя помощь нужна, — он полоснул себя ребром ладони по горлу.

— Что за вопрос, Кеша, с удовольствием. А что требуется?

— Да пустяк. Ты о прииске Большом говорил, сечение свое там внедряешь. А как ты с Мозыревым живешь?

— Очень дружно. Он толковый геолог. Представь, мы с ним одну штуку вместе замыслили. Видишь ли, в чем дело. На территории Большого сохранилось немало русел древних рек. Мало того, что они меня давно занимают…

— Подожди о руслах, — нетерпеливо перебил Кешка. — Я ведь с геологией давно покончил. Я, Тоник, давно в старателях хожу. В разных артелях счастья пробовал, а сейчас на этом самом, на твоем Большом мою.

— Ты — в старателях? — изумился Антон.

— А ты не удивляйся, не удивляйся, — усмехнулся Кешка. — Там тоже люди-человеки, и Кешка Бабич, между прочим, не последняя спица в колесе.

— Да нет же, я не в том смысле, — смутился Антон, — Я, собственно, не совсем представляю, что ты у них делаешь, функции твои…

— Функция моя, Тоник, бугор над шестью бичами. Решил бывший геолог старательских щец хлебнуть, попробовал — оказывается, неплохо. Я, Тоник, за эти пять лет дачу в Крыму отгрохал, «Волга» есть и кооператив в столице строю. Как думаешь, есть смысл в артели потрудиться?

— Ну, почему же? — развел руками Антон — Если тебе нравится… Иногда, правда, и старатели в должниках ходят.

— Э, Тоник, какой старатель! Во всяком производстве свои секреты, правда?

— Да, конечно…

— Слушай, так ты мне поможешь? Я с тобой начистоту, по душам.

— Обязательно, Кеша. Говори, в чем моя помощь нужна.

— Понимаешь, мне один участочек прирезать надо, в Колючем распадке, — заметно оживился Кешка, — Тут все от главного геолога зависит. Захочет твой Мозырев — сделает.

— А что за участок?

— Ерунда, — презрительно скривился Кешка. — Сто метров всей площади. Прииск туда приборы не загонит, а участок все-таки в заначке держит. Ты верь, через год они его все равно старателям бросят, но зачем ждать? Мне его вот так летом отмыть надо, — Кешка привычно полоснул себя по шее ладонью.

— И вся просьба? — засмеялся Антон, — Ну, Кеша, ты меня сегодня удивляешь. Да если приборы не станут, можешь считать, что участок отдан артели. Я сам к Мозыреву подъеду.

— Решили? Дай пять! — обрадовался Кешка. Он поднялся, слегка качнулся, обеими руками стал трясти руку Антона. Потом потянулся к бутылке — Давай, Тоник, еще разок за встречу!

— Давай, Кеша. По последней и — на боковую. Ты на тахте, я — на раскладушке. А завтра — выходной, завтра и наговоримся…

— Нет, постой, — Кешка поставил на место бутылку. — Надо до конца, честь по чести…

Он расстегнул пиджак, запустил глубоко во внутренний карман руку.

— Вот… честь по чести!.. — Кешка положил на стол тугую красненькую пачку, прихлопнул по ней ладонью и убрал руку.

Антон недоуменно приподнял белесые кустики бровей.

— Да брось ты глаза пялить! — разозлился Кешка. — Ну, может, не тебе, так Мозыреву, тут семьсот рэ. На одном прииске прошлой весной полторы тысячи за участок бросили, но там участочек, говорят, был — лопатой металл греби.

— А кому бросили, Иннокентий? — каким-то звенящим шепотом спросил Антон. — На каком прииске?

— Нельзя, Тоник… секреты производства, — хохотнул Кешка, — Но если по душам, то кому же бросают? Нашему брату — геологу, конечно. Или маркшейдерятам…

Дальнейшее Кешка помнил смутно. Кажется, сперва у него над головой закачались матовые пузыри люстры, потом что-то с грохотом полетело. Кажется, Антон что-то такое орал сорванным петушиным голосом. Кажется, советовал ему не споткнуться на ступеньках…

На улице Кешка потер ушибленную ногу, ощупал рукой лицо. Припухлости вроде не было, но челюсть и скула ныли. Кешка сплюнул в сугроб и пошел в сторону гостиницы, осторожно ступая на поврежденную ногу. Остановился, проверил внутренний карман пиджака. Пачка была на месте.

«Ничего, ничего, — мысленно говорил он себе — Не зря от тебя Тамара-Валя укатила… Спи спокойно, друг Тоник, Кешка Бабич найдет выход, Кешка не пропадет…»

Было зябко, ныла скула, в правом колене стреляла боль, а до гостиницы было далеко.

Прохожий

Киреев разливал из закопченного ведра в миски уху, когда из темноты к костру вышел человек. В кронах лиственниц погуживал ветер, в низине шумно плескал ручей, к тому же взгорок сопки был оплетен зарослями мха, потому никто не услышал его шагов.

— Добрый вечер, вернее, ночь, — сказал человек.

Киреев, Хомяков и Ваня разом повернулись к нему и разом ответили на приветствие.

Высокое пламя высветило пришельца с ног до головы, но в медном свете огня сразу было не разобрать, стар он или молод. Однако здороваясь, он снял лисью шапку, и, когда снял, надо лбом взблеснула седина.

— Ушицы с нами, — предложил Киреев.

— Спасибо, не откажусь. Я издалека ваш огонь заметил, а то уж хотел свой разводить: с утра без привала иду, — сказал тот и стал стягивать со спины объемистый рюкзак и ружье.

Ваня, сын Киреева, поднялся, уступая ему место на разлапистых ветках стланика, высоко настеленных у костра, взял свою миску и пересел на трухлявую лесину. Пришелец опустил в мох рюкзак, повесил на ближнее дерево ружье, присел на пружинящие ветки и вытянул к огню ноги в болотных сапогах, с которых еще стекала вода, — видно, долго брел по ручью, прежде чем свернул к костру.

— Старатели? — спросил он, беря из рук Киреева миску с дымящейся ухой.

— Они самые, — ответил Хомяков, пододвигая ему хлеб. — От самого вечера стараемся насчет ушицы, ведро хариуса расстарались.

— Выходит, есть рыбка?

— А чего ж не быть, когда мы здесь второй день? — усмехнулся Хомяков, — Вот помоем месячишко, после — лови тину, рыбак.

— Да портит ваше золото реки, — сказал незнакомец, отхлебывая из ложки горячую уху. — И тайгу, и реку портит. Столько рощ прекрасных бульдозерами снесли.

Киреев с Хомяковым согласились: что портит, то портит, но ничего не поделаешь, мыть-то надо.

Все стали есть уху. Киреев спросил у незнакомца, кто он и куда идет. Тот ответил, что зоотехник и идет в оленеводческую бригаду, километров сорок прошел, и еще, шагать не меньше. А Киреев стал рассказывать, что у них, на приборе авария: лопнула труба, и бульдозерист потопал пешком на стан, чтоб привезли сварочный аппарат, поэтому они и загорают у костра.

Ваня в разговоре не участвовал; к нему не обращались, ни о чем не спрашивали. Он ел себе уху и слушал. На его долю вообще больше выпадало слушать: в школе — учителей, дома — мать, здесь, в артели, куда отец взял его с собой на летние каникулы, тоже больше приходилось слушать старших. Хотя кончил он шесть классов, хотя и бульдозер научился водить, и золото умел отбить с решеток не хуже других, но его все еще считали мальчишкой и обращались как с ребенком. Исключая, может, Хомякова. Но Хомяков был как бы родным своим человеком. Сколько Ваня помнил, их семья всегда жила в соседях с Хомяковым. Он был давний друг отца и много лет вместе с отцом промышлял в старательских артелях золото.

Ваня ел и слушал, как отец рассказывал про аварию на приборе. Не спеша рассказывал: отхлебнет из ложки, прожует, проглотит, потом скажет несколько слов. Опять поднесет ко рту ложку, проглотит, еще скажет.

Отец у Вани был человек спокойного, ровного характера и, как говорил Хомяков, «во всех смыслах положительный». «Ты с отца пример бери, — не раз поучал он Ваню. — Он во всех смыслах положительный, правильный во всех смыслах». — «А в каких смыслах», — усмехнулся Ваня, нажимая на эти самые «смысла». «Ну, во всем жизненном направлении, — пояснял Хомяков, — А я вот, к примеру, неправильный, на меня равняться нельзя».

Хомяков запивал, знал за собой этот грех и в трезвом состоянии осуждал его. В промывочный сезон он держал себя строго, зато уж зимой отводил душу: отмечал без пропуска все до единого праздники, новые и старые. Новый год у него растягивался с 31 декабря по 14 января, включая рождество, затем следовал разгром немцев под Сталинградом, потом День Советской Армии, 8 Марта, пасха, Первое мая… Ванина мать не любила его за это и не раз, напустив на себя строгость, выговаривала ему за баян и пляски, что, бывало, неделями не стихали за стеной. Хомяков никогда не обижался, а, смеясь, говорил матери: «Варюшка, от тебя ли я все это слышу? Ну, скажи по совести: кабы не я, разве бы женился на тебе Киреев? Он два года признаться не смел. Помнишь, как я сватом ходил к тебе, в тот барак, где девчонки вербованные жили? Я в барак, а Петюня — от барака ходу. Помнишь, я его поймал и привел?» Тогда мать тоже улыбалась, отвечала ему: «Спасибо, Степа, что осчастливил. Но что, если бы другая с этими четырьмя гавриками крутилась? Вот бы я царевной жила?» — «Не смей, Варюшка, не смей, — серьезно говорил Хомяков, — Дети — цветы нашей жизни. Каждый человек род продолжать обязан».

Случалось, что Хомяков, будучи навеселе, и Ване втолковывал нечто подобное:

— Ты, Ванюха, в одном на отца не походи: по части стеснительности, а то в холостых задержишься. А кто за тебя киреевский род продолжит? У Вас три пигалицы растут. Они не продолжательницы, ибо род от мужчины идет. Есть у вас в классе девчонки симпатичные?

— Больно они нужны, — краснел и супился Ваня. Хомяков смеялся и говорил Ваниному отцу, что сынок весь в папашу: при слове «девчонки» буреет, как дикая малина в лесу. Ванин отец отмахивался от него и просил не заводить глупые речи.

Сейчас Хомяков расправлялся с рыбой, оставшейся в миске после выхлебанной юшки, и помогал Ваниному отцу в разговоре. Интересно у них выходило: как только отец умолкнет, подает голос Хомяков. Как бы паузу заполняет. Получался беспрерывный рассказ. И все о той же поломке.

— Вторая смена коту под хвост летит. — Это Ванин отец.

— Прошлую ночь колоду латали. — Это Хомяков.

Отец прожевал, проглотил — и опять:

— Был бы автоген — в два счета подварили бы. А так шлепай за ним черт-те куда.

Хомяков продолжает:

— Еще вопрос, как Фомича поднять.

Отец поясняет:

— У нас шофер, Фомич. Если заснул, хоть над ухом стреляй, — трупом лежит.

Хомяков проглотил кусок рыбы и добавляет:

— Ценный человек во всех смыслах.

Отец не соглашается:

— Не ценный, а проворотливый.

Хомяков не спорит:

— И я о том же. При нашем Фомиче председателя артели не надо. Он черта с чертенятами из пекла достанет. Помнишь, с бульдозером?

— Как не помнить? — улыбается отец.

Ваня понимал, почему отец с Хомяковым так разговорились. Обрадовались новому человеку. Не будь его, поели бы молча и спали возле костра, пока не придет машина. Теперь же, пока не придет машина, будут говорить и говорить. Чего доброго еще и про бульдозер разболтают. Ну вот, так и есть.

— По сей день не пойму, как он разнюхал, — сказал отец.

— Разнюхать — полдела, — ответил Хомяков. — Ты скажи, как он его пригнал. Фокус в том, что пригнал.

Ваня поднял чайник, собираясь пристроить его на пламеневшие угли, но чайник оказался легким. В другом чайнике тоже не было воды. Он взял оба чайника и пошел к ручью. Слушать историю с бульдозером было неинтересно. Он слышал ее сто раз: как одни «олухи» оставили в тайге без присмотра новенький бульдозер, как Фомич обнаружил его и пригнал в артель; как перекрасили бульдозер и поставили на него старую кабину, и как бульдозер пригодился старателям. Правда, отец приказывал Ване никому чужому об этом не проговориться, и теперь Ваня не понимал, зачем же они сами выдают зоотехнику тайну.

Едва он отошел от костра, как его обступила темнота. Луны не было. Звезды, рассыпанные перламутровыми пуговками далеко-далеко вверху, не проливали света. Но так казалось в первые минуты. Потом очертились деревья и кустарники, а на небе вырисовался, точно проявился на пленке, контур горбатой сопки. Спустившись в ложбину, Ваня уже неплохо различал приклоненную к ручью понуру и стоявший неподалеку от нее бульдозер с задранным ножом. В узкой ложбине гудело и высвистывало, как в трубе. Ветер толкал Ваню в спину, и он не шел, а бежал, бренча чайниками, к темнеющей впереди старой лиственнице.

Когда Ваня вернулся в затишье деревьев, костер бушевал не так резво, как прежде. Отец с Хомяковым по-прежнему говорили в два голоса. Но теперь о другом — о заработках в артели. Наверно, зоотехник интересовался. Он разулся, сушил над жаркими углями портянки и слушал. Отец с Хомяковым курили. Выпустив изо рта дым, отец сказал:

— А если разобраться, то старатель не больше приискового получает. Старатель полгода моет — зиму в отгуле. Раскинь на двенадцать месяцев, то на то и выйдет.

Отец умолк, затянулся папиросой, а Хомяков как раз выдохнул дым и продолжил:

— Еще у старателя натура такая, во всех смыслах прихвастнуть любит. Его водкой не пои — дай похвалиться. Петюня, ты Тишкина помнишь?

Отец тухнул дымом:

— Кто Тишкина не помнит? Артист первой категории. Такую туфту загнет — ни один писатель не придумает.

Теперь Хомяков выдохнул дым:

— Он года три по допуску мыл, один с лотком по распадкам бегал. За три года на штаны не заработал. А встретишь Тишкина: «Паша, как дела?» — «Хо-хо! — хлопает себя по карману. — Вот они, десять тыщонок новенькими. Во Францию туристом еду, оттуда в Болгарию махну». Другой раз встретишь: «Паша, как Франция?» — «Порядок, — говорит, визу оформляю. Но тут, понимаешь, в Америку путевка подворачивается. Думаю на транскорабле по волнам прокатить. Деньги-то навалом!» И катит наш Тишкин из Франции в Америку — по ключикам с лотком.

Про Тишкина Ваня тоже слышал, даже видел в прошлом году Тишкина, когда тот приходил к отцу одолжить денег. И был совсем не такой шутник, не такой артист, каким его сейчас выставляли. О Франции и Америке не вспоминал, а поговорил тихонько с отцом и ушел. Потом приходил возвращать, долг, и опять никаких шуток Ваня от него не слышал. Тишкин пообедал вместе с ними, поблагодарил и распрощался.

Ваня разровнял палкой фиолетово-розовые уголья, поставил на жар чайник.

— Прибавь огоньку, — сказал ему отец.

Ваня подтянул к костру толстую бескорую лесину, направил ее одним концом в притухающий огонь. Пристроил поперек нее еще одно усохшее дерево, стараясь не задеть чайник. Пламя сразу охватило голые стволы, затрещало, выкинуло высокие хвосты искр.

— А что, паренек тоже в старателях ходит? — спросил зоотехник.

— Ваня? А как же. Ваня у нас сын артели, как когда-то сыны полка были. Правда, Ванюха? — сказал Хомяков.

— Нет он так, при мне, — объяснил отец — Пускай лето повольничает с нами. Всего два лета и вольничать осталось, потом в техникум готовиться.

— А в какой решил? — спросил Ваню зоотехник.

— Он у нас в геологи пойдет, правда, Ванюха? — ответил за Ваню Хомяков.

Ване не понравилось — один попусту спрашивает, другой отвечает за него. Взрослые люди называется!

— Не знаю. Куда пойду, туда и пойду, — грубовато ответил он, чтобы показать свою самостоятельность. Но он и в самом деле не знал, в какой пойдет техникум, — не думал еще об этом.

— Ты бы поспал, — сказал ему отец, — Беги поспи в бульдозере. На вот овчину, — взял он лежавший рядом полушубок.

— А чего я пойду, я и тут могу, — не согласился Ваня, и только потому, чтобы еще раз показать, что он не маленький и может поступать, как захочет.

— Спи тут, — не стал возражать отец.

Чтобы не сильно припекало, Ваня разбросил полушубок чуть в стороне от костра и лег, повернувшись спиной к огню. Спать ему не хотелось, хотя короткая ночь уже была на исходе и вверху понемногу начинало яснеть. Ветер перестал терзать макушки деревьев, и в просветах слабо шевелящихся веток виднелось сереющее небо.

Отец с Хомяковым примолкли: то ли самим захотелось спать, то ли выговорились. Ваня слышал, как на угольях зашипела вода — вскипел чайник. Отец спросил;

— Чифирок заделаем или попросту?

— Можно чифирок, — ответил зоотехник и сказал: — Выпьем по кружке и в дорогу. Светать начинает.

— А зачем идти? Скоро машина подойдет, Фомич вас до нашего стана подкинет. Все же километров двадцать подъедете.

И Хомяков поддержал:

— Обувка целей будет.

— Что ж, резонно, — согласился зоотехник, — Пожалуй, подожду машину.

Они стали пить чифир, громко отхлебывая из кружек. После солоноватой ухи Ваня тоже попил бы густого чаю, но не хотел подниматься — раз сказал, что будет спать, пусть думают, что он спит. А то и вправду по-детски получится: то лег, то встал. А встанешь — опять услышишь от них что-нибудь такое, что говорят детенышам.

Ваня вспомнил о забавной игре «в глаза», которой его давным-давно научил Сашка Васильев из их двора, прозванный за толстые щеки Булкой. Прищуривая по-разному глаза, можно было видеть всякие интересные вещи. Когда-то Ваня так натренировался в этой игре, что мог как угодно передвигать разные предметы, менять их цвет и вообще видеть какие угодно чудеса. Мог, например, отодвинуть в доме стену, да так, что отскакивала на километр, мог большой красный абажур сделать маленьким и зеленым, мог котенка Жулика превратить в здоровенного котища, мог высокого отца сделать лилипутиком. Весь секрет заключался в том, как прищуриваться.

Вспомнив об этом, Ваня сильно сплющил левый глаз, чуть поменьше правый и посмотрел на деревья. Он так увлекся своим занятием, что перестал слышать, о чем говорят у костра. Но, когда отец назвал его имя, Ваня расщурился и повернулся лицом к костру, думая, что его окликают. Но все сидели спинами к нему, и, похоже, отец вовсе не звал его, так как в это время он сказал:

— Теперь что, теперь не та Колыма стала. Ходи себе по тайге спокойно. Разве медведь попадется, так и тот, если сыт, то от тебя теку даст.

Хомяков не замедлил поддержать отца:

— У нас девчонка-маркшейдер есть, так она принципиально машиной пренебрегает, пешедралом по тайге носится. Да ещё, чертеня такое, ружьем брезгует. Я, — говорит, любого, кто нападет, своей треногой заколю. А помнишь, Петюня, когда мы приехали?

— Почему ж не помню? — ответил отец.

— Да, веселое время было, — усмехнулся, зоотехник. — Меня сюда в сорок восьмом направили, прямо из техникума. И сразу попал в переплет.

— Очистили? — догадался отец.

— Еще и как.

— Тогда тут всего хватало, особенно непорядка во всех смыслах, — убежденно сказал Хомяков. — А где вас, в порту или на трассе?

— Ну, это сложная история, — ответил зоотехник. — Я ведь, по сути, мальчишкой был, девятнадцать лет, ничего в житейских тонкостях не смыслил. Вот как ваш Ваня. Много ли он понимает?..

Слова зоотехника укололи Ваню: ну вот, и этот считает его козявкой. «Сам ты больно много понимаешь, — рассердился на зоотехника Ваня. — Шел бы, куда идешь, а то расселся и рассуждает!» Ваня ждал, что зоотехник пустится и дальше склонять-спрягать его, потому что в его тоне Ваня уловил знакомые нотки классной руководительницы, те самые нотки, которые прорезались у нее, когда она пускалась читать кому-нибудь длинную мораль.

Но зоотехник оставил Ваню в покое и стал рассказывать о себе.

— В общем, направили меня в оленеводческий колхоз. Дело было осенью, шел забой оленей, и председатель говорит мне: «Хочешь в Якутию съездить? У нас поставка мяса туда запланирована, будешь груз сопровождать. Соглашайся, всю Колыму увидишь, трассу узнаешь. Такие командировки раз в году бывают». Я, конечно, в восторге. На другой день приходит из автобазы машина, грузим туши, выезжаем. Ну, едем час, другой, а шофер мой сидит, как туча перед грозой. Что, думаю, за человек такой угрюмый? Принимаюсь расшевеливать его вопросами: что это за сопка, да как эта речка называется, да что вон там за кустики с белой корой? Он слушал, слушал и говорит: «Ты не на кустики гляди, а бери мое ружье и смотри в окно за спиной. Если будут туши тащить, открывай окно и пали в воздух». Словом, начинает он меня просвещать: на таком-то перевале такой-то амнистированный безобразничает, прыгает на ходу в машины, сбрасывает ящики с продуктами. На таком-то дорожном участке заключенные работают. И так далее в том же духе. Стрелять мне не пришлось, никого. Я не видел, но туши наши за дорогу убыли. «Посадят тебя, как пить дать, — говорит шофер, — Ведь не докажешь, что ты их налево не пустил». Я, честно говоря, здорово трухнул, не знаю, что делать, не знаю, и куда туши девались. Шофер мой тоже вроде переживает. «Так и быть, — говорит, — выручу тебя. За это возьму себе две туши». И учит меня: беги в магазин, бери литр спирту, беги на базу, там каморка в конце двора, в ней кладовщик сидит, подпои его, он охоч до спирту, а я через два часа приеду. Побежал я в магазин, оттуда — к кладовщику. Каморка его, точно, в конце двора стояла, что-то вроде будки в снегу. В Якутии уже снег лежал и морозы были под тридцать. Ну, захожу в каморку, кладовщик на счетах кидает, сам весь от холода синий. Я тоже замерз, зубами щелкаю. Он обрадовался, что я мясо привез, посмотрел мои накладные и говорит: «Ах ты, бедолага, до чего же ты замерз. А у меня как назло и погреть тебя нечем». Тут я сразу осмелел, достаю флягу спирту и спрашиваю! «Не против, если вместе погреемся?»

Хомяков при этих словах крякнул, с завистью сказал:

— Чувствую, гульнули вы.

— Нет, я себе чуть-чуть наливал. Я уже за шофера стал бояться: что как он сбежит? Почему, думаю, он меня одного послал? Почему сказал, что через два часа приедет? Может, обман? Кладовщик уже захмелел, что-то плетет о своей жизни, а у меня голова от всяких предчувствий раскалывается.

— Ясно, шофер тебя накрыл, — сказал Ванин отец.

— Нет, он тютелька в тютельку приехал. Заходит в каморку, а с ним трое парняг. «Принимай груз, батя, — говорит кладовщику. — Только в темпе, я путевку в обратный рейс отметил». Выходим из каморки, увидел я машину и обалдел: не машина, чудище. Вся инеем обросла, сосулищи висят, а из кузова глыбы льда выглядывают. Я сразу догадался: подлил он в кузов воды и дал замерзнуть. Любой бы смекнул, в чем дело, а пьяный кладовщик и глазом не повел. Шофер мне шепчет: «Будем на весы бросать, ты ему зубы заговаривай». Разгрузились мы в два счета, эти самые парни туши таскали. Да какие туши — каждая в ледяном панцире! По весу у нас даже излишек получился. Пока мы сгружали, шофер отвел кладовщика в каморку. Я пришел, накладные уже подписаны, а сам кладовщик чуть тепленький. Таким мы его и оставили. Сели в машину и скорей со двора. «Ну, ты доволен?» — спрашивает шофер. «Доволен, — отвечаю, — еще как доволен!» Он тоже веселый, рассказывает, как парняг этих на разгрузку уговорил: каждому по туше дал. Это в придачу к тем, что себе оставил. Я смеюсь, он смеется, в общем, радуемся, что все обошлось.

— Артист твой шофер, не хуже Пашки Тишкина, — заметил Хомяков.

— Артист, еще какой артист, — согласился зоотехник. — Ну, а месяца через два приезжает в колхоз следователь, вызывает меня. «Сдавали такому-то оленей?» — «Сдавал». — «Полный вес сдали?» — «Полный», — отвечаю. А что же мне еще отвечать? Следователь видит, что меня в пот бросает, говорит: «Не волнуйтесь, у меня к вам нет претензий. Накладные в порядке, подпись его стоит. Но этому негодяю захотелось и вас за собой потянуть». — «Куда потянуть?» — не понял я. Тут-то он и объясняет: у кладовщика недостача, будет, суд, но он темнит и несет ахинею, будто его споили, вместо мяса подсунули лед. Дело, мол, ведется, в Якутии, а ему, здешнему следователю, поручили поднять подлинник накладной и допросить меня. И добавляет, что допрос — простая формальность. Ну, и заварилась каша, — махнул рукой зоотехник.

— Сколько же ему дали? — участливо спросил Киреев.

— Не ему дали, а мне, — усмехнулся зоотехник — В общем-то по-божески — два года.

— Ты что ж, сам признался? — не поверил Хомяков.

— Конечно, сам, — снова усмехнулся зоотехник. — И шофер мой подтвердил. Поднимается на суде и кивает на меня: «Этот гражданин, товарищи судьи, по дороге туши продавал, после приказал мне залить водой машину, а сам пошел кладовщика спаивать».

— Ну, подлюка! Что ж ты не объяснил?

— Почему, я объяснил: продавать не продавал, а спирт кладовщику принес и надул его.

— И два года в лагере отбухал?

— Что ж, отбухал. Не лги, не крутись, не обманывай, — засмеялся зоотехник. И, досмеиваясь, вдруг спросил — Собственно, к чему я это рассказывал?.. А, какие прежде чудеса случались!

Ваня удивился, услышав, что зоотехник смеется. Лагерь ему представлялся страшным местом. Какой же тут смех? Он приоткрыл глаза. Зоотехник наматывал на ногу портянку, и лицо его все еще продолжало улыбаться. Ване он показался совсем не старым, гораздо моложе, чем отец и Хомяков. Все портили седые волосы надо лбом. Седины, как понимал Ваня, у молодых не бывает.

Ночь быстро уходила на убыль. Темнота редела, воздух наливался вязкой пепельной мягкостью. Костер еле дышал, и Ване становилось зябко. Надо было подбросить лесин, но Ваня не хотел вставать, а сами они не догадывались. Наконец Хомяков все-таки додумался: кинул в огонь охапку сухих веток. Хвоя затрещала, вскинулась густым пламенем. Ваня почувствовал, — как в спину хлестнула жаркая, согревающая волна. Он закрыл глаза, ему вдруг очень захотелось спать. И уснул бы, если бы рядом снова не заговорили громко.

— А вы, случаем, зоотехника Букова не знаете? — спросил Ванин отец.

— А что?

— Да нет, я так, — ответил отец. — Раз, думаю, вы зоотехник и он зоотехник, то, может, друг друга знаете. Я про него в нашей газетке читал, как он стадо из горящей тайги вывел. Писали, две тысячи с лишком оленей было.

— Мало ли что пишут, — сказал Хомяков. — Я лично на свою районку не подписываюсь.

— В общем-то я Букова немного знаю, — отчего-то весело сказал зоотехник. — В газете, в самом деле, преувеличили. Не такой уж пожар был, чтоб Букова героем делать. Да и пастухи в стаде были, а вышло, будто он один геройствовал. Пастухи-то лучше его тайгу знают.

Ваня первым услышал шум мотора. Забыв, что притворялся спящим, он подхватился с полушубка.

— «Зисок» бежит! — сообщил он.

— Да, машина, — прислушался Киреев.

Начали собирать посуду, затаптывать сапогами и забрасывать землей костер.

Когда спустились в ложбину, машина уже стояла возле понуры. Фомич с бульдозеристом, ходившим на стан, вытаскивали из кузова сварочный аппарат.

— Фомич, вот человека с собой захватишь, — сказал шоферу Киреев, указав на зоотехника.

— Это мы можем, не такое делали! — шумно ответил лысенький Фомич, спрыгивая из кузова на гальку — Садись, браток, в кабинку!

Но зоотехник почему-то не торопился к кабине. Он стоял на месте, держа в одной руке рюкзак, в другой — ружье, и пристально смотрел на Фомича. Глаза у него сжались в узкие щелки.

— Постой, постой, — вдруг сказал Фомич, растягивая улыбкой губастый рот. — Буков, что ли?.. Да ты откуда взялся?

— С того света, с того света, гражданин Митрохин, — жестко усмехнулся зоотехник, называя шофера по фамилии. — Думал, не встретимся?

— Почему не встретимся? Гора с горой, человек с человеком… Не с таким встречались!.. — шумно говорил Фомич. — Ну, поехали, поехали!.. Дорогой погуторим…

— Нет уж, я пешочком, — ответил зоотехник, закидывая на плечо рюкзак.

Он сделал какой-то общий кивок, сказал «пока», повернулся и зашагал через ручей в сторону покинутого костра.

Киреев с Хомяковым переглянулись. Бульдозерист, ходивший на стан за сварочным аппаратом, удивленно спросил Фомича:

— Что за прохожий? Знакомый, что ли?

— Какой там знакомый! — шумно выдохнул Фомич, доставая из кармана платок и утирая им взмокревшую лысину, — Встречались как-то за царя гороха… Меня из-за него по судам затаскали… Тьфу, мать честная, привидение!.. Ну, прощайте, поехал Фомич, мне смены развозить.

Киреев смотрел, как Фомич забирается в кабину, и вдруг сказал Ване.

— Сынок, езжай, на стан, поспишь там.

Ваня насупился, мотнул головой и попятился от машины.

— Ты что? — рассердился Киреев. — Тебе сказано — езжай!

— Не поеду с ним!.. Лучше совсем уеду. Ясно?!. Не хочу с ним!..

Ветер давно утих, и тишину в распадке разрывал звенящий, надрывный голос Вани. Продолжая выкрикивать все те же слова, он побежал вверх на сопку, лохматившуюся зеленым пламенем стланика и лиственниц.

— Сынок, ты что, ты что?.. — растерялся Киреев и торопливо пошел догонять Ваню.

— Ванюха, постой! — крикнул Хомяков. — Постой, ты же у меня парень во всех смыслах!

Фомич, глядевший на все это из кабины, сплюнул в открытое окно и сказал:

— Тю, психованный. Ну и детки пошли: чуть что против скажи — и в истерику кидаются. Иссинить бы веревкой, знал бы истерику…

Явка с повинной

1

Пожилой оперуполномоченный исправительно-трудовой колонии, капитан по званию, Серошапка слушал заключенного Моргунова, упершись грудью (он был крайне низок ростом) в ребро высокого письменного стола, за которым сидел. На широком, румяном лице капитана, обращенном со служебной непроницаемостью к Моргунову, постепенно загорался интерес. Не смея выразить свой интерес словами, оперуполномоченный проявлял его все большим перекосом лица. До тех пор, пока вся левая половина лица, вместе с толстым носом, серым круглым глазом и исседевшей до желтизны бровью, не вздернулась вверх, а правая половина не съехала вниз.

Моргунов, правда, этого не видел, так как, рассказывая, глядел не на капитана, а на свой руки с иссиня-черными, запекшимися кровью ногтями, лежавшие на его коленях, туго обтянутых хлопчатобумажными штанами, когда-то серыми, а нынче побелевшими и сузившимися от долгой носки и многих стирок. Оттого казалось, что Моргунов говорит с закрытыми глазами. Точно сидя спит и говорит. Причем веки в его этом кажущемся спящем состоянии все время подрагивали, стриженная под машинку голова дергалась, а лоб страдальчески морщился.

Но вот он умолк. Несмело глянул на капитана изболелыми глазами и придушенным голосом сказал:

— Вот… Как на духу выложился. Столько лет мучился — отмучился… Пускай уж шлепнут меня, зато камень с души долей. Эх, гражданин начальник!.. Ведь вышку дадут, верно? Ведь одна мне теперь дорожка: деревянный бушлатик на плечи — и в землю, верно?..

От напряжения, душевной муки и предчувствия страшного, жуткого конца у Моргунова взмокрел лоб и завлажнелись глаза Кривая струйка пота выкатилась от виска на щеку и слилась с другой струйкой — вырвавшейся из глаз слезы.

— Да ты что Моргунов? Какой тебе еще деревянный бушлатик? — принялся успокаивать его Серошапка. Лицо его избавилось от перекоса и приняло лунообразную форму. — У тебя явка с повинной, ты по тридцать восьмой статье пойдешь, пункт девятый.

— По тридцать восьмой? — переспросил Моргунов и с такой мукой усмехнулся, будто наверняка знал, что именно тридцать восьмая статья несет ему неминуемо жуткий конец.

— По тридцать восьмой, пункт девятый, — твердо повторил капитан. — А пункт девятый гласит. «При назначении наказания обстоятельствами, смягчающими ответственность, признаются чистосердечное раскаяние или явка с повинной, а так же активное способствование раскрытию преступления», — наизусть процитировал он из уголовного кодекса. И чтобы окончательно успокоить Моргунова, потерявшего от страха всякое соображение, пояснил ему цитату своими словами: — Раз у тебя явка с повинной, значит, высшую меру ни в коем случае нельзя применить. Понял, Моргунов?

Но у Моргунова будто что-то заклинилось в мозгах.

— Так это ж золото… Двадцать кило чистого металла, а за него вышка, — твердил он свое и кривился при этом жалкой улыбкой обреченного.

Капитана рассмешил напавший на Моргунова столбняк непонятливости. Он поднялся, низенький, квадратный человек с седым ежиком, направился к Моргунову в обход высокого массивного стола — очень красивого стола, фигуристого, крашенного в два цвета, ореховый и черный, и до зеркальности отполированного. Подобные столы изготовляла исправительная колония, полностью специализировавшаяся на поделке канцелярской мебели, и эта мебель пользовалась большим спросом со стороны всех без исключения учреждений области.

— Вот что, Моргунов. Я все-таки оперуполномоченный и знаю что говорю, — сказал, посмеиваясь круглым лицом, капитан. — Вот тебе бумага, вот ручка, — положил он перед Моргуновым то и другое, — Придвигайся плотней к столу и пиши, что рассказывал. Так пиши…

Капитан короткими шажками прошел к окну (окно в его кабинете было зарешечено) и вдруг, обернувшись, спросил:

— У тебя какое образование?

— Десять классов и курсы механизаторов, — подавленно ответил Моргунов, не глядя на капитана.

— Грамотны-ы-ый, — протянул капитан с какой-то непонятной завистью. — Ну, пиши… Пиши так. Оперуполномоченному, капитану Серошапке Мэ Фэ от заключенного Моргунова… Проставь свои инициалы… А какие твои инициалы? Может, и позабыл, как тебя звать? — пошутил капитан.

— Меня? — Моргунов приподнял от бумаги стриженую голову и в карих глазах его наконец-то появилось какое-то подобие жизни. — Почему забыл? Меня Евгением зовут, а батю Семеном звали.

— Ну вот, значит, помнишь, — одобрительно заметил капитан и полюбопытствовал: — И батю, значит, своего помнишь?

— Нет, батю не помню, — глухо ответил Моргунов, и глаза его снова потухли. — Батя на войне погиб.

— Ну, война многих забрала. Война, брат, не теща, чтоб к ней на блины ходить, — посочувствовал капитан. — Ну ладно… Инициалы свои проставил?

— Проставил…

— Так… — задумался капитан. Он стоял у окна, спиной к решетке, лицом к фасонистому, столу, и покачивался вперед-назад корпусом — все думал. Потом спросил: — В каком году это было?.

— В каком батя погиб? — полуобернулся к нему Моргунов.

— Да нет, в каком ты золото закопал?

— А-а… — Моргунов снова нагнул голову и вперил глаза в лежавший перед ним лист бумаги. — В пятьдесят восьмом.

— Вот так и пиши, — строго сказал капитан, — В одна тыща девятьсот пятьдесят восьмом году я, Моргунов Е Сэ, будучи…

Вдруг по лицу капитана пробежала тень. Он прервал себя на полуслове и спросил:

— А какого ты года рождения?

— Я? — испуганно дернул головой Моргунов. — В сорок третьем родился…

— Так это сколько ж тебе тогда было? — подозрительно сощурил круглые глаза капитан. — Тебе пятнадцать было и ты металл своровал?

— Пятнадцать… Так получилось, — глухо сказал Моргунов. Неживые глаза его вновь подернулись слезами, он виновато заговорил: — Я тогда в школу еще ходил, а меня одни на промывку в тайгу позвали. Каникулы тогда были. Они меня и подговорили золото украсть, а сами… Ну, а сами удрали… Кто-то их спугнул, и они удрали… А я и после них понемногу воровал и в ту железную банку ссыпал, пока под крышку не набралось…

— Свинья ты, Моргунов, — с досадой сказал капитан и заходил короткими шажками вдоль стены, в которую было врезано зарешеченное окно. — Тебя государство в школе обучало, получку учителям платило, а ты как ему отблагодарил? Ты ему бессовестным образом отблагодарил, воровством золотого запаса из сокровищей страны. У тебя какой срок?

— Три года, — как-то со всхлипом ответил Моргунов.

— По воровству идешь?

— Нет, эти три года за драку.

По правде говоря, оперуполномоченному следовало самому знать, за что и по какой статье осужден его подопечный. Но таких Моргуновых в колонии дай бог сколько, всех судебных биографий не упомнишь! И он сказал с прежней сердитостью:

— Сперва золото воровал, потом драка. Так-то ты государству за науку благодарил? Отец за правое дело голову сложил, а ты по тюрьмам да по колониям… Ладно, пиши дальше; На чем остановились?

— Я, Моргунов Е Сэ, будучи… — покорно напомнил Моргунов.

— Будучи в пятнадцатилетнем возрасте, занимался промывкой золота, — начал диктовать капитан. И снова спросил: — Как то место называется, где промывали?

— Тогда там участок Медвежий был, от прииска Вольный, — сказал Моргунов. Он жалобно поежился, втянул голову в плечи и виновато забормотал: — Теперь он закрыт, Вольный. А я с тех пор там не бывал, боялся потыкаться… Зачем мне? Я от греха подальше…

— Боялся! Воровать не боялся, а тут забоялся, — снова осерчал капитан — Ну, а местность ту помнишь, сможешь показать, где закопал?

— Смогу, — вздохнул Моргунов — Там ключик есть, узенький такой ключик… Тайга там и отвалы мытой породы…

— Вот и пиши это. Сам пиши, ты грамотны-ы-ый. Укажи, что место помнишь, показать можешь. Коротко и ясно пиши…

Когда все было написано, скреплено подписью Моргунова и помечено числом (20 июля 1970 года), капитан Серошапка, взяв бумагу и прочитав ее, сказал:

— Можешь идти, я тебя после вызову. Как понадобишься, так и вызову.

Моргунов послушно встал со стула — не высокий и не низкий, довольно щуплый с виду. Выражение страха так и не сошло с его резко суженного к подбородку лица. В глазах — все та же мука и никакой живинки. Он стоял, не уходил — похоже, что-то хотел сказать.

— Что еще, Моргунов? — спросил его капитан.

— Гражданин капитан, поведите сами мое дело, — нерешительно попросил он. — А то новый возьмется… Разве поймет?.. К новому я сам бы не пошел, а вас уважаю…

Уже с неделю, как в колонии было известно, что капитан уходит в отставку, сдает дела вновь присланному лейтенанту и собирается покинуть Колыму.

— А это будет видно. Будет видно, Моргунов, — ответил ему капитан. — Ступай пока.

Из зарешеченного окна капитан видел, как по двору зоны, понурив голову, плелся Моргунов, направляясь к находившейся здесь же, в зоне, столярке — длинной дощатой коробке под плоской крышей, возле которой сугробились кучи опилок, древесные обрезки, лежали заштабелеванные доски. Но вот из кухонного барака, над которым попыхивала дымом белая каменная труба, вынырнул заключенный Крошкин — верзила по прозвищу Щука, отбывавший срок за угон «Волги», оставленной без присмотра на трассе грибниками. Щука окликнул Моргунова, заговорил о чем-то, подойдя к нему. Моргунов слушал Щуку, понурившись. Потом безнадежно махнул рукой, побрел от него к столярке.

Капитану отчего-то стало жаль Моргунова. И он подумал, что Моргунов, должно быть, соврал ему, сказав, что сидит за драку. С его ли жидким телосложением да с его ли трусливостью зачинать драку? То, что Моргунов труслив, видно с первого взгляда. Это капитан понял сразу. А еще он сразу понял, что дело Моргунова он не отдаст присланному на смену ему лейтенанту. Не каждый день к тебе являются с такой повинной, не каждый день приходят, чтоб покаяться вот в таком никому не известном преступлении! Двадцать килограммов золота — это двадцать килограммов! И хотя контейнер с вещами уже ушел на «материк», хотя жена сидит на чемоданах, он уедет не раньше, чем подымет из тайника это золото. Он до конца исполнит свой долг и, возможно, тем самым заслужит свою последнюю служебную благодарность, потому что двадцать килограммов золота — это двадцать килограммов!..

Так мысленно говорил себе капитан Серошапка, вымеривая мелкими шагами небольшое свободное пространство от зеркально блестевшего стола к зарешеченному окну и от зарешеченного окна к зеркально блестевшему столу. Потом он сходил в спецчасть, взял папку с личным делом Моргунова.

В папке, как водится, были фотографии Моргунова (фас и профиль), копия судебного решения и несколько характеристик. Из копии судебного решения явствовало, что Моргунов избил без всякого на то повода четырех человек и одному из них нанес тяжкое физическое повреждение, за что и осужден. А характеристики, подписанные воспитателями, лейтенантом Малкиным и капитаном Душкиным, утверждали, что Моргунов ведет себя в колонии примерно: работает столяром, норму перевыполняет, в обращении скромен и учтив, читает библиотечные книжки, а нецензурной бранью и картами не увлекается.

Прочтя все это и подивившись силе хлипкого Моргунова, избившего в одиночку четырех человек, капитан спрятал папку в сейф и позвонил прокурору.

Спустя час «газик» ввез его в райцентр и подрулил к прокуратуре. С полчаса он оставался наедине с прокурором, и они обо всем договорились. Потом капитан поехал в горное управление, — ведавшее всеми золотыми, приисками района. С полчаса он говорил с начальником управления, и они тоже обо всем договорились.

2

В тайге творилось что-то невообразимое. Тайга, как пьяная баба, качалась в солнечном мареве, источая дурман смолистых, грибных и ягодных запахов. Терпкими хмельными настоями дышали травы, иссохшиеся до угольной черноты пни, заросли жимолости и красной смородины. И вся тайга, необозримая и дикая, плыла, плыла по сопкам куда-то вверх — к лиловому небу, к желтому солнцу, плыла, полыхая зеленым пожаром деревьев, звеня комариным писком, бормотаньем ручьев, криком птиц, сытым медвежьим ревом и еще бог знает каким непередаваемым звучанием полнивших ее шорохов, тресков, шевелений…

Попав в тайгу, Моргунов ошалел. В поисках зарытого им когда-то золота он с такой скоростью носился по зарослям, по бугристым, поросшим мхом кочкам, с такой прытью продирался сквозь сухостой, что капитан Серошапка, геолог управления Черногор и два солдатика из охраны едва поспевали за ним. В тайге у него вдруг прорезался голос, и этим крепким, раскатистым голосом Моргунов поминутно оглашал тайгу, заставляя умолкать птиц или спугивая их с веток.

— Ого-го-о!.. Гражданин капитан, где вы там? — орал он. — Я тут, не бойтесь!.. Я вот он!..

Или заорет, не щадя глотки:

— Э-эй, служба!.. Влево гребите!.. Справа болото, потопнете!..

Забежав вперед и вволю накричавшись, вволю наслушавшись ответного эха, Моргунов поджидал «службу», сидя на каком-нибудь кособоком пне или растянувшись в топком, густом мху. Подходила, едва волоча ноги, «служба».

— Что, подустали? Передохните малость, — заботливо советовал Моргунов. — Тайга — известная стервь: из кого хочешь силу выжмет, пот из тебя выкрутит, — Он размахивал скинутой рубашкой, не допуская к своему оголенному по пояс телу наседавшего комарья. Сизоватое тело его, лишенное загара, с остро выступавшими лопатками было сплошь исцарапано ветками и сучьями.

Упревшие, разморенные солнцем солдатики сбрасывали с мокрых спин рюкзаки с провизией, валились в мох. Капитан Серошапка в первые же часы ходьбы натер до крови ногу, при каждой мало-мальской передышке он, кряхтя, принимался переобуваться. Исправнее других держался геолог Черногор, молодой, угрюмый парень, привыкший, видимо, к таежным походам.

Но долго засиживаться «службе» Моргунов не давал. Ом подхватывался с земли, вращал по сторонам шалыми глазами запрокидывал стриженую голову к проглядывавшему сквозь деревья небу, скреб пятерней исцарапанную, искусанную мошкой грудь, говорил:

— Ну, пошли-потопали, что ли? Скоро выбредем… Тут где-то ложбинка должна быть, а в ней ключик…

Вскоре действительно, выходили к ложбинке и по ней, действительно, протекал ключик. Но опять выяснялась, что ключик и ложбинка не те. Их было сотни в этой таежной глухомани, всяких ключиков и всяких ложбинок. Ключики вытекали прямо из-под обнаженных корней деревьев, били из какого-нибудь бугра, широко разливались и снова вдруг пропадали в гальке Они вызванивали, выбулькивали, шипели ледяной водой. Вдоль ключиков, по ложбинам и распадкам, громоздились отвалы отмытой породы, поросшие лозой тальника, фиолетовым кипреем, какими-то серебристыми метелками. Все это были старые отмытые выработки. Ключик походил на ключик, ложбина на ложбину, отвал на отвал — немудрено запутаться!

— Ничего не я буду, если не найду, — успокаивал Моргунов капитана, когда выяснялось; что ключ, хоть и похожий, да не тот.

У каждого ключа передыхали. Установив, что место не то, и известив об этом капитана, Моргунов проворно стягивал с себя штаны и голышом кидался в ручей, издавая при этом всякие ликующие звуки и выбрасывая вперед руки, будто собирался «ласточкой» нырнуть в полуметровую глубину. Он фыркал гоготал, наслаждался в этом ручье, садился и ложился на галечное дно громко шлепал по воде ладонями и, как бы ни был мелок ручей, умудрялся окунуть в него стриженую голову.

Солдатики не купались. Засучив по локти рукава гимнастерок они лишь остужали холодной водой лица. Серошапка разувал один сапог, усаживался на какой-либо камень, побольше, и погружал в воду натертую ногу, стараясь другую ногу в сапоге, держать на сухом. А Черногор оставался, равнодушен и к тайге, и к солнцу, и к воде. Его занимали поросшие зеленью отвалы да мелкая галька по бортам ручьев. Он где-то подобрал старый деревянный лоток с потрескавшимся днищем, таскал его под мышкой, промывал в нем породу, а точнее, эти самые камни из отвалов и меленькую речную гальку. При этом он все время бурчал что-то себе под нос, чего нельзя было разобрать, и досадливо качал головой.

— И тут не добрали золота? — строго спрашивал его всякий раз Серошапка.

— И тут не добрали.

— Так добрать надо, — не то советовал, не то настаивал капитан.

— Доберем когда-нибудь, — отвечал Черногор.

— А как доберете, если прииск закрыли? — пытался уяснить капитан.

— В том-то и дело, — непонятно отвечал Черногор.

Так они три дня кружили по тайге: с сопки на сопку, из распадка в распадок. Да так ничего и не выкружили. Чем дальше, тем больше Моргунов сбивался с толку. То ему казалось, что ручей, где зарыто золото, лежит влево от бывшего четвертого полигона, то вспоминал, что по дороге к ручью должен встретиться каменный грот. Один раз тайгу пропорол его голос:

— Эй, служба, давай сюда!.. Нашел!.. Место нашел!..

Первым в пологую низинку, где беззвучно протекал мутный ручеек, прибежал Черногор. За ним — солдатики, потом — сильно прихрамывавший на одну ногу Серошапка.

— Здесь!.. Точно помню, что здесь!.. — возбужденно размахивал руками Моргунов. — Как глянул, так и вспомнил! Сейчас подумаю, где точно коробка зарыта. Где точно нам копать…

— Постой, ты ж говорил, отвалы породы должны быть. — напомнил ему капитан.

— Насколько я понимаю, вы в той ложбине мыли? — спросил его Черногор.

— А как же, — ответил Моргунов и растерянно огляделся в поисках отвалов.

— Тогда пустой звон, — сказал Черногор.

— А похоже, зар-р-раза-а!.. — тоскливо проговорил упавшим голосом Моргунов.

И так расстроился, что не стал купаться в ручье.

Ночевали они в пустовавших домиках бывшего участка Медвежий. Пяток брошенных домишек совсем пришел в негодность. Штукатурка с них опала пластами, ветер посносил с петель двери, а с крыш железо. Крыши глядели в небо черными ребрами догнивавших стропил. Все расщелилось, перекосилось, в сенях проросла трава, подоконники оплелись мхом, а рамы — какой-то блеклой, ползучей травкой.

Каждый день, к вечеру, сюда прилетал вертолет, садился в гущу травы возле беспризорных домиков. Домишки тряслись от поднятого им ветра, трава дыбилась и ходила ходуном, а с ближних лиственниц опадали сухие ветки.

Летчиков было трое — все молодые, курносые и рыжие, точно семейный экипаж. Они привозили им продукты, а главное — прилетали осведомиться, найдено ли золото и не пора ли их снимать. В первый день рыжий экипаж прилетал дважды: утром высадил их, вечером — полагая, что их надо забрать. Узнав, что золото пока не найдено, пилоты не стали улетать, а вынесли из вертолета ружья и часа на три скрылись в тайге. Вернулись они с трофеями: курносый механик нес на плечё целлофановый мешок, полный битых куропаток. Моргунов в это время сидел на трухлявом крылечке и от нечего делать разглядывал вертолет.

— Парень, иди поделюсь! — позвал его механик.

Моргунов подошел к нему. Механик стал выбрасывать из мешка на траву серых, с кроваво-красными гребешками петушков и курочек, тоже серых, но без гребешков.

— Будет… Куда столько? — сказал ему Моргунов.

— Как — куда? Суп сваришь, это почище курятины, — ответил ему второй пилот, такой же курносый, как механик, и подмигнул голубым глазом в рыжих ресницах.

— Вы бы ружьишко оставили… На один денек, а? — попросил Моргунов. — Оставьте на денек.

Пилоты переглянулись. Рыжий командир покачал головой в кожаном шлеме:

— Нельзя, парень.

— Ладно… — вздохнул Моргунов.

— А ты за что отбываешь? — спросил его механик.

— За драку. Три года отмерили, — охотно объяснил Моргунов…

— Зачем же ты дрался? — спросил его командир.

— По делу… заслужили, — сдержанно сказал Моргунов.

— Ну, раз заслужили — значит, по делу, — снова подмигнул ему второй пилот.

К вертолету, прихрамывая, подошел Серошапка. Попросил пилотов привезти ему зеленки, йоду и какой-нибудь мази для ноги. Те пообещали привезти и улетели.

А на четвертый день с ними улетел и Черногор. Решил поискать в архивах старые геологические карты здешних мест и здешних выработок. Сказал Моргунову, что с картами они скорее сориентируются. Когда вертолет скрылся из виду, взлохматив траву на поляне и раскачав лиственницы, Серошапка с обидой спросил Моргунова:

— Что ж ты, Моргунов, так?.. А?..

— Как? — не понял тот.

— А ты подумал, сколько час полета на такой машине стоит? — снова спросил капитан, кивнув на небо.

— А что, дорого? — поинтересовался Моргунов.

— Двести двадцать рублей, — ответил капитан. — Теперь прикинь, сколько уже часов налетали. А ты никак свою ложбину не вспомнишь. Не мог же ты совсем забыть?

— Не мог, конечно, — ответил Моргунов.

— Тогда чего ж ты?.. Вспоминай, вспоминай получше, — попросил его капитан.

— Я вспоминаю, — ответил Моргунов. Потом спросил у капитана разрешения половить с солдатиками рыбу.

— Ступай лови, — разрешил Серошапка и заковылял от Моргунова к домику, где ночевал. Одна нога его была в сапоге, другая — в шерстяном носке, натянутом поверх забинтованной ступни. Нога никак не заживала, и, возвращаясь из тайги, капитан первым делом, освобождал ее от тисков сапога.

Рыбачили в неширокой речушке, протекавшей метрах в ста от домиков. Еще в первый день Моргунов смастерил «морду» из четырех палок и обрывка сети, найденного в одном из чуланов. Речушка кишмя кишела хариусом, рыба плотными косяками ходила под самым берегом. За каких-то полчаса Моргунов с солдатиками набивали хариусом вместительную «морду» и втроем тащили тяжелую ношу к домикам. Уху варил сам Моргунов, солдатики помогали чистить скользкий хариус, нанизывали на ржавую проволоку, развешивали вялиться. Соли для рыбы хватало: в одном из домиков нашли среди брошенных дырявых кастрюль, тазов и ведер трехлитровую стеклянную банку, полную приржавевшей сверху соли. Капитан Серошапка благосклонно относился к рыбной ловле, сам с удовольствием хлебал уху и поедал жаренных на свином жире (за неимением постного масла) хариусов.

Черногор вернулся на другой день. Привез пуд бумаги в мешке — связки пропыленных карт, стянутых бечевками. Рыжие пилоты тут же улетели, пообещав завтра наведаться, а Черногор занялся картами: разворачивал захватанные грязными руками, продырявленные на изгибах листы, раскладывал их на траве. Капитан, солдатики и Моргунов помогали ему поровнен укладывать листы, прижимали их камешками по углам…

Когда карты длинной простыней выстлались по траве, Черногор попросил Моргунова подойти к нему и начал объяснять, показывая тонким прутиком в разные места карт:

— Смотрите, Моргунов, вот здесь мы с вами сейчас находимся А это — старые полигоны прииска: первый, четвертый, двенадцатый и так далее. Вы говорите, мыли недалеко от четвертого?..

— Да, за четвертым мыли, — подтвердил Моргунов, пристально всматриваясь в карты.

— Тогда здесь вот какие ручьи… Уж, Звонкий, Синеглазка, Фиалка — читал Черногор по карте названия ручьев. И, прочитав десятка два, спросил Моргунова: — Не помните, какой из них?

— Не помню, — сдвинул плечами Моргунов — Мы названий не знали — ручей и ручей… Геологи, наверно, знали, а мы так мыли…

— Что ж вы помните? — поморщился Черногор. — Возможно, и этих домов не помните? — кивнул он на ветхие домишки.

— Почему, дома помню — смутился Моргунов, — вон там — горный мастер жил, а в этой хибаре — один бульдозерист семейный. Тут еще вагончики стояли, в них кино крутили… Тогда как раз «Свинарка и пастух» шла…

— Ну, хорошо, — остановил его Черногор. — Давайте вспоминать. Сколько примерно километров от четвертого полигона к тому ручью?

— Сколько?.. — задумался Моргунов, морща лоб.

— Вспоминай, Моргунов, вспоминай, — помогал ему Серошапка. — Ну, сколько: десять, двадцать?

— Да так километров пятнадцать было, — сказал Моргунов. И вдруг хлопнул себя рукой по лбу: — Вспомнил! Там дорога на восьмой полигон шла!

— На восьмой? — удивился Черногор, наклоняясь к картам. — Но восьмой полигон вот где лежит, на северо-северо-запад…

— Говорю, туда дорога шла! — уже убежденно утверждал Моргунов. — Не так, чтоб настоящая дорога, ее бульдозер протянул… Да я сам по ней на восьмой пехом ходил.

— Выходит, вы между четвертым и восьмым мыли?

— Ну! — подтвердил Моргунов.

— Да, здесь тоже ключики есть… Мурзилка, Антошка, Светлана, Лысый… — Черногор опустился коленями на карту, стал читать названия других ручьев. Потом поднялся, сказал — Значит, мы до этого не в том квадрате искали.

До вечера они ходили с картой и компасом в другом квадрате, отыскивая следы старой дороги. Следов не находили, а солнце уже начало скатываться за деревья. Черногор предложил возвращаться. Поплелись назад. Теперь впереди с компасом и картой шел Черногор, за ним, изрядно поотстав, — солдатики, за ними — размахивавший веткой Моргунов. Позади, как всегда, брел, опираясь на суковатую палку, Серошапка. Вид у капитана был болезненно-печальный — донимала незаживавшая нога.

Моргунов услышал какой-то монотонный шум в стороне. Остановился, прислушался и понял, что шумит вода. Подождал капитана, сказал ему, что пойдет попьет, и свернул в гущу деревьев к шумевшей едва слышно воде. Деревья вывели его к ручью с мягкими песчаными бережками. Он напился воды, черпая ее пригоршнями, и хотел уходить, как вдруг заметил невдалеке лосиху и малого лосенка, выходивших из кустов тальника. Боясь вспугнуть их, Моргунов присел на первую попавшуюся кочку и застыл. Лоси вошли в ручей, стали пить воду. Они пили, а он сидел и смотрел, как деликатно, почти нежно касаются они губами воды, отрывают от нее толстые розовые губы и снова припадают к ручью.

— Моргунов, ты где? — раздался за деревьями хрипловатый голос капитана. — Моргу-ууно-ов!.. — прокричал он громче.

Лосиха встревоженно вскинула голову, начала пятиться от ручья в кусты..

— Моргу-у-уно-о-ов!.. — снова прокричал капитан.

Лосихи с лосенком не стало.

Моргунов поднялся, пошел от ручья.

— Ты куда пропал? — недовольно спросил его стоявший у дерева капитан.

— Там лоси пили, а вы вспугнули, — с досадой сказал Моргунов.

— Тьфу! — сплюнул Серошапка. — Лоси ему надо! Давай пошли… Лучше вспоминай, где коробка зарыта!

А на рассвете, вопреки ожиданию, прилетел вертолет. Рыжий командир сказал Серошапке, что ему велено покинуть тайгу: синоптики предсказывают затяжной циклон с дождями, полетов не будет, оставаться в тайге нечего. Серошапка и Черногор опечалились: только напали на след — и возвращайся! Солдатики встретили сообщение равнодушно: им, мол, все равно — оставаться или улетать. А Моргунов тоже загорюнился, сказал капитану:

— Что ж, так и бросим здесь золото? Только я про дорогу вспомнил, а тут…

— Как это мы его бросим? — ответил капитан и успокоил его: — Пройдет циклон, — опять прилетим.

Моргунов как-то сразу утешился и стал быстро готовиться в дорогу. Не успели солдатики собрать рюкзаки, а Черногор увязать бечевками свои карты, как Моргунов уже пообрывал на дворе все проволоки, ссыпал всю недовялившуюся рыбу в мешок, тоже найденный в каком-то чулане, и затащил мешок в вертолет.

— Рыбешки отсыпать? — предложил он курносому механику, наделившему его недавно битыми куропатками.

— Не откажусь, — ответил тот.

Механик вынес из пилотской кабины целлофановый мешок, Моргунов щедро отсыпал ему рыбы — треть своего мешка.

— В вертолете он вел себя беспокойно: пересаживался с левой скамейки на правую, привставал, глядел в иллюминатор на проплывавшую внизу тайгу, спрашивал капитана, нё возьмет ли тот домой часть рыбы. Рыбу он предлагал и солдатикам, и Черногору, но те, как и Серошапка, отказались.

3

Синоптики не ошиблись. Дождь хлынул в тот же вечер и три дня лил сплошной стеной… Резко захолодало, заветрилось — не скажешь, что июль. В эти нудно-дождливые дни капитан Серошапка сдал дела своему преемнику-лейтенанту, получил на руки все документы и полный расчет. В пору бы чемоданы в руки да в дорогу на «материк». Но уехать он не мог. И прокурор, и начальник горного управления просили его довести до точки дело Моргунова, тем более, что он уже побывал в тайге. Это было важное поручение, отказаться от него Серошапка даже не помышлял.

Наконец, из неба вылилось все, что могло вылиться. Хмарь разбежалась, стрелка барометра повернула на «ясно». И свободный теперь от службы Серошапка заторопился: ему хоть тотчас бы в тайгу! Но в прокуратуре и в горном управлении его уговорили повременить: пусть чуть-чуть подсохнет в тайге, там ведь тоже ливмя лило. Вылет назначили на вторник, ждать оставалось три дня.

Эти три дня, не пропали у капитана даром. В суде он поднял из архива и внимательно изучил дело Моргунова, потом съездил к его тетке на прииск Роговой, за двести километров от райцентра. У него вызывал сомнение, не давал покоя один вопрос, который, как он считал, могла разрешить встреча с теткой. Ему казалось, что Моргунов темнит, скрывает время, когда зарыл золото. Он не очень-то верил, чтоб пятнадцатилетний парнишка, да еще школьник, мог это сделать. Скорее всего Моргунов воровал и прятал золото гораздо позже, уже работая бульдозеристом на золотых полигонах Рогового. Из Рогового он мог вывезти металл и зарыть где угодно. Зарыл же он, конечно, там, где говорит — на старых выработках Медвежьего, так как, если по прямой, то от Рогового до Медвежьего всего каких-то двадцать километров по тайге. Зарыл и забыл где. Теперь же ему, Серошапке, предстояло найти вместе с Моргуновым это место и уже одному, без Моргунова, а возможно, с помощью его тетки точно установить время хищения.

Тетка Моргунова, Вера Иссаевна, женщина лет пятидесяти, полная, моложавая лицом, работала на пекарне, была эту неделю в ночной смене, и Серошапке повезло, в том смысле, что он застал ее днем дома. Услышав, что он «от Женички», тетка сперва заплакала, потом усадила его на диванчик к столу, принялась выставлять на стол всякую еду: только что испеченные блины, селедочку, маринованные грибы, разные консервы в банках. Появился и графинчик с сизоватой жидкостью — закрашенная голубикой водка. И все время, пока хлопотала у стола, Вера Иссаевна расспрашивала о племяннике: какой он стал, как его там кормят, не тяжелая ли там работа? Капитан вежливо отвечал, что работа не тяжелая, что племянник ведет себя положительно, заслужил похвальные характеристики, и выглядит хорошо. (В тайге от обилия чистого воздуха, свежей рыбы и мясных консервов Моргунов заметно округлился лицом и окреп телом).

От закрашенной водки Серошапка не стал отказываться. Вера Иссаевна и себе налила стопочку, подняла ее, сказала ему «за ваше здоровьице», пригубила, поставила и опять заговорила о племяннике: какой он был хороший, приветливый, никогда ей сердитого, слова не сказал, какие он душевные сочинения писал в школе — о природе, его всегда хвалили. Говорила, что считает его своим сыном, хотя он сын ее брата, погибшего в войну, а мать его вышла замуж, живет другой семьей на «материке». У них с мужем детей не было, и они «взяли Женичку», муж хорошо зарабатывал, но уже два года, как умер «от печени…».

Она подливала ему в граненую стопку, сама пригубливала и опять говорила и говорила. Серошапка выпивал, закусывал и терпеливо слушал, дожидаясь, пока она выговорится и он кое о чем ее спросит. Вера Иссаевна в общем-то ему нравилась. Чувствовалось, что женщина она добрая, отзывчивая, хотя и чересчур болтлива. С приговором суда Вера Иссаевна была несогласна.

— Сами посудите, — говорила она, вновь наполняя его стопку — Женичка за этой Четвериковой год ухаживал. Господи сколько она на этом вот диванчике, где вы сидите, пересидела! Сидят записи слушают… Вон его магнитофон на шкафу, я с тех пор его никогда не включаю. И гитара это его на стене, он когда запоет — заслушаешься… Да, и вдруг узнаем, что она поехала с Бутыровым в загс расписываться. Вот это его и подкосило. Они, значит, вечерним автобусом вернулись из райцентра а Женичка их на мостике и встретил. Вон на том мостике через канаву, — показала она в окно, — вы там проходили. И там у них все началось… Она, конечно, с подружками бежать а Женичка с парнями схватился… Их четверо было, а он один. А мостик-то узенький, сами видели, и еще перила сгнившие были. Это теперь новые поставили, а тогда чуть держались. Вот этот самый электрик Иванчук перила спиной выдавил и в канаву бухнулся. Руку, конечно, сломал, лицо на гальке поуродовал, его сразу в больницу забрали… Вот как все получилось… Они, конечно, выпимши после загса были, а Женичка трезвый… Но ведь и Четверикова виновата, разве не виновата? — спросила она Серошапку.

— Четверикова виновата, — согласился он. — Но драться не следовало.

— Разве я одобряю? Я к тому, что это любовь его довела — ответила Вера Иссаевна. И засокрушалась: — И кого полюбил, кого полюбил! Там, если б вы видели, смотреть не на что… Она на почте работает. Недавно захожу на почту, она одна сидит и людей никого нету. Я и говорю: «Как, Нина, живешь? Наверно, весело? А Женичка в тюрьме сидит…»

— В колонии, — поправил Серошапка.

— Нет, я сказала «в тюрьме», Так, представьте, она на меня посмотрела и заплакала. Заплакала и выскочила. И вот я теперь думаю: почему она плакала? Может, жалеет, что не пошла за Женичку? Так ей ведь рожать скоро… А муж у нее, этот самый Степа Бутыров, — лучше не спрашивайте! Каждый божий вечер в буфете возле бутылок ошивается… А все же я думаю, жалеет она…

Серошапка просидел у Веры Иссаевны часа три. Все терпеливо выслушал, просмотрел все фотографии, которые она ему показала: Моргунова принимают в пионеры, Моргунов держит на руках щенка, Моргунов возле бульдозера, Моргунов играет на гитаре… Наконец Вера Иссаевна выговорилась, и молча, без слов, заплакала. Пока она вытирала платочком слезы, Серошапка успел спросить то, ради чего-приехал: промывал ли ее племянник золото в школьные годы?

— А как же, конечно, что промывал, — ответила она, — У нас всегда старшеклассники на промывке работают. Кто хочет, конечно, а кто не хочет — так каникулы проводят. А Женичка всегда рвался работать, он белоручкой никогда не был.

— Молодец, — похвалил Серошапка, чтобы не вызвать у Веры Иссаевны никаких подозрений своими расспросами, — А где же он больше работал: на вашем Роговом или и на другие прииски ездил?

Вера Иссаевна на секундочку задумалась, как бы что-то соображала, потом сказала:

— И на Роговом был, и на другие ездил. И здесь, и там работал… Почему же ему не поработать, если не белоручка?..

— А вы не припомните, он на участке Медвежьем не мыл, от прииска Вольный? Я потому спрашиваю, что там у меня когда-то знакомые жили, теперь-то прииск закрыт, — схитрил Серошапка.

— И на Медвежьем мыл, и на Вольном, и здесь, почему ж ему не мыть? — не задумываясь, ответила Вера Иссаевна. Она не спускала с капитана глаз, и как только он открывал рот, желая что-то спросить, уже кивала, точно заранее угадывала его вопрос и знала, что ответить.

— И в школьные годы? — уточнил Серошапка.

— В школьные, в школьные… Или в десятом, или в девятом, а может, и в восьмом, классе… — пыталась припомнить она. И спросила: — А зачем вы интересуетесь?

— Да вот пришло на ум поинтересоваться, когда заработки больше были: тогда или теперь? Это я по собственной любознательности.

— Да как вам сказать? Почти одинаковые, — ответила Вера Иссаевна. — Женичка всегда хорошо зарабатывал…

Серошапка посидел еще немного, потом посмотрел на часы, поднялся и стал прощаться и благодарить за угощение. Тогда Веру Иссаевну снова прорвало: опять она заговорила о племяннике, просила не обижать его, просила передать ему гостинчик. И тут же, говоря, стала забрасывать в целлофановый мешочек консервные баночки, печенье в пачке, толкать туда еще какие-то сверточки и кулечки, заворачивать все это в бумагу, перевязывать шпагатом. В общем-то Серошапке не полагалось бы брать пакет для передачи заключенному, но он не осмелился отказать Вере Иссаевне.

Она вышла с ним на крыльцо и там, на крыльце, все еще продолжала говорить:

— Ведь если честно работать, то могут и досрочно освободить? Вот вы сказали, у него характеристики хорошие… Я так надеюсь на это, так надеюсь!.. Ведь могут освободить досрочно?

— Да, это возможно, — ответил Серошапка, наверняка зная, что Моргунова досрочно не освободят, наоборот — ему уготован больший срок наказания за давнее преступление, за хищение и сокрытие золота на участке Медвежий, о чем Вера Иссаевна пока не знала, хотя знала и подтвердила, что на Медвежьем Моргунов работал, рассеяв тем самым всякие его сомнения.

Об этом он не мог ей сказать — не хотел огорчать добрую женщину. Хотя в какую-то минуту подумал, что сказать следовало бы. Чтоб разбить ее неверное представление о племяннике. Совсем не такой он, каким она его представляет. Драка дракой, но в школьные годы он не только писал, как она говорит, душевные сочинения о природе, он уже тогда воровал и прятал металл. И все же не стал говорить ей этого — будет плакать, не будет спать. Придет время — сама узнает. Так пускай лучше не от него узнает.

С тем он и попрощался с Верой Иссаевной.

В понедельник Серошапка приехал в колонию. Не к восьми утра, как ездил недавно на службу, а часам к одиннадцати. Первым делом зашел на проходную, отдал надзирателю сверток, велел вручить его Моргунову. Потом пошел в здание администрации, заглянул в свой бывший кабинет, поинтересовался у молодого лейтенанта, как проходят первые дни службы. Оттуда отправился в культурно-воспитательную часть, посидел там, поговорил, рассказал, как ходил по тайге; вспомнил, как хорошо сейчас в тайге, прошелся по скрипучим полам в проходе меж столами, показывая, как хромал, когда натер ногу и вскочили волдыри. В комнату заглянул начальник охраны, капитан Сысоев. Серошапка позвал его и напомнил, что завтра к семи ноль-ноль Моргунов должен быть на аэродроме.

Так он провел время до обеда. Когда в зоне завыла сирена, извещая о перерыве, Серошапка покинул здание, отправился через проходную в зону. Ему нужно было повидать мастера Горбенко, из вольнонаемных, поговорить с ним и узнать, смогут ли в цехе сделать такой же формы письменный стол, как стоит в его кабинете, но вдвое меньшего размера. Такой стол, но меньшего размера, хотел приобрести его сосед по лестничной площадке, главный бухгалтер банка, и просил его помочь в этом деле. Поскольку он должен был вот-вот уехать на «материк», со столом неудобно было тянуть.

В зоне еще держались непросохшие после дождя лужи. После сирены изо всех цехов — столярки, пилорамы, сушильного — высыпал и потянулся в столовую народ, перепрыгивая лужи и обходя их. Капитан зашел в дощатую конторку, прилепленную к сушильному цеху, куда обычно во время перерыва сходились вольнонаемные. Однако Горбенко в конторке не было. Кто-то сказал, что он еще в цехе.

Серошапка вышел на воздух и стал прохаживаться возле конторки, ожидая Горбенко. За время, пока он был в конторке, зона опустела — огромная столовая приняла сразу всех едоков. Походив минут десять и не дождавшись мастера, Серошапка пошел искать его в столярку. Но в цехе Горбенко тоже не было. Он прошел из конца в конец весь цех, забаррикадированный здесь и там пиломатериалом, стульями, столами, этажерками, и, никого не встретив, повернул назад, собираясь уходить. И вдруг услышал какой-то говор и смешок, донесшийся из-за штабеля полированных столешниц. Он свернул к столешницам посмотреть, Кто там укрылся и почему укрывшиеся не на обеде. И остановился, услышав голос Моргунова.

— А то вот еще — девчонку зарезал, — сказал Моргунов. И умолк, как-то странно зачавкал.

Серошапка замер. Прочавкав, Моргунов снова заговорил:

— Любил, а она изменила. Взял и зарезал. А дело в августе было. Август самый хороший месяц. Море теплое, виноград… Ну, а вещи ее на берегу зарыл и камнями завалил…

— А где было? — спросил другой голос.

Голос был знакомый, но капитан не мог вспомнить — чей.

— Где было? — переспросил Моргунов. Помолчал и сказал, — а было это в Крыму, пять лет назад. Возле города Ялты, на самой окраине. Там санатории стоят, а на берегу туристы палатки разбивают. Вот там и было.

— Ну что ж, подходяще. Правда, мокрое дело, — сказал другой голос. — Надо подумать.

Капитана прошиб пот от того, что он услышал. Он боялся пошевелиться, чтоб каким-нибудь неосторожным шорохом не вспугнуть говоривших и послушать дальше. Но Моргунов и тот, другой, молчали. Теперь они оба как-то странно чавкали.

— Жирная рыбка, ты еще привези, — сказал не Моргунов, а тот, другой.

Наконец-то Серошапка узнал голос Крошкина, по прозвищу Щука. Осужден за угон машины грибников… Что ж они такое еще скажут?..

— Да ну, надоело, — прочавкав, сказал Моргунов. — Комары заедают, опер за тобой ковыляет, а тот, геолог, с картами бегает… Смешно смотреть.

— А чего тебе, погуляй еще недельку, — сказал Щука.

— А, надоело. Там тайга паршивая… Я в тех местах никогда не был. Думал, как наша тайга — ровненькая, мох крепкий… Нет, пойду сегодня к новому оперу, скажу, что шутку свалял.

— Смотри, они тебя еще потрясут: начнут всерьез проверять, где на каникулах был, то да се.

— А чего проверять? — засмеялся Моргунов. — В школе директор старый, он знает, что я каждое лето с теткой Верой на «материк» улетал. Пусть проверяют. Я вот где дурочку свалял — раз пошел с повинной, надо было сразу на Крым кивать: зарезал, мол, и все, могу, мол, место показать. А там теплынь сейчас, в море накупался бы… Эх!..

— Да брось ты — зарезал! Давай насчет Крыма чего другое придумаем. Придумаем, и я с повинной пойду, пускай только старый опер уедет. Ты в тайге погулял, а я в Крыму погуляю…

Капитан Серошапка вышел из-за столешниц. Моргунов и Крошкин сидели на куче стружек, ели свиную тушенку и полувяленую рыбу с блинами, лежавшими в целлофановом мешочке.

— Свинья ты, Моргунов, — сказал Серошапка дрожавшим от обиды голосом. — Для того тебя учителя учили, чтоб ты обманывал? Для того тебя Вера Иссаевна растила, чтоб ты… — Он не договорил. Потом, горько скривившись, сказал: — Эх, Моргунов, Моргунов!.. Не стыдно?..

Услыхав имя тетки, Моргунов удивленно приподнял брови и часто заморгал. А Крошкин вдруг хохотнул и миролюбиво сказал Серошапке:

— А чего особенного, гражданин капитан? Ну, прогулялся человек в тайгу, воздух, поди, бесплатный… Чего особенного?

Серошапка махнул рукой и, пригорбившись, пошел прочь от них. И прихрамывал отчего-то на зажившую ногу.

Примечания

1

Копытка — болезнь, поражающая копыта оленей.

2

Понурой старатели называют приспособление для промывки золота. Оно состоит из бункера и колоды, разделенных решеткой-заглушкой.

3

«Сотка» — бульдозер в 100 л. с.

4

«Рычагом Архимеда» старатели называют, решетку-заглушку в понуре, между бункером и колодой.

Content

Лидия Вакуловская
Улица вдоль океана

Улица вдоль океана Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Рассказы

Свадебное путешествие

Четыре рассказа из жизни поселка Пурга

1. Курочка Ряба

2. Привет Миллионеру

3. Пон-пон

4. Коренной зуб

Старательские рассказы

Дуня Ивановна

Единственный

Непонятно, но интересно

По душам

Прохожий

Явка с повинной

Примечания