Евгений Лукин

Ё

Низкопробный детектив

Сергею Синякину и Анатолию Крылову, чьи вдохновенные байки столь бесцеремонно использовал в данном повествовании автор.

Вместо пролога

Ясень потому и называется ясенем, что, ставя листья ребром к солнцу, почти не заслоняет света. Зыбкое мерцание, расплывающееся под его кроной, даже и тенью-то не назовёшь. Малейший порыв ветерка — и стайка смутных бликов пробегает по весенней траве, по краю асфальтовой дорожки, по одутловатым, гладко выбритым щекам трупа.

— Во угораздило! — сдавленно произнёс рослый сухощавый полковник милиции, явно сочувствуя не столько потерпевшему, сколько себе самому.

Плотный опер в штатском лишь крякнул. Оба вновь склонились над потерпевшим, чьё малость придурковатое лицо хранило такое выражение, будто его обладатель что-то внезапно вспомнил — за секунду до того как ему пробили затылок тупым предметом.

— Собаку вызвали? — отрывисто осведомился полковник.

— Зачем?

— Затем! Скажут потом: даже собаку не вызвали…

Сглотнул и тоскливо посмотрел на парящую над кронами парка ажурную телебашню. Там уже наверняка гнали в эфир последние новости. В том числе и эту.

— Опять лезет, — произнёс он сквозь зубы.

Последняя фраза относилась к обнаглевшему фоторепортёру, третий раз пытавшемуся поднырнуть под протянутую от ствола к стволу красно-белую ленточку, огораживающую место преступления.

— Ну-ка кто там? Задержи его! За попытку уничтожения улик…

К нарушителю двинулись, но тот, услышав, что ему собираются инкриминировать, мигом нырнул обратно и смешался с немногочисленными зеваками из прохожих.

— Бумажник, телефон? — спросил полковник без особой надежды.

— Всё на месте, — проворчал опер. — Ничего не взяли…

— Записи последних передач надо посмотреть, — расстроенно сказал полковник. — Вдруг он афериста какого разоблачил… нечаянно…

Рубашка на лежащем была расстёгнута и распахнута до пупа. На груди виднелась глубокая клинопись, выполненная остро отточенным орудием — не иначе ножом: «АФЁРА». Судя по всему, посмертная.

— А тот признался, — мрачно съязвил опер. — В письменном виде.

Полковник подумал, покряхтел.

— Или сам кого-нибудь обул, — предположил он сердито. — На месть похоже.

— Лаврушка-то? — с сомнением переспросил опер. — Какой же из него аферист? Для этого башку на плечах иметь надо… было.

С неожиданным для своей комплекции проворством присел на корточки в прозрачной тени ясеня и принялся то ли осматривать, то ли обнюхивать надпись.

— Точки над «ё», видать, в последнюю очередь ставил, — буркнул он. — По самую рукоять сажал…

— А как правильно? — машинально поинтересовался полковник. — Через «е» или через «ё»?

— А чёрт его знает! По телику и так говорят, и так…

В конце аллеи показалась легковая машина. Опер поднялся с корточек.

— Прокуратура, — обрадовал он.

Доехав до красно-белой финишной ленточки, машина остановилась. Из неё выбрался представительный пожилой мужчина и, поднырнув под символическое ограждение, направился прямиком к ясеню.

— Ну что? — зловеще осведомился он, играя желваками. — Не уберегли? Или сами грохнули?

— Ладно тебе, Серафимыч! — плаксиво отозвался полковник. — И так тошно, а тут ещё ты с приколами со своими…

Вместо первой главы

Покойный Лаврентий Неудобняк уже в детстве выделялся среди сверстников шкодливой, не внушающей доверия рожицей. Каждое его слово казалось враньём. Доходило до того, что учительница математики, глядя, как он произносит «семью восемь — пятьдесят шесть», сама начинала сомневаться в правильности такого ответа.

Когда же с возрастом рожица оформилась в рожу, веры Лаврентию не стало окончательно. Первая жена с ним развелась, облыжно обвинив в супружеской неверности и сокрытии доходов, а второй дуры, способной принять предложение скудной руки и коварного сердца, не нашлось. С карьерой тоже не ладилось. Сослуживцы подозревали коллегу в наушничестве и мелких интригах, начальству мерещилось, будто Неудобняк пытается его подсидеть.

Никому и в голову не приходило, что под этакой образиной может таиться чуткая душа, отягощённая вдобавок верой в справедливость. Умом Лаврентий, правда, не блистал, но это вообще свойственно подобным натурам.

Так и мыкал горе до тридцати пяти лет, после чего жизнь его волшебно изменилась. Неприметный, балансирующий на грани увольнения журналист был внезапно обласкан и возведён в ранг ведущего телепередачи «Кто виноват?».

— А-а… кого можно? — с запинкой спросил он, ещё не веря такому счастью.

— Всех, — ласково разрешили ему.

— А-а?.. — Не решаясь упомянуть имя всуе, он вознёс глаза к потолку.

— И его тоже.

Поначалу Неудобняк робел, потом опьянел от правды — и распоясался. Даже разнуздался. Не давал спуску никому: ни мэру, ни губернатору, ни прокуратуре. А уж про милицию подчас говорил с экрана такое, что и впрямь соответствовало действительности.

И ничего ему за это не было.

Разумеется, несмотря на врождённую свою наивность, Лаврентий смутно сознавал невероятность происходящего, однако объяснял всё трусостью коллег, собственной принципиальностью и тем, что против правды якобы не попрёшь.

Вот и верь после этого, будто в провинции ни на что не способны!

Неизвестно, кто до такого додумался, но ход был, согласитесь, гениален. Требует народ разоблачений? Требует. А ниша разоблачителя пустует — так пусть её лучше займёт Лаврентий Неудобняк, чем кто-либо другой.

В самом деле, стоило включить телевизор и взглянуть на одутловатую физию Лаврентия, на вручие глазёнки, стоило услышать его сипловатый уголовный басок, как любому становилось ясно: клевещет, сукин сын! Брешет, гад, во всю губу от первого слова до последнего. У самого, чай, рыльце в пушку!

И такого-то человека подстеречь в ночном парке, пробить затылок тупым предметом, да ещё и вырезать на груди слово «АФЁРА»… Как тут прикажете вести следствие? Даже если повезёт изловить настоящего убийцу — кто поверит, что он настоящий? А то не ясно, чьих рук дело!

* * *

Расследование ради расследования, так же как искусство ради искусства, — занятие для эстетов и никакой реальной пользы обществу не приносит. Нет, никто не спорит, задержание преступника само по себе дело хорошее, хотя бы уже тем, что снимает подозрение со всех незадержанных, к которым наверняка относитесь и вы, дорогой читатель.

Что вы сказали? Невиновны? Какое совпадение! Задержанный говорит то же самое.

Но ему не повезло. Против него больше улик, чем против вас. Какие улики? Ну, не надо, не надо валять ваньку, дорогой читатель! Во-первых, у вас нет алиби. Во-вторых, вашу физиономию запросто опознает потерпевший, потому что после всего пережитого у него жажда справедливости. А справедливость требует, чтобы хоть кто-то понёс наказание. В крайнем случае вы.

Вообще, я смотрю, с гражданственностью у вас, дорогой читатель, слабовато. Пока сажают других — охрана правопорядка, а как приходит ваш черёд — трагическая ошибка.

Идёте ли вы по городу, касаетесь ли крыла чужой (и, возможно, угнанной) машины — вы невольно становитесь возможным фигурантом того или иного уголовного дела. Собственно, каждый гражданин в узкопрофессиональном смысле прежде всего производитель следов, оттисков и отпечатков. И почему бы не настать однажды такому дню, когда беззаботно рассеянные улики сложатся вдруг в очевидное свидетельство вашей вины? Поверьте, это нисколько не менее вероятно, чем выпадение четырёх одинаковых карт в покере.

Следственные органы принято бранить, но признайтесь, положа руку на сердце: оказавшись на их месте, долго ли бы вы колебались, прежде чем задержать самого себя? Раскрываемость хреновая, начальство достаёт, а тут все доказательства — как на ладошке.

Так что, возможно, дорогой читатель, внесёте и вы со временем свой скромный вклад в дело укрепления правопорядка. Кого бы ни посадили, общество будет удовлетворено: нечего чикаться с мерзавцами! Я, допустим, верю, что вы невиновны, но прочим-то какая разница?

* * *

Редкий случай: до перехода на оперативную работу Алексей Михайлович Мыльный боролся с экономическими правонарушениями и, надо заметить, ничуть не хуже, а подчас даже и лучше других. Скажем, видит, что раскрываемость у него низковата, — вызывает повесткой некрупного, давно уже облюбованного бизнесмена.

— Садись, — говорит, — пиши.

— Чего писать? — недоумевает явившийся.

— Чистосердечное признание.

— Какое, в баню, признание?!

Мыльный поднимает задумчивые глаза, прикидывает.

— Н-ну, примерно этак… на год условно. Опять же явка с повинной зачтётся.

— А если не напишу? — ерепенится бизнесмен.

— А не напишешь, — объясняет со скукой Мыльный, — нагрянем — накопаем на три года строгого режима. Оно тебе надо?

То есть с отчётностью был ажур и претензий к Алексею Михайловичу ни у кого не возникало. Мент как мент. Если бы не гнездилась в нём одна, но пагубная страсть. Стоило Мыльному вцепиться в крупное дело, выпадал человек из социума и становился полным отморозком. Вынь ему да положь настоящего преступника! На родственника мэра ордер затребовать — это ж додуматься надо было! Как будто мало ему других подозреваемых!

Стали думать, куда бы определить невменяемого мента, чтобы в кратчайшие сроки выгнать за профнепригодность. А на оперативную работу! Сами подумайте: какой из экономиста опер? В убойный отдел его, к полковнику Непадло, к Герману Григорьевичу! Тем более, что полковник тоже каким-то боком доводился родственником мэру, словом, пощады от такого начальства ждать не следовало.

И началась чертовщина. Первого убийцу Мыльный изловил менее чем за час, причём минут сорок из указанного времени потрачено было на тщетное лазание по белёному подвалу в поисках вещественных доказательств. Ничего не нашли, перемазались с ног до головы, выползли на воздух, закурили в расстройстве. И вдруг идёт мимо мужичонка — весь точно в такой же извёстке.

— А ну-ка, мужик, — встрепенулся Мыльный, — иди сюда…

Оказалось: он! На место преступления потянуло придурка. Хоть бы почистился сначала!

Дальше — больше. То ли чёрт помогал Алексею Михайловичу, то ли зря он восемь лет просиживал штаны в ОБЭПе. Сразу надо было в опера подаваться.

В итоге Герман Григорьевич Непадло уже не знал, огорчаться ли очередному успеху ненавидимого подчинённого или же, напротив, радоваться.

Вот и славно. Вот и сработались.

* * *

Должно быть, не раз и не два помянули менты покойного Лаврентия тихим матерным словом. Судите сами: вдову не заподозришь по причине отсутствия, ограбление отпадает, среди сослуживцев ни единого Сальери — настолько все были умные, что старались держаться от правдоискателя подальше (киллеры — они ведь тоже иногда промахиваются). И что остаётся? Остаётся профессиональная деятельность. То есть хуже не придумаешь.

От большой безнадёги потревожили бывшую супругу убитого, но, как и следовало ожидать, ничего хорошего из этого тоже не вышло. При первом упоминании имени жертвы яркая блондинка ударилась в слёзы и принялась взахлёб перечислять обиды, нанесённые ей Лаврентием при жизни в законном браке, причём каждая новая подробность увеличивала скорбь. Сами по себе сведения были небезынтересны, однако никакого отношения к данному делу не имели.

— Жил по ошибке и погиб по ошибке, — всхлипывая, подвела итог несостоявшаяся вдова.

Пожалуй, эта несколько загадочная фраза была единственной похвалой покойному. И то, согласитесь, довольно сомнительной.

— Точечные застройки, — собрав своих орлят, угрюмо говорил старший оперуполномоченный Мыльный. — Саня! Все его передачи насчёт точечных застроек. Последний месяц он только о них и базарил… Костя! Депутатов-взяточников мне. Каждого, кого он хотя бы раз назвал… Стихи кто-нибудь пишет?

Мыльный вскинул глаза. На молодых лицах оттиснуто было лёгкое недоумение.

— Я спрашиваю, стихи из вас кто-нибудь сочиняет?

Переглянулись, с ухмылкой покачали головами.

— Кончай лыбиться! — вспылил Мыльный. — Шуточки им!.. Славик!

— А чего я?

— Того! Кто полтора года на филфаке учился?

— Так меня ж отчислили…

— Ну по глазам же вижу, сочиняешь!

— Алексей Михайлович! Как перед Господом Богом…

Несколько секунд Мыльный неистово смотрел в глаза подчинённому, но тот не дрогнул.

— Бардак! — с отвращением подвёл черту старший опер. — найдёшь того, кто сочиняет, возьмёшь у него стишки и перепишешь своим почерком… Объясняю: при Союзе писателей по четвергам собирается литературная студия. Вход свободный. Ты — начинающий поэт. Спросят, кем работаешь, сильно не ври. Скажешь: слушатель Высшей следственной школы…

— Понял…

— Ни хрена ты пока не понял! Про ёфикацию слышал?

— Нет.

— Значит, так. Существует Союз ёфикаторов. Задача у и них — воскресить букву «ё».

— В Ульяновске памятник ей поставили, — сказал Костя. — Букве «ё».

Сказал — и тут же об этом пожалел. Задумчивый оценивающий взгляд начальства остановился на нём. К счастью, помедлив пару секунд, вернулся к Славику.

— Местное отделение ёфикаторов возглавляет Пётр Семёныч Пёдиков. Именно Пёдиков, а не Педиков, запомни! Так вот он ведёт эту самую литературную студию. Подружись, расспроси…

Вместо второй главы

Нет, не всё так плохо, как кажется. Вскоре выяснилось, что дело обстоит гораздо хуже. Негласные обвинения в адрес блюстителей правопорядка отпали сами собой, но ни милицию, ни прокуратуру это нисколько не обрадовало. Ранним утром в небольшом сквере возле фонтанчика дворниками был обнаружен ещё один мужской труп с теми же признаками насильственной смерти: затылок потерпевшего пробит тупым предметом, а на груди вырезано слово «ЖЁЛЧЬ».

— Сериал, — изрёк сумрачный опер Мыльный.

Не подвела его интуиция.

— Ты!.. — вскинулся полковник Непадло — и приглушил голос до шёпота. — Думай, что говоришь!

— Думаю, — ещё мрачнее отозвался опер.

— Вот и думай про себя!

Остолбеневший над трупом прокурор Серафимыч молча играл желваками и так сопел, будто минуту назад собственноручно передвинул служебный сейф. Негромкого разговора ментов он вроде бы не услышал, хотя сам наверняка был одолеваем той же безрадостной мыслью.

Однако, замалчивай не замалчивай, а от фактов никуда не денешься. Пару часов спустя (это уже в Управлении) настырный опер заявился в кабинет Германа Григорьевича.

— Сразу мне это «ё» не понравилось, — брякнул он с порога.

Полковник вспылил, хлопнул ладонью по столу.

— Раз «ё», значит, обязательно маньяк? — Тут он запнулся и с подозрением вперил взор в подчинённого. — В словарь, небось, заглядывал?

— Заглядывал.

— «Жёлчь»?

— «Жёлчь».

— Через «ё»?

— Через «ё».

Впрочем, сходство обоих происшествий бросалось в глаза и без сличения орфографии. Лаврентий Неудобняк возвращался с работы через тёмный парк, а Николай Пешко (так звали второго потерпевшего) примерно в то же время суток шёл через скверик, правда не с работы, а с литературного вечера, где читал стихи (стихи, стихи!) собственного сочинения. И в том, и в другом случае никаких намёков на сексуальные мотивы преступления не обнаружилось, да и до полнолуния было далековато. Хотя нашим маньякам, как известно, фазы луны не указ. Любая сгодится.

* * *

Первым делом, конечно, пересмотрели записи разоблачительных передач Лаврентия, уделяя на этот раз особое внимание орфоэпии. Всё верно: «аферу» Неудобняк произносил исключительно через «е». О речевых особенностях Николая Пешко судить было пока сложно. В библиотеке, где он выступал со своими стихами, ничего конкретного припомнить не смогли. Сказали, что несколько шепеляв — и всё. В поэтическом сборнике, напечатанном за счёт автора, слова «жёлчь» не нашлось. Частное издательство, выпустившее книжку, заверило, что буквы «ё» рукопись не содержала вообще.

Одинокий вдовец в годах — кому и чем он мог не угодить? По словам соседей, обычный склочный старикашка, любил пошуметь о социальной несправедливости. Когда-то работал на заводе контролёром ОТК, потом ушёл на пенсию по инвалидности после того, как ему в цехе случайно опустили на голову крюк мостового крана. Сидел дома, кропал стишки, считался своим человеком в детской библиотеке, часто был туда приглашаем как поэт и ветеран труда.

Возможно, состоял членом Союза писателей.

Нелишне заметить, что Алексей Михайлович Мыльный дедукцию считал баловством, логике предпочитал здравый смысл и основной упор делал на работу с осведомителями. Трудно поверить, но список его информаторов вообще не содержал мёртвых душ и, если кто-нибудь расписывался в ведомости за ту или иную сумму, это наверняка был совершенно реальный человек.

Одна беда: никто из завербованных Мыльным не работал в сфере культуры и искусства.

До четвергового заседания студии оставалось два дня, и старший оперуполномоченный решил, не дожидаясь внедрения Славика в ряды начинающих авторов, лично посетить Дом литераторов.

Одно другому не помешает.

Переступив порог предбанничка, отделявшего кабинет секретаря от суетного мира, невольно приостановился. За монитором восседала яркая блондинка с пышным ртом и строгими глазами. При виде вошедшего чуть отшатнулась.

— Послушайте, ну сколько можно?! — шёпотом возмутилась она. — Ещё и сюда пожаловали…

Это была первая и последняя жена трагически погибшего Лаврентия Неудобняка, опрошенная лично Алексеем Михайловичем на прошлой неделе.

— Здравствуйте, Руся, — озадаченно приветствовал её старший опер. — Так вы здесь работаете?

— А вы и не знали! — ядовито выговорила Руся.

— Я не к вам, — успокоил её Мыльный. — Секретарь на месте?

— Послушайте! — сказала она. — Мы развелись с Лаврентием шесть лет назад. Какого чёрта…

— Я совсем по другому делу.

— По какому?

— Рукописи принёс, — и соврал, и не соврал старший оперуполномоченный. То, что лежало в его папке, действительно было сплошь написано от руки.

Соблазн расспросить Русю о Николае Пешко возник у Мыльного лишь на секунду. Слишком уж свежа была память о предыдущем их разговоре. Тогда её пришлось отпаивать корвалолом.

Руся же, уяснив, что сотрудник органов сам грешен в смысле изящной словесности и прибыл вовсе не по её душу, стала вдруг надменна и пропустила пришельца к начальству не сразу, а выспросив сперва в приоткрытую дверь, свободно ли оно.

* * *

Будь на месте Алексея Михайловича кто-нибудь помоложе и понаивней, он бы немедля заподозрил в секретаре местного отделения Союза писателей искомого серийного убийцу. Был Исай Исаич старообразен, костляв, в движениях порывист, а взгляд имел безумный. Впрочем, причиной тому, возможно, являлись очки с сильными линзами. Над голым, рельефно отблёскивающим черепом вился прозрачный дымок волос.

— Пешко? — грозно переспросил секретарь. — Графома-ан…

И разразился сатанинским смехом. Глаза его при этом стали мёртвые.

Определённо, о случившемся он ничего ещё не знал. Пришлось информировать. Услышав о трагической смерти поэта, секретарь оцепенел на миг, затем сунулся в правую тумбу стола и сноровисто извлёк из ящика початую бутылку.

— Помянуть, — глухо сказал он.

— Я на службе, — напомнил опер.

— Помянуть!!! — яростно вскричал секретарь.

Помянули.

— Ну так что он? — душевно спросил опер.

— Знаешь, — сдавленно признался секретарь и замотал нагим, слегка опушённым черепом. — Бывают святые люди, но этот… Всю жизнь! Понимаешь? Всю жизнь отдать поэзии… Дара Божьего… Хочешь перекрещусь? — Снял очки, перекрестился, снова надел. — Дара Божьего — ни на грош. Но — предан! Предан был литературе до самозабвенья. Это подвиг!

— Жёлчный был человек?

— Кто?

— Пешко.

Безумные глаза маньяка, увеличенные линзами, уставились на опера.

— Да никогда! — возмущённо произнёс их обладатель. — Благоговейный был человек! Поэму Пушкина «Цыганы» от руки переписал…

— Зачем?

— А вот чтобы проникнуться. Секреты мастерства постичь. Смирение-то, смирение какое! Сам подумай: буковку за буковкой, от руки. На это, знаешь, не каждый ещё способен…

— Убийца у него на груди вырезал слово «жёлчь».

— Клевета!

— Тогда почему?

— Что почему?

— Почему вырезал?

— Н-ну… — замялся секретарь. — Давай помянем. Царство ему Небесное.

Налил по второй, посопел.

— Нет, ну были, конечно, недостатки, были… — нехотя признал он. — А у кого их нет?.. — Доверительно подался к собеседнику, жутко расширив зрачки. — Между нами говоря, — многозначительно молвил он, — тот ещё был жук. С тобой пьёт и на тебя же в управление культуры стучит. А? Вот так вот… А ты: жёлчный! Лучше б он жёлчный был! Тихушник… Ну, давай. За упокой, как говорится, души… Земля пухом…

Благоговейный человек и в то же время стукач? Интересное сочетание. Хотя почему бы и нет? Вполне возможно, что покойный Николай Пешко стучал с тем же благоговением, с каким переписывал от руки поэму Пушкина «Цыганы».

Выпили. Вернее, выпил один только старший оперуполномоченный, а секретарь поперхнулся и выпучил глаза. Видя такое дело, опер оглянулся на дверь кабинета. На пороге мялся некто замурзанный с круглой бородкой.

— Жив… — не веря произнёс секретарь.

— Кто?

— Пушков.

— Какой Пушков? Пешко!

— Ой, блин… — сказал секретарь, берясь за блистательный череп. — Ну значит, долго жить будешь, Ваня… Подожди пока там. Тут, видишь, дело у меня.

Замурзанный и едва не похороненный заживо Ваня Пушков тоскливо поглядел на бутылку и с неохотой взялся за дверную скобу.

Секретарь был растерян.

— Пешко… — в недоумении, чуть ли не в испуге повторил он. — А кто такой Пешко? Нет у нас такого…

— Может, из молодых? — с надеждой предположил не успевший удалиться Ваня. — Из литстудии?

— Ну-ка, ну-ка… Иди сюда. Помянешь заодно.

Просьбу повторять не пришлось.

— А кого поминаем-то? — осведомился всё же для приличия благоговейный человек Пушков.

— Да вот выясняет товарищ…

* * *

По коридору навстречу старшему оперуполномоченному со стороны бара шли двое. Один, пожилой, величественный, с обрюзгшим лицом, был в потёртых джинсах и свитере. Второй, толстячок калмыцкого типа, явно приезжий из глубинки, — в сером костюме с медалькой на лацкане. Оперуполномоченный посторонился, и парочка прошествовала мимо.

— Вот я… — размеренно, глуховато ронял слова пожилой, — первый поэт России… — Запнулся, словно бы усомнившись, затем взвесил что-то на внутренних весах — и лицо его вновь отвердело. — Да, — скорбно повторил он. — Первый поэт России. И я тебе говорю: то, что ты пишешь, — ге-ни-ально…

Опер проводил их исполненным уважения взглядом и двинулся к бару. По дороге завернул в туалет, где его поразила девственность кафельных стен. Ни надписи нигде, ни рисунка. Впору было вообразить себя первым посетителем, однако плитку, судя по швам, лепили на стены как минимум лет пять назад. Можно представить, до какой степени господам литераторам успело осточертеть то, чем они занимаются!

По большому счёту мент и писатель — родственные души. И дело даже не в том, кто из них пишет больше. Если вдуматься, что есть протокол? Тоже в каком-то смысле художественное произведение. И существует ли на свете более трудный жанр, нежели заключение следователя по уголовному делу? Тут, как и в писательском ремесле, главное — достоверность. Стоит дать волю фантазии — утрачивается правдоподобие, если же рабски копировать действительность — исчезает состав преступления.

В проволочной урне стоял роскошный, празднично оформленный букет из трёх жёлтых роз. Машинально выстроив три версии, объясняющие этот странный факт, старший опер вымыл руки и покинул туалет.

Прошёл через скромный актовый зал и очутился перед распахнутой настежь дверью бара, где, по данным Исая Исаича, должен был в данный момент обретаться новый молодой руководитель литстудии (прежнего, как выяснилось, только что скинули).

В крохотном помещении одиноко горбился за столом и разговаривал сам с собой хрупкий стареющий юноша с трагически заломленными бровями. Перед ним стояли рюмка и стакан (оба с чем-то прозрачным) и полная пепельница окурков. Некоторые ещё дымились.

Рассеянно кивнул вошедшему и продолжил — в пространство.

— Да, разумеется! — с ядовитой картавостью разглагольствовал он. — Тот, кто рифмует «ужас» и «дружишь», достоин удара шканделяброй. Однако, блин, нужно, блин, учитывать, что поэт-то он уже пожилой, шепелявенький… Он же, блин, вместо «ужас» произносит «ужиш»! «Ужиш — дружишь»… Чем не рифма?

Видимо, перед опером Мыльным сидел один из тех рафинированных интеллигентов, что, стесняясь собственной интеллигентности, усиленно оснащают речь сорными словечками. «Блины» у него выпекались с частотой прямо-таки поразительной. И это во внутреннем-то монологе!

Впрочем, как выяснилось, слушатель у стареющего юноши всё же был. Точнее, слушательница.

— Ты когда закусывать будешь, Серёженька? — послышался из-за стойки полный трагизма женский голос. — Салатик, а? Капустка! С брусничкой!

— Не могу, я в запое, — последовал меланхолический отказ.

Старший оперуполномоченный Мыльный поздоровался с барменшей и поинтересовался, пьют ли здесь кофе.

Выяснилось, что пьют. Меланхолический Серёженька произвёл тем временем птичий глоток из рюмки, потом из стакана.

— Слышь, Серёга, — позвал опер, точно зная, что будет принят за какого-нибудь полузабытого знакомого. — А правда Ваня Пушков от руки «Цыган» переписал?

Губы юноши язвительно скривились.

— Причём блистательно, — молвил он. — Без черновиков и помарок. Сразу набело. Куда там Пушкину… — Спохватился и добавил: — Блин!..

Что ж, начало беседе положено. Теперь можно смело переводить разговор на личность покойного. Но тут во внутреннем кармане Серёжиного пиджака зазвучало что-то из классики — и стареющий юноша извлёк сотовый телефон.

— Ну? — сказал он в трубку. И сразу же сорвался на визг: — Ты с оплатой, блин, определился? Ты с оплатой, блин, определись! Да… Да… Девочки есть! Могу прислать Софочку… Что? Сразу в номер?!

Старший оперуполномоченный невольно навострил ухо. В какой номер? В гостиничный?

— С ней ты договоришься?.. Ты, блин, со мной сначала договорись!

Круглолицая барменша поставила перед старшим опером чашечку растворимого кофе.

— О чём это он? — негромко спросил тот.

— Серёженька-то? А он детский журнал издаёт. «Кренделёк» называется, может, видели? Красочный такой! Художницы у него. Ну вот он их ещё и в другие издания пристраивает…

— А кто он вообще?

— Первый поэт России, — с гордостью шепнула барменша.

Старший оперуполномоченный недоверчиво оглянулся на гостеприимно распахнутую дверь бара.

— На Аллее, блин, снимешь! — кричал в трубку второй по счёту первый поэт России. — Там их полно — сидят, шаржи малюют… Они тебе, блин, такого изобразят!.. — фыркнул, отключился и, спрятав телефон, вновь нахохлился над столом.

— Про Пешко слышал? — выждав минуту, как бы невзначай полюбопытствовал опер.

Не спеша с ответом, стареющий юноша вновь омочил уста сначала в рюмке, затем в стакане.

— Рифма должна быть нравственной, — назидательно сообщил он — и замкнулся, замолчал.

— Это как? — опешил Мыльный.

— Нельзя рифмовать «мелочи» и «желчи».

— Почему?

Нетрезвый педант взглянул на опера с сожалением.

— Во-первых, неточно, — буркнул он.

— А во-вторых?

— А во-вторых, «жёлчь» пишется через «ё». В словари тоже иногда надо заглядывать.

— А кто так рифмовал? Пешко?

— А это ещё кто, блин, такой?

Вместо третьей главы

Выяснилось… Да собственно говоря, ни черта не выяснилось. Судя по всему, убиенный Николай Пешко был из числа тех самородных поэтов, что, начав сочинять в зрелом возрасте, несут тетрадку стихов не в Союз писателей, а прямиком в администрацию района, города, а то и области, где предъявляют положительную характеристику с места работы и на этом основании требуют немедленного издания книги за казённый счёт. Тут, кстати, есть свой резон, поскольку Союз писателей в наше рыночное время вообще мало что решает.

Единственный, кому смутно припоминалось, будто покойный появлялся пару раз на заседаниях литературной студии, был всё тот же Ваня Пушков, однако благоговейному человеку вполне могло и померещиться.

Впрочем, и секретарша Руся, наморщив лобик, тоже воскресила в памяти (а может, придумала) серенького такого, с залысинами… Кажется, поэму приносил. Шоколадку оставил… Ну, это они все оставляют…

Никакой, однако, рукописи Николая Пешко в списке рецензируемых произведений обнаружить не удалось.

Уже подходя к родной конторе, старший оперуполномоченный столкнулся на перекрёстке с девчушкой, совавшей прохожим что-то рекламное. Поверх джинсы на раздатчице был бледно-жёлтый нейлоновый жилетик с огромной чёрной буквой «ё» на груди. Быстро, заразы, ориентируются! С перепугу возьмёшь…

Опер, не глядя, сунул листовку в карман и нырнул в переход.

* * *

Стоило Алексею Михайловичу переступить порог и увидеть оцепеневшего перед монитором Славика, стало ясно, что за время пребывания Мыльного в Доме литераторов ситуация вновь изменилась к худшему.

С секундным запозданием молодой сотрудник оглянулся на звук открывшейся двери. Глаза у Славика были очумелые.

— Вам письмо, Алексей Михайлович, — с запинкой доложил он, уступая место у компьютера.

Алексей Михайлович Мыльный сел, подался к экрану.

«Dear Boss», — нахмурившись, прочёл он.

Далее, впрочем, неведомый корреспондент перешёл на русский.

«Судя по лепету средств массовой информации, Вы не только не напали на мой след, но даже и не поняли моих истинных мотивов. Признаюсь, Вы изрядно насмешили меня своей версией о внутрикорпоративных разборках на телевидении. Я и впредь намерен уничтожать тех, кто уничтожает мой Великий и Могучий, Правдивый и Свободный Русский язык. Я и впредь намерен уродовать тех, кто уродует Его. К сожалению, мне не удалось сделать в этом письме буквы красными, однако сути это не меняет».

Старший оперуполномоченный покосился на Славика. С таким лицом только на похоронах присутствовать. В почётном карауле. Мыльный крякнул и вновь сосредоточил внимание на экране.

«Говорят, что каждая строка Устава писана кровью. Заверяю вас, Dear Boss, скоро так начнут говорить и об орфографическом словаре. Зная Вашу детскую шкодливую привычку скрывать всё, что можно скрыть, я направляю копию этого письма во все газеты, на телевидение, а также выкладываю её в Интернете.

Весь Ваш

Jack the Ripper».

Стиснув зубы, старший оперуполномоченный перечитал послание ещё раз.

— Слушай… — бесцветным голосом позвал он. — Текст какой-то знакомый, а? Тебе это ничего не напоминает?

— Напоминает… — столь же бесцветным голосом отозвался Славик. — Разрешите, Алексей Михайлович?..

Опер Мыльный чуть отодвинулся от компьютера, пропуская Славика к клавиатуре. Вскоре на экране возникло:

«25 Sept. 1888.

Dear Boss…»

И дальше всё по-английски. В предпоследней строчке мелькнуло только что читанное «Jack the Ripper».

— Что это? — отрывисто спросил Мыльный.

— Письмо Джека Потрошителя начальнику Лондонской полиции… — виновато объяснил Славик.

— Русский перевод есть?

— Вот…

Достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться в очевидной схожести двух посланий. Несомненно, новоявленный Джек использовал в качестве образца письмо своего знаменитого предшественника.

Старший опер порывисто сунул руку в карман — и что-то там зашуршало. Извлёк вместе с носовым платком взятую на перекрёстке листовку. Скомкал, хотел кинуть в урну, но не кинул — расправил вновь. Посерёдке мятого бумажного прямоугольника жирно чернела одинокая буква «ё».

— Славик! — позвал Мыльный. — Ну-ка поди перейди дорогу — там одна малолетка такие вот штуки раздаёт.

— Задержать?

— Нет, не надо. Выясни, кто такая, от кого, с какой целью…

* * *

Общей теории маньячества, как и общей теории поля, ещё никто не создал. Считается, что серийный убийца — прежде всего извращенец. Однако стоит призадуматься, и это расхожее утверждение перестаёт быть очевидным.

Скорее уж извращением следует признать то, что мы называем культурой поведения. Когда замученный цивилизацией горожанин мечтает вновь слиться с природой, она представляется ему неким идиллическим царством Красоты и Гармонии. Он просто никогда не видел, как выпрыгнувший из пруда лягух в три приёма заглатывает майского жука. Заживо. С хрустом.

Естественный отбор неприличен уже в силу своей естественности, и только отказ от неё делает нас приятными в общении существами. Такое, скажем, простое и чистосердечное действие, как сексуальное насилие, за тысячелетия человеческой истории, обрастая условностями, переродилось в любовь, убийство — в правосудие, грабёж — в сервис. В наиболее рафинированном виде эти явления зачастую утрачивают первоначальный смысл, обращаясь чуть ли не в собственную противоположность: чувства становятся платоническими, вводится мораторий на смертную казнь, обслуживание делается бесплатным. Взять, к примеру, тот же гуманизм, то есть мировоззрение, проникнутое любовью к людям (читай: ко всем людям). Что это, если не особо изощрённая форма измены Родине, религии, семье? Тем не менее гуманизм живёт, а иногда даже и побеждает.

Редко, крайне редко встретишь сейчас человека, способного на естественный поступок — пусть даже в результате острого приступа искренности. Признайтесь честно: мало ли кого нам хочется порой порезать на лоскуты? Однако мы так не поступаем! Скованные правилами и нормами, с неловкостью выбираемся из-за руля и ханжески мямлим: «Командир, ну, может, договоримся?» Маньяк же действует по велению сердца, ужасные последствия чего вы наверняка не раз видели по телевизору.

Маньяков никто не любит — даже киллеры, ибо профессионалу претит сама идея безвозмездного убийства. Не жалуют их и прочие представители криминалитета, поскольку взбудораженные начальством стражи правопорядка принимаются хватать кого попало, чем сильно мешают работе. Что уж там говорить о вас, дорогой читатель! Признайтесь, прямота и чистосердечность милы вам лишь на словах, а стоит столкнуться с движениями человеческой души в их изначальном, неизвращённом виде, вы тут же бежите за помощью в милицию, причём не всегда добегаете.

По идее, сотрудник органов, выслеживающий маньяка, должен пользоваться общенародной поддержкой, а местами даже и любовью.

Если бы не одно обстоятельство.

Изловить маньяка очень трудно.

* * *

Вскоре на стол Алексея Михайловича Мыльного лёг так называемый профиль преступника, принесённый редкозубым блондинчиком, веры которому не было ещё с позапрошлого года, когда этот, прости господи, спец представил развёрнутый психологический портрет серийного убийцы, а убийца-то оказался даже и не личностью вовсе, а группой дебильных подростков…

Впрочем, любое сообщество, от хулиганской компании до народа в целом, тоже, согласитесь, своими действиями напоминает дебила с маньяческими поползновениями. Немудрено и перепутать.

Тем не менее старший оперуполномоченный внимательнейшим образом изучил представленный документ.

«Несмотря на то, что на местах происшествий не найдено следов спермы, — терпеливо читал Мыльный, — сексуальные мотивы преступления очевидны. Вырезая на груди жертвы правильный вариант слова, убийца испытывает наслаждение, возможно, даже оргазм. Нечто подобное, предположительно, ощущают и некоторые учителя при проверке письменных работ учащихся. Цвет крови, несомненно, напоминает маньяку используемые педагогами красные чернила. Вывод: искать следует пенсионера, бывшего преподавателя русского языка и литературы в средней школе, тоскующего по прежней работе, вероятно, одинокого, не исключено, что состоящего на учёте в психоневрологическом диспансере. Лишённый возможности исправлять ошибки на бумаге…»

Дочитать выдающееся произведение редкозубого блондинчика Мыльному не дали.

— Алексей Михалыч!

Перед старшим оперуполномоченным стоял Санёк по прозвищу Карубция. Словечко это, употреблённое слушателем Высшей следственной школы в дипломной работе, прилепилось с тех пор к нему намертво и следовало за Саньком повсюду.

Ростом Саня-Карубция был невелик, но очень развит физически. У него даже мордень была мускулистой. И мордень эта сияла. Что-то, видать, раскопал.

— Ну?

— Порядок! — выпалил молодой оперок. — Не надо никакого фоторобота. Можно прямо фотографию размножать.

— А подробнее?

— Вот! — на стол Мыльного лёг лазерный диск. — У них там, оказывается, в интернет-кафе камера слежения. Засветился наш Потрошитель! Jack the Ripper! Пятнадцать ноль восемь. Тик в тик. Показать?

— Показывай.

Санёк-Карубция кинулся к компьютеру, вставил диск, заелозил мышкой по коврику, но увидеть старшему оперуполномоченному так ничего и не удалось, потому что дверь отдела распахнулась вновь.

— Алексей Михалыч! Тут к вам маньяк с повинной пришёл…

* * *

Старательно перемалывая зубами таблетку анальгина, опер Мыльный в течение вот уже семи с половиной минут выслушивал излияния раскаявшегося серийного убийцы. Явившийся с повинной доверия не внушал ни малейшего. Особенно настораживало слово «чо».

— Так, — прервал его Алексей Михайлович. — О мотивах потолкуем позже. Давайте по первому случаю. Вот вы говорите: пробили затылок молотком. Где он сейчас?

— Кто?

— Молоток.

— Выбросил.

— Прямо в парке?

— Н-нет… Выбросил в реку.

— Место показать можете?

— Д-да… Да! Конечно.

— Вот карта. Отметьте, где именно.

Поколебавшись, отметил.

— Как попали в парк?

— Пришёл.

— То есть шли пешком от самого дома?

— Нет. От дома — на троллейбусе.

— Маршрут троллейбуса.

— Не понимаю… — оскорблённо произнёс раскаявшийся. — Я пришёл с повинной. Чо ещё надо?

— Ваше дело отвечать, — процедил Мыльный. — Моё дело спрашивать. Маршрут троллейбуса.

Угрохали на убиенного Лаврентия минут двадцать. Взялись за Николая Пешко.

— Чем на этот раз пробивали затылок?

— Я ж сказал! Молотком.

— Тем, который в реку выбросили?

— Нет. Другим.

— И тоже выбросили?

— Да.

— Куда выбросили?

И так битых полтора часа.

— Ладно… — молвил порядком уже измочаленный Алексей Михайлович, доставая из ящика стола два листка бумаги. Контрольный оставил себе, а другой, где точки над «ё» проставлены не были, толкнул через стол сомнительному серийному убийце. — Читайте. Вслух.

Тот пожал плечами и стал монотонно читать:

— Осёдланный, оседлый, отчёркнутый, отчерпанный, очёсок, очечник…

— Всё! — не выдержал Мыльный. — Свободен!

— Чо такое «свободен»?

— Свободен — значит чеши отсюда, двоечник!

Не веря своим ушам, явившийся с повинной поднялся со стула.

— Я буду на вас жаловаться, — дрогнувшим голосом пригрозил он.

* * *

И ведь впрямь попёрся жаловаться, придурок. До полковника Непадло дошёл. Узнав о случившемся, Герман Григорьевич явился к старшему оперу лично — до такой степени был взбешен. Или всё-таки взбешён? Да, наверное, так.

— Маньяками разбрасываешься? — гремел он. — К тебе с повинной идут, а ты…

— Псих он, а не маньяк! — огрызался Мыльный.

— А маньяк, по-твоему, не псих? Давай хоть на сутки его задержим!

— Н-ну… на сутки можно… — покряхтев, уступил старший опер, пряча в ящик стола оба листка с проверочными текстами. — Посидит, подумает…

Чёрт знает что! «Осёдланный» — через «ё», «оседлый» почему-то через «е». Свихнуться можно.

* * *

Затем пожаловал толстенький и сильно встревоженный редактор газеты «Провинциальные вести».

— Вот, — с бледной улыбкой проговорил он, кладя на стол вскрытый конверт. — Поступило.

Алексей Михайлович извлёк из конверта всё ту же листовку с одинокой жирной буквой «ё». Чёрная метка.

— Ну. Поступило. И что?

— Анонимка, — чуть задохнувшись, пояснил редактор. — Угрожающего содержания.

— А в чём угроза?

— Ну как же! — вскричал редактор. — Мы же «ё» принципиально не используем! У нас даже такая программа в компьютерах, чтобы уничтожала при вёрстке!

— Кого уничтожала?

— «Ё»! Корректоры в истерике. Плакатик сняли, уничтожили.

— Что за плакатик?

— «Ёшке — нет!» В корректорской висел…

— А я тут при чём?

— То есть как при чём? Мне грозят…

— Где?

— Вот! Там на изнанке даже место и время обозначено!

— Место и время чего?

— Не знаю, — вздрогнув, сказал редактор.

Мыльный перевернул листок. Обозначенные на изнанке место и время были хорошо знакомы старшему оперуполномоченному.

— Делать вам нечего, — утомлённо молвил он. — Какая анонимка? Это реклама нового книжного магазина «Ё». А на изнанке — адрес и дата открытия. Презентация у них.

— Быть не может… — не решаясь поверить, пролепетал редактор.

— А не может — переходите на «ё», — не сдержался и уязвил Алексей Михайлович. — От греха подальше.

Неужели и из других редакций побегут? Их же в городе штук десять, не меньше! Весело…

* * *

В тот день к делу было подшито ещё три маньяческих письма (две распечатки, одно бумажное) примерно того же содержания, что и первое, однако вряд ли они принадлежали настоящему преступнику, поскольку содержали грубые орфографические ошибки. Грамотному прикинуться безграмотным относительно легко. А вот безграмотному грамотным — несколько сложнее. Впрочем, нет худа без добра, поскольку круг подозреваемых резко сужается. Настоящих-то грамотеев ещё во время перестройки повыморили.

Странные, ей-богу, времена. На что только не решится человек, лишь бы присвоить чужую славу! Взять боевиков. Уж казалось бы, на что серьёзные люди — и те при случае так и норовят приписать себе на халяву чужой террористический акт.

Вместо четвёртой главы

Часа за два до заседания литстудии её нынешний глава Сергей Овсяночкин (тот самый, с кем старшему оперуполномоченному довелось побеседовать в баре) заглянул к секретарю и застал его шумящим по телефону. Исай Исаевич был в сильном волнении и как никогда походил на серийного убийцу. Редкие седые прядки стояли дыбом над блистающим черепом секретаря.

— Да, настаивал!.. — зычно ухал он в трубку. — А теперь раздумал… Почему-почему… По кочану!!!

Овсяночкин подсел к столу и, бесцеремонно забрав из-под носа начальства пепельницу, закурил. Из угла кабинета на литераторов сурово смотрел метровый бюст Пушкина, выполненный из белого мрамора. Впрочем, Александра Сергеевича в данном случае можно было опознать лишь по бакенбардам. Скульптор (видимо, большой патриот) ухитрился придать лицу великого арапа откровенно арийские черты.

— Вот и давай… лёгким движением пальцев. — Секретарь разразился сатанинским смехом и бросил трубку. — Всё! — радостно объявил он Сергею. — Чик — и нету…

— Кого? — не понял тот.

— Буквы «ё».

— Как это? — искренне подивился поэт. — Где её нету?

— В тексте. У меня ж книжка в издательстве верстается. Роман. «Спаси, сохрани и помилуй!».

— И что?

— Газет не читаешь? — Круглые немигающие глаза уставились в упор. — Маньяк-то на букве «ё» свихнулся! Попомни мои слова, всех теперь подозревать начнут… А бережёного, знаешь, Бог бережёт… — Секретарь снял очки и перекрестился. Он всегда так делал. Странная эта привычка возникла у него ещё в 1991-м. Уверовав истово и бесповоротно, Исай Исаевич метал крестное знамение с таким размахом, что постоянно сбивал очки. — Тут пару месяцев назад, — понизив голос, сообщил он, — какой-то громила приходил. Сто баксов предлагал…

— За что?

— Объяснить, где «ё» пишется, где «е». Вот думаю сейчас: не дай Бог его работа! Скажут потом: проконсультировал…

— Исаич, — глядя на него в изумлении, сказал поэт. — Ты что, блин, ментовки больше, чем маньяка, боишься?

— В смысле? — встревожился тот и вновь впрягся в линзы.

— Ну вот, блин, купит наш убийца твой роман, а там, блин, какой-нибудь «манёвр» через «е»…

— А он через «ё»? — всполошился секретарь.

— Через «ё». Не веришь — у Ожегова посмотри.

Секретарь оцепенел в раздумье.

— Где купит? — неуверенно всхохотнул он наконец. — Тираж — тысяча экземпляров, в продажу не поступает, по библиотекам распихиваем…

— Или в библиотеку зайдёт.

— Да ладно там! — занервничал Исай Исаевич. — Будет тебе маньяк по библиотекам ходить!

— Этот — будет.

— Да пока роман выйдет, его уж поймают…

— А Чикатилу сколько ловили?

Секретарь со страхом посмотрел на поэта и схватился за телефон.

— Володя? — взвыл он в трубку. — Ты там ещё букву «ё» не убрал? Нет? Слава те Господи… Отбой, Володя! Пускай всё остаётся, как есть… Да! И вот ещё что!.. Рукопись кто вычитывает? Элеонора? Слушай, скажи ей: если увидит слово «маневр», так его, оказывается, тоже через «ё»…

Белокурая бестия Пушкин смотрел из угла и, казалось, надменно усмехался краешками мраморных губ.

* * *

С красиво переписанным стихотворением в кармане Славик ступил в небольшой актовый зал, где под увешанной пейзажиками стеной составлены были столы и расставлены стулья. Судя по всему, прибыл он рановато: в помещении присутствовала одна старушка, сидевшая горбиком к вошедшему. Жидкие желтоватые волосёнки собраны сзади в трогательно куцый хвостик. Беззащитно торчат полупрозрачные розовые ушки.

Заслышав шаги, она поглядела, кто пришёл, и оказалась вдруг вовсе не старушкой, а старичком, улыбчивым, подслеповатеньким. Даже с бородёнкой — мочальной, коротко подстриженной.

— Литстудия — здесь? — спросил Славик.

Старичок умильно посмотрел на рослого юношу и радушно скукожился, личико брызнуло морщинками.

— Здесь, здесь… — приветливо закивал он. — А вы, я вижу, впервые? Стихи, небось, принесли?

— Д-да… один… — замялся Славик.

— Зря, — посетовал старичок. — Надо было все.

— А вы — руководитель?

— Был, — промолвил тот со вздохом. — Пока не подсидели. С сегодняшнего дня студией моей правит Сергей Овсяночкин. Однако давайте знакомиться, — предложил он, протягивая жёлто-розовую лапку. — Пётр Пёдиков.

Славик осторожно пожал хрупкие пальчики, понимая уже, что таким деликатным инструментом затылка не пробьёшь. Даже с помощью молотка.

— Вячеслав Иванов, — представился он.

— Ох ты! — почему-то поразился старичок. — А ударения сменить не пробовали?

Славик его не понял.

— Что-то я о вас слышал, — честно признался он, присаживаясь рядом. — Пёдиков, Пётр Пёдиков… А! Вспомнил… Вы ж у нас главный ёфикатор?

Старичок замурлыкал от удовольствия.

— Да, да… Хотя… — опечалившись, добавил он. — Боюсь, что меня и здесь успели подсидеть.

— В смысле?

— Ну этот… маньяк… Думаю, теперь главный — он. — Пётр Пёдиков скорбно покивал. — Пропаганда… — произнёс он с горечью. — Убеждаешь, агитируешь… А тут тюк кистенём по кумполу — и вся пропаганда!

— Отчество ваше не подскажете? — спросил Славик. — А то как-то…

— Да мы здесь попросту, без чинов, — успокоил старичок. — Поэты, Вячеслав, возраста не имеют. Раз начал, то уже не начинающий… Кстати! Если питали какие-либо иллюзии относительно литературной среды — забудьте. — Помолчал и добавил меланхолически: — Уж на что, казалось бы, Карамзин! И тот в каком-то смысле плагиатор…

— Карамзин?

— Карамзин. Не изобретал он никогда никакого «ё».

— А памятник в Ульяновске?

— Вполне заслуженный памятник. Однако буковку изобрела княгиня Дашкова. Тогдашний министр культуры.

— Но первую книжку-то…

— А первую книжку с буквой «ё» издал Дмитриев. А вся слава — Карамзину! Везде одно и то же, Вячеслав, везде и всегда… Так что добро пожаловать в наш маленький серпентарий.

Тут совершенно некстати сотовый телефон Славика заиграл «Мурку». Звонил Мыльный. Пришлось извиниться и выйти в коридор. Там было дымно и людно — народ подтягивался на литстудию. Славик выбрался в вестибюль, где выслушал совершенно несущественные, на его взгляд, установки начальства и собирался уже вернуться в зал, когда из распахнутой двери приёмной раздались звуки, несколько неожиданные для обители муз.

Заглянул краем глаза. В приёмной какой-то сильно подозрительный тип (вылитый доктор Лектор из «Молчания ягнят») лапал яркую блондинку, а та с визгливым хохотом била его по рукам.

— Исаич! — кричала она. — Ты — старый сатир!

— Это верно, — с довольным марсианским уханьем отвечал тот. — Я — мужик юморной…

* * *

Народ тем временем помаленьку перемещался из коридора в зал, а кое-кто и в примыкающий к залу барчик. Кажется, не соврал Пётр Пёдиков: были здесь и малолетки, и зрелые дамы, затесался даже какой-то бритоголовый отморозок. Похоже, музам было наплевать не только на возраст, но и на социальный статус тех, кого им припало посетить. Потом внезапно открылась дверь бара, и на пороге возник уже знакомый читателю Сергей Овсяночкин.

— Первое наше заседание, — скорбно известил он, воссевши во главе стола, — совпало, к сожалению, с печальным событием. Предлагаю встать и почтить молчанием поэта Николая Пешко. Трагически погибшего.

— А кто это?

— Понятия не имею. Говорят, приходил на студию.

Зашушукались встревоженно.

— Кто такой?

— Чёрт его знает…

— А что значит «трагически погибшего»?

— «Трагически погибшего» — значит, от руки маньяка, — сухо пояснил новый руководитель литстудии.

— А-а… Того? Который «ё»…

Загремев стульями, встали, примолкли. Сели.

— Тем не менее жизнь продолжается, — вмиг повеселевшим голосом объявил Овсяночкин. — Предупреждаю сразу, блин: за ассонансы буду убивать.

— Ассонансы — это что? — тихонько спросил недоучка-филолог Вячеслав своего нового друга Петра.

— Неполная рифма, — шепнул тот в ответ.

— Кто рифмует «простор» и «простой», — неумолимо продолжал Овсяночкин, — внутренне, блин, картав. Он картав мысленно. Слова ещё не произнёс, а уже скартавил…

— Служить — так не картавить, а картавить — так не служить, — раскатисто произнесли на том конце составного стола.

— Кто это сказал? — вскинулся Овсяночкин.

— Я-а… — невозмутимо отозвался некто осанистый и пучеглазый. Судя по выправке, отставной военный.

— Нет, я спрашиваю, автор, блин, кто?

— Генералиссимус Суворов.

— Правильно мыслил генералиссимус, — одобрил Овсяночкин.

— А стихи писал плохо, — уел Пётр Пёдиков.

И собрание взорвалось. Заспорили, зашумели. Да что там Суворов? В восемнадцатом веке один Богданович стихом владел! Па-зволь! А Державин? Достали уже своим Державиным!.. Пушкин о нём что говорил? Думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом!..

Накопилось, видать, наболело.

Славик ошалело крутил головой. Бывший студент филфака, он и представить не мог столь панибратского обращения с классиками. А тут ещё выясняется, что Суворов стихи писал. Надо же! Генералиссимус, серьёзный вроде человек…

— Народ-точка-ру!.. — надрывался Овсяночкин, колотя ладонью по краю стола.

Кое-как добился тишины, но воспользоваться ею не успел.

— Чтобы закруглить державинскую тему, — тут же влез скороговоркой в паузу (как будто для него устанавливали!) елейный голосок Петра Пёдикова. — «Гений его можно сравнить с гением Суворова — жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом». А. С. Пушкин. Конец цитаты…

— Народ-точка-ру!!!

Слава богу, угомонились.

«Дурдом „Ромашка“», — мысленно хмыкнул Славик и с сомнением огладил нагрудный карман, где лежало чужое стихотворение. Может, застесняться и не читать? Расколют ведь на раз! Вон они все какие… нахватанные…

Однако, пока он колебался, случилось неизбежное.

— Кто нас сегодня чем порадует? — недобро полюбопытствовал руководитель литературной студии.

— Вячеслав Иванов, прошу любить и жаловать, — немедленно выдал новичка Пётр.

— Ого! — с уважением сказал кто-то.

— Ивано́в или Ива́нов? — уточнили с дальнего конца стола.

Славик опять не понял, в чём тут прикол.

— Вставать надо? — глухо осведомился он и встал.

— Сколько у вас стихов?

— Один.

— Длинный?

— Н-нет…

— Ну… читайте…

Славик достал и развернул сложенную вчетверо бумажку. Запинаясь, прочёл.

— Глазами можно посмотреть? — спросил Овсяночкин.

— Да, пожалуйста… — Славик передал ему листок.

Руководитель студии упёр локти в стол, взялся за голову и надолго оцепенел над красиво переписанным стихотворением. Остальные тоже молчали. «Ещё один мент родился, — подумалось Славику. — Или даже два».

Наконец Овсяночкин поднял незрячие глаза, пошевелил губами.

— Ну что ж… — вымолвил он. — Техника пока ещё, конечно, хромает, но в целом… Давно пишете?

— Да так… — неопределённо отозвался Славик, однако этого, к счастью, оказалось достаточно.

— Раз уж рифмуешь «прелесть» и «шелест», — сварливо заметил Овсяночкин, — то и дальше надо, блин, так же чередовать. Как у Ходасевича: «хруст» — «грусть», «мир» — «ширь»… Ну а «дерёв»-то почему через «ё»?

— Да-да, — озабоченно молвил главный (после маньяка) ёфикатор. — Я думал, мне послышалось…

— Обычная описка, — вступились за Славика.

— Какая описка? Там рифма!

— Неужели «рёв» — «дерёв»?

— Да нет. Если бы «рёв»! «Вечеров».

— Правда, что ль?

— Совсем уже с этой буквой «ё» рехнулись…

— Так! Народ-точка-ру! — Овсяночкин хлопнул ладонью по стихотворению и, погасив шум, снова обратился к Славику: — Чувствуется, Тютчева вы любите. Это хорошо. Но меру-то, блин, знать надо? Сами смотрите: «…в светлости осенних вечеров…» Потом: «…кроткая улыбка увяданья…» Центонность центонностью, а это уж, блин, прямое эпигонство получается…

Вячеслав Иванов крякнул и потупился. Честно сказать, стихотворение это он по простоте душевной переписал из Тютчева целиком. Без черновиков и помарок. А что оставалось делать, если никто из знакомых Славика стишками не грешил?

Рисковал. Конечно, рисковал. Можно сказать, по краешку ходил.

— «Дерёв»… — недовольно повторил Пётр Пёдиков. — Нет, господа, это профанация. Так нельзя…

— Лучше переёжить, чем недоёжить… — глубокомысленно изрёк кто-то. — Откуда мы знаем, вдруг этот серийный убийца тоже член литстудии!

Во внезапно павшей тишине жалобно ойкнул девичий голос. Кое-кто принялся озираться. Кое-кто уставился в ужасе на горбатенького Петра Пёдикова. Тот ощерился и обеспокоенно закрутил хвостиком.

— А что? — всё так же задумчиво продолжал бритоголовый (ошибочно принятый Славиком за отморозка). — Я считаю, весьма ценное приобретение. Наслушался Петрушу — пошёл всех мочить за букву «ё». Послушает Серёжу — начнёт мочить за ассонансы… Только так грамотность и повышать. Культуру стиха опять же…

— Васька, чёрт!!! — вскочила широкобёдрая матрона в кожаной лёгкой куртейке и огромном клоунском картузе. — Прекрати! Всю студию распугаешь! Серёжа, скажи ему!

Сергей Овсяночкин сидел, пригорюнившись и по-бабьи подперши кулаком щёку. Ответил не сразу.

— Да нет… — молвил он наконец со вздохом. — Чепуха это всё. Ну вот, блин, разбирался Джек Потрошитель с проститутками — и что? Проституция же от этого не исчезла, блин…

Его прервал истошный женский крик.

* * *

Первым в коридор, естественно, выскочил Славик. Достигнув вестибюля, столкнулся с давешней яркой блондинкой (секретаршей секретаря Союза писателей, как выяснилось впоследствии). Она как раз набирала воздух для нового вопля.

— Где? — тряхнув её за плечи, негромко рявкнул молодой опер.

Дилетант бы непременно начал с дурацкого вопроса: «Что случилось?» Какая разница, что случилось! Ты пальцем покажи, а специалист разберётся.

Подействовало.

— Там!.. — в ужасе всхлипнула она, указывая на входную стеклянную дверь.

— Пошли!

— Нет!!! — Секретарша упёрлась со взвизгом.

— Где именно? Быстро!

— В арке…

Без сомнения, в виду имелась та арка, что располагалась впритирку со входом в Дом литераторов. Под мышкой, так сказать.

Выскочить первым на улицу не удалось — в дверях увязли рвущиеся наружу студийцы. Пришлось эту гоголевскую пробку таранить. Вновь возглавив гонку, Славик вбежал в прямоугольный тоннельчик, ведущий с улицы во двор и вскоре споткнулся в темноте о что-то мягкое. Упал, вскочил, выхватил связку ключей с фонариком-брелоком, нажал кнопку. Пушистый синеватый полусвет сделал увиденное особенно зловещим. Оказавшиеся шустрее всех две студийки шарахнулись и взвизгнули — переливисто, как тормоза на перекрёстке. Тело, о которое споткнулся молодой оперативник, принадлежало старому сатиру — тому самому, что недавно пытался лапать в приёмной смешливую блондинистую секретаршу.

Удручающе знакомая картина. Пробитый затылок, расстёгнутая до пупа рубашка, на груди кровоточивые руны: «АФЕРА». Однако что-то показалось Славику необычным. Что-то на этот раз было не так. Внезапно сообразив, присел на корточки, посветил в упор, вгляделся.

Вот оно что!

Точек над «ё» — не было.

Вместо пятой главы

Главную свидетельницу опрашивали в осиротевшем кабинете под неподкупным нордическим взглядом беломраморного Пушкина. В помещении пахло корвалолом и грязными носками. Валериана. Те же самые ароматы витали в приёмной, в коридоре, даже в актовом зале — там приводили в чувство двух самых шустрых студиек.

— Вы точно никого не заметили? — хмуро вопрошал Мыльный. Казалось, он только-только побывал в салоне красоты — звонок Славика вынул старшего оперуполномоченного из ванны, и короткая стрижка, высыхая, свалялась как попало.

Зарёванная секретарша Руся шмыгала носом и трогала скулы влажным платочком. Губы её разбухли совершенно по-негритянски.

— Никого там не было…

— Не было или не заметили?

Славик тихо сидел поодаль и тоже изображал свидетеля.

— Откуда я знаю! Темно было… Я об него… об него… споткнулась…

Секретаршу вновь сотрясли рыдания.

Сведений пока удалось извлечь немного. Надавав по блудливым рукам ныне покойному Исаю Исаевичу, Руся убедила его идти домой, после чего отключила оргтехнику, надела плащик, заперла кабинет, приёмную и, покинув Дом литераторов, свернула в арку. Где и споткнулась о труп.

— Стало быть, убийцу спугнули не вы…

— Да почему вы решили, что его кто-то спугнул?!

— Потому что, вырезая на груди потерпевшего слово «афера», он не успел поставить точки над «ё». Впервые.

Руся отняла платочек от скулы и в злобном изумлении уставилась на старшего оперуполномоченного. Истерики — как не бывало.

— Слово «афера», — отчеканила она, — пишется через «е», и только через «е»! Никакого «ё» там отродясь не бывало!

Несколько секунд Мыльный пребывал в неподвижности.

— Йо-о… — только и смог выдохнуть он наконец.

* * *

В отличие от благообразного полковника Непадло старший оперуполномоченный впадал в бешенство крайне редко. Но если уж впадал… Крепче всего влетело, конечно, редкозубому блондинчику — за психологический профиль.

Буквы «е» и «ё» в речи Алексея Михайловича так и мелькали, так и мелькали. Припомнил он ботанику прежние промахи, нынешние, выписал чертей и за грядущие. Ишь! «Вырезая на груди жертвы правильный вариант слова, убийца испытывает наслаждение, возможно, даже оргазм…» Ты сначала проверь, козёл, правильный это вариант или неправильный, а там уж об оргазме толкуй!

Под горячую руку попало и Славику:

— Филолог хренов! Чему тебя там полтора года учили?..

— Алексей Михалыч! Меня ж отчислили…

— И правильно сделали!!!

А с другой стороны, досталось и Мыльному.

— Что ж ты? — не удержавшись, молвил ему с упрёком Герман Григорьевич. — Сам говорил, в словарь заглядывал…

— Я насчёт «жёлчи» в словарь заглядывал, — огрызнулся тот. — А насчёт «афёры» не заглядывал. И я не эксперт! Я — опер… Какой с меня спрос?

— Слушай… — сказал полковник, озабоченно потирая волевой подбородок. — А тот, который к тебе с повинной приходил… Может, вызвать да ещё раз допросить? Он же все слова через «ё» читал — где надо и где не надо. А первые два убийства тоже через «ё»…

— А с третьим что делать? Третье-то на него не повесишь! Он в это время ещё у нас в СИЗО сидел. Да и с первыми двумя… Нет, ну, если прикажете, конечно…

Да, рухнула версия. Осела со всхлипом, как мартовский сугроб. Казалось бы, можно ли придумать что-нибудь хуже гуляющего на воле серийного убийцы? А вот можно, оказывается! Как вам, допустим, понравятся два заочно враждующих маньяка, один из которых пишет на трупе «афёра», а другой в пику ему — «афера»?

Даже если предположить, что преступник всё-таки один, веселее от этого не станет. Нет, конечно, век живи — век учись. Но не на таких же прописях, чёрт возьми!

И, что самое печальное, в связи с очевидной безграмотностью как минимум одного серийного убийцы круг подозреваемых расширялся до прежних размеров.

* * *

Однако обнаружилось и нечто вообще не вписывающееся ни в ту, ни в другую версию. Это нечто представляло собой желтоватую половинку машинописного листа, найденную в рабочем столе покойного Исая Исаевича. Явно фрагмент черновика, поскольку некоторые слова были зачёркнуты или переправлены.

«Я, Исай Исаевич Кочерявов, — значилось на нём, — секретарь СП, лауреат премии „Родная речь“, автор романов „Пляши, парторг“ и „Дочь мелиоратора“, отвечаю, что слово „афера“ пишется через…»

Дальше всё было оторвано.

— В каком же это смысле «отвечаю»? — хищно помыслил вслух Герман Григорьевич. — Отвечаю на ваш запрос или в уголовном смысле?

— Давненько писано… — заметил Мыльный. — Или бумагу старую взял. Может, на экспертизу отдать?

— Отдай. А интересная бумаженция, правда? Я вот думаю, не найдётся ли чего похожего у первых двух? У Лаврентия и у этого… Как его? Пешко?..

Не нашлось.

* * *

А ну как убийца женщина? И не просто женщина, а именно секретарша Руся? Последняя видела живым. Первая увидела мёртвым. И мотив налицо — по рукам била. Знает, правда, где «е» пишется, где «ё», но могла ведь и нарочно ошибиться, чтобы следы запутать. Со всеми тремя убитыми знакома лично, за одним даже замужем побывала. Имела время припрятать орудия преступления. Крови на плащике и на юбке, правда, не обнаружено, что, впрочем, ни о чём не говорит, кроме как об аккуратности, свойственной большинству секретарш.

К счастью, сотрудники убойного отдела в отличие от нас с вами, дорогой читатель, к фантазиям не склонны и сомнительную эту версию разрабатывать не стали. Иначе бы неминуемо выяснилось, что любой инструмент, оказавшись в руках Руси, если и становился смертельно опасен, то в первую очередь для неё самой. Попытка самостоятельно забить некрупный гвоздь во что бы то ни было кончалась, как правило, травмой средней тяжести. Точнее и неприличнее всех об этой Русиной способности выразился слесарь, попросивший её однажды что-то там придержать газовым ключом. «Да-а… — с уважением молвил он после того, как ключ сорвался и натворил дел. — Для таких рук и п… варежка».

Кроме того, забегая вперёд (далеко вперёд, аж за черту эпилога), шепну по секрету, что секретарша Руся и оперуполномоченный Мыльный в конце концов поженились, но, поскольку эта амурная история никак не вписывается в данный детектив, я её со спокойной совестью пропускаю. Как, кстати, и отдельные бытовые подробности из жизни оперов. Ну там распитие спиртных напитков на рабочем месте и всё такое.

И, раз уж мы с вами, дорогой читатель, начали вести что-то вроде собственного расследования, давайте-ка вычеркнем заодно из списка подозреваемых всех, кто присутствовал тогда на трагически завершившемся заседании.

* * *

Утром следующего дня в предбанничек перед временно опустевшим кабинетом ступил молодой человек без особых примет, ибо крупное телосложение, склонность к полноте и золотая цепура на бычьей шее особыми приметами давно уже, согласитесь, не являются.

— Это здесь, что ли, стихи пишут? — прямо спросил он.

Не отошедшая ещё от вчерашних потрясений Руся всхлипнула и сказала, что здесь. А спустя несколько минут в предбанничке разразилась такая истерика, что услышана была аж в противоположном конце коридора. Прибежавшие на шум круглолицая барменша и благоговейный человек Ваня Пушков застали рыдающую Русю наедине с растерянным посетителем. Юноша озирался и, судя по всему, подумывал, не задать ли дёру, пока чего-нибудь не пришили.

— Пальцем не тронул… — очумело бормотал он. — Спросить хотел…

Пока барменша вливала в Русю что-то успокаивающее, Ваня Пушков и неизвестно откуда взявшийся Сергей Овсяночкин попытались увести молодого человека в бар, но тот упёрся, явно полагая за благо как можно скорее убраться от греха подальше. Перед ним извинились, объяснили, что секретарша не в себе, поскольку вчера… Услышав о том, что случилось вчера, молодой человек остолбенел и всё-таки был залучён в бар. От кофе и водки отказался, зато в двух словах изложил, что произошло.

Всего-то навсего спросил, кто тут главный. Эта ненормальная побледнела и принялась пытать зачем. Упёрлась — и всё тут! Ну он ей и брякнул напрямик: хочу, дескать, у него узнать, где «е» пишется, где «ё». Тут она и того… и забилась…

Пришлось ознакомить с подробностями. Посетитель выслушал горестную историю с несколько отупелым видом, поморгал.

— Так главный теперь кто?

Ему растолковали, что главного теперь будут выбирать, а насчёт «е» и «ё» проще справиться в словаре. Или в интернете. При чём тут вообще глава писательской организации?

Нет, это молодого человека не устраивало. Там же, в интернете, никто за базар не отвечает!

Ну, тогда, сказали ему, вот вам, пожалуйста, Сергей Овсяночкин, руководитель литературной студии. В своё время работал корректором — все буковки наизусть помнит. С огромным сомнением юноша оглядел обоих поэтов и от консультации отказался. Соврал, будто зайдёт попозже.

Хорошо, сказали ему, если вас не устраивает Овсяночкин, есть у нас ещё такой Пётр Пёдиков. Главный, между прочим, ёфикатор, то есть как раз то, что вам требуется. Тут юноша заколебался и, подумав, записал-таки адрес Петра Семёновича.

— Да-а… — молвил Сергей, когда посетитель отбыл. — Ох бы ему сейчас Исаич наконсультировал… Царство Небесное…

Ваня Пушков с постным видом наполнил стопки из графинчика, взятого коллегой.

— Да уж, — кротко примолвил он. — Бывало, скажет так скажет. Скоро, говорит, откроют кингстоны — и тиражи увеличатся!

— Со шлюзами, что ли, перепутал?

— Наверно. А начнёшь ему словарь показывать — тебя же отчехвостит. В словарях, говорит, язык мёртвый, а у меня — живой…

Вернулась барменша. Секретарша Руся, надо полагать, была окончательно приведена в чувство.

— Вы про Исаича?.. При мне тоже было… Смотрю, таблетку водкой запивает. «Ты что ж, — говорю, — делаешь, Исаич? Она ж не подействует…» «Это ты верно, — говорит. — На фоне спиртного никакие лекарства не страшны…»

Вот ведь как оно в жизни-то всё выходит! Помянул зазря Исай Исаич Ваню Пушкова, землицы пушистой пожелал, Царства пожелал Небесного, а тут, вишь, сидит живёхонький, хотя и малость замурзанный Ваня Пушков и поминает Исая Исаича. Верно сказал покойный секретарь: «Ну, значит, долго жить будешь, Ваня…» Как в воду глядел.

— Эх, жизнь… — то ли вздохнул, то ли простонал Ваня Пушков. — Не поставишь точки — режет. Поставишь — тоже режет… Уже и публиковаться боязно…

— Бли-ин!.. — встрепенулся Овсяночкин. — А помнишь, месяца три назад к Исаичу приходил… тоже такой, блин, с цепью… В кабинете запирались… Помнишь, Вань?

Благоговейный человек Ваня Пушков возвёл глаза к потолку бара и вроде бы припомнил. А может, вообразил.

Вместо шестой главы

В книжном магазине «Буки» было настолько людно, что Славик раздумал заходить внутрь и направился к другому рассаднику культуры, располагавшемуся двумя кварталами выше. Там, однако, творилось и вовсе нечто несусветное, вызвавшее в памяти штурм развалин финансовой пирамиды толпой обманутых вкладчиков.

А ведь впереди ещё презентация «Ё», чьи листовки раздавали на перекрёстках девчушки в бледно-жёлтых жилетиках!

— Юноша, — вполголоса окликнула Славика холодноглазая дама, явно отлавливавшая входящих. — Вы не за словарём?

— За словарём, — признался Славик.

— Отойдёмте за угол, — предложила она.

Молодой опер пошёл было за ней, но тут из стеклянных врат магазина на тротуар вывалились двое: сердитый охранник и главный (после маньяка) городской ёфикатор Пётр Семёныч Пёдиков.

— Ушёл отсюда! — злобно шипел хранитель духовных ценностей. — Резко ушёл! В ментовку сдам…

— Это вас надо в ментовку сдать! — отважно дребезжал в ответ бывший руководитель литстудии. — Вы — преступники. Вы невинных людей под молоток подводите…

— Минутку, — сказал Славик даме и двинулся на выручку. — Чего шумишь, земляк?

Следует напомнить, что молодой опер был юноша крепкий, рослый, чего никак не скажешь о камуфлированном страже культуры, если и превосходившем горбатенького Петра в смысле физических данных, то ненамного.

— Клиентов пугает! — пожаловался страж.

— И буду пугать! — с пеной у рта отвечал ему Пётр. — Вы им словари издательства «Абецедарий» подсовываете. А там опечатки! Там «бревенчатый» через «ё»!

— Мальчики, мальчики… — укоризненно пробасила холодноглазая дама. — Ну что вы дуркуете, как смешные? Отойдёмте за угол…

— А вы! — ощерившись, повернулся к ней Пётр. — Вы вообще контрафактом торгуете! У вас все словари левые…

Самое разумное, что можно было предпринять в подобной ситуации, это увести Петра подальше от торговой точки. Поначалу тот артачился, упирался, потом смирился и позволил препроводить себя до ближайшей кафешки.

— Что пить будем? — спросил Славик, усадив собрата по перу за столик и присаживаясь напротив.

— Кофе, — бросил тот. — Только, пожалуйста, мужского рода, а не среднего.

Словно кастрюля с массивным донцем, сию минуту снятая с огня, он ещё фыркал и побулькивал.

— Мерзавцы! — сдавленно возмущался Пётр. — Нет, я понимаю, если бы речь шла о грамотности! Но тут же о жизни и смерти речь… Всё равно что поддельными лекарствами торговать! Вот… — Он полез в матерчатую наплечную сумку и достал оттуда листы с выведенным на принтере текстом.

— Что это?

— Список словарей, которыми, возможно, пользуется маньяк.

— Где взял?

— Что значит «где»? Сам составил.

— Дай глянуть…

— Пожалуйста.

Список был обширен и, видимо, включал все нынешние вокабулярии, где слово «жёлчь» увенчивалось точками, а слово «афера» — ни в коем случае.

— А насовсем?

— Прошу! — И Пётр Пёдиков сунул Славику ещё пяток экземпляров. — Будет возможность — к дверям магазина прилепите. Двоечники…

Тут принесли капучино и Пётр смягчился: с блаженной улыбочкой ссутулился над чашкой и прикрыл подслеповатые глазёнки, вдыхая кофейный аромат.

— Собственно, любая языковая реформа — очередная уступка двоечникам, — печально молвил он, не отверзая вежд. — Помяните мои слова, Вячеслав, узаконят скоро и «зво́нит», и «ложит».

Славик сочувственно покивал, хотя, правду сказать, сам зачастую употреблял оба неузаконенных словца. Нет, правильная форма была ему известна — просто не хотелось выделяться из коллектива.

— А вот вы, ёфикаторы, — закинул он наудачу. — Как вы относитесь к этому маньяку?

— Знаете, — загадочно обронил Пётр. — После сегодняшнего столпотворения в магазинах я уже не убеждён, что это именно маньяк. В смысле — маньяк-одиночка.

— А кто же? — ошалело переспросил Славик. — Банда?

— Да, — со вздохом подтвердил ёфикатор. — Не исключено, что мы имеем дело с конкурирующей организацией, ставшей на путь орфоэпического терроризма.

— Какого?!

— Орфоэпического, — твёрдо повторил Пётр. — И, обратите внимание, Вячеслав, метод-то — действенный. Видели, как раскупать кинулись?

— Так может, это просто торговая акция? — пошутил Славик. — Залежались словари на складах…

Пошутил — и задумался.

* * *

Пока ты не знаешь, как называется явление, оно, можно сказать, не существует. Но вот слово произнесено — и мир становится иным. Орфоэпический терроризм. Аж мурашки вдоль хребта побежали. Мало нам было ваххабитов!

И ведь что удивительно: чем благороднее цель, тем более безобразные средства используются для её достижения. Чадолюбие — и то приводит к жертвам. В позапрошлом году, например, издатели, борясь за право печатать учебники, просто перестреляли друг друга — вот вам и всё чадолюбие.

— Гражданин Пёдиков Пётр Семёнович?

Славик вскинул глаза и к удивлению своему обнаружил, что прямо перед их столиком стоит невесть откуда взявшийся шеф в сопровождении Сани по прозвищу Карубция. Оба опера выглядели несколько озадаченными. Должно быть, не ожидали застать коллегу за распитием кофе с Петром Пёдиковым. Хотя, с другой стороны, чего тут неожиданного-то? В конце концов, Мыльный сам дал установку сотруднику: подружись, расспроси…

Бывший глава литературной студии обречённо встал.

— Можно? — робко осведомился он и в два судорожных глотка допил свой капучино.

— Пройдёмте с нами, — буркнул Мыльный, затем, поколебавшись, повернулся к Славику. — Вы — тоже…

* * *

Допрашивали гражданина Пёдикова Петра Семёновича в том же помещении, откуда днём раньше изгнали с позором безграмотного лжеманьяка. Славик тихо сидел поодаль и вот уже второй раз за истекшие (или истёкшие?) сутки вновь изображал свидетеля. А может быть, даже и сообщника.

— Ваша фотография? — методично потрошил задержанного Алексей Михайлович Мыльный.

Тот сорвал очёчки (рискнём предположить, что слово это всё-таки пишется через «ё»), протёр стёкла краешком свитерка и водрузил вновь. Всмотрелся, погрустнел.

— Да, моя…

— На снимке указано точное время и дата. Что вы делали позавчера в интернет-кафе «У Билла Г.» в пятнадцать ноль восемь?

— Отправлял письмо, — с обречённой улыбкой отвечал ёфикатор.

— Кому?

— Вам.

— Вот это? — И задержанному была предъявлена распечатка послания, подписанного Jack the Ripper.

— Да… — всё с той же ласковой улыбкой приговорённого откликнулся самозванец Джек.

— Что вас побудило его отправить?

Улыбка стала ещё беспомощней и очаровательней.

— Понимаете, — мигая подслеповатенькими глазками, объяснил ёфикатор, — мне хотелось помочь вам в расследовании, направить на верный след… Я знаю! — вскричал он, прижимая к воробьиной груди желтовато-розовые лапки. — Ваш опыт несопоставим с моим, но, признайтесь, ведь с подобными мотивами преступления вы тоже сталкиваетесь впервые… И обратите внимание, — встревоженно добавил горбатенький Jack the Ripper, нервно пощипывая мочальную, аккуратно подстриженную бородку, — я нисколько не претендовал на незаслуженную мною славу, поскольку использовал аллоним…

— Что-что использовал?

— Аллоним. То есть подписался чужим именем.

— В смысле — псевдоним?

— Нет. Псевдоним — вымышленное имя, а аллоним — реально существующее.

Сунуть этого ботаника в камеру к матёрым уголовникам — ох, показали б ему там «аллоним»! Впрочем, нет, не стоит… Живым он оттуда точно не выйдет.

— Вершков нахватался, — презрительно сказал Мыльный, — словечек учёных надёргал… А школьную-то программу подзабыл, а? Стыдуха…

— Простите, не понял… — пролепетал Пётр.

Старший опер взял чистый лист и размашисто начертал на нём слово. Большими буквами. Перевернул, предъявил.

— Зачитай!

— Афера… — озадаченно помигав, зачитал задержанный.

— Так какого ж ты рожна, — ласково и жутко спросил Мыльный, — на первой жертве «АФЁРА» вырезал? Грамотей, твою ёфикацию!..

Пёдиков отшатнулся и онемел.

— В словарь лень заглянуть? — продолжал Мыльный, не давая гражданину Пёдикову опомниться. — Других учишь, а сам ошибки на трупах делаешь?..

Да уж, что-что, а на пушку брать Алексей Михайлович умел виртуозно. Умел и любил. Причём выходило это у него обязательно в каком-то, знаете, педагогически-менторском гоне. Вызовет, бывало, подследственного, одарит устало-насмешливым взглядом.

«Ну что, второгодник?» — спросит.

«А чо это я второгодник?» — взъерепенится тот.

«А кто ж ты? Какой вес нужно привязывать к мёртвому телу, чтобы потом не всплыло? А ты какой привязал? На уроках надо было сидеть, а не прогуливать!..»

Разобидит, втянет в спор, сам увлечётся, карандашик схватит, сидят оба, вычисляют, а убийца-то, считай, сознался уже.

Не зря же передавалась из уст в уста нетленная фраза, якобы брошенная в досаде Мыльным уже расколотому рецидивисту: «Да погоди ты с признанием со своим! Досказать дай!..»

Однако в данном конкретном случае приёмчик не сработал.

— Я… — дрогнувшим голосом начал Пётр.

— Ну?!

— Я… Я не мог вырезать на трупе «АФЁРА»… — Ёфикатор задыхался. У него даже зубы слегка дребезжали, и не подумайте, что от страха — от негодования. — Вы вправе обвинить меня в чём угодно… только не в этом…

— Ага! Значит, вырезал «АФЕРА», а потом шёл какой-нибудь бомж и точки поставил? Так?

Пёдиков молчал. Вид у него был не столько пришибленный, сколько оскорблённый.

— Вот вы пишете, — скучным голосом продолжил Мыльный, снова беря в руки распечатку электронного письма. — «Я и впредь намерен уничтожать тех, кто уничтожает мой Великий и Могучий, Правдивый и Свободный Русский язык. Я и впредь намерен уродовать тех, кто уродует Его…» То есть с орфографией вы согласны?

— С-с… какой?

— Того слова, что на трупе… На первом трупе.

— Н-нет…

— А что же тогда пишете?

— Понимаете… — принялся выпутываться Пётр. — Об убийстве я узнал из газет. А в газетах буква «ё» не употребляется. У них там, я слышал, даже программы такие есть, чтобы не пропускать… при вёрстке…

— Что за газета?

— «Провинциальные вести».

Старший опер насупился, посопел.

— Ваше? — спросил он, предъявляя списки словарей, изъятые у Петра и у Славика.

— Моё.

— Откуда это у вас?

— Сам составил.

— Так… — процедил Мыльный, поворачиваясь к сотруднику. — Проводите гражданина Пёдикова Петра Семёновича в следственный изолятор…

— В изолятор? — с тревогой переспросил тот.

— А вы как думали? — холодно молвил опер. — Ваше электронное письмо — по сути, признание. Будем разбираться. Ведите. А я пока потолкую со вторым задержанным…

— Поверьте, Вячеслав тут вообще ни при чём! — всполошился ведомый к дверям Пётр. — Он меня всего лишь кофе угостил…

— Разберёмся.

Ёфикатора вывели.

— Ну что, Славик… — мрачно изрёк старший опер, когда они остались наедине. — Считай, что задание у тебя прежнее…

Вместо седьмой главы

И всё-то у нас абы как, и всё-то у нас, я извиняюсь, через колено! Даже в следственном изоляторе. Судите сами, в соседней камере давка, как в общественном транспорте, а в той, куда поместили ёфикатора, — ни души. Словом не с кем перекинуться! Только аж через полчаса сунули туда ещё одного человечка. И, что самое замечательное, человечком этим оказался Славик.

— Во попали, — невесело ухмыльнулся он, присаживаясь на край койки. — Слышь, а это правда, что ль, ты послал?

Ответом был судорожный прерывистый вздох, равносильный чистосердечному признанию.

— Боже мой, Боже мой… — униженно проскулил Пётр. Как же я подставился с этим письмом!..

— Да уж, — сказал Славик. — Подставился так подставился.

— Неужели правда, что «афера» на трупе была через «ё»?

— Говорят, правда…

— Боже мой… А я, выходит, одобрил, да ещё и в письменном виде! В интернет выложил…

— Слышь! — не выдержал Славик. — Ты о чём думаешь вообще? Ты оглянись, куда ты попал! Куда мы оба по твоей милости попали…

Пётр огляделся. Интерьер подействовал на него удручающе.

— Вячеслав, — надломленным тенорком обратился бывший руководитель литературной студии, — я, безусловно, виноват перед вами… И зачем вы только пригласили меня в эту кафешку?

— Да я-то — ладно, — раздумчиво молвил подсадной поэт. — Проверят и выпустят. А ты как выбираться будешь?

— По третьему убийству у меня алиби.

— А по первым двум?

— Мне кажется, вполне достаточно одного…

— Кажется! — всхохотнул молодой опер. — Хотя… По первому ты тоже, считай, отмазался. Остаётся второе.

— А по первому почему отмазался?

— Потому что там «афера» через «ё»…

Пётр Пёдиков болезненно охнул и зажмурился. Не иначе вновь переживал свой позор. Потом сделал над собой усилие, открыл глаза, собрался с мыслями.

— То есть вы полагаете, что убийц всё-таки несколько? И был общий план?

— Почему? Могли и собезьянничать. У них ведь там охраны авторских прав нету…

Пётр молчал.

— Или что другое припаяют, — озабоченно предположил Славик. — Как тебе вообще такое в башку взбрело? Это ж всё равно что позвонить, будто бомбу в школе заложили…

— Но ведь заложили же!!! — возопил узник. — И неизвестно, под кем она в следующий раз взорвётся!

— На фиг было на себя всё брать?!

— А что вы предлагаете, Вячеслав? Ну написал бы я правду: так, мол, и так, хочу помочь расследованию, версию вот придумал… Но это же то, что у нас называется «самотёк»! Очередное письмо от очередного графомана… Их даже до конца никто не читает!

Расстроился — и вновь умолк.

— Нет, интересное дело! — возмущённо заговорил Славик. — А когда настоящие бомбы в дома закладывали? Ты тоже признания в ментовку посылал?

— Нет, конечно, — со вздохом отозвался Пётр. — Мне бы это и в голову не пришло.

— А сейчас пришло?

— Сейчас пришло. Понимаете, Вячеслав, возможно, я действительно в чём-то виноват. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся. Может быть, я своей пропагандой вызвал у кого-то приступ орфоэпического бешенства… Вы такого не допускаете? — Он сделал паузу и, не услышав ответа, пугливо продолжил: — Скажем, какой-нибудь молодой человек принял всё близко к сердцу…

— И пошёл мочить за букву «ё»?

— По нашим временам? Почему бы и нет? Если убивают за иной цвет кожи, за иной разрез глаз, за акцент наконец… — Внезапно Пётр поперхнулся и тоненько захихикал.

— Э! — встревожился Славик. — Ты чего?

— Нет, ничего… Просто пришло в голову, что я и впрямь плагиатор. Взял вот и нагло приписал себе чужие убийства.

* * *

Внешность у полковника Непадло, как уже упоминалось выше, была весьма благообразная. Чувствовалось, что и на излёте лет Герман Григорьевич сохранит, а то и приумножит мужественность черт и благородство седин. Вообще замечено: чем больше гадостей человек натворил в течение жизни, тем величественнее он выглядит в старости. Исключения крайне редки.

Итак, сухощавый, подтянутый, седоватый полковник Непадло озабоченно мыслил. Плотный взъерошенный опер Мыльный терпеливо ждал, когда тот покончит с этим неблагодарным занятием.

— Орфоэпический терроризм… — с уважением повторил наконец полковник. — Слушай, а ведь это выход.

— Из чего?

Полковник вспылил и прямо сказал, из чего.

— Если это не маньяк-одиночка, — продолжил он чуть погодя и более рассудительным тоном, — если это действительно орудует группировка…

— Союз ёфикаторов? — глумливо предположил Мыльный.

— А у тебя есть кто-то ещё на примете?

— Какие ж из ёфикаторов террористы? — хмыкнул опер. — Да и потом! «Афера» — ладно. Но «афёру»-то им не пришьёшь — народ грамотный…

— А если две группировки — так даже лучше… — загадочно изронил полковник.

— В смысле?

— Да вот думаю, — признался Герман Григорьевич, с кряхтением потирая волевой подбородок, — не слить ли нам это дело в ФСБ?

Старший опер поглядел на него с любопытством.

— А было такое хоть раз, чтобы они у нас дело забрали?

— Ни разу, — сокрушённо сказал полковник Непадло. — На моей памяти — ни разу. Но попробовать-то можно…

* * *

Вероятно, дорогой читатель, диалог двух милиционеров, как и все предыдущие их диалоги, покажется вам ненатуральным и филологически недостоверным, однако передать их речь по-другому, ей-богу, никак невозможно. Были попытки, были — и все неудачные.

Скажем, пару лет назад случилось так, что интересы убойного отдела и помянутого выше ФСБ пересеклись, в результате чего служебный разговор по телефону между Мыльным и Непадло был записан, отшифрован и любезно (хотя и не без ехидства) передан коллегам контрразведчиками в распечатанном виде. Вот отрывок:

Непадло. Ну что там НЦВ с этим НЦВ?

Мыльный. Да всё НЦВ, только НЦВ, Герман Григорьич, НЦВ.

Непадло. А НЦВ?

Мыльный. НЦВ там с ним НЦВ?! Он НЦВ НЦВ НЦВ…

И так далее. Если кто не знает, то аббревиатура НЦВ означает «нецензурное выражение».

Словом, полагаю, вы простите меня за то, что мои герои изъясняются несколько дистиллированным, зато вполне приличным языком. Если уж на то пошло, что есть современная проза? Попытка перевода с матерного на литературный.

* * *

— Не возьмут, — решительно сказал Мыльный. — Оно им надо вообще?

Подобно большинству ментов, к эфэсбэшникам он питал ярко выраженную неприязнь, причём вовсе не за издевательскую распечатку подслушанного разговора. Год назад представили старшего опера к награде за очередную феерическую поимку. Решил он с коллегами это дело обмыть. И, надо же такому случиться, подсел к ним за столик изменник Родины. Ну, из тех, что продают секреты за бугор и ни с кем не делятся. То ли нюх потерял, то ли со следа сбить хотел — неясно. Принял на халяву сто грамм, поболтал о том, о сём и отчалил. Тут же к столику подходят двое атлетически сложённых молодых людей, которые там, как потом оказалось, негодяя пасли, и предлагают следовать за ними. Это ментам-то!

Сперва представители обеих силовых структур принялись конаться, у кого корочки круче. Потом вывалились общей гурьбой из ресторанчика и схватились врукопашную перед входом. В итоге один контрразведчик навеки приобрёл особые приметы на скуле и переносице, а другого пришлось извлекать из развилки между древесными стволами.

К счастью, Мыльным и его командой в убойном отделе к тому времени уже дорожили. Выгнать — не выгнали, даже в звании не понизили, но представление к награде порвали в клочки на глазах у дебошира. Лично генерал рвал. Одного только полковника Непадло и наградили.

— Больше суток этого недоумка я держать не могу! — сердито предупредил Мыльный.

— Кстати, что он? — встрепенулся полковник.

— Славик с ним работает… — нехотя отозвался опер.

Беседу начальника с подчинённым прервал телефонный звонок.

— Слушаю, — сказал в трубку Герман Григорьевич. — Что значит изловили?.. Кто изловил? Гражданские лица?.. — Хрящеватый кадык полковника судорожно дёрнулся. — А с чего решили, что маньяк? Ах, на бильярде… Не сильно хоть изувечили?..

Выслушав ответ, положил трубку, поиграл желваками.

— Теперь ещё шпиономания начнётся, — зловеще предрёк он.

— Маньякомания, — не менее зловеще поправил Мыльный.

* * *

Гулкий лязг тюремного засова — это, конечно, штамп. И если бы только литературный! Такое впечатление, будто железные двери в камерах проектировались в специализированной особо секретной шарашке, причём внимание их создателей было в первую очередь обращено на акустику, и лишь потом уже на прочность.

Итак, гулко лязгнул неизбежный литературный штамп — и в следственный изолятор был помещён третий задержанный, взглянув на которого Пётр и Славик малость ошалели, ибо им оказался не кто иной, как Сергей Овсяночкин. Под левым глазом руководителя литературной студии неспешно дозревал небольшой синяк, а по правой щеке пролегала свежая царапина.

«Неужели с допроса?» — потрясённо подумал Пётр.

Более осведомлённый Славик, разумеется, так плохо о своих сослуживцах не подумал (бьют чисто, без синяков), но озадачен был не меньше маститого собрата по перу.

В свою очередь, вошедший уставился на обоих сокамерников, затем открыл рот и в грубой нецензурной форме, неожиданной в устах лирического поэта и редактора детского журнала «Кренделёк», выразил злобное изумление.

— За что, блин, сидим? — ядовито полюбопытствовал он, вновь перейдя на относительно литературную речь.

— Я — маньяк, — грустно представился Пётр. — А Вячеслав — не знаю. Наверное, мой сообщник…

— Какой ты, блин, маньяк? — жёлчно отозвался Овсяночкин. — Маньяк нашёлся! Это я — маньяк, а ты… — Не договорил и, болезненно морщась, принялся ощупывать нижнюю челюсть.

Картавость его после безвинно принятых побоев заметно усилилась. Кроме того, от поэта явно несло спиртным. Из запоя Сергей, надо полагать, так и не вышел.

— Баба на бильярде, — расстроенно сообщил он, осторожно дотронувшись до царапины на щеке, — хуже, чем баба на корабле. Детей рожай! Ужин мужу готовь! Нет, блин, прутся на бильярд…

Затем узники обменялись горестными историями.

И пусть то, что произошло с Сергеем Овсяночкиным, послужит вам уроком: играя в «американку», он имел неосторожность поправить противника, дескать, говорить следует не «киём», а «кием», за что хлёстко получил в ответ совершенно безнравственную рифму к одному из этих слов. И нет бы ему прикусить язык — не удержался поэт, подначил, да ещё и под руку:

«А ну как маньяк услышит?»

Партнёр поперхнулся — и скиксовал.

«Сам ты маньяк!» — в сердцах бросил он, после чего все в бильярдной, в том числе и девушка за соседним столиком, невольно прислушались к их разговору.

На свою беду именно в этот миг Сергей поймал кураж: с треском положил дуплет, потом свояка в среднюю лузу и, завершив партию авантюрнейшим абриколем, стал на радостях говорлив.

«А что? — молвил он, победно опершись на кий. — Почему бы не допустить, блин…»

И — походя, играючи — выстроил общую теорию маньячества, о которой столь долго мечтали криминалисты. Был ли тому причиной талант Сергея Овсяночкина (сказано же, что фантастика есть продолжение поэзии иными средствами), или же долгое потребление спиртных напитков аптекарскими дозами и без закуски, но речь его прозвучала настолько убедительно, что присутствующие оцепенели, а он, дурачок, этим спасительным мгновением не воспользовался.

В итоге — синяк, в итоге — царапина, в итоге — ушибленная нижняя челюсть и ещё шишка на самой маковке от удара бильярдным кием. Или киём. Смотря с чем рифмовать.

— М-да… — заключил со вздохом Пётр Пёдиков, дослушав исповедь до конца. — В целом, конечно, мысль здравая: если перебить всех грамотных, обязательно пришибёшь и маньяка… Во всяком случае, одного из двух…

— А что за теория? — с интересом спросил Славик.

* * *

Общая теория маньячества, оглашённая Сергеем Овсяночкиным в бильярдной торгового комплекса «Комма» и воспроизведённая затем в следственном изоляторе, открывалась злобными нападками на человеческую личность.

Что мы о себе возомнили? Кто мы такие? По какому праву полагаем себя главной ценностью? Язык живёт тысячелетия, а мы даже до ста лет дотянуть не можем. Неясно ли, что отдельная особь не имеет самостоятельного значения — она всего лишь клеточка огромного организма, именуемого языком. Человек может заниматься чем угодно: срубать бабки, строить дворцы, изобретать велосипеды — однако настоящая его задача одна: породить собственное подобие и передать ему язык в целости и сохранности.

Наша вера в уникальность человеческой личности поистине трогательна. Мы никак не желаем понять, что, будь каждый из нас незаменим, жизнь бы остановилась.

Гордыня, господа, гордыня!..

Однако случая ещё не было, чтобы Сергея Овсяночкина не перебили на самом патетическом месте.

Единица! Кому она нужна?! —

с пафосом процитировал Пётр Пёдиков пламенные строки революционного поэта. —

Голос единицы тоньше писка.

Кто её услышит? Разве жена!

И то если не на базаре, а близко…

Славик также был в некотором замешательстве.

— Так ты о языке или о народе? — уточнил он.

— Без разницы! — отрубил Овсяночкин.

— Как это?..

— Видите ли, Вячеслав… — интеллигентно заблеял со своей шконки задержанный Пёдиков. — Были времена, когда слово «народ» и слово «язык» означали одно и то же. Скажем: «Пришёл Бонапарт и привёл с собой на Русь двунадесять языков…» То есть привёл армии двенадцати покорённых им стран. Или, допустим, кто такие язычники? Нехристи. То есть народы! Народы, до которых ещё не добрался свет истинной веры… Так что в этом смысле Серёженька совершенно прав.

Недоучка-филолог издал недоверчивое мычание.

— А если опираться на генетику, — ласково пояснил Пётр, — придётся изъять из русской литературы почти всех наших классиков. Репатриировать Лермонтова в Шотландию, Тургенева — в Калмыкию, а уж куда выслать Владимира Ивановича Даля — даже и не знаю, столько в нём разных кровей намешано… Нет-нет, Вячеслав, даже не сомневайтесь: народ — это язык. А язык — это народ.

— Народ-точка-ру! — неистово призвал всех к молчанию Сергей Овсяночкин.

И камерное заседание литстудии продолжилось.

Итак, язык есть единый организм. И подобно всем организмам он подвержен старению и недугам. Если в какой-либо его клеточке случается информационный сбой и она вместо «жёлчь» начинает выдавать «желчь», это болезнь. Язык чувствует недомогание и вынужден принимать меры. Но какие меры может он принять? Удалить или, допустим, прижечь поражённую клеточку язык не в силах, поскольку, простите, ни ручек, ни ножек у него в наличии не имеется. Зато многочисленные ручки и ножки имеются в наличии у его носителей, то есть у нас с вами. А поскольку язык и мышление — в сущности одно и то же…

— Почему одно и то же? — не понял Славик.

— Потому что логические структуры, — просветил сообщника Пётр Пёдиков, — выявляются лишь путём анализа языковых выражений.

— Это где ж ты такую дурь вычитал?

— В учебнике логики для юридических вузов, — любезно информировал скромный серийный убийца.

Крыть было нечем.

— Народ-точка-ру!..

— Слушаем, Серёженька, слушаем…

Итак (продолжал поэт), поскольку язык и мышление — в сущности одно и то же, мы имеем право предположить, что он способен мобилизовать свои здоровые клеточки на борьбу с клеточками поражёнными. Практически это происходит так: услышав неправильное речение, человек, призванный языком в ряды защитников, испытывает жгучее желание уничтожить безграмотного субъекта. И уничтожает.

— Минутку, минутку!.. — Теперь уже возмутился Пётр Пёдиков. — Если язык, ты говоришь, может полностью овладеть человеческим сознанием, к чему все эти излишества? Пусть овладеет сознанием того, кто его коверкает, и учинит ему инсульт! Или, скажем, заставит совершить самоубийство… Зачем подключать кого-то ещё?

Судя по тому, с каким блеском Сергей Овсяночкин парировал это довольно каверзное возражение, предъявлено оно ему было не впервые.

— Стало быть, блин, приходится допустить, — объявил поэт, — что над повреждёнными носителями язык уже не властен. Вышли из-под контроля, блин! Иначе бы он просто заставил их всё произносить правильно… Ну? И как вам, блин, версия в целом?

— Знаешь, — искренне признался Славик, глядя на дозревший синяк и запёкшуюся царапину. — По-моему, ты ещё легко отделался.

В следующий миг железная дверь завыла, загрохотала, залязгала — и в камеру заглянуло суровое рыло под милицейской фуражкой.

— Иванов!..

— А чего я? — весьма натурально пробухтел Славик, поднимаясь с койки.

— На выход! Чего…

Вместо восьмой главы

Несмотря на то, что именно Алексей Михайлович Мыльный первым заподозрил роковую роль буквы «ё» в расследуемом деле, сам он, честно сказать, давно уже готов был послать куда подальше всю эту филологию с психологией. Три убийства совершены в течение недели на территории Центрального района предположительно одним и тем же лицом. Причём около восьми часов вечера — видимо, по пути домой. Не исключено, что со службы. Наиболее многообещающим старшему оперуполномоченному представлялось убийство номер два. Судите сами, Неудобняк и Кочерявов — личности достаточно известные. Речения Лаврентия слышала вся область, да и Исай Исаевич не раз выступал по местному телевидению, а вот неприметного Николая Пешко знали немногие. Этих немногих и перебирали сейчас орлята Мыльного.

Было, было, с чем работать, лишь бы не дёргали.

Дёргали, однако, сильно.

Честно говоря, будь воля Алексея Михайловича, немедленно бы вышиб из следственного изолятора обоих стихоплётов и бросил Славика на подмогу тому же Костику. Однако против начальства шибко не попрёшь, а оно, родимое, в последние дни буквально свихнулось на всех этих ёфикаторах. И кто его, Мыльного, за язык тянул! Хотя и сами бы со временем допёрли…

Вызвав Славика в кабинет, старший опер выслушал его с кислым видом, после чего вернул под замок.

— Дурики твои курят? — спросил на прощание.

— Пётр — нет, а Овсяночкин — как паровоз…

— Тогда возьми, угостишь, — буркнул опер, извлекая из ящика стола три сигареты (разных марок) и пяток спичек. — Скажешь, пока вели, по дороге стре́льнул…

— Стрельну́л, — машинально поправил Славик. Сказывалось долгое пребывание в одной камере с литераторами.

Последовала страшная предынфарктная пауза. Взгляд старшего оперуполномоченного был невыносим.

— Слушай, а на кой ты вообще уходил из универа?.. — казняще-вкрадчивым голосом осведомился наконец Алексей Михайлович. — Чего тебя в Высшую следственную понесло?.. — И, не дожидаясь ответа, буркнул: — Иди работай…

* * *

За время отсутствия Славика страсти в полупустом следственном изоляторе накалились настолько, что сокамерники даже забыли поинтересоваться, куда и зачем таскали их товарища.

— Почему нет? — запальчиво вопрошал Сергей Овсяночкин. — Почему, блин, нет? Личность Джека Потрошителя до сих пор не установлена. Почему не допустить, что человек он был грамотный? Его просто раздражал, блин, жаргон проституток! Его, блин, сводило с ума то, что они творят с английским литературным языком…

— Но сам-то он считал, что убивает их по другой причине!

— Да мало ли, что он, блин, считал! Он, блин, был всё равно что под гипнозом! А ты знаешь, как изобретательны загипнотизированные в плане мотиваций?..

Услышав знакомое слово «мотивации», Славик подсел поближе.

— Не помню, где читал, но ты послушай! — продолжал Овсяночкин. — Домашний сеанс гипноза. Погрузили девушку в транс. Дали установку, что, проснувшись, она публично, при всех поцелует друга своего брата. Проснулась. Приятель с братом играют в шахматы. Девушка начинает болеть за приятеля (а в шахматах сама, блин, ни уха ни рыла!). Приятель выигрывает. Девушка на радостях его целует. И докажи ей теперь, блин, что она выполняла установку гипнотизёра!..

— А если бы проиграл?

— А если бы проиграл, она бы его, блин, чтобы утешить, поцеловала!..

— Ребят! Вам к психиатру не пора? — задумчиво осведомился Славик.

Очнулись.

— Пора-пора. Давно пора, — с очаровательной улыбкой успокоил его Пётр. — Кстати, а где вы были, Вячеслав?

— По-моему, у следователя…

— И что?

— Похоже, к утру нас отсюда выгонят, — уклончиво отозвался Славик.

— Куда?

— На волю.

— Так сейчас что? Ночь?

— Вечер… — Молодой опер полез в карман и бережно, чтобы, упаси бог, не сломать, высвободил разрозненные сигареты и спички. — Вот. Пока вели, настрелял…

Сергей Овсяночкин ошалело уставился на пронесённое тайком сокровище.

— Пётр! — потрясённо вымолвил он. — Его надо срочно принимать в Союз писателей… И пишет, блин, классно! Считай, две рекомендации уже есть…

С этими словами поэт сгрёб трясущимися руками курительные принадлежности и удалился в уголок, чтобы не дымить на виду.

— Странно, — заметил Пётр. — А почему первым вызвали именно вас, Вячеслав? Вроде бы вы здесь вообще с боку припёка…

— Ничего странного, — хмуро признался тот. — Я ж слушатель Высшей следственной школы…

— Вот звери! — ахнул ёфикатор. — Это что ж они, даже своих их хватают?

— Если бы только хватали! — проворчал Славик. — Бывает, что и сажают…

И не соврал. Помнится, в бытность его слушателем трое перед самым выпуском загремели за наркоту на всю катушку.

Благоухая никотином, вернулся Овсяночкин. Был он умиротворён и почти не агрессивен.

— Так что ж, по-твоему, получается? — спросил его Пётр, — Получается, что маньяк выбирает жертву… э-э… по стилистическому признаку?

— Не он выбирает. Выбирает язык. А маньяк — это лишь его орудие, блин! Маньяк одержим языком, понимаешь?

— Ага! Значит, идёт он по улице, слышит кодовое слово… то есть вопиющую, с его точки зрения, безграмотность… поворачивает, следует за этим человеком…

— Примерно так.

— То есть орудием может стать любой? Сегодня ты, завтра я, послезавтра Вячеслав…

— Несомненно!

— Почему же всегда становится кто-то один?

— Н-ну… возможно, слабое звено… Или рецидив… А может, ментовка спихивает всё на кого-то одного!

— Выкрутился… — с уважением молвил Пётр. Подумал и зашёл с другого края: — А слабенькая, выходит, у языка защита! Ну, сколько безграмотных может уничтожить один маньяк? Сотню, полторы…

— В мирное время — да, — несколько зловеще согласился Сергей Овсяночкин.

— А в военное?

— Я имею в виду: во время гражданской войны, — уточнил тот. — Когда маньячество становится массовым явлением. Вот, допустим, ты, блин, офицер врангелевской контрразведки. Привели к тебе непонятно кого — в лохмотьях, в опорках… Ты что, блин, по манере речи не определишь, кто перед тобой: беглый приват-доцент или красный комиссар?

— Хм… — только и смог сказать Пётр Пёдиков.

— Или, напротив, ты — чекист. Ты, блин, нутром должен чуять, что перед тобой классовый враг, в какие бы отрепья он ни нарядился. А нутром — это как? Да точно так же: прежде всего по лексике, блин, по построению фразы…

— Позволь, позволь! — спохватился Пётр. — Ненормативная речь-то была скорее у красных, чем у белых!

— Это до гражданской, — объяснил Овсяночкин. — А победив, исключение стало правилом…

— То есть, по-твоему, гражданская война — это схватка двух языков: старого и нового?..

— Конечно!

— А маньяк, стало быть… Или нет, у тебя ведь получается два маньяка? Ё-маньяк и е-маньяк… Странно как-то ведёт себя язык, ты не находишь? За одну-единственную букву устраивает кровопролитие, а всё остальное пропадай пропадом?

Ответить Сергей не успел. Железная дверь вновь отозвалась на лязг выбиваемого засова грохотом и воем. Однако на сей раз, кроме сурового рыла под милицейской фуражкой, глазам узников предстала не менее суровая физия Санька по прозвищу Карубция.

— Не понял, — озадаченно сказал он. — А эта что здесь делает?

Наверное, следует напомнить, что благодаря куцему хвостику на затылке Пётр Пёдиков напоминал со спины скорее старушку, чем старичка, а сидел горбиком к двери. Однако уже в следующий миг он обернулся, явив мужское своё естество в виде мочальной коротко подстриженной бородки.

Саня крякнул и стал ещё суровее.

— Все трое — на выход, — скомандовал он.

Узникам вернули изъятое при задержании, заставили расписаться, что претензий не имеют, и, не дожидаясь утра, вышибли на свободу с чистой совестью. Личным распоряжением старшего оперуполномоченного. Надо полагать, в соседней камере следственного изолятора уже яблоку некуда было упасть.

* * *

Насчёт вечера Славик, конечно, малость загнул — даже фонарей ещё не включили. Большая и красивая буква «ё», напылённая из баллончика на цоколе жилого дома, смотрелась в прозрачных сумерках достаточно чётко.

— Потом ещё татушки, блин, пойдут, брелоки… — ворчливо напророчил Сергей Овсяночкин.

И, как это часто бывает с поэтами, оказался совершенно прав. Откуда в последующие дни взялось такое количество буковок «ё» на цепочках, трудно даже предположить. Ну не заранее же их, в самом деле, изготовили! Латунные, оловянные, серебряные, золотые… Попадались и с брюликами. Но эти — реже.

Татуировки обрели черты школьных прописей: скажем, на левом предплечье тинейджера можно было прочесть слово «взблескиваю», а на правом — «поблёскиваю». Придёшь домой, залезешь в словарь — так и есть: «взблескивать», но «поблёскивать»!

Ну и как после этого жить спокойно?

Примитивные металлические бородавки на юных лицах одна за другой заменялись всё той же крохотной литерой с двумя наплавленными точками, а стричься молодёжь стала накоротко, поскольку сторонники новой моды именовали себя «ёжики».

Взрослые сходили с ума по-своему.

Глава областной администрации (не иначе, в подражание Ульяновскому губернатору) внезапно объявил, что намерен потребовать от чиновников обязательного употребления буквы «ё» в деловых документах. В Думе поднялась буча. Ведущий телепередачи «Кто виноват?» Дементий Мозговой, сменивший на этом опасном посту покойного Лаврентия Неудобняка, немедленно атаковал сомнительную инициативу со всех экранов.

Доводы его были, кстати, довольно резонны. Если губернатор решил ввести новые нормы оформления бумаг из соображений безопасности, то это очевидная глупость. Пока документация обходится без буквы «ё», аппаратчикам как раз бояться нечего, ибо всех не перебьёшь. А вот стоит сделать таковую букву обязательной, как драгоценная жизнь любого нашего бюрократа оказывается под угрозой. Тогда ему, как сапёру, достаточно будет одной ошибки.

Кроме того, судя по списку пострадавших, неуловимый орфоэпический террорист карал не столько за письменную, сколько за устную речь. При чём здесь вообще документы?

И наконец, главное: знаете ли вы, наивные телезрители, в какую копеечку влетит городу и области смена вывесок и переоформление договоров? А также в чьём кармане осядет львиная доля отпущенных на это дело средств? Если кто-то ещё не уяснил смысла происходящего, то передача «Кто виноват?» скрупулёзно (это слово Дементий Мозговой выговаривал с особой тщательностью) подсчитала, во сколько обойдётся налогоплательщикам каждая точка над «ё».

И, не будь наша прокуратура (в лице Марлена Серафимовича Обрыщенко) коррумпирована до такой степени, она давно бы уже заинтересовалась, кем нанят исполнитель всех этих ночных нападений.

Завелись в Думе и «ястребы». Депутат Ешкин, и ранее известный своими популистскими выходками, с высокой трибуны назвал происходящее позорной уступкой серийному убийце и потребовал навсегда вычеркнуть маньяческую букву из алфавита.

Забавно, однако и среди простых избирателей возникла некая оппозиция, некая группа риска, шутки ради ставшая материться исключительно через «е». Разумеется, я не могу привести здесь образчики выражений, зазвучавших на улицах и площадях, но, думаю, вы без труда сможете образовать их и самостоятельно.

* * *

Кстати, буква «ё», столь хорошо различимая в сумерках, была напылена, оказывается, на цоколе дома, в котором проживал Пётр Пёдиков. Бывшие сокамерники поднялись в холостяцки чистенькую однокомнатку, увешанную картинами, и продолжили прерванную в камере беседу. Непьющий хозяин предложил гостям по рюмочке самодельной отдающей лекарством настойки крепостью не более тридцати градусов. Сам он пробавлялся исключительно чайком.

— С другой стороны, буква-то — весьма эзотерическая, — задумчиво дребезжал Пётр. — Судьбоносная, я бы сказал…

— Проклятие фрейлины Дашковой? — хмыкнул Овсяночкин.

— Скорее благословение, — поправил тот. — Вот ведь как всё интересно складывается: Карамзин — государственник, так? Не зря же о нём Пушкин писал:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

— И что?

— Да вот только сейчас пришло в голову: почему-то все, кому нужна была сильная (а местами даже и жестокая) держава, отстаивали необходимость буквы «ё».

— Например?

— Сталин! Чем не пример? В ноябре сорок второго, несомненно, с подачи Иосифа Виссарионыча подписан указ об обязательном употреблении «ё» — и сразу разгром фашистов под Сталинградом.

— Под наше громкое «ё»?

— Н-ну… в общем… да. А стоит начаться хрущёвской «оттепели» — букве «ё» объявляют войну. Как тяжкому наследию культа личности… — Внезапно Пётр замер с полуоткрытым ртом. Подслеповатые глазёнки мистически вспыхнули. Осторожно отставил чашку на блюдце. — Никто не помнит? — с трепетом осведомился он. — Хрущёв произносил «г» взрывной или «г» фрикативный?

— Какой? — не выдержав, вмешался Славик.

— Фрикативный… Ну, на украинский манер.

— Не помню, — признался Овсяночкин. — Наверное, на украинский…

— Тогда и вовсе интересная картинка!.. — Пётр возбуждённо потёр ладошки. — Дело в том, что княгиня Дашкова, кроме буквы «ё», хотела ещё узаконить «г» фрикативный. Хотя в языке всего три слова с этим звуком: «Бог», «Господь» и «ага»…

— Погоди, — вновь прервал его Славик. — А как эта буква выглядела вообще?

— «Г» с перекладинкой, — отмахнулся Пётр. — Но не в этом суть! Суть в том, что те советские лидеры, кто произносил «г» фрикативный, почему-то разваливали страну, а те, кто произносил «г» взрывной, — укрепляли… Слушайте, да она просто колдунья какая-то, эта княгиня Дашкова!

— Так выпьем же за ё-маньяка! — подвёл черту Овсяночкин.

— А е-маньяк нехай сдохнет! — поддержал Славик.

— Позвольте, позвольте! — запротестовал Пёдиков. — Вы что такое говорите? В том-то и штука, что «ё» на первом трупе была вырезана неправильно!

— Не иначе, Исаич проконсультировал, — усмехнулся Овсяночкин. Помрачнел и добавил: — Земля ему пухом…

— Стоп! А кого он консультировал? — встрепенулся Славик, почуяв нутром, что не просто так это было сказано.

Ответить ему не успели, поскольку прозвучал дверной звонок.

— Странно, — заметил Пётр. — Неужели за нами опять?

— По городу с вещами, — мрачно присовокупил Сергей. Втроём они вышли в переднюю, хозяин отомкнул дверь.

На пороге стоял молодой человек без особых примет и с золотой цепурой на бычьей шее.

— Дефекатор здесь живёт? — прямо осведомился он. В следующий миг взгляд его остановился на Овсяночкине — и тугая мордень выразила лёгкую досаду. — А, так это вы, что ли?..

Вместо девятой главы

Алик Ахундов, более известный в кругу друзей и врагов как Ёкарный, лежал под штангой, а кругом гулко лязгал и погромыхивал тренажёрный зал. Влажные бугристые тела содрогались в конвульсиях, выполняя тяжёлую, бесполезную, а то и вредную для общества работу. В усиленно проветриваемом полуподвале стоял кисловатый едкий дух, от которого, казалось, тускнеет спортивное железо — в тех, разумеется, местах, где оно не полируется неустанно ладонями, задницами, спинами и ступнями.

Родной вес давался атлету сегодня с удивительной лёгкостью.

— Саша-джан, — обратился Ахундов к соседу, только что выбравшемуся из-под снаряда. — Пожалуйста, накати ещё два блина.

Тот с готовностью исполнил эту несколько церемонную просьбу. Алик-Ёкарный вообще отличался отменной вежливостью в быту. Были у него и другие достоинства: непьющий, некурящий, фанат здорового образа жизни, прекрасный семьянин, нежный муж, заботливый отец — и самый аккуратный исполнитель заказных убийств в Бурзянцевской группировке.

— Спасибо, Саша-джан…

— Всегда пожалуйста, Алик…

Заметьте, Ёкарного назвали Аликом — и это уже само по себе свидетельствовало о том, что ни в число его друзей, ни в число врагов Саша не входил. Он, если это вам любопытно, был из милиции, о чём, разумеется, прекрасно знал Ахундов. Он знал даже, что коллеги дразнят Сашу «Карубцией», но, естественно, никогда к нему так не обращался. Любезность за любезность.

Тренажёрный зал чем-то напоминает водопой в Африке, когда к какой-нибудь реке Лимпопо пробираются и лев, и лань, встают бок о бок и пьют, забыв о вековечной неприязни, одну и ту же влагу. В человеческой среде подобное перемирие заключается на каждом шагу, поэтому не раз случалось и так, что кое-кто, будучи изгнан из органов, то есть окончательно ставши бандитом, всё равно продолжал приходить сюда и совершенствовать навыки.

Кстати, один из таких перерожденцев спустя малое время приблизился к Алику.

— Тебя там на выход просят, — сказал он.

Алик-Ёкарный нахмурился и заворчал. Очень не любил, когда ему ломали тренировку. Тем не менее выполз из-под штанги и, вытирая ладони, направился на выход. Там его поджидал некто вполне славянской, хотя и вороватой наружности. Приходится с прискорбием признать, что лицо славянина не выглядело открытым, а взгляд прямым. Телосложением пришелец был хлипок и к спортивным снарядам явно никакого отношения не имел.

— Держи, — сказал он и вручил Ёкарному сложенный вдвое листок.

Тот развернул. На листке значилось всего одно слово: «йог».

— А где «ё»? — гортанным баском осведомился Алик.

— Нету, — ответил посыльный.

— А как тогда?

— Как написано.

— Нет, я спрашиваю, вот это как? — И Ёкарный ткнул толстым пальцем в птичку над «и кратким».

— Точно так же…

* * *

По большому счёту, преступник и писатель тоже родственные души. Дело даже не в том, кто из них больше крадёт. Нет-нет, речь, разумеется, не только о литературных заимствованиях. Берите глубже. Чем, скажем, занимается реалист? Да тем же самым! Сопрёт у жизни, а выдаёт за своё. Ну и кто он после этого? И кто после этого я, бессовестно излагающий здесь всё, как было?

Однако дело, повторяю, в другом. Сравнение убийства с произведением искусства сделалось общим местом ещё в эпоху Томаса Де Куинси — и всё же никто из литературоведов, насколько мне известно, до сих пор не сообразил, какая перед ним золотая россыпь. А ведь запросто мог стать основателем новой гуманитарной дисциплины! Строгий литературоведческий подход наверняка позволил бы ему с лёгкостью вычленить типологические признаки любого реально совершённого убийства, установить границы жанра и даже отнести данное злодеяние к определённому направлению, как то: классицизм, романтизм или, скажем, декаданс, который теперь, впрочем, принято называть Серебряным Веком.

Вряд ли подобное исследование, будь оно осуществлено, оказало бы практическую помощь жуликам и сыщикам, но с эстетической точки зрения оно бы, несомненно, представляло интерес. В конце концов, теория литературы в целом тоже совершенно бесполезна как для автора, так и для читателя, но разве это повод не считать её наукой?

Следственные органы предпочитают иметь дело с убийствами, выполненными в бытовой натуралистической манере, поскольку душегубства подобного рода раскрываются на счёт «раз». Нет такого участкового, который бы не знал, что, если зарезана тёща, то непременно зятем, а если выпивоха, то обязательно собутыльником.

Убийца-романтик или, скажем, убийца-абсурдист встречаются в наших широтах гораздо реже, зато ловить их, сами понимаете, куда труднее, потому что и тот, и другой совершенно пренебрегают правдоподобием.

Замысел убийства, о котором пойдёт речь, несомненно следует отнести к постмодернизму.

* * *

Известно ли вам, дорогой читатель, у кого лобная кость толще: у женщин или у мужчин? Вот и ошиблись — у женщин. Бывают, однако, счастливые исключения. Редко, но бывают. Именно таким исключением был Вован Бурзянцев. Год назад ему выпалили в лоб из «Макарова» — и, вы не поверите, пуля срикошетила. Отчасти Вовану повезло: стреляли под сильно косым углом. Под прямым — никакая бы кость не спасла. В итоге латаное чело авторитета приняло несколько сократовский вид. Высоким, правда, не стало, но жуткий шрам казался нагромождением морщин. Особенно издали.

Поначалу решили, обошлось. Однако спустя пару-тройку месяцев со всей очевидностью выявилась нечто поразительное: Вован Бурзянцев начал мыслить. Раньше он только прикидывал. Братва заподозрила ушиб мозга, но такое истолкование представляется чересчур банальным, прямолинейным. Причина, как мне кажется, в ином.

Сделав умное лицо, вы и впрямь рискуете задуматься. Нечто похожее произошло с Вованом, хотя, возможно, против его желания. Причина довольно проста: видя на лице собеседника глубокие следы раздумий, ожидаешь чего-то неслыханного, небывалого, а не просто расхожих обыденных фраз: того опусти, этого замочи… Собеседник, в свою очередь, чувствует ваши сокровенные надежды и невольно под них подстраивается.

Вспомните, сколько раз случалось так, что наведут имиджмейкеры интеллект на депутатское мурло, и речи народного избранника резко мудреют.

Предположить, что Вован Бурзянцев запоздало прочёл Честертона, было бы слишком смело: насколько известно, он вообще ничего не читал — ни до, ни после встречи с пулей девятимиллиметрового калибра. Стало быть, как ни крути, сам сообразил, что камушек надлежит прятать на морском берегу. Штучная мысль ручной работы. Словом, мочить Никодима Апострова Вован велел в строго маньяческом стиле.

Кто такой Никодим Апостров? Ну вы даёте, дорогой читатель! Даже если допустить ваше иногороднее происхождение, телевизор-то иногда смотреть надо! Вспомнили, да? Тот самый Никодим Апостров, которого так и не посадили. А зря. Глядишь, уцелел бы…

Вернёмся, однако, к Вовану Бурзянцеву.

Никто не спорит, выглядел план весьма соблазнительно. Как тонко было подмечено в камере следственного изолятора, с охраной авторских прав в уголовной среде дела обстоят не лучше, чем в среде литературной, и вряд ли захудалый серийный убийца потребует кого-либо к ответу за плагиат. Выгоды же очевидны: деяние наверняка припишут орфоэпическому башкодробителю, а на Бурзянцевскую группировку никто и не подумает.

Однако в том-то и отличие реальности от детектива, что бумага-то всё стерпит, а вот действительность, пожалуй, и заартачится.

Судите сами: можно ли представить себе Никодима Апострова прогуливающимся в одиночестве по городскому парку около восьми тридцати вечера? Или, скажем, возвращающимся пешком со службы тёмными переулками?

То-то и оно!

Серийному убийце, кем бы он ни был, не приходилось учитывать таких обстоятельств, как вооружённая охрана, камеры слежения и консьерж в стеклянной будке с телефоном.

Преступление не должно быть вычурным — в этом случае оно просто не состоится, ибо количество мелких неувязок и случайных помех возрастает в геометрической прогрессии.

* * *

Несмотря на поздний час, лампы в убойном отделе полыхали вовсю. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи. На помятом лице Алексея Михайловича Мыльного давно уже обозначились чёрные подглазные мешки. Славик выглядел чуть лучше, но это исключительно в силу своей молодости.

— Значит, что получается… — бормотал старший опер, рисуя на листке нечто понятное ему одному. Возможно, схему. — Два с половиной месяца назад Исай Исаич Кочерявов консультирует кого-то крутого. С цепкой на шее. Убеждает его, что «афёра» пишется через букву «ё». Готов ответить за свои слова, оставляет расписку… И, ты говоришь, консультация не бесплатная была?

— Сто баксов, — сипло подтвердил Славик.

— За одно слово?

— Н-ну… бывает, — сказал Славик. — У меня в Канаде друг переводчиком работает. Так ему какая-то фирма за одно слово тридцать долларов заплатила.

— А откуда данные? Насчёт ста баксов…

— Исай Исаич при Овсяночкине проговорился.

— Как-то, как-то, как-то… — недовольно произнёс Мыльный. — Как-то оно всё, знаешь… Самому в словарь не проще было заглянуть?

— Вот ещё! — хмыкнул Славик. — Станет вам крутой по словарям лазать! А ну как словарь левый? Кому отвечать?

— Ага… — подумав, промолвил опер. — Тогда едем дальше. Убит Неудобняк. На груди — слово «афёра». Через «ё». Точно так, как было на обрывке черновика. Затем убит Пушков…

— Пешко.

— А! Да… Пешко. На груди — слово «жёлчь». Имеем мы право допустить, что на оторванной части черновика было именно это слово? Через «ё».

— Нет, — сказал Славик.

Старший оперуполномоченный поднял мутные от усталости глаза и с недоумением воззрился на молодого сотрудника.

— Ну? — призвал он питомца к ответу.

— Исай Исаич Кочерявов говорил «желчь», — с неловкостью пояснил тот. — Через «е».

— Точно?

— Точно. И в книге у него тоже всё через «ё», а «желчь» через «е»…

— Куда ж корректоры смотрели?

— А у него роман в авторской редакции вышел.

С сердитым видом старший опер Мыльный поставил в схеме махонький вопросительный знак.

— Ну что ж ты за человек такой? — упрекнул он. — Лишь бы начальству навредить… Ладно. Будем пока считать, что в черновике было другое слово. Если вообще было. А консультантов, получается, как минимум двое. Сложно?

— Сложно, — горестно согласился Славик.

— Хорошо, пробросили. Убит Кочерявов Исай Исаич. На груди — слово «афера». Через «е». И вот тут у нас, Славочка, есть все основания предположить, что Исай Исаич ответил за неквалифицированную консультацию. Потому как буквально за день до его убийства известная тебе газетёнка «Щаз!»… — Мыльный по-совиному оглядел стол и подтянул газетёнку поближе. — …опубликовала заметку «Маньяк-недоучка», где указала безграмотному преступнику на допущенную им ошибку… Слушай, завари чаю! Только покрепче, не как в прошлый раз…

Одурело помаргивая, молодой опер пошёл выполнять приказание.

— А на следующий день, — продолжал ему в спину Алексей Михайлович, — объявляется ещё один бычара с цепкой на шее и тоже хочет консультации на ту же тему… у того же Исай Исаича… Чёрт! Зря ты его не задержал…

Славик обернулся с обидой.

— При Овсяночкине и Пёдикове?

— М-да… — расстроенно произнёс опер Мыльный. — Тогда, может, и не зря…

— Думаете, это один и тот же?

— Жди! Тот же! Тогда бы он точно знал, что Исай Исаича уже замочили… А он, получается, не знал… Чего хотел от Пёдикова?

— Я же говорю, Алексей Михалыч, при нас с Овсяночкиным он говорить не стал. Сказал, потом зайдёт…

— Ну да, ну да… Нет, Славик, всё ты правильно сделал. А иначе бы: спугнул — раз, раскрылся — два…

Вошёл Костик — тоже изрядно осоловевший.

— Вот, — сказал он, протягивая Мыльному фотографии.

— Ага… ага… — забормотал тот, раскладывая снимки по столу. — Знакомых-то, знакомых… Славик! Ну-ка, глянь поди…

— Он, — твёрдо сказал Славик, ткнув пальцем в чей-то преступный лоб.

Мыльный хмыкнул, пожал плечами.

— Шестёрка Вована Бурзянцева… — озадаченно огласил он. — Кликухи не помню… Ну и что это за хрень такая?

Вместо десятой главы

Широко воспарила мысль Вована. Сизым орлом в поднебесье. А если уж цитировать «Слово о полку Игореве» близко к оригиналу, то даже и не сизым орлом, а шизым. Оно, кстати, и точнее.

В наши дни, когда хватательный рефлекс считается основным признаком разума, а преуспевание в делах — результатом умственной деятельности, потревожить вторую сигнальную систему означает создать себе массу неприятностей.

Мозговой центр группировки готов был скончаться от заворота извилин, пытаясь совместить желаемое с действительным. Вечерняя жизнь Никодима Апострова стала предметом тщательнейшего изучения. Действовать следовало просто и дерзко: либо застать врасплох перед входной дверью (кстати, квартира была двухуровневая), либо в лифте. Но, как гласит народная мудрость, где просто — там ангелов со сто. Одному ангелу надлежало вывести из строя камеры слежения, двум другим нейтрализовать охрану, четвёртому заняться консьержем — причём ни в коем случае не выдавая своего присутствия.

Кино по такому сценарию снимать, а не дела делать!

* * *

Один из бассейнов сауны имел вид аквариума — трёхметровый стеклянный куб, снабжённый лесенкой и донной подсветкой. Там время от времени плавали девушки. Очень приятное зрелище. Подчас хотелось взять сачок и одну из них выловить. Вон ту, пухленькую.

Сами клиенты предпочитали охлаждаться в ином водоёме, где водяная поверхность располагалась примерно на одном уровне с полом. Герман Григорьевич Непадло, держась за поручни, выбрался на узорчатый кафель и завернулся в простынку, сразу став похожим на римлянина времён упадка Империи.

— Никодим-то — запаздывает, — заметил он, беря с подноса кружку холодного пивка. — Что это с ним сегодня?

— Выговор объявить, — мрачно прозвучало из бассейна.

— Может, заказали? — с тонким юмором предположил родственник мэра.

— Ты это… ерунду-то не пори! — сердито одёрнули из бассейна. — Мочат-то, чай, на выходе, а не на входе! А то как-то даже и негуманно… попариться не дать!

* * *

Тот, кто сидел в бассейне, был прав. Национальная традиция есть национальная традиция. Мочить принято после баньки, когда клиент, весь в эйфории от парилки и эротического массажа, выходит на свежий воздух. Однако подобный сюжетный ход, опять-таки, давно уже стал штампом. Телохранители в такие моменты особенно бдительны — и это единственное, что оправдывает смекалистых бурзянцевских разработчиков, решившихся на столь антигуманный шаг, не дав Апострову попариться напоследок.

Группа была оснащена новенькими сотовыми телефонами, обречёнными на уничтожение сразу после операции. Секретности ради звуковой сигнал на каждом был отключён, оставлена лишь вибрация. Бойцы слегка нервничали, и только непосредственный исполнитель акции Алик-Ёкарный (тот самый, что в начале прошлой главы усердно выполнял жим лёжа) был по обыкновению невозмутим.

Отец учил: работаешь — работай на совесть. И Алик с детства затвердил это накрепко. Главное, чтобы совесть была чиста. Кто скажет, что Ёкарный взялся — и не справился? Никто не скажет! Лишь бы в правописании не ошибиться.

Алик достал из кармана бумагу и ещё раз изучил начертание слова «йог».

Счёт уже пошёл на секунды, вот-вот должна была показаться в арке тачка Апострова, когда посыпались неожиданности. Одна за другой.

Во-первых, выяснилось, что в подъезде нечего отключать — камеры слежения не работали. Во-вторых, куда-то делся консьерж. В-третьих, не видно было и охраны. Да и тачка почему-то запаздывала.

Наконец Ёкарный не выдержал и достал сотик.

— Что делать? — потребовал он ответа на манер Чернышевского, о котором, естественно, понятия не имел.

— Нету? — хмуро спросили в трубке.

— Нету. Никто не выходил.

В трубке крякнули.

— Пять минут ещё подожди.

Ёкарный честно подождал пять минут. Потом вышел из-за мусоропровода и, спустившись на пол-этажа, вызвал лифт.

Дверцы, помедлив, раздвинулись, и глазам Алика предстало нечто обидное и невероятное: на полу подъёмной клети, нелепо подогнув ноги, лежал мёртвый Никодим Апостров. Рубашка расстёгнута до пупа, а на груди вырезано такое, что Ёкарный даже прочитать сразу не смог.

* * *

— Ну, второгодник… — измывался над задержанным старший опер Мыльный. — Даже шпаргалка не помогла? Три буквы переписать правильно не смог! Позорище… Ты в школе учился вообще, или как? Купил, небось, аттестат-то?

Под глазами Алексея Михайловича по-прежнему жутко чернели тени, однако настроение опера было приподнятым, праздничным. Взять и накрыть разом Бурзянцевскую группировку, да ещё и с поличным — шутка ли?

— Мамой клянусь, — отвечал ему пристёгнутый наручниками к стулу Ёкарный. — Не я, да?.. Слова такого не знаю!..

— Йоркшира не знаешь? Собачка такая породистая…

— Собачку знаю. Как пишется, не знаю.

Со стороны может показаться, будто дело запуталось окончательно. Ни в коей мере! Напротив, оно сдвинулось наконец с мёртвой точки. В отличие от предыдущих трёх жертв Никодима Апострова было за что убивать. Мыльный чуял нутром, что все несообразности, включая букву «ё», вот-вот разберутся по местам и доставшая уже чертовщина найдёт себе простое и понятное объяснение. В глубине души он был даже благодарен убиенному авторитету за его своевременную гибель.

Несомненно, Вован Бурзянцев сам напрашивался на роль козла отпущения. Главная удача оперативников состояла в том, что у них в руках оказались симки преступно использованных телефонов. Так и не уничтоженные. Переговоры бурзянцевских бойцов, что велись в подъезде, были распечатаны и подшиты к делу.

Вот об этом-то я предупреждал вас, дорогой читатель, именно против этого предостерегал. Осторожнее с отпечатками, оттисками и прочими уликами. Да и с заимствованиями тоже. Видите, до чего может довести постмодернизм?

Вдобавок, к своему несчастью, Алик-Ёкарный при виде трупа настолько оторопел, что дал волю эмоциям, поэтому отшифровка его короткой тирады состояла в основном из НЦВ, а единственная смысловая конструкция смотрелась так: «Замочили уже…» И поди пойми, что произошло: сам ли Алик замочил Апострова или же кто-то другой успел это сделать до него?

Хуже, чем с «чёрными ящиками», честное слово!

Все сообщники как один признавались в преступном умысле, однако сам факт преступления отрицали. Кстати, Мыльный готов был им поверить. Как ни странно, в этом его поддерживал и полковник Непадло. Раньше, если помните, он спал и видел, как бы спихнуть дело в ФСБ, теперь же неистово требовал голову убийцы. Причём настоящего убийцы, а не кого попало. Безвременная смерть друга детства потрясла Германа Григорьевича. Такого, знаете, не прощают.

Пусть даже судьба распорядилась так, что твой одноклассник стал криминальным авторитетом, а сам ты полковником милиции, разве это помеха для старой дружбы? Разумеется, Никодима так или иначе устранили бы — слишком уж много было желающих, но одно дело желать и совсем другое — осуществить желаемое.

Речь его сызмальства правильностью не отличалась. «Йога» он вполне был способен написать и через «ё». Однако, насколько известно, Алик Ахундов рассеянностью никогда не страдал. Иметь на руках бумажку со словом «йог» — и вырезать на груди жертвы слово «йоркшир»? Да не могло такого случиться! Во всяком случае, с Ёкарным.

В довесок: любознательного бычару с цепкой на шее повязали в момент получения им консультации от гражданина Пёдикова Петра Семёновича. Так вот, в списке трудных случаев правописания, изъятом при задержании, присутствовало слово «йог», а слово «йоркшир» отсутствовало. Если же вспомнить визит бычары в Дом литераторов, то становится сомнительной и причастность Бурзянцевской группировки к первым трём убийствам. Сам задержанный божился, будто узнал о гибели секретаря только от Овсяночкина и Пушкова.

— Значит, говоришь, камеры слежения были ещё до вас отключены? — продолжал Мыльный.

— До нас… — истово подтвердил Ёкарный.

— И консьержа не было?

— Не было, да?.. Сам проходил — видел. Не было…

Убийство на глазах превращалось из абсурдистского в натуралистическое. Имело прямой смысл тряхнуть охрану, консьержа и шофёра. А потом и племянника, являвшегося прямым наследником Никодима Апострова. Наследник.

Конечно же, наследник — больше некому!

* * *

Уже на следующий день племянничек со всеми его присными был взят, допрошен и поставлен перед необходимостью явки с повинной.

Однако неисповедимы пути Господни.

Велено было срочно явиться к начальству. Сердито бормоча, старший оперуполномоченный взбежал по лестнице и, переступив порог кабинета, уразумел всё с первого взгляда. Захотелось взять табельное оружие — и либо застрелиться, либо кое-кого застрелить.

Вид у Германа Григорьевича был смущённый и расстроенный. А со стула навстречу Мыльному поднялся рослый мужчина в строгом костюме. Широкие плечи, внешность… Внешность его можно было бы назвать неброской, если бы не особые приметы ручной работы на скуле и на переносице.

— Передаём дело… — досадливо покашляв, известил полковник Непадло.

«НЦВ, — подумалось Мыльному. — НЦВ-НЦВ-НЦВ…»

— А с чего это вдруг? — угрюмо спросил он.

Герман Григорьевич скривился. Лицо же контрразведчика осталось непроницаемым. И попробовало бы оно повести себя иначе! Кажется, это первое, чему их там учат: делать морду ящиком. Даже и виду не подал, поганец, что именно с Мыльным они летом прошлого года мерялись в ресторане сначала удостоверениями, а потом и физическими данными.

— Угроза национальной безопасности, — веско изрёк он. А это у них, надо понимать, упражнение номер два: о чём бы ни спросили — ни слова правды в ответ. Идёшь из бани — соври, что из библиотеки. Идёшь из библиотеки — соври, что из бани. Конспирация…

Ну вот на кой ляд им это дело? Это ж тебе не шпионов ловить! Тут агентура нужна в уголовной среде, а откуда у них агентура? Голова нужна на плечах, а откуда у них голова? Они там со своими прямыми-то обязанностями справиться не могут! «Угроза национальной безопасности…» Да случая ещё не было, чтобы контрразведка сумела помешать государственному перевороту! А те недоумки, что утверждают, будто она все эти перевороты и учинила, пусть объяснят, почему каждый раз после смены власти первым делом её разгоняют к лешему! Подходишь к винному магазинчику, а там, глядишь, отирается в стеклянном тамбуре бывший капитан-гэбэшник в обтёрханной куртейке. Когда-то вербовать тебя пытался во имя Родины, а теперь вот на бутылку сшибает…

Примерно так мыслил старший оперуполномоченный Мыльный, передавая материалы сотруднику ФСБ.

Потом разругался с полковником Непадло и, покинув здание, остановился перевести дух. Застрелиться из табельного оружия — глупость, подать рапорт на увольнение — тоже. Стало быть, оставалось напиться.

Гори оно синим пламенем!

Алексей Михайлович завернул в магазин, купил бутылку армянского коньяка. Подумав, добавил к приобретённому вино, коробку конфет — и направился к секретарше Русе.

Вместо эпилога

Досадно? А мне, думаете, не досадно? Сам ждал, чем всё кончится. Поди теперь узнай! Это ведь вам не Лёха Мыльный, это ФСБ — много там у них чего выспросишь!

А с другой стороны, доведи ментовка дело до конца, разгадка бы вас наверняка разочаровала. Наследник. Видел я этого наследника. Типичный бандюган с короткой стрижкой, сквозь которую просвечивают шестнадцать шрамов. Он в середине девяностых арендовал у нас в Доме литераторов подвальные помещения — казино у него там было.

Непонятно, правда, как в его штопаную башку могла прийти сама идея отвлекающих убийств с буквой «ё», хотя, если поразмыслить, почему бы и нет? Взять того же Бен Ладена. Был террорист как террорист, ничего выдающегося. То посольство подорвёт, то казарму. И вдруг угораздило его однажды посмотреть боевик, где небоскрёбы рушатся. «Опаньки…» — думает.

Так и здесь, наверное.

Что же касается невероятного, на первый взгляд, казуса, когда две банды одновременно попытались совершить одно и то же преступление, то и это вполне объяснимо.

Когда оказываешься за границей, скажем, в Харькове, сразу же ощущаешь некое зияние в окружающей действительности. Долгое время пытаешься понять, чего же всё-таки в природе не хватает. А потом доходит: ментов. Ошеломлённо озираешься — нету! Как они там живут, эти харьковчане, одному Богу известно.

Я, например, обитаю в трёх кварталах от Дома литераторов. И случая ещё не было, чтобы по пути туда мне попалось навстречу менее семи стражей порядка. Вы вправе не поверить мне, дорогой читатель, но однажды, не поворачивая головы, я держал в поле зрения одиннадцать милиционеров.

Вот и прикиньте, сколь же грандиозен наш криминалитет, если понадобилось такое количество слуг закона! Поэтому я не вижу ничего особо чудесного в том, что две группы киллеров разминулись в подъезде Никодима Апострова на каких-нибудь десять — пятнадцать минут. Теории вероятности это нисколько не противоречит.

Странно другое.

Как следует из слов Германа Григорьевича Непадло, передача дела из милиции в контрразведку — событие не просто уникальное, а прямо-таки небывалое. Ну группа! Ну даже две группы! И что?.. Какая тут к чёрту угроза национальной безопасности? Если уж быть до конца откровенным, вся нынешняя наша держава — результат деятельности бесчисленного множества криминальных группировок.

Дело об убийстве замгубернатора, небось, не забрали! А уж там-то, будьте покойны, ноги аж из самой Греции росли.

И возникает вопрос: чем же оно так необычно, это наше расследование, столь небрежно изложенное здесь с пятого на десятое? Чем оно отличается от всех прочих?

Вы не поверите, но буквой «ё».

Так уж у нас повелось, что всё тайное обязательно обрастает жутковатыми легендами. Стоит засекретить поваренную книгу, как её немедленно переставят на полку эзотерической литературы, причём навечно, поскольку снять оттуда уже ничего невозможно. Даже если убрать запреты на доступ к любой информации, кто этому поверит? И самое главное: как вы сделаете явным то, чего нет и никогда не было? А ведь именно оно наиболее притягательно.

Впору удариться в мистику и вообразить, что в бетонных подземельях контрразведки до сих пор таится многотомное дело, озаглавленное «Проклятие фрейлины Е. И. В. Екатерины Дашковой». Можно ещё вспомнить остроумную догадку Петра Пёдикова об эзотерической сущности некоторых букв и слухи о кабалистических лабораториях гэбухи, где раньше творилась красная магия, а теперь, якобы, творится красно-бело-синяя.

Вдруг действительно от пары точек над «ё» зависит грядущее России?

Соблазнительно также допустить, что Вован Бурзянцев, равно как и Апостров-младший, в результате ушибов головы (шестнадцать шрамов на башке — тоже ведь не шутка), сами о том не подозревая, вышли на прямой контакт с нашим Великим, Могучим, Правдивым и Свободным. Это, правда, не вполне соответствует теории Сергея Овсяночкина, утверждавшего, будто над безграмотными субъектами язык уже не властен. Хотя, с другой стороны, кто сказал, будто мнение Овсяночкина — истина в конечной инстанции?

Возможно, оба криминальных авторитета, путая причину с поводом, искренне полагали, будто действуют не ради буквы «ё», а исключительно из денежных интересов. Но тут уместно вспомнить пример с загипнотизированной девушкой, также искренне полагавшей, что она целует друга своего брата за выигрыш в шахматы.

Очень жаль Лёху Мыльного. Рисуя глубокой ночью схему событий, он угадал практически всё. За одним исключением. Зря он отверг своё собственное предположение относительно количества консультантов. Их действительно было как минимум двое.

Иногда мне снится, что эфэсбэшники нашли мою расписку — и я просыпаюсь в страхе. Начинаю утешать себя тем, что понятия не имел, для чего она понадобилась этому бандюгану… Хорошо хоть, бедолага Пешко не посещал литературную студию. Будь мы с ним знакомы лично — совсем бы совесть заела.

Потом доходит, по какому краешку ходил я сам. Вполне ведь могло случиться так, что боец Апострова-младшего спросил бы Исая Исаича о слове «жёлчь», а меня — о слове «афера»! Я-то, честно говоря, тоже был убеждён, что оно пишется через «ё»…

Декабрь 2009

Content

Евгений Лукин
Ё
Низкопробный детектив

Вместо пролога

Вместо первой главы

Вместо второй главы

Вместо третьей главы

Вместо четвёртой главы

Вместо пятой главы

Вместо шестой главы

Вместо седьмой главы

Вместо восьмой главы

Вместо девятой главы

Вместо десятой главы

Вместо эпилога