Хидыров Мамедназар

Дорога издалека (книга вторая)

Авторизованный перевод Александра Зырина

После свадебного тоя

Декабрь двадцатого года выдался студеный. Редко выглядывало солнце из-за низких серых туч, гонимых холодным ветром с севера. Вода в арыках замерзла, даже на Амударье вдоль берега образовалась кромка непрочного льда. В такие пасмурные дни, а особенно в зимние вечера, хорошо сидеть в доме возле жарко пылающего очага. Но бойцам отряда, стоявшего на страже революционного порядка по всему правобережью Амударьи, немного времени оставалось для мирного отдыха. То и дело дозоры по пятнадцать-двадцать всадников, нередко с пулеметами, совершали рейды вдоль речной долины от Бешира до Бурдалыка или до Керкичи.

В один из таких хмурых дней с дозором вниз по реке готовился выехать сам командир отряда Нобат Гельдыев. Все распоряжения были сделаны, решили выступить, как только стемнеет.

Нобат, в гимнастерке, сидел в одной из комнат бывшего дома бекча — здесь теперь помещался штаб, — у стола, над которым горела неярким желтоватым светом керосиновая лампа, дописывая очередную сводку в Керки. Оттуда к вечеру ждали конного нарочного.

Дверь тихонько заскрипела и, прихрамывая, в комнату зашел комиссар Иванихин, молча остановился возле стола. Нобат узнал шаги Серафима, но не поднял головы, продолжая писать. Не успел он дописать последнюю фразу, как снаружи послышались голоса, топот. Нобат отложил перо, встал, поймав недоуменный взгляд Иванихина. Рано пожаловал гонец. А может, что-то случилось?

Вбежал дежурный. Придерживая ножны шашки, вскинул ладонь к кубанке:

— Товарищ командир! Посыльные из Керки, двое… Разрешите?

— Давай! — Нобат расправил гимнастерку под ремнем, потянулся за лежащей на столе папахой, надвинул ее на голову.

Минуту спустя вместе с дежурным в комнату вошли двое, невысокого роста чернобородые мужчины, по виду узбеки, одетые в халаты, теплые лисьи шапки.

— Салам! — поздоровались они, по-военному вскинув руки к малахаям. Нобат, худой, жилистый, чуть ли не на две головы выше каждого из них, четко откозырял в ответ, шагнул им навстречу, подавая руку одному, другому: «Салам!.. Салам!..» В голове, однако, застрял вопрос: «Почему на этот раз посыльных двое?»

— Разрешите вручить пакет, товарищ командир? — заговорил тот, что постарше.

Нобат кивнул. Посыльный, передав карабин товарищу, неожиданно сел прямо на пол. Стянул с правой ноги сапог, вынул из него стельку и подал Гельдыеву небольшой пакет. Он надорвал конверт. Всего несколько строк: «…Немедленно всем отрядом выступить на станцию Карши… Эшелоном следовать на Новую Бухару…» Нобат опустил руку с предписанием, на миг задумался. Опять разлука с близкими… Но медлить некогда.

Были отданы новые распоряжения, и Нобат, оставив штаб на Иванихина, поспешил к своим.

Несмотря на поздний час в доме не спали. Тускло светила керосиновая лампа под потолком. Возле порога мать месила тесто в деревянном корыте. Донди, немного располневшая, светящаяся той спокойною красотой, которая отличает женщин счастливых в семейной жизни, сидела на ковре под лампой и что-то вышивала. Едва Нобат появился на пороге, она обернулась и сразу заметила тень озабоченности на лице мужа. Тревога передалась и ей, она вскочила на ноги.

— Нобат, что произошло? Ведь сегодня вы… Все ли благополучно?

Нобат не успел ответить, как заговорила мать:

— Вий, Донди, милая, чему же дивиться? В ауле нынче спокойно, чего ему делать в отряде? Вот и пришел, слава богу! С нами побудет, по дому кой в чем поможет… Верно, сынок?

Нобат промолчал. Следовало повременить, собраться с духом. Он опустился на ковер. Мать, оставив тесто, вышла, немного погодя вернулась с сачаком, в котором были завернуты лепешки. Чуть позже и чайники с горячим чаем появились. Муж и жена перебросились несколькими словами. Наконец Нобат решился:

— Мама, Донди, послушайте меня… — он помолчал, заметив, как мать и жена разом вздрогнули и замерли, предчувствуя недоброе. — Сегодня, верно, я не собирался прийти, но… мы на военной службе, каждую минуту жди нового приказа. Так и теперь… В общем, я опять вас покидаю. Только об этом пока никому ни слова! Война-то не везде окончилась…

Старуха и Донди сидели, будто скованные морозом. Лишь спустя минуту обе робко поглядели на Нобата.

— Да, уезжаю, — повторил он, сдерживая вздох. — Думаю, ненадолго… А сейчас… нам следует проститься.

— Вах-х!.. — вырвалось у Донди, она горестно покачала головой. — Опять, значит, разлука…

— Так нужно! — голос Нобата сделался твердым. — Вас никто не тронет, а если что, наши люди сумеют защитить.

Что оставалось делать обеим женщинам? Первой поднялась мать. Сдерживая слезы, благословила сына в дальний, опасный путь, пожелала возвратиться живым и здоровым. Донди порывисто обняла Нобата и сразу опустила руки. Чуть слышно проговорила:

— Возвращайся скорее, успеха во всем! А о нас не тревожься…

Ранним утром следующего дня отряд был готов к выступлению. Двигаться до Карши предстояло в конном строю, все имущество — во вьюках. Бойцы заканчивали завтрак, а Нобат с Иванихиным осмотрели коней, оружие, обошли помещения, занятые отрядом, проверили, не забыто ли чего. Коротко переговорили на прощанье с активистами местной партийной ячейки, их срочно вызвал Ишбай, расторопный и верный ординарец командира.

Последние минуты. Бойцы, озабоченные, приглушенно переговариваясь, разобрали оружие и вывели коней на широкий двор перед домом, в котором прежде помещался казы со своей канцелярией.

— Все готовы, товарищ командир! — лихо козырнув, отрапортовал Ишбай.

Нобат неторопливо зашагал мимо тяжелых, окованных проржавелым железом дверей бывшего зиндана, мимо выстроившихся в строй бойцов. Спустя минуту он вскочил на своего коня, оглядел бойцов:

— Товарищи! — Нобат привстал на стременах. Строй конников замер в ожидании слов командира. — Согласно приказу командования сегодня выступаем. Здесь, на Лебабе, мы свою задачу выполнили с честью. А теперь наша боевая мощь понадобилась в другом месте. Что ж, не уроним чести и славы воинов революции, где бы ни пришлось сражаться за нее!.. — Он вновь оглядел строй. Бойцы держались в седлах по команде «смирно», чуть слышный гул одобрения прокатился по рядам, лица посветлели, мужеством и отвагой загорелись глаза. — Пойдем степью. Пункт назначения укажу в пути. К дальним переходам нам не привыкать… Но помните, товарищи, о дисциплине! О бдительности на марше и в дозорах…

Через несколько минут вереница конников, в колонне по-трое, растянулась вдоль дороги, ведущей на восток. Командир и комиссар с ординарцем замыкали колонну. В холодном утреннем воздухе повисла тонкая желтоватая пыль. Вот она стала медленно оседать… Больше не слышно перестука копыт. Весь аул как будто разом опустел, погрузился в безмолвие…

Дорога на Бешкент и далее на Карши, песками и засушливой степью Кизылкумов, хорошо знакома Нобату с детства. Сколько раз доводилось выезжать по ней из аула за дровами да сухой колючкой! Здесь не сбиться, не заплутаться ни днем, ни ночью. По этой же дороге почти полгода назад привел Нобат Гельдыев свой отряд к берегам Джейхуна, где в ту пору кипела междоусобная война. Тогда стояла теплая, сухая осень. Теперь — зимняя стужа. Но степь осталась прежней.

…День, ночь, еще день — и вот уже отряд на притомившихся запыленных конях приближается к станции Карши. Около железнодорожного переезда их встретили посланцы коменданта гарнизона. Вместе с ними проследовали на воинскую площадку чуть поодаль от вокзала. Для них уже был подан состав — десяток товарных вагонов, платформы для походных кухонь и повозок, которыми отряд здесь же снабдили.

Два дня провели они в Карши. Представитель командования Бухарской Красной Армии передал приказ: отряд переформировывается в регулярный эскадрон из трех сабельных взводов, с пулеметной командой, и направляется в распоряжение штаба Туркестанского фронта для действий в составе особой кавбригады на Ферганском участке.

Всем выдали красноармейскую форму — гимнастерки, шаровары, буденовки с синими звездами конников, шинели, сапоги, ремни. Техник-оружейник проверил винтовки, не вполне исправные, нестандартные были заменены. Клинок или шашку в ножнах получил каждый. Наконец подошло, время отправляться эшелоном прямо на Ташкент. Медлить нельзя — в Фергане свирепствуют банды басмачей, нужна конница, привычная действовать в местных условиях.

В Ташкент прибыли перед вечером. Воинская площадка находилась далеко от вокзала. Пока сманеврировали, высадились из вагонов, окончательно стемнело. Было пасмурно, сыпал мокрый снег с дождем. Нобат с Серафимом обсуждали, как быть — дожидаться посыльного или немедля самим ехать в штаб фронта, когда к площадке подскакал всадник. Дозорные окликнули его.

— Бухарский эскадрон? Комэска Гельдыев? — не слезая с седла, осведомился он.

— Кто спрашивает?

— Вестовой штаба фронта.

Не прошло и четверти часа, как Нобат, вместе с верным Ишбаем, тряслись в седлах, еле поспевая за вестовым по темным, обсаженным деревьями городским улицам.

В штабе фронта — кирпичном двухэтажном здании возле крепостного холма, неподалеку от Воскресенского базара и площади с генерал-губернаторским «Белым домом», ныне резиден-дней правительства Туркреспублики, — несмотря на поздний час кипела работа. Едва светились плотно затворенные, занавешенные окна, а высокая дверь почти не закрывалась — то и дело через нее входили и выходили, придерживая шашки в ножнах, люди в военной форме. Подъезжали конники — вестовые или командиры.

…И вот Нобат Гельдыев, на этот раз в качестве командира отдельного эскадрона, сидит в знакомом кабинете у Благовещенского, начальника оперативного отдела. Оба искренне рады неожиданной встрече.

— Как здоровье ваше? — после официального доклада и первых деловых вопросов и ответов спросил Нобат, пытливо вглядываясь в новые глубокие морщины на лице собеседника, в его покрасневшие от бессонницы глаза.

— Спасибо, голубчик, — Благовещенский ласково щурится и машет рукой: — Все бы ничего, да годы свое берут… Слышал про вас, слышал, дорогой красном Гельдыев. Молодцом воюете! Но вы уж нас не корите, пришлось вас оторвать на время от родных мест. Верно, нелегко? Ведь там, должно быть, близкие, не правда ли?

— Да, есть. Мать, родственники. Теперь еще жена…

— Тогда поздравить вас разрешите, товарищ комэска! — Благовещенский легко поднялся, протянул крупную руку. Нобат, вскочив со стула, крепко ее пожал:

— Спасибо!

Благовещенский развернул на столе карту:

— Не печальтесь, голубчик, будем надеяться, разлука ваша с семьей теперь ненадолго. Обстановку в целом по фронту знаете? — Нобат кивнул. — Самое напряженное положение в Фергане. Банды басмачей разрознены, однако многочисленны, неплохо вооружены, имеют опытных, отчаянных вожаков. У них нашли приют белые офицеры в роли военных советников. По некоторым сведениям, есть и английские офицеры, через них курбаши держат связь с Афганистаном. А там — эмир бухарский, оружие оттуда подбрасывают, патроны… Вот, смотрите. — концом отточенного карандаша он очертил на карте район юго-восточнее Ташкента.

Гельдыев встал, подошел к столу, внимательно вгляделся.

— Горный хребет Ахангаран с севера прикрывает Ферганскую долину, — продолжил начальник оперативного отдела. — Здесь, в горах, один из районов скрытого сосредоточения басмаческих банд. Им удается прерывать наши коммуникации на пути в Фергану через перевалы. Штаб кавбригады — в Намангане. Вы будете действовать, по субординации, в ее составе, но фактически самостоятельно, в западной части горного района. Вот здесь, — он опять указал на карту. — Ну, садитесь, голубчик. Расскажите коротко, что за бойцы у вас в эскадроне, какие трудности предвидите при начале операции…

Нобат говорил, стараясь не распространяться, но и не упустить самое главное. Благовещенский слушал, не поднимая головы, торопливо записывая, что нужно, себе в блокнот.

— Достаточно, голубчик, спасибо! — наконец прервал он и, захлопнув блокнот, устало откинулся на спинку высокого стула. — Теперь послушайте, что вам необходимо знать… Фергана — район особенный. Едва сорок лет сравнялось, как ликвидировали разбойничье Кокандское ханство, но дух его еще не до конца выветрился у местной феодально-клерикальной верхушки. И простой народ не отрешился от привычки повиноваться бекам да ишанам… Вот одна из причин, почему басмачество получило такой размах именно в Фергане. Я так думаю, — старик тяжелой ладонью припечатал карту на столе. — Население в горном районе особенно отсталое. Басмачи здесь применяют тактику подлую, но, видимо, сообразную с местными условиями. Когда наши части потеснят банду, она мигом скрывается в кишлаках — и растворяется… Нет басмачей, одни мирные дехкане! В этом одна из трудностей вашей задачи. Нужно найти опору среди местного населения, выявить и ободрить наших сторонников. Впрочем, ведь у вас богат опытом политической работы комиссар Иванихин, если не ошибаюсь?

— Так точно! — Нобат ответил, как требовал того устав. — Прекрасный политработник, стойкий коммунист. С населением умеет устанавливать прочную связь.

— Вот и превосходно! Значит, задача ясна?

— Все выполним, товарищ начальник оперативного отдела! — Нобат поднялся и стал по команде «смирно».

— Два дня отдыхать в казармах второго Сибирского полка на Константиновской. — Благовещенский тоже встал. — Там представитель штаба бригады. Держите с нами связь по телефону. Об отбытии доложите мне. Ну… — он протянул руку, Нобат крепко пожал ее. — Счастливо! Возвращайтесь с победой, к своим, в родные места!

…Два дня спустя эскадрон, вместе с небольшим обозом армейских двуколок, на заре выступил Куйлюкской дорогой прямо к горам, за которыми раскинулась Ферганская долина. Двести верст предстояло пройти походным порядком. И уже в предгорьях были возможны стычки с противником. Покачиваясь в седле впереди колонны, Нобат вспоминал все, что успели ему рассказать о сложившейся обстановке в штабе фронта.

Горы между тем приближались — они уже не кутались в тонкую голубоватую дымку, не казались нарисованными на туманном полотне горизонта. Совсем близко громоздились серые, в пятнах лишайников, камни. За ними вставали невысокие зубчатые хребты, темнели глубокие расселины. Нобат скомандовал отряду остановиться. Отсюда следовало выслать головной дозор, провести разведку по сторонам от тракта. Враги могли появиться неожиданно. Было приказано расчехлить пулеметы.

Где гора, там и волк, где народ, там и вор

Как только с Лебаба ушли красные бойцы, мало-помалу то в одном, то в другом ауле начались мелкие кражи, а там и до грабежей, до убийств дело дошло.

Не всех, кто воевал на стороне эмира, успели выловить бойцы Нобата Гельдыева. Едва настал удобный момент, стали появляться такие люди, промышлять себе пропитание, грабить путников, отнимать у них ценности. Другие, не решаясь показываться в тех местах, где их хорошо знали, подались в дальние аулы. Кое-кто сперва припрятал оружие, но потом решил избавиться от него. Продавали кому придется. А покупатели отыскивались. Немало оружия караванами уплывало за рубеж — в Афганистан. Там его скоро прибрали к рукам те, кто нашел в соседней стране пристанище после поражения и бегства эмира с остатками его войск. Сперва они, оставшись не у дел, занялись мелкой торговлей — скупали и перепродавали чай, каракулевые смушки. Войдя во вкус, принялись за золото и драгоценности, а потом за оружие.

Между тем в аулах южной части Лебаба люди недоброй славы, проходимцы и воры, впоследствии получившие известность, такие, как Керим-Чал, Овез-Ялт, Анна-Джугул решили, что настал их час. Они обзавелись оружием, подобрали в товарищи таких же непутевых и сделались главарями небольших банд. К ним примкнули дотоле скрывавшиеся сторонники эмира. Пока революционные отряды стояли гарнизонами в крупных аулах, бандиты отсиживались в глухих местах — в безлюдных зарослях вдоль Амударьи, на дальних колодцах в пустыне. Точно волки, которые по временам, когда мет добычи, грызутся меж собой, так и они, случалось, нападали один на другого, а чаще — на безоружных, мирных аульчан. Одних грабили, других убивали.

Не хотелось людям, чтобы красные отряды покинули аулы по Амударье. Все знали: как только они удалятся, вновь пойдут раздоры, междоусобицы. Так и служилось. «Командир Нобат Гельды в Бешире — смело отправляйся в пески», — это сделалось вроде как пословицей. Теперь не то. На Каршинскую дорогу хоть и носа не показывай.

Нужна была твердая, прочная власть. На первое время следовало назначить местных управителей — хакимов, которые бы распоряжались в аулах от имени центральной власти. Но где для этого взять людей?

Бывшие эмирские чиновники — бекча, казы, эмлекдары — покинули аулы, кто погиб в боях, кто бежал. Но приверженцев старого режима всюду пока оставалось сколько угодно. Это прежде всего баи, да еще аксакалы, кетхуда — племенные старейшины. Всеми правдами и неправдами начали они пробираться к власти. Где поодиночке, где сообща действовали, вербовали себе сторонников.

Ловко, осмотрительно орудовали подобные люди в Бешире после ухода отряда Гельдыева. До того ловко, что даже убежденные приверженцы нового строя — такие, как Джумакулчи, Сейтек-мастер, Молла-Аннакер, стали в конце концов заводить разговоры:

— Пора выбрать хакима. Но из кого выбрать? Из числа всеми уважаемых кетхуда, тех, кто годами постарше, что многое повидал, умеют чужую речь выслушать и свое слово молвить. Только такие и смогут послужить народу как следует. Конечно, теперь все равны, однако бедняк, если он ничего не повидал, ни в чем не разбирается, для подобного дела не подойдет. Только посмешищем станет для всех… Его и слушаться не будут. Как говорится, худородному подойдет очередь, а он не разумеет, какую дичь прежде гнать, какую ловчую птицу спускать…

Жизнь между тем входила в колею. Бешир издавна был на Амударье одним из пунктов, оживленной торговли; именно сюда приходили караваны, следующие на Лебаб из Карши, а также из менее крупных селений на земле узбеков — из Камачи, Кесби, Бешкента. В те времена караванами из Бешира везли много хлопка в нераскрывшихся коробочках — гоза, шерсти, кунжута, маша — местной чечевицы, а также бревна, балки, готовые двери для домов. Сюда же, в Бешир, особенно в осеннее время, доставляли пшеницу, рис, виноград, дыни. Следует еще упомянуть местное лакомство — халву всевозможных видов: кунжутную, тутовую. Ее продавали на базарах Бешира, Бурдалыка, Мекана, к торговля ею шла очень бойко.

Как-то зимой в ясный морозный день, когда резкий северный ветер пронизывал насквозь и, казалось, слово скажи, оно к усам примерзнет, песками Кизыл-Кум двигался немноголюдный торговый караван. Следовал он с запада — из Камачи, заночевал, не разводя огня, среди барханов западнее Чукурча и с рассветом направился к Беширу. Холодный ветер донимал караванщиков — все они надвинули себе папахи на самые брови, платками лица обвязали, иные не могли как следует сидеть верхом на ишаках — садились боком, свесив обе ноги на одну сторону, чтобы ветер не хлестал в лицо. Медленно всходило белесое, негреющее солнце. И вот справа, на бугре, завиднелся навес, стога сухой колючки — пастуший стан.

Посоветовавшись, решили, на всякий случай, идти к кошу не всем сразу, а отправить двоих, самых старших годами — Ходжамурада, который всеми признавался за вожака, и с ним Шами. А другие должны с верблюдами идти дальше. Но тут заговорил еще один из тех, что старше, Шерип-Кер:

— Нет, братцы, холод и меня пробрал до самых костей. Чаю хоть бы глоток пропустить, а то сил нет шагу ступить дальше. И жареные зерна у них, верно, найдутся..» Ну, а с верблюдами пусть потихоньку идут самые молодые — Сопи с Язмурадом. Все же, наверное, меньше нас продрогли. Мы-то у чабанов не задержимся. Найдется что перекусить — ладно, а нет — чаю по глотку и назад, догоним…

Выпалив все это одним духом, он стал заворачивать ишака по направлению к стану. Как говорится, только раз лягушка подумала про воду — а уже к ней сделала два, прыжка…

— Э-эх! — почесал в затылке коренастый Шами. — Недаром считается у туркмен: щенком собачьим лучше быть, чем у людей младшим. Ну, да верно, сынки, Язмурад и Сеид, двигайтесь-ка вы пока с верблюдами. Ты, Аннасапар, на коне — давай с нами. А мы, и вправду, назад скоро вернемся.

Трое старших направились к пастушьему стану, над которым приветливо завивался легкий дымок. С ними Аннасапар — единственный на коне.

Огромные косматые овчарки басовитым лаем встретили путников уже в сотне шагов от стана. Вскоре показался и человек — костлявый, в поношенном кожухе, коричневом тельпеке со свалявшейся шерстью. Отогнал собак, молча повел караванщиков за собой. Посредине просторного шалаша тлел неяркий костер из саксаула, с одного боку — штук пять закопченных кумганов; четверо пастухов и подпасков, сидя вокруг огня, тянули к нему заскорузлые, в ссадинах, руки. Вошедшие приветствовали хозяев, те, не оборачиваясь, ответили вразнобой.

У пастухов и в самом деле оказались поджаренные на углях зерна пшеницы — зимой, на холоде, лучшей пищи для чабана и не требуется. Перед гостями живо разостлали сачак, горкой насыпали источающие тепло зерна. Один из пастухов вынул из костра закипевший кумган, кинул под крышку щепоть чая, минуту спустя разлил по пиалам. Гости принялись подкрепляться — пригоршнями бросали в рот зерна, запивали обжигающим горло чаем.

— Вкусно-то как! — отпив два-три глотка и блаженно сощурившись, проговорил Шерип-подслеповатый. — Так бы и глотал неразжеванным.

— А ты, верно, по запаху чуял, что тут у них зерно поджаривается? — с усмешкой спросил Ходжамурад.

— Что, и тебе нравится? — прожевав, отозвался Шерип. — Как я проведал, не допытывайся… Чуяло мое сердце: суждено нам отведать зерна, и все тут! А что суждено, того не минуешь. Верно, Шами? — обернулся он к своему спутнику.

— Ты, Ходжамурад, слов попусту не трать, лучше нажимай на угощенье, — заметил обычно невозмутимый Шами. — Гляди, Шерип ничего нам не оставит… Видишь, он даже не жует, чтобы проглотить побольше.

Аннасапар подкреплялся молча, только прислушивался к беседе старших. Разговаривать, шутить в гостях ему не полагалось. Вскоре гости начали подниматься, благодарить хозяев за радушие:

— Будьте здоровы, счастливо оставаться! Подкрепили наши силы, пусть у вас никогда не будет недостатка в пище! Ну, а нам пора отправляться.

— Что ж, спасибо на добром слове, — отозвался один из пастухов, потирая над огнем заскорузлые ладони. — О нас не тревожьтесь. Дрова есть, воды вдосталь, мука имеется, тесто замесим, испечем — вот и снова сыты…

Распрощавшись, гости вышли, сели верхом на ишаков и тронулись в путь. Стали погонять их, чтобы скорее догнать караван. Аннасапар на своем вороном то и дело вырывался вперед. Исхоженная тропа уводила на запад. Впереди — урочище Беш-Как, обширный такыр, возле него скрещиваются степные дороги. Ходжамурад, ехавший головным, приложил ладонь к бровям: вроде, виднеется их караван. Только откуда там, кроме верблюдов, еще ишаки? Да и люди, вон их сколько снует…

— Гляди-ка! — окликнул он своих товарищей. — Вон туда, на край такыра… Верблюды, кажется, наши, но откуда там ишаки? И люди какие-то…

Спутники Ходжамурада пригляделись: верно, впереди многолюдный караван. То ли их верблюды, то ли нет… Посоветовавшись, решили послать Аннасапара на разведку, узнать, что там произошло, что за людей привелось встретить каравану. Если никакой опасности нет, пускай даст знать остальным, а если плохо дело — на коне сумеет ускользнуть…

Аннасапар, выслушав повеление старших, молча завернул вороного, ударил каблуками под ребра, поскакал в указанную сторону. Остальные продолжали путь, — но уже не исхоженной тропой, а стороной, так, чтобы их не было видно от такыра; при этом старались сохранять направление на запад, к реке.

Солнце уже поднялось над горизонтом, иней на высохшей траве испарился под его негреющими лучами. Путники видели, как Аннасапар приблизился к каравану. Дальше дорога пролегала низиной, караван отсюда не был виден. А когда снова выехали на равнину, заметили: от каравана к ним направляется всадник. Должно быть, Аннасапар… Но когда он подъехал ближе, оказалось — человек незнакомый. В обычной одежде — халат, папаха, чарыки, сам высокий, худощавый, с виду лет тридцати. А за спиной — винтовка, на поясе патронташ тяжелый, полный патронов… Под всадником гнедой жеребец.

— Сто-о-ой! — зычным голосом еще издали окликнул незнакомец, хватаясь за винтовку. Те так и обмерли. Натянули поводья, остановились, слова не вымолвят, только глаза таращат на грозного всадника.

— Заворачивай! Вон к тому каравану. Живо! — повелительно крикнул он.

— Добрый человек, послушай, — первым, опомнившись, дрожащим голосом повел речь Шами. — Ведь мы с караваном, верблюды наши вперед ушли… Не задерживай нас, добрый человек! Не то нам не догнать своих…

— Старик, ты мне тут молитвы будешь читать?! — всадник ощерился в недоброй усмешке, левою рукой опять схватился за приклад винтовки. — Да на этой тропе с самого рассвета ни одна живая душа не проскочила… А если ваши верблюды шли, то вон там они. Заворачивай, кому сказано?!

Что поделаешь? Когда грозят оружием, спорить бесполезно. Караванщики двинулись вперед, всадник за ними. Проехали немного, и вдруг он подзывает к себе Шерипа. Знакомый, должно быть… О чем-то они переговорили, так, чтобы другим не было слышно.

Наконец подъехали к месту. Здесь собралось несколько караванов. Сеид, с Язмурадом тоже были здесь, остальные — все незнакомые. Медленно потянулось время. Все чего-то ждали.

— Братец, ведь проголодались мы, поверь! Если не велишь ехать дальше, распорядись, чтоб дали поесть, — обратился Шерип-Кер к тому, кто их задержал.

— Нету ничего! — сердито бросил тот. — Подождать придется. Вон, старший скажет, как быть…

Он кивнул в сторону бугра, на котором возвышался всадник с биноклем.

— Ну, если ничего нет, — продолжал Шерип, — то, как говорится, бедняк и одним пловом насытится… А мы, уж так и быть, халвой. Вон с тем караваном, что недавно ты сюда пригнал, двое торговцев халвой, я их знаю. Поди попроси у них.

Секунду подумав, разбойник молча кивнул, затем они вдвоем направились к костру, возле которого грелись караванщики, приведенные в числе самых последних.

— Говорят, халвой промышляете. Дай-ка вот этим, проголодались они! Взаймы либо еще как… Не то мы сами возьмем.

Старший из караванщиков, узбек Омуркул, родом из Келека под Бешкентом, тощий, с густыми клочковатыми бровями, козлиной бородкой, учтиво изогнулся и зачастил:

— Будь по-вашему, ака, будь по-вашему! Сами дадим, сейчас хурджун развяжем…

Пока он кланялся, приговаривая, один из его спутников молча развязал пестрый хурджун, достал завернутый в промасленную тряпицу круг кунжутной халвы. Омуркул с поклоном протянул его Шерипу.

— Сочтемся, — еле слышно проговорил Шерип, кланяясь. И не успел он отойти от костра, послышался чей-то голос:

— Добрый человек! — Это от дальнего костра подошел караванщик, заметивший, что тут можно поживиться. — Добрый человек! Вот бы и нам кусочек. Проголодались, с утра крошки не было во рту.

Омуркул, отмахиваясь от просителя, поскорее завязал хур-джун с халвой. Шерип между тем разрезал ножом халву на две половины, затем, подойдя к своему ишаку, сунул одну половину в хурджун: «Это ребятишкам». А другую понес своим товарищам.

Однако не успели вскипятить чай, как опять послышался голос, уже знакомый Шерипу:

— Добрые люди! Сжальтесь!..

Все шестеро обернулись. Возле них был тот же самый караванщик, который только что клянчил для себя халвы. Низенький, узкоплечий, дрожащим голосом просил:

— Добрые люди! С утра ни единой крошечки… Уморят нас голодом эти душегубы… Все как есть отнимут, самих жизни лишат, трупы в песках бросят шакалам на съедение…

У него трясся подбородок, стучали желтые зубы. Того гляди, с душой расстанется человек…

— Да что это ты, уважаемый?! — первым не выдержал Ходжамурад. — Мужчина ты, в конце концов, или плаксивая баба? Возьми себя в руки, не позорься!

— Верно, братец, — миролюбиво заговорил Шерип-Кёр, который справедливо полагал, что ему повезло больше других. — Ну погляди, разве твоя доля хуже, чем у всех, что здесь собрались? Однако, вон, сидят себе, чай попивают, беседуют… Держи голову выше, не давай тельпеку наземь свалиться!

Так они все наперебой подбадривали несчастного. И только Аннасапар, неизменно молчаливый в присутствии старших, ни слова не говоря, поднялся на ноги, отломил кусок халвы от своей доли и протянул незнакомцу. От неожиданности тот словно лишился языка, только заулыбался сквозь слезы и поклонился до земли, крепко прижимая кусок драгоценной халвы.

Стало смеркаться. Гуще задымили костры, путники готовились к трудной ночевке на холоде, под открытым небом. Да и кто знал, сколько еще времени придется здесь провести? Однако события внезапно приняли неожиданный оборот. Вооруженные захватчики оживились: тот, что часа два отдыхал полулежа, после того как накурился терьяку, вскочил на ноги, окликнул своего молодого помощника. Сам заседлал коня, что пасся стреноженный неподалеку. Подозвали третьего, по-прежнему стоявшего в дозоре верхом на коне. Откуда-то явились еще двое их сообщников. На двух коней повесили пустые хурджуны. Старший извлек из-за пояса маузер, двое других взяли в руки винтовки. По знаку старшего все пятеро приблизились к одному из костров.

— Всем сидеть! — тихо, но грозно проговорил предводитель. Караванщики, побелев от ужаса, только рты разинули. Последовал приказ: — У кого при себе деньги, достать, положить рядом. За ослушание — смерть! Ну, живо!..

Трясущимися руками развязывали поясные платки, из-за пазух, из-под халатов вытаскивали нагретые мешочки с монетами. Двое разбойников обходили сидящих, кидали монеты в кожаный кошель. Главарь стоял на прежнем месте, поигрывая маузером.

— Кто из вас старший, ко мне! — приказал он, когда все деньги были собраны. Высокий сутулый старик в косматой папахе поднялся на ноги, тотчас двое разбойников взяли его под руки, по знаку старшего повели к вьюкам… В свои хурджуны перекладывали что полегче и подороже — шелк и каракулевые шкурки, чай, сахар, спички, порох, наркотики. Спустя полчаса вьюки небольшого каравана были вновь увязаны.

— Сидеть, пока не услышите приказа! — внятно проговорил предводитель разбойников, и они всею гурьбой двинулись к следующему костру.

…Стояла глубокая ночь, когда караван разбойников — девять вьючных лошадей был готов тронуться в путь.

— Хей, люди! — сдерживая уздою беспокойного коня, возгласил главарь. — Нагнали мы страху на вас, уж не осудите… И запомните: все, что у вас взято, будет использовано для доброго дела — для священной войны с капырами-большевиками. Да, да! Вы, небось, думаете: разбойники вас обобрали… Нет! Мы — воины ислама, борцы за щетинную веру. Так и передайте проклятым большевикам, когда станут у вас допытываться… Ну, а сейчас вы свободны. Хотите отправляйтесь кто куда, хотите здесь дожидайтесь рассвета. Только за нами следом не увязываться. Кто ослушается — пуля на месте, и весь разговор!.. Все слыхали? Прощайте же, не поминайте лихом! Еще и свидеться бог приведет…

Спустя четверть часа разбойников и след простыл — смолк вдали перестук копыт, больше не слышно было ржания коней, звона сбруи. Никто из караванщиков не тронулся с места. Ошеломленные, подавленные, многие повалились спать, даже не разведя потухших костров.

Шестеро караванщиков — у них тоже не оставалось ни монеты — наутро решили продолжить путь к Беширу. У каждого» однако, в душе притаился страх: как знать, что за опасности еще ждут впереди? Но у всех было на памяти, как уверенно вел себя Шерип-подслеповатый в плену у калтаманов.

— Верно сказано, — заметил, когда собирались в дорогу, рассудительный Шами, — если нер[1] в доме, груз на земле не останется. На тебя, Шерип, отныне вся наша надежда.

— Золотые слова! — тотчас подхватил польщенный Шерип. — Если б не я, вспомните, разве досталось бы вам халвы целых полкруга? Со мной не пропадете. Давайте, друзья, смело продолжим путь, полагаясь на всевышнего!

Шерипа в Бешире знали хорошо и называли почтительно Шерип-Махсум, потому что отец его был ученым муллой по имени Джума. Это был человек в своем роде замечательный. Всем запомнился давний случай, когда в медресе при мечети, где он был настоятелем, вел занятия с юношами прославленный Муса-кули-ахун, ныне уже совсем дряхлый. Отлучился он в тот раз читать молитву по усопшему, а присматривать за учениками оставил своего сына. Долго не возвращался, ребята и расшалились, драку затеяли. Тут зачем-то пожаловал в мечеть сам казы, а впереди — два ясавула, с саблями и палками. Ступил один из них во двор мечети, увидел беспорядок, да как крикнет: «Прочь отсюда! Его степенство казы пожаловал!» Ребята разом прекратили свалку, вежливо поклонились, затем по одному на задний двор, через дувал и в огороды, а там опять пошла потасовка. Ясавул-то не сообразил спросить, где же мулла. Входит казы — в мечети никого. Тут, как на грех, мимо спешит известный в ауле Одегельды-бахвал. «Эй! — окликнул его ясавул. — Не знаешь ли, где уважаемый Джума-молла?» — «Как это не знаю?! — возмутился тот. — Такого нет, чего я не знал бы! А куда удалился почтеннейший мулла, вероятно, знают вон те ребята, что тузят друг друга возле арыка». И пошел себе дальше. Тут казы вдруг побагровел, глянул зверем на ясавула, буркнул что-то, даже ногой топнул — и уже минуту спустя наш Одегельды-бахвал, со связанными за спиной руками, плелся следом за ясавулом во двор к Тангриберды-баю. На счастье бедняги, Джума-мулла вскоре возвратился, застал в мечети казы, а от учеников услышал обо всем, что здесь произошло. Кинулся к Тангри-берды. Полчаса спустя идет обратно, вдвоем с Одегельды, у того улыбка во весь рот. С того дня сделался бахвал прямо-таки мюридом — послушником у Джумы. И всем рассказывал, что же произошло в тот злополучный день. Оказывается, он, ответив на вопрос ясавула, удалился, не испросив на то позволения казы! И за свою непочтительность тотчас был приговорен блюстителем благочестия к денежному штрафу. А поскольку казы недавно одолжился у Тангрикули, то «преступник» и был отправлен к баю, в пользу которого должна была поступить сумма штрафа, наложенного на Одегельды. И сидеть бы ему со связанными руками невесть сколько времени, если б штраф за него не уплатил Джума-мулла. Подобными способами он вербовал себе сторонников и снискал известность далеко за пределами Бешира. И сын, Шерип, ловкости и находчивости набрался у отца.

Нежелательная для наших путников встреча в степи, история с халвой, которою Шерип-Кёр накормил своих товарищей, получили неожиданное продолжение. Продавцы халвы, изрядно обобранные, как и все, кто побывал в лапах у калтаманов, тоже доплелись до Бешира и остановились в доме у Джума-кулчи, влиятельного человека, который считался одним из приверженцев новой власти. Рассказали ему несчастные, что с ними приключилось. День или два спустя на одном из базаров Бешира Джума-кулчи вдвоем с халвовщиком Омуркулом заглянули в дом Джеппара-нильгяра, где некогда в базарные дни восседал бекча, творивший суд и расправу над нарушителями порядка. Глядь — с хозяином дома сидит, попивая чай, облокотившись на подушки, Шерип-Кёр. «Салам!» — «Ва алейкум!..» Вновь прибывшим гостям подали пиалы с горячим чаем. Шерип, конечно, тотчас признал торговца халвой, сидит ни жив, ни мертв. А Джума-кулчи хорошо знал Шерипа еще и в прежние годы. И тут сразу к делу:

— Уважаемый, тебе знаком этот человек? — указывая на халвовщика, спросил он.

— Нет… Э-э… Ах, простите! Как же, как же! Теперь вспоминаю, нам довелось встретиться.

— Хм… Довелось, значит. И давно?

— Дня три миновало. В степи, с караваном я встретил этого почтенного человека.

— Ну, и благополучной была ваша встреча?

— Да… Мы, знаете, избежали страшной опасности. Разбойники обобрали нас, взяли все ценное. Голодом морили…

— Голодом, значит. Но вы, однако, не умерли с голоду?

— Нет, спаси всевышний! Добрые люди помогли мне. Все мои спутники воспользовались помощью вот этого уважаемого человека, — плут уже понял, чем завершится эта нежданная встреча.

— Наверное, добрых людей следует отблагодарить за помощь в трудный час? — Джума-кулчи нахмурился. Тут в разговор вступил халвовщик Омуркул:

— Шерип-Махсум, ты не крути, не увиливай! «Все мои спутники…» Это ты столковался с головорезами! Тебе и отвечать. Плати, а после взыщешь со своих уважаемых друзей.

Пришлось Шерипу раскошелиться. Конечно, себя он не обидел — позже взыскал со своих спутников сторицей.

Правительство Бухарской республики в это время провело административное деление всей территории страны. Был образован Керкинский округ. И в тех трудных условиях неустоязшей-ся жизни пришлось в органы окружной власти набирать людей сколько-нибудь грамотных, пользующихся авторитетом хотя бы по прежним временам и при этом не опорочивших себя при эмирском режиме, лояльных новому строю. Так и случилось, что председателем окружного исполкома вскоре сделался благочестивый Моман-сопи, а в Бешире председателем временного ревкома назначили Шихи-бая, осторожного, но недалекого и притом себе на уме. Давуд-бая он назначил заместителем, а членами ревкома стали Молла-Худайберен и Джума-Кёр, люди с немалым достатком и грамотные. Немудрено, что такие, как, например, Бабаджума-батрак или уже снискавший авторитет у дайхан, вступивший в партию бухарских коммунистов Бекмурад-Сары, не знающие грамоты, в своем хозяйстве едва сводившие концы с концами, в то время не могли еще стать у руководства.

— Вот, слава творцу, — толковали те, кто побогаче. — Теперь у власти люди состоятельные, уважаемые. Наведут порядок в аулах и на караванных дорогах. А то житья не стало от головорезов проклятых…

Правительство республики предписало создать в Керкинском округе народную милицию — отряды самообороны. Местные руководители посовещались и решили: начальником отрядов в округе сделать небезызвестного в аулах Молла-Джума Сурхи, сына еще более прославленного, богатого и влиятельного Чоли-бая.

У самого Чоли-бая в прежние времена не счесть было всяческого добра — овец, верблюдов, коней, рогатого скота; поливные земли исчислялись десятками гектаров. Просторный двор его возвышался на краю аула Сурхи, и что ни день — гостей полон дом. Хозяин держал у себя в услужении троих-четвертых парней — дальних родственников, круглых сирот.

При Чоли-бае находился его младший сын Джума. Отец не пожалел денег, выучил его в лучших бухарских медресе. Молодого человека стали называть почтительно Молла-Джума, а по родному аулу — Сурхи. Ко времени, когда свершилась революция, он был уже известен в окрестных аулах и в Керки. Среднего роста, с окладистой бородой, круглолицый, глаза зоркие, пронзительные. Весьма обходительный, приветливый с людьми, был он не только хорошим знатоком книжной премудрости, но неплохо владел и конем, и саблей.

Еще до своего назначения на высокий пост ловкий Молла-Джума, чтобы заявить о себе в глазах народа, на собственные средства отремонтировал старинную гробницу святого, именуемую Малик-уль-Аждар.

И вот теперь Молла-Джума Сурхи собрал себе два десятка джигитов — из тех, кто участвовал в войне против эмира, на каждого получил в окружном ревкоме коня, винтовку и запас патронов. Всем отрядом — впереди сам командир, с маузером в деревянной кобуре и саблей в ножнах, — рысью носились по дорогам от аула к аулу. Миновала неделя, другая — не слыхать стало о грабежах на караванных тропах.

А затем в каждом ауле были созданы отряды самообороны. Ревком выделил и для них оружие с боеприпасами. Коней и средства на содержание отрядов решено было получить у населения в виде дополнительной подати. В Бешире вступило в такой отряд около пятидесяти человек, и командовать ими был назначен Аллакули. Не без труда разверстали по дворам подать на самооборону. Коней постановили давать джигитам не на весь срок службы, а брать у хозяев на неделю, затем возвращать.

Бывало, и за одну неделю иного кони так намучают, как хозяину и за несколько месяцев не удалось бы.

Отряд самообороны в Бешире не снискал себе доброй славы. Уже в первые дни после его создания произошел случай, надолго запомнившийся людям. Повздорили из-за воды для полива двое соседей — Уста-Ачил и Аллаберен. Первый в прежние времена слыл замечательным кузнецом, отсюда и прозвище: уста — мастер. Но позже пристрастился он к легкому заработку посредника в тяжбах, возле казы с его канцелярией. Второй — старик, скромный бедняк. Ачил, помоложе, одолел бы старика — они уже за грудки схватились, но подоспел родственник Аллаберена, здоровяк Молла-Курбан. Хвать лопатой Ачила по голове… У того кровь ручьем. Привели домой — он и дух испустил. Тотчас дали знать Ходжанепесу, его племяннику, состоявшему в отряде самообороны. Схватил он винтовку, бегом во двор к Аллаберену — в упор всадил старику пулю в грудь. И никакой кары за это не понес, только оружие у него отобрали да выгнали вон из отряда.

Правду сказать, люди не слишком горевали об Уста-Ачиле. Дескать, получил то, чего заслуживал. Но об отряде пошла с той поры недобрая молва. Вскоре в Бешире произошло еще одно убийство: джигит из отряда отомстил своему врагу — кровь за кровь. Нет, с такими «блюстителями порядка» не будет мирной жизни, решили люди. То ли дело, когда над всею округой надзирал Нобат Гельдыев со своими красными орлами.

Из всех поречных аулов в Бурдалыке издавна жило больше всего семейств, считавшихся прирожденными скотоводами. Мужчины этих семейств почти круглый год проводили в песках, возле дальних колодцев. Ремесло скотовода им было знакомо с малых лет. Верхом ездили превосходно, на коне, на верблюде, с седлом и без седла. И следопыты из них получались хорошие. Если в ауле у кого-нибудь воровали скотину, — как принято, след вора накрывали опрокинутою тарелкой. Покажут этот след степному следопыту — сразу тот определит, кто вор, куда убежал.

Лет двадцать назад среди таких скотоводов-следопытов славился Абды-Кель — плешивый Абды. Как-то стянул он только что оягнившуюся овечку у Сапаркули, спесивого бая. И, на беду, попался. Бай связал вора и глумился над ним перед людьми, пытаясь накормить его соломой, точно скотину. Долго мучил бедняку, так что дрогнули сердца даже у влиятельных людей. И они начали просить Сапаркули-бая отпустить виновного, тем более, что прежде за ним ничего подобного не замечалось. Упросили наконец…

А у плешивого Абды был сын по имени Салыр. И Салыр удался весь в отца. Что следы читать, что воровать, что из ружья стрелять. Особенно в последнем парень был искусен. Где бы на тое ни затеяли состязание в стрельбе, Салыр непременно загребал себе чуть ли не все призы. Бывало, на спор, положит яйцо кому-нибудь на голову — одним выстрелом собьет, а человек невредим. Худощавый, среднего роста, бородка растет кое-как, а глаза живые, быстрые. Не речистый, словечка лишнего не вымолвит. Осторожный, осмотрительный, если что затеет, как следует обмозгует заранее. Одно слово — Салыр-непромах, так его прозвали еще смолоду.

На всю жизнь врезалась ему в память картина расправы, которую над его отцом учинил Сапаркули-бай. Лютой ненавистью проникся Салыр к богачам, заодно и ко всем, в чьих руках власть. Над собой ничьей власти не признавал, скитался в песках, возле отар на дальних колодцах.

Еще когда жив был его отец Абды-Кель, удалось им при помощи дальнего сородича раздобыть в канцелярии самого куш-беги, у одного из писарей первого министра, бумагу с печатью, согласно которой Салыр, сын Абды, назначался оберегать караванные пути и колодцы в песках между Беширом и Бешкентом. Заполучил Салыр-непромах эту драгоценную бумагу, подобрал себе ватагу таких же отчаянных, как сам, и обосновался на колодцах Кыран. Вооружились на первых порах чем пришлось, в дальнейшем раздобыли трехлинейки, патроны. К ним по одному, по два начали прибиваться новые сподвижники, среди них беглые эмирские сарбазы, бедняки из аулов, обиженные, обобранные баями, продажными казы, самовластными бекча. Люди Салыра пересидели революцию тихо, в войну не ввязывались, лишь изредка выходили на караванные тропы добить и обобрать разгромленную банду какого-нибудь бая, особенно если он еще в прошлые времена чем-то досадил одному из удальцов.

Ближайшим помощником Салыра сделался Одели-пальван — силач, непобедимый борец на тоях. Роста невысокого, коренастый, крепкий, плечи широченные, ноги будто столбы. Он повздорил с баем и был приговорен к наказанию плетьми, но бежал, прибился к Салыру.

Как повадился Салыр во времена эмира останавливать путников на караванных тропах, ссылаясь на бумагу с печатью, брать с них пошлину «на содержание дозора», который, мол, их же самих оберегает, так и продолжал заниматься этим уже по привычке и по праву сильного: у кого заряженные винтовки в руках, с тем и не поспоришь… Однако вскоре Салыр своим умом, да еще пользуясь советами друзей, таких, как Шерип-подслеповатый, ладивший со степными разбойниками, дошел до той истины, что с торговцами-караванщиками можно завести мирные сношения, выгодные для обеих сторон. В те времена граница с Афганистаном была, по сути, открытой, многие переселились в соседнюю страну, и торговые караваны свободно ходили туда и обратно, уплачивая пошлину лишь на афганской стороне. Из разгромленных полчищ эмира сбивались шайки, которые грабили аулы на бухарской земле, затем скрывались в Афганистан. Дать отпор было некому. Но как-то раз такая разбойничья ватага столкнулась с отрядом Салыра — ее живо разгромили в пух и прах, лишь отдельные беглецы спаслись за кордоном. За это жители приграничного аула благодарили Салыра, снабдив его хлебом, мясом, фуражом.

Свой стан у колодцев Кыран Салыр задумал укрепить. С этой целью, останавливая караваны, он брал заложников, остальных с верблюдами отправлял за глиной. Ее привозили во вьюках, на месте замешивали, клали прочный высокий дувал с воротами и бойницами. После этого людей отпускали, даже не брали у них ничего — как обещал Салыр.

Между тем многие в то время смекнули, сколь выгодно торговать с Афганистаном в условиях, когда граница охраняется — да и то кое-как — лишь с одной стороны. Вози, продавай и покупай, что душа пожелает, а силу имеешь — сам бери «дань» с торговцев. Этим и занялся Абдурахман, при эмире носивший офицерский чин караулбеги[2], сын Шихи-бая, председателя ревкома в Беши-ре. Несколько месяцев сам Абдурахман, участвовавший в боях на стороне эмира, скрывался в Афганистане; когда все поутихло, пользуясь поддержкой отца, вернулся на родину. Двоюродный брат этого Абдурахмана, Молла-Анна, был к тому же секретарем ревкома. Как говорится, своя рука — владыка… Однажды Абдурахман отправил со своим младшим братом Разаком человека в Гузар, чтобы встретиться с афганскими торговцами. Встреча состоялась, и сделкой все остались довольны. Но на обратном пути — неудача: Салыр-непромах с десятком своих джигитов перехватил караван. А под Разаком — конь саврасый, полудикой породы, на котором хозяин не один раз брал призы на скачках. Увидел Салыр коня — вспыхнули глаза.

— Слазь! — командует Разаку, сам рукой берясь за ремень карабина.

Делать нечего, тот спешился.

— Взять коня! — Салыр обернулся к одному из джигитов, Разаку бросил: — Ну, а вам счастливого пути!

И, завернув коней, весь отряд умчался в степь. Двое путников, всего с одной навьюченной лошадью, долго брели к родному аулу. В Бешире Абдурахман тотчас к отцу: направь, дескать, к этому разбойнику кого-нибудь с приказом от имени ревкома возвратить коня. Шихи-бай внял просьбе старшего сына. Посланец очень скоро возвратился ни с чем, лишь на словах велели ему передать: мол, Абдурахман-караулбеги пусть не воображает, будто в степи волен делать что угодно, раз отец у него возле власти. Мы — дозор на караванных путях, и нам обязамы платить пошлину все проезжие. Потому коня Абдурахмана мы в виде пошлины оставляем себе.

Гневом переполнилось сердце Абдурахмана. Саврасый конь, его гордость, его достояние! Столько славы принес своему хозяину! На белый свет не хотелось глядеть, руки опускались, кусок не шел в горло… Утешали приближенные гордого караулбеги, но ничего не помогало. «Мстить наглецу», — только эта мысль владела теперь сознанием Абдурахмана.

Между тем в кишлаке Камачи, что ближе к Карши, председателем ревкома стал Мамедша, человек не очень состоятельный, но авторитетный, энергичный и осмотрительный. Он немного занимался торговлей, а в былые времена служил у каршинского бека мирахуром[3], повздорил с одним важным муфтием и был от службы отстранен. Мирахуром, однако, люди его называли и доныне. Как никто, понимал проницательный Мамедша таких людей, как Салыр, — своенравных, бесшабашных, с застарелой обидой на сердце. Потому-то у них с Салыром издавна сложились вполне дружеские отношения, — чего, правда, пред-ревкома в Камачи не выказывал открыто.

И вскоре Салыр сделался известен далеко за пределами округа, прилегающего к Беширу. Его теперь хорошо знали не только в Камачи, но и в Кесби, Чандыре, Ковчуне. «Подать» с проезжих торговцев брал по-прежнему, но теперь не слишком в ней нуждался, потому что местные дайхане снабжали его отряд продовольствием за то, что он отвадил головорезов грабить мирных жителей в аулах. При этом Салыр заважничал, возомнил о себе — если прежде в трудную минуту спрашивал совета у дотошного Мамедши, щедро добычей с ним делился, то теперь чаще действовал на собственный страх и риск.

Когда слабеют тиски власти, люди становятся самонадеянными, да и жадность острее дает себя знать. Мамедша-мирахур на что уж был осторожен, а не сдержался, дал волю раздражению. Тайком отправил к Салыру надежного человека, на словах, — грамоты степной разбойник, понятное дело, не знал, — велел передать свое недовольство. Но этим необдуманным поступком лишь ухудшил положение: Салыр понял, председатель ревкома в Камачи — для него отнюдь не бескорыстный друг и советчик. Посовещались они с верным Одели-пальваном и решили, что, пожалуй, теперь обойдутся без поддержки расчетливого Мамедши. Посланцу дали ответ холодный и высокомерный.

Мамедша затаил злобу против недавнего единомышленника.

Обо всем этом удалось проведать Абдурахману-караулбеги. Тот сразу понял: размолвкой можно воспользоваться, чтобы отомстить Салыру. Пока обдумывал, что предпринять, события разворачивались в его пользу.

Окружной ревком в Керки решил усилить борьбу с бандитизмом, обезопасить караванные пути. Выполнить такое решение в полной мере — у ревкома сил недоставало. Но «сверху» требовали, и предревкома, благочестивый Моман-сопи, вместе со своими помощниками, счел уместным проявить усердие. Начальник отрядов самообороны Молла-Джума Сурхи, разослав циркуляры командирам отрядов по аулам, дни и ночи проводил в седле, раскидав своих джигитов группами на подступах к городу Керки, пристани Керкичи, станции Самсоново — на обоих берегах Аму. В Камачи небольшую группу возглавлял сам Мамедша. Он решил не слишком утруждать себя, однако и перед начальством не грех выслужиться. Схватить Салыра живым — таков был его замысел. Для его исполнения Мамедша и направил одного из своих джигитов по имени Шерипча, бывшего лутчека, бекского стражника, в отряд Салыра. Шерипча пришел к ним совсем недавно, Салыр его как будто не знал. С тремя спутниками Шерипча выехал в Кизылкумы, все четверо были вооружены только кольтами и ножами. Им предстояло заманить Салыра и увезти обманом — подобные дела в прошлом Шерипче удавались.

Не учли одного: Салыр, прирожденный степняк, потомственный следопыт, не сидел сиднем у себя в юрте возле колодцев Кыран, волком рыскал по тропам, ему одному известным. За много верст его зоркие глаза различали в песках не только человека на коне, но даже лисицу или волка. И четверых незнакомых всадников заметил сам Салыр, как только с дюжиной джигитов приблизился к караванной тропе на Бешкент. Встревожился: что за люди? С полчаса незаметно преследовал их, двигаясь барханами. Чуяло сердце, не с добром пожаловали гости. «Остановить!» — решил наконец атаман. Без слов, одними жестами приказал своим джигитам разделиться. Половину отослал перерезать незнакомцам путь отхода, сам неожиданно выскочил из-за барханов прямо у них перед носом.

Хитер, коварен был Шерипча — а тут сплоховал. Струсил. Вмиг забыл, что ему следует прикидываться другом Салыра, — выхватил кольт. Двое его спутников и того хуже — с перепугу завернули коней да наутек… Все сразу понял Салыр. Карабин рванул из-за спины, двумя выстрелами, почти не целясь, свалил одного, под другим застрелил коня. Спешенного взяли в плен. Самому Шерипче с одним из спутников удалось улизнуть.

От пленного узнали о замыслах Мамедши. Все это живо проведал Абдурахман-караулбеги. И надежда на скорое отмщение согрела ему душу, угнетенную позором, в который вверг его этот худородный — головорез Салыр.

В Камачи разведать обстановку Абдурахман направил торговца по имени Чагатай, своего давнего приверженца. Тот заодно решил поторговать — день предстоял базарный. Как говорится, и дядюшку навещу, и жеребенка под седлом ходить научу. Захватил чаю, крашеной пряжи три десятка мотков и в путь. Наутро на базаре кое-кого расспросил насчет дружбы между Мамедшой и Салыром. В чайхане к разговорам прислушался. Все оказалось правильно: дружба врозь, теперь оба меж собой смертельные враги.

У кого общий враг, тем следует подружиться. Как говорят, обопремся один на другого — нас и не повалишь. Необходимо скорее наладить связь с Мамедша-мирахуром. К такому выводу пришел Абдурахман, выслушав Чагатая после его возвращения.

В Камачи Абдурахман прибыл незаметно — верхом на сером ишачке, одетый, словно поденщик, скитающийся в поисках работы. Вот и высокий дувал, крепкие ворота двора председателя ревкома. Хозяин славился гостеприимством — заходи кто угодно, будь ты богат или беден, знатен или никому неведом. Для каждого найдется чайник чаю, миска похлебки, дерюга в сарае либо мягкая постель в доме… Абдурахман попросил, чтобы хозяин принял его немедля.

Далеко не сразу в убогом путнике признал Мамедша недавнего офицера эмирской армии. Гость тоже не спешил открыться, вежливо, односложно отвечал на приветливые разглагольствования хозяина. Наконец, видя, что тот начал обо всем догадываться, представился:

— Я Абдурахман-караулбеги, сын Шихи-бая.

После этого они быстро нашли общий язык. Салыр обоим не давал покоя. И большевики в Бухаре и Ташкенте, видать, утвердились надолго. А раз так — близок конец их «ревкомам» во главе с баями здесь, в глухом углу Лебаба… Надо сколачивать свои силы, а пока необходимо убрать несговорчивых. Салыр — первый на очереди. На него следует направить отряд, из Бешира во главе с Аллакули. Оба сообщника назначили день и час совместного выхода в пески.

Участники всех этих событий даже не подозревали, что об их планах осведомлен один человек, неприметный дайханин аула Бешир, занятый, как будто, лишь тем, чтобы прокормить семейство. Этот дайханин — Бекмурад Сары, один из первых большевиков Лебаба, секретарь партийной ячейки в Бешире. Именно с ним, дольше, чем с прочими активистами, беседовали накануне отъезда Гельдыев и комиссар Иванихин. Замечать все, знать обо всем, не выпускать из поля зрения особенно тех, кто может стать поперек дороги новой власти. И еще, самое главное, выявлять ее сторонников, сплачивать их. Таков наказ.

Бекмурад, человек еще нестарый, натерпелся в жизни всякого, познал голодное детство, горькую долю батрака в ауле, поденщину в Чарджуе и Мерве, затем тыловые работы — он побывал на Северо-Западном фронте, рыл окопы вдоль реки Великой неподалеку от Пскова. Болел цингой, едва не умер, тогда-то впервые встретился с русскими большевиками. Революционные события совсем было вовлекли его в свой неумолимый водоворот. Он вернулся в Туркестан, в Чарджуе вступил в Красную гвардию, летом восемнадцатого года гнал беляков до самого Уч-Аджи, был ранен… Однако дома, на Лебабе, оставались больные старики-родители. Пришлось ему возвратиться в Бешир. Отец вскоре простился с жизнью. Вняв слезным мольбам матери, Бекмурад женился, и вот теперь у него двое ребятишек — дочка и совсем крохотный сынок. Бекмурад, не щадя сил, трудится на своем скудном меллеке, на поденщине у тех, кто позажиточнее. Но думы его поглощены другим.

…До последнего вздоха, до смертного часа не забудутся Бекмураду те пламенные, суровые дни, когда русские друзья открыли ему глаза на мир, когда он осознал себя человеком, бойцом за счастливую долю трудящихся. Он выучился говорить по-русски, пристрастился ходить на митинги. И, внимая зажигательным их призывам, он, Бекмурад, взял в руки винтовку, ринулся в битву, горячую кровь пролил за счастье своего народа в песках Каракумов. А когда вернулся к себе на родину, в свой аул, приступил к организации ячейки.

Аллакули не спеша отхлебывал чай из пиалы. Ему удавалось сохранить внешнее спокойствие, но это стоило немалых усилий — подушка под локтем казалась каменной и за пазухой словно горячие угли. Он боялся поднять глаза, глянуть прямо в лицо Бекмураду, сидящему напротив.

— Продолжай, Аллакули, я слушаю, — не повышая голоса, подбодрил хозяин гостя, в то же время неприметно наблюдая за ним.

— Председатель ревкома… — Аллакули отхлебнул чаю. — Шихи-бай, значит, в тот раз меня все расспрашивал про Салыра. Знаю ли я дорогу к колодцам Кыран. Да сколько примерно у него сейчас джигитов… Я так и не понял, к чему это он. На другой день вызывает снова. И тут уж разговор начистоту. Абдурахман в тот раз оказался у него… Вот, значит, будем, говорит, кончать с этим головорезом. Ну, я тебе прошлый раз уже докладывал.

Он умолк, потянулся за чайником. Бекмурад, опередив гостя, пододвинул ему чайник, сам поднялся, у двери тихо окликнул жену — велел вскипятить еще кумган. Да, за два дня это уже вторая беседа с Аллакули. Командир отряда самообороны — член партии большевиков Бухары, состоит в ячейке. Таковы пока что «единомышленники»…

— С нами вместе, говорит, будет действовать отряд из Камачи, сам Мамедша их поведет. Мамедша — это мирахур бывший, в Карши служил, ты, Бекмурад, слыхал про него? — Хозяин коротко кивнул. — Теперь он там председателем ревкома… Салыр-мерген им всем что кость в горле. В общем, Шихи-бай приказал: быть готовым к выходу в пески.

Бекмурад Сары напряженно думал. Шихи-бай знал: в любом сколько-нибудь важном деле он обязан советоваться с секретарем партийной ячейки в ауле. Только сегодня днем прислал джигита, вызывает на завтра. Не иначе, будет разговор о походе в пески.

Салыр — личность противоречивая. Баев ненавидит. Отчаянный, удачливый, говорят — умный. В ауле многие отзываются о нем с уважением. Не раз прогонял грабителей из-за рубежа. С другой стороны — сам грабит торговые караваны. Никакой власти над собой не хочет признавать. Ну, это понятно — с Шихи-баем в одной упряжке он не пойдет. Как говорится, волк и овца не будут пить из одного колодца. А других людей, чтобы встали у власти, пока нет… Сейчас Шихи-бай, в особенности его сынок, бывший эмирский караулбеги, и вся эта компания готовятся сожрать Салыра. Кровопролития допустить нельзя. Но и остановить его, похоже, не удастся.

— Аллакули, — хозяин выпрямился, в упор глянул на гостя. — Ты как член партии понимаешь, с какими целями Шихи-бай затевает поход на Салыра? Прямо отвечай мне, как секретарю ячейки!

— Я-а… — Аллакули смекнул: наступила решительная минута. Видимо, секретарь против похода, но не уверен, что сумеет ему воспротивиться. А в поход ему, Аллакули, очень хочется. Добыча верная! Нужно выкрутиться во что бы то ни стало. — Товарищ Бекмурад, ведь Шихи-бай председатель ревкома. Разве я смею не выполнить приказ ревкома? Только что из округа была бумага: усилить борьбу с бандитами. Салыр против власти — значит, бандит…

«Выкручивается, негодяй! — подумал Бекмурад. — Пойдет в пески и своих головорезов поведет… А за кровь с тебя ответ, товарищ Сарыев, секретарь ячейки. Нет! Рано опускать руки. Сделаю, что в моих силах».

— Верно, Аллакули, — проговорил он, помедлив минуту. — Долг члена партии — соблюдать революционную дисциплину. Но я и тебе приказываю, именем партии… Слышишь?! — Аллакули вздрогнул и не сумел этого скрыть. — Приказываю: если вас пошлют на Салыра, ты сделаешь все, чтобы склонить к миру его самого и его джигитов, не допустишь пролития крови… И к этому станешь призывать других командиров, которые вместе с тобой будут действовать. Как ты поступишь, не мне учить тебя, ты опытный воин. Но не забывай: когда поход завершится, ты на ячейке дашь ответ, все ли ты сделал, как нужно, и чего добился. Понял меня?

Аллакули прикусил губу. Попался! Но делать нечего. А там как еще все сложится…

— Да, Бекмурад, я понял тебя, все исполню, — проговорил он, стараясь глядеть собеседнику прямо в глаза. Потом, сообразив, что самое трудное позади, опять усмехнулся, махнул рукой, потянулся за чайником. — Ох, ну и служба мне выпала, не приведи аллах никому! Подумать, сколько беспокойства людям от таких сумасбродов, как этот Салыр… Ведь сидел себе смирно, тихо, будто мышь, когда знал, что есть на него узда — Нобат с отрядом красных аскеров. А теперь осмелел, поднял голову, никто ему не указ…

— Да, Нобат… — задумчиво, глядя куда-то мимо себеседника, отозвался Бекмурад. Потом проговорил, как будто для себя: — Вот он сумел бы договориться и с Салыром, да и с другими, в ком совесть жива. Ты, Аллакули, если переговоры сможешь завязать, обязательно напомни про Нобата. Скажи: он еще вернется. Салыр о нем, конечно, знает, и джигиты его тоже.

«Вернется ли?» — эта мысль почти одновременно промелькнула в сознании каждого из собеседников. У одного с затаенной тревогой, страхом; у другого — с надеждой: вернется, обязательно!..

Мы — Красная Конница

Сбылись предсказания старого штабиста Благовещенского. Едва на полсотни верст удалился отряд от Ташкента по Куйлюкскому тракту на Фергану — огнем и свинцом полыхнула навстречу война.

На повороте дороги в предгорьях Ахангарана метким выстрелом откуда-то из-за бугра был тяжело ранен головной дозорный на марше. Не успел Нобат скомандовать: «Стой!» — с другой стороны дороги полоснули пулеметной очередью. Заранее знали враги о движении эскадрона или засаду подготовили на всякий случай? Раздумывать было некогда. По команде эскадрон мгновенно спешился, коноводы уложили лошадей. Дозоры во весь дух поскакали к главной колонне. Еще минута — и взводы залегли по обе стороны дороги, каждый боец выбрал для себя укрытие, изготовился к стрельбе. Пулеметчики застыли у пулеметов…

Но враг молчал. На фоне утреннего неба мирно желтели отлогие скаты гор, поросшие чахлыми деревцами. В стороне от дороги монотонно журчала серебристая речка Акча-Сай, давшая имя ущелью.

— Как быть, комиссар? — Нобат шарил биноклем по правой стороне ущелья, откуда стреляли из пулемета. Он с Иванихиным и вестовыми оказался на фланге цепи первого взвода. — Твое мнение?

— Атаковать, Коля! — Серафим оторвался от бинокля, буденовку сдвинул на затылок. — Обломать гадам рога, иначе не дадут нам ходу.

— Угадал, друг, мою мысль! — Опустив бинокль, Нобат обернулся и, хлопнув комиссара по плечу, скомандовал: — Взводный-два, ко мне с пятью бойцами!

И не успел Иванихин слово вымолвить, как необходимые распоряжения были отданы. Комиссар оставался с эскадроном, должен был выслать разведку влево и ждать сигнала — двух ракет, — по которому вести на подмогу половину эскадрона, оставив у дороги коноводов с лошадьми и резерв-прикрытие.

Еще минута-две — и Нобат с вестовым Ишбаем, а с ними пятерка бойцов, рассыпавшись редкой цепью, перебежками, пригибаясь, хоронясь в ложбинках, за камнями и деревцами, двинулись вверх по склону.

Тихо в горах. Лишь ветерок посвистывает в ветвях полувысохшей арчи, что притулилась на утесе. Но тишина обманчива. И у каждого из семерых нервы напряжены до предела.

Глинистый пологий склон кончился, впереди стена. До самого верха горы — слои растрескавшегося гранита, поросшие лишайниками. Козья тропа уводит далеко в сторону.

«Стоять!» — жестом приказал Нобат своим. Бойцы мгновенно замаскировались, не сводя глаз с командира. А он, приблизившись вплотную к срезу гранитной стены, глядя вверх, осторожно ступил на тропу…

Точно гром внезапно загрохотал над головами, гулкое эхо раскатилось далеко окрест. Пыльное облако взвилось на самой вершине горы, а затем вслед что-то темное с тяжелым, нарастающим гулом ринулось вниз. Обвал! Нобат прижался плотнее к откосу, бойцы — врассыпную. И едва они разбежались, как сверху ударила пулеметная очередь, захлопали винтовочные выстрелы.

Здесь он, враг! И обвал — его рук дело.

Две ракеты, красная и желтая, почти разом взметнулись над ущельем. Семерка во главе с командиром эскадрона, ведя прицельный огонь по вершине горы, растянувшись длинною цепочкой, двинулась глубоким обходом кверху. Враг снова прекратил стрельбу, но теперь он обнаружил себя, оказавшись перед выбором — удирать сломя голову или принимать бой.

Уйти басмачам не дали. И они укрепились на вершине, отстреливаясь упорно, чуть ли не до вечера. Увлеченные перестрелкой, они не заметили, как десяток красноармейцев в обход зашли им в тыл. Схватка была ожесточенной. Лишь в полной темноте отдельным басмачам, без оружия, удалось прорваться сквозь плотную цепь бойцов. Семнадцать вражеских трупов осталось на поле боя. В эскадроне же раненых оказалось пятеро, из них один тяжело. На ночь устроили привал, в дозорах бодрствовало одновременно по целому взводу. Командир с комиссаром почти не сомкнули глаз.

Дальше, до самого Намангана, шли без происшествий. Когда спустились с гор, в кишлаках стали встречаться небольшие гарнизоны красноармейцев и добровольцев-краснопалочников. В штаб бригады прибыли только на третий день пути.

От края до края, от Ахангаранского хребта на севере до Туркестанских и Алтайских гор на юге, до Тянь-Шаня на востоке бурлила, кипела Ферганская долина боевыми схватками между басмачами и сторонниками Советов. Чуть ли не целый год ни днем, ни ночью не знал покоя эскадрон Нобата Гельдыева. Медленно, упорно вырабатывали красные командиры тактику борьбы с коварным, безжалостным врагом. Сперва, в зимние, месяцы, согласно приказам штаба фронта и командования бригады, конники-бухарцы Гельдыева, в составе сводных кавалерийских рейдовых групп, стремились навязать басмачам тактику, выгодную для регулярных войск, — начать сражение, померяться крупными силами. Но довольно скоро выяснилось: этот способ действия здесь не годится. Басмаческие курбаши за прошедшие годы, начиная с восемнадцатого, также обогатившиеся боевым опытом, хотя и своеобразным, к тому же отлично учитывающие все сильные и слабые стороны качества своих бойцов, превосходно знающие местность, имея немало сторонников среди населения, упорно избегали открытых столкновений с красноармейцами. Растворялись, бесследно таяли в кишлаках даже крупные басмаческие банды, которых красные конники преследовали буквально по пятам. Обыскивать дома и дворы, тревожить мирных жителей — на это командование не могло решиться. И только весной была выработана другая тактика. Гарнизоны красноармейцев стали прочно сперва в кишлаках равнинной части. Они в основном состояли из местных жителей. Вокруг гарнизона формировался отряд добровольцев.

Напряженная обстановка сложилась и на южном участке Ферганского фронта. В горах вблизи Янги-Базара обосновался Ибрагим-бек, локаец, отважный, неутомимый главарь басмачей. Командование красными войсками начало спешно стягивать в этот район кавалерийские части, привычные к действиям в горах. Ибрагима оттеснили к хребту Карлы-Баба. В ущельях и на перевалах день и ночь не утихали стычки.

Эскадрон Гельдыева походным порядком направлялся после операций в районе Ферганы на отдых в Коканд. Утомились бойцы, приустали кони, поизносилась сбруя, затупились клинки. Последний переход до Коканда… Короткая передышка в сумерках на железнодорожной станции, у кишлака, что от древних времен, от арабских пришельцев, сохранил громкое название — Багдад… Комиссар Иванихин с вестовым отправился на станционный телеграф, но почти тотчас вернулся — и к командиру:

— Телеграмма нам, Николай!

Гельдыев молча прочел бланк. Эскадрону предписывалось немедленно, с пути, завернуть вспять, двигаться на Вуадиль, чтобы в составе сводной кавалерийской группы действовать в пред-горьях Туркестанского хребта. Подпись — Залогин, член реввоенсовета фронта.

…После передышки командир в двух словах объяснил бойцам предстоящую задачу.

— Отдых временно отменяется, товарищи! — завершил он.

Бойцы молча седлали усталых коней. К вечеру небо заволокло тяжелыми тучами. Пошел мелкий дождь. Эскадрон выступил на юг, по дороге, которую только что прошел из конца в конец. Ряд за рядом, по-трое, исчезали конники в кромешной тьме…

Курбаши басмаческой ватаги, которая завязала бой у самого входа в ущелье, оказался неутомимым и находчивым. Эскадрон Гельдыева, подкрепленный конно-пулеметным взводом татарской нацбригады, спешенный, четыре часа, с рассвета и до полудня, вел перестрелку с басмачами на обоих берегах мелководной, но стремительной горной речки. Наконец командир и комиссар подняли бойцов в атаку — но за камнями и в наспех вырытых окопах врага не оказалось. Однако как только эскадрон вошел в ущелье, с гор загремели выстрелы, лавиной посыпались камни. Нобат решил преследовать врага и уничтожить, загнав его далеко в горы. Весь день эскадрон то ввязывался в перестрелку с медленно отходящей бандой, то садился на коней, продвигаясь вверх по ущелью. В сумерках далеко впереди замелькали редкие огоньки, то был горный кишлак Шахимардан, известный далеко за пределами Ферганской долины тем, что здесь якобы находится чудотворная усыпальница прославленного Али. Этот реально существовавший Али, по одному из прозвищ — Шахимардан, что означает: Повелитель отважных, племянник самого основателя ислама пророка Мухаммеда, женившийся на одной из его дочерей, согласно легендам и свидетельствам летописцев, отличался умом и отвагой, великодушием и благочестием. После Мухаммеда он был одним из халифов — политических и военных предводителей мусульман; еще молодым погиб от руки врага. А затем его обратили в «святого» и в разных местах мусульманского мира стали указывать его якобы усыпальницы, — вопреки здравому смыслу, как будто один человек может быть похоронен многократно. Одна из таких мнимых усыпальниц — в кишлаке Шахимардан, откуда и название этого селенья.

Из Шахимардана взвод красноармейцев, стоявший здесь гарнизоном, ушел и присоединился к группе войск в Вуадиле. Кишлак остался беззащитным.

Басмачи, преследуемые красными конниками, не приняли боя на окраине кишлака. Но когда бойцы втянулись еще глубже в горы, где речка тонкой струей текла среди голого песка и камней, — в узком ущелье их встретил шквал огня. Двигаться дальше, в быстро надвигающейся вечерней тьме, было невозможно. Унося раненых, головной взвод повернул обратно в кишлак, отход прикрывали пулеметчики татарской бригады, меняя позиции посменно. Гельдыев и Иванихин намеревались дать эскадрону лишь ночной отдых в Шахимардане, а наутро снова начать преследование врага. Разместились по дворам, выставив усиленные дозоры на всех подходах к селенью. Но еще до рассвета выстрелы на северной окраине подняли весь эскадрон по тревоге. Враг надвигался со стороны долины, по дороге, что связывает Шахимардан с другими селениями.

Когда комиссар Иванихин со взводом бойцов и пулеметчиками спустились вниз, к заставе на дороге, здесь уже вовсю кипела схватка. Выстрелы гулким эхом раскатывались в горах, огненные вспышки прорезали тьму осенней ночи.

— Подмога! Держись, ребята! — радостно закричали бойцы дозора, когда узнали своих во главе с комиссаром. И в ту же минуту разрывы гранат сотрясли воздух на противоположной окраине кишлака — это внезапно полезли на штурм басмачи того неутомимого курбаши, за которым эскадрон безуспешно гонялся с самого утра. Атакованный с двух сторон красный эскадрон очутился во вражеском кольце.

К рассвету басмачи, подавленные ураганным огнем пулеметов, сбитые с позиций дерзкими вылазками красноармейцев, присмирели, затаились. Однако не уходили, осаду не снимали. Об этом донесли разведчики, которые были разосланы командиром и комиссаром по всем тропам и подходам. Всюду враг.

Серый туман клубился в ущелье, медленно поднимаясь кверху. Рассвет, но солнце не видать. Капли холодной влаги дрожат на голых кустах, на ветвях деревьев, колеблемых пронизывающим осенним ветерком, что едва заметно тянет с севера. Однотонно, глухо шумит река. Выстрел, другой… Эхо лениво раскатывается в сыром воздухе.

Нобат Гельдыев находился на командном пункте, в окопе на самой вершине горы, что господствует над Шахимарданом. В десяти шагах — знаменитая гробница халифа Али, небольшое прямоугольное строение с зеленым куполом и полумесяцем. Командир эскадрона не отрывает глаз от бинокля. Шарит по склонам гор, по окраинам кишлака, где укрепились красноармейские заставы. Кривые улочки безлюдны, приземистые домики среди безлистых садов кажутся вымершими. Внизу, на базарной площади, возле чайханы и лавчонок — ни души, ни дымка. Жители попрятались еще с вечера, едва разгорелся бой. С надеждой снова и снова вглядывается Нобат на север, на дорогу: должна прийти подмога. Знает ли командование, что они здесь в осаде? Или бои в долине отвлекают внимание, оттягивают силы, и даже разведку невозможно выслать, чтобы отыскать эскадрон, оторвавшийся от своих?

…Больше суток не продержаться — это сделалось ясным командиру и комиссару после короткого совещания. Друзья понимали друг друга с полуслова. И у них уже созрел дерзкий план. Прорваться! Не всем сразу, а половине эскадрона. Значит, сперва, сосредоточив ударную группу на одном участке, прорвав блокаду, уйти в горы, оторваться от преследования. А потом вернуться и ударить врагу в спину. Одновременно с теми, кто останется в Шахимардане…

— Товарищ командир! — кто-то окликнул Нобата.

Он оглянулся. Вместе с вестовым Ишбаем стоял боец-узбек по имени Бегимкул, из пополнения, влитого в эскадрон уже здесь, в Ферганской долине.

— Товарищ командир, разрешите? — боец взял под козырек. Глаза воспаленные после ночи без сна в дозоре, на скуле царапина, рукав гимнастерки в крови…

— Комиссар послал, товарищ командир, — пояснил Ишбай, кивком головы указав на Бегимкула. — Знает местность…

Бегимкул сказал, что здешние места знает с детства. Отец был охотником, а жили они неподалеку отсюда, ближе к выходу из ущелья и, если нужно провести — проведет, хоть ночью, хоть с завязанными глазами…

Нобат подробно расспросил Бегимкула о тропах, ведущих из Шахимардана в горы. Оба, передавая друг другу бинокль, долго изучали склоны гор. На юго-западе, пояснил боец, есть тропа, но которой можно незаметно пробраться и ударить в тыл. Кроме того, он знал и обратную дорогу в долину.

К полудню басмачи, должно быть, отдохнув и подкрепившись, полезли на штурм с юга и запада, стремясь прорваться к садам и домам на околице. Красноармейцы согласно приказу отходили в глубь гор, заманивая врага поближе, потом с шашками стремительно нападали из засад, стреляли редко — берегли боеприпасы.

…И вот сгустились сумерки. Ни огонька, ни звука в осажденном Шахимардане. Присмирел и враг. Видно, надеется взять, на измор проклятых богоотступников-кагтыров… А в это время по улицам кишлака и на околицах, где были заставы, бесшумно передвигались тени. Всем известна боевая задача: осажденным держаться до следующей ночи, когда Гельдыев поведет свою сотню на врага с тыла. Сигнал к бою — две ракеты, красная и зеленая.

— Пора! — Нобат поднес к глазам руку с часами.

Разом ударили все четыре пулемета, их стрекот перекрыли разрывы гранат. Ошарашить противника, сбить с толку!.. Бой уже удаляется в сторону от места, куда скрытно выходят на тропу бойцы группы прорыва; впереди все тихо, лишь стоны раненых басмачей. Колонну возглавляет Нобат, рядом с ним Бегимкул, следом, цепочкой, бойцы с карабинами и «кольтами» в голове и хвосте колонны, замыкающий — Ишбай.

Два-три поворота узкого, глубокого ущелья — и уже не слышно выстрелов, шума битвы в оставленном кишлаке. Бегимкул держится молодцом и ориентируется в темноте прекрасно. Тьма, туман, — а он уверенно идет вперед и ведет за собой остальных, предупреждая о каждом изгибе ущелья, о каждом завале на пути…

Вылазка удалась блестяще. Басмачи не отважились ночью преследовать отряд в горах, — на случай, если бы ринулись вслед, решено было оставить заслон из нескольких бойцов с пулеметом и гранатами. Ударная группа во главе с Гельдыевым углублялась в горы, к месту передышки, откуда следовало начать обходное движение назад к Шахимардану.

Привал устроили у горного ключа на заре. Тонкая струйка холодной, чистой воды едва сочилась по скользким, отполированным камням. Туман рассеялся, над головами бледно-голубое небо, дальние вершины гор золотятся под первыми лучами солнца.

— Товарищ командир! — окликнул кто-то. Нобат, присев на камни у воды, на какое-то мгновение погрузился в тяжелую дрему. Сказалось перенапряжение минувших дней. Голос разом оживил его. Подняв голову, увидел перед собой одного из бойцов, посланного в разведку.

— Товарищ командир, барсы… Двое. Горного козла, видно, только что задрали! — глаза бойца горели охотничьим азартом.

Нобат, помедлив еще секунду, рывком поднялся на ноги. Бойцы, кто сидя, кто полулежа, отдыхали, иные подкреплялись — грызли чурек с холодной жареною бараниной, кое-кто пригоршнями черпал ключевую воду. Разговоров не слыхать. Таков приказ: соблюдать тишину, не выдавать себя. Да, не мешало бы сейчас свежего мяса. Зажарить на костре, заготовить впрок…

— Бегимкул! — негромко окликнул Нобат. Боец разом вскочил на ноги, шагнул к командиру. Тот жестом приказал: за мной. Втроем двинулись вверх по ущелью. Нобат вытянул из кобуры маузер, отпустил предохранитель, оба красноармейца сделали то же.

— Вон, поглядите… — боец из охранения остановился, пригнулся.

Да, зрелище изумительное! Два барса — громадные пятнистые кошки, задними лапами упираясь в землю, передними терзали тушу горного козла. Пришлось спрятаться, ибо хищники могли оставить свою добычу и броситься на людей. И они стояли молча, с оружием наготове. Вдруг один из барсов оглянулся, видимо, почуяв людей совсем близко… Гибкий, сильный хвост со всего маху хлестнул по земле… Зверь издал приглушенный хриплый рев. Видимо, это было сигналом. Оба барса в мгновение ока отпрянули от туши. Прыжок, другой — и вот они уже карабкаются по склону, среди кустов, почти невидимые среди камней в пятнах лишайника.

— Удрали! — не сдержав восхищения, воскликнул боец. А Бегимкул, бывалый охотник, сперва проследил, куда скрылись оба хищника, убедился, что опасности с их стороны нет. Затем подошел к туше козла, тронул голову прикладом. Верно, животное убито недавно, мясо годится в пищу человеку.

— Добрая примета, товарищ командир, — вполголоса проговорил он, когда подошли его товарищи. — Убежали звери, значит, нас удача ждет… От отца слыхал я это не раз.

— Пускай же оправдается эта добрая примета! — Нобат, ощутив радость, похлопал бойца по плечу. Хорошо: и мясо раздобыли без выстрела, и, главное, этот нежданный эпизод, без сомнения, поднимет дух бойцов.

С привала Бегимкул вывел троих на горную тропу, по которой можно незаметно спуститься в долину. Набат с ними послал донесение командующему группой в Вуадиль, в котором сообщал, что сутки спустя следует ждать новых вестей уже из Шахи-мардана. А пока срочно нужны боеприпасы.

И вот две ракеты разом взметнулись над притихшими во тьме горами. Ответная ракета из кишлака… А за ней — шквал огня, от которого затрепетали даже горы. Удар с тыла, со стороны долины, оказался для врага полнейшей неожиданностью. Бойцы группы Нобата после первого залпа кинулись на басмачей с шашками, пошел рукопашный бой. Басмачи окончательно растерялись, лишившись руководства, действовали беспорядочно. Бойцы Иванихина со стороны кишлака отвлекли на себя басмачей с других участков, застава на дороге была сметена в первые же минуты боя. Обе группы красных бойцов соединились. Теперь — не давать врагу опомниться, сбить с позиций по всей линии осады! Грохот ожесточенного боя переполнял ущелье, тяжелым эхом раскатывался окрест.

— Стой, кто идет!

— Свои. Комиссар…

— Серафим?!

— Ты, Коля? Ур-ра! Ребята, это наши! Командир…

На кривой улочке, ведущей круто вверх, к скале, на которой возле мавзолея халифа-праведника Али разместился командный пункт эскадрона, встретились командир и комиссар, каждый со своим вестовым.

— Жив, дружище! Ну… молодец! — Иванихин, крепко обняв друга, изо всей силы хлопал его по спине.

— А ты думал? — отшучивался Нобат, награждая комиссара не менее увесистыми шлепками. — Какие потери? Боеприпасов хватает?

— Двое умерли… — Серафим отпустил Нобата. — Патронами разжились, басмачей малость обидели. Ребятам удалось стянуть у них пару ящиков с патронами. Черт, английские оказались! Хорошо, что у нас поднабралось несколько их одиннадцатизарядок…

Вместе со своими Нобат двигался в сторону базара, расположенного на берегу горного потока. Чуть выше горела какая-то лачуга, при тусклом красноватом свете пожара было видно, как басмачи удирают вверх по склону. Однако на пути — чайхана, устроенная, как принято, над самою водой. Из окон, с дощатого помоста раздавались частые беспорядочные выстрелы. Видимо, окружены, но решили не сдаваться…

— Обходить! — Нобат передал команду по цепи. — Не задерживаться! Вперед!

Пленных брали поодиночке в садах, на улочках. Сопротивление басмачей было всюду сломлено через какой-нибудь час после начала боя. На земле валялись брошенные винтовки — русские, английские, пустые кожаные патронташи. Дотлевали пожары в разных концах Шахимардана. Вестовые, посланные с приказом командира по цепи, возвращались с донесениями на командный пункт. Одно донесение оказалось неутешительным: басмачи, окруженные в чайхане, продолжают отстреливаться.

Глубокая ночь опустилась на ущелье. Вконец обессиленные, измотанные, крепко уснули бойцы, кроме тех, что остались в дозоре. Не до сна и командирам. Нобат, Серафим и вместе с ними Ишбай, отправились вниз, к базару, туда, где редкие выстрелы из чайханы тревожили безмолвие осенней ночи.

Взводный Ишанкулов во тьме вырос точно из-под земли.

— Надежно блокировали противника? — сразу обратился к нему Нобат.

— Мышь не проскользнет, товарищ комэска! — докладывал Ишанкулов, не спуская глаз с темнеющего среди голых деревьев строения, вблизи которого то и дело вспыхивали огоньки выстрелов. — Считаю, их там десятка два. Пулеметов нет. Но огонь сильный, патронов не жалеют.

— Предлагали сдаться?

— Предлагал… — было заметно, что взводный не верил и не верит в успех такого предложения. Однако Нобат рассуждал иначе. Уже которые сутки эскадрон в беспрестанных боях. Боеприпасы на исходе… Обстановка в горах неясная, возможен подход свежих сил врага… Кишлак занят, но и с этими упрямцами нужно кончать как можно скорее, лучше — миром.

— Попытаемся еще раз. Верно, Серафим? — Нобат обернулся к Иванихину, тот сразу с готовностью кивнул. Затем Гельдыев приказал взводному: — Через две минуты огонь прекратить и не открывать, пока не скомандую.

Пригибаясь, прячась за углами базарных лавчонок, командир и комиссар с вестовым продвинулись вперед. Чайхана оказалась шагах в пятидесяти перед ними. Огонь осаждающих разом прекратился. Похоже, это озадачило осажденных — они тоже перестали стрелять. Нобат воспользовался затишьем.

— Э-эй, люди в чайхане! — сложив у рта ладони рупором, крикнул он во всю силу голоса. — С вами говорит командир эскадрона Красной Армии Гельдыев Нобат. Я туркмен, моя родина Лебаб… Слушайте и не стреляйте! Кишлак в наших руках, вы окружены. Сопротивляться бессмысленно. Останетесь без патронов, но сдадитесь — подожжем чайхану! Слышите меня? — он помедлил, видя, что противник молчит, а затем продолжил, стараясь четче выговаривать слова по-узбекски. — Предлагаю немедленно сдаться. Сложить оружие на айване[4], самим выйти с поднятыми руками. Обещаю: всем, кто сдастся добровольно, будет сохранена жизнь. Слово командира! Подумайте, даю пять минут.

Воцарилась полная тишина. Близился рассвет, слабый ветерок прошелестел по веткам яблонь и урючин в ближайших к базару дворах. На горе, у гробницы халифа Али, теплился слабый костер. Где-то на околице перекликались дозорные. А осажденные в чайхане молчали.

Истекали минуты за минутой… Но вот в чайхане как будто заговорили, заспорили разом человек десять. Громче, громче… Слышно даже в полусотне шагов. Наконец — окрик, хриплый, неуверенный:

— Э-эй, начальник кзыл-аскеров! Слушай, с тобой будет говорить курбаши Нормат-дадха. Ответь, слышишь ли ты?

— Давай, говорите. Командир Гельдыев слушает.

— Командир Гельдыев, я Нормат-дадха! — тотчас разнесся другой голос, властный, низкий. — Мы принимаем твои условия. Но сперва хотим убедиться, что ты тот, кем себя называешь.

— Хорошо! — Нобат опустил руку с маузером, непроизвольно шагнул вперед, Серафим поспешил удержать его за плечо. — Пусть трое ваших людей идут навстречу мне, с белым флагом, без оружия. И я тоже пойду навстречу им, с двумя бойцами, без оружия. Согласны?

Минуты две в чайхане молчали. Затем первый голос прокричал:

— Мы согласны! Сейчас курбаши сам выйдет навстречу красному начальнику. Не стреляйте больше… — голос дрогнул, осекся. — Мы тоже не станем стрелять. Слышишь ли нас, начальник кизыл-аскеров?

— Слышим! Выходите! — Нобат обернулся к Иванихину. — Серафим, нужно устроить какое-нибудь освещение. Факел или еще что…

— Сейчас придумаем! — Иванихин скрылся в темноте.

Нобат, Ишбай и красноармеец второго взвода отдали каждый свое оружие Ишанкулову. Затем Гельдыев со своими двинулся вперед. Еще мгновение — и по бокам вспыхнуло два факела. Двое бойцов, каждый в десятке шагов от командира, держали в руках шесты, на концах которых пылало, потрескивая, какое-то тряпье, смоченное, должно быть, в керосине. Тусклым красноватым светом озарились голые, деревья над шумящим потоком, убогие мазанки, лавки базара, стены чайханы.

— Товарищ командир, идут! — подал голос Ишбай.

В самом деле, совсем близко показались одна за одной три фигуры в халатах, островерхих киргизских шапках. В руках у головного — палка с белою тряпицей. Оружия ни на ком не видать.

— Командир экскадрона Гельдыев! — громко назвал себя Нобат, когда обе группы парламентеров сблизились на расстояние десятка шагов.

— Я курбаши Нормат-дадха, — нетвердым голосом проговорил один из идущих навстречу. Теперь было видно, что он ранен, повязка на шее побурела от крови.

— Ну, вы убедились, кто я? Сдаетесь? — Нобат вышел вперед.

— Да… Но помни, начальник, наш уговор…

— Уговор не нарушим. Пусть ваши люди выходят к свету, оружие кладут на айване, чтоб мы видели.

…Утро застало Шахимардан притихшим, умиротворенным. Спали измученные боями красноармейцы, исключая дозорных. Спал их неутомимый командир. У полупотухшего костра бодрствовал лишь комиссар Иванихин, время от времени отпивая из пиалы остывший чай. Спали пленные басмачи вместе со своим незадачливым вожаком. И уже где-то робко скрипнула калитка, тявкнула собака — жители, успокоенные тишиной, давали знать о себе, принимаясь за привычные хлопоты.

На следующее утро эскадрон покидал затерянный в горах Шахимардан. Прощальный траурный залп прогремел возле свежей могилы на вершине скалы, вблизи усыпальницы Али. На временном деревянном обелиске со звездой — имена павших: Хасан Омаров… Степан Иванов… Сабирджан Ходжаев… Петр Морозов… Абдулла Вахидов… Вечная вам память и посмертная слава, герои, отдавшие жизни за счастье узбекской земли!

За эту операцию Нобат Гельдыев, комиссар Иванихин и еще полтора десятка бойцов и командиров — были удостоены благодарности командующего фронтом. А в Вуадиле работник штаба опергруппы доверительно намекнул Нобату: он представлен к ордену, наградные документы только что отправили в Ташкент… Обещал вскоре порадовать доброй вестью.

Но миновали два дня короткого отдыха — и эскадрон снова ушел в горы, на юг, к Исфаре. Потрепанная в недавнем бою банда басмачей устремилась в низину, чтобы сделать попытку рассеяться в кишлаках. Но активисты, сторонники Советов, зорко следили за врагом, вовремя дали знать красному командованию о путях ее движения.

Эскадрон Гельдыева стал в засаду у выхода из ущелья. Басмачи двигались на конях беспорядочной толпой. Их подпустили ближе и встретили дружным залпом. Враг бежал, теряя убитых; многие рассеялись по горным тропам, спасаясь в одиночку. Но были среди них и опытные, бывалые вояки. Имитировали небольшой кучкой отступление — и внезапно залегли, открыли беглый прицельный огонь. Нобат, который вел своих цепью, перегородившей ущелье, не успел укрыться — пуля ударила в бедро.

Пришел в себя — горы будто в кровавом тумане. Шевельнуться нет сил: бедро туго стянуто бинтами, и вся нога точно в огне.

— Лежи, товарищ командир. Очнулся, вот и хорошо, — Ишбай наклонился над ним, скуластое лицо, бурое от солнца и пыли, светилось улыбкой. Нобат прислушался: где-то вдалеке ухали выстрелы.

— Что… наши? — едва шевельнул пересохшими губами.

— Преследуем. Разбежались, гады, по горам, сразу всех не выловишь… На-ка попей, товарищ командир, — вестовой поднес к губам Нобата флягу. Ключевая вода, холодная, чистая! От первого же глотка сразу посвежело в груди.

День спустя в Вуадиле старичок-врач в золотых очках долго разглядывал рану Нобата.

— М-да, милейший… — бубнил он себе под нос. — М-да-а… Госпитализировать немедля! Иначе беда, лишитесь ноги, молодой человек. Да-с!

— Как же, товарищ доктор? — Нобат, встревоженный, приподнял голову. — А… эскадрон?

— Понимаю вас, понимаю, да! — он положил сухую, горячую руку Нобату на плечо. — Боевой командир, война не окончена и вдруг — в тыл… Милейший, поймите: или операция максимум через двое суток, или больше вам в седле не бывать. Послушайте старого полкового эскулапа!

«Какая неудача!» — билось в сознании Нобата. Он в душе горько сетовал на немилосердную судьбу. Но постепенно рассудок одерживал верх. Ничего не поделаешь, нужно подчиниться. Операция, госпиталь… Пусть, только скорее бы. Скорее снова в строй!

— Так-то, ребята, — час спустя прощался он со своими, когда они гурьбой явились проводить командира в дальний путь. — Поверьте, умел бы плакать, расплакался бы, до того расставаться с вами тяжко. И басмачей не добили… Ну, не беда, вернусь! Ждите, не унывайте. Надеюсь, услышу и в Ташкенте про ваши дела.

— Да уж не уроним славы бухарского эскадрона! — взводный Ишанкулов осторожно тронул Нобата за руку. — Только скорее возвращайтесь! С вами начали, с вами тут и доведем дело до конца.

— Верно, — вставил Мустафакул, старый товарищ Нобата по вылазке в логово басмаческих главарей Лебаба. — А потом домой… Там тоже не мешает кое-кому вправить мозги. Только бы с вами, товарищ командир!

Крепкое оно, боевое братство. Уже не впервые Нобат убеж-«ьался в этом. Потеплело в груди. Да, тяжело ему будет вдали от боевых друзей. — Они — его семья.

— До свиданья, товарищи, родные! — он каждому крепко жал руку. В горле запершило — неужели слезы? — Ишбай, до свидания, друг!.. Серафим, ты погоди немного…

Бойцы и командиры один за другим, пожав Нобату руку, выходили из лазаретной палатки. Остался один Иванихин.

— Коля, — он сел у изголовья друга, — в самом деле скоро вернешься? Врач обещает?

— Операция меня ждет, Серафим. Результат предвидеть трудно. Я тут втихомолку фельдшера одного расспросил…

— Так…. — Иванихин задумался. Поднял голову, глянул, прямо в карие выпуклые глаза друга. — Значит… Возможно, надолго, а может, и навсегда?

— Война, Серафим, — подавляя вздох, выговорил Нобат. — И впереди тоже война. Басмачей добьем, это уже близко. Но — отсталость тысячелетняя, косность… Да тебе ли говорить! В общем, мы солдаты, видать, до конца дней своих. А солдату наперед не загадывать…

— Подожди! — Серафим перебросил на колени свою полевую сумку, торопливо раскрыл, вытащил тетрадь в клеенчатом переплете, вырвал листок, карандашом набросал, несколько слов. Если что… Вот адрес: Токмак Верненского уезда, Семиреченская область… Мама там и сестричка. Отец-то помер еще в пятнадцатом…

— Ага, верно! — оживился Нобат. — Давай сюда. И адрес моих тоже запиши. До Керки почта стала ходить, а дальше отыщут…

Серафим записал продиктованный другом адрес, листок положил себе в сумку, а Нобату такой же листок сунул в расстегнутый карман его гимнастерки. Помолчали. Снаружи, от коновязей, слышалось лошадиное фырканье, топот. Сейчас санитарные фуры повезут раненых на вокзал, а там в вагоны и — в Ташкент.

— Пора! — Иванихин медленно встал. Наклонился к Нобату, осторожно тронул за плечи. — До свиданья, дружище! Поднимайся на ноги живее, и к нам…

— Ребят наших береги. Золотые люди, новую жизнь с ними строить… Ну, сам знаешь. До встречи, комиссар! Пусть победа тебе сопутствует.

У него снова запершило в горле. Серафим крепко сжимал ему руку. Последняя минута прощанья истекла…

Гроза еще не утихла

Подошел срок осуществиться тому, что замыслили неугомонные Абдурахман-караулбеги с Мамедша-мирахуром.

Сбор отрядов, которым предстояло выступить в глубь Кизыл-кумов, против Салыра и его джигитов, назначили в Камачи. Сюда целую неделю подряд съезжались «гости» со всех концов Лебаба.

Невдомек было обоим сообщникам, Абдурахману и Мамед-ше, что в отряде Бешира между джигитами был крепкий уговор: всеми силами избегать вооруженного столкновения, при случае установить связь с людьми Салыра. И здесь, в Камачи, пока стояли все вместе, наиболее сметливые из беширцев обиняком заводили речь о том же с джигитами других аулов. Все это в считанные дни тайком подготовил Бекмурад Сары, секретарь ячейки в Бешире. Большего сделать не мог, но и риска не побоялся, доверил свои замыслы многим.

Время между тем шло. И, как говорится, в доме, где малые дела, воровства не утаишь: до слуха Салыра достигла весть о походе против него. Что ж, «гостей» полагается встретить с почетом… И когда лазутчик — один из чабанов, житель Камачи, — ночью пробрался к Салыру и сообщил, в какой именно день готовится нападение, предводитель стенных удальцов на всех тропах, ведущих к его стану, поставил сильные засады, снабдив джигитов боеприпасами, пищей и водой и приказав держать постоянную связь с оставшимися у колодца Кыран.

А тем временем в Камачи кипела работа. В последние два дня Разык, брат Абдурахмана, собрал по аулам еще полтора десятка «добровольцев». Молла-Анна, один из приближенных предревкома, отправился в Керки, доложил: все готово к выступлению в Кызылкумы, для обуздания нарушителей порядка.

В назначенный день выступили на рассвете. Начальники, со своими стремянными и вестовыми, первыми выехали из ворот двора Мамедши. На улицах к ним присоединились остальные. Нехотя поднималось в морозном тумане багровое солнце. Копыта коней взломали корку подмерзшего песка на старой караванной тропе.

«На Салыра, значит, идем, — слышалось в разных концах длинной вереницы всадников на разномастных лошадях, одетых кто во что, с винтовками и карабинами разных систем, с кривыми дедовскими саблями, армейскими клинками, кинжалами. — Да-а, Салыр-мерген… Говорят, стрелок, каких теперь не сыщешь, и саблей владеет, — тотчас доносилось с другой стороны. — Семь кругов ада прошел, все на свете изведал… — И правда, люди, я тоже слыхал: до чего ловок и хитер! Такого не проведешь. — Э, брось! Ты кто, джигит или старуха?! Погляди, какая сила! В клещи возьмем твоего Салыра, он и пикнуть не успеет, сам шею подставит! — Ну, ну, посмотрим, сумеешь ли ты сам-то шкуру невредимой унести от его молодцов! — Ай, перестаньте душу бередить, там видно будет…»

И вдруг — ливень свинца мгновенно обрушился на колонну всадников, выстрелы ухали спереди, но сторонам, а позади рвались гранаты. Все разношерстное воинство Абдурахмана и Мамедши разом угодило в ловушку, подготовленную Салыром. Его разведчики донесли, что дозоров не высылают. И он по первому сигналу все силы собрал в кулак на дороге, по которой выступили вражеские конники. Из-за барханов стрелки ударили залпом, ошеломили, обескуражили противника. Мамедша-мирахур сразу же был ранен в плечо. Двое вестовых Абдурахмана замертво повалились наземь с коней, сам он отпустил поводья, умный конь унес его подальше от выстрелов… Вся колонна, лишившись начальников, пришла в расстройство. Спасались кто как мог… Джигиты беширского отряда заранее сговорились, как им действовать, если дело примет крутой оборот, — потому не растерялись и все разом завернули коней вспять, пользуясь общею сумятицей, вырвались из огненного кольца, галопом поскакали назад к Камачи.

Разгром был полным. Джигиты Салыра, возвратившись из погони, снимали оружие с убитых и раненых. Мертвых стаскивали к яме, которую уже выкопали за барханом, в стороне от караванной тропы. Раненых поили, промывали раны. Снимали седла и сбрую с коней, недобитых пристреливали. Поручив своему помощнику Одели очистить поле битвы, предать погребению трупы людей и животных, Салыр с главными силами, усадив пленных на крупы коней, отправился в глубь песков, к себе на стан. Он знал: молва о его победе живо разнесется по Лебабу, заставит призадуматься каждого, кто дерзнул бы помериться с ним силами.

…Целую неделю раненый Мамедша-мирахур не вставал с постели. Было достаточно времени поразмыслить над обстановкой. Нет, в открытом бою Салыра не одолеть… Нужно собрать вдвое, втрое больше бойцов, выступить одновременно из нескольких пунктов, бить и с фронта и с тыла! Но где взять людей? Просить подмоги у Карши? Не стесняться, просить, чтобы выслали отряд джигитов самообороны, а то и роту бухарской Красной Армии из состава гарнизона города. А еще? Вспомнил! Приподнявшись на локте, он окликнул слугу.

Два дня спустя слуга вернулся вдвоем с Шихи-баем. Оба сообщника решили пригласить в гости старого знакомца Молла-Алтыкула, одного из главарей басмаческого штаба в период операций под Керки, который скрывался у дальних родственников.

Соблюдая предосторожность, осмотрительный Молла-Алтыкул явился в дом председателя ревкома в полночь. В беседе за зеленым чаем долго юлил, прикидывался, будто не понимает, каких советов, помощи в каком деле от него ждут. Наконец, когда имя Салыр было произнесено несколько раз, сделал вид, что догадался.

— У богопротивного Салыра главные недруги за рубежом. Да, в Афганистане… Связаться с ними? Ох, ох… Ну, если учесть все опасности, все затраты, если они будут возмещены, то, конечно… А еще — Клыч-Мерген. Да, тот, что ушел за рубеж.

— Мы с покорностью просим вас, почтеннейший Молла-Алтыкул, — льстиво осклабившись, тотчас проговорил Мамедша и переглянулся с Шихи-баем, который почти не раскрыл рта, — чтобы вы сами отправились на переговоры с Клыч-Мергеном.

— На переговоры? Ох, ох… — мулла потупился. — Едва ли достанет сил… Всевышний не создал меня воином.

— А когда вернетесь, вас ждет большое вознаграждение, — тотчас, как было условлено между сообщниками, заверил его мирахур.

— М-м… — протянул, как бы в раздумье, Молла-Алтыкул. Но уже видно было: он согласен.

Клыч-Мерген — один из сподвижников Баба-Мергена и Хаджи-ишана, которые в разгар недавней войны возглавляли силы контрреволюции на левом берегу Аму. Родом из Бурдалыка. Человек безрассудной храбрости. В политической обстановке разбирался очень слабо. Был убежден, что Советская власть не простит ему активного участия в боях. И потому после снятия осады Керки бежал в Афганистан. Обосновался здесь в глубине Каракумов, куда не достигла власть афганского хакима[5] из Мазари-Шерифа.

Сам Молла-Алтыкул — заклятый враг Советов, лишь до поры затаившийся, — был родом из Олама, что в районе Ходжам-баса. Здесь, как и прежде, стоял у него, чуть на отшибе от селенья, просторный высокий дом за прочным дувалом.

Молла-Алтыкул от рождения был хромым — левая нога короче правой, оттого всегда ходил с костылем. Верхом, однако, ездил превосходно и когда ехал не один, костыль свой отдавал кому-нибудь из приближенных. В то время было ему уже за пятьдесят, седина густо пробилась в окладистой бороде. Сам невысокий, плечистый, широкий в кости, на округлом полном лице — живые глаза, избегающие взгляда собеседника.

После ночного разговора со своими сообщниками в Камачи Молла-Алтыкул, прихватив слугу, с которым вдвоем скрывался вдали от родных мест, верхом отправился к себе домой — отдохнуть, собраться с мыслями. В полдень следующего дня оба, хозяин и слуга, пожаловали на переправу через Аму. Здесь путников дожидался паром — громадная неуклюжая лодка с помостом для арб и животных, вьючных и верховых. С берега на берег протянут толстенный прочный канат, закрепленный на кольях. По канату паром и ползет через многоводную реку с одного берега на другой, потом обратно. Паром только что прибыл с левого берега, путники сошли на сушу, вместо них стали входить те, кто направлялся через реку — в Халач. Верховые при этом спешивались, своих коней и ослов вели в поводу. Один Молла-Алтыкул как был на коне, так и въехал на помост парома, только пригнулся немного. Знал: если спешится, то со своею хромотой не взберется в седло на зыбком помосте. И прыгать с парома на илистый берег тоже не с руки.

Вот и левая сторона. Совсем близко желтые бугры каракумского песка.

Подождав, пока все путники разбредутся кто куда, — чтобы не осталось соглядатаев, осторожный мулла вместе с верным слугой, который не выпускал из рук хозяйский костыль, направили коней на север, в сторону крепости Эсенменгли. Путь предстоял долгий, и здесь нужно было запастись водой и провизией.

Граница в Каракумах была в те времена лишь условной, никем не охранялась. Незаметно для себя путники оказались на афганской земле: до Ант-Кую добрались на третий день. Еще издали было видно: Клыч-Мерген здесь. Множество копей стояло на привязи в тени навесов из сухой колючки. Путников окликнули только возле самого стойбища. Тут не ожидали никакой опасности, дозоров не высылали.

Джигиты, охранявшие стан, оказались давними знакомцами Моллы-Алтыкула по керкинской осаде. Его с почтением приветствовали и тотчас, ни о чем не спрашивая, проводили к самому главарю. У мазанки Клыч-Мергена помогли сойти с седла. Приволакивая левую ногу, опираясь на костыль, знатный гость ступил в комнату, убранную дорогими, густо-вишневого цвета, коврами. Только посреди глиняный пол был свободен от ковров — здесь тлел очаг, дым поднимался к отверстию в потолке. Перед очагом возлежал, облокотясь о подушки, худощавый, невзрачный с виду человек — сам Клыч-Мерген. Едва завидев гостя, он проворно поднялся на ноги, протянул обе руки для приветствия. Очень обрадовался нежданному появлению давнего соратника. Не ограничившись рукопожатием, оба заключили друг друга в объятия, с полминуты стояли недвижно.

— То-то у меня веко подергивается два дня кряду, — первым заговорил хозяин после обмена короткими традиционными вопросами о здоровье. — Знакомый человек, думаю, непременно пожалует в гости. Да и чаинка, гляжу, торчком стоит в пиале. Знак верный… Ну, а если вы, лучшего и желать невозможно!

Появились, как водится, горячие чайники, потекла неторопливая беседа. Хитрый мулла помалкивал, заметив, что хозяин, в глуши поотвыкший от общества, рад случаю выговориться.

— Ну, как там родной Лебаб, каково людям живется? — сыпал вопросами Клыч-Мерген. — Тоска берет, лишь только подумаю… Человеку не забыть тех мест, где пролилась кровь от его пуповины… Так и стоят перед глазами родные места.

— Что говорить, — Молла-Алтыкул не спеша отхлебнул чаю. — Родина дороже всего. Как однажды спросили пророка нашего Мухаммеда — имя его да славится вовеки! — мол, какая земля лучше всех. Он ответил: Мыср[6]. Спросивший тогда и говорит: «Если б так было, то любой человек стремился бы в Мыср, а ведь этого нет». — «Верно, — ответил пророк. — Мыср — земля прекраснее всех, но та земля, где у человека кровь пролилась от пуповины, она ему и Мыср, и еще краше Мысра».

— Эх-х, а… — Клыч-Мерген потупился. — Благословенные места пришлось нам покинуть. Что поделаешь? На роду, видать, написано, А теперь уж… — он махнул рукой. — И то сказать: позднее раскаянье лишь себе во вред.

Он помолчал, отхлебнул остывшего чаю из пиалы. Молла-Алтыкул сидел недвижно, запасшись терпением.

— Ну, так расскажите, уважаемый, — снова заговорил хозяин, — как вы добрались к нам? Все ли было благополучно в пути? Что слышно по Лебабу? И в других местах…

— Погоди, погоди, Клыч-Мерген, — тихо, с выражением невозмутимости прервал гость. — Не обо всем сразу… Такой же ты проворный, каким и прежде был. Сейчас отдохну немного» про все и поведаю.

— Э, Алтыкул-ага, — теперь гостеприимный хозяин вдруг оживился, глаза сверкнули возбуждением. — Что за польза медлить? Вспомните, как кизыл-аскеры едва не обошли нас под Сурхи. Если б замешкались мы тогда хоть на минуту, не пустились наутек — все угодили бы в западню! Вы же первый сказали день спустя: спаслись, дескать, только потому, что ты у нас та-кой горячий да скорый, Клыч-Мерген…

— Да, повидали мы с тобой — до конца дней не забудется, — гость допил чай, приподнялся, огладил бороду. — Ну, слушай, зачем я к тебе явился. Как добирался, рассказывать нечего. Живой пришел, и за это благодарение творцу… Мамедша-мирахур, слышал ты про такого? — Клыч-Мерген коротко кивнул, — Абдурахмана-караулбеги ты знаешь, вместе были под Керки… Вот, теперь они оба — люди, близкие к новой власти на правобережье. Большие люди, влиятельные! По их поручению я прибыл сюда, — он умолк с важным видом, давая собеседнику осмыслить услышанное.

Клыч-Мерген молчал, явно пораженный.

— Они, Мамедша и Абдурахман, могут замолвить слово и в Керки, и даже в Бухаре, правительству этой… республики… — Алтыкул едва удержался, чтобы не произнести «богомерзкой», — замолвить словечко, чтобы тебя не тронули, если тебе наскучат эти мертвые пески и ты решишь податься в родные благословенные места.

Клыч-Мерген быстро, с явной надеждой метнул взгляд на гостя и сразу осекся. Смекнул: хитрый святоша сейчас предложит какую-то сделку. И уже без удивления выслушал дальнейшее:

— От тебя требуется совсем немного. Ты, конечно, слышал про разбойника по имени Салыр?

— Джигит настоящий, прославленный! — тотчас отозвался хозяин, уже догадываясь, к чему клонится разговор, и понимая: торг предстоит крупный.

— Вот, вот, — мулла поморщился, однако старался говорить спокойно. — И этот головорез никого над собой не желает признавать. Между тем власти решили положить конец распрям, обеспечить мирную жизнь всем правоверным… Если ты поможешь обуздать Салыра, тебе будет дозволено вернуться на родину.

Он умолк. Теперь призадумался Клыч-Мерген. Во время их беседы в комнату три раза входил и выходил парень в потрепанном халате и истертом тельпеке — подбрасывал чурки саксаула в очаг, приносил горячие чайники, шурпу в мисках. Снаружи слышалось ржание коней, чей-то говор.

— Власти, вы говорите, Молла-Алтыкул… — в задумчивости произнес наконец Клыч-Мерген, глядя на неяркое пламя. — Знаете, небось: волк и овца не станут пить из одной колоды.

— Верно, дорогой! — тотчас встрепенулся и гость. — Но сам посуди: если власть опирается на таких, как Мамедша и Абдурахман, что это значит? А то, что люди они влиятельные, какими были вчера, такими остаются и сегодня. Дальше, подумай: если власть вынуждена опираться на подобных, людей, значит — в ней ли самой сила, в этой власти? И какой она сделается завтра?

Снова он замолчал с важною миной на округлом лице. Клыч-Мерген не отводил взгляда от очага. Внезапно спросил:

— Пробовали взять Салыра? Многих потеряли?

«Уже проведал, окаянный головорез!» — про себя выругался Молла-Алтыкул. Его задача оказалась более сложной, чем предполагали сообщники.

— Потери были, конечно, — проговорил он со вздохом, поглядев в потолок. — На все воля всевышнего. Но и то сказать: искусный воин требуется в предводители войска, когда оно выступает против такого опасного, закоренелого разбойника.

Клыч-Мерген снова задумался. Льстит, старый шакал! Однако… С помощью красных аскеров, либо при поддержке тех степных калтаманов, которых он хорошо знал, еще немало бродит по обоим берегам Аму, эти «бай-ревкомы» ведь, возможно, сумеют одержать верх по всему Лебабу. Тогда, конечно, припомнят и ему, Клыч-Мергену, что отказался выступить с ними заодно… Как тут быть?

— Хорошо, — медленно проговорил он. — Можете вы мне поручиться, что Абдурахман и Мамедша не оставят меня в беде, покуда сами имеют силу?

— Поклясться готов! — тотчас отозвался мулла.

— Клялась лисица: в Мекку, дескать, отправлюсь…

— Нет, нет, оставь сомненья! Эти люди крепко стоят у власти. Иначе… Разве стал бы рисковать я, Молла-Алтыкул? Ну, сам посуди!

— Вам-то я поверил бы, да-а…

— И еще подумай, — гость уже видел, что близок к полному успеху. — Салыр теперь окрепнет, на правом берегу никому головы не даст поднять, а там, глядишь, и в Каракумы пожалует.

Этого Клыч-Мерген втайне боялся уже давно. Ведь и сам он во многом походил на Салыра. Правда, об этом предводителе калтаманов разные доходят слухи: смелый, дескать, удачливый. С баями дружбы не водит. Но если возьмутся красные аскеры, как недавно под Керки… И уж коли торговаться, так чтобы ко взаимной выгоде.

— Ну, хорошо, Молла-Алтыкул, — теперь Клыч-Мерген выпрямился. — Значит, говорите, к двадцатому числу следующего месяца войско соберется у Коне-Фазыла? Сотню всадников я приведу, даю слово. Больше — не получится, нельзя и свой стан оставлять без присмотра. Договорились? А теперь послушайте меня…

Совсем некстати появился слуга с чайниками, сластями на подносе. Невольная пауза дала возможность Алтыкулу собраться внутренне и подготовиться к тому, что теперь потребует Клыч-Мерген.

— Скажите, Молла-Алтыкул, — продолжил хозяин, когда слуга удалился. — Что слышно там, на правом берегу, о делах у нас тут в Каракумах? Вы сказали, ваше путешествие было благополучным… Разбойники не потревожили вас в пути?

— Н-нет, — промямлил гость, еще не соображая, к чему бы это вступление.

— Скажу вам прямо: в Каракумах, только уже по ту сторону рубежа, ближе к Керки, орудует еще один такой же, как Салыр. Имя его Азиз-Махсум. Не слыхали? — мулла на всякий случай покачал головой, хотя, конечно, и о нем был наслышан. — Есть, есть такой человек! Караваны останавливает уже не первый месяц. Даже у двоих джигитов не так давно его люди отняли винтовки и патроны. Самих, правда, отпустили. Сделаем так: на Салыра я пойду вместе с вами. А потом, если, конечно, одолеем его, войско не распускать. Короткая передышка, и сразу, вместе с кизыл-аскерами — сюда, на левый берег. Азиз-Махсум будет нашей второй жертвой.

Он ударил кулаком себе по колену, глаза сверкнули злобной решимостью. Молла-Алтыкул понял: сейчас необходимо согласиться без оговорок. Дальше — видно будет…

— Ты, прав, дорогой Клыч-Мерген. Обещаю убедить моих высокочтимых друзей, чтобы всею силой помочь тебе стать единовластным хозяином на левом берегу. После того, как обез-вредим Салыра, конечно… И сразу давай условимся: наш уговор крепко держать в тайне. Ведь иначе, если пронюхают оба, и Салыр, и ваш этот Азиз, что против них собирается сила, как бы они не надумали объединиться заранее.

— Да, да! — оживился хозяин. — Только… едва ли тому или другому придет на ум. Счастье наше, что нет в здешних краях человека, который сумел бы до этого додуматься.

— Ты это про кого?

— Вы, наверное, помните. Человек особенный, проницательный… Другого такого я не встречал в наших местах. Это — красный командир Нобат Гельды.

— А-а, — Молла-Алтыкул прикусил губу, опустил глаза. — Слава всевышнему, этого богоотступника нынче нет на Лебабе. Спокойствие мы сумеем водворить без большевиков. Сохранить наши обычаи, веру предков. Силу и власть в руках людей достойных, уважаемых. Искусных в ратном деле, подобно тебе, Клыч-Мерген… Кстати, скажи-ка, слышал ты что-нибудь о тех, кто из Халача ушел за рубеж? Ишан-пальван был у нас искусный борец. Ты знал его? Продолжает он заниматься своим ремеслом?

— Знал я Ишана. Человек заносчивый. А заносчивость опасна, Молла-Алтыкул. Тому немало примеров, — откинувшись на подушки, промолвил хозяин. Его потянуло на неторопливую беседу с гостем.

— Пожалуй, дорогой Клыч-Мерген, послушаем, если вспомнишь, — в тон ему отозвался гость, в свою очередь располагаясь поудобнее на ковре. — Не грех почерпнуть из кладезя мудрости, которому не иссякнуть вовек.

— Да вот вам тот же Ишан-пальван. Совсем недавно побывал он в Мазари-Шерифе, трех афганских пальванов уложил на обе лопатки. Тогда приехал, говорят, из Кабула пальван самого эмира. Непобедимый борец, слава его достигла седьмого круга небес! А Ишан тоже сделался известен в чужих краях. Значит, объявили гореш[7], люди съехались. Толкуют: дескать, тут чужак не возьмет верх, у себя дома даже собака все равно что лев… И что же вы думаете? Наш пальван с первого разу одолел афганского богатыря! Но зрители заспорили: пусть, мол, еще раз сойдутся. И эмирский пальван подал прошение хакиму города. Тот решает: пусть сойдутся во второй раз. Ишан-пальван — наотрез. Довольно, говорит, свалил я вашего прославленного борца. Шлют тогда донесение самому эмиру в Кабул, объясняют, как дело было. Приходит эмирское повеленье: пусть сойдутся. Делать нечего… Опять люди съезжаются, сели в круг, пальваны выходят.

Ишан разъярился, да и гордость кружит голову. Забыл он, видно, стыд и честь, не стал тягаться с противником, как требуют законы борьбы. Воровским приемом подбил ему ногу, повалил навзничь, коленом ему в грудь уперся. Голову поднял, оглядел зрителей. Ну что, дескать, люди, снова моя взяла? Нет, закричали ему со всех сторон. Бесчестный прием употребил, недозволенный! Тут и хаким вмешался… Аксакалы порешили не считать Ишан-пальвана победителем. Тогда и наши от него отшатнулись, прогнали от себя прочь. Пропал человек, вконец пропал! Живет подаянием, поденщиной и, говорят, умом тронулся. Вот она, заносчивость, к чему приводит!

— Заносчивым этот человек сделался давно, — припомнил в свою очередь Молла-Алтыкул. — Еще при эмире, в Халаче, на одном тое Ишан на спор живого верблюда взвалил себе на спину и с ним прошел десяток шагов. Да еще и похвалялся: дескать, садись, кто пожелает, верхом на этого верблюда — унесу, мне все нипочем!

— Сила — половина авторитета, — заметил хозяин, и гость поспешил с ним согласиться:

— Верно говоришь, Клыч-Мерген. Но не более. А может, еще и меньше… Яр-пальван из Бешира, слышал про такого борца былых времен, прославленного во всем Лебабе и Кизылкумах? Нет? Ну, слушай. Как-то не позвали его на той, но он сам пришел. Не в своей обычной одежде, папаху на глаза надвинул, так что люди его и не признали. Выступает борец, троих или четверых уложил. Снова вызывает на круг. Вышел Яр, вроде никому не известный. Схватились. Яр-пальван чувствует: противник силен. Можно б и одолеть, если силы не пожалеешь. Но решил он проверить, сколь велика его слава. И дал себя уложить на обе лопатки. Ну, конечно, победителю и хвала, и приз… А Яр-пальван отошел в сторонку, оделся, как обычно, лицо открыл. Только явился перед людьми, со всех сторон крики: «Хов, Яр-пальван! Тебя только и ждем!» Уговорили выйти на круг, схватиться с борцом, которого здесь никто одолеть не может. Это, кричат ему, не чета тем, которых ты валил с первого присеста, это прославленный Яр-пальван… Что и говорить, одолел он противника даже без особого труда. А потом и молвит всем: это, дескать, слава моя победу мне добыла. Только что, говорит, меня этот же самый борец одолел, оттого что не ведал моей славы.

— Сила дает славу, слава — силу, — подытожил Клыч-Мерген. — Случается так, но случается и совсем по-другому. А вот Торе-пальван из Бешира. Мог поднять такой груз, какой только верблюду под силу. И что же? В голодный год, когда белого царя скинули, умер с голоду наш Торе-пальван! Куска хлеба не нашлось ему, чтобы продержаться до урожая…

— Ох-хо! — горестно покивал головой Молла-Алтыкул. — Как говорится, не конь вывезет — счастье вывезет. Вот, послушай, пришла мне на память притча о прославленном Бехраме, шахе Ирана в древние времена…

— Хорошо бы послушать! — Клыч-Мерген даже причмокнул языком от предвкушаемого удовольствия.

— Ведомо, — начал с важностью в голосе Молла-Алтыкул, — что шах Бахрам-Гур много дней своей жизни посвятил охоте на диких зверей. Но как-то раз одна из служанок возьми да и скажи про него невзначай: удачлив, мол, шах на охоте не оттого, что ловок да смел, а лишь потому, что привык… Разгневался шах Бехрам, повелел: казнить дерзкую! Исполнить повеление должен был, по обычаю, сердар — предводитель шахского войска. Повел он приговоренную на главный майдан столицы. А красавица ему: не убивай, дескать, меня, а лучше возьми себе в жены. И не страшись, говорит, шахского гнева: я докажу ему, что правду сказала, и он меня простит. Расплакалась, горемычная. Сердар не выносил женских слез, махнул рукой: ладно, мол… А шаху доложил, что повеление исполнено. И девушку-служанку сделал своею супругой. Много ли, мало времени прожили, просит она его: «Прикажи построить дворец, да чтобы на крышу вела лестница покруче, и у нее ступенек поменьше числом». Хорошо. Сердар приказал воздвигнуть дворец, и удался он — загляденье, никто не видывал подобного… Молодая супруга сердара велела привести ей теленка, только что родившегося, и давай его водить по лестнице вверх-вниз, вверх-вниз, трижды на день. Четыре года миновало, теленок сделался могучим быком. Как-то сердар по обыкновению охотился вместе с Бехрам-шахом, на обратном пути пригласил его к себе. Повел сердар своего повелителя показывать дворец, тот удивляется, нахвалиться не может… Только, говорит, наверх лестница ведет больно крутая, у меня с непривычки аж дух захватило, пока взобрались, да и спускаться нелегко… «О, мой шах, — возражает ему сердар. — Дозволь сказать, не каждому лестница эта кажется крутой. Вот, есть у меня невольница… Мы с тобой налегке едва взобрались, а она — видишь бык на привязи? С этим быком взберется наверх, спустится — и хоть бы что». — «Покажи», — велит шах. Вышла молодая супруга сердара, быка отвязала — и давай с ним вместе по лестнице снизу вверх, сверху вниз… Изумился прославленный справедливостью и мудростью шах Бехрам-Гур. Объясни, говорит женщине, как тебе это удается. «О мой повелитель, — с учтивостью произносит она. — Если простишь мне давнюю провинность, открою, в чем секрет». — «Все прощу, — воскликнул шах, охваченный любопытством, — в чем бы ты ни была повинна!» — «Люди говорят: не отвагой, дескать, да усердием, а только привычкой… Вот и я смолоду бычка приучала ходить по лестнице, так и выучила». «Только привычкой», — вспомнилось шаху. Значит, подумал он, напрасно я осудил на смерть невольницу четыре года назад. Обернулся к сердару, спросил, помнит ли тот. «О справедливый шах! — взмолился сердар. — Та девушка, что ты на смерть обрек, — вот она, перед тобой…»

— Видишь, Клыч-Мерген, — назидательно произнес в завершение Молла-Алтыкул, — каждому необходимо постоянно совершенствовать свое умение, кто в чем искусен. Да и не только это требуется в жизни. Бывает, всем человек наделен, даже и везет ему. Глядишь, ума не достает… — он налил себе в пиалу чаю. — Вот еще давняя история, как один бедняк свое счастье ходил искать.

— Расскажите, Молла-Алтыкул!

— Вот, значит, не было человеку счастья, он и решил пойти поискать. Собрался, идет. Много ли, мало прошел, видит: на дороге лежит змея. Куда, спрашивает, путь держишь, добрый человек? Свое счастье, говорит, ищу. «А у меня, — змея ему, — голова болит нетерпимо. Как счастье отыщешь, спроси, чем помочь моему недугу». Пообещал он и дальше отправился. Много ли, мало прошел — на широком поле стоят одно против другого два войска. Те, что ближе, остановили нашего странника: куда, мол, идешь? Счастье свое искать. «Как найдешь, — говорят, — спроси, отчего нам нет удачи в бою? То и дело враги нас одолевают». Пообещал он — и дальше своею дорогой. На пашне видит дайханина с сохой. «Куда, — спрашивает он, — идешь, добрый человек?» — «Счастье свое искать». — «Вот, — говорит опять дайханин, — беда у меня: земля в той стороне поля не родит. Найдешь счастье, спроси, отчего это». Пообещал странник, дальше направился. И наконец дошел: само Счастье — Вершитель Судеб всего живого — восседает на золотом троне посреди райского сада… Кинулся он в ноги повелителю, сперва изложил просьбы змеи, воинов неудачливого войска, дайханина, а потом уж и свою. «Для змеи снадобье такое, — в том же порядке отвечает ему Вершитель Судеб. — Пусть укусит за макушку человека, глупее которого нет на свете, тотчас от недуга исцелится. Войско не знает побед оттого, что царем у них женщина, пусть заменят мужчиной — не будут знать поражений. У дайханина в той стороне поля, где земля не родит, золото закопано, пусть откопает — обильные урожаи станет снимать. Ну, а ты отправляйся назад. Счастье свое непременно встретишь, только уж держи крепко, не упускай!»

Пустился наш странник в обратный путь. Сперва дайханина встретил, передал слова Счастья — Вершителя Судеб всего живого. Откопал дайханин золотой клад, на радостях предлагает: «Возьми половину!» Отказался странник — ведь счастье ждет его впереди. Встречает воинов неудачливого войска, говорит: «Знаю причину ваших неудач, ведите к царю, там скажу». Привели: верно, царствует у них женщина. Поведал он ей слова Вершителя Судеб, она ему: «Так возьми меня замуж за себя, станешь царем, наше войско будет непобедимым!» Отказался странник, думает: счастье, дескать, встречу в свой черед. Приходит к змее и ей передал, что узнал. «Ну, — говорит змея, — подставляй макушку. Вот мое исцеление! Где ж я еще встречу дурака такого же, как ты?»

— Ха-ха-ха! — закатился смехом Клыч-Мерген. А гость с довольной улыбкой потянулся к чайнику. Затем, отхлебнув из пиалы, проговорил:

— Вот сколько необходимо человеку различных качеств. Тут и сила, и авторитет, и сноровка, и удача. Но ум — всех важное. Без него все остальное, случается, человеку не на пользу.

Еще три дня провел Молла-Алтыкул в ставке Клыч-Мергена и они договорились обо всем. Мулла со своим слугой двинулись обратно — на север.

Погода в Каракумах установилась морозная, безветренная. Густым пушистым инеем осыпало топкие стебли приземистого черкеза, мертвенно-зеленые веточки кряжистого саксаула. За ночь столько инею намерзало — будто выпадал обильный снег, под тяжестью которого растения клонились к земле, тоже поседевшей. А среди дня чуть пригреет солнышко — вмиг растает пушистая бахрома, капелью прольется на потемневший песок. Ветки и стебли, освободившись от груза, тихонько заколышутся от шаловливого ветерка. И к вечеру неприглядными кажутся корявые голые ветки саксаула на фоне бледно-голубого зимнего неба.

Двое всадников — один впереди на вороном копе, другой следом, на гнедом — рысью поспешали прямиком через пески, с рассвета дотемна не останавливаясь на привал, не замечая зимней неяркой красы Каракумов. Впереди неутомимый Молла-Алтыкул; на Ант-кую, втайне от Клыч-Мергена он сумел выведать, как вернее отыскать следы Азиз-Махсума.

«Не беда, что оба вожака не ладят меж собой, — размышлял в пути Молла-Алтыкул. — На всякий случаи можно обоих склонить на нашу сторону. Люди вольные, необузданные. Ненадежные… Один не согласится — другой останется с нами заодно. Поможет исполнить, что замышляем, тогда от него и избавиться не грех».

Джигиты Азиз-Махсума оказались не такими беспечными, как у Клыч-Мергена. К их стану в глубине песков, за впадиной Джейрели, Молла-Алтыкул не сумел приблизиться незамеченным: еще за версту угодил в засаду. Путников окружили, угрожая винтовками, спешили, завязали глаза… Оробевшего муллу поставили перед самим Азиз-Махсумом и только тогда сняли с глаз повязку.

— Чем могу служить уважаемому гостю? — с усмешкой в глубоко запавших карих глазах спросил высокий плечистый незнакомец в простом халате и черной папахе из нестриженого барашка. Молла-Алтыкул тотчас признал в нем предводителя. А тот продолжал: — Уж извините, мои джигиты не ожидали встретить столь почтенного господина в нашей каракумской глуши…

Собравшись с духом, Молла-Алтыкул представился, затем учтиво спросил, — притворяясь, будто не догадался, кто перед ним. И далее, уже за чаем, изложил цель своего визита, причем в обмен за вооруженную поддержку против Салыра пообещал помощь своих влиятельных друзей Азиз-Махсуму в том, чтобы сделаться единовластным хозяином в песках по левому берегу Аму. Хитроумный мулла не поскупился на красноречие, по, к величайшему своему удивлению, получил вежливый, непреклонный отказ.

— Нам, худородным, — с кривой усмешкою на губах заявил Азиз-Махсум, — не пристало равняться с караулбеги да мирахурами.

Миновала неделя, другая. Дни поспешали один за одним. И сегодня уже не увидишь того, что видел всего только вчера… К двадцатому января сообщники договорились начать новый поход против Салыра. Но спустя некоторое время многие отказались выступать. Сам Абдурахман-караулбеги, дотоле верный союзник Мамедши-мирахура, известил, что в поход выступить не сможет.

Изменилась обстановка и в Бешире. Как мы знаем, отряд самообороны принял участие в неудачном походе против Салыра, хотя партийная ячейка была против. Правду сказать, те из джигитов, которые оставались верны своему революционному долгу, в ответственный момент похода способствовали тому, чтобы план его зачинщиков не удался. Но были среди них и другие… С них, а также с самого Аллакули теперь не спускал глаз секретарь ячейки Бекмурад Сары. И когда получил точные сведения, что начальник отряда, коммунист, по-прежнему якшается с эмирскими последышами Мамедшой и Абдурахманом, что все они замышляют новые братоубийственные стычки, — решил действовать без пощады и промедления.

Коммунистов — членов ячейки Бекмурад подготовил заранее: Съездил в Керки, вернулся вдвоем с уполномоченным окружной ЧК. На партийном собрании, о котором его участники были оповещены всего за час, единогласно решили: начальника отряда самообороны в Бешире Аллакули Сеитгельды с должности снять немедленно. Не ожидавший этого Аллакули даже затрясся от возмущения и пожелал немедленно отправиться в Керки — жаловаться. Его охотно отпустили вместе с приезжим уполномоченным, прикомандировав для верности еще двоих из ячейки.

Внезапно лишившись столь сильной поддержки, Абдурахман-караулбеги решил устраниться, пока не поздно.

Но Мамедша-мирахур, ободренный успехом миссии Молла-Алтыкула, не оставил задуманного и к своим сторонникам разослал гонцов с вестью: собираться у Коне-Фазыла.

И вот людно сделалось на дорогах, ведущих в глубь Кизыл-кумов. Протоптанными тропками поспешали всадники, двигались, названивая бубенцами, верблюжьи караваны. Сам «командующий», Мамедша-мирахур, прибыл со свитою до общего выступления. При первой же встрече Молла-Алтыкул сообщил: запаздывает Клыч-Мерген с отрядом.

Тревожился Молла-Алтыкул, нетерпеливо поглядывая в сторону запада. Внезапно от сердца отлегло: пыль взметнулась над дорогой. Идут! В самом деле — не успел запыхавшийся дозорный доложить, что приближается отряд всадников, как из облака пыли сперва показалась пика с конским хвостом, за ней — лошадиные морды и гривы, над ними — всадники в черных и коричневых папахах.

Полчаса спустя, после взаимных горячих приветствий, почетный гость восседал вместе с хозяевами в просторной белой юрте, поставленной чуть на отшибе. Когда гости и хозяева, опустошив блюда с пловом и облизав ладони, откинулись на подушки, Молла-Алтыкул позволил себе напомнить:

— Ты вовремя прибыл, достойный Клыч-Мерген. Сегодня пусть твои джигиты отдохнут и подкрепятся, а завтра — выступать…

— Ох-хо-хо! — расплылся в довольной улыбке гость. — Мы премного благодарны вам, почтеннейший мулла, и вам, благородный Мамедша, за любезный прием. Джигиты наши, как нам докладывают, также весьма довольны. Но примите в расчет: мы целых пять дней провели в пути. Притомились кони, да и людям нужен отдых. Дней хотя бы пяток, чтоб силы восстановить. Вы согласны?

У Моллы-Алтыкула и Мамедши разом вытянулись лица, потухли глаза. Пять дней?! Да за это время не только в Керки, в самой Бухаре проведают, что затеяли они здесь, в Кизылкумах! И Салыр, конечно, тоже не дремлет…

Первым собрался с мыслями Молла-Алтыкул.

— Мы не понимаем тебя, отважный Клыч-Мерген, — заговорил он, кося глазом на Мамедшу-мирахура, незаметно грозя ему пальцем, чтобы молчал, не вмешивался. — Отдых воинам накануне сражения необходим. Однако… Мы назначили срок. Наши сторонники лишь с учетом этого срока запаслись продовольствием, кормом для коней и верблюдов. Три дня, дольше ждать невозможно.

— Да, да! — взволнованно заговорил Мамедша. — Только три дня. Иначе все может расстроиться.

Пока они высказывались, Клыч-Мерген обдумывал, как ему поступить. Все складывалось в точности по его предположениям. На пять дней они, конечно, не согласились бы. А трех дней ему вполне достаточно, чтобы осуществить собственные замыслы, о которых никто пока не должен догадываться.

— Ну что ж, — он выпрямился, протянул руку к пиале. — Ради успеха общего дела мы готовы сократить время отдыха. Три дня — хорошо!

Трехдневная отсрочка общего выступления, предложенная Клыч-Мергеном, оказалась на руку тому, против кого замышлялся поход.

Догадлив был Салыр-непромах. Живо смекнул, что в стане его противников — как и в первый раз — нет единодушия. Про Бекмурада Сары и его людей он тоже слышал, по с ними завязывать сношения опасался. А вот Клыч-Мерген… Чуть не до рассвета Салыр совещался с Одели, верным помощником и другом. Решили: с Клыч-Мергеном начать переговоры. Человек, подходящий для этого, у них имелся. То был Молла-Язмурад, их надежный сторонник, а главное, близкий человек самого Клыч-Мергена, его шурин — брат жены, правда, покойной. Многочисленные родственники Клыч-Мергена после снятия осады Керки бежали в Афганистан, а Молла-Язмурад остался. Жил в Бурды-лыке, потом перебрался в Кизылкумы. Промышлял тем, что изготовлял и продавал «священные» амулеты.

К нему-то и поспешил расторопный джигит с письмом Салыра, которое следовало без посторонних глаз вручить лично Клыч-Мергену.

«Высокочтимому Клыч-Мергену, нашему старшему брату, от меня, младшего брата, Салыра Абдыкель-оглы, салам! Вы пришли воевать с нами, а война без крови не бывает. У вас всадники с оружием, и у меня тоже. К чему нам проливать братскую кровь? Если вам стало тесно в Каракумах, так и быть: можете неделю занимать все дороги и тропы между Коне-Фазылом и Бе-широм. Что попадет в руки — все ваше. А когда отправитесь на левый берег Джейхуна, обещаю: ни одному человеку из войска Мамедши-мирахура не дам увязаться за вами следом. В этом клянусь, и если нарушу клятву, то — да надену я траур по моим потомкам! Ответ вручите тому, кто доставит вам это письмо. С низким поклоном ваш младший брат Салыр».

С грузом амулетов, немногословный, хилый с виду, но энергичный и пронырливый Молла-Язмурад оседлал пегую кобылицу и пустился в дорогу. Вскоре без происшествий добрался до своего родственника. И был встречен им с большим почетом. Клыч-Мерген был озабочен нежданным появлением Молла-Язмурада, которого не видел почти год. Но уже после первых взаимных приветствий, расспросов о здоровье, о знакомых, родичах, затем о цели визита, сердце у него запрыгало от радости: все складывалось именно так, как он предугадывал.

— Пророк наш Мухаммед Мустафа — пусть вечно славится имя его! — в священных хадисах наказывал: правоверные да не прольют кровь друг друга, — выждав момент, между двумя глотками чая, заметил Молла-Язмурад.

— Хорошо, — как бы очнулся после глубокого раздумья Клыч-Мерген. — Передайте нашему младшему брату, отважному Салыру: мы уйдем за Аму в ночь послезавтра.

К западу от Камачи два небольших селения — Ак-Меджит и Мюрушгяр. От одного до другого верст двадцать. Зимой темнеет рано, а освещаться нечем — не то что керосину, масла не мог в то время достать дайханин-бедняк. Жгли лучину, да ведь с ней долго не засидишься. Так и в тот злополучный вечер — в обоих аулах люди потушили очаги, чуть не с петухами уснули старый и малый. Но близ полуночи конский топот разом поднял на ноги всех… Невидимые во тьме всадники вихрем промчались из конца в конец аула, спешились — и вот уже сильные руки рвут пологи кибиток, ломают прутья остовов. Трещат камышовые стены агылов, в ужасе ревут и мечутся коровы, ослы, кони, блеют овцы, воют собаки… Вопли несутся из темных, разворошенных кибиток. А всадники, молча, отталкивая женщин и стариков, прикладами винтовок загоняя в углы, сваливая наземь мужчин, хватают ковры, опрокидывают сундуки, шарят в нишах. И все, что найдут, подороже да полегче, тащат наружу, запихивают в хурджуны, толкают себе за пазуху, в голенища сапог. Слышатся отдельные выстрелы. И вдруг желтое пламя вспыхнуло, заплясало — это загорелась юрта, в которой бандиты разворошили очаг. Но вот смолкает разноголосый шум — видимо незваные гости пресытились добычей. Догорает растерзанная в клочья юрта… Только плач, стоны раздаются все громче, все слышнее…

В обоих аулах побывали в ту ночь головорезы из числа тех, что собрались возле Коне-Фазыла. И на рассвете, когда возвращались из набега, среди песков на чабанском коше связали чабанов, угнали с собой овец, коней, верблюдов…

Джигиты Салыра, уже не один день тайно следившие за всем, что происходит в Коне-Фазыле и его окрестностях, издали сопровождали ватагу грабителей на всем ее пути, в оба конца. По приказу своего сердара, выполнявшего условия «союзнического договора», они должны были преградить дорогу каждому, кто помешал бы свершиться черному делу.

А в Коне-Фазыле тем временем что-то переменилось. По-прежнему там и тут в ложбинках между барханами лепились юрты из черного, коричневого, серого войлока. Но сейчас многие из них были пусты, у коновязей — ни лошади, ни верблюда, ни ишака, И дымков не видно над отверстиями в кровлях. Когда рассвело, стало ясно: люди Клыч-Мергена ушли еще накануне, едва стемнело. Сам главарь каракумских удальцов вместе с приближенными тайно покинул стойбище после полуночи.

К вечеру один из жителей разоренного ночным набегом аула Ак-Меджит верхом на ишачке добрался до Камачи. Первому же встречному рассказал о том, что произошло ночью у них в селе. Подоспели джигиты Мамедши-мирахура, отвели прибывшего к своему предводителю. Тот велел повторить рассказ. Не успел бедняк окончить свое скорбное повествование — конский топот, возбужденные голоса послышались за дверьми. Оказалось: прискакали люди из Коне-Фазыла, во главе с Хайдар-Кеттесакалом — толстобородым Хайдаром, который командовал каршинским отрядом бухарской Красной Армии.

— Клыч-Мерген со своими ушел из Коне-Фазыла!..

При этом известии Мамедша побледнел, у него затряслись руки. Все рушится! Кто-то сманил Клыч-Мергена, подстрекнул на ограбление мирных аулов. В Коне-Фазыл он теперь не вернется, а без него идти на Салыра нельзя… Все пропало!

Мамедша-мирахур еще не знал, что про ночные события уже проведали в ставке соединенных отрядов и там весь день идут жаркие споры, люди волнуются, красноармейцы из Карши и те, кто держит руку Бекмурада Сары, убеждают остальных: ни шагу дальше!

К вечеру сообща порешили: на следующее же утро всем организованно расходиться, не дожидаясь главарей похода.

А в Камачи Мамедша, немного придя в себя, отдал приказ: все, кто может усидеть в седле, — в погоню за грабителями! Отряд в полсотни всадников устремился на юг, к Хетче, полагая, что там находятся люди Клыч-Мергена, готовясь переправиться через Аму.

Глубокой ночью отряд, двигавшийся вслепую, без разведки и головного дозора, нарвался на засаду, что устроили джигиты Салыра, оберегавшие своих «союзников». Попав под ружейный огонь, люди мирахура потеряли до десятка всадников, рассеялись кто куда и кинулись вспять поодиночке. Только под утро все сошлись в Камачи.

Получив известие об этом, Мамедша-мирахур впал в беспамятство. От его имени теперь распоряжался Мирза, младший брат. Он отдал приказ Хайдару и его людям Вместе с джигитами из Камачи спешно двигаться в конном строю на Карши, оттуда на Керкичи, чтобы выйти к Пальварту и либо здесь, на переправе, задержать Клыч-Мергена, либо, если не успеют, переправиться следом, настичь его, наказать за вероломство. Против этого не возражали и те, кто втайне мешал походу на Салыра.

Однако Клыч-Мергена догнать не сумели, он успел, пройдя правым берегом дальше к югу, обобрать еще два-три беззащитных аула.

Джигиты Салыра сперва оберегали, издали прикрывали Клыч-Мергена, потом, считая свою задачу выполненной, незаметно скрылись в глубине Кизылкумов. И вскоре пришельцы, собрав по берегу лодки, плоты, какие только смогли отыскать, за два дня переправили все, что успели награбить. Тысячи голов овец и коз, коней и верблюдов, муку, сахар, чай, соль — все на левый берег. А сами песками добрались к себе в Акт-Кую.

Немного времени спустя купцы на базарах Мазари-Шерифа тайком от полицейских надзирателей принимали из рук молчаливых дюжих молодцов завернутые в тряпицы женские серебряные гуппа, гюль-яка, юзюки, золотые кольца и серьги, ожерелья из персидских, бухарских и русских монет. А взамен вручали — тоже тщательно завернутые в тряпье — увесистые ящики правильной формы с острыми углами, где были патроны и гранаты.

Отряд Хайдара-толстобородого дошел только до Пальварта. Посыльный из Керки передал новый приказ ревкома: остаться у переправы в Пальварте, задерживать подозрительных. В Карши опасались, что пример Клыч-Мергена окажется заманчивым. Ведь в Каракумах оставались на свободе, не признавая ничьей власти, еще и Азиз-Махсум, и полдюжины басмаческих сердаров помельче.

Люди Мамедши-мирахура, оставшись без начальника, двинулись на север. Пример заразителен, соблазн велик… Неужели столько трудов — и никакой награды? И снова грабежи. В этот раз они окружили небольшой аул верстах в десяти от Пальварта, ворвались в него и стали срывать пологи юрт, грозя оружием: подавай деньги, золото, драгоценности!.. Повторилось то же, что и в селеньях Ак-Меджит и Мюрушгяр. Обобрали дочиста каждую семью. А когда уходили — переговаривались между собой, как условились заранее, чтобы замести следы: «Живее, Салыр-сердар поджидает… Да, он теперь будет доволен!»

Но не удалось грабителям одурачить дайхан. В этом ауле был человек по имени Чолизаит, близкий Бекмураду Сары. Как только грабители покинули аул, Чолизаит бегом среди ночи кинулся на чабанский кош. Прибежав, чабанам в двух словах рассказал о случившемся, упросил дать коня, и, заседлав его, растаял во тьме.

А на следующий день уже возле Бериша людей Мамедши-мирахура внезапно остановил грозный окрик:

— Сто-ой!! Оружие на землю. Живо!

Ружейные стволы угрожающе тянулись из придорожных кустов. Засада! Наземь со звоном полетели винтовки, карабины, маузеры, сабли…

— Именем особого отдела окружного ревкома, — с маузером выступил на дорогу Бекмурад Сары, следом Чолизаит и еще двое, — приказываю: всем спешиться! — Затем, когда задержанные один за другим неуклюже сползли с коней и стали понурые, он продолжал: — Обыскать каждого! Вот мандат.

Бекмурад достал из-за пазухи бумагу с печатью — мандат временного уполномоченного особого отдела, полученный еще после первого похода на Салыра:

— Читай, кто грамотный!

Грамотных не нашлось. Какие уж тут мандаты — попались с поличным!.. Джигиты Бекмурада тем временем подбирали оружие, развязывали пояса на халатах у задержанных, снимали патронташи, вытряхивали из хурджунов или прямо из-за пазух позванивающие, поблескивающие на солнце золотые, серебряные, бронзовые женские украшения, горсти монет, инкрустированные драгоценными камнями шкатулки, ножны для кинжалов, уздечки…

— Записывай, Молла-Аннакёр! — велел Бекмурад одному из своих. Тот, водрузив на нос очки, достал из-за пазухи свернутый в трубку лист бумаги, калам в футляре, примостился на бугорке и принялся составлять реестр всему, что подносили и складывали у его ног товарищи.

Тех, кого обыскали, джигиты отводили в сторону. Бекмурад Сары, примостившись в сторонке, корявыми буквами составлял донесение начальнику особого отдела в Керки.

Зимнее солнце, багровое, негреющее, клонилось к закату. Шептались под ветром листья камыша вдоль русла арыка…

Все эти события были известны Салыру. С верным Одели не один вечер просидели они за чаем, обсуждая, как им быть дальше. В один из таких вечеров джигиты, стоявшие в засаде на дороге из Камачи, привели человека — щуплого, невзрачного с виду, одетого кое-как. Халатишко поношенный, чарыки стоптанные, на голове облезлая папаха. На маленьком, в глубоких морщинах, лице клочки русой бороденки. Глаза зеленые, глубоко спрятанные — пронзают взглядом, будто шилом. Он и на туркмена-то не похож: верно, среди его предков была славянская рабыня откуда-нибудь с низовьев Волги или Яика. Невидный, низкорослый, однако держится словно важный бек — грудь выпятил, голову не клонит, глаз не опускает.

— Вот, Салыр-ага, — заговорил, обращаясь к предводителю, один из дозорных джигитов. — Толкует, все, мол, тут знают меня. Ругается, оружие не отдает, обыскать — ни в какую…

И не закончив, так и замер с открытым ртом. Сам Салыр-мерген, отважный и заносчивый, проворно поднялся на ноги и первым шагнул к этому замухрышке, косе — безбородому, обе руки тянет для приветствия, кривит губы в радушной улыбке:

— О-о-о, Тувак-сердар! Вас ли видим в гостях под нашим кровом? Милости просим, да будет благополучным ваше прибытие!..

— Видишь, болван, — бросил джигиту незнакомец, — твердил же я тебе: знает меня Салыр-мерген и встретит как брата родного.

Следом за предводителем молча подошел и пожал гостю обе руки Одели-пальван. Салыр между тем лишь мотнул головой обоим дозорным: прочь! И вновь обратился к прибывшему:

— Не осудите, уважаемый, это у нас новые люди. Садитесь, милости просим!

Гость бесцеремонно уселся возле очага. Хозяин пододвинул ему чайник, пиалу. Начались традиционные расспросы, при этом Салыр пытался угадать: ради чего пожаловал к нему столь необычный гость?

Тувак, сын Кара-Джемхура, родом из Чатрана, что в окрестностях Халача, прославился еще во времена эмира Абдулахада — отца последнего эмира Алима. Смолоду не сиделось Туваку — щуплому с виду, безбородому, зеленоглазому, при этом ловкому и бесшабашному — в родном ауле. Сперва лошадей воровал у соседей, потом принялся караваны в песках останавливать. Угодил было в зиндан, однако бежал, скрывался в тугаях, собрал шайку удальцов. За ним охотились лутчеки керкинского бека — поймали, отвезли сперва в Керки, потом в Бухару. Пред очи самого эмира поставили преступника, но тот не сробел и перед повелителем правоверных — дерзко и высокомерно отвечал на вопросы, так что эмир Абдулахад лишь рукой махнул: в зиндан, в колодку навечно… И в ту же ночь Тувак бежал, подговорив еще и двоих стражников. Вскоре опять появился на Лебабе, своих приверженцев собрал и принялся за прежнее. Стали его с той поры называть почтительно: Тувак-сердар. В годы, когда рушился эмират и бои кипели на обоих берегах Аму, он со своею ватагой не ввязывался во всеобщую смуту — выжидал, чья возьмет. На сторону Советов, однако, не встал, когда были разогнаны эмирские полчища. А тут опять как будто наступило время шаткое… Подобно прочим удальцам Кизылкумов, Тувак-сердар выходил на караванные тропы — брал «пошлину» с проезжих торговцев; случалось, нападал на чабанов. Только все меньше оставалось у него джигитов, ненадежный подобрался народ, в этом не повезло Туваку. И вот, наконец, осталось их всего трое. Ночью подобрались к чабанскому кошу возле Коне-Шехира, да напоролись на засаду. В короткой перестрелке под Туваком убили коня, но и сам он — стрелок отменный — одного из нападающих свалил с седла пулей из карабина. Оба сотоварища сердара бежали невесть куда… Сняв с убитого коня седло и хурджун, приволакивая зашибленную ногу, Тувак на рассвете добрался до Бешира, до самой крайней кибитки, где встретили его добрые люди, укрыли… А день спустя эти же люди выведали: столкнулся той ночью Тувак-сердар с молодцами, которых возглавляет Салыр-непромах.

Тогда-то и запала Туваку мысль: а не присоединиться ли на время к более удачливому сопернику?

И вот он в кибитке Салыра…

— С чем пожаловал, спрашиваешь? — Тувак-сердар искоса метнул на хозяина хищный взгляд зеленых глаз. — Вину мою хочу здесь искупить, вот с чем.

— Вину? — Салыр искренне удивился.

— Да. Вспомни, Салыр-мерген: шесть дней назад люди твои стычку имели возле чабанского коша, что вблизи Коне-Шехира… Помнишь? — Салыр молча кивнул. — Так вот: это я с ними схватился. Э, погоди, да вот же он сам!

Зорок глаз был у старого разбойника. Раз только глянул, ночью при вспышках выстрелов — и навсегда запомнил противника, а теперь узнал его: то был Ягмур, младший брат Одели-палвана, сидевший вдали от очага.

— Верно, Ягмур? — живо обернулся к нему Салыр.

— Все верно, Салыр-ага, — почтительно отозвался тот из своего угла.

— Почтеннейший Тувак-сердар, — хозяин умело изобразил радушную улыбку на своем жестком, остроносом лице, — какой может быть спрос, если воин в честной битве ранил противника? Вы прибыли к нам как гость. Наш сподвижник Ягмур Аннасахат-оглы жив и не жалуется на рану… Повторяю: мы не имеем на вас обиды.

— Но у меня сердце горит, — прохрипел, похоже, и в правду глубоко опечаленный Тувак, — оттого что пролила невинную кровь отважного воина! Позволь, дорогой Салыр, за этот мой грех мне самому стать одним из твоих рядовых джигитов.

Воцарилось молчанье. Салыр неприметно переглянулся с Одели-налваном.

— Мы с радостью принимаем вас, Тувак-сердар, в свои ряды. Но решительно отвергаем вашу мысль, чтобы стать рядовым джигитом. Нет, никогда! Вы — прославленный в народе предводитель борцов за справедливость, имя ваше столько лет наводило ужас на цепных собак эмира… Почтительно просим вас занять место рядом с нами, быть среди первых наших советников.

— Что ж… — криво усмехнулся гость, зеленые глаза сверкнули торжествам. — Я благодарен за честь и готов ее принять.

— Хоп, Тувак-сердар! — поднявшись с места, Салыр шагнул к нему и крепко обнял, так что у щуплого Тувака хрустнули позвонки. — Отныне мы братья в войне и мире! Эй!.. — он подозвал прислужника. — Живо двух баранов под нож… Отпразднуем этот час, радостный для нас всех!

«…Одного не сумели мы взять, а теперь их там двое, головорезов проклятых! — с тоской пронеслось в мыслях Мамедши-мирахура, когда лазутчики донесли ему о новостях в стане Салыра. — Воистину солнце для нас закатилось».

Прощайте, боевые друзья!

Белый потолок высоко над головой, глянешь по сторонам — такие же белые, гладкие стены. Тонкие зеленоватые шторы на высоких окнах не пропускают в палату солнечные лучи. За окнами — яркое весеннее утро, блики майского солнца на молодой листве раскидистых деревьев. В палате сумрак, нежарко, только воздух нечистый — насыщенный запахами лекарств, испарениями человеческих тел. В ней до десятка раненых бойцов и командиров Красной Армии.

Тупая боль в бедре мешает уснуть. Утомление, однако, превозмогает боль, и Нобат погружается в тяжелую, смутную дрему. Беспрестанно мерещится только что пережитое: многоверстные марши пыльными дорогами Ферганы, тревожная дробь басмаческих выстрелов на окраине кишлака, угрожающее безмолвие ущелья в горах, внезапно взрываемое грохотом каменного обвала, и сразу же — утомительная погоня за врагом по козьим, едва протоптанным тропкам, когда выстрела в упор ждешь за каждым поворотом… Редко-редко всплывает из глубины давнее, казалось — навечно забытое. Донди увозят из родительского дома в разукрашенном кеджебе… Вонючий зиндан, тяжелая колодка впилась в ногу, боль нестерпимая — и Нобат просыпается, с трудом сознавая, что боль — наяву. Тут сквозь тишину, как будто сквозь вату, проступают голоса, звук шагов…

— Товарищ, проснитесь! — русская речь, мягкий женский голос, осторожное прикосновение ко лбу. Нобат разлепил веки. Все та же белая высокая палата. Над ним склонилась женщина — светлолицая, голубоглазая, веснушки на слегка вздернутом носу, темно-русые волосы упрятаны под белую косынку с вышитым красным крестиком.

— Командир Гельдыев, как чувствуете себя? — спрашивает по-узбекски мужчина в белой шапочке и таком же халате. Скуластый, смуглый — должно быть, татарин. — Сейчас осмотрим вас, потом, возможно, будет операция. — И добавляет по-русски, обращаясь к спутнице: — Подготовьте…

Женщина вдвоем с нянечкой осторожно снимают с Нобата простыню, закатывают на животе рубаху… Рана гноится, боль нестерпимая. И вновь склоненные лица врача и медсестры. Нобат зажмурил глаза, крепко закусил верхнюю губу. Дергающая боль молнией пробегает по всей ноге и, кажется, достает до самого черепа…

— На носилки, — командует врач.

Нобата долго везут коридорами. Наконец — широкая дверь, палата куда просторней и светлее, чем прежняя. Окно во всю стену. «Операционная», — догадывается Нобат.

«Неужели все это надолго? — минуту спустя тревожная мысль пронзает его сознание. — Как там сейчас эскадрон? Ишанкулов пока за меня управится, но потом, если долго не вернусь, — как бы не прислали нового командира… Домой ведь, наверное, следует сообщить? А может, вовсе и ненадолго! Сейчас хирург только глянет и…»

Между тем его лишь на минуту-две оставили одного. Из коридора донесся звук тяжелых шагов, следом еще нескольких. Тихие голоса. Грузные мужские шаги совсем рядом…

— Нобат, неужели ты? — негромкий, спокойный голос, очень знакомый, только не вспомнить, чей он. — Здравствуй, милый! Вот когда свиделись… Ты лежи спокойно, не поворачивай голову, я сейчас подойду… Ну, теперь узнал?

Плотный мужчина в белом халате и шапочке зашел так, чтобы Нобат мог его видеть, не меняя положения. Широкое красноватое лицо, седые кустистые брови, подстриженные усы. Шрам на левой щеке…

— Николай Петрович?!

Да, сомнений не оставалось: перед ним Николай Петрович Егорычев, полковой врач, старый товарищ с Лебаба. Сейчас, после курсов и многомесячной практики, хирург-ординатор второго военного госпиталя в Ташкенте.

Вот так встреча, неожиданная и радостная!

— Николай Петрович! — волнуясь, повторяет Нобат и пытается высвободить руку из-под простыни, но Егорычев удерживает его:

— Лежи спокойно, дружок, нельзя! После… Главное про тебя уже знаю, остальное потом расскажешь. А сейчас давай-ка займемся твоей ногой. Ты, значит, терпи, твое дело такое. Выправим тебе, что можно… Пока молчи, усыпим тебя, как положено. А уж после, оправишься маленько, тогда потолкуем…

И он сделал знак людям в белых халатах. Нобата живо перенесли с передвижных носилок на высокий стол под белыми лампами близ окна.

— Терпи, друг! — шепнул на прощанье Николай Петрович, ладонью тронув ему лоб. Вслед за этим Нобату на лицо — на нос и губы — положили что-то мягкое, холодящее, с пронизывающе-острым запахом. Сознание сразу начало мутиться, потолок и лампы над головой уплыли кверху, растаяли…

…Когда он пришел в себя, в палате сгущались синеватые сумерки. Попробовал шевельнуться — куда там, нога будто снова в колодке зиндана. Гипс… Только рукой удалось двинуть, койка скрипнула. И тотчас бесшумно растворилась дверь, прошелестели легкие шаги:

— Очнулись? Выпейте ложечку.

Тот же женский голос, что и в первые часы здесь, в госпитале. Знакомое лицо склонилось над постелью — редкие веснушки на вздернутом носу, ласковые голубые глаза. Протягивает белую кружку. Нобат отхлебнул раз, другой. Чистая, холодная вода.

— Спасибо! — отпив три-четыре глотка, Нобат помотал головой. — Вы опять у нас… дежурите?

— У вас, — женщина кивнула, не отходя от койки. — Только вы теперь в другой палате, на двоих. Не поднимайтесь ради бога, вам нельзя!.. — она предостерегающе вытянула руки, поняв, что Нобат хочет оглядеться. — Это Николай Петрович, добился. Его здесь уважают. Ваш сосед — артиллерист, командир орудия, тоже с Ферганского. Он местный, чувствует себя хорошо, иногда домой уходит…

— Как вас зовут? — Нобат против воли залюбовался миловидным профилем молодой женщины. — Меня Нобат, фамилия Гельдыев, ну, это вам известно. Я туркмен. Родом из Бухары, Керкинский округ, слыхали? — собеседница кивнула.

— Вы прекрасно говорите по-русски! — она улыбнулась, доверчиво глянула на него. — Учились в России?

— Нет, я… В общем, долго рассказывать. Среди русских прошли мои молодые годы, есть такая семья. Далеко, в Петрограде… Ну, как же все-таки вас зовут?

— Мария Герасимовна. Можно просто Маша.

— Вы работаете медсестрой? — спросил Нобат.

— Сейчас да, медсестрой. Но я мечтаю стать врачом. И стану, поверьте! — лицо у нее на миг сделалось одухотворенным, глаза сверкнули решимостью. — Только для этого нужно учиться. Но все это далеко — Москва, Петроград. Выла война — не поехала. А сейчас у меня отец тяжело болен. Старый друг нашего Николая Петровича. Введенский, врач-терапевт, он в Ташкенте с семидесятых годов…

Они помолчали. Нобат поймал себя на желании еще раз глянуть на Машу. И подольше не отводить взгляд. Какие у нее хорошие глаза — живые, ласковые… И в сердце растет благодарность к этой светловолосой русской девушке: ведь она уже не один день старательно, неустанно заботится о нем, беспомощном, неопрятном…

Должно быть, у него вырвался непроизвольный стон.

— Вам плохо? — тотчас прозвучал встревоженный голос Маши. — Товарищ Гельдыев… — она замялась, видимо, чуть было не назвав его по имени, но сдержалась в последний миг. — Лучше вам сейчас уснуть. Вообще сои при выздоровлении очень, очень полезен!.. Ну, хотите, я дам вам снотворного?

— Не-ет… — Нобат повернул к ней лицо, ее поразили его глаза, они стали строгими, какими-то сухими, взгляд устремлен как бы сквозь нее. А ведь только что были совсем другие, светились искренней теплотой и лаской. — Нет, — повторил он. — Спасибо вам. Мне еще в германскую говорили, в госпитале: чем меньше лекарств, даже пусть полезных, тем лучше для организма. Да и боль сейчас не сильная. Нет, спасибо.

— Верно вам говорили, — помедлив, ответила Маша, и голос ее прозвучал тускло. Ей передалось настроение Нобата. — Но отдых вам не помешает, — проговорила она минуту спустя, уже вполне овладев собой. — Я прикрою шторы и пока что вас покину.

Задернув обе шторы, она торопливо вышла, тихонько притворив дверь.

И опять его разбудил женский голос.

— Ну, сынок, пробудился? — певучим говорком произнесла пожилая дородная нянечка, улыбаясь круглым, в морщинках, лицом. — Ты, милый, только не ворохнись, нельзя, вишь, тебе… Вот я тя с ложечки чичас, с ложечки. Подушку-то подобью под затылок, оно и ловчее…

И она принялась осторожно приподнимать ему голову, подбивать подушку. Руки у нее оказались теплые, пухлые, при этом сильные и ловкие. Нобат сперва было не противился, но внезапно вздрогнул: его, боевого командира, — с ложечки?! Да ведь он же в полном сознании, вот-вот на ноги поднимется…

— Товарищ… мамаша!.. — он завертел головой, увертываясь от ее рук, умоляюще поглядел старушке в глаза. — Не нужно, я сам! Ну, зачем это? Ведь мне уже лучше. Скоро опять в строй, на коня. Беляков да калтаманов рубать… А тут вы мне с ложечки… Нет, нет! Да вы не бойтесь, я ногу себе не потревожу, я уже наловчился. А руки действуют, вот поглядите!.. Еще придвиньте, пожалуйста, столик поближе. Ну, я прошу!

Невольно повинуясь его горячей просьбе, нянечка опустила руки. Потом пододвинула столик с едой, сняла одну из тарелок.

— Ох, милок, влетит нам с тобой от Николая-то Петровича, — проговорила она, потом хитровато улыбнулась, пухлой ладонью тронув Нобата за плечо: — А ты, видно, боевой. Вон, аж глаза горят, как сказал, что скоро на беляков-то… Ну уж, ладно, уважу тебя. Вот ложка, кушай, милый, сам, — подав ему ложку, она умолкла, отступила на шаг, ладонь прижала к щеке, пригорюнилась, покачав головой: — О-ох, горемышна-ай! И все-те ему бы воевать, шашкой махать… А сам, поглядеть — кожа да кости… Небось, матушка родима где-то ждет сынка, убивается… Мама-то есть у тебя, сынок, жива она? Сам откуда будешь родом?

— Жива мама, — Нобат отложил ложку, вздохнул. — Наши места — Лебаб, на Амударье, Бухарская республика, Коркинский округ, слыхали? — Старушка кивнула. — Не так давно я побывал на родине, но война-то ведь еще идет. И теперь скорей бы встать на ноги да в строй, к товарищам…

— В строй-ой, ишь чего затвердил! — нянечка махнула на него рукой с таким видом, будто он несет бог весть какой вздор. — Оправишься маленько, пусть тебе Николай Петрович отпуск пропишет, съездишь, проведаешь матушку. Ты-то, видать, уж повоевал, да и еще навоюешься… Ох, сынок, заболталась я тут с тобой! — она выпрямилась, поправила косынку. — Кушай, ежели можешь, а я пойду, у меня и в соседней тоже тяжелые. Ешь, милый!

Она вышла. Управившись с обедом, Нобат долго лежал с открытыми глазами, думал, вспоминал. Простые душевные слова нянечки разбередили ему сердце. Родной дом, семья вспомнились в эти вечерние тихие часы с особенной четкостью. Захотелось побыть с ними, в привычной обстановке, пусть бедной и неказистой, но милой с детских лет. Донди… Ее никто не заменит. Да и мать ждет, старая уже стала.

Утром после завтрака и обхода дверь внезапно распахнулась и в палату торопливой походкой вошел Николай Петрович Егорычев.

— О-о-о! — Нобат, обрадованный, попытался приподняться на кровати, но доктор подошел, взял его за плечи:

— Лежи, брат, лежи! Ну, здравствуй еще раз!.. — они крепко пожали друг другу руки. — Сейчас я после ночного дежурства, можно нам и потолковать. На-ка вот, — он положил на тумбочку узелок, что-то твердое, в чистой белой салфетке. Заметив протестующий жест Нобата, поднял ладонь: — Молчи, молчи! Тут старуха моя кое-что собрала. Варенье, нишалда[8], лепешки сдобные… Тебе для поправки в самый раз.

— Спасибо, Николай Петрович! — Нобат улыбнулся, его смуглые обветренные щеки чуть порозовели. Егорычев сел на белый табурет возле тумбочки, взял в обе руки ладонь Нобата, лежащую поверх простыни:

— Ну, теперь рассказывай. Сперва, что дома у тебя. Матушка-то жива, в добром здравии? — Нобат кивнул. — А супруга? Донди ее зовут, верно? Рукой владеет?

— Николай Петрович, дорогой… — Нобат шевельнулся, чтобы приподняться, но вспомнил: нельзя. — Мы так вам благодарны!.. У Донди все хорошо, рука действует. Иначе… Сами знаете, в сельской местности работать приходится женщинам много. Мама старенькая… Вас вспоминаем то и дело.

— Скажи, дружок, по секрету, — старик наклонился над изголовьем, — не завелись еще ребятишки-то? Ведь пора, вон, гляди, серебрится на висках у тебя, хоть и лет немного… Правду скажи!

— Нет… — Нобат покачал головой, снова щеки зацвели румянцем. — Пока война идет… Солдат революции в строю, на коне…

— Это верно! — Егорычев вздохнул, стиснул ладонь Нобата. На минуту задумался о чем-то, помолчал. — Вроде и окончилась война, белых всюду расколотили, Антанту вышвырнули, а вот тут у нас… Да-а… Как бы славно: собраться былым однополчанам хоть у вас на Лебабе… места-то ведь райские! Мне даже мечталось: поутихнет маленько, возьму отпуск, да и к вам! До Чарджуя поездом, а там речники у меня знакомые, сам помнишь. Вверх по Аму за недельку бы добрался, в пути отдохнул… Нет, не получается! А ты, значит, в Фергане басмачам хребты ломаешь? Слышал, слышал…

— Николай Петрович! — Нобат дернулся на кровати, мгновенная вспышка боли исказила его худое, продолговатое лицо. Потом в глазах вспыхнул гневный огонь, слова полились взволнованные, скомканные: — Это враги заклятые, упорные!.. Вы не представляете, что они творят с нашими, если в плен попадешь! Еще в кишлаках, с теми, кто за Советы… Правда, среди них есть обманутые, этих мы живо переубеждаем. А другие, из баев, еще ишаны очень сильны… Ну, и наши бойцы, у каждого душа горит ненавистью. Сражаются, как львы, перед атакой, бывает, не удержать эскадрон, хоть трибуналом грози…

Он все-таки приподнял голову, теперь уже сам обеими руками крепко стискивал ладонь врача. Тот пытался успокоить своего не в меру темпераментного пациента, однако тщетно. Сказались долгие дни вынужденного молчания, теперь Нобату страстно хотелось выговориться. Уже дважды тихонько растворялась дверь палаты, нянечка удивленно заглядывала внутрь, но, увидев, как горячо и оживленно беседуют старший хирург и этот долговязый краском-туркмен, снова бесшумно притворяла дрерь.

— Входите, входите! — позвал Егорычев, когда нянечка заглянула в третий раз. — Дивно, небось? Старые боевые друзья встретились, вот оно что! Мы с товарищем Гельдыевым еще на Амударье в двадцатом контриков били, да… Я и всю его семью знаю.

— Уж матушка-то, поди, горюет, никак сыночка не отпускает война, — вздохнула женщина, видать, привыкшая доверительно беседовать с врачом. — Я и то говорю, скорей бы ему к своим.

— Недолго осталось… — проговорил Егорычев, но спохватился, ладонью зажал себе рот. Все же от Нобата не ускользнули ни его замешательство, ни смысл его слов, вырвавшихся, должно быть, нечаянно.

— Добро, Нобат! — старик поднялся. — Еще недельки две у нас поваляешься, а дальше посмотрим. Консилиум соберем, совет врачей, одним словом… Маша Введенская тут за тобой приглядит. Вот, скажу я тебе, братец, мастер своего дела! Прирожденный хирург. Учиться бы ей, а тут, видишь, как оно… Ну, извини, милый, мне пора. Еще и завтра к тебе наведаюсь, — Николай Петрович поднялся. — А там консилиум. Решим сообща, как быть с тобой.

Прошла неделя. Нобат сперва начал подниматься на кровати, потом ноги спускать, наконец — встал, опираясь на костыли. Уже целых два дня мерял из конца в конец тесную палату, выбирался и в коридор. Ежедневно с ним были Маша и нянечка — Агриппина Кузьминична. Заходил иногда ненадолго Егорычев. А сосед по палате, уже окрепший после ранения, почти вовсе глаз не казал.

— Помнишь, Нобат, — спросил однажды утром Николай Петрович, — ровно полтора года назад гуляли мы у тебя на свадьбе. Думали, заживем теперь в мире…

— Да, — Нобат вздохнул. — И вот сейчас я обещал скоро возвратиться. А сам даже письма не написал… Николай Петрович, ну когда же этот… консилиум?

— Завтра, — коротко ответил хирург и добавил после небольшой паузы: — Снова с тобой расставаться, а когда встретимся, бог весть.

— Значит, к эскадрону? — У Нобата загорелись глаза, лицо посветлело.

— Погоди, консилиум решит. Все же не забывай: ты дома не бывал больше года.

— Но там, в Фергане, как же без меня наши ребята?! — Нобат рывком, опершись на костыль, поднялся с кровати, гримаса боли исказила лицо.

— Во всяком случае не забывай, друг, — Егорычев тоже поднялся, ладонь положил ему на плечо. — Не забывай: мы с тобой солдаты революции. Куда ехать, где служить — не дано решать каждому из нас по своей воле. Да! — Он обернулся, широкое лицо озарилось улыбкой. — Поздравляю, комэска Гельдыев! Поздравляю! Знаешь или еще нет? Утвердили тебя, вчера под вечер пакет доставили из Туркбюро. Ты — большевик, член партии Ленина! Поздравляю!

Он сперва тряс Нобату руку, потом крепко обнял — высокий костлявый Нобат был вынужден наклонить голову, — расцеловал в обе щеки.

У Нобата от волнения стучало в висках, сердце учащенно колотилось. Утвердили! Вот это радость! Стать коммунистом, большевиком-ленинцем он решил еще в Питере, когда, раненный белоказаками Керенского в бою под станцией Александровской, лежал в госпитале, в первые же дни после победы Октября. Однако Нобат считал: право назваться коммунистом он, солдат, должен заслужить в бою, а его списали как негодного к строевой службе. Потом, когда назначили в Туркестан, рядом оказался комиссар Иванихин — коммунист, пример для многих, друг, боевой товарищ. Снова Нобат задумался: пора. Но не успел: отряд бухарских добровольцев, то, что осталось от Восточного мусульманского полка, поступил в распоряжение ревкома Бухарской республики. Пришлось повременить. Наконец — Фергана. Своею мечтой Нобат только здесь поделился с другом Серафимом. Тот сразу же заявил: «Коля, не надо тянуть! Ну, какие могут быть сомнения? Жизнью своей, отвагою командирской ты давно уже доказал свое право называться большевиком…» В тот раз Нобат сокрушался: образования-то, по сути, никакого! В Питере десяток политических брошюр только и успел прочесть, на митингах кое-чего понаслушался. Приемный отец, Александр Осипович, многое рассказывал о том, как в России народ за свою долю бился еще со времен Стеньки да Пугача… Унтер-офицер Василькевич в запасном полку про то же говорил не раз. После этого Серафим дал слово: рассказать Нобату, что сам знает, про Маркса и рабочее движение в зарубежных странах, про декабристов и народников, про Ленина. Немного им пришлось на эти темы побеседовать — война не дала. Наконец Нобат сам себе сказал: довольно сомнений, решено, вступаю в партию! Было это на отдыхе, в Фергане. Рекомендовали его трое воинов-большевиков: комиссар Серафим Иванихин, секретарь партячейки кавалерийской бригады Хабибуллин, а третьим оказался товарищ Кужелло, член реввоенсовета фронта, которого Нобат знал еще по Бухаре. На ячейке его приняли — биографию заставили изложить, вопросами вогнали в пот. А четыре дня спустя — выступать… Эскадрон действовал в отрыве от своих, связь — только нарочными. Потом ранение. И вот все же дошло, свершилось!

Консилиум отложили — один из членов, хирург, срочно выехал в Самарканд. Дня три Нобат ощущал себя — будто крылья выросли у него за спиной, легко, веса своего не ощущаешь. Забывалась даже боль в раненой ноге. Ходил по палате, коридор шагами мерял из конца в конец, в сад выбирался. И все думал, думал… Была у него тайная мысль: если забракуют на консилиуме, признают негодным к строю, махнуть без разрешения, тайком, обратно в Фергану, на фронт. Хоть рядовым бойцом, где-нибудь поблизости от своих, эскадронских. В штабе фронта не выдадут старые товарищи… Но теперь ему, члену партии большевиков, подобного даже помыслить невозможно. Нет, нет! Ну, а если спишут в запас? Тогда — на Лебаб. И не потому, что там — Донди, мать, земляки. Работы там сейчас — край непочатый.

В эти дни он собрался, наконец, с духом и написал домой. Самые общие слова: здоров, едва ли скоро увидимся… Конверт с маркой принесла Маша, она же взяла заклеенный конверт, обещала отправить.

В просторном саду госпиталя, словно снегом усыпанные, буйно цвели черешни, персики, яблони, урюк. Под вечер, когда солнце скрывалось за тополями, Нобат с палкой выходил на берег Салара — неширокой мутной речки, что опоясывала сад госпиталя с запада. На том берегу — красивый, ухоженный лесопарк училища лесоводства, основанного еще при Кауфмане, устроителе края, крутом на расправу… И все было тихо и спокойно, а там на Амударье… Мысли о доме не давали покоя.

И вот консилиум врачей в конце концов состоялся. Недолго седобородые мудрецы осматривали и ощупывали раненую ногу Нобата, слушали сердце, проверяли подвижность суставов. Николай Петрович тоже присутствовал, но только со стороны наблюдал — своего пациента он хорошо знал и без того. Чувствовалось, он смущен, ему неловко перед старым другом. Ему-то было известно заранее: Нобата должны признать негодным к военной службе. И теперь Нобат поедет к своим, кончилась для него военная служба.

Только сам-то комэска Гельдыев этим ничуть не обрадован. Совсем, совсем наоборот.

— Как же… товарищ председатель… — он протягивает длинные руки к старичку-профессору, у которого седые кудри выбиваются из-под белого колпака. — Война не кончена, весь Ферганский фронт в боях! Мой эскадрон из Бухары только прикомандирован. До конца боевых действий… Я не могу, не имею права!

— Товарищ краском, дорогой вы мой, — профессор сквозь пенсне глядит на него снисходительно, будто на ребенка, хотя и снизу вверх. — Вы же человек военный, красный офицер. Приказ подписан начальником санупра, утвержден Реввоенсоветом республики. С повреждением бедренной кости, как у вас после ранения, служба в строю иск-лю-ча-ет-ся, поймите, родной! Как же мы, военные врачи, осмелились бы нарушить приказ начальства?

Нобат смущен, стискивает зубы, под кожей играют желваки. Да, вот оно. Дисциплина.

— Прощайте, Маша! — Нобат долго не отпускает ее тонкую, но сильную руку. — Спасибо вам! Не забуду, как заботились обо мне. Если встретимся, все для вас сделаю, что нужно, сколько хватит у меня сил.

— Бог с вами! — она машет левою рукой, улыбается, по глаза краснеют, в уголках капельки слез. — Берегите себя, вам бы сейчас отдохнуть… Всего, всего доброго и счастливый путь!

С Николаем Петровичем уговорились проститься накануне отъезда. Поблагодарив на прощанье нянечку, медсестер, оставив на складе немудрые свои пожитки, Нобат поспешил на трамвай — в город, в Туркестанское бюро ЦК РКП (б). Там — назначение. Куда? Сейчас все станет ясно.

В кабинете завотделом по национальным кадрам беседа была недолгой. Перед Нобатом, за столом под алой скатертью, двое — пожилой седоватый мужчина в рабочей косоворотке, но внешности и выговору татарин, — и еще один, в полосатом бухарском халате поверх защитного френча и галифе, на голове низенькая смушковая папаха. Этот явно из бывших младобухарцев. Так и оказалось: незнакомец в полувоенной форме — представитель ЦК Компартии Бухары.

— Не знаю, поздравлять ли тебя, товарищ Гельдыев, — седоволосый в косоворотке пытливо вглядывается, ладонью прикрывает на скатерти листы бумаги — документы Нобата. — Знаю, охота тебе еще повоевать, но медицина решительно против. Займешься мирным трудом. Сам-то ты, — он придвинулся к Нобату, сидящему сбоку стола, — сам-то понимаешь, что на мирные рельсы нужно сейчас переключаться? Врагов добьем, это точно… Жизнь надо строить заново… Понимаешь душой?

— Да… товарищ завотделом, — Нобат тяжело вздыхает. В груди, на сердце тяжелый ком: товарищей боевых, судя по всему, больше не видать. Горько, обидно!.. А другого выхода нет. Дисциплина, революционная дисциплина! Не только в боевом строю она необходима. И Нобат, словно в кулаке крепко сжав свои чувства, произносит твердо. — Понимаю. И задание партии выполню там, где она прикажет.

— Молодец! — завотделом встает с кресла, причем оказывается почти таким же высоким, как Нобат, крепко стискивает ему плечи, опять садится. — Мы знали, ты настоящий большевик, и не ошиблись. Молодчина, Нобат Гельдыев! Так вот, слушай… Есть решение пленума Туркбюро: оказать Бухарской компартии помощь кадрами. Ты член РКП, родом с тех мест — туда и поедешь. Временно будешь прикомандирован к Керкинскому окружному компартии Бухары. Надеемся, в обстановке сумеешь разобраться скорее и лучше, чем товарищ со стороны. Вот знакомься, — он указал на неподвижно сидящего человека в халате. — Товарищ Абдувахид-заде, представитель ЦК Компартии Бухары. Он тебя введет в курс дела. После медкомиссии в штабе сразу к нему, документы здесь получишь. Давай, брат, оформляй уход в запас по состоянию здоровья. Комиссия при штабе Туркфронта, сам знаешь где… В три дня уложишься? — И когда Нобат кивнул, крепко пожал ему руку. — Действуй. Всего хорошего!

Оформление бумаг не отняло и часа времени. Когда все было кончено и дежурный адъютант вручил Нобату пакет под сургучной печатью, адресованный в отдел нацкадров Туркбюро, Нобат отважился на то, что задумал еще в госпитале:

— Товарищ дежурный, — начал он не совсем уверенно. — Могу я пройти к товарищу Благовещенскому, начальнику оперативно-строевого отдела, если не, ошибаюсь?

Белобрысый, сосредоточенный адъютант, быстро глянув на него, спросил:

— По какому вопросу? Вы ведь в запас.

— По личному вопросу. Правду сказать… Хотелось бы только проститься. Очень уж хороший старик, у него я и назначение получал в двадцатом, и позже встречались. Меня помнит, я уверен.

— Да, уж он памятлив, — парень тепло улыбнулся. — Ладно, сейчас позвоню ему. Примет если, тогда, безусловно…

…Сдал старый штабист всего за какой-нибудь год. Рукопожатие мягкое, уже не прежнее, на лице усталость. Только глаза из-под кустистых бровей глядят все так же пристально, с добротой, вниманием, участием.

— Знаю, голубчик, — он отпускает руку Нобата, жестом приглашает его сесть, садится сам. — И ваши чувства мне понятны, С боевыми друзьями разлука тяжела. А уж воевали вы как следует. От лица службы, от имени командования фронта уполномочен выразить вам благодарность, так и в приказе… Да вы сидите, сидите! — он кладет руку на плечо Нобату, который при слове «благодарность» вскочил на ноги и вытянулся во весь рост.

— Служу трудовому народу! Спасибо… — у Нобата комок подступил к горлу, он подавил волнение, сел. — Верно, от товарищей отрываться тяжело. Самому казалось, военная служба — моя судьба. А вот теперь на мирную работу, в родные места. Но солдатом революции останусь, где бы ни довелось… Солдатом партии. Вам я благодарен, товарищ Благовещенский, за вашу заботу, за науку, напутствия! То же скажу от имени бойцов моих и других. Там, в Фергане, вас знают и с большим уважением относятся к вам. Спасибо!

— Ну, ну, голубчик, не преувеличивайте! — старик машет рукой. — Исполнение долга, поверьте, не более. Долга перед родиной, армией. В ней вся моя жизнь. И, видать, уже скоро на покой… А вам на прощанье счастливой, светлой дороги на долгие годы желаю от души! Стройте новую жизнь, устраивайте судьбу народа своего! Уроки военной службы, навыки боевого братства очень вам пригодятся повсюду, я убежден.

Они тепло простились. В последний раз позади Нобата захлопнулась тяжелая дверь штаба фронта.

А вот вечером в кабинете представителя Бухарского ЦК Нобат был озадачен тем, что услышал.

— В распоряжение окружной Чека мы решили откомандировать тебя, дорогой товарищ Гельды-оглы, — представитель, еще совсем молодой, силился придать своему голосу побольше солидности. — Ты местный, а с другой стороны, опыт боевой у тебя велик. Это нам как раз требуется. В округе неспокойно по-прежнему. О работе чекиста представление имеешь?

— Н-нет… Но, если назначение…

— Правильно! А там, в округе, сильный товарищ, из русских, старый партиец. Поможет во всем, будь уверен. Значит, возражений нет?

На вокзале комендант выдал билет на поезд. Последние часы накануне отъезда Нобат провел у Николая Петровича Егорычева. Старые друзья, сидя во дворике, при керосиновой лампе, не одну чарку слегка разбавленного «медицинского» осушили и за пережитое, и за то, что каждого еще ждало впереди. Спать разошлись далеко за полночь.

— Когда будешь в Ташкенте, прямо ко мне двигай, — уже в который раз напутствовал старый хирург, когда наутро стояли у подножки вагона и паровоз короткими гудками, шипеньем тормозов напоминал, что минута разлуки наступает. Третий удар колокола, свисток главного кондуктора. И вот — последний гудок, протяжный, тоскливый. Нобат и Егорычев крепко обнялись.

— Прощай, друг! Дай бог встретиться! Удачи тебе во всем! Будь счастлив!

— Здоровья вам, Николай Петрович! Великое спасибо за все!

Уплывает перрон под навесом на массивных столбах. Все быстрее мелькают тополя ташкентских улиц. Поезд торопится к югу, туда, где Самарканд, Бухара, дальше — Керки, благодатные берега Аму…

После пересадки в Кагане поехали совсем медленно — железную дорогу еще полностью не восстановили. Подолгу стояли на станциях. Нобат, прихрамывая на раненую ногу, выходил в степь, вглядывался в однообразные желтеющие дали. Ветер здесь дул обжигающий, солнце палило, весенние травы уже погорели, крошились в труху под ногами. Желто-бурые беркуты с важностью восседали на столбах. Безлюдная засушливая степь словно бы таила что-то угрожающее.

А когда, наконец, проехали город Карши, потянулись места, знакомые Нобату с отроческих лет. С того незабываемого, уже далекого времени, когда пришел он безбородым юнцом на стройку этой стальной колеи, сделался подручным у замечательного человека — Александра Осиповича Богданова, питерского большевика.

…Вот оно, то самое место, где стояла возле самых рельсов хибарка, в которой тогда жили они вдвоем с Александром Осиповичем!

— Вы мне что-то сказали, товарищ краскам?

Это спросил сосед по купе, пожилой узбек. Он не навязывался с обычными в дороге разговорами, но сейчас заговорил первый.

— Я? — Нобат с удивлением оглянулся. Оба стояли у окна в коридоре вагона. Должно быть, Нобат не заметил, как начал вслух высказывать свои мысли. — Простите, я не вам… — он замешкался, покраснел, смущенно улыбнулся. — Места эти мне хорошо знакомы, вот в чем дело. Строил дорогу здесь, когда молодой был.

— А-а, да, да, — покачал головой собеседник. — И потом, очевидно, война, теперь опять в родные места?

Нобат растерянно кивнул.

— Простите, — очень вежливо вновь заговорил сосед. — Я вижу, вам нелегко стоять. Не хочу утомлять вас беседою, но давайте, ради знакомства, партию в шахматы. Будем знакомы, — он протянул руку! — Бабакадыр Исмаили из Термеза, учитель.

Нобат обернулся, наконец, к неожиданному собеседнику, потом пожал руку, назвал себя. Однако шахматы?

— Н-нет, извините меня. Шахматной игре… не обучен.

— О, это даже интересней! — бородатое скуластое лицо Исмаили осветилось не по-стариковски озорною улыбкой. — Вот я вас и научу. Идемте же!

От самого Карши они в купе ехали только двое. Исмаили живо извлек из хурджуна шахматы, доску, раскрыл, высыпал фигуры, предложил Нобату жребий — Нобат вытянул себе черные. И пошла наука. Всего час потребовался новичку, чтобы усвоить правила ходов для каждой из фигур. Потом — стратегия битвы в целом, тактика отдельных ударов. Да ведь это же настоящая школа военного искусства! Так Нобат и сказал своему учителю.

— Верно, — согласился тот со спокойною улыбкой. — Говорят, товарищ Ленин очень любит шахматы, они для него и отдых, и развлечение.

— Что вы говорите?! — черные навыкате глаза Нобата вспыхнули восторгом. — Значит, это — игра высоких умов?

— Да, вы правы.

Первые несколько партий Нобат, конечно, проиграл. Однако Исмаили давал своему «противнику» подумать, осторожно подсказывал, как строить оборону, готовить наступление. И ученик оказался способным — на последнем часе пути перед станцией Самсоново одержал вполне самостоятельно полную победу — мат при почти равном числе фигур.

Дороги обоих спутников отсюда разошлись. Учителю Исмаили предстояло ждать каравана с вооруженным эскортом, чтобы добраться к себе в Термез. А Нобату — рукой подать: четыре версты до станции Керкичи, там на паром, через Амударью, — и в Керки, к месту службы.

Они простились, обменялись адресами. Нобат мигом сговорился с узбеком-арбакешем, который вез какую-то кладь на переправу. Закинул свой солдатский мешок и фанерный чемоданчик на арбу, сам зашагал, прихрамывая, за нею следом.

Солнце садилось, земля дышала предвечерним жаром, когда они спустились к реке. Паром только что прибыл. Четверть часа — и он, нагруженный, с людьми, лошадьми, арбами, уже отвалил от берега, разрезая мутные упрямые волны, потянулся на середину пустынного многоводья. Еще полчаса единоборства с норовистой Аму — и вот уже надвигается желтый бугор с бекской крепостью на вершине. Вокруг подножия город Керки, белые и серые домики, сады, кое-где минареты.

Уплатив арбакешу и паромщикам, Нобат пешком двинулся вверх по набережной, направляясь к Орда-базару в центре города. В чайхане Латифа, по словам коменданта в Самсонове, всегда останавливаются приезжие советские работники.

На заре нового дня

В тот памятней майский день все трое — мать Нобата, Донди и ее подросший братишка Байрам были заняты делом. Донди вышивала воротник у нового платья. Хоть и для дома — старое-то вконец износилось, пришлось потратиться из тех денег, что муж присылал, купить темно-синего кетени у заезжего торговца. Молодая женщина, сидя в дверях дома, поглядывала на свекровь, которая хлопотала возле тамдыра. Там дело двигалось вовсю.

«Гуп-гуп» — глухо ударялась мешалка о дно деревянного корыта, в котором уминалось тесто.

— Подошло, видать, — проговорила матушка Бибигюль. — Вот-вот можно резать да раскатывать. Поди, милый, принеси пиалы, заварку. Попьем чайку, а там снова за дело.

Мальчик убежал в дом. Донди отложила рукоделие. Нужно принести колючки, кинуть в тамдыр, зажечь. Пока пьют чай, огонь прогорит, глиняные стенки тамдыра прокалятся. Тогда успевай только раскатывать да внутрь лепить продолговатые, овальной формы чуреки.

Бибигюль-эдже накрыла крышкой корыто с тестом. Байрам принес чайники, снял с очага кипящий тунче, разлил кипяток, заварил. Только все трое молча пригубили наполненные пиалы, стукнула калитка, во двор шагнул коренастый парень в сером тельпеке, коричневом, с заплатами, халате.

— Салам! — парень торопливо поклонился. — Изобилия вашему дому! — Вот, — он сунул руку за пазуху, достал какую-то белую бумагу, — вам письмо. От Нобата Гельды, красного командира, так мне сказали. От вашего сына вам, значит, тетушка.

И он протянул старушке Бибигюль плотно заклеенный конверт с марками. Бибигюль-эдже неуверенно, обеими руками взяла письмо, явно не понимая, что с ним следует делать.

— Спасибо, сынок, да возблагодарит тебя аллах! — проговорила она. — От Нобата-джана, говоришь? Письмо? Вот хорошо-то как! Да ты пройди, садись, чаю выпей! Видать, умаялся бегамши… Заодно и прочитаешь, что написал сыночек наш.

— Тетушка, благодарю! — парень опять поклонился неловко. — У меня служба, дела срочные. А потом… ведь я и… В общем, буквы кое-как только разбираю… Научусь, вот погодите! — Он поборол смущение, видно, стыдился неграмотности при своей-то службе в ревкоме большого аула. — Тогда и чаю выпью, и прочитаю вам, что ни попросите!

И он удалился.

Донди сразу встала с места, взяла в углу, на мешке с пряжей, ножницы, которыми срезают ворс у ковра, когда ткут его. Надрезала конверт, из него выпала бумажка, тоненькая, белая, на ней что-то написано. Что? Донди осторожно подняла бумажку с кошмы, развернула, оглядела со всех сторон. Буквы, три-четыре строчки… О чем они говорят?

Старушка, не моргая, глядела на невестку. Донди обеими руками держала бумагу, поворачивая так и сяк, все же, видимо, не решаясь признаться себе: ничего здесь не понять. Ничего!

— Матушка, — проговорила, наконец, Донди. — Кого-то нужно найти, чтобы прочитал. Я пойду, братишку с собой возьму. Бог даст, отыщем грамотного человека. Поблизости-то я никого не знаю.

— Вот и ладно, доченька, — кивнула Бибигюль-эдже. — Подите, а у меня тесто ведь не ждет… Возвращайхесь с доброй вестью…

Донди живо собралась и ушла вдвоем с Байрамом.

Не два и не три часа миновало, как они скрылись за калиткой. Вот уже и солнце село, густые сумерки опустились на Бешир. Давно испекся в тамдыре чурек; теплые лепешки Бибигюль плотно закутала в сачак. Наконец — шаги, скрипнула калитка, И вот они оба — Донди и Байрам.

— Ох, матушка! — у Донди даже голос дрожал от усталости, она без сил опустилась на топчан возле порога. — Ног под собой не чую… Где только мы не побывали, во всех концах аула. Десятка три людей, не меньше, переспросила я, и ото всех один ответ: дескать, не умею читать, да и все тут! А чуть ли не каждый третий — либо мулла, либо ходжа. Амулеты продают направо и налево, а грамоте, оказывается, ни-ни… Будто слепые, право! Тоска меня взяла, поверьте, матушка, — она поднялась на ноги, развязала платок у себя на шее, вздохнула: — Нет, видно, самой нужно грамоте научиться. Вот и Нобат не однажды про это говорил… Школу, говорит, в ауле скоро откроем. Так я первая пойду учиться, — проговорила она и внезапно ладонь прижала к губам, с опаской глянула на свекровь, потом улыбнулась, спросила осторожно: — Вы, матушка, позволите мне? Ведь как получается: даже письма не прочесть от нашего Нобата…

— Да уж чего там! — Бибигюль-эдже сокрушенно махнула рукой. — Сейчас бы грамота вот так пригодилась. А найти кого-то нужно, тут никуда не денешься.

В молчании они уселись ужинать. Дело близилось к ночи. Старушка задула керосиновую лампу, все трое разошлись на покой. Донди и Байрам тотчас уснули — намаялись за день. А Бибигюль-эдже ворочалась с боку на бок чуть ли не до самого рассвета. Неотступная забота прогоняла сон. Думала, думала бедная мать — кто же прочтет ей послание любимого, единственного сына? И наконец все-таки вспомнила. Афган-ага, мелкий торговец, что обосновался на противоположном краю аула! Как же она запамятовала? Грамотный, обходительный человек… Скорее бы утро!

Афган-ага — это, конечно, прозвище. Подлинного имени пришельца из соседнего Афганистана почти никто в Бешире не знал. Поселился он в здешних местах еще при царе, когда шла война — с кем-то не поладил у себя на родине, был вынужден ее покинуть. Человек уже в летах, мирного, приветливого нрава, он сперва занялся мелочной торговлей вразнос. По-туркменски понимал, а вскоре и говорить выучился. Купил участок земли с ветхою мазанкой, женился на девушке-сироте, что воспитывалась в бедной семье, теперь уже двое сыновей у них подрастают. Афган-ага был грамотный, многое знал наизусть из арабских, персидских и тюркских старописьменных книг — дестанов и диванов. Местные богатеи вскоре об этом проведали и наперебой стали звать пришельца к себе на той да маслахаты. Попросят его: расскажи, дескать, из «Юсуфа и Зулейхи», из «Баба-Ровшана», а то про жизнь и гибель благочестивых Хасана и Хусейна, которых сгубил коварный Езид… И Афган-ага без отказа исполнял все, о чем ни попросят. Читал и по памяти, и по книгам, если они имелись у хозяина торжества. Голос у него был отменный — заслушаешься. Правда, в последние годы Афган-ага стал прихварывать, редко показывался на людях. Да и время такое — не до празднеств, и по торговым делам не съездить никуда, того гляди нарвешься на калтаманов. Старушка Бибигюль потому и не вспомнила про него сразу, что не видела уже, почитай, года два, ну, а Донди — той и вовсе не доводилось про него слышать.

Едва утро забрезжило, вся семья наскоро попила чаю со свежим чуреком, и сразу же Донди с Байрамом собрались и отправились к Афгану-ага. Свекровь растолковала, как идти к нему.

Он оказался дома, в добром здравии, даже лавчонку свою, возле мазанки, где жил с семьей, в этот день открыл с самого утра и сидел на пороге в ожидании покупателей. Еще издали приметив незнакомую женщину с мальчиком, поднялся на ноги, чуть поклонился, разведя руки:

— Пожалуйста, милости просим! Чего изволите спросить, все к вашим услугам. Партию товара мы получили накануне. Цены сходные, монеты берем, какие предложите…

— Салам, уважаемый Афган-ага! — приблизившись и глядя как принято, в землю, учтиво проговорила Донди. — Благодарим, мы не за покупками. Просьба у нас к вам, не откажите, пожалуйста… — Она вытянула из-за пазухи конверт, подала: — Письмо прибыло от нашего мужа Нобата Гельды. А прочесть не умеем… Вы уж нам прочтите, очень просим, я и Бибигюль-эдже!

— Письмо от Нобата-командира? — Афган-ага улыбнулся, сочувственно покивал головой. — Значит, жив-здоров? Пошли, аллах, ему удачи, матушке его — долгих лет жизни! А вы, значит, его жена? — Донди молча кивнула. — Извольте, просьбу вашу выполню с удовольствием. Войдите, пожалуйста, сядьте на топчан, вот тут. А я сейчас…

Афган-ага исчез и минуту спустя возвратился с очками на носу. Развернул письмо и стоя начал читать:

«Уважаемой матушке нашей Бибигюль, супруге Донди, а также всем домашним привет мой издалека! Сообщаю, что состою по-прежнему на службе в Красной Армии, неустанно бьем врагов революции. В последнее время довелось мне в бою получить ранение… — Афган-ага запнулся, поверх очков глянул на Донди, она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, смертельная бледность разлилась по смуглому лицу, глаза на мгновение потухли. Сразу же она овладела собой. Помедлив, Афган-ага продолжал. — И вот я нахожусь в госпитале, в городе Ташкенте, на излечении. Здесь ко мне… очень… — Афган-ага снова запнулся. — Тут зачеркнуто, прочесть невозможно, — многоопытный человек, он догадался: что-то здесь не все ладно, однако смолчал. — Когда поправлюсь, должно быть, мне разрешат съездить навестить вас. Очень хочется вас всех увидеть! А пока не станем предаваться унынию, будем мужественны. Желаю здоровья, удач во всем! До скорой встречи! Ваш Нобат Гельды-оглы. Писано в Ташкенте…»

Завершив чтение, он сложил листок вчетверо, сунул в конверт и протянул Донди. Она взяла не глядя. Нобат ранен! Скоро, может быть, приедет… И тревога, и радость, все так неожиданно!

— Спасибо вам, Афган-ага! И от матушки спасибо! Вот… какие вести, оказывается… — она подавила вздох. — Ну, мы пойдем. Всего вам доброго, удачи да прибыли.

— И вы будьте здоровы! — поклонился торговец. — Дай вам аллах благополучно дождаться мужа.

«Оправдалась примета, гляди-ка! — рассуждала сама с собой Донди по дороге домой. — Правый глаз у меня подергивается уже который день. И во сне Нобат-джан явился позавчерашней ночью… Значит, верно, думает о нас. И приехать намеревается. Ну, а раны у него… Небось, там доктора опытные. Такие же, как Николай-ага, что руку мне вылечил…»

Не заметила, как до дому дошли — будто на крыльях летела, Байрам едва за ней поспевал. Когда подходила к дому, вспомнилось: пряжу вымыла и высушила, теперь поскорее расчесать, чтобы успеть до приезда Нобата связать ему носки, крепкие да красивые…

Как раз в то время, когда Нобата Гельдыева ожидали домой после долгой отлучки, в Бешир прибыл из Керки молодой человек по имени Рахман Довлет. Он приплыл на каюке, и с ним багаж — какой-то плоский ящик внушительных размеров. Рахман Довлет, узбек из Самарканда, коммунист, был как и Нобат, откомандирован в распоряжение ДК Компартии Бухары, направлен в Керкинский окружком. А в Бешир его послали для организации в близлежащих аулах ячеек комсомола.

Парень видный собою, высокий. Одет просто, опрятно — полувоенный костюм, сверху тонкий халат, обут в сапоги, на голове барашковая шапка. Со всеми вежливый, говорит с приветливой улыбкою на смуглом продолговатом лице. Грамотный, сразу видать. Приятно слушать такого человека.

Определился он на квартиру. И вот на второе или третье утро по приезде прямо-таки насмерть поразил всех беширцев. Из ворот дома, где его поместили на жительство, не пешком вышел, не верхом на коне, а выехал на какой-то невиданной-неслыханной машине — два громадных колеса, посредине железные палки, хитроумно скрепленные… Что за диво? Мальчишки в один миг сбежались со всех концов аула, да и немало взрослых, побросав дела, высыпали на улицу, по которой Рахман Довлет, с невозмутимым лицом, катил довольно быстро на своей диковинной колеснице, обеими ногами покручивая малое колесо между двумя большими.

Собаки до того были ошеломлены, что даже лаять не отваживались — все до единой попрятались кто куда.

Не сразу отыскался человек — не кто иной, как Бекмурад Сары, секретарь партийной ячейки, на своем веку повидавший дальние места и всевозможные чудеса, — который такую машину знал. Велосипед, так зовется эта дивная машина, пояснил он односельчанам.

Велосипед?! Ель-сефид — Белый ветер… Да нет, шайтан-арба, дьявольская телега, вот как нужно ее называть! Потому — сама бежит, без лощади, без ишака или верблюда. И даже не ветром ее гонит, как лодку с парусом.

Впрочем, так рассуждали одни лишь старики из самых невежественных. А молодые парни, без всякого страха и смущения, целою гурьбой подошли к Рахману, когда он остановился и спешился возле здания ревкома. Сперва, как принято, поздоровались с приезжим человеком, потом завязали разговор и в конце концов попросили объяснить, каким же образом движется эта невиданная машина. Рахман Довлет, конечно, все разъяснил с предельной обстоятельностью. И этим очень удачно положил начало своей дружбе с аульными парнями.

Месяца полтора провел Рахман Довлет в Бешире. И за это время успел сколотить комсомольскую организацию в составе двадцати с лишним человек — одних только парней, что было естественно по тем временам. Ее секретарем был избран девятнадцатилетний Аллак-Дяли, сын бедняка, неграмотный, но смышленый, энергичный. Многому успел он научиться у Рахмана и грамотой овладел с его помощью.

Советскую власть в ауле по-прежнему олицетворяли все те же Шихи-бай и Давуд-бай — главари местного «бай-ревкома». Но уже чуть ли не каждый день приносил что-то новое, нежданное, сулящее близкие и крутые перемены.

Как-то раз под вечер Шихи с Давудом, предревкома и заместитель только было собрались после чаепития отправиться по домам, как в воротах бывшей резиденции бекча показался незнакомец.

— Здравствуйте, — слегка поклонившись, проговорил он. — Могу я видеть товарища Шихи-Мамедахун-оглы, председателя ревкома?

— Салам, салам! — Шихи-бай тотчас смекнул, что пожаловали «от начальства», поднялся с места, вышел навстречу гостю: — Это я, проходите, пожалуйста!

Тогда гость — невысокий человек в летах, с седоватою бородкой, одетый по-дайхански, только в руках городской потертый портфель желтой кожи — молча достал из кармана и подал Шихи-баю какую-то коричневую книжицу. Подал раскрытой. Шихи-бай также молча взял ее. Что-то напечатано… А в углу фотокарточка. Лицо схожее с лицом этого незнакомца.

— Это… вы здесь изображены, верно, — чуть опешив и все еще не разумея, что к чему, проговорил Шихи-бай.

— Я, конечно, — кивнул гость. — Но дело не в этом. Как видите, здесь написано, что я член окружного ревкома, сотрудник земельного отдела. По заданию ревкома я к вам и прибыл.

— Написано? — Шихи-бай воззрился на него с виноватой улыбкой. — Но ведь я, братец, прочесть-то не могу. Глаза ослабли, чтоб им высохнуть!.. Поставили вот на должность, а не принимают во внимание, что мне и слова не прочесть… Братец Да-вуд, — обратился он к своему заму. — Пошли-ка сторожа за секретарем!

Когда Давуд-бай удалился, Шихи-бай пригласил гостя сесть и заговорил учтиво:

— Сейчас прочтем, что там у вас в книжке, а пока расскажите, — за каким делом к нам пожаловали…

— Окружной ревком постановил: в каждом крупном ауле создать организацию батраков — батрачком, — проговорил гость и только после этого сел к столу. — Вы как председатель аульного ревкома должны оказать содействие в этом деле. Вам понятно его значение?

— Значение, говорите? — Шихи-бай, от природы недалекий, но всегда умеющий это скрыть, сейчас явно был озадачен. — Н… нет. Батраков, значит, собрать?

— Да, созвать на собрание, пусть изберут тройку во главе с председателем для руководства организацией в ауле. И эта тройка будет следить, чтобы батраков не обижали хозяева. Не заставляли работать больше положенного законом времени и сполна, в срок платили. В организацию могут входить не только батраки, но и малоземельные дайхане, работающие по найму.

— Так, так, — Шихи-бай начал смекать, в чем тут дело, однако виду не подавал. — И что же мы сейчас должны исполнить, ревком то есть?

— Мы вместе, я и вы, должны наметить, кого на собрании предложим выбрать председателем.

Шихи-бай не успел ответить, подошли Давуд-бай и с ним секретарь ревкома, пожилой, тщедушный человечек в полосатом халате, чалме и очках. Поздоровавшись, секретарь прочел сперва то, что было у приезжего в его книжечке, затем бумагу — мандат. Из всего прочитанного следовало, что действительно член окрревкома товарищ Сухан Джумамурад-оглы командиру-ется в аулы правобережья, в том числе Бешир, для организации батрачкомов, в чем ему надлежит оказать содействие… и т. д.

— Слыхал, Давуд? — с важною миной на холеном лице обернулся Шихи-бай к своему заместителю. — «Оказать содействие». Мы рады, поверьте, товарищ, всеми силами вам помочь! Но согласитесь, тут подумать следует. Ведь ответственное дело… Да и людей оповестить. А время уже позднее… Вы, товарищ, прямо с пристани? — Приезжий кивнул. — Так пожалуйте на ужин и ночлег хотя бы к нам в дом. Хал мирза! — окликнул он секретаря. — Живо предупреди хозяйку, гости к нам…

— Нет, нет! — посланец окрревкома поднялся на ноги, решительно замотал головой. — Я переночую в чайхане, шел через базар, уже сговорился с хозяином. Вы не беспокоитесь. Утром встретимся здесь же. Надеюсь, вы успеете все обсудить с товарищами? — Шихи-бай в растерянности кивнул. Давуд, не расслышав, последовал примеру председателя. — А сейчас товарищ… покажет мне, как пройти к секретарю партийной ячейки. Бекмурад Сары, если не ошибаюсь?

— Верно, — опять кивнул Шихи-бай; он выглядел удрученным, рушилось все им задуманное. — Халмирза, проводи товарища к Бекмураду.

Простившись с хозяевами, гость ушел. Шихи с Давудом сделали вид, будто и они собираются по домам. Но когда гость скрылся за воротами, снова уселись по обе стороны массивного стола, крытого отрезом бордового бархата.

— Понял, какие дела? — Шихи-бай со злобой метнул взгляд на своего верного заместителя, словно тот был повинен в происходящем.

— Чего тут не понять? — отозвался Давуд-бай, глядя в стол. От природы более проницательный, чем его «хозяин», Давуд уже давно смекнул, что близок конец их пребыванию у власти, но все не находил удобного момента, чтобы увильнуть, скрыться, спасти себя и нажитое добро. Мысль его в данный момент работала именно над решением этого вопроса. Но и выкручиваться нужно было немедля. — Нам следует подобрать своего человека в этот батрачком. Иначе житья не станет.

— Верно говоришь, и я об этом подумал, Шихи-бай. Вот и давай подумаем: кого? Тянуть-то нельзя никак…

— Я полагаю… — Давуд помедлил, чтобы и себе придать значительности. — Молла-Меред, мой племянник… Ты ведь его знаешь. Сын моего двоюродного брата. Грамотный человек, вежливый, обходительный.

— Так ведь нужен бедняк, бедняк!

— Я об этом помню. Совсем недавно, лет пять тому, Меред учился в медресе Молла-Шир-ишана, здесь в Бешире, и работал на поденщине у бая. Сейчас живет с виду скромно. Овцы его на дальнем колодце, вместе с отарой Курбана, его отца.

— Вот, вот! — Шихи-бай восторженно хлопнул ладонями себя по коленям. — Ты замечательно придумал! Завтра же предложим этому… как его…

«Предложить-то предложим, — подумал Давуд-бай. — Да только ведь он к Бекмураду направился. А вот этого сумеем ли провести?»

Наутро гость явился как ни в чем не бывало. Поздоровались. Шихи-бай вежливо осведомился, не нуждается ли в чем товарищ из окрревкома, благополучно ли провел ночь. На вопрос радушного хозяина гость ответил уклончиво. Не рассказывать же этому льстивому баю, что они с Бекмурадом проговорили чуть ли не до рассвета — сразу нашли общий язык, и знакомых оказалось предостаточно. Ведь Бекмурад работал в Чарджуе, а Сухан Джумамурадов — на хлопковом заводе в Кизыл-Тепе. Сары поведал гостю про обстановку в Бешире — оказалось, в окружном центре полного представления о ней не имеют. И теперь уполномоченный окрревкома был готов к беседе с аульными руководителями.

— Благодарю вас, все в порядке, — сухо ответил он на вопросы и сразу же сам спросил: — Вы подготовили кандидатуру на пост председателя комитета батраков?

— Да, да! — Шихи-бай изобразил на округлом лице готовность угодить гостю чем только может. — Мы с моим заместителем посоветовались и пришли к выводу… Лучшей кандидатуры не сыскать, чем товарищ Курбан-оглы Меред.

— Так… — уполномоченный задумался лишь на мгновенье. Это имя, наряду с другими, он уже слышал от секретаря партийной ячейки. Правильно они оба предвидели: баи попытаются протащить своего ставленника. Допустить такое невозможно. В то же время следует пока щадить авторитет местного ревкома. Действовать против него с максимальной осторожностью, только опираясь на массы, на трудовых людей аула, в первую очередь на коммунистов и комсомольцев. — Хорошо… Вы могли бы вкратце охарактеризовать названного вами товарища?

— Грамотный человек, — зачастил Давуд-бай. — Учился в медресе в Халаче. Даже и русскую грамоту разумеет. Учтивый, обходительный. И деловой, в хозяйстве смыслит…

— Позвольте, — перебил гость. — Батрачком имеет задачу защищать интересы батраков, а также бедняков, что работают по найму. Тот, кого вы предлагаете, — батрак, бедняк?

— У него сейчас хозяйство среднего достатка, — тотчас отозвался Давуд-бай. — Но сам он был батраком не один год, поверьте! Тому немало свидетелей… Работал у баев, здесь, в Бешире, своего угла не имел. Интересы батраков сумеет защитить. Таково убеждение ревкома.

— Верно, — Шихи-бай с важностью глянул на уполномоченного. Он решил отстаивать свою кандидатуру до конца.

— Пусть будет по-вашему. Я прошу на послеобеденное время, часа на четыре пополудни, созвать дайхан на маслахат. Собрание общее. Но нужно предупредить, что только батраки и бедняки-наемники будут путем голосования утверждать председателя своего комитета. Предложим названную вами кандидатуру. Но, — он сделал паузу, — согласно указанию правительства республики, дайхане на маслахате имеют право называть также своих кандидатов.

Пока глашатаи бегали во все дальние концы аула, созывая граждан на маслахат на дворе возле ревкома, в домике Бекмурада шло совещание. Кроме хозяина и уполномоченного, присутствовал еще Аллак, вожак комсомольцев.

— Меред — бай настоящий! С батраками даже из одной чашки не хлебал! — с горящими глазами, бледный от волнения, выкрикнул Аллак-Дяли, как только уполномоченный назвал имя кандидата в председатели батрачкома. — Товарищ Сухан, ты верь мне… Двое родственников его у нас в ячейке. Бедняки-сироты, подпаски… Всю зиму Мередовы отары стерегли у колодцев Таллы. Богатые отары! Видишь, спрятал от глаз подальше, да и прикидывается середняком.

— Аллак прав, — неприметно любуясь своим молодым помощником, подтвердил Бекмурад Сары. — Недавно мне сказали: Меред отдавал овец даром бандиту Молла-Дурды на прокорм его калтаманов. Тайком, потому в то время люди не знали… Никак нельзя допустить такого человека в батрачком.

— Друзья, это ясно, — Джумамурадов подвел итог совещанию. — Байскому выдвиженцу дадим на маслахате отвод, и сделает это…

— Я сделаю! — Аллак даже вскочил на ноги, не в силах сдержать возбуждения.

— Принято. Согласно положению, даже одного голоса достаточно, чтобы кандидатуру снять. Но ты, товарищ Аллак, подготовь еще двоих-троих ребят к выступлению… А затем следует предложить и провести нашу кандидатуру. Бекмурад, ты назвал товарища, остаешься при своем мнении?

— Да. Джумакулчи Баба на пост председателя вполне подойдет. Я, между прочим, уже переговорил с ним. Он согласен.

И знаешь, Сухан… Ты тоже, Аллак, это должен знать: Джума-кулчи попросился, записать его в партию. Так и сказал: запиши, дескать, заранее меня большевиком… Пройдут выборы в батрачком успешно, тогда будем обсуждать, наверное примем.

— Молодец, товарищ Сарыев! Растем! Ну, а теперь давайте — в массы. До четырех повидать всех членов обеих, ячеек.

И сочувствующих, сколько успеете.

На маслахате бедняки и батраки, еще не привыкшие защищать свои права, поначалу не очень противились, когда Шихи с Давудом расхваливали своего ставленника. Но горячее, хотя и сбивчивое выступление Аллака повернуло все дело в нужную сторону. После недолгих прений председателем аульного комитета батраков и бедняков был большинством голосов избран Джумакулчи Баба-оглы, в прошлом издольщик у Дурды-суйт-хора, человек рассудительный, пользующийся всеобщим уважением. За отказ вступить в банду Джумакулчи избили плетьми, он бежал в пески, тогда жену и двоих детишек упрятали в зиндан заложниками.

Со страхом и затаенной ненавистью глядели обескураженные неудачей Шихи-бай и Давуд-бай, как Джумакулчи со смущенной улыбкою на обветренном лице принимал поздравления единомышленников, слушал напутствия уполномоченного. Вокруг их гомонила осмелевшая молодежь — члены ячейки комсомола. Пожилые дайхане степенно расходились с непривычного собрания, обсуждая его результаты. Многие были довольны избранием Джумакулчи и надеялись на лучшее.

«Волком Каракумов» по-прежнему называли в народе Азиз-Махсума. Точно так же нередко называли и Салыра, его соперника. Оба они пока не знали поражений, не чуяли скорого конца своей путаной судьбы.

Азиз-Махсум родом был из Халача, сын бедняка, старший из пяти братьев. Еще мальчиком работал на поденщине у богачей. Жениться все-таки сумел Азиз. На клочке наследственной земли слепил из глины и камыша лачугу. Двое мальчишек подрастали у него, когда гроза революции разразилась над Лебабом. Родственники Азиз-Махсума, люди с достатком, предвидя недоброе, тронулись со всеми пожитками в Афганистан. Его самого жена и мать тоже уговорили отправиться на чужбину. Но тут не приглянулась ему жизнь; всего недель шесть провел Азиз-Махсум на земле афганского эмира Амануллы. Затосковал по родным местам, широким просторам Каракумов — и с семьей да немудрящим скарбом махнул обратно через границу. Прихватил в качестве платы за труд коня, принадлежащего дальнему родственнику, баю, у которого работал до бегства за рубеж и вместе с которым бежал в Афганистан.

Это-то его и сгубило. Не успел Азиз-Махсум оглядеться на прежнем месте, в Халаче, как в дом к нему нагрянул Аллаберен-бай, местный богатей, с вооруженными лутчеками. Доводился Аллаберен родственником — уже по другой линии — тому баю, у которого Азиз увел коня; слух об этом его поступке достиг Халача раньше, чем сам похититель здесь появился. «Коня увел у брата моего?!» — «Полгода у него работая, платы не взял, конь того не стоит…» — «Грабитель! Трон его светлости эмира заколебался, думаешь, управы на тебя не найдется? Эй, люди! Вязать его!..» Так и очутился наш Азиз-Махсум, связанный по рукам и ногам, у Аллаберен-бая в темном хлеву. Дней восемь там провел, под охраной двух вооруженных лутчеков, на хлебе и воде. Коня, разумеется, увел жадный бай, спрятал где-то на дальних колодцах в пустыне. Азиза наконец выпустил. Но теперь это был уже не прежний Азиз-Махсум, доверчивый, безропотный, терпеливый, немного бесшабашный. От гнева и обиды кровь запеклась у него в сердце. И вышел он с одной мыслью, одним страстным желанием: мстить!

Времена тогда наступили смутные, власти в Халаче, да и по всему Лебабу, не осталось никакой. Подговорил Азиз трех своих братьев. На рабочих лошаденках, с одними только ножами, темной ночью ограбили они караван торговцев неподалеку от Чох-Петте. Сукно, смушки, сахарные головы — все, что забрали. — отвезли в Керки на базар. Выменяли тайком на винтовки, патроны, двух добрых коней. Младшего братишку взяли к себе коноводом. Еще трое халачских бедняков к ним прибилось, на конях, у кого ружье охотничье, у кого наган. Вот уже целая группа! Азиз-Махсум, признанный вожак, сразу же повел их прямо в Халач. Днем из тугаев высматривали, что делается в ауле. Ночью пожаловали к Аллаберен-баю. Тот даже пикнуть не успел — скрутили, тряпку запихали в рот… А наутро связанного положили против ворот его же собственного дома и возле рта, на земле, рассыпали измельченную солому: ешь! Позор, поношенье на весь век, до смертного часа, и на потомков черное пятно!.. Вступиться за бая оказалось некому, так и лежал он с рассвета до самого заката. Лежал бы и сутки, да сжалились над ним старейшины аула. Четверо самых почтенных отправились к Азизу, который с братьями и сподвижниками угощался во дворе своего дома. Попросили, ради уважения к их сединам, отпустить Аллаберена. Азиз поставил условие, чтоб коня бай вернул. Старики к Аллаберену, а тот даже языком не ворочает от страха и пережитых мучений. Ничего толком не может сказать. Снова посовещались старейшины, собрали денег — царских рублей, персидских кранов, бухарских монет — отнесли Азизу: вот тебе за коня, только, дескать, отпусти ты Аллаберена. Отпустил… После этого Аллаберен-бай, не в силах вынести позора, скрылся в Афганистан.

А сам Азиз недолго пробыл в Халаче. Новая власть, прослышав о его подвигах, послала из Керки отряд. Но двое азизовских молодцов выследили гостей еще на подходе к аулу, засаду устроили, да и пальнули из-за укрытия разом из двух стволов. Бойцы отряда, потеряв одного убитым, завернули вспять. После этого Азиз-Махсум счел за лучшее покинуть Халач, обосноваться подальше от населенных мест. Облюбовал для жительства колодцы Джейрели в Каракумах, к юго-западу от Керки. Сюда и увел своих джигитов, семью и тех родичей, которые поверили в счастливую звезду новоявленного предводителя калтаманов.

Не дремал и враг. Коварный Аллаберен-бай за рубежом собрал свою ватагу и решил отомстить оскорбителю. Выведал бай, где скрывается Азиз, однажды ночью со всеми своими сторонниками нагрянул на Джейрели. Сумели снять дозоры, ворвались на стан — пришлось Азиз-Махсуму спасаться бегством. А семью увезти не успел. Жену Гюлистан с ребятишками схватили молодцы Аллаберена. Живо махнули обратно через границу, на афганскую землю.

Вернулся Азиз на стан у Джейрели, а тут разорено все дотла. И тишина, будто на кладбище…

Мало-помалу собрались к своему главарю разбежавшиеся джигиты. Решили: покарать Аллаберена.

Такого скорого возмездия бай не ожидал. И попался в когти недругов спящим, даже охнуть не успел. Связали по рукам и ногам, на коня положили, пропустив ремень под конским брюхом, — и восвояси. Даже без выстрела. На рассвете достигли колодцев Джейрели. Заложником оставили бая и через верных людей пустили слух: освободим, дескать, когда вернете семейство предводителя. Родственники Аллаберена — делать нечего — привезли жену и детишек Азиз-Махсума в условленное место. Но Азиз отпустил бая не раньше, чем взял с него слово больше никогда никаких козней не строить против «волка Каракумов» и его молодцов. Иначе — пуля в спину где-нибудь в глухом месте…

Раза два Керкинский ревком отправлял отряды против Азиза. Однажды дело кончилось перестрелкой, после чего Молла-Джума Сурхи, возглавлявший поход, счел за лучшее повернуть обратно в Керки. В другой раз удальцы Азиз-Махсума отправились в засаду — караван поджидали из-за рубежа, сам вожак был на стане с малым числом людей. Отряд подошел неожиданно, и пришлось Азизу бежать в глубь пустыни. Тоже постреляли с обеих сторон, однако жертв не было.

Удалось ему завязать сношения с Салыром, оба вожака разделили «сферы влияния», обязавшись ничего не предпринимать друг против друга. Дайхане по обоим берегам Джейхуна хорошо знали того и другого: беднякам они вреда не чинят. Но, — наверное, Аллаберен-бай со своими родичами тому способствовал, — Азиз-Махсума повсюду считали более необузданным и жестоким, нежели таких же, как он, степных калтаманов — стихийных бунтарей. «Погоди, придет Азиз-Махсум!» — так пугали в аулах малых ребятишек.

Между тем в аулах на юге Лебаба и в самом Керки постепенно менялась обстановка. Крепли местные ячейки Коммунистической партии, в Керки прибывали из столицы республики и оставались на месте новые работники — опытные, закаленные партийцы. В аулах возникали ячейки комсомола, батрачкомы. Было принято решение создать в округе, по примеру Советского Туркестана, организации союза «Кошчи» — объединения сельских тружеников. Активней становилась аульная беднота, все больше людей сплачивалось вокруг ревкомов.

И наконец, под давлением массы трудовых дайхан, которые начали понимать, что они — настоящие хозяева положения, в округе сменилась власть. Почтенного Моман-сопы сняли с должности председателя ревкома. Временно, до проведения выборов в Советы, на его место назначили Акмета Хаджи, в прошлом заместителя Момана, из керкинских кустарей, вступившего в партию в дни обороны Керки. Сам ревком стал именоваться исполкомом окружного Совета, хотя Совет пока еще не был избран. Вслед за предревкома оставил свой пост Молла-Джума Сурхи, начальник отрядов самообороны. Место его занял Розыкул Анна-оглы — чаще его звали попросту Розы-Анна, тоже керкинец, уже в детстве хлебнувший горя.

Грамотный человек, совсем еще молодой, года двадцать четыре было ему в то время. Невысокий, но крепкий, круглолицый, и нрава веселого — всегда-то улыбается, со всяким разговаривает охотно и попросту. Еще ребенком остался Розыкул сиротой, сперва приютил его, на правах сородича, Джумакулчи-караулбеги из рода Лакыров, потом передал Ходжамураду из того же рода. У того и другого ходил Розыкул подпаском до тех пор, пока усы не начали пробиваться. И всего ломоть сухой лепешки получал за свой тяжкий труд от зари до зари. А когда в возраст вошел, наскучила ему безрадостная жизнь, он бежал от «щедрого» сородича. В Керки прибился к лодочнику на переправе из Керкичи. Лодочник этот промышлял также извозом, новому работнику поручил править арбою, на которой пассажиров доставляли от паромной переправы в город. Многое эта работа дала. Всяких людей приходилось ему возить, среди них были и русские солдаты из крепости. Сам Розыкул вскоре по-русски немного выучился. Жизнь города Керки также узнал хорошо. Еще до революции в России Розыкул уже понимал: богатые и бедные — враги извечные, и близится время, когда власти богачей наступит конец, тут и белый царь не поможет.

Завелись у него друзья в русской крепости, и в крепости керкинского бека знал он кое-кого. После революции сразу нашел свое место в рядах сторонников новой жизни. Во время обороны вступил в отряд красноармейцев из Новой Бухары, вместе с ними и уехал, позже принял участие в штурме эмирской столицы. Почти год провел в чужих краях, затем вернулся в Керки, служил в отряде у Молла-Джума Сурхи. В партию вступил уже в двадцать первом году. Его-то и решили сделать окружным начальником отрядов самообороны.

Розыкул Аннаев начал с того, что решил сам побывать в каждом из крупных аулов округа. Первым наметил Бешир. Приехал он сюда на целых две недели. Быстро сошелся с Бекмура-дом, Джумакулчи, вожаком комсомольцев Аллаком. Командир отряда самообороны Аллакули тогда еще оставался на прежнем посту. Опасаясь за свою шкуру, выдал новому начальству всех своих скрытых сообщников по «карательным экспедициям» в Кизылкумы. Так Розы-Анна выявил почти всех, кто держал руку Абдурахмана-караулбеги, с Мамедшой-мирахуром водит дружбу. И насчет ревкома беширского получил полное представление. Отряд проверил всех тех, кто на руку оказался нечист — Абдуллу Джапара, Джума-Кёра, — выгнал с позором. Дайхане, узнав про это, вздохнули с облегчением.

Как только Розы-Анна вернулся в Керки, обстоятельно доложил обо всем председателю чека, затем в окружкоме партии. А еще неделю спустя из Бешира по приказу из округа доставили в Керки самого Абдурахмана-караулбеги, с ним ближайших сподвижников. Всех как следует допросили, предъявили улики, осталось им лишь признаться в своих кознях и замыслах.

Теперь в Бешире никто не сомневался: Шихи-бай, отец арестованного Абдурахмана, с ним Давуд-бай недолго продержатся у власти.

Розы-Анна побывал и в других крупных аулах. Кое-где заменил командиров. В Ходжамбасе он поставил во главе самообороны Халика Хасана, из местных батраков, которого давно знал по Керки. Тот сперва грузчиком-поденщиком работал на базаре, затем перебрался на станцию Самсоново, здесь тоже трудился на разгрузке вагонов, познакомился с русскими железнодорожниками, многому от них научился.

Вскоре Розы-Анна составил себе полное представление о делах на территории всего округа. Пришло время начать повсеместную, окончательную ликвидацию басмаческих банд.

Для борьбы с ними следовало подготовиться основательно, причем использовать все средства, в первую очередь дипломатические. Тут окружном партии с особым отделом разрабатывал свой план, детали которого сохранялись в тайне. А пока Розы-Анна предстояло силами отрядов самообороны срочно выловить и обезвредить мелкие шайки разбойников.

Для начала он решил выследить одного, постоянно орудовавшего в районе Бешира, — Молла-Дурды. Неуловимым был этот вожак всего лишь четверки удальцов. Стана своего в степи не имел, отсиживался после набегов где придется. Промышлял по мелочам, чаще обирал торговцев и путников издалека, земляков же своих не обижал, потому многие покрывали его.

Но как-то раз его постигла неудача. Ночью схлестнулся с дозором удальцов Салыра-непромаха. В темноте не стали дознаваться, кто да что — пальнули разом с обеих сторон. У Салыра были жертвы или нет, осталось неизвестным. А у Дурды один убитый, остальные все четверо враз лишились коней — у кого убит наповал, у кого ранен.

Раненых лошадей пришлось тут же пристрелить, убитого предали земле. Пешком двинулись к Беширу. В доме у старого знакомца нашли приют до лучших дней.

И первой заботой Молла-Дурды сделалось — раздобыть коней себе и соратникам. Спустя неделю высмотрели и увели со двора Ходжанияз-Тахира чудесного гнедого жеребца. Этого жеребца он только что подарил своему сыну Пирджану — парень жениться задумал и коня выхаживал к скачкам на свадебном тое. Вдруг — не стало коня! Пирджан, член ячейки комсомола в Бешире, заподозрил, чьих рук это дело, — в ауле слышали про стычку салыровцев с людьми Молла-Дурды. Рассказал секретарю Аллаку, тот передал Бекмураду Сары. Как раз в эти дни в Бешире появился с отрядом Розы-Анна. И ему рассказали об этом случае.

Со своими людьми заехал Розы к Джумакулчи-караулбеги, своему прежнему воспитателю. Двор его — на окраине Бешира, где издавна селились люди рода Лакыр, тут неподалеку и дорога проходит на Карши. Старик жил одиноко, с сестрой и двоюродным братом, тоже престарелыми.

Розы-Анна, от природы мягкий и великодушный, не помнил зла за человеком, у которого некогда ходил, по сути, в батраках. Да и Джумакулчи рад был увидеть сородича. Встретились тепло, хозяин принял гостей со всем радушием. Как будто чуял Розы-Анна, что не напрасно он завернул во двор старого караулбеги.

Поздним вечером, уже после ужина, гость и хозяин беседовали при свете керосиновой лампы. В это же время Молла-Дурды со своими молодцами решил устроить ночную засаду на караванном пути. Все четверо шли, растянувшись цепочкой, мимо двора Джумакулчи. Глядь — свет от лампы пробивается сквозь занавешенные двери. И в загоне — конское ржанье… Кто-то в гостях у старика! Розы-Анна всегда появлялся в аулах неожиданно и без шума. Сейчас лишь немногие беширцы знали, что он здесь. В дозоре один из керкинских джигитов стоял, с приказом: себя не обнаруживать, если пожалуют нежданные ночные гости, скрытно дать знать командиру. Едва заслышал Молла-Дурды конское ржанье — коротким свистом остановил своих, взял одного и во двор прямо в ворота. Дозорный — незаметно в дом. Секунду спустя все были на ногах, с карабинами заняли посты в разных концах двора, как условились еще засветло. Встречать непрошенных гостей вышел брат хозяина.

— Кто пожаловал? Назовите себя, добрые люди.

— Сюда, старик! — сам атаман передернул затвор винтовки, шагнул навстречу. — Не шуметь, отвечать коротко: кто у вас нынче? Будешь запираться, шутить не станем! Ну, теперь узнал меня?

— Как не узнать… Торговцы у нас. С верховьев идут, от самого Керкичи. Поторговали, теперь на Карши сворачивают. Заночевали перед дальней дорогой.

— Так. Веди к коням!

— Да как же без свету? Погодите, сейчас фонарь принесу.

— Давай, только живее!

Едва скрылся, за спиной у Моллы-Дурды прогремело:

— Руки вверх, бандит! Именем окружного исполкома… Ни с места, или стреляю!

Это один из бойцов зашел ему с тылу, отрезав путь к отступлению. Дурды опешил. А неширокий двор уже озарился слабым светом керосинового фонаря. Теперь вожак был освещен и беззащитен, его спутника взяли врасплох, без звука.

— Сдавайся, Молла-Дурды! Ты окружен, — прозвучал со стороны дома еще один голос, мужественный, спокойный. Это Розы-Анна решил попытаться дело кончить миром.

Но Дурды, видимо, потерял способность трезво оценивать свое положение. Не целясь, пальнул в сторону дома. Сейчас же прогремел второй выстрел, Дурды зашатался, выронил винтовку… Когда к нему подбежали, он не шевелился. И его выстрел не остался без последствий: пуля, посланная наугад, пробила у Розы-Анна правую руку возле локтя.

Пока перевязывали раненого, обследовали местность вокруг двора, Молла-Дурды куда-то исчез. Лишь под утро, по кровавому следу на земле, отыскали его позади овечьего хлева, где он и дух испустил.

Тот калтаман, что сопровождал вожака, оказался в плену Остальные двое бежали куда глаза глядят.

А Розы-Анна не одну неделю провел в лазарете в Керки.

…Конечно, молва тотчас разнесла по всему Дебабу весть о ночной стычке на околице Бешира. Люди на базарах и в чайханах толковали разное, но все сходились в одном: новый командир отряда в Керки — не чета прежнему. Теперь калтаманам не разгуляться. Выходит, у народной власти рука твердая.

Новый день занимался над многострадальным Лебабом — день, когда кровь и смерть уже не грозят на каждом шагу.

В знакомых местах

Самым оживленным местом тогдашнего города Керки были улочки в районе Орда-базара. Базар этот еще называли Мердикер-базаром, оттого, что нанимали здесь поденщиков — мердикеров и на нем всегда толпились люди из аулов либо городские бедняки, предлагая по дешевке силу своих рабочих рук. Сделку заключали тут же, на месте. Как раз в начале двадцать второго года на Орда-базаре даже открылась биржа труда, и с этих пор нанимать работников помимо нее было запрещено. Правда, этот запрет многие обходили — чтобы не платить налога. Рядом с биржей, в добротном доме из жженого кирпича, что выстроил для своего склада и магазина предприимчивый купец-армянин, разместилась окружная ЧК, тут же и милиция. Потому народу теперь в этих местах всегда толпилось еще больше, чем в былые годы.

Улица, что идет на запад от базара, в то время завершалась тупиком, место это носило название Тюм — Темный провал. В самом деле, сюда почти не проникало солнце. Лавочки торговцев стояли плотно, да еще навесы над каждой, так что и летним днем здесь всегда царил полумрак. В лавчонках, где продавали все, что угодно, даже фонари и свечи жгли в дневные часы. Тут неопытного покупателя могли как угодно обмануть, всучить дрянь вместо доброго товара — ведь ничего не разглядишь в темноте…

Здесь-то, на углу, стояла в те годы чайхана Латифа-ага. В его заведении можно было не только закусить — путникам издалека здесь предоставляли ночлег.

Славилась эта чайхана во всем городе тем, что здесь превосходно готовили. Сам хозяин еще в молодые годы на родине — в Андижане в совершенстве освоил искусство повара. И в Керки поваров себе подобрал опытных, старательных. Каждый знал свое дело — кому плов варить, кому шурпу да лагман, кому жарить шашлык, печь рыбу в золе. Латиф-ага — в ту пору ему перевалило за пятьдесят, невысокий, упитанный, проворный — чаще всего сновал тут же, возле поваров, сам указывал, что и как готовить, сам и пробовал на вкус. Двое молчаливых парней, прислужники, носили постояльцам в общий зал или прямо в комнаты еду, чай, лепешки — кто что спросит.

Ароматные запахи с открытой кухни чайханщика Латифа разносились по всем улицам, прилегающим к Орда-базару, они-то и влекли в чайхану всякого звания людей, не только приезжих, но и местных. В главном помещении чайханы — просторном зале с резными деревянными столбами и открытыми, во всю стену, окнами на веранду — всегда полно было посетителей. Кто насыщался пахучим пловом, кто наскоро поглощал свежую, только что с жару, самсу, кто, утолив голод, неторопливо попивал зеленый чай со сластями, с сушеными фруктами. Иные, всего уж отведав, не расходились, усаживались в кружок возле какого-нибудь странствующего дервиша, а то и просто каландара, бедняка-скитальца в отрепьях, высокой остроконечной шапке. Слушали, как читал он нараспев газели знаменитых поэтов древности либо перемежаемую песнями прозу дестана «Баба-Ровшан» или «Сагды-Ваккас». Притомившись, чтец умолкал, затем поднимался на ноги, обходил присутствующих, протягивал за вознаграждением высушенную скорлупу тыквы, а то и просто заскорузлую ладонь…

Доверительные беседы велись по многу часов в гостеприимной чайхане Латифа. Здесь можно было услышать немало интересного.

Сюда-то и свернул Нобат Гельдыев, едва сошел с парома и зашагал улицами города, где ему отныне предстояло служить в окружной чека.

Нобат без труда столковался с хозяином насчет койки в комнате, где поменьше людей, положил чемоданчик и мешок. Вышел во двор. О-о, ну и ароматы здесь! И ему захотелось перекусить. Нобат прошел на веранду, отыскал местечко с краю, сел на ковер, облокотившись о подушку..

— Дружок, — окликнул он парня в белом переднике, только что принесшего чайники сидящим неподалеку, — мне тоже кок-чаю, пожалуйста. И манты.

Его приметили. Сидящие вблизи заговорили:

— Видать, человек приезжий.

— Да, издалека. Хотя по обличью туркмен.

— Красный командир!

— Уже не на службе. По одежде различаю. Домой, небось, вернулся.

— То-то семейству радость!

— Кому радость, а кому, верно, и хвост придется поджать…

Когда Нобат, покончив с мантами, принялся за чай, один из сидящих поблизости — видом горожанин, учтиво обратился к нему:

— Товарищ командир, извините… Вот у нас чилим только что разожгли. Не хотите приложиться? Как говорят, после трапезы да после скандала в самый раз…

— Спасибо, — Нобат обернулся к говорящему. — Я не курю.

— Еще раз извините, — поклонился тот.

Покончив с едой и чаепитием, он поднялся, расплатился с подавальщиком, прошел в свою комнату. Здесь никого не оказалось. Нобат разулся, снял буденовку, ремень, куртку и галифе, в рубахе прилег на кровать. Не заметил, как задремал. Полчаса спустя проснулся, не сразу сообразив, где он. Время еще не позднее — двор вовсю освещен солнцем. И он решил пойти представиться своему новому начальству.

Крепкий, добротный купеческий дом и двор со складами за высоким забором из жженого кирпича — после революции здание окружной чека — совсем недалеко от чайханы Латифа. Вещи Нобат пока оставил в чайхане, взял с собой лишь пакет с документами. Так он и предстал перед охранником у стеклянной, забранной проволочною сеткой двери кирпичного дома с красным флагом на крыше.

— К председателю. Назначен в распоряжение чека, краском запаса Гельдыев.

— Ваши документы?

Нобат вынул из нагрудного кармана коричневую книжечку — свое командирское удостоверение. Охранник глянул на книжечку, потом на Нобата, снова на книжечку — сличал, похож ли. Фотоснимок прошлогодний, да и у оригинала, после ранения и всего пережитого, вид не блестящий… Но сомнений все это не вызвало. Охранник что-то нажал сбоку двери — минуту спустя появился дежурный, русский боец.

— К председателю, — сказал ему охранник, протягивая документ Нобата.

— Пойдемте, — пригласил дежурный.

Кабинет председателя чека оказался в глубине просторного здания, окнами во двор. Здесь было прохладно, тихо. За одним из трех столов сидел и что-то внимательно читал человек, одетый в гражданское — в пиджаке и синей косоворотке. Русский, хотя и темноволосый, смуглокожий, волосы на макушке заметно поредевшие. В очках. С виду лет сорока, даже поболее. Лицо худое, удлиненное, и сам худощавый, не в теле. Как только отворилась дверь, он коротко, поверх очков, глянул на вошедших, снова опустил глаза, что-то пометил карандашом, отложил бумаги, снял очки.

— Из Ташкента, Владимир Александрович, — доложил как-то очень по-домашнему дежурный. — Кого ждали по телеграмме.

— Ага, хорошо, — председатель встал. — Можете идти.

— Краском запаса Гельдыев, — начал Нобат, по-уставному прикладывая руку к буденовке, став в положение «смирно». — Прибыл в ваше распоряжение…

— Знаю, знаю, товарищ! — председатель улыбнулся, вышел из-за стола, протянул руку. — Давайте уж без церемоний. Будем знакомы: Ефимов.

Несколько озадаченный, Нобат тоже протянул ладонь. Они обменялись рукопожатием.

— Садитесь, — пригласил хозяин, указывая на один из стульев. — О вашем назначении нас известили телеграммой. Хорошо, что не задержались. Сейчас и побеседуем. А пока давайте бумаги.

Нобат сел, отдал пакет. Вскрыв его, Ефимов принялся читать, снова вооружившись очками. Читал он быстро, не меняя выражения сухощавого лица, но глаза, хоть и скрытые стеклами, то и дело вспыхивали, — видно, доволен был человек. Не отрываясь от бумаг, левою рукою взял со стола папироску, правой — спички, чиркнул, поджег, затянулся дымом… Два-три листа проглядел одним махом.

— Вот, превосходно! — Ефимов сдернул очки, отодвинул бумаги. — Очень, оч-чень хорошо! Молодцы товарищи из Туркбюро! Да вы понимаете, Гельдыев, до чего необходимы нам люди именно такие, как вы! — он опять затянулся папиросой. — Ну, вам о здешних местах не мне рассказывать… С положением тоже, наверное, знакомы в общих чертах, постепенно войдете в курс дела. Да! — Ефимов поднялся с места, шагнул к Нобату, взял обеими, руками его ладони, потряс: — Такого нам и нужно во главе отдела. Красный офицер, закаленный в боях! А борьба здесь еще предстоит большая, поверьте… Сейчас в аулах создаются органы новой власти, ячейки общественных организаций. Враги — большинство — знают: вооруженная борьба с нами не принесет успеха. Перестраиваются! Будут вредить, палки нам просовывать в колеса, где только сумеют… А народ темный, грамотных — сами знаете сколько. Тут-то и раздолье для кулацких, вражеских элементов. Баи в ревкомах — это наследие первых этапов революции. Баи в Советах, если окажутся, — для революции угроза. И для нас с вами, большевиков, чекистов — позор! Ну, а пока приходится их терпеть. И лишь постепенно вытеснять, ограничивать в правах. Сколачиваем в аулах советский актив. И банды крупные в песках пока еще держатся, это также наша с вами забота, и неотложная. Вы понимаете, товарищ Нобат Гельдыев?

— Да, понимаю… — Нобат помедлил, мысленно выделяя главное из того, что услышал. — И вижу: мне поскорее нужно с обстановкой познакомиться. Как можно ближе, глубже.

— Правильно. О том и речь.

— Скажите, Владимир Александрович… — Гельдыев замешкался, подбирая слова, — как дела в Бешире? Кто там во главе ревкома?

— Мамедахун-оглы Шихи.

— Как, Шихи-бай?!

— Вы его хорошо знаете? — в черных глазах Ефимова вспыхнул огонек живого интереса.

— Святоша, себе на уме! В хозяйстве, с батраками — паук настоящий… Все правильно! — Нобат невесело усмехнулся. — Когда мы эмирских колотили, Шихи-бай отсиживался в сторонке. И тронуть его было тогда не за что. Сын, правда, у него воевал против нас, потом и он смирился… Эх, долго же не было меня в Бешире!

— Товарищ Гельдыев, потому-то вы и здесь сейчас. Ильич нас учит: на фронте, там, где труднее всего, собрать в кулак самых стойких большевиков. Тогда остановим врага и в атаку перейдем. Поймите и другое: новый строй создаем впервые в истории. Только-только закладываем фундамент… Разве мыслимо сразу, одним махом, избавиться от всех тех, кто со старым порвать не способен? Если хотите, на раннем этапе революции объективно полезными для нас могут оказаться попросту мало-мальски лояльные, такие, как ваш этот Шихи-бай.

— И все же чем скорей свернуть ему шею, тем меньше вреда Советской власти! Сегодня он лояльный, а завтра…

— А завтра мы должны подготовить условия, чтобы заменить его человеком, преданным рево люции, из трудовой массы. Всему свой срок, товарищ командир! — Ефимов сел, поджег потухшую папиросу. — Вы участвовали в перевороте, должно быть, слыхали: Владимир Ильич настаивал и сумел убедить членов ЦК, что выступать следует именно 25-го октября. Накануне — рано, день спустя — уже поздно… Наметить единственно правильный срок для каждого ответственного политического шага — вот драгоценнейшее качество большевика-руководителя! Успех, и тактический и стратегический, порою целиком зависит прежде всего от этого.

Нобат внимательно слушал. Да, у этого человека есть чему поучиться. Работать с ним будет интересно, хотя, наверное, нелегко…

— Значит, договоримся, товарищ Гельдыев: обстановку изучить, что неясно — обращаться с вопросами ко мне или любому из наших сотрудников, днем или ночью, когда потребуется. Большевистскую, командирскую выучку не забывать и приумножать… Знаю, образования у вас, по сути, никакого, тут найдем способ помочь… Советоваться, когда нужно, в то же время инициативы не чураться… Ну, а должность у вас здесь, в окрчека будет самая беспокойная: начальник оперативного отдела. Кроме операций видимых, у вас под началом невидимые — контрразведка, работа в среде врагов, скрытых и явных. В целом представляете себе ваши обязанности?

— В целом… да! — словно повинуясь толчку изнутри, Нобат встал, выпрямился. — Конечно, учиться нужно будет. Надеюсь, поможете, товарищ предчека…

— Без сомнения, как и договорились! Да, ведь вы местный.

И дома не бывали больше года, если не ошибаюсь… Сколько дней отпуску вам нужно?

— Спасибо… Дня четыре, я думаю, достаточно.

— Можете считать себя в отпуске на неделю. Вы свободны, — Ефимов протянул Нобату руку.

Владимир Александрович Ефимов, русский большевик, работал в Керки всего месяца два с половиной, однако народ в городе и аулах уже многое узнал о председателе окружной чека. Умный человек, повидавший жизнь, в людях разбирается, черное и белое различает безошибочно. Каждое дело умеет рассмотреть со всех сторон, обдумать не торопясь, лишь после этого выносит решение. Слово у него надежное, и рука твердая. В то же время человек душевный, внимательный к каждому, с кем бы ни имел дело, будь то бедняк из бедняков, сирота, немощный старик… И люди шли к председателю, Владимиру-ага, без опаски. Помогали ему в нелегкой, напряженной работе.

Ефимов был родом из крестьян деревни Александрино (Курской губернии). Его отец, многодетный бедняк, отдал сына «мальчиком» двоюродному брату — мелкому купцу в Курске. Здесь парнишка сам определился в депо на железнодорожной станции, поначалу учеником слесаря — и пошла рабочая «карьера». На своем горбу изведал, как буржуи жмут из пролетария последние соки, набивая себе мошну. В юные годы встретился с революционерами, в партию социал-демократов вступил в девятьсот втором году, двадцатидвухлетним. После первого ареста и года тюрьмы перешел на нелегальное положение, сделался профессиональным революционером. Еще до революции пятого года побывал и в Москве, и в Питере, и на Урале, и оттуда, спасаясь от нового ареста, махнул сперва в Киев, потом за рубеж. Тогда-то впервые встретился с Владимиром Ильичом Лениным. В 1905 году по заданию партии организовывал забастовки на заводах Харькова, был членом губернского комитета эсдеков. В начале девятьсот седьмого года снова угодил в когти жандармов. Теперь он был для них личностью известной. По приговору чрезвычайного суда отправился на десятилетнюю ссылку в Иркутскую губернию. Ну, а отсюда до границы рукой подать… И Ефимов, не долго раздумывая, бежал. Сперва в Маньчжурию, на время обосновался в Харбине, где среди русских железнодорожников было немало социал-демократов. Но и сюда царская охранка протягивала свои когти. Поэтому вскоре перебрался Ефимов в Японию. Здесь тоже долго не задержался. В России — реакция, столыпинщина, партийные организации разгромлены. Владимир Александрович сперва устроился на пароход, совершавший рейсы в Австралию, а потом и остался на дальнем континенте среди южных морей, встретив там русских эмигрантов. Было это в девятьсот одиннадцатом году.

В городе Мельбурне на небольшой верфи, принадлежащей капиталисту — выходцу из Галиции, проработал Ефимов целых шесть лет. Как только до него докатилась весть о Февральской революции в России — заспешил домой. Но дорога-то дальняя! Лишь в середине 1918 года удалось Ефимову пробраться в нейтральную Швецию, оттуда еще через полгода в «независимую» буржуазную Латвию, которая все-таки поддерживала кое-какие сношения с Советскою Россией. Из Петрограда в январе девятнадцатого был он направлен в распоряжение ЦК партии. В те дни красные войска окончательно вышибли злосчастную «оренбургскую пробку», путь в Советский Туркестан был открыт. Туда, на Туркестанский фронт, возглавляемый Михаилом Фрунзе, в Турккомиссию ВЦИКа и Совнаркома РСФСР, председателем которой был стойкий ленинец Шалва Элиава, — кстати, знавший Ефимова еще по пятому году, — требовались работники, испытанные партийцы. Так и очутился Владимир Александрович сперва в Самаре, в агитпропе Туркфронта, затем в Оренбурге, наконец в Ташкенте. Когда пала эмирская Бухара и товарищ Куйбышев стал уполномоченным ВЦИКа и Совнаркома Советской России при правительстве молодой народной республики. Ефимов сам попросился туда на работу. Его уже захватила перспектива социалистического преобразования этого волшебного края, после тысячелетней спячки пробудившегося к новой жизни. Ефимова направили в распоряжение Бухарской Чека, здесь решили, что работник подобного масштаба и опыта требуется на самом ответственном и трудном участке — близ границы, в отсталом и неспокойном Керкинском округе. С начала двадцать первого года Владимир Александрович возглавил окрчека в Керки. С собой из Ташкента он прихватил шестерых помощников, с ними и начал создавать службу охраны революционного порядка в аулах Лебаба.

Не прошло и трех недель после приезда, как Ефимова, сразу же введенного в состав бюро окружного комитета Компартии Бухары, избрали по совместительству, что практиковалось в те годы, еще и первым секретарем окружкома.

Прибытие Нобата Гельдыева он встретил с радостью. Еще один помощник, да какой ценный!

Очень скоро и Нобат понял, с каким недюжинным человеком его свела судьба. С первых шагов самостоятельной работы было на кого опереться, у кого спросить совета.

Предупредить своих о приезде не было никакой возможности. Почта в Бешир приходила от случая к случаю, только с нарочными. Нобат, переправившись через Аму у Керкичи, торопясь добраться до своего аула, нигде не останавливался дольше чем на час, другой. Последний переход проделал на рассвете безоблачного, уже по-летнему знойного дня.

Аул только-только просыпался. Так знаком, так сладко волнует запах кизячного дыма! На улицах, что петляют среди низких дувалов, пока ни души. Вот послышалось бряцанье колокольцев — стадо собирается…

«Дома не ждут меня. Что-то делают в эти минуты? — проносилось в сознании Нобата, когда он, пустив коня шагом, издали увидел знакомую калитку, тутовые деревья над мазанкой. — Донди, бедняжка! Сколько ей пришлось вытерпеть! Месяцами ни одной весточки обо мне… Да верно ли, что не ждут? Ведь женское сердце чуткое… Может, с дороги глаз не спускают?»

Соскочив с коня возле дувала, обмотав узду вокруг ствола тополя, Нобат толкнул калитку, вбежал во двор. Сквозь полуоткрытую дверь в доме увидел мать. Она обернулась, всплеснула руками:

— Вай, сыночек! Родимый, стать бы мне жертвой ради тебя!..

Она стояла не шевелясь, будто онемела. Нобат приблизился.

Бибигюль-эдже встрепенулась, порывисто обняла сына. Не слышно подошла откуда-то Донди. Она не смела первой прикоснуться к мужу, стояла, едва сдерживая слезы.

Мать все еще не могла оторваться от сына. Нобат не решался ее потревожить. Горе и радость в обильных материнских слезах… Наконец он осторожно снял руки матери со своих плеч. Проговорил одними губами:

— Донди…

Лишь теперь она подошла, склонив голову. Нобат бережно обнял за плечи, притянул к себе, губами коснулся волос. Давать волю чувствам — не в обычаях тех, кто вырос в ауле.

— Вий, да что же это я! — Бибигюль-эдже рукавом провела по глазам, впервые светло улыбнувшись. — Донди, голубушка, заваривай чайники. А я сейчас…

Пять минут спустя сачак был уставлен чайниками, немудреными сластями. Старушка принесла свежий чурек. Донди управлялась с только что зарезанным петухом. Нужно спешить с похлебкой, вот-вот гости пожалуют.

— Столько времени от тебя ни единой весточки, — с мягким укором, не глядя на мужа, проговорила Донди, когда Бибигюль-эдже отлучилась к очагу. — Душа изболелась, думы тревожные одолели вконец…

— Да, верно, Донди, — Нобат внимательно, с затаенной нежностью посмотрел на жену. — Знаю, что виноват, прости меня! Только один раз и собрался написать. И то лишь потому, что ранили… Думал о тебе каждую минуту, но… боевая жизнь мало времени оставляет человеку для себя. Ответственность на плечах, отдыха не знаем, смерть над головами…

— Вах-х… — вырвалось у Донди, и она горестно вздохнула.

Мать за завтраком не уставала задавать новые и новые вопросы. Больше всего — о здоровье Нобата, о том, как лечили его после ранения. Он рассказал про госпиталь, про нянечку, про хирурга Егорычева. Про Машу — не решился, потому что Донди тоже внимательно слушала, хотя и молча. Только поведала, как с братишкой исходила весь аул в поисках хотя бы одного грамотея, чтобы письмо Нобата прочесть.

Проговорили час, другой. Нобат рассказал немного и о своем эскадроне, о боевых товарищах. Кое-кого из них мать и Донди хорошо помнили.

— Что же, сынок, — улучив момент, Бибигюль-эдже все-таки осмелилась задать мучивший ее вопрос. — Надолго ли ты домой? Неужто опять уедешь — и ни слуху, ни духу?

— Угадала, мама, — Нобат старался говорить спокойно. — Приехал ненадолго и уеду снова. Только теперь служить буду неподалеку — в Керки. Уже не на военной службе. Но все равно, враги нам пока передышки не дают. А вы здесь не горюйте, я буду наведываться.

Конь во дворе хрупал свежим, только что с поля, клевером, временами коротко ржал, копытом рыл землю. Нобат уже не один раз выходил проведать своего Вороного, с которым успел сдружиться за десяток дней службы в окрчека. Вот Вороной опять заржал. Нобат поднялся, вышел во двор.

— Дома ли хозяева? — раздался от калитки знакомый мужской голос. Вслед за тем калитка приотворилась, во двор шагнул человек — невысокий, сутуловатый, одет скромно, однако опрятно. Бекмурад Сары! Вот кто первый пожаловал в гости, после того, как весь Бешир из конца в конец облетела весть: Нобат Гельды приехал!

— Входи, дорогой Бекмурад! Салам алейкум!

— Салам! — гость протянул обе руки для приветствия. — Да будет благополучным твой приезд… Ох, брат, до чего же тебя тут не хватало. Да и отряду твоему нашлась бы работа…

— Знаю, друг, уже знаю кое-что про ваши дела, — Нобат повел гостя в дом. — Ты, говорят, молодцом действовал. Ну, рассказывай теперь все.

Бекмурад поздоровался с женщинами, и прошел к сачаку. Секретарю партийной ячейки было о чем рассказать, а Нобату, начинающему чекисту, — послушать. Вскоре подошли и другие односельчане; далеко за полночь затянулась душевная беседа давних друзей, единомышленников, товарищей по общей борьбе.

Высоко взберешься — падать больней

В смутные годы Салыр вел себя осмотрительно. Рассчитывал каждый свой шаг, единого слова на ветер не бросал. Как говорится, береженого и бог бережет… Действовал только наверняка, бил без промаха. Оттого и славу стяжал далеко за пределами родных мест. Люди считали его ловким, бесстрашным, удачливым и рассудительным. Ловкости, изворотливости в самом деле было Салыру не занимать. Как мы знаем, еще во времена эмира сумел он раздобыть в Бухаре бумагу на право взимать «пошлину» с торговых караванов, якобы ради их же безопасности, на путях между Лебабом и Карши. Позже, когда старая власть зашаталась и рухнула, а новая еще не окрепла, Салыр требовал с караванщиков «пошлину» уже только по праву сильного. Но вот стала Бухара народной республикой, новая власть начала править, по новым законам. Однако и тут Салыр не растерялся. Его земляк-одноаулец, молодой мулла, который и в прежнее время помог найти доступ в канцелярию самого кушбеги, оказался сторонником новой власти, видным служащим одного из народных назиратов — так теперь стали называть министерства. И этот человек снова помог Салыру получить в Карши, в окружном ревкоме, мандат на право взимать пошлину с караванов «для поддержания порядка на торговых путях, впредь до распространения компетенции народной милиции на территорию глубинных Кизылкумов между Карши и Беширом».

Не один год Салыр придерживался однажды выработанной тактики: обирал — под видом «пошлины» — исключительно караванщиков со стороны. Земляков своих, оседлых туркменских дайхан, а также чабанов в степи и в песках не только не трогал, но и оберегал, защищал, когда, случалось, нападали шайки калтаманов откуда-нибудь издалека. Оттого и поддерживали его местные жители, снабжали продовольствием, в трудную минуту предупреждали об опасности. За отвагу называли Салыра «волком пустыни», но нередко именовали почтительно: «лев Кизылкумов». Джигиты, которым вольготно жилось на стане у колодцев Кыран и от «пошлин» перепадала порядочная доля, неустанно расхваливали своего предводителя.

Но слаб человек. Кружит голову, ослепляет притупляет разум слава. Кого постоянно восхваляют, тот становится самонадеянным, перестает обдумывать и взвешивать каждый свой шаг.

А еще — кто неизменно удачлив, у того растет число недругов. Лютыми врагами Салыра сделались Абдурахман-караулбеги, позже и Мамедша-мирахур, былой союзник. Славе и удачам «льва Кизылкумов» остро завидовали Азиз-Махсум на левом берегу Аму, еще Клыч-Мерген, удалившийся на афганскую землю. В сложной обстановке, когда не только свободы, но и головы, того гляди, лишишься, Салыр совершил опрометчивый шаг — чтобы сорвать замыслы общих врагов, Абдурахмана и Мамедши, позволил временному союзнику Клыч-Мергену разграбить аулы по Лебабу. Не сразу дайхане дознались, что Салыр, многолетний заступник, предал их. Но уж как дознались — затаили против него неприязнь…

Салыр привык в любом деле выслушивать мнение своего наперсника Одели-пальвана. Тот плохих советов не давал. И вот теперь, когда Салыр, что называется, возомнил о себе, он уже не склонен был следовать советам даже самого близкого и надежного из своих сподвижников.

Когда поутихло на правобережье после того, как не удались походы Мамедши с Абдурахманом в глубь Кизылкумов, когда ушел на левый берег и больше не возвращался Клыч-Мерген, а его соперник Азиз-Махсум не отваживался переправляться через Джейхун, — в эту вторую зиму после свержения эмира и бесславного бегства его полчищ за рубеж дайхане вздохнули, наконец, свободно.

Зима выдалась студеной, с пронизывающими ветрами. По ночам вдоль берега Аму намерзал припай — хрупкий желтоватый ледок. Урожай, какой сумели вырастить в трудное, грозовое лето, уже собрали, свезли и уложили в амбары, для скотины заготовили кормов до самой весны. А потом принялись играть свадьбы — за долгие дни лихолетья много в дайханских семьях накопилось невест на выданье, одних джигиты сами приглядели для себя, других советовали дотошные свахи, а то и просто родители. Задымили в аулах очаги под казанами, жалобно заблеяли овцы и козы, которых десятками каждый день вели под нож. Допоздна тусклый свет пробивался сквозь щели на неплотно занавешенных дверях и окнах юрт и мазанок — это женщины при свете лучин или редких керосиновых коптилок шили невестам свадебные наряды. По дорогам, от аула к аулу, день и ночь сновали кучками всадники на конях и ослах, передвигались пешие. Это приглашенные на многочисленные свадьбы спешили к назначенному сроку, чтобы не обидеть хозяев торжества. Иных останавливали в глухих местах калтаманы. Однако, узнав, куда и по какому делу торопятся путники, чаще всего отпускали с миром или же отбирали малую толику от тех даров, какие задержанный вез на свадьбу.

В иной день не один, а сразу два или три свадебных тоя устраивалось в ауле. Самые именитые и желанные гости — прославленные борцы-пальваны или искусные бахши — в такие дни прямо с ног валились от усталости. Ведь их-то каждому лестно было видеть у себя на торжестве.

Калтаманы, особенно беспощадные к тем, кто приходил на Лебаб издалека, не случайно в эти дни проявляли снисхождение к людям, которые шли или ехали на свадьбу. Сами-то калтаманы, скрывающиеся на дальних колодцах в глубине песков, были в большинстве из местных жителей. У иных семьи оставались в аулах. А уж родичей почти у каждого можно было десятками насчитать среди мирных дайхан. Случалось, устроители тоя засылали гонцов на разбойничьи станы с приглашением пожаловать на празднество.

Такие приглашения стал получать и Салыр.

Поначалу он советовался с приближенными — ехать или нет. Одели-пальван неизменно отговаривал. Опасность велика, враги не дремлют, могут устроить западню… Не раз Салыр, сле-дуя таким советам, отсылал гонца обратно с вежливым отказом. Но после того, как сумел провести главных недругов, Абдурахмана и Мамедшу, самонадеянным и опрометчивым сделался Салыр. И еще одно пошло ему не на пользу. Как мы знаем, не ласковая судьба привела к нему на стан Тувак-сердара, тоже удальца не из последних, но далеко не столь удачливого, как Салыр: всех своих сподвижников растерял этот главарь. Звезда его, однако, в те дни стояла еще высоко. Салыр принял его с почетом, приблизил к себе, сделал одним из первых советников. И стал Тувак соперником осмотрительного Одели-пальвана, начал подбивать Салыра: нечего, мол, осторожничать. На правобережье, в Кизылкумах, ты один полновластный хозяин. Пусть друзья и враги знают: нет у нас страха ни перед кем…

Никто не мог подумать, что со злым умыслом внушал такие мысли Тувак-сердар предводителю, которому он же и предложил свою верную службу пусть даже в роли рядового джигита. Тем более, что и сам не прятался в кусты, не отсиживался в тени, всегда сопровождал Салыра, какая бы опасность не грозила впереди.

А Салыру, возомнившему о себе, что он в зените славы, подобные речи нового сподвижника были слаще меда. От них еще сильнее кружилась голова.

Раза два по приглашению съездил на той Салыр, с ним Тувак-сердар и десяток джигитов в качестве эскорта. Одели-пальван оставался на стане. Ему не хотелось испытывать судьбу. Знал он также, что не устоит против соблазна — выйти на круг, вспомнив свою былую славу борца. Ну, а на победу рассчитывать трудно: слишком много месяцев провел в песках, то и дело в седле, не упражнялся в мастерстве… Так он и оставался за старшего, пока Салыр и Тувак тешили сердца на многолюдном веселом тое.

Однажды в конце зимы со стороны Бешкента в сторону Аму глухими караванными тропами пробирались два всадника. Впереди Сеидкул, важный, влиятельный бай из узбекского кишлака Ковчун, что к востоку от Бешкента, следом — байский слуга. Сеидкул еще в эмирские времена водил дружбу с Салыром, не раз укрывал степного разбойника с его джигитами у себя во дворе. При новой власти Сеидкул, часть имущества раздав на время родственникам, сумел сохранить и почет, и вес среди односельчан. Но и спесивым, своенравным был этот бай. Прослышав, что Салыр, чье имя внушает людям трепет, запросто приезжает на той даже к незнатным, решил, что «лев Кизылкумов» должен почтить своим присутствием и его гостеприимный дом. Как раз наступающей весною Сеидкул-бай вознамерился женить старшего сына. К свадьбе готовились загодя, приглашения разослали в ближние и дальние места. К Салыру же бай решил отправиться лично.

Дорога на Кыран была Сеидкулу хорошо известна. Уже в сумерки, препровожденный к самому главарю и принятый Салыром со всем радушием, он отдыхал за чаем и шурпой. Беседовали о том о сем, хозяин, как принято, не проявлял любопытства, не выведывал, зачем явился нежданный гость. Только наутро, когда снова сошлись в белой юрте за трапезой, Сеидкул-бай изложил цель своего визита. Дескать, милости просим вас и ближайших сотоварищей три недели спустя к нам на свадебный той, не оскорбите отказом…

Салыр даже на минуту не задумался — тотчас с готовностью дал согласие. Одели-пальван, сидевший по правую руку от предводителя, нахмурился, но промолчал. А Тувак-сердар, проворно поднявшись, проговорил своим тонким, скрипучим голосом:

— Приедем обязательно! Не сомневайтесь, уважаемый гость. Для Салыр-мергена все пути открыты.

С тем Сеидкул-бай и уехал, сам Салыр с почетом проводил его к барханам, что окружали впадину у колодцев Кыран.

— К узбекам поедете, — три недели спустя, когда начались сборы в путь, хмуро, с затаенною тревогой, повел речь Одели-пальван. — Как бы не случилось беды… Человек тридцать, я думаю, нужно вам с собой взять, да чтобы у каждого винтовка исправная и патронов побольше. В тех краях наши давно не бывали. Мне-то ведомы там все дороги. В тринадцати верстах — Камачи, а там Мамедша-мирахур…

— Э, брось! — беспечно отмахнулся Салыр. — Не на битву едем. Как говорят, не позвали — не суйся, зовут — не отказывайся… Сеидкул-бай, уж на что спесивый, сам пожаловал на той приглашать. Лутчеки у него до сих пор на службе, хоть и тайно. Защитить сумеет гостей в случае чего. А не поедем — обидится, дружба врозь… А дружбу с такими, как Сеидкул, терять не годится, сам понимаешь.

Одели промолчал. А тем временем Тувак-сердар отдавал распоряжения от имени самого вожака: двух верблюдов навьючить подарками, а в сопровождение — всего лишь троих джигитов, чтобы люди видели: не знает страха перед врагами «лев Кизылкумов».

Дорогих гостей встретили за много верст до Ковчуна. Десяток всадников, наряженных в праздничные халаты, лисьи малахаи, на конях, с лентами в гривах, гарцевали на дороге и почтительно расступились перед Салыром и его людьми, пристроившись позади их небольшого каравана. Вот и кишлак. Свадебный той в разгаре. Сам хозяин, Сеидкул-бай, в воротах своего просторного двора. Коней Салыра и Тувака берут под уздцы молчаливые джигиты, помогают всадникам спешиться. В наступившей тишине звучат взаимные приветствия, расспросы о здоровье. Салыр и Сеидкул заключают друг друга в объятия. Гостей ведут к дому в дальнем конце двора. Высокий дом, просторный: прихожая, гостиная, в глубине еще несколько комнат. А на крыше навалены сухие ветви саксаула и черкеза. В гостиной по всему полу кошмы, расшитые цветами, алыми и голубыми, бархатные подушки там и тут. Салыр с Туваком, за ними Сеидкул-бай, двое его родственников, разулись у порога, расселись на паласах. Мигом возле каждого появились бордовые чайники с горячим чаем. Не успели гости наполнить пиалы, как появились касы с шир-чаем — чаем на молоке, с бараньим жиром, перцем и солью, потом пельмени под сметаной и сливками, дальше катлаклы-нан — лепешки из тонких промасленных слоев теста, горячие и ароматные, только из тамдыра… Потекла неторопливая беседа. Когда были опорожнены пузатые чайника, двое слуг внесли громадное блюдо с пловом.

— Берекелла! Во имя господа! — возгласил Сеидкул-бай. — Поверь, дорогой Салыр-сердар, мы искренне рады видеть тебя здесь, у себя, в день торжества!

— Мы тоже рады душевно, — с учтивостью ответил Салыр, — воздать честь твоему дому. Пусть в нем один той следует за другим. И всякий раз мы будем готовы вас навестить.

— Да будет так! — хозяин молитвенно возвел глаза к небу, поднял руки. — Аллах да услышит слова твои!

После этого он первым взял чурек, разломил, обратился к сидящим:

— Угощайтесь! А сперва вознесем молитву всевышнему.

Оба гостя и хозяин, глядя в пол, забормотали: «Бисмиллахи р-рахмани р-рахим… Во имя аллаха милостивого, милосердного…» Затем все потянулись к ломтям чурека и блюду с пловом. Воцарилась тишина, только слышалось приглушенное чавканье.

Хозяин и Салыр за время угощения перебросились несколькими фразами, а Тувак почти ни слова не проронил, как приехал. То ли утомился за дорогу, то ли чувствовал недомогание. Сидел молча, опустив голову.

— Хей, Тувак-сердар! — окликнул его один из родственников хозяина, вытирая сальные пальцы о сачак. — Видать, не по сердцу тебе угощение! На тое нельзя не отведать плову. Съешь, сколько можешь. На меня не гляди, я-то уже сыт по горло. А если на душе кручина, забудь! Сейчас бахши пригласим, взвеселим сердца.

Тут все поглядели на Тувака, и вновь воцарилась тишина.

— Верно, — помедлив, пряча глаза от сотрапезников, отозвался он. — Той — дело доброе, святое. Гуляй, сколько душа желает, только бы творец от смерти уберег…

Неуместным прозвучало слово «смерть» в празднично убранной комнате, за обильным угощением. Как сказал Махтум-кули: «Смеяться неприлично, придя на поминанье». Точно так же на празднестве: о смерти заводить речь совсем не подобает. То, что не к месту произнес Тувак, запало, однако, в душу каждого из сидящих за сачаком. Люди примолкли, насупились. Все — кроме одного Салыра.

— Ох, дорогой Сеидкул, — довольно проговорил он, откидываясь на подушки, — угостил так, что лучше некуда! Если ты не против, давай послушаем бахши на вольном воздухе.

Хозяин согласился, все один за другим вышли из комнаты. Во дворе и на прилежащих улицах пиршество было в полном разгаре. Дымились казаны, далеко разносился говор и смех многих десятков людей, которые кучками сидели прямо на земле, на кошмах, вокруг котлов с похлебкой, подносов с пловом. Кое-где уж звенели дутары, заливались на высоких нотах дудки — туйдуки, гнусаво пели скрипки — кеманчи, ухали бубны. В двух концах двора пели бахши, явно состязаясь в силе голоса и затейливых руладах.

Стало смеркаться, в прозрачном мартовском воздухе повеяло прохладой, звезды высыпали на темно-фиолетовом небе. Ярче запылали костры. В юртах и мазанках зажглись светильники.

Сеидкул-бай вместе с Салыром и Туваком обошли двор, послушали обоих бахши, посидели у костра, где, окруженный слушателями, слепой дервиш нараспев читал дестаны, по горсти монет кинули ему в тыквенную чашку. Совсем стемнело, но на широком дворе было светло, точно днем. А скоро еще и полный месяц взошел, молочным светом залив высокие дувалы, крыши мазанок и юрт. Дул ветер, и холод пробирал до костей. Оба гостя и хозяин поспешили вернуться в дом, где посреди гостиной уже пылала железная печь и светила керосиновая лампа, укрепленная на колышке. Снова появились чайники, потом касы с шурпой из курицы. Сеидкул-бай и Салыр непринужденно беседовали. Тувак по-прежнему выглядел понурым, каким-то встревоженным. Но теперь он знал, что своим видом обращает на себя внимание собеседников, и потому старался казаться таким же, как обычно. Вставлял свои замечания в разговор Сеидкула с Салыром, отвечал на вопросы, порой даже шутил.

Не догадывался Салыр — ведь чужая душа потемки, — о чем думал, что переживал в эти минуты его сподвижник, которого он принял и приблизил к себе так доверчиво и безоглядно. А началось это не сегодня — сразу же после того дня, как пришел Тувак-сердар к передовым постам салырова стана. Пришел он, не задумываясь, не заглядывая в будущее. Один остался, негде голову преклонить. В стычке с людьми вот этого же Салыра всех своих джигитов растерял. А здесь принимают, и даже с почетом… Удачлив, значит, Салыр-мерген, такой же, в сущности, калтаман, как и сам Тувак. И даже почет оказывает, великодушного разыгрывает.

Искра ненависти вспыхнула в озлобленной душе Тувака, щуплого телом, невзрачного лицом, — вспыхнула и погасла. От искры затлел, задымился, пламенем занялся темный, путаный клубок зависти, жадности, обиды, неутоленного властолюбия. Салыру все удается, что ни задумает. А он, Тувак… Разве не мог бы стать вот таким же «волком пустыни», «львом Кизылкумов?» Мог бы. И станет непременно! Только…

Только для этого нужно поскорее убрать удачливого соперника.

Так постепенно распаляя воображение своими же собственными вымыслами, уверяя себя, что Салыр лицемерит, когда воздает ему почести, представляя себя — в недалеком будущем — единовластным хозяином на караванных путях правобережья Аму, Тувак в душе сделался лютым врагом своего покровителя. И твердо решил, страшной клятвою поклялся самому себе: собственной рукой убить Салыра, как только представится удобный случай. Чтоб никакого риска, и самому ноги унести. Или он не Тувак-сердар! Ну, а дальше… еще услышат люди это имя.

Часа два сидели гости и хозяин в теплой, светлой гостиной. Джигиты Салыра после обильного угощения устроились на ночлег в прихожей, один бодрствовал, как было заведено, то и дело с карабином выходил наружу.

— Душно что-то, — пожаловался Сеидкул-бай. — Выйду на воздух, извините, дорогие гости…

Салыр, с пиалой в руке, рассеянно кивнул. Усталость его сморила, сон смежил веки. Тувак не шевельнулся, будто и не слыхал. Сеидкул-бай тяжело поднялся и вышел. Сквозь наплывающую дрему Салыр успел подметить: что-то тихо сделалось во дворе. Должно быть, уже поздно, люди притомились, разбрелись. Он откинулся на подушки, слабеющей рукою пошарил под паласом возле стены. Карабин на месте, там, где положил еще засветло.

Вдруг — выстрел где-то за воротами.

В одно мгновение Салыр и Тувак, с карабинами в руках, вскочив на ноги, ринулись к двери. В прихожей темно, пусто. Оба джигита секундой раньше выбежали во двор.

Какой-то невнятный говор доносился снаружи. Кто-то негромко, но властно командовал: «Прочь! Всем со двора! И без шума!..»

В прихожей, — две двери, ведущие во двор. Одна, боковая, кажется, заперта. Тувак — к ней. Салыр стал у той двери, через которую они входили днем.

А где же все три джигита?

Точно в ответ на этот вопрос выстрелы застучали совсем близко, наверное, по ту сторону ворот. Это карабины — такие только у джигитов Салыра. Вот — крики отчаяния, стоны… Кого-то ранили, может, смертельно…

— Э-эй, Салыр! — совсем близко прозвучал незнакомый голос. — Тувак-сердар! Бросайте оружие и выходите во двор. Не тронем, слово даем… Вы окружены. Ваши джигиты все полегли. Мы люди Мамедши-мирахура. Именем ревкома Камачи приказываем: сдавайтесь!

Не успел он договорить, как Салыр вскинул карабин к плечу, пальнул прямо в дверь. Еще раз, еще…

В то же мгновенье Тувак метнулся обратно в гостиную. Отсюда занавешенная дверь ведет куда-то в глубь дома. Тувак толкнул ее — заперта. Еще — окно на веранду. К нему Тувак подбежать не успел. Снаружи, в ответ на выстрелы Салыра, открыли огонь сразу несколько человек. Две пули прошибли ставень на окне. Значит, на веранде тоже враги…

— Что, вслепую палите?! — с бесшабашной удалью в голосе прокричал Салыр. — А ну, выходи, ревком ишачий! Смерти своей в глаза погляди, если ты мужчина, а не баба!

Тувак молчал. Неужели конец? Люди мирахура, пусть даже сами пощадят, все равно предадут в руки властей. А что, если им выдать Салыра? Но живым его не возьмешь, а за мертвого..» Да ведь все равно не отпустят, разве что жизнь сохранят. Как улизнуть?

Он стоял, прижавшись к самому косяку той двери, которая, кажется, была заперта наглухо. Если и сквозь нее станут стрелять, пуля не заденет…

Салыр по-прежнему, не таясь, возвышался во весь рост против двери, уже изрешеченной пулями с обеих сторон. Казалось, он презирал смерть. Или на что-то надеялся?

Снаружи больше не стреляли, там, похоже, совещались — были слышны приглушенные голоса… Где же Сеидкул-бай? В сговоре он с нападающими или тоже угодил к ним в когти?

— Видишь, Тувак, — внезапно хриплым, каким-то опавшим голосом заговорил Салыр. — Прав был Одели. Если б тут были сейчас три десятка наших молодцов…

Он не договорил. В тишине сверху раздался легкий треск, потянуло гарью. «Подожгли хворост на крыше!» — тотчас молнией прорезало сознание каждого.

— Сдавайтесь же, эй, вы! — опять послышался прежний голос. — Изжарим, как цыплят!

«Все равно пропадать! — У Тувака кровь застучала в висках. — Но прежде ему пуля…» Не раздумывая, он поднял карабин. Салыр, видимо, решил идти напролом, погибнуть в рукопашной схватке.

— За мной, Тувак! — внезапно во всю силу легких прогремел Салыр. — Глотки будем рвать этим трусливым шакалам! Дешево они нас не возьмут!..

В донесшемся снаружи грохоте пальбы потонул одинокий выстрел Тувака. Салыр, устремившийся к порогу, словно споткнулся, ноги у него подломились. «В затылок, — успел он подумать. — Неужто обошли?..» Рухнул навзничь, кровь толчками заструилась из пробитого черепа…

— Готов! Сюда, ребята! Осторожно, с ним еще один! — на разные голоса закричали нападающие. Один, опередив остальных, склонился над поверженным Салыром, уже бездыханным. «Бежать!» — последним отчаянным усилием Тувак навалился на дверь, она заскрипела, подалась. Враги, видимо, взволнованные удачей, не заметили его. Сторонясь полупотухших костров — вокруг них кое-где еще сидели обескураженные гости свадебного тоя, охраняемые джигитами, Тувак-сердар кошкой метнулся к дувалу, высмотрел дерево, взобрался на него, оттуда на дувал и — очертя голову, вниз, в темноту… Больше о нем на Ле-бабе никто никогда не слыхал.

Пожар на крыше с трудом потушили. Труп Салыра унесли до утра в овечий хлев. Наутро никак не могли понять — откуда у него рана на затылке…

Много позже, когда Нобат Гельдыев с отрядом чекистов из округа приехал в кишлак Ковчун и провел следствие по этому делу, а заодно и обо всех проделках Мамедши-мирахура, которого перед этим сняли с должности и арестовали в Камачи, сделались известными детали того, что произошло на свадебном тое у Сеидкул-бая. Оказывается, о приезде Салыра и Тувака в сопровождении всего лишь трех джигитов Мамедшу-мирахура известил один из оказавшихся на тое жителей аула Мюрушгяр. Мамедша, собрав до тридцати бойцов самообороны, поспешил в Ковчун. Люди на тое, конечно, сразу же заметили прибытие крупного вооруженного отряда, сторонники Салыра хотели было дать знать его джигитам — но и тут нашлись такие, кто не мог простить Салыру его вероломства, они-то и помешали предупредить «льва Кизылкумов» об опасности. Сеидкул-бая схватили первым, заставили отдать приказ своим лутчекам: не вмешиваться! Так Салыр оказался в западне: один из его джигитов был убит в перестрелке, другой, раненый, попал в плен, третьему удалось бежать.

Утром следующего дня Мамедша-мирахур, окрыленный победой, ринулся с отрядом в пески, к стану Салыра. Но оказалось — здесь пусто, ни души. Тот джигит, что ускользнул во время схватки в Ковчуне, поначалу прятался в чьем-то хлеву. Услышав, что Салыр убит, раздобыл коня и галопом помчался на стан. Одели-пальван, выслушав донесение, сразу решил: все кончено. Собрал людей, объявил: разойтись, кто куда хочет, имущество, какое можно унести, разделить, остальное закопать либо бросить. Распихав по хурджунам что успели, понурые, разъезжались по одному, по двое джигиты некогда славной разбойничьей ватаги. Человек пятнадцать во главе с Ягмуром, младшим братом Одели, решили не расходиться, действовать заодно, не оставлять прежнего ремесла степных калтаманов. И опустел просторный двор у колодцев Кыран, обнесенный высоким дувалом.

Джигиты Мамедши-мирахура обшарили в нем все закоулки, палками, шашками, ножами истыкали землю. Кое-где отыскали зарытое — зерно и муку, одежду и одеяла, посуду, немного патронов. Доложили мирахуру. Он только секунду подумал, махнул плетью:

— Поджечь строения!

Весело запылали копны хвороста и сухой колючки, которыми обложили мазанки внутри двора. Вскоре занялись окна и двери, потолочные балки. Мамедша скомандовал трогаться в обратный путь. Долго еще оглядывались джигиты на громадный столб черно-рыжего дыма, вставший над барханами в безветренном холодном воздухе хмурого мартовского дня, — с рассветом небо заволокло серыми плотными тучами. Все уже знали: с Салыром и его бандой покончено, караванные пути в Кизылкумах отныне свободны. Но смутно было на душе у победители — Мамедши, председателя камачинского ревкома. Чуял он: близок и его конец.

Предчувствие не обмануло. Недели две спусти в Ковчун, а затем в Камачи прибыл с отрядом начальник оперотдела Коркинской окрчека Нобат Гельдыев. Несколько дней длилось расследование, Нобат опросил десятки людей, в том числе былых джигитов Салыра, сложивших оружие. Облик Мамедши-мирахура сделался ему вполне ясен. На основе полномочий, загодя полученных по телеграфу из Бухары, Нобат снял и арестовал Мамедшу. Было арестовано еще шестеро его ближайших сподвижников. Всех семерых под конвоем отвели в Карши. Нобату поручили следствие, потому что много керкинских было замешано в здешних событиях. Позже арестованных приказали направить в столицу республики: что с ними дальше стало — неведомо.

Искали следы Тувак-сердара, но тщетно.

По слухам, малолюдная шайка Ягмура — все, что осталось от Салырова воинства, — подалась на юг, к Мукры и Термезу, позже скрылась за рубеж.

Обгорелые руины у колодцев Кыран вскоре сделались прибежищем для шакалов, степных лисиц, да еще для ночных пугал — филинов и сов. Караванщики и чабаны старались подальше обходить проклятое место.

А в народе долго рассказывали быль да небыль про то, как сперва дружили, потом рассорились Мамедша-мирахур и удачливый главарь калтаманов Салыр-мерген. Как первый выследил второго на тое у Сеидкул-бая, как Салыр погиб в схватке от выстрела в затылок. Имя Тувак-сердара было очень скоро забыто, никто так и не догадался о его вероломстве.

Как Салыр и Мамедша долго враждовали,

Кровь людскую много дней щедро проливали.

Опрометчив стал Салыр — повстречался с пулей,

От раздоров лишь тогда люди отдохнули.

Так пели бахши на тоях еще не один год после кровавого происшествия в кишлаке Ковчун. Позже забылось все это, стерлось в памяти людской.

Шаг за шагом

У Нобата в окружной чека был небольшой вооруженный отряд — двенадцать бойцов, среди них русские и татары из Кагана, а также четверо туркмен, керкинских жителей.

Председатель чека, он же секретарь окружкома партии Ефимов настоял и провел решением бюро, чтобы отряды самообороны во всем округе, возглавляемые начальником окружной милиции Розыкулом Аннаевым, были в оперативном отношении подчинены чека в лице начальника оперотдела Гельдыева.

Нобат сперва на месте приглядывался к работникам окружных органов власти. Очень скоро определил: много среди них людей, внутренне чуждых новому строю. Даже среди членов партии немалый процент составляют былые джадиды — буржуазные умеренные реформисты, пытавшиеся в свое время «поладить» с эмиром и керкинским беком, в результате чего многие из них тогда поплатились головой, годы провели в зинданах, закованные в колодку. Более активные из них сделались впоследствии младобухарцами, а их партия, как известно, в августе двадцатого года, накануне восстания против эмира, слилась с Коммунистической партией Бухары; лидер левых младобухарцев Файзулла Ходжаев после революции сделался даже председателем правительства республики, впоследствии стал видным государственным деятелем Советского Узбекистана, председателем Совнаркома.

И кроме него среди младобухарцев нашлись люди, честно и осознанно ставшие на путь строительства социализма, позже сделавшиеся настоящими коммунистами-ленинцами. Но наряду с ними в числе бывших младобухарцев оказалось немало тех, кто остался чуждым пролетарской идеологии, никак не связанным с трудовым народом, лишь по инерции вовлеченным в революционные события. И вот теперь они — большевики, на ответственных постах. Затаились, только личиною коммуниста прикрываются, выжидая удобного момента, чтобы ударить в спину… На местах, в аулах, где у власти по необходимости приходилось оставлять баев, даже бывших эмирских офицеров — из тех, что были в действительности либо только искусно прикидывались лояльными, — там скрытых врагов, без сомнения, еще больше.

Все это сделалось Нобату еще более ясным после поездки в родной Бешир и другие поречные аулы.

У себя на работе, в отделе, он временами засиживался допоздна. Просматривал документы Керкинского ревкома, городского Совета, Военно-гражданского управления — такой, смешанный по составу, орган власти был создан в дни обороны города против байско-эмирских полчищ. Нобат стремился дознаться, какую роль в событиях, начиная с первых раскатов революционной бури — с марта семнадцатого года, когда рухнул царский режим, — играл тот или иной работник советского аппарата. Правда, из тех людей лишь немногие оставались теперь в городе или округе. Судьба разбросала их — кого в Чарджуй или Термез, кого в Каган или Бухару, кого в Ташкент, а кого и дальше — в Семиречье, в Оренбургскую и Самарскую губернии, в Полторацк[9] и даже в Баку. О прежних делах кое-кого из оставшихся в Керки Нобат наводил справки — для этого приходилось писать письма в разные города страны. Не раз, составляя такие письма, Нобат обращался за советом к Владимиру Александровичу Ефимову. Ведь у того знакомых порядочно было всюду.

Много оказалось у Нобата чисто «бумажной» работы. И здесь Ефимов помогал — знакомил с формами учета кадров в виде личных дел — досье, а также картотек. Навыков письма, делового стиля Нобату очень недоставало — тот же Владимир Александрович подсказывал, как вести записи, употребляя сжатые формулировки, стандартные образцы, добиваясь при этом полноты и ясности необходимых сведении.

Кроме «бумажных» дел — живое общение с людьми. Каждое утро у дверей окрчека толпился народ. Из дальних аулов приезжали дайхане — с жалобами на калтаманов либо на баев, что пролезли в органы власти и по-прежнему измываются над бедняками. Приходили горожане — ремесленники, мелкие торговцы. Среди массы этих посетителей — их сперва опрашивал и «фильтровал» дежурный по чека — встречались и попросту клеветники, пытавшиеся с помощью грозной «чрезвычайки» свести личные счеты с недругами. Многие искали заступничества в спорах, которые возникали от того, что новая власть еще не успела выработать законодательства для всех сфер общественной жизни. Таких людей отсылали в исполком. Но попадались и те, кто приносил в высшей степени ценные сведения о махинациях или замыслах как явных, так и скрытых контрреволюционеров. Вот это — желанная «добыча» для Гельдыева.

Постепенно и его узнали люди — те, кто не слыхал о нем прежде, по событиям двадцатого года. Узнали: начальник Нобат Гельды прост в обхождении, не допускает никакого чванства или высокомерия. Слушать умеет внимательно, терпеливо — если перед ним честный человек. А уж нечестный, клеветник или праздный пустослов — берегись! Распознает в две минуты, и тогда только глазами черными сверкает. Тоже без крику, тихо, сквозь зубы, посоветует убираться поживее и дорогу забыть в окрчека… Ну, а бедняка, несправедливостью обиженного, возьмет под защиту. Все расспросит: как устроился, как доехал, если издалека, имеет ли средства на обратный путь. И своих людей вместе с ним пошлет. Уже два или три аульных «бай-ревкома», слышно, разогнали после того, как жалобщики побывали у Гельдыева.

С неделю жил Нобат в «гостинице» хлебосольного Латифа-ага. Потом с помощью местных чекистов подыскал себе каморку в русской части города, в доме, где жил старик — бывший телеграфист, уже на пенсии, вдвоем со старушкою женой. Двое их сыновей ушли в девятнадцатом году с Каганским отрядом Красной гвардии, теперь, слышно, военная судьба забросила их в Сибирь, с остатками белых банд воюют в тайге. Нобату оба, хозяин и хозяйка — Никифор Матвеевич и Аглая Ниловна — чем-то напоминали Богдановых, его приемных отца и матушку в Петрограде. Только мало у него здесь было времени, чтобы побеседовать с радушными, заботливыми стариками, посидеть с ними за столом в светлой, чистой горенке с ароматами засушенных трав, которые знала и собирала хозяйка. Дней отдыха Нобат не ведал — ежедневно с утра отправлялся на службу.

Почти каждую неделю — выезд в один из крупных аулов округа, всегда на несколько дней. Помимо ознакомления с обстановкой и людьми на местах, цель таких визитов — поближе узнать, что за люди в аульных отрядах самообороны, главное — что за человек командир отряда.

Тут тоже всякий народ попадался, иные беззастенчиво использовали свое положение для мести недругам, для того, чтобы набить мошну. Случалось Нобату не только выгонять из отряда, но и арестовывать подобных людей, предавать суду временного трибунала в Керки. Других, наоборот, приободрить, поддержать как людей, на которых можно опереться в ходе очистки всего аппарата власти от чуждых элементов.

Таким именно человеком оказался Халик Хасан, начальник самообороны в Ходжамбасе. Родом из этого же аула, с детства круглый сирота, он помыкался сперва подпаском у богатых родичей, потом — как немало его сверстников в предреволюционные годы — подался сперва в Керки, поденщиком на базаре спину гнул, в дальнейшем перебрался на станцию Самсоново. И тут поработал грузчиком, позже сдружился с русскими железнодорожниками. Они помогли ему устроиться рабочим в бригаду по ремонту пути. Здесь смышленый паренек не только обучился делу, но и усвоил азы революционной премудрости-. Грамотой русской овладеть не успел, хотя и стремился: началась революция. Вместе с друзьями Халик поступил в отряд Красной гвардии, участвовал в обороне Керки, позже штурмовал крепость каршинского бека, был ранен. Вернувшись в Ходжамбас, — бобыль бобылем, даже голову преклонить негде, — одним из первых вступил в отряд самообороны. Был он от природы человеком замкнутым, недоверчивым, баев ненавидел люто — особенно после того, как кровь пролил под Карши. Начальник ходжамбасского отряда попался мягкотелый, потворствовал бывшим лутчекам. Халик пытался его усовестить, но когда убедился, что успеха не достигнет, сам поехал в Керки, в окружком партии. Вернулся с уполномоченным чека. В результате Халик Хасан-оглы сделался начальником отряда самообороны в Ход-жамбасе.

Крут был новый начальник с баями и байскими прихвостнями, даже слишком крут. Когда один из баев был уличен в тайной помощи калтаманам, Халик арестовал его и решил наказать при всем народе — выпороть плетьми на аульной площади. Только вмешательство коммунистов из местной ячейки предотвратило расправу. На такие самочинные действия начальник отряда больше не решался, зато бойцам своим покою не давал, на всех тропах, ведущих из аула, держал круглосуточные посты — ни одному лазутчику калтаманов не проскочить. Оттого разбойники не совались в Ходжамбас, местные баи тоже присмирели.

Халик Хасан не доверял и тем, кто стоял в то время во главе ревкомов. Вот Ефимов, русский большевик, — это для него авторитет! Еще слышал Халик про Нобата Гельдыева. И когда узнал, что Нобат в Керки, назначен работать в чека, — радости его не было предела, как говорится, макушкой до неба достал.

— Молодец, что зорко оберегаешь аул и дороги! — похвалил Нобат, когда впервые приехал в Ходжамбас и познакомился с Халиком. — Но общую обстановку, видимо, понимаешь недостаточно. Отпугивать тех, кто сегодня нам не враг, — ошибочная тактика. Это сужает основу народной власти. Значит — на руку врагам подлинным. Законы тоже следует уважать. Твоя задача — выследить и обезвредить контрреволюционера. Покарать — на это есть суд. Запомни крепко!

— Да я понимаю, — с хмуроватой улыбкой на скуластом лице, глядя в землю, басил в ответ Халик. Высокий, плечистый, он хотел бы перед товарищем из окрчека блеснуть строевой выправкой, которой обучился в Красной гвардии, да стоять прямо не мог, раненая нога не позволяла. — Только, товарищ Гельды-оглы, душа горит против баев проклятых! Моя бы воля, поверишь, собственной рукой — к стенке!.. Ну, раз ты говоришь, послушаю. Тебя слушать готов во всем. А этих, что в ревкомах…

— Погоди, не горячись. В ревкомах наведем порядок со временем.

— Ла-адно. Только ты почаще к нам наведывайся, товарищ Нобат. Всегда желанным гостем будешь!

— Спасибо. Давай теперь познакомь меня с секретарем ячейки. Сколько, кстати, у вас в ауле членов партии?

— Пока десятеро. Одиннадцатым, наверное, мне придется стать. Заявление уже подал…

— Вот это здорово! Если рекомендация нужна, рассчитывай на меня, товарищ Хасан-оглы.

— По рукам.

…И еще раз приехал Нобат в родной Бешир. Прибыл под вечер. Опять радостная встреча с матерью, Донди. Только наутро выбрался из дому. Первым делом отправился в аульный ревком, официально именуемый теперь исполкомом Совета. Шихи-бай с вечера знал, что Нобат в ауле, потому решил в это утро прийти пораньше — и не ошибся. Сидел за столом вдвоем с секретарем. Заместитель, Давуд-бай, прихворнул и потому отсутствовал.

Шихи-бай встретил гостя со всем радушием, на какое только был способен. Тотчас появились горячие чайники, свежие лепешки, сласти. Нобат неторопливо выспрашивал о делах в ауле: о работе батрачкома, о том, как дайхане подготовились и провели сев. Какие цены на базаре. Еще — не тревожат ли калтаманы дайхан и чабанов в песках. Собственно, почти все он уже знал от Бекмурада, с которым долго беседовал в свой первый приезд. И теперь убеждался: Шихи-бай куда менее осведомлен об обстановке в ауле, нежели секретарь партийной ячейки.

— До всего руки не доходят, поверишь, братец, — как бы догадавшись о его мыслях, оправдывался пухлолицый председатель исполкома. — То бишь, извиняюсь, товарищ Гельды-оглы… Из округа то и дело шлют бумаги. Директивы эти, как их… распоряжения, еще запросы… И на все отвечай. А глаза совсем ослабли. Сидишь, сидишь, вместе с помощником да секретарем, ответ составляешь… Так, глядишь, и день пролетел.

— Шихи-ага, мой вам совет, — Нобат старался не волноваться, ощущая, как в груди нарастает негодование. — В работе исполкома опирайтесь на аульных активистов. Вы их знаете лучше меня: Бекмурад, предбатрачкома Джумакулчи, вожак комсомольцев Аллак… В ближайшие месяцы будут проведены выборы в Советы. Тех, кто активно работает сейчас, очевидно, выберут в исполком. Вас тоже, надеюсь, членом исполкома изберут, — Шихи-бай приосанился. — А пока, вместе с активом, старайтесь работать в массе народа, чаще с дайханами встречайтесь. Лучше на иную бумагу из округа ответ задержите, но зато, к примеру, соберите состоятельных дайхан с лошадьми да верблюдами, чтобы помочь батрачкому семена вывезти с пристани, беднякам и вчерашним батракам раздать. В общем, больше активности, товарищ предисполкома!

Вечером того же дня Нобат сидел в убогой мазанке Бекмурада Сары. Хозяин то и дело выходил во двор, к очагу, за чайниками, едой. Жена его лежала после родов, семейство выросло — теперь у Бекмурада было уже трое ребятишек. А у него и без того хлопот полон рот: после снятия Аллакули он по совместительству выполнял обязанности командира местного отряда самообороны.

— Даже не понять проклятых баев, — жаловался Бекмурад гостю, имея в виду все тех же заправил местной власти. — То ли они саботируют сознательно, то ли просто глупы и ленивы, не понимают, что важно сейчас, а что отложить можно. С семенами, я уже тебе рассказывал… То же самое с чисткой арыков. Исли б не Джумакулчи, сорвалось бы это дело, а тогда что станет с урожаем, сам знаешь… Вот Джумакулчи, я скажу тебе, голова! Не зря его люди в прежние времена уважали.

— Готовься к выборам загодя, — прервал хозяина Нобат. — Людей готовь. Того же Джумакулчи предложим в председатели аульного исполкома.

— Очень это было бы правильно! — Бекмурад оживился. — Люди, конечно, приободрились в эти дни. И кругозор теперь уже не прежний. Ведь знаем, что Советская власть победила и с голодом совладала. Басмачам бы только, калтаманам этим проклятым, поскорее головы свернуть… Вон, из Карши слухи доходят, из Восточной Бухары…

— Да, — Нобат задумался. Вспомнились ребята его эскадрона, Иванихин, Ишбай. Наверное, все еще воюют — Фергана-то по-прежнему неспокойна… Поднял голову. — Будь уверен, Бекмурад, ты знаешь: у Советской власти слово твердое. Я тебе от ее имени заявляю: даже следа басмачей не останется на всей нашей земле! Вот только сроки… Тут я затрудняюсь определить.

— У нас-то на правобережье теперь тихо, — Бекмурад умолк. Оба подумали об одном и том же — о темной, путаной судьбе Салыра, о его загадочной гибели. С этим человеком и Бекмурад и Нобат, и кое-кто из руководителей округа связывали определенные надежды. Не вышло, к сожалению. Бекмурад продолжал: — А вот из Каракумов, правду сказать, дайхане с опаской поджидают незваных гостей…

— Говорят об этом в народе? — Нобат насторожился.

— Еще бы! Набег Клыч-Мергена еще не забыли.

— Так. — Нобат словно бы точку поставил, колышек невидимый вбил — для памяти.

Хозяин поднялся, вышел. Сразу же вернулся с горячими чайниками.

— Конечно, большевикам жаловаться не к лицу. Но правду скажу: трудно работать, ох как трудно!.. Грамоты не хватает. Сам знаешь, Нобат: я только зимой читать научился, писать могу с трудом. А читать приходится много, бумаг из округа шлют — ого-го! — Нобату невольно вспомнился Шихи-бай: тоже, бедняга, сетовал на бумажный поток. — Только сиди да разбирай, потом ответ вымучивай. Сколько бумаги перепортишь, страх сказать… Нет, братец, учиться нам нужно! Всем, и старым, и молодым, тем-то в особенности. И безотлагательно! Вот о чем потолкуй в округе, когда приедешь. Чтобы школы в аулах побыстрее открыли, прислали учителей! Ребятишки подрастают — неужто им так и жить без грамоты, как нам пришлось, горемычным?

— Верно говоришь, друг, верно, — у Нобата вырвался невольный вздох. Он вспомнил рассказ матери и жены, как они по всему аулу искали грамотея, чтобы прочесть письмо всего-то в несколько строк. К Бекмураду тогда не заглянули, — должно быть, не решались беспокоить человека, «близкого к властям». Проговорил, сощурив глаза, устремленные на огонек керосиновой коптилки: — Уже думаем в округе, как этому горю помочь. На бюро Владимир Александрович поставил вопрос о школах. Решили просить учителей из центра.

— А, Владимир-ага! — Бекмурад светло улыбнулся. — Правда, человек замечательный? Говорят, с Лениным знаком? Вы вместе работаете? Ну-ка, расскажи!

Нобат рассказал немного. Засиделись допоздна.

Шагая темными, кривыми улицами родного аула, Нобат размышлял обо всем, что услышал за день. Глубже всего засел в памяти вопрос о грамоте, о школах. Вот и Донди тоже… Будь в ауле школа, тогда и она, совсем еще молодая женщина, могла бы выучиться. Не только грамоте, но и какому-нибудь полезному делу. Скажем, медицине. И работать медсестрой — ведь и в Бешире со временем откроют медицинский пункт, не век же людям у табибов лечиться, вернее — калечиться! Женщина-туркменка — и работает наравне с мужчинами. Такого пока что не бывало. Нобату вспомнилась Маша Введенская. Пришло на память многое, о чем мечталось в дни, когда лечился в госпитале. Придет ли культура сюда, на Лебаб? Теперь уже можно с уверенностью сказать: придет, непременно! Только… еще немало тяжких испытаний впереди.

Не заметил, как подошел к дому.

Собирался поговорить с Донди о том, что волновало, — о будущем, об учебе. Но разговор получился совсем иной. Радостно смущенная, пряча лицо в ладонях, Донди объявила: у них будет ребенок.

Чуть ли не до утра Нобат не сомкнул глаз. Сколько новых забот, тревог и хлопот, до сих пор неведомых.

Возвращаясь в Керки, по обыкновению верхом, в одиночку, вооруженный только маузером, Нобат завернул в Бурдалык. Направился прямо в крепость. Теперь там разместился отряд самообороны. Нобата остановил скрытый дозор. Молодцы, бдительность у них на высоте! Командир отряда Гельды Нури, он же секретарь местной ячейки коммунистов, был Нобату знаком со времен боев у Самсоново и Керкичи. Тогда этот парень, низенький, пухлый, но проворный и смышленый, работал на пароме. Он указал красным отрядам тропы в тугаях у берега Амударьи, чтобы зайти врагу в тыл. Теперь старые друзья встретились радостно. Побеседовали за чаем, нехитрым угощением. Здесь, в Бурдалыке, дела шли не лучше и не хуже, чем в других крупных аулах округа. Но главное успокаивало: тут имеются люди надежные, стойкие. Глядят в оба, врагу провести себя не дадут. С этим чувством уверенности Нобат наутро следующего дня отправился дальше.

В Керки возвратился под вечер. Сразу — в чека. Дежурный сообщил: Ефимов тут, у себя.

Беседа вышла короткой, но содержательной. Владимир Александрович — утомленный, но виду не подает, как обычно, похвалил своего молодого помощника. С пользой съездил! Не откладывая, оба тут же наметили, кому на чем сосредоточить главное внимание.

Простившись, Нобат поспешил опять не домой, а к себе в кабинет. Отомкнул сейф, достал груду папок. Дела о калтаманах, об их вожаках. Вот то, что нужно!

На одном из листков блокнота, недавно заведенного, Нобат крупными буквами вывел: «Азиз-Махсум». Подумал — и приписал слева жирный восклицательный знак.

В то время в кабинетах окрчека были установлены телефоны. Небольшой коммутатор — доску с контактными штифтами и проводами, с рычажками-переключателями и контрольными лампочками — установили в комнатке дежурного, который осуществлял телефонную связь между кабинетами.

Однажды утром, не успел Нобат расположиться у себя за столом и снова углубиться в документы, связанные с личностью Азиз-Махсума, — дело было дней через пять после выезда в аулы, — в кабинете раздался телефонный звонок.

— Слушаю, Гельдыев, — проговорил он, сняв трубку.

— Один человек просит пропустить его к вам, — сообщил дежурный.

— Кто, откуда?

— Говорит, земляк ваш, из Бешира. Давно, говорит, не виделись… Можно пропустить?

— Можно.

Через минуту в дверь постучали, и сразу же она отворилась, вошел невысокий человек в одежде дайханина — тельпек, старенький халат, стоптанные чарыки. Худощавое лицо обрамляла бородка, наполовину седая. Глаза в морщинах, сверкают радостно:

— Нобат-джан! Или не узнаешь?

— Погодите, погодите… Сапар-ага? Неужели?

Вместо ответа вошедший заключил Нобата в объятья.

— Ну, конечно же, я! Узнал все-таки… Салам, салам, дорогой!

Отпустив Нобата, он отступил и протянул обе ладони для приветствия, долго тискал и тряс руку старого знакомца.

— Садитесь, Сапар-ага, — наконец пригласил Нобат и сам прошел на свое место. Сапар осторожно опустился на краешек стула, — видно было, такое положение для него непривычно и до крайности неудобно.

— Как здоровье, как живете? С чем пожаловали? Очень рад вас видеть в добром здравии. Как семейство чувствует себя?

— Все слава творцу… Ты, Нобат, здоров ли? Жена, матушка? Как ты женился, с той поры ведь не видал я тебя. И в Бешире не бывал… Только вот недавно услыхал, что ты здесь, на базаре люди толковали. Дай, думаю, зайду…

— Правильно сделали. Ну, теперь расскажите, как живется.

Нобат позвонил дежурному, попросил, чтобы принесли чаю для гостя. За чаем Сапар принялся рассказывать. Живут неплохо с молодой супругой Язбиби, а матушка ее скончалась минувшей зимою. У них с женой уже и дочурка появилась, вскорости ожидается еще наследник. Бедновато живут, если правду сказать… Аул маленький, вдали от Аму, на самом краю песков. И душа болит у Сапара: столько он натерпелся от эмирской безжалостной власти, принял участие в войне за свободу, — а вот теперь забился в дальний угол, только и знает семью, свой меллек, скотину. За саксаулом в пески съездить, землю кетменем взрыхлить, навоз в поле вывезти… А жизнь сворачивает на новое, это даже у них в глуши заметно. Только он, Сапар, в стороне…

— Так, так, — подбодрял рассказчика Нобат, слушая его с возрастающим интересом, неприметно вглядываясь в лицо Сапара. Видно от души говорит человек, взволнован и огорчен не на шутку. — Это хорошо, что вы осознаете перемены в жизни. Правильно, наступает новое, и очень скоро не узнать будет наш древний Лебаб…

Конечно, мы простые дайхане, темные, — тотчас отозвался Сапар. — Как будет впереди, вообразить не умеем. Одно знаем твердо: к прежнему возврата нет! Эх, если б не мешали злодеи разные! Баи притаились, из тех, что поддерживали эмирских, когда шла война. Калтаманы многие с баями заодно.

— Погодите, Сапар-ага, — во все время беседы Нобата беспокоила мысль, которую он все не мог уяснить для себя. И вот теперь, наконец, уяснил. — Я вижу, вы всей душой опять хотели бы послужить народу, новой власти. Как в двадцатом, когда шла война… Вам известно, какую работу ведет вот это учреждение, где я служу и где мы с вами сейчас сидим?

— Да. Чека — это чтобы врагов революции выследить и уничтожить.

— В общем верно. Так вот, вам мы доверяем. И я от имени окружной чека предлагаю: в своем ауле зорко следить, что замышляют баи с их прихвостнями против власти. Подумайте. Это серьезное дело, ответственное, да и опасное.

— Нобат-джан, зачем обижаешь? — Сапар даже насупился, глаза покраснели. — Мне ли страшиться, былому пленнику зиндана? Нет, меня не запугают баи, пускай хоть со всего Лебаба сойдутся!.. Отвечу тебе просто: все готов сделать для народа, для новой власти. Как и прежде, аскером революции считай Сапара! Все сделаю, только растолкуй, где как ступить…

— Спасибо, друг! — Нобат поднялся, протянул руку, Сапар, тоже вскочив со стула, снова взял ее обеими руками. — От имени народной власти и партии большевиков спасибо вам, Сапар-ага!

Как действовать, научим, конечно. Для начала расскажите про свой аул. Кто у вас сторонник новой власти? Как баи держатся? Калтаманы не тревожат ли дайхан?

— Э, Нобат, что проку — стану я тебе называть того, другого из наших аульчан, ты их не видел, ничего про них не слышал… Приезжай к нам в аул! Там я тебе живо все растолкую, и своими глазами увидишь.

— Пожалуй, верно, — на секунду Нобат задумался. — Погодите. Вы ведь сейчас с левого берега, так? Что слышно у вас про такого каракумского главаря калтаманов… Азиз-Махсум его имя, знаете?

— Хо! — Сапар сперва так и просиял, но тотчас спохватился, даже рот ладонью прикрыл, — вспомнил, должно быть, с кем и в каком месте разговаривает. — Как же я не знаю? С его братом родным в зиндане вонючем сидел.

Внезапно Сапар ссутулился, голову на грудь уронил, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он закрыл ладонями лицо:

— Сапар-ага, что с вами? — встревоженный Нобат вскочил на ноги, с наполненной чаем пиалой подошел к гостью. — Успокойтесь… Ну, о чем вы? Право, не стоит…

— Хых!.. — вырвалось у Сапара, он так и не отрывал ладони от глаз. — Братец Нобат, не осуди… Сам знаешь, что довелось мне пережить. Теперь как вспомню… Сил нет сдержаться… Проклятые баи, душу мне ранили насмерть! Рапа от железа — она заживет, а если честь твою затопчут в грязь, не забыть вовек!..

Нобат отступил, потрясенный, взволнованный. Да, человек долгие годы провел в зиндане, на краю смерти, лишенный всего, даже имени. Вспомнилось Нобату, как при взятии Бухары его бойцы освободили узников эмирского зиндана, среди них Сапара. Был он тогда все равно что не человек — помутился рассудком от всего пережитого. Видать, такое бесследно не проходит…

Но почему Сапара взволновало упоминание имени Азиз-Махсума?

— Успокойтесь, Сапар-ага, — снова мягко проговорил Нобат. — Былое не возвратится, вы же сами убеждены, и это верно! Я приеду к вам в аул, только посоветуюсь с начальством. Договорились? Ну, выпейте чаю, прошу.

Сапар, наконец, отнял ладони от лица. Глаза покрасневшие, влажные… Он провел по ним рукавом потрепанного халата. Отхлебнул из пиалы раз, другой.

— Не серчай, братец, — хриплым, дрожащим голосом начал Сапар. — Как вспомню, защемит сердце, удержаться не могу…

Он вновь отхлебнул чаю. Нобат решил, что пора продолжать беседу.

— Расскажите, пожалуйста… Не волнуйтесь только. Расскажите, как вы познакомились с Азиз-Махсумом. Что знаете о нем сейчас? И еще, вы говорили, брат его вам тоже знаком… Поймите, все это очень важно.

— Сейчас, Нобат, дорогой, все расскажу. Дай в себя прийти… — Он сдвинул коричневый тельпек на затылок, рукавом провел по влажному, в морщинах лбу. — Давно было это дело. Да вот, сразу же после того, как мы с тобой вместе сидели в зиндане, помнишь, небось… Да… Тебя-то выпустили тогда, а меня неделю спустя в Керки перегнали. Вроде был слух, что бекский казы дал такое распоряжение, чтобы в аулах побольше места свободного оставалось в зинданах для нашего брата… Ну, тут опять меня в колодку. Люди кругом новые. Рядом со мной дайханин, такой же бедняк, как и я сам. Шевельнуться не может, горемычный… Сперва все молчал, потом разговорились. Зовут Егенмурад, из Халача. Оказывается, его за то, что с есаулом беширского бекча повздорил, да и прибил его камчой, приговорили к наказанию палками. Сорок ударов получил по спине, кожа в клочья… Спасибо стражникам, сжалились, кинули арестантам старый халат ватный, здесь мы ваты из него надергали, раны ей обложили на спине у несчастного. В общем, постепенно сдружились мы с этим Егенмурадом халачским. Подзажили у него раны. Сколько-то недель миновало, у нас, узников, как принято, сперва одну ногу из колодки освободили, потом вторую. А дальше, стали выпускать из ямы на свет божий. Под охраной бекских сарбазов водили на базар, милостыню мы там собирали, себе на пропитание. Кое-кому стали посылки передавать — родичи из аулов наведывались и привозили, тут, что стражники не присвоят, нам достается. Егенмурад тоже получал, со мной делился и с другими. Душевный оказался человек. И отчаянный. К баям лютую ненависть носил в сердце. А ко мне со всей душой. Ты, говорит, теперь мне все равно, что брат родной. Я, правду сказать, ухаживал за ним, когда он был совсем немощный… Вот, значит, придем мы все с базара, перекусим, а после нас на работу — двор перед зинданом и казы-ханой подмести, полить, за водой сходить на реку. Стражникам в тягость с арестантами таскаться, так они по очереди — один с нами, другие дремлют себе в тени. Егенмурад, видно, и смекнул: можно удрать… Никому не сказал. Только мне однажды ночью говорит: «Погоди, приведет аллах встретиться на воле, будешь мне и там как брат родной». Я, помню, промолчал, и не верилось, что волю еще увидим. А на второй или третий день повели их на реку, — я остался хлев чистить у самого казы, — возвращаются без Егенмура-да. Убежал ведь, отчаянная голова! Подумай, Нобат-джан, вот человек, а?

Горящими от восхищения глазами Сапар глядел на слушателя, ожидая одобрения.

— Верно, — согласился Нобат. — Человек смелый, решительный. Жаль, что я его не знал. Пожалуй, он пошел бы воевать на нашей стороне. Только, Сапар-ага… при чем же тут Азиз-Махсум?

— Эх, непутевая голова! — Сапар хлопнул себя ладонью по виску. Да ведь этот Егенмурад — родной брат Азиз-Махсума, старший брат!

— Вот как! — теперь Нобат заволновался, даже с места вскочил. — И что же, встречались вы после с Егенмурадом?

— Не только с ним, но и самим Азизом.

— Это очень важно, — усилием воли Нобат заставил себя успокоиться, сел. Оказывается, дело тут серьезное. — Вот о встрече с Азизом расскажите подробнее, Сапар-ага. И вообще все, что знаете об этом человеке.

— Человек, да… — Сапар почесал в затылке. — Особенный человек. Калтаманы, конечно, люди бесшабашные, покою от них нет… Только Азиз беднякам вреда не чинит, я тебе точно говорю!

— Вы сказали, что знакомы с ним…

— Знаком, как же! — Сапар было оживился, но сразу же гримаса боли исказила его худое, скуластое лицо. — После того, значит, как убежал Егенмурад из бекского зиндана в Керки, вскоре меня перевели в Бухару. Вот, поверишь, Нобат… чуть вспомню месяцы, что провел в эмирской столице, — так сердце будто клещами раскаленными кто мне сжимает. И от слез удержаться не могу, хоть и не пристало мужчине… — Его словно передернуло всего, глаза покраснели, увлажнились. Проведя по лицу рукавом халата, Сапар продолжил: — Нечего тут вспоминать, а как твои солдаты нас освободили, ты сам знаешь. Вернулся, значит, я на Лебаб. И как раз очутился в Халаче, невесту свою разыскивал. Тут и Егенмурада встретил — на базаре, никак не ожидал. Ох и радости было! Оказывается, тогда только что вернулись они из Афганистана, он и все его братья с семьями, в их числе Азиз-Махсум. Стал Егенмурад звать меня в гости, я пообещал прийти. А тут и случилось. Люди Аллаберен-бая схватили Азиза, в вонючий хлев бросили. Братьям его пришлось бежать… Егенмураду я же тогда и помог скрыться на время. Ну, а потом…

— Да, Сапар-ага, эта история мне известна, — Нобат сразу вспомнил то, что читал в донесении Халачского ревкома, в ответ на запрос окрчека. — И про Аллаберена-бая слышал я. Вот тогда-то, наверное, познакомились вы с Азизом?

— Верно. Когда его выкупили у Аллаберена аксакалы, братья в аул явились. Тут Егенмурад меня и познакомил с Азизом, говорит ему: вот, дескать, кто нам помог в трудную минуту… Да, скажу я тебе, Нобат-джан: Азиз-Махсум — это человек, каких мало! Только взглянешь на него, сразу видать… Он и грозен, и ловок, силен, движенья быстрые. А сам все примечает… Ну, и вежлив тоже, так сумеет с человеком обойтись, что не забудешь… Да-а…

Сапар умолк. Должно быть, утомился от долгого повествования. Нобат налил ему чаю, уже остывшего. Сам постарался запомнить все, что услышал. Записывать неудобно — это смутит, насторожит рассказчика.

— Предложил мне тогда Азиз-Махсум, — снова заговорил Сапар, — пошли, говорит, вместе с нами, уйдем в пески, будем вольными людьми. Не с руки мне это было в то время… Помнится, я сказал, как думал: дескать, новая власть установилась по всей земле, и в Бухаре, и в Туркестане, должно быть, баям прежней воли не будет, зачем же уходить? Хорошо помню: Азиз тогда задумался над моими словами. Ну, тут Егенмурад принялся ему свое толковать. Какая, мол, нам, дайханам, разница, новая власть или старая? Любая власть — трудовому человеку враг. Мы, дескать, без власти еще лучше свою жизнь устроим… Знаешь, Нобат, такие же точно слова, вспомнилось мне, говаривал в зиндане, в Керки, один молодой горожанин, что с нами вместе сидел в колодке. За такие речи его и бросили в яму. Вот и Егенмурад тоже, — наслушался, видать, того джадида…

«Местная разновидность анархизма», — отметил про себя Нобат. Сапар тем временем, отхлебнув чаю, продолжал:

— Так и ушли тогда. После не однажды приходилось мне слышать о калтаманах с колодцев Джейрали. Так это и есть люди Азиз-Махсума.

— И больше вы с самим Азизом не встречались?

— С ним самим — нет. А Егенмурад бывал у нас в ауле. Тайком, верно… И рассказывал Егенмурад — дружба-то старая у нас сохранилась, — что спорит с Азизом и тот будто склоняется к мысли о примирении с властями. Так что, Нобат, не скрою от тебя связи с калтаманами, видишь, и у меня имеются.

— Значит, Егенмурад — вместе с Азизом, на Джейрали?

— Так…

Нобат задумался только на секунду. Похоже, тут намечается операция… рискованная, правда. Сапар тоже умолк, ожидая дальнейших вопросов.

— Сапар-ага, — Нобат сел, в упор глянул на собеседника, давая понять: сейчас наступает самое серьезное. — Мне нужно познакомиться с Егенмурадом и через него с Азизом. Вы должны мне помочь. Вот таким образом и сумеете послужить еще раз революции. Согласны?

Сапар молчал. Он выглядел озадаченным.

— А зачем тебе Егенмурад и Азиз? — наконец спросил он, испытывающе, настороженно глядя на Нобата. — С добрыми помыслами встретишься ты с ними? Прости, Нобат, но сам понимаешь: люди доверились мне, и если…

— Ручаюсь именем революции, именем партии большевиков, к которой принадлежу, — раздельно, четко проговорил Нобат. — Никакого вреда Азизу и его людям не причиню. Конечно, если они сами согласятся на мирную встречу и мира не нарушат первыми… Моя цель: убедить Азиз-Махсума сложить оружие, выйти из песков. В этом случае никакого вреда ему и его людям власть не причинит, есть закон… Скажите, вы верите, что Азиза можно уговорить?

— Мое мнение… Я думаю: можно!

— Сапар-ага, во имя старой дружбы я прошу вас послужить доброму делу, оставить всякие опасения. И отправиться вместе со мной, найти дорогу на стан Азиза. Ну, договорились?

— Так и быть, — Сапар, видимо, решился. Он даже прослезился, бороду разгладил. — Скорее только давай поедем, а то Язбиби станет тревожиться…

Дипломатия точного прицела

— Уверены в этом человеке?

— Да, — Нобат стоял перед столом Ефимова, тот сидел, курил, левою рукой перелистывал одну из папок, которые Нобат разложил перед ним. — Столько лет его знаю, ни разу не показал себя способным на предательство.

— Нобат Гельдыевич, — теперь Ефимов тоже встал, подошел к нему вплотную. Снизу вверх поглядел в глаза, руку на плечо положил. — Согласно положению я не имею права отпускать вас, начальника важнейшего отдела, моего заместителя, на операцию, будто простого уполномоченного. У вас в руках дела целого округа… Вы понимаете степень риска в том, что вы задумали?

— Думаю, верно. Владимир Александрович, вы ведь знаете: Азиз-Махсум — самый крупный предводитель калтаманов на территории округа. Если он придет с повинной — понимаете, какой эффект? И «малой войне» конец, слишком уж она затянулась. Сведения о том, что он склоняется к примирению с нами, поступают из разных источников уже не один месяц. Тут все ясно. Требуется только наша инициатива. То, что Азиз не принял наших посланцев, для меня, кажется, понятно. Опасается… Если верить вот этому Сапару, там Егенмурад, старший брат Азиза, воду мутит. Отрицает всякую власть — новую ли, старую, убежденно отрицает. Анархист, понимаете, выискался доморощенный!.. Ну, вот тут я и думаю применить то, чему научился в армии, да и прежде, когда жил среди дайхан, потом с рабочими….

— На дипломатические способности свои, значит, полагаетесь?

— Пусть будет так.

— Что ж… Коммунисты риска не чураются, это вы верно… Согласен, действуйте!

Пригласить Сапара, как водится, в гости к себе на квартиру Нобат не мог: захворала хозяйка, некому было управиться на кухне. Все-таки не свой дом… С другой стороны, хотя Сапар клятвенно обещал, что ни единая душа не услышит от него о замышляемом странствии в Каракумы, в гости к калтаманам, — все-таки оставлять его надолго одного не следовало. Договорились, что Нобат сам придет к Сапару в чайхану Латифа, где тот остановился. Потолкуют за чаем и ужином, а после Нобат здесь же и вздремнет. С утра — сборы, затем в путь.

Выбрали на веранде уголок поудобней, тут и просидели дотемна. Плохо было то, что все же видели их вдвоем разные люди — посетители чайханы. Но в плане Нобата и эта деталь была предусмотрена.

Людно в тот вечер было в чайхане. Угощались не спеша, чай пили не переставая, кто вприкуску с колотым сахаром, кто со сластями, а кто впустую, только горло промочить. Прислужники в белых фартуках привидениями носились, огибая сидящих. Гомон стоял неумолчный от десятков голосов. Толковали обо всем на свете, в иных кучках стихи читали, дестаны пересказывали нараспев, кое-где тихонько звучали струны дутара, лилась негромкая песня. Спиртное в то время мусульмане обычно не употребляли, зато любителей анаши и терьяка — наркотиков еще похлестче спирта — было здесь немало. Особенно заядлых наркоманов каждый без труда опознал бы по желтым, в мелких морщинах лицам, потухшим мутным глазам, пугающей худобе. Иные из них, накурившись анаши либо напившись соку маковых зерен, пребывали в забытье, отрешенные от мира. Чего только не чудилось им в такие минуты! Самого аллаха в раю, где среди волшебных цветов прогуливаются очаровательные гурии, готовые услаждать праведника, любой из них воочию видел не однажды… Такие люди, если втянулись основательно, забывают все — семью, родных, работу свою. Все бросают. Целью их жизни становится — добыть любою ценой хотя бы щепотку, хоть несколько капель вожделенного зелья.

Жалкие это люди — наркоманы, однако среди завсегдатаев чайханы в то время можно было встретить и тех, кто пал еще ниже. Это — игроки в кости либо в карты, те, кто ставит на победителя в петушиных либо собачьих боях. Такие люди обычно в конец лишаются стыда: прикидываясь нищими, ходят, клянчат денег, будто бы на пропитание. И все, что соберут, — а многие люди ведь не откажут убогому, униженно просящему, — дочиста спускают, утоляя страсть, которой противиться нету сил.

Воистину безжалостен творец к слабым многогрешным рабам своим!

В чайхане, в непринужденной обстановке, Сапар все же разговорился, немало интересного порассказал Нобату о своем ауле, об отношениях дайхан с новой властью, о том, как они относятся к калтаманам разных шалы и предводителей, в том числе к людям Азиз-Махсума и к нему самому. Для Нобата все более ясным становилось, как выполнять намеченный план.

Спать легли заполночь. Договорились, что утром Нобат будет ожидать Сапара в чека. Отправятся верхом, кони — служебные. Важно скорее добраться до аула на левом берегу, прежде, нежели туда дойдут вести о том, что Сапар побывал в окружном центре, да еще и чека навестил не один раз…

И когда утром Сапара пропустили в кабинет Нобата, он в первый момент изумился до крайности. В дверях его встретил незнакомый дайханин, высокий, худой. Лицо горбоносое, глаза черные, навыкате. Борода и усы, правда, едва пробиваются, должно быть борода такая — «кель», безбородый… Одет бедновато — халат защитный, залатанный кое-где, сапоги побитые, черный тельпек с пролысинами. Что за диво, кто это?

— Ну как, не узнаете? — знакомым голосом спросил «дайханин».

— Нобат?! Вот так вырядился! Нет, право, я даже подумать не мог…

Больше всего хлопот при этом преображении доставили Нобату борода и усы. Вот когда подвела армейская привычка бриться чуть ли не ежедневно! Правда, тут после объезда аулов Нобат бороду запустил немного. Пришлось еще грим употребить: один из уполномоченных, прежде служивший в Ташкенте, умел применять это средство. На первое время сойдет, а дальше своя борода вырастет и усы.

Выехали, когда солнце только-только взобралось на вершину тополя. Июнь, воздух горячий с утра. Но в аулах деревья фруктовые — в свежей листве, в нежных завязях плодов, а кое-где, на позднеспелых, еще и розово-белый цвет не осыпался. Травы тоже не успели пожухнуть, мягко колышутся от легкого ветерка. В воздухе ароматы цветов, свежескошенного сена, кизячным дымом тянет от мазанок и юрт. В тополях и карагачах возле арыков невидимые птицы заливаются на разные голоса. Мычат короаы, блеют овцы на еще не высохших лугах, там, где арыки набухают полой июньской водой из Амударьи. А она щедра в эти дни раннего лета — ведь тают льды далеко на Памире, оттого и вода в реке подымается, угрожая низким песчаным берегам.

Хорошо на Лебабе в эти дни, еще не прокаленные безжалостным солнцем лета!

Путники сперва поспешили на своих добрых конях прибрежной дорогой. Затем, чтобы сократить расстояние, углубились чабанской тропой в пески. Здесь картина иная. Травы желтеют, никнут, крошатся под копытами коней. Но аромат от подсыхающих трав — особенный, ни с чем не сравнимый. Вдыхаешь — надышаться не можешь… Небо над барханами бледно-синее, и в нем черные точки — жаворонки. Не умолкают их мелодичные трели. Временами серый коршун прошелестит крыльями, внезапно камнем ринется вниз — на суслика или зайца. Еще глубже в пески — и вот уже мертво зеленеют уродливо скрюченные деревда саксаула. Здесь тишина, только ветерок посвистывает, когда взберешься на гребень высокого бархана.

Нобат и Сапар ехали молча. По сторонам не глядели — очарование природы, вступающей в разгар лета, на них не действовало в эти часы. Мысли заняты другим. Нельзя, чтобы Азиз-Махсум с Егенмурадом проведали о визите Сапара в окрчека раньше, чем они, Сапар и Нобат, установят связь со станом у колодцев Джейрели! Да и как установить связь? Это станет ясным в ауле, куда они торопятся, неустанно погоняя коней…

Аул — немноголюдный, с чахлыми деревцами, убогими мазанками, на самой оконечности канала, отведенного от Аму. Скудные полоски — меллеки дайхан и сразу за меллеками — пески. Сюда, тропами едва приметными, уходят жидкие отары овец и верблюдов на весенние пастбища. Теми же тропами наведываются по ночам калтаманы…

— Не было Егенмурада, уже почитай, месяц, и люди от него не приходили, — сообщил старик, родственник Язбиби — жены Сапара. И не слыхал никто уже порядочно времени про джигитов из Джейрели…

Он говорил неохотно, сам все время косился на Нобата. Видать, не нравился ему этот «торговец из Керки», подозрение возбуждал, несмотря на весь маскарад.

— Нужно подумать, как тут быть, — сказал Нобат, когда пришли в мазанку Сапара. — Вы пока хозяйством займитесь. Лишних людей старайтесь держать подальше от дома.

— Будь спокоен, Довлетгельды.

Это Нобат выбрал себе такое имя. Случайно пришло на память — так звали человека, который вместе с дедом Нобата, Избасаром, был продан в рабство в Бухару еще в минувшем столетии. Чтобы сойти за торговца-горожанина, Нобат прихватил короб со всякой мелочью: серьги, дешевые кольца, расчески, футляры для очков.

Времени на долгое раздумье не оставалось: Азиз-Махсума могли известить о том, что пришлый человек выспрашивает про его брата…

Час спустя Нобат снова позвал Сапара:

— У вас ведь скоро… прибавление семейства, так?

— Вроде… — тот смущенно улыбнулся.

— Вы могли бы пригласить Егенмурада на той по случаю рождения ребенка? Принял бы он такое приглашение, не побоялся бы приехать?

— А чего же? Он отчаянный… Приедет нежданно и уедет — никто даже не заметит. Ко мне все равно что к родному брату… Вон ты надумал! Только ведь рановато еще…

— Не беда! Если договориться не сумеем, он вряд ли станет дружбу с вами водить. Только этого случиться не должно… Ну, а если успех — тогда мы ему откроем наш маленький обман, извинимся. Да и обмана, по сути, нет — позже ли, раньше, той все равно вам устраивать. Еще лучше — будет гостем в открытую, без опаски.

— Ай, молодец, Ноб… тьфу! Довлетгельды!

— Дорогу на Джейрели знаете?

— Доберемся. В пески я ходил с отарой, как рал в ту сторону. Малость только не дошел до колодцев…

— Завтра же выступаем. Пока там еще не узнали про нас. Я, значит, как договорились, с целью торговли, ну и по старой дружбе с вами.

…И вот снова Каракумы. Два дня миновало, но воздух уже горячий по-летнему. Трона едва протоптана, копыта лошадей то и дело вязнут в раскаленном сыпучем песке. Поначалу путникам встречались отары с чабанами, подпасками. Овцы — кучей в тени бархана, здесь же люди, копи, ишаки. Только ягнята резвятся на просторе, звонким блеяньем оглашая нагретый, прозрачный воздух. А еще дальше в пески — ни души не встретишь. Только черепаха — серая, неуклюжая — просеменит на коротких лапах. Да еще вдали, будто мираж, промелькнет и растает за горизонтом стайка легконогих джейранов. Эта тварь чуткая — за много верст по запаху определит человека и уж близко не подпустит ни за что.

И вот они оба на стане у колодцев Джейрели. Сам атаман Азиз-Махсум стоит у входа в шестикрылую юрту — вышел встретить нежданных гостей.

Статный, плечистый. Одет по-дайхански, просто, ничего лишнего. Подпоясан платком, а через плечо — ремень с кобурой маузера. Потертая кобура — видно, что хозяин с ней не расстается. Мужественное загорелое лицо, курчавая бородка, усы. А глаза карие глубоко спрятаны, зорко глядят на человека. И что в них — сразу не угадаешь.

Почему-то хмурым выглядел вожак калтаманов. Но разгладилась морщина на переносье и глаза сверкнули радостью, когда узнал Сапара.

— А-а, старый друг! Салам, салам! Милости просим!.. Уж извини, наши молодцы крепко ухватили, да еще и напугали небось… Пожалуйте в юрту, Сапар-джан, и ты, добрый человек!

Молодцы, в самом деле, путников держали крепко, покуда не увидели, что сам предводитель к ним расположен. И на подходе к стану захватили Сапара и Нобата врасплох, даже рта раскрыть не дали. Связали, а прежде обыскали, отняли ножи и охотничье ружье, другого оружия Нобат предусмотрительно решил не брать с собой, а ружье — против волков, если пришлось бы заночевать в пустыне. Злыми, настороженными показались им тогда джигиты. А теперь вот и сам Азиз-Махсум грозным выглядел поначалу… Недоброе предзнаменование!

Нобат все это сразу заметил и оценил. Но — отступать некуда.

— Что же брата нашего, уважаемого Егенмурада, не вижу рядом с тобой, Азиз-джан? — как ни в чем не бывало спросил Сапар, когда уже сидели в юрте за чаем, обменявшись обычными вопросами о здоровье, о делах. Спросил — и осекся: вмиг будто тень пробежала по лицу Азиз-Махсума, он тяжело, горестно вздохнул.

— Всевышнему было угодно прервать жизненный путь Еген-мурада, высокочтимого брата нашего, в сем тленном мире…

— Как?! — Сапар едва усидел на месте.

— Да, да, — Азиз-Махсум покивал головой. — Три недели назад наши люди… вышли на караванную тропу, что ведет в Афганистан. И столкнулись с неизвестными, тоже на конях, при оружии. В общем, стычка вышла кровавая, наши одержали верх. Когда тех прогнали с потерей, то опознали одного из убитых. Оказалось, люди Клыч-Мергена, того самого, что под Керки воевал против красных… Наши взяли лошадей, сбрую, оружие. Убитых не было у нас, только раненых двое, в том числе Егенмурад, он и возглавлял ватагу. Сюда, на стан, его привезли еще живого, тут он и дух испустил…

Все сидели подавленные. Один из братьев Азиза украдкой провел рукавом халата по глазам.

«Весь наш план — на смарку!» — вспыхнуло в сознании Нобата. Но тотчас он принудил себя успокоиться, трезво оценить обстановку, внезапно и круто изменившуюся. Вот когда пригодился не только богатый опыт боевой жизни, но и особо — уроки шахматной игры! Егенмурада нет в живых. Но — погиб он от руки калтаманов, которых и он, Нобат, может и обязан считать врагами народной власти. Гибель брата, видать, глубоко опечалила и обескуражила Азиз-Махсума. Значит… Эту новую ситуацию следует использовать полностью!

— Вах-х, какое горе! — в общей тишине прозвучало восклицание Сапара. В голосе ощущалось глубокое, искреннее сожаление. — С доброю вестью спешили мы сюда вдвоем с моим другом. Хотели на той пригласить каждого, кто пожелает осчастливить посещением мой скромный дом. Первого тебя, Азиз-джан, — Сапар, только чтобы польстить атаману, допустил это невинное преувеличение, отлично зная, что тот не рискнул бы появиться в ауле даже инкогнито. — А также дорогого друга и брата нашего Егенмурада. Потому что ребенка всевышний посылает моему семейству… И вот…

— Все по воле творца, — не поднимая головы, глухо проговорил Азиз-Махсум. — Одному встретиться с земным миром, другому — проститься с ним навек… А мы даже поминального тоя, как подобает правоверным, не смогли на седьмой день устроить тут, в нашем волчьем логове. Да и сороковины тоже, видно, не справить нам…

«Ага, значит, и тебе наскучила волчья-то жизнь!» — с удовлетворением отметил про себя Нобат.

Некоторое время все подавленно молчали. Потом хозяин первым взялся за чайник, налил в пиалы сперва обоим гостям, потом себе, своим братьям и приближенным. Это должно было послужить знаком: беседу можно продолжать, больше не поминая усопшего.

— Ну, а вы, дорогой гость, — Азиз-Махсум, наконец, обернулся к Нобату. — Хорошо ли чувствовали себя в пути? Обиду на моих молодцов, надеюсь, не таите? Иначе нельзя, не друзей — врагов то и дело посылает нам судьба.

Нобат понял это как приглашение высказаться о цели своего прибытия, назвать себя. Он начал с учтивостью:

— Благодарю, уважаемый Азиз-сердар, дорогу осилили благополучно. И за прием спасибо, ни на кого мы не в обиде… А дорога — для нас дело привычное. Ведь я торговец, живу в Керки, приходится бывать и в Карши, и в Термезе, и в самой Бухаре. Зовут меня Довлетгельды, сын Избасара. По торговым делам заехали мы на самый край Каракумов, стали гостем у Сапара, старого друга нашего.

— Не меньше восьми лет знаю я этого уважаемого человека, — пояснил Сапар, уловив вопросительный взгляд хозяина. — Так обрадовался я его приезду, что пригласил поехать со мной сюда, на Джейрели, позвать гостей на той, заодно и поторговать с выгодой.

— Я разделяю ваше горе, — прочувствованно сказал Нобат. — И сожалею, что не смог познакомиться с вашим уважаемым старшим братом.

— Мой друг Довлетгельды, — воспользовавшись общею паузой, начал Сапар, видимо, решив, что пора перейти к делу, хотя с Нобатом у них не было договоренности, как действовать в изменившейся обстановке, — так же, как и многие достойные люди, натерпелся от кровавого деспота эмира и его прислужников. Не один месяц провел в зиндане, ноги в колодке… Так-то мы и познакомились — рядом были закованы.

— Вам тоже довелось побывать в эмирском зиндане? — с живостью спросил Нобата Азиз-Махсум.

— Нет, судьба смилостивилась надо мной, — сдержанно ответил Нобат. — Только в Бешире, откуда я родом, заточили меня в зиндан, хотя виноват не был. Ну, а наш уважаемый Сапар… Вам известно, как его освободили красные аскеры?

— Да, он мне рассказал, когда мы познакомились.

— Если б не красные аскеры, если б новая власть не восторжествовала, до сего дня люди гнили бы в зинданах! — с горячностью проговорил Сапар.

— Я думаю, с этим согласятся многие, не только те, кто в зинданах побывал… А каково ваше мнение, уважаемый Азиз-сердар?

— Новая власть много доброго принесла народу, — задумчиво, глядя в одну точку, проговорил Азиз-Махсум. — Жаль, поначалу многие люди не сумели этого предвидеть. Оттого невинная кровь пролилась не однажды.

— Это достойно сожаления, вы совершено правы, дорогой Азиз-сердар, — тотчас отозвался Нобат. — Но я слышал в Керки, еще когда шла война, что вы с вашими людьми отказались выступать на стороне противников новой власти. Значит, вы не с теми, кто проливает невинную кровь?

— Э, дорогой гость, Довлетгельды Избасар-оглы, — Азиз поднял голову, в глубоко запавших карих глазах вспыхнул огонек изумления и любопытства. — Вы напрасно петляете окольными тропами. Давайте-ка выйдем на прямую дорогу! Вы — сторонник новой власти и хотите узнать мое к ней отношение. Ну, признайтесь, ведь так?

Нобат выдержал взгляд в упор. Понял: нужно отвечать прямо.

— Я, как и вы, считаю: новая народная власть дала простым людям много хорошего. Те, кого эмир бросал в зинданы, теперь сторонники новой власти, это естественно. Да, я в числе таких людей. И ваше мнение о новой власти для меня интересно.

— Вы мужественный человек, — не спуская с Нобата глаз, проговорил Азиз-Махсум. Все поняли смысл его слов.

— Я много лет знаю Сапара, моего друга, — тотчас отозвался Нобат. И его намек тоже все поняли безошибочно.

— Но вы не правы, — внезапно опять заволновался Азиз-Махсум, — если думаете, что нет моей вины в тех междоусобицах, которые потрясают Лебаб уже который год! Новая власть, очевидно, строится на справедливых началах. Но каким людям она подчас доверяет представлять ее, распоряжаться ее именем в аулах? Мы хорошо наслышаны о том, что творили на правобережье эмирские последыши Абдурахман-караулбеги и Мамедша-мирахур. А ведь они были облечены властью теперь, после того как уже давно прогнали эмира! Нет… Я не ввязался в распрю, когда сражались в Керки. Позже, зимой, Молла-Алтыкул, хромая лисица, явился звать меня на правый берег, в поход против Салыра, я и его выставил ни с чем. Но и с новой властью не нашел общего языка. Случалось, мои джигиты поднимали оружие против тех, кто служил Абдурахману и Мамедше. У них же лутчеки, головорезы и грабители настоящие были на службе! Таким задать взбучку, я считаю, дело правое. Но при этом и невинные люди страдали…

— В Керки знают, что Абдурахман и Мамедша сняты со всех постов и наказаны, — осторожно заметил Нобат.

— Э! — Азиз-Махсум отмахнулся. — И тут, на левобережье, эти бай-ревкомы подчас такое творят — дайхане только стонут, а иные ко мне прибегают жаловаться, управы и защиты ищут… Нет, много правды в словах моего покойного брата — пусть аллах приютит его в обители райской! — какая угодно власть для дайхана или степняка-скотовода — тяжкая обуза, ярмо на шее!

Принесли свежезаваренные чайники, потом горячую шурпу в большой миске. Хозяин предложил угощаться, беседа прервалась.

Между тем завечерело. Сперва один из братьев Азиз-Махсума вышел из юрты, затем другой. Наконец поднялся сам атаман:

— Извините, уважаемые гости! Дела требуют покинуть вас. На ночь нужно отдать кое-какие распоряжения.

Он удалился, за ним последовали еще двое сотрапезников, молодые молчаливые джигиты. Сапар и Нобат остались одни.

— Кажется, дело идет неплохо, — первым заговорил Сапар. — Как считаешь… Довлетгельды?

— Вы правильно действуете, — Нобат подумал, помолчал. — Грех сказать, но то, что нет больше Егенмурада, похоже, нам на пользу.

— Эх! — Сапар вздохнул. — Добрый был джигит… Ну, а сам Азиз… гляди-ка, за трудовой народ готов постоять. Давно бы ему выйти из песков, повиниться перед властью. Может, еще и пользу принесет…

— А попади он в лапы таким, как Мамедша или Молла-Джума Сурхи, тот, что в округе отряды самообороны возглавлял, — знаете, как бы с ним поступили? Он по-своему прав, что сторонился подобных людей. Но теперь обстановка иная.

— Поверишь, Нобат, я сперва крепко опасался. Ведь он сразу разгадал, что ты не торговать сюда явился… Но человек он благородный, гостя не обидит, будь даже враг. А тем более сам, кажется, ищет, как бы подостойнее пойти на мировую.

— Сейчас поведем разговор напрямик.

В эту минуту появился Азиз в сопровождении одного из братьев:

— Пожалуйте, гости, пока не стемнело, юрту оглядите, где вам приготовлен ночлег. А после продолжим беседу.

Когда Нобат и Сапар возвратились, на сачаке горой лежали сласти — бухарская халва, леденцы, фабричного производства конфеты в разноцветных обертках. «Дань с проезжих караванщиков», — определил Нобат.

— Присылала ко мне новая власть человека, — начал рассказывать Азиз-Махсум, безошибочно угадав, что именно хотели услышать гости. — Предлагала выйти из песков, со всеми людьми, сложить оружие, затем поселиться кто где хочет, только не всем вместе, а у кого в ауле семья — тому вернуться домой. Отправил я посланника с отказом. Потому что привез он бумагу, которую составили Моман-сопи да еще Молла-Джума Сурхи. А к этим людям доверия у меня не было и не будет вовек!

— Того и другого уже отстранили от власти, — проговорил Нобат. — В окружном центре теперь новые люди. Вы слыхали про Ефимова, председателя чека и партийного секретаря? Валадимир-ага, так люди его называют…

— Да, да, слыхали! — Азиз-Махсум не захотел скрыть живого интереса. — Очень хорошо дайхане отзываются о нем. Вот если на таких людей опирается власть, тут еще можно подумать…

— Азиз-сердар, — Нобат выпрямился. — Валадимир-ага, товарищ Ефимов, мне лично знаком. Он знал, что я намеревался отправиться в Каракумы. И просил меня обязательно встретиться с вами, передать его слова и его послание. Вы поймете, не осудите: я не мог с первых слов открыть вам это.

— Послание мне?! — у Азиза расширились глаза. — Выходит, власть не ставит мне в вину моих перед ней прегрешений?

— Нет, не ставит. Есть закон. Совет народных назиров Бухарской Республики постановил: каждый, кто добровольно сложит оружие, каковы бы ни были его прежние отношения с властью, получает полное прощение, сам и все те, кто ему подчиняется. Если они, через своего предводителя, заявят о своем беспрекословном повиновении, то ни одному из них не будет причинено никакого вреда… Вот, Азиз-сердар, это я пересказываю по памяти ту бумагу, которую мне читал Валадимир-ага перед моим отъездом из Керки. Впрочем, я тоже знаю грамоту…

— Уважаемый Довлетгельды, — прервал его Азиз-Махсум, он, конечно, запомнил имя гостя. — Вы сказали: с вами послание начальника из Керки, Валадимира-ага… Мне кажется, пора доказать, что это так и есть на самом деле.

— Вы правы, — Нобат поднялся с ковра, шагнул к порогу. Взял свой левый сапог. Руку внутрь, стельку долой…

— Азиз-сердар, если среди ваших людей отыщется грамотный челозек, пусть вам прочитает.

— Грамотный? Нет, дорогой гость, у нас не одна сотня храбрых джигитов, но таких, чтобы знали грамоту… Не могу назвать ни одного. Придется прочитать вам самому.

— Ручаюсь головой, Азиз, — тотчас подал голос Сапар, — мой друг Довлетгельды прочитает именно то, что написано в этом послании.

Азиз-Махсум приготовился слушать. Нобат расправил на колене клочок шелковой ткани — отнюдь не бумагу. На светло-желтом шелке черным было начертано арабскими буквами:

«На колодцах Джейрели, Салимурад-оглы Азизу, по прозвищу Азиз-Махсум.

Именем Бухарской Народной Советской Республики, мы, председатель Керкинской окружной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, мы же по совместительству — секретарь окружного комитета Бухарской КП (большевиков) Ефимов В. А., предлагаем Вам, Азиз-Махсум (в течение времени, приемлемого для Вас и Ваших людей) продумать и решить в положительном смысле вопрос о том, чтобы пойти на примирение с народной властью Бухарской Республики. Для этого всем выйти из песков в район окружного центра Керки, сложить все огнестрельное оружие, боеприпасы и заявить о беспрекословном подчинении властям Республики в лице представителей окружного исполкома и чека. Согласно закону нашего государства, всем вам гарантируется сохранение жизни и личного имущества, включая холодное оружие, а также право поселиться в любом месте под властью Республики. Тем, кто изъявит желание поступить на службу, мы обещаем беспристрастное рассмотрение просьбы, а после ее удовлетворения — все права и преимущества, предоставляемые по закону служащим правительственного аппарата на местах. Подпись… Дата… Печать…»

Дочитав до конца, Нобат вручил шелковый лоскуток Азизу-Махсуму. Тот повертел в руках, передал одному из братьев. Потупился на мгновенье. Наконец заговорил:

— Передайте начальнику, который обращается ко мне с посланием: мы благодарны и обещаем подумать. Необходимо посоветоваться с людьми… Завтра утром вы получите наш ответ. А сейчас, дорогие гости, пора на покой.

Наутро, когда гости позавтракали в своей юрте и вышли, собираясь отправиться в путь, посыльный джигит пригласил их к предводителю.

После обычных вопросов — как провели ночь, здоровы ли — Азиз-Махсум произнес:

— Мы обсудили предложение начальника по имени Валадимир-ага. Пока еще не сумели оповестить всех наших сподвижников — мы хотим, чтобы решение было добровольным для каждого. Через две недели сообщим в Керки наше окончательное решение. Мы намерены оставить послание у себя. Пусть оно и послужит пропуском для нашего человека, которого мы пришлем с ответом.

Нобату осталось только согласиться. Простились тепло, по-дружески.

Джигиты Азиз-Махсума с почетом проводили обоих спутников до границы песков.

На верную дорогу

— Думаете, придет вместе с людьми?

— Уверен! — от волнения Нобат привстал со стула. Ефимов затянулся папиросой, задумался. Оба помолчали.

— Значит, две недели? — опять спросил Ефимов. Нобат кивнул, не успел ответить, снова заговорил предчека. — Что намечаете на этот срок?

— Я хотел бы проехать аулами левого берега, на правый тоже заглянуть. Вероятно, имеются новые сведения о калтаманах, в том числе об Азизе. Бешир также навестить, люди наши там особо надежные.

— Согласен. Когда вернетесь?

— Дня за четыре до истечения двухнедельного срока. Если приедут… да, конечно, приедут!.. Нужно подготовить встречу. Как обычай велит, придется с отрядом выехать к границу песков.

— Ну, хорошо, Нобат Гельдыевич… В центр я покамест ничего не сообщаю. Вести переговоры — на это у нас полномочия имеются, а дальше видно будет…

— Разрешите действовать? — Нобат встал.

— Разрешаю, — Ефимов протянул руку: — Удачи вам, товарищ Нобат!

До истечения срока — десять дней. Как условились, Сапар на это время отправился в аул, к концу срока должен был приехать в Керки. Ведь на встрече Азиз-Махсума с его воинством Сапар — первый человек!

…А если не приедут?

При этой мысли — она все же проскальзывала в сознании холодной, ядовитою змейкой, Нобат ощущал, как дрожь пробегает по спине. В таком случае, пожалуй, нечего ему будет делать в чека. Да и большевиком он себя считать перестанет…

Правильно ли он понимает этих людей — разбойничьих вожаков, вчерашних узников зиндана, бунтарей против эмира и баев? Найдется ли им — лучшим из них — место в новой жизни? Или еще потоки крови прольются, пока будет очищена от них земля?

С такими мыслями Нобат начинал беседу в каждом из аулов, где наметил побывать, с секретарями ячеек, председателями исполкомов, начальниками отрядов самообороны. Выспрашивал про калтаманов вообще, между делом — об Азиз-Махсуме. На левом берегу о нем говорили разное, но такого, что характеризовало бы его как заклятого врага народной власти, Нобату услышать не довелось. На правобережье Азиза меньше знали. Зато Салыра многие жалели. Вот если бы он, Нобат, пораньше приехал, завязал сношения с этим бесшабашным, — возможно, и случилось бы так, что без кровопролития вышел бы тот из своего логова, еще и власти служить бы стал…

Халик Хасан, самый недоверчивый, вовсе не хотел слышать о примирении с калтаманами, о переговорах с ними. Зато в Бешире Бекмурад Сары прямо сказал — будто угадывал! — что следует немедля переманить на нашу сторону Азиз-Махсума как наиболее для этой цели подходящего.

— Не то перережут они там, в песках, один другого, — завершил он. Выяснилось, что ему известно о гибели Егенмурада. Четко работает «узун-кулак» — исконный дайханский телеграф.

Всего два дня провел Нобат в Бешире, со своими близкими виделся только по утрам, да еще поздно вечером. Донди безошибочно угадывала: что-то тревожит мужа. Расспрашивать — такого нет в обычае. И она старалась, чтобы дома был для него полный покои, отдых. Они в этот раз мало разговаривали — только о будущем ребенке.

За два дня до ожидаемого срока Нобату позвонил дежурный.

— К вам, товарищ Гельдыев. Чайханщик Латиф.

Нобат сразу все понял.

Дело в том, что Латиф-ага был видной фигурой в городе. Нобат некоторое время присматривался к расторопному чайханщику, навел о нем справки и решил привлечь его к выполнению кое-каких задании чека. Латиф согласился не без колебаний — трусоват, похоже, был, по обещанное ему покровительство власти сыграло решающую роль. Еще до поездки Нобата к Азиз-Махсуму Латиф-ага успел доставить в чека довольно ценные сведения о контрабандистах, танком появившихся в городе. И вот Азизу при свидании было сказано: пусть его посланец явится к Латифу, в его чайхану, назовет себя и попросит сообщить о нем «торговцу Довлетгельды Избасар-оглы». Латифа, по возвращении, предупредили, как действовать в этом случае.

Теперь он явился. Неужели прибыл посланец от Азиза?

Полчаса спустя в домике, где жил сам Латиф-ага, Нобат — снова в обличье торговца — сидел за чаем и угощением в обществе двоих приезжих. Оба в халатах, темно-красных тюбетейках, тельпеки и сапоги сняты у порога. Этих людей Нобат видел у колодцев Джейрели. Один — Аллаяр, родной брат Азиз-Махсума, второй — Мурадкурбан, из числа приближенных атамана.

Беседа идет неторопливо — сначала расспросы о здоровье, о дороге. Оба гостя сосредоточенны: видно, что горды тем, что выполняют ответственную миссию. Как будто спокойны, ничего не опасаются.

Наконец пора перейти к делу.

— Азиз-сердар, наш уважаемый старший брат и предводитель, — приосанившись, начал Аллаяр, костлявый, со шрамом от сабельного удара на лице, — прислал нас для встречи с начальником по имени Валадимир-ага. Мы уполномочены сообщить красному начальнику, что готовы, со всеми людьми, выйти из песков и поселиться там, где укажет власть, Азиз-Махсум с джигитами намерен прибыть в Керки пять дней спустя. Тебя, почтенный Довлетгельды, мы просим поскорее устроить нам встречу с начальником. После этого я останусь в Керки — так решил Азиз-сердар, наш брат, а он, — Аллаяр указал на своего спутника, — отправится на Джейрели. Мы слушаем тебя, Довлетгельды.

— Я рад, уважаемые, что отважный Азиз-сердар решил стать другом народной власти, — заговорил Нобат. — С начальником Ефимовым вы встретитесь сегодня же вечером. У меня есть вопросы к вам. Скажите, все люди на колодцах Джейрели согласились с сердаром и решили пойти на примирение с властью?

— Не все, — сразу ответил Аллаяр. — Когда сердар собрал джигитов и сообщил о своем решении, была свалка, перестрелка. Десяток людей — из тех, у кого семьи в песках, еще бывшие эмирские сарбазы — кинулись бежать, один пытался застрелить сердара, его зарубили на месте. Бежало шестеро… Ну, а те, кто остался, пойдут за сердаром, он каждого по отдельности спросил, велел поклясться именем пророка.

— Сердар приказал всем без исключения сниматься из Джейрели?

— Да. Семьи со скотом и имуществом мы оставим на границе песков. Джигиты на конях и при оружии, во главе с сердаром, прибудут в Керки.

— Хорошо. До вечера останьтесь тут, у Латифа-ага. Я сейчас извещу начальника и, когда стемнеет, снова приду сюда.

Проводив обоих посланцев по темным улицам уснувшего города до чайханы, Нобат, все в том же обличье торговца, вернулся в кабинет Ефимова.

— Ну, Нобат Гельдыевич, кажется, уже можно вас поздравить. У меня впечатление: дело почти сделано.

— Погодите, Владимир Александрович, — Нобат устало улыбнулся, сбросил смушковую шапку, опустился на стул. Было уже далеко за полночь. — Еще возможны неожиданности. Ведь бежало шестеро… Хорошо, если эти беглецы просто шкуру свою спасают. А могут и навести других атаманов, которые с нами решили враждовать до конца.

— Да, вы правы, пожалуй, — Ефимов затянулся папиросой. — А эти двое — молодцы… От таких, если заполучить на службу в ряды народной милиции, польза будет несомненной. Боевой народ, отважный, по осанке видать! Значит, вы говорите, еще возможны осложнения? Если так, какие меры примем?

— Я считаю, нам нужно поскорее выдвинуть отряд на границу песков. Для почетной встречи Азиза с людьми, ну и… безопасности ради. Вы разрешите мне возглавить отряд?

— Выходит, инкогнито свое раскроете еще до прибытия Азиза в город?

— Так будет вернее. Пусть он видит: мы ему не отрезаем путей к отступлению, верим в его твердое решение, раскрываем все карты еще до того, как он окажется полностью у нас в руках.

— Дорогой Гельдыев, вы подлинный дипломат большевистской школы! Хорошо, с утра готовьте отряд. Только все же давайте командование поручим товарищу Розы Аннаеву. Чтобы его представить как начальника милиции округа. А вы поедете моим уполномоченным.

— Понятно. До моего выезда мне нужно и здесь подготовить встречу. Митинг, я думаю, следует устроить, Владимир Александрович? Потом угощение, нечто вроде обычного тоя, когда дорогих гостей принимают… И чтобы делегаты приехали, хотя бы из близлежащих аулов.

— Хорошо, все принимаю, дорогой! Продумайте в общих чертах. И завтра в полдень ко мне… Сам я с утра на телеграф. Нужно надеяться: из центра получим разрешение принять гостей с почетом и определить их судьбу с пользой для нашего дела. А сейчас — спать, спать!

Наутро Нобата разбудил посыльный из чека, с известием: приехал Сапар. Снова облачившись «торговцем», Нобат поспешил в чайхану Латифа. Сапар уже сидел за завтраком с обоими посланцами Азиза. Встретились тепло, радостно. Сапар был горд своим участием в столь важном мероприятии. Нобат, наблюдая за ним, уже не впервые думал: этого человека следует привлечь в ряды активистов, он еще много хорошего сумеет сделать на общественном поприще.

После встречи в чайхане Нобат забежал к дежурному чека, из проходной позвонил Ефимову. Тот обрадовал: из Бухары телеграфом получено разрешение — во всем, что касается Азиз-Махсума и его людей, поступать сообразно обстоятельствам на месте. Окрисполком уже обсуждает детали встречи азизовцев в Керки, а также тех предложений, какие будут ему сделаны по части расселения и обеспечения его людей, возвращающихся к мирной жизни.

До полудня Нобат вдвоем с Розы-Анна собирали отряд: полсотни всадников из окружного дивизиона народной милиции — так стали официально именовать самооборону, с двумя пулеметами во вьюках, небольшой караван верблюдов с продовольствием и боеприпасами. Вместе с отрядом должны были отправиться Сапар и Мурадкурбан. Брат Азиза Аллаяр оставался в Керки — в знак полного доверия к власти. Он должен был жить в одной из комнат дома Латифа, и, по возможности, реже показываться на людях.

И вот — в путь. Конные джигиты народной милиции, уже в военной форме, хотя и не на всех однотипной — у кого буденовка на голове, у кого папаха, кто в гимнастерке, кто в кителе, колонной по двое шагом тронулись по мостовой в сторону восточной окраины города. Нобат, Сапар и Мурадкурбан, одетые как дайхане, ехали позади, с караваном. А в голове отряда — Розы-Анна, с ним рядом боец, у которого в руке была пика с алым флажком. Горожане глядели вслед конникам не без тревоги. Должно быть, снова калтаманы объявились вблизи города… Никто не догадывался, что несколько дней спустя по этой же булыжной мостовой зацокают копыта коней калтаманов, прибывших с повинной головою.

Стоянку устроили на полдороге до Джейрели, у заброшенных колодцев, где чабаны лишь изредка разбивали свой кош, поили скотину. Отсюда к Азиз-Махсуму отправились Сапар и Мурадкурбан. Нобат решил: лучше, если Азиз раньше узнает, что поблизости находится отряд, готовый поддержать его в случае необходимости.

Два дня отряд не двигался с места. Ждали, выдвинув дозоры далеко в сторону песков.

Около полудня третьих суток — солнце жарило уже совсем по-летнему — от одного из дозоров примчался боец:

— Едут!

Тотчас команда начальника Розы-Анна подняла всех на стане. Живо снарядились, оседлали коней. Построились в две шеренги, фронтом к востоку — оттуда ждать гостей. Разговоров почти не слыхать, каждый понимает: сейчас решающие минуты. Калтаманов, по сведениям, сотни три: пулеметов, правда, у них нет… Но подвоха ждать, судя по всему, и не приходится.

На правом фланге строя кавалеристов — Розыкул Аннаев. Нобат, одетый в военное, с ними боец с флажком на пике.

Над горизонтом, в безветренном воздухе — туча песчаной пыли. Приближается большая группа конных. Вот они уже видны — растянулись широкой пестрой лентой, то взберутся на бархан, то скроются в низине.

Обгоняя их, скачут бойцы дозора. Старший задержал разгоряченного, в хлопьях пены, коня перед Розыкулом, ладонь вскинул к буденовке:

— Подходят, товарищ командир. На глаз определяю — три сотни всадников, следом большой караван… Возглавляет предводитель Азиз-сердар, с ним наш посланец.

— Полуэскадрон-он… смир-р-р-но-о! Равнение… на середину!

Совсем близко видна лавина конников, одетых кто во что, на разномастных лошадях, чуть в стороне, выдвигаясь вперед, — четверо. Острые глаза Нобата различают высокую фигуру Азиз-Махсума, рядом Сапар. Вот атаман оборачивается, что-то кричит своим. Лавина замедляет ход, задние теснят передних, слышен сдержанный гомон многих голосов, звон уздечек, оружия и храп коней. Наконец шум умолкает. Вся масса остановилась в сотне шагов от строя бойцов с красным флажком.

— Пошли вперед, Розы!

Нобат и Розыкул выезжают шагом и сперва движутся вдоль строя, затем резко поворачивают в сторону. Им навстречу выезжают Азиз-Махсум, Сапар, еще двое.

Когда между обеими группами оставалось шагов десять, Нобат и Розы одновременно выдернули шашки из ножен, вскинули над головами. Остро блеснули в лучах солнца отточенные клинки… Салют, как требует устав при встрече почетных гостей. Еще мгновенье — и шашки опять в ножнах, оба командира натягивают поводья коней, прикладывают ладони к козырькам буденовок:

— Салам отважному Азиз-сердару!

— Салам его доблестным сподвижникам!

Розы-Анна оборачивается в седле, поднимает руку.

— Ур-ра-а! Ур-ра-а-а!.. — шквалом разносится могучее приветствие красных бойцов.

— Салам уважаемым красным начальникам! — когда все смолкло, с достоинством произносит Азиз-Махсум, левою рукой опираясь на рукоять кривой сабли, правой сдерживая горячего вороного жеребца, беспокойно перебирающего ногами. Спутники атамана прижимают правую ладонь к груди, слегка наклоняют головы.

Внезапно у Азиза расширяются глубоко посаженные карпе глаза:

— Вас ли вижу, почтенный Довлетгельды? — он с изумлением вглядывается Нобату в лицо.

— Да, это я, — кивает Нобат. — Однако имя у меня другое. Вы, Азиз-сердар, надеюсь, это поймете… Воины сражаются не только оружием… Я Гельды-оглы Нобат, помощник Ефимова, начальник отдела в окружной чека. Здесь я представляю исполком — верховную власть округа. Мой спутник — Розыкул Анна-оглы, командир дивизиона народной милиции. Он подтвердит, кто я, так же, как это сделает и Сапар, ваш старый друг.

— Он говорит правду, — подал голос Сапар.

— Счастлив видеть вас, прославленный Азиз-сердар. Я подтверждаю слова моего друга Нобата Гельды, — приложив руку к карману френча на груди и слегка поклонившись, четко выговаривает Розы-Анна.

Заметно, что Азиз-Махсум смущен, даже немного обескуражен. Значит, с ним вели игру… И этот человек, оказывается, — красный командир Нобат из Бешира, о нем приходилось слышать. Дипломатия — оружие воина, ничего не возразишь… Азиз украдкой бросает взгляд на своих джигитов. Те сдерживают коней, с любопытством разглядывают строй красных бойцов. Ждут, что их атаман договорится с властью, наступит мир, можно будет в родных аулах заниматься привычным трудом дайхан. Ни на что другое они теперь не пойдут… Азиз-Махсум подавил вздох. Сожалениям не место и не время. Он сам решился и выбранным путем пройдет до конца.

— В сердце у меня нет обиды, — снова глядя на Нобата, говорил Азиз-Махсум. — Я и мои люди готовы сложить оружие, как было обещано.

— Сейчас вы отдохнете, будете гостями у нас и наших бойцов, — ответил Нобат. — Завтра двинемся в Керки, там представители власти вас встретят, примут и определят, как вы будете жить дальше. А здесь наши люди покажут вашим, где разбить временный лагерь. Затем — угощение. Пусть ваши джигиты знакомятся с нашими. Повремените немного, пока мы уведем и распустим свой отряд, после этого ваши могут спешиться.

По команде Розы полуэскадрон перестроился в колонну подвое. Обнажив шашки и взяв «на плечо», бойцы шагом проследовали мимо группы конных калтаманов к своему лагерю. Еще минуту спустя гости спешились. Закипела работа: устанавливали юрты, копали ямки для Очагов. Караван с семьями азизовцев подтянулся к колодцам и тоже начал развьючиваться. Гомон, суета. Пыль тонкою пеленой затянула низину посреди барханов. Вот уже там и тут взвились к небу дымки костров и очагов…

Сперва нерешительно, с опаской, затем все смелее заговаривали азизовцы с джигитами красного отряда. Те, предупрежденные заранее, охотно и приветливо отвечали на любой вопрос, сами заводили разговоры. Очень скоро с той и другой стороны отыскались земляки, даже родичи. Люди перемешались, усаживались кучками, оживленно беседовали. Между тем в стороне дотлевали костры под казанами с шурпой, вскоре последовало приглашение к обеду. Хозяевам — джигитам Розыкула вызвались помочь добровольцы из числа людей Азиз-сердара. Угощаться сели все вместе, без разбора. Только самого предводителя с братьями Нобат и Розы принимали отдельно, в юрте. До позднего вечера длилось пиршество. С каждым часом таял ледок недоверия и настороженности, который — что поделаешь? — поначалу ощущали многие, особенно из числа гостей, пока не очень ясно представляющие, что их ждет впереди.

К городу приблизились около полудня, как и было намечено. Впереди полуэскадрон милиции, следом люди Азиз-Махсума, только сам он, с одним из братьев, — в голове колонны, вместе с Нобатом и Розы-Анна.

Вот и Керки — россыпь белых и желтых домиков, зелень садов. Нависает над городом и берегом Аму горбатый холм с крепостью, в которой еще недавно сидел бек — правитель именем кровавого эмира бухарского. Сейчас над крепостью полощется красный флаг.

Красные флажки алеют и над воротами домов, что тянутся вдоль улицы на самом краю города. Тут же, у самого въезда в город, по краям улицы выстроились конники, они салютуют прибывшим, шашки поднимая ввысь. Нобат и Розы-Анна, проезжая, берут под козырьки, по их примеру и Азиз-Махсум неумело прикладывает ладонь к своему косматому тельпеку, приосанивается в седле. Его джигиты глазеют по сторонам, кони замедляют ход, задние подталкивают передних… Открывается небольшая площадь, на ней сотни две горожан, иные с красными флагами, тут же снуют ребятишки. Люди улыбаются, руки поднимают в знак приветствия. Слышны возгласы:

— Добро пожаловать, джигиты Каракумов!

— Салам, командир Гельдыев!

— Розыкул, с удачей тебя!

— Красным конникам — ура-а!..

Теперь и азизовцам передается настроение торжественности, значительности момента. Они прямее держатся в седлах, стараются не замедлять хода, пришпоривают коней, подражая бойцам полуэскадрона. Улица, еще улица, поворот… Колонна выезжает на площадь перед зданием бывшего военного собрания. На площади с одного края толпа. У дома — дощатая трибуна, обтянутая кумачом. Запели медные трубы — это духовой оркестр гарнизона грянул марш. Кони бойцов заволновались, в такт привычной музыке загарцевали, словно приплясывая. А лошади под степняками прижали уши, видно, что оробели — такое им вовсе не по нраву… Полуэскадрон останавливается в стороне, развернувшись фронтом к трибуне, помощник Розыкула помогает сотникам Азиза расположить его войско по другую сторону площади. Справа от них четкими зелеными прямоугольниками застыли взводы стрелковой роты керкинского гарнизона бухарской Красной Армии.

Нобат, Розы-Анна и Азиз-Махсум шагом направляют коней к трибуне. Музыка обрывается на полуноте. Вся площадь затихает.

У края трибуны — Ефимов, председатель окружного исполкома Акмет-Хаджи, работники окружкома партии, чека, других учреждений. За ними — группа людей, одетых в халаты, тельпеки и малахаи. Это делегаты из аулов. Здесь же Аллаяр, брат Азиз-Махсума.

Трое конников — у самой трибуны. Тишина, разлитая над площадью, сгущается. Слышно только, как пофыркивают кони, негромко звякнет кое-где уздечка. Хлопают по ветру алые флаги по углам трибуны.

— Товарищ председатель окрчека, задание выполнено, жертв нет, — козырнув, коротко, вполголоса рапортует по-русски Ефимову Нобат. Сразу же Розы-Анна лихо вскидывает ладонь к козырьку своей темно-зеленой буденовки, произносит громко и раздельно, сдерживая приплясывающего буланого коня:

— Товарищ председатель окружного исполкома, товарищ секретарь окружкома партии большевиков! Первый этап операции по выводу из песков повстанческого конного отряда численностью триста сорок семь сабель, под водительством Азиз-сердара Салимурад-оглы, завершен успешно. Докладывает командир дивизиона милиции Аннаев.

Отдернув, руку, замирает в седле. Теперь все взоры устремлены на Азиз-Махсума.

— Таксыр[10] красный начальник Ефимов… — медленно начинает атаман «каракумской вольницы», видимо, с трудом подбирая слова на родном языке в непривычной, волнующей обстановке. — Мы, Азиз-Махсум, братья мои, ближайшие сподвижники и все джигиты с колодцев Джейрели, приветствуем тебя и тех, кто представляет новую власть в Керкинском вилайете[11]. Пусть она крепнет и процветает, слава ей, победившей кровавого эмира и его прислужников!

На последних словах он повысил голос, обернулся к своим — и масса конников одобрительно загудела, внезапно прорвалась выкриками:

— Слава победителям эмира!

— Салам народной власти!

— Пусть будет мир на Лебабе!

Кричали немногие — должно быть, самые горячие, из тех, которые лучше остальных понимали, что происходит, и всем сердцем поддерживали сейчас своего вожака.

— Мы благодарны власти за встречу, за гостеприимство, — продолжал Азиз-Махсум, когда голоса стихли. — Согласно вашему предложению, мы вышли из песков, чтобы сложить оружие, во всем покориться власти. У нас на совести немало проступков перед ней. Мы проливали кровь красных аскеров… Я прошу, от себя и моих воинов: простите нам все провинности! Мы верим, что согласно закону, о котором говорил ваш уважаемый посланец… — он обернулся к Нобату, — никому из нас не будет причинено вреда. Я сам и многие из нас хотели бы поступить на службу новой власти, защищать ее с оружием, которое, надеюсь, нам доверят. А сейчас… вот моя сабля… в бою с лутчеками керкинского бека, я взял ее… — с этими словами Азиз рывком развязал на себе поясной платок, освободил портупею сабельных ножен, сдернул через голову. Затем пришпорил коня, подъехал вплотную к трибуне, обеими руками протянул ножны с саблей Ефимову, которого еще раньше указал ему Нобат. — Возьмите это, таксыр красный начальник! В знак моего полного повиновения новой власти!

Снова глухо, одобрительно загомонили джигиты. И разом смолкли, когда Ефимов, наклонившись, принял ножны с саблей, затем выпрямился, показывая, что собирается говорить.

— Товарищи и братья! — голос председателя чека зазвенел в тишине, опять воцарившейся на площади. Молодой человек в очках, в полувоенной одежде, секретарь исполкома, став рядом с Ефимовым, принялся старательно переводить на туркменский язык. — Великий и радостный день у нас сегодня! День примирения, день, когда сотни трудовых дайхан осознали правоту и непоколебимость народной власти, добровольно стали под ее красное знамя… Изживается наследие войны, развязанной сторонниками кровавого эмирского режима. Мы верим: вашему примеру, новые наши друзья, завтра последуют те, кто еще не опомнился от кошмара междоусобицы, кто блуждает в темного, обманутый своими главарями! — он перевел дух, ладонью смахнул капельки пота со лба под козырьком фуражки. — Именем Бухарской Народной Советской Республики, от лица исполкома Коркинского округа и окружкома партии большевиков торжестввенно заявляю: все, кого сегодня привел сюда уважаемый Азиз-сердар, сам он, его родственники и ближайшие сподвижники на основании закона об амнистии получают полное прощение власти, восстанавливаются в правах граждан республики!.. — заметив оживление в рядах слушателей, он поднял руку и продолжал еще более громко и раздельно: — Каждому из них предоставляется право поселиться на прежних местах жительства либо на пустующих землях. В любом случае им будет оказана материальная помощь… А кто пожелает, тех мы приглашаем на службу в части народной милиции. Пусть отважные джигиты с оружием в руках докажут свою верность народу-властелину! В мирном ли труде, в воинском строю — отдадим все силы на то, чтобы процветала она, власть рабочих и дайхан, несущая счастье трудовому человеку. Да здравствует наша народная советская республика! Слава партии коммунистов! Слава вам, воины революции! И всем вам, люди труда!

— Слава! Ур-ра-а! Слава! Шохрат! Да здравствует народная власть! Яшасып! — с восторженными криками отозвалась площадь.

Красноармейцы и джигиты милиции трижды дружно прогремели «Ура!» — застыв в строю по стойке «смирно». А демонстранты размахивали флагами, платками, кричали каждый свое. Общее радостное возбуждение передалось и людям Азиз-Махсума — они тоже выкрикивали слова приветствия, иные размахивали саблями, потрясали в воздухе обнаженными кинжалами. Внезапно общий разноголосый гомон прорезал, сперва негромко, на низких нотах, хор медных голосов, перемежаемый гулкими, размеренными ударами барабана и тарелок. «Интернационал»… Разом смолкли, будто окаменели в строю бойцы, притихли демонстранты, за ними азизовцы. Командиры взяли под козырек. Первые такты оркестр играл в полной тишине, потом на трибуне запели: «…Весь мир голодных и рабов…» Следующую строку подхватили на площади рабочие, за ними красноармейцы. Припев уже гремел стоголосым хором. Пели по-русски, по-узбекски, по-армянски. Впервые пролетарский гимн простер могучие крылья над городом на Джейхуне, над землей тысячелетнего Лебаба, знаменуя приход новой эры.

Когда отзвучали последние такты и по площади снова прокатился сдержанный говор, Ефимов поднял руку.

— Товарищи, здесь сейчас будут выполнены условия договора, после этого наших гостей ждет отдых, обед… А пока разрешите выразить признательность и благодарность народной власти лично вам, отважный Азиз-сердар, — он слегка поклонился, глядя на предводителя каракумских удальцов. — Мы высоко ценим ваше мужество и благоразумие. Вы только что изъявили желание поступить на службу в качестве воина революции. От имени окружной власти и чрезвычайной комиссии заявляю: мы удовлетворяем вашу просьбу! Вам будет определена командная должность в народной милиции, вы можете выбрать себе под начало любое количество ваших былых сподвижников. — Когда секретарь исполкома перевел эти слова Ефимова, из рядов азизовцев послышались восторженные возгласы. Ефимов продолжал: — В знак полного к вам уважения и доверия примите, товарищ Салимурад-оглы-Азиз, вашу саблю. Пусть она будет вашей спутницей на страже завоеваний трудового народа!

С этими словами он поднял ножны с саблей и, перегнувшись через барьер, протянул Азизу. Тот принял обеими руками и держал перед грудью, ожидая, пока утихнут одобрительные крики его джигитов. Потом заговорил медленно и внятно:

— Клянусь… Принимая из ваших рук, таксыр… товарищ Ефимов, эту саблю, что так долго и верно служила мне в сраженьях… Клянусь отныне обнажать ее только против врагов революции! Заверяю: пощады им не будет от рук моих! Именем пророка, честью отца и всех предков, всего рода моего клянусь в этом перед лицом всех вас, люди вилайета Керки!

При всеобщем молчании он перекинул портупею с ножнами через плечо и обернулся к Нобату:

— Теперь мы готовы исполнить последнее условие.

Нобат молча кивнул, жестом руки дал знать Розыкулу: начинайте! Тот тронул коня, рысью направился туда, где стояла в строю рота гарнизона. Тотчас четверо бойцов вынесли и раскатали перед трибуной брезентовое полотнище, сами стали по краям. Нобат показал на них Азизу. Тот понял. Шагом направил коня к краю брезента. Отстегнул от пояса кобуру маузера, подал красноармейцу, тот положил на брезент. Азиз-Махсум обернулся, властно махнул рукой своим сотникам. Те, уже предупрежденные о процедуре разоружения, засуетились, втолковывая джигитам, что сейчас нужно делать каждому. Наконец один из сотников, пришпорив саврасого жеребца, подъехал к брезенту, следом за ним потянулась цепочка всадников. Еще один сотник жестами и голосом показывал джигитам, чтобы они, не мешкая, примыкали к движущейся цепочке. Головной сотник сдернул из-за спины карабин, отстегнул патронташ и все это передал красноармейцу, он, слегка нагнувшись, небрежно кинул на брезент. Следующий джигит стянул винтовку, красноармеец принял. Дальше — винтовка, патронташ и пика, их тоже отдавали согласно договору. Один за одним, один за одним… Площадь молчала, завороженная невиданным зрелищем. Вот уже на брезенте горка винтовок, карабинов, кольтов, бесформенная груда кожаных патронташей, отдельно вытянулись пики, иные с зелеными флажками, кистями конских волос. Глухо звякает оружие. Освободившись от него, джигиты, с одними саблями, отъезжают на противоположный конец площади, где Азиз-Махсум негромко беседует с Нобатом и Розы-Анна.

Быстро, не прерываясь, движется цепочка. Растет пирамида небрежно сваленных ружей, гора патронташей. Кое у кого и гранаты обнаруживаются, их тоже сдают. Вот уже совсем мало тех, кто еще не разоружен. Их втягивает неутомимая цепочка. Пятеро остается… Трое… Двое… Последний… Кончено!

Сдержанный вздох облегчения прошелестел над площадью.

Ефимов подходит к краю трибуны:

— Товарищи, первый акт торжественной встречи отряда Азиз-сердара завершен. Теперь дадим нашим новым друзьям отдохнуть, подкрепиться. Пожелаем им всем мирного труда, честной службы на свободной земле нашей республики! И поможем, чем сумеем!

— Пожелаем! Пусть живут в мире и достатке! Поможем, чего там!.. — тотчас откликнулись в толпе демонстрантов. — Ур-ра, джигитам Каракумов! Шохрат, Азиз-сердар!

Красные бойцы на этот раз молча стояли в строю. Тут оркестр грянул недавно разученный марш: «Мы, красная кавалерия…» Как было условлено, взвод джигитов Розыкула первым потянулся с площади. За ним следом — конники Азиз-Махсума. Их провожали приветствиями, рукоплесканиями, размахивали флагами. В арьергарде шагом прошел взвод милиции.

Вся колонна центральными улицами, огибая Орда-Базар, направилась к окраине — к месту, именуемому Таш-Сарай. Там, в пустующих домах индийских и афганских торговцев, выехавших за рубеж, решено было разместить гостей на время карантина и на срок, необходимый для того, чтобы специально созданная комиссия определила дальнейшую судьбу каждого из них. После встречи на площади, тут для них был приготовлен праздничный обед. Распоряжался Сапар с людьми из чека; у очагов, казанов и жаровен колдовали лучшие мастера кулинарного искусства из чайханы Латифа-ага, им же самим и возглавляемые. В одном из домиков накрывался дастархан[12] для представителей власти — Ефимова, предисполкома Акмета Хаджи, Нобата Гельдыева совместно с Азиз-Махсумом, его братьями и сотниками…

Так завершилась история одной из многих ватаг калтаманов, долгие месяцы действовавшей на левобережье Амударьи после падения эмирата. Не все из тех, кого привел в Керки Азиз-Махсум, остались верными клятве и условиям примирения: до полутора десятков человек бежало в разное время кто куда, иные прибились к мелким шайкам разбойников, кое-кого позже опознали среди убитых пли взятых в плен. Верным слову до конца остался сам Азиз-Махсум, также его братья и ближайшие сподвижники. Азиз получил в народной милиции должность командира добровольческого вспомогательного отряда, в состав которого он лично отобрал семьдесят шесть своих джигитов. Все они вновь получили огнестрельное оружие, снаряжение, инструкторов, им была придана конно-пулеметная команда. Ставка отряда находилась на окраине аула Эсенменгли, что неподалеку от Халача, на границе песков. Отсюда Азиз рассылал по дорогам летучих дозоры. Они устраивали засады, и вскоре к ним в руки стали попадать любители поживиться чужим добром, как пришедшие из-за рубежа, так и местные, днем скрывающиеся в песках либо у своих тайных сторонников в аулах, а ночами выходящие на «промысел». Тактика разбойников-калтаманов была Азиз-Махсуму превосходно известна, потому-то успешно, без потерь обычно действовали его бойцы. Стычки случались, и кровь лилась — теперь уже в борьбе за мирную жизнь людей труда. Сам Азиз-Махсум во главе дозоров тоже не раз обнажал саблю, которую принял из рук Ефимова, и ранен бывал в схватках. Слава его далеко разнеслась по Лебабу, вожаки калтаманов уже опасались соваться на земли приречных аулов, обирать караванщиков или чабанов в глубине песков.

Побывал Азиз-Махсум вместе с Нобатом и на тое у Сапара. Тому судьба послала сына — крепкого, горластого мальчишку.

Не раз жители окольных улиц города Керки примечали, как глубокой ночью со стороны песков молча подходила группа всадников, одни сидели в седлах свободно, другие — будто не люди, а статуи. Это азизовцы под покровом темноты доставляли в окрчека взятых в плен калтаманов. Не один десяток таких пленников привели джигиты-добровольцы к железным воротам чека и сдали дежурному.

Полгода спустя, когда в Восточной Бухаре объявился Ибрагим-бек, крупный басмаческий вожак, и власти республики отовсюду собирали силы в помощь войскам Бухарского фронта, Азиз-Махсуму с отрядом предложили участвовать в операциях, отправиться на восток — в горную область Локай. Азиз согласился и со всем своим отрядом не одну неделю провел в боях с басмачами, которые в конце концов были разгромлены. За личную доблесть, мужество, умелые действия во главе отряда Азиз-Махсум был награжден орденом Красного Знамени Бухарской НСР. Он прожил долгую жизнь, ни разу не сойдя с верного пути, который выбрал однажды и бесповоротно.

Спрямляется русло жизни

Зимой того же года — двадцать второго — важные новости достигли Керки и всех аулов округа: в Москве, на съезде Советов, было образовано великое и могучее государство трудящихся — Союз Советских Социалистических Республик. Бухарская НСР входила в Союз на договорных началах.

О том, как было встречено известие об этом событии в столице республики, Нобату рассказал Владимир Александрович, прибыв из Бухары с очередного партийного съезда.

— Знаете, кто сейчас представитель союзного правительства при нашем Совете народных назиров? — спросил Ефимов. — Орджоникидзе Григорий Константинович! Серго — так издавна его называют в партии. О, это орел! Слышали про него?

— Слышал. В Питере, накануне Октября, мои товарищи в полку, большевики, говорили: Орджоникидзе и с ним наш Феликс Эдмундович Ленина в подполье оберегают. Где скрывался Ильич, мы тогда не знали, конечно. Оказалось, в Разлизе, неподалеку от станции Левашово, где стоял наш полк… Знаете, Владимир Александрович, мы, солдаты, поезд с Лениным встретили и проводили, на перроне нашей станции держали караул…

— Вот как? А в партии вы совсем недавно, хотя в перевороте октябрьском участвовали, в боях за Петроград. Почему же?

— Владимир Александрович, не забывайте, — Нобат невесело усмехнулся, — все-таки я сын Лебаба. Сразу было не решиться, себя достойным не считал… Только в Фергане почувствовал: теперь оправдаю звание большевика.

— Что ж, не торопились — это правильно. Зато решили твердо. А сейчас, дорогой Нобат, будем смотреть в завтрашний день. Не хочу вас интриговать, но все же… Сейчас я ожидаю из центра, от ЦК партии Бухары, важных депеш. Определенно это коснется и вашей дальнейшей судьбы, вашей службы.

— Скоро ли ждать новостей? — Нобат почувствовал знакомое, все еще не забытое волнение.

— Скоро. Днями.

Не пришлось долго Нобату раздумывать о том, что его ожидает. Сразу после начала нового года его опять вызвал Ефимов.

— На пороге больших перемен стоим мы все, товарищ Гельдыев. Сейчас в новом, всесоюзном ЦИКе и Центральном Комитете РКП большевиков поднят вопрос о национальном размежевании территории Средней Азии. Иначе говоря, речь идет о переделе границ нынешних Туркестанской автономной, частично Киргизской[13], а также обеих народных республик — Бухары и Хорезма, с выделением национально-административных единиц. Прежде всего, очевидно, будут созданы союзные республики — Узбекская и Туркменская. Согласно указанию Ильича. Наша Бухарская республика — государство переходного типа. Его роль сейчас постепенно будет сведена к тому, чтобы подготовить нац-размежевание тех народов, которые населяют республику. Понятно, какие дела? Ваш народ будет иметь свое самостоятельное государство! Впервые в своей тысячелетней истории, не так ли?

— Да, впервые. А мечтают о своем государстве туркмены испокон веков. Поэты наши столько стихов об этом сложили! Великий Махтумкули еще два столетия тому назад предсказывал, что туркмены в конце концов обретут единство.

— Революция претворяет в жизнь вековые чаяния народов, в этом ее сила и величие. Вот сейчас нам предстоит пережить крупнейший поворот в истории целого края. И в качестве одного из первых актов намечается создание местных партийных органов на территории Бухарской республики. На бюро окружкома мы наметили кандидатуры секретарей райкомов партии. В Ходжамбас думаем первым секретарем рекомендовать вас, товарищ Гельдыев. Уверен, в центре утвердят. Ваше согласие?

— Сразу секретарем? — Нобат ожидал новости, но не такой, он был в сильнейшей степени озадачен. — Но, Владимир Александрович… ведь у меня нет опыта партийной работы!

— Знаем, все учитываем. Но на ответственных постах кадры нужны абсолютно надежные. Главное — именно это! А остальное… Вы — плоть от плоти трудовых дайхан, остались для них своим, близким — такое впечатление от всей вашей биографии складывается у окружной парторганизации, у меня лично. Это — залог того, что научитесь и мирной организаторской работе. Мы убеждены и верим вам! Подумайте, время есть. Свои возможности взвесьте, учтите свои намерения. Научитесь искусству партийного руководства пока в скромном масштабе одного района. Правда, нового! Вот… Одним словом, подумайте. Бюро окружкома в начале следующего месяца.

— Хорошо. Если партия считает нужным… Но я все же хочу подумать, внутренне подготовиться.

— В любое время прошу ко мне, буду рад выслушать.

До решающего разговора на бюро Нобат отпросился на три дня в Бешир. Дома, в семье, все оказалось благополучно. Донди, на последнем сроке беременности, подурневшая, но светящаяся изнутри той особенною красотой, которой природа отмечает будущую мать, была рада нежданному приезду мужа. Но, как обычно, чувства свои выражала сдержанно. Никому из близких Нобат не говорил о возможных в недалеком будущем переменах в его судьбе. Поделился только с верным другом Бекмурадом. Тот рассказал о положении дел в ауле. Главное порадовало Нобата: присмирели калтаманы, повывелись, теперь торговые караваны беспрепятственно ходят через Кизылкумы на Камачи и Карши. О сдаче Азиз-Махсума с людьми, о действиях его отряда на службе у власти здесь тоже были наслышаны. Как всегда, реальность приукрасили вымыслом. Сам Азиз-сердар приобрел черты почти сказочного богатыря, красного героя, перед которым трепещут калтаманы всего Лебаба. Качествами дьявольски хитроумного, изворотливого и удачливого дипломата молва наградила Нобата Гельдыева.

«Пускай! — снисходительно думал Нобат. — Страху нагнать побольше на врагов — это полезно».

Зимой азизовцы и бойцы самообороны приводили в чека уже не только пленных калтаманов, но эскортировали немало таких, которые сдались добровольно.

Все, что Нобат увидел и услышал в родных местах, заставило его еще глубже задуматься над предложением Ефимова. Да, дело ясное: нужно соглашаться, занять пост, на который выдвигает партия!

Вскоре были образованы районные оргкомитеты партии. В Керки состоялось заседание окружного бюро. Нобата Гельдыева в числе других утвердили секретарем райкома. Вскоре он выехал в Ходжамбас. Конечно, пока один, без семьи.

То были месяцы, когда широким потоком в Бухару двинулась подмога из РСФСР, согласно только что заключенным соглашениям об экономическом сотрудничестве двух братских республик. Поезда везли оборудование для текстильных фабрик, мануфактуру, новые сельскохозяйственные орудия, семена, медикаменты, десятки работников были направлены в республику из Туркестана — партийные и комсомольские организаторы, агрономы и зоотехники, врачи, учителя. Правительство республики торопило местные органы власти с проведением тех мероприятий, которые уже давно предусматривались конституцией — она была введена в действие после победы народной революции, в октябре двадцать первого года, — и позднейшими законодательными актами, однако все время откладывались в таких отдаленных и отсталых округах, как Керкинский.

Не успели Нобат и командированные с ним из округа работники райкома оглядеться на новом месте, как из центра в исполком прибыло распоряжение: начать подготовку к выборам в Советы народных депутатов, как именовались в республике основные органы власти. Соответствующие указания от ЦК компартии Бухары получил и только что созданный Ходжамбасский райком.

То и другое задания имели в условиях, когда укрепляется народная власть, важнейшее политическое значение. Это должно было стать абсолютно ясным каждому члену партии. Потому, только-только успели обосноваться, заняв под районный комитет пустующий дом бежавшего с эмирскими полчищами эмлекдара — местного сборщика налогов, из ЦК поступила новая директива: развернуть сеть политической учебы среди коммунистов с привлечением желающих беспартийных, как тогда называли — сочувствующих. Инструктора политучебы в ближайшее время будут присланы, а пока, на первых порах — обходиться собственными силами.

Передел конфискованных земель уж проходил полным ходом, здесь распоряжались местный исполком и батрачком; Нобат только установил над этим партийный контроль. А вот подготовкой выборов и развертыванием политучебы предстояло заняться вплотную, и не откладывая.

Срок выборов в Советы был указан достаточно отдаленный, поэтому сперва все внимание Нобат решил сосредоточить на политучебе.

Как предписывала директива, райком партии обязал всех активистов в каждом ауле создать кружок политического самообразования. И для начала проводить обязательную читку республиканской газеты «Ахбар»[14], которая стала поступать в район и рассылаться по аулам. Далее, неизменно обсуждать в своем кругу каждое инструктивное письмо райкома, получаемое местной ячейкой, по вопросам текущей внутренней политики. В дополнение к этому райком планировал выезд в ячейки с докладами как самого секретаря, так и работников райкома и исполкома — их число должно было со дня на день пополниться товарищами, которых обещали прислать из центра.

Какая это трудная работа — политическое просвещение людей, среди которых и грамотных-то единицы, людей с грузом вековой приниженности, духовной слепоты и косности, — Нобат вполне уяснил после первой же встречи с активистами Ходжам-баса. Пришло много беспартийных дайхан — это радовало. Задавали вопросы, он отвечал. Но среди вопросов немало оказалось и таких, на которые, Нобат честно признался и этим только поднял свой авторитет, — ответить он пообещал лишь после визита в окружной центр. К примеру, дайхане спрашивали, будет ли власть отбирать и отдавать беднякам наделы земли и воды крупных баев, хотя бы сами баи оставались лояльными. Могут ли беспрепятственно вернуться в родные места люди, по несознательности бежавшие за рубеж, но не поднимавшие оружия в защиту свергнутого эмира? Поможет ли власть семенами будущей весной? Нет ли опасности, что вернется эмир с войсками? Ведь слышно, что в Восточной Бухаре все еще действуют крупные силы его сторонников… А каково положение в Советском Туркестане, в России? Больше там не голодают дайхане, как еще недавно? И еще было объявлено, что болен самый главный урус-большевик — Ленин; поправился ли он?

Подобные же вопросы Нобату задали и еще в трех аулах, где на беседу тоже собрался довольно многолюдный актив.

— Очень хорошо, что сразу приехали! — поздоровавшись и усаживаясь в кресло, похвалил Нобата Ефимов, когда они после месячного перерыва опять встретились, на сой раз в окружкоме партии. — Медлить с ответами на вопросы дайхан никак нельзя. Знаю, что трудно, все знаю, дорогой мой! И мы думаем, как помочь… Сейчас… погодите, позвоню, очень кстати…

Он принялся крутить ручку телефона. Нобат сидел расслабившись — отдыхал после долгих часов тряски в седле. Немного пыла раненая нога — часто в последнее время приходилось ездить верхом. За окнами раскачивались от ветра голые, понурые деревья. Зима… Как там Донди?

Когда Ефимов, наконец, соединился с исполкомом, он проговорил всего пару слов: «Присылайте. Да, для Ходжамбаса… Ждем!»

— Сейчас дадим вам подмогу, — пообещал Нобату, положив трубку.

Минут через пять в кабинете приотворилась дверь.

— Заходите! — пригласил Ефимов.

На пороге стоял человек, невысокий, узкоплечий, в полувоенной одежде, фуражка на голове. Молодой, черные усики только пробиваются на смуглом, скуластом лице. По виду узбек.

— Знакомьтесь, — Ефимов поднялся. — Эргашев Гулам, командируется в ваше распоряжение.

Затем он представил Нобата; они с вошедшим обменялись рукопожатием.

— Ну, товарищ Гулам в дороге о себе расскажет. Давайте, друзья, не медлите — в путь!

Простившись, Нобат с новым знакомым завернули в чайхану Латифа — пообедать, забрать пожитки Эргашева. Выяснилось: он чарджуйский, был чернорабочим на речной пристани. Член партии с девятнадцатого, участвовал в штурме бекской цитадели. Окончил курсы партийных пропагандистов. Назначен в Керки, отсюда в Ходжамбас. Холост, мать осталась в Чарджуе, младший братишка подался в Ташкент учиться.

Похоже, оба они — Нобат и Гулам — остались довольны знакомством. Только к седлу оказался непривычен новый работник райкома, потому на обратный путь до Ходжамбаса затратили времени вдвое больше того, что требуется опытному всаднику.

— Придется, друг, тебя подучить, — шутил Нобат в дороге. — Ничего, привыкнешь скоро! У нас куда ни задумал отправиться — только верхом…

Гулам Эргашев, назначенный в райком завотделом политпросвета, оправдал добрые надежды Нобата, зародившиеся уже в первые часы знакомства. Парень совсем молодой, но серьезный, скромный, притом энергичный, исполнительный. Подготовлен хорошо — видно, что на курсах времени даром не терял. Вскоре он представил на бюро свой план развития сети политучебы; главным в нем была подготовка низовых инструкторов, руководителей кружков из числа местных коммунистов. Терпеливо выявлял Эргашев в аульных ячейках тех, кто не только грамотен, а еще и обладал задатками пропагандиста, был любознателен, пользовался авторитетом у людей. Немного времени спустя, уже летом, Нобат лично проверил работу нескольких аульных кружков политического самообразования, и результаты были налицо. Дайхане в аулах полюбили молодого политпросветчика, баи же — люто возненавидели. Как-то ночью стреляли ему вслед, хотя и безуспешно, когда он верхом возвращался в районный центр после занятий в кружке.

Тем временем раздел земель был завершен. Подошла пора широко развернуть кампанию по выборам в Советы народных депутатов.

Конституция Бухарской НСР, подобно Конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, предусматривала выборы при открытой подаче голосов; лишались избирательного права лица, занимавшие правительственные посты при эмирском режиме, осужденные за пособничество контрреволюционерам, а также высокопоставленные служители культа. Низовая, самая массовая категория народных депутатов — депутаты аульных Советов. Их нужно было избрать в первую очередь. Окружной исполком распорядился создать в аулах избирательные комиссии, а также приступить к составлению списков избирателей.

В связи с этим вновь обострилась, только в скрытой форме, классовая борьба.

Прежде всего, крупные баи, сохранившие значительную долю былых богатств и влияния, живо сообразили, какую роль в развертывающейся кампании призваны сыграть избирательные комиссии в аулах. И постарались употребить все средства и способы, чтобы протащить в эти комиссии своих ставленников. Кое-где им это удалось. Но несравненно больше было случаев, когда козни богатеев и мусульманских святош с позором для них разоблачались аульными активистами. Актив же в каждом ауле сделался теперь многолюдным, объединяя коммунистов и комсомольцев, сочувствующих, а также членов батрачкомов, товарищества дайхан по совместному использованию средств и сельскохозяйственных материалов, доставляемых властью, по централизованной закупке товаров.

Нобат наравне со всеми работниками райкома партии и райисполкома в эти дни не знал отдыха. В самом Ходжамбасе почти никто из них не показывался по неделям. Главного внимания требовали аулы, удаленные от центра, в стороне от дорог, там и приходилось проводить больше всего времени.

Тревожная обстановка сложилась в Бешире.

Замысел Нобата и Бекмурада — подготовить из Джумакулчи Бабаева кандидата на пост председателя аульного Совета — не удался. Джумакулчи, ставший председателем местного ширкета, поначалу хорошо зарекомендовал себя и на новой работе. Но в конце концов все же угодил в ловушку, искусно расставленную баями, авторитет его в массах оказался подорванным. Перед самыми выборами в райисполкоме не нашлось подходящего кандидата — кому возглавить аулсовет в Бешире. Обстоятельство это особенно огорчало и тревожило Нобата.

Как раз незадолго до начала избирательной кампании на правом берегу, южнее Керкичи, появилась доселе неведомая в здешних местах банда калтаманов. Вскоре выяснилось: она прорвалась из-за рубежа, скрытно» переплыв Амударью. Банда грабила местное население. Покарать нежданных «гостей» выступил с отрядом сам Розы Аннаев, командир дивизиона милиции. Банду выследил, окружил и разбил в пух и прах — лишь разрозненным одиночкам, без коней и винтовок, удалось кое-как спастись, попрятаться где попало. Но при этом и сам командир, отважный и не в меру горячий, был тяжело ранен в левое плечо. Снова оказался Розы-Анна в уже знакомом ему керкинском лазарете. Лечили его старательно, однако полностью восстановить его здоровье не удалось — левая рука утратила былую подвижность. С таким дефектом на службу в народную милицию рядовыми джигитами не брали совсем; на командных должностях служить также не рекомендовалось: ведь и командиру нужно владеть конем, в стычках то и дело браться за шашку и карабин.

Ефимов, верный своему обыкновению заботиться о подчиненных, оказавшихся в беде, внимательно следил за тем, как лечат в лазарете Розы Аннаева. И первым узнал от главного врача: операция не дала ожидаемых результатов, левая рука у пациента будет функционировать лишь частично.

Из центра запрашивали о состоянии дел в окружном дивизионе милиции — там знали о ранении Розы-Анна. Председатель чека вынужден был поставить нового командира дивизиона.

В разгар предвыборной кампании обнаружилось, что в Бешире баи подговаривают своих сторонников продвигать всеми способами в председатели исполкома аульного Совета Давуд-бая, который был заместителем у Шихи, первого председателя ревкома. Давуд, моложе своего «хозяина» и поживее умом, значительную долю имущества сумел пораздать — на время — родственникам и стал таким образом фигурой, как будто приемлемой для занятий выборной должности. Нобат, узнав о выходе Розы-Анна из госпиталя и о том, что командиром дивизиона милиции ему не быть, подумал: вот подходящая кандидатура на пост предисполкома в Бешире.

Долго он уговаривал Розы-Анна. Человек мягкий и приветливый в обхождении, бывший окружной начмил обладал несговорчивым нравом. Кроме того, по натуре это был воин, и капитулировать перед безжалостною судьбой ему отнюдь не хотелось.

После нескольких дней отдыха в Бешире в доме у родственников Розы-Анна по вызову секретаря райкома Гельдыева отправился в Ходжамбас. В тесный кабинет Нобата, где единственным украшением был портрет Ленина в красной деревянной рамке, он вошел утром.

— Привет, дорогой Розы! — поднялся ему навстречу Нобат. Они пожали друг другу руки. — Садись. С нетерпением тебя поджидаю. Ну, как чувствуешь себя?

— Рад тебя видеть! Благодарение судьбе, все у меня как будто хорошо, — Розы-Анна сел на краешек стула, левую — искалеченную — руку неловко примостил на стуле, поморщился, должно быть от боли, но сразу улыбнулся, как бы оправдываясь: — Вот только рука…

— Выглядишь ты молодцом, — Нобат поудобнее уселся за столом, давая понять, что разговор предстоит серьезный. — Но служба в строю отныне уже не для тебя. Так сказали врачи, так и в бумагах твоих написано. Ты ведь знаешь об этом?

— Нобат, друг! — Розыкул подался к нему. — Все знаю, но слушать не хочу! Как это — негоден?! Я же не рядовой джигит! Калтаманов еще не всех выловили, видишь, так и лезут, проклятые, из-за кордона… Кому доверить дивизион, отряды самообороны в аулах? У меня же опыт! Ну, пусть заместителя дадут, сам не стану ходить в рейды…

— Товарищ Розы Аннаев, тебе следует уяснить: по состоянию здоровья ты вообще не можешь служить в органах чека или милиции. Решение врачей — закон. Ты знаешь, наверное, меня с эскадроном разлучили вот точно так же. А я с ребятами столько месяцев плечо к плечу, сперва на Лебабе, потом в Фергане… Думаешь, не тяжко было расставаться? Тяжко, брат, поверь. И тебя я понимаю очень хорошо. Но… На основе медицинского заключения бюро окружкома уже решило: откомандировать тебя к нам в район для использования на административной работе. Вот, пока ты дома отдыхал, пришла бумага, смотри сам.

Нобат раскрыл одну из папок на столе, достал лист бумаги, с грифом и печатью окружкома партии, протянул Розы. Но тот лишь отмахнулся правой рукой:

— Не согласен, что хочешь говори! Война не закончилась, а мне, бойцу, — в кабинете сидеть?! Буду жаловаться в ЦК!

— Жаловаться — твое право, конечно. Только, друг, послушай меня и вдумайся, — Нобат встал, подошел к нему, руку положил на плечо. Розы-Анна сразу остыл, теперь он глядел с надеждой. Нобат продолжал: — Война не окончена, в этом ты прав. Но ты не учитываешь: война сейчас будет вестись иными средствами. Оружие против нас, если и поднимут, то разве самые безрассудные, то есть единицы. А врагов у народной власти — сам знаешь сколько. Эксплуататоров, баев и торгашей мы пока вынуждены терпеть, но они друзьями нам не сделаются… Вот. Сейчас близятся выборы… Кто станет во главе аульных Советов — важнейший вопрос для всей нашей внутренней политики. Баи же не дремлют — своих пытаются протолкнуть в кандидаты. Чем не поле битвы? Ну, может, я не то говорю, ты скажи, не стесняйся.

— Что тут возразишь? Баям в Советы нельзя ходу давать… — выдохнул опечалено Розы.

— Правильно. Нам в Советах нужны люди стойкие, проверенные, настоящие бойцы за дело народа. Все это мы взвесили… и решили, дорогой Розы, выдвинуть тебя кандидатом на пост председателя в Бешире. Подумай до завтра, мне нужно знать твой ответ.

— Председателем, вот как? — он вскинул удивленные глаза. — Подумать, и верно, как будто: словно на передовую линию фронта… Но такая должность! Ведь я сирота, бедняк из бедняков, а буду — вроде бекча в старое время… Погоди, а думаешь, изберут меня?

— Организованно провести выборы — первейшая наша задача, всех коммунистов. Начинаем ее с надеждой на успех, иначе нельзя. В общем… это наша забота. Слово за тобой.

— Ну что ж… — Розы подавил вздох. — До завтра ждать незачем. Так и быть, — он встал. — Согласен! Если выберут, в помощи не откажешь, верно?

— Какой может быть разговор! — У Нобата отлегло от сердца, он вернулся на свое место. — Молодец, товарищ Розы, вижу, ты настоящий боец партии! Давай пока отдохни еще денек-другой. А там окружной исполком пришлет в Бешир инструктора готовить выборы. В тот день, когда их назначат, я сам заеду.

В назначенный день на широком дворе — между зданием исполкома и складом сельхозинвентаря, бывшим зинданом — над дощатым помостом, наподобие трибуны, взвился алый флаг. В это же время проворные джарчи в разных концах аула громко призывали граждан: «Все на выборы, хов! Собирайтесь к исполкому!.. Не говорите, что не слышали, хо-ов!..»

Пока джарчи бегали из конца в конец аула и дайхане запоясывали халаты, собирались не спеша отправиться на собрание, в одной из комнат исполкома заседала избирательная комиссия — пять человек. Во главе — председатель, Сейтек-уста, то есть мастер, известный в Бешире кузнец. А среди членов — Молла-Аннакер, этот грамотей за секретаря, еще Джумакулчи Бабаев, председатель ширкета, дайханин Язмурад — когда-то он калтаманам угодил в лапы вместе с другими караванщиками, пятым — Аллак-Дяли, вожак комсомольцев, против которого с особой яростью выступили аульные богатеи.

В последний раз проверили список избирателей, а также небольшой перечень кандидатов в члены аульного Совета. Тут двадцать семь имен, а избрать следует лишь девятнадцать, сообразно числу жителей Бешира и законной норме представительства.

Сдержанный гул во дворе перед трибуной дал знать членам комиссии: люди собрались.

— Пора, друзья, — проговорил Сейтек. Все поднялись. Молла-Аннакер собрал бумаги в ковровую сумку на ремне, которую повесил через плечо. Все пятеро вышли на порог. При их появлении собравшиеся приумолкли.

Когда избирательная комиссия направилась к трибуне, из другой комнаты исполкома появились и зашагали в том же направлении еще четверо. Это — прежняя власть: Шихи-бай, Давуд-бай, их щуплый секретарь Халмирза. Вместе с ними Гулам Эргашев, присланный в Бешир уполномоченным по проведению выборов.

Он и открыл собрание. Встав у края трибуны, возгласил:

— Товарищи и граждане! Сегодня большой праздник на вашей земле — первые свободные выборы народной власти! — Он на минуту смолк, лицо озарилось улыбкой. Тотчас комсомольцы, устроившиеся возле самой трибуны, захлопали в ладоши, закричали: «Яшасын! Ура!» Иные вскакивали на ноги, потрясали в воздухе кулаками. Остальная масса людей отозвалась одобрительным гулом, сдержанным говором. Эргашев поднял руку. — Сейчас, как требует закон, предоставим слово председателю исполкома Мамедахун-оглы-Шихи. Пожалуйста.

— Граждане аула Бешир, — неуверенно начал Шихи-бай, вид у него был удрученный. — Объявляю, исполком прежнего состава отныне слагает свои полномочия… У кого есть вопросы либо претензии — прошу сейчас высказать.

Собрание молчало, только в задних рядах прокатился гул, люди задвигались.

— Если же нет к нам вопросов, — опять заговорил Шихи-бай, — то позвольте считать нас освобожденными от обязанностей. А бумаги и печать исполкома товарищ Халмирза передаст новому секретарю.

— Я думаю, граждане, — опять поднял руку Эргашев, — мы отпустим с миром прежнего председателя исполкома и его помощников, выразим благодарность за службу. Все ли согласны?

— Согласны! Благодарим! — вяло отозвались в разных концах двора, двое-трое захлопали в ладоши. А кто-то из молодежи выкрикнул: — Пусть проваливают, пока целы!

Шихи-бай, за ним Давуд и Халмирза, сгорбленные, сошли с трибуны и растворились среди сидящих. На трибуне остались Эргашев, Сейтек-уста и члены комиссии.

— Продолжим, граждане, — заговорил вновь Гулам. — Слово председателю избирательной комиссии Эсенкули-оглы Сейтеку.

— Люди аула Бешир, — степенно начал он, — вам уже называли имена тех, кого мы сейчас будем, избирать в новый Совет. Вон, список их на дверях исполкома… Но грамотных среди нас очень мало, поэтому снова назовем имена кандидатов. Давай, Молла-Аннакер!

После этого аульный грамотей, водрузив очки на нос, по бумаге громко прочел имена и фамилии всех двадцати семи кандидатов в депутаты. Первым здесь шел Анна-оглы Ролы, выдвинутый партийной ячейкой Бешира. И едва Аннакер назвал его имя, неодобрительно загудели в задних рядах, там, где скопилось больше всего баев и их приспешников.

Когда список был дочитан до конца, Сейтек, переглянувшись с Эргашевым, вновь заговорил:

— Как велит закон, вам, люди, предоставлено право отвести любого из кандидатов. Если собрание признает доводы основательными, этого человека исключим из списков. Кто хочет высказаться?

— Не надо нам Розы! — тотчас раздался голос откуда-то из дальнего угла. — Чужак!.. Не знаем его, из аула давно ушел невесть куда.

— Граждане, граждане! — заволновался Сейтек, опять переглянулся с Гуламом, видимо, не зная, как поступить. Тот поднял руку:

— Согласно закону, граждане избиратели, каждый, кто желает высказаться против кандидата, должен выйти сюда, перед людьми, назвать свое имя. Пожалуйста, гражданин, выйдите и повторите свой отвод Анна-оглы Розы!

Однако тот так объявиться и не пожелал. Но у него нашлись сторонники. Недружно и все же уверенно из разных концов двора донеслось:

— Правильно, зачем чужаки у власти? Не хотим Розы! Худородный он! Мы его не выдвигали!..

Этих храбрецов поддерживали те, кто послабее, — невнятным, но явно одобрительным гулом. Должно быть, все же успели накануне выборов поработать байские приспешники.

Положение складывалось критическое: в первые же минуты проваливали кандидата партийной ячейки. Столь дружного — хотя и неорганизованного — выступления байских подголосков не ожидали активисты Бешира.

— Прошу слова! — прозвучало негромко среди общего шума. Над сидящими поднялся Бекмурад Сары. — Граждане избиратели! Как секретарь ячейки большевиков, пользуясь моим правом, напоминаю: Розы Анна-оглы — наш одноаулец, здесь, на земле аула Бешир, пролилась кровь от его пуповины… Мальчишкой ходил он тут за байскими отарами, немало поту пролил. Вон… вон, люди из рода Лакыр, вы же сами приютили его на зиму после того, как мальчуган все лето провел в степи подпаском… — он перевел дух, сдернул с головы тельпек, опять нахлобучил. — Поразмыслите, граждане Бешира, кто кричит здесь, на выборах, против товарища Анна-оглы Розы. Это баям он не по душе в Совете! Ну, и пускай они голосуют против… Товарищи члены партии большевиков! Члены комсомола! Как секретарь призываю вас… всех вас — поднять руки за нашего кандидата, товарища Анна-оглы Розы!

Поклонившись, Бекмурад сошел с трибуны. Его короткая, но взволнованная речь подогрела страсти — весь двор теперь гомонил на разные голоса. На трибуне совещались Сейтек-мастер и Гулам Эргашев. Впереди — двадцать шесть имен. Если для каждого потребуется столько же времени…

— А-хов, Сейтек-уста! — прозвучало откуда-то издали, от ворот. На трибунах разом приободрились, хотя и не зная причины. Просто голос был ободряющим, словно только его и ждали в накаленной обстановке. Стало совсем тихо. Тот же голос возвестил:

— Видать, гости к нам… Пыль на дороге с севера. Ага, двое на конях!..

— Да что у тебя, глаза притупились? Гляди зорче! Кого послал всевышний? — закричали с разных сторон. Самые нетерпеливые, из числа молодых, вскакивали на ноги. Тотчас поднялся, одергивая поясной платок на халате, Аллак-Дяли, кому-то из своих неприметно махнул рукой: давай на коня! Парень выбрался из массы людей, сидящих на корточках, метнулся к коновязям. Еще мгновение — и он, верхом на чьей-то серой, в яблоках, лошади, рысью помчался навстречу неведомым гостям.

Все, кто собрался во дворе, больше не глядели на трибуну. Только на север. Над дувалами, макушками тополей два облачка пыли, все ближе одно к другому… Ага, столкнулись! Теперь приближаются. Еще, еще…

— Нобат! Командир Нобат! — это комсомольцы, самые глазастые, первыми различили того, кто во весь опор мчался по дороге вдоль берега Аму. Рядом еще двое всадников. Вот они уже петляют улицами. Наконец Нобат, натягивая поводья, первым въехал во двор, за ним вестовой, третьим — комсомолец, высланный для встречи.

— Салам, дорогие земляки, граждане Бешира! — минуту спустя, разносился с трибуны звучный голос секретаря райкома над притихшей массой людей. — Поздравляю вас с праздником!

Он обернулся и крепко пожал руки сперва Сейтеку, потом Гуламу. «Салам! — закричали собравшиеся. — Добро пожаловать, Нобат-командир! Нобат-чека! Нет, Нобат-райком!..» — это заспорили комсомольцы перед трибуной. В дальних углах примолкли, видно было — кое-кто выбирается оттуда, чтобы улизнуть. Нобат тем временем перекинулся парой слов с товарищами, обстановка сделалась ему ясна. Подойдя к трибуне, он с улыбкой поднял над головой стиснутые ладони, потряс ими: «Салам, салам!» Потом оглядел собравшихся. Под пронизывающим взглядом черных, навыкате, глаз люди невольно смолкали, догадываясь: секретарь райкома сейчас что-то важное скажет.

— Товарищи и граждане! — начал он негромко, но раздельно, — я не участвую в выборах власти аула Бешир. Но позвольте мне, вашему земляку, дать вам один только совет… Вы знаете, каким образом были выдвинуты для выборов все двадцать семь кандидатов. Шестеро из них — большевики, их выдвинула ячейка.

Этих людей наша партия рекомендует в состав органа власти в ауле, а кого-то из них выберут, возможно, и выше — в район, округ, может, и на съезд Советов республики, в ЦИК… От вас, граждане, зависит, чтобы посланцы большевиков заняли места в Совете. Так вот, когда станете голосовать — вспомните еще раз, подумайте, спросите себя: разве не большевики возглавили народ, когда он восстал и сверг проклятого эмира? — Нобат оглядел слушателей, увидел в глазах у многих воодушевление. — А позже, когда разгорелась война, большевики, бухарцы, а также туркестанцы, русские, разве не были в первых рядах бойцов против эмирских сарбазов, против калтаманов? Теперь войну мы закончили, будем строить новую жизнь. Как ее строить? Разве это знают баи, которые еще и сегодня гнут в подкову батраков, отары прячут на дальних колодцах, калтаманов укрывают? И разве баи хотят новой жизни? Нет, они мечтают о возврате к былому!.. Потому и кричат сегодня, здесь, на выборах, против большевистских кандидатов. И будут голосовать против них… Пусть голосуют! Не нужны им большевики в Советах. Потому что большевики уже привели к победе трудовой люд Лебаба и завтра поведут его дальше, к свету, к справедливости, к изобилию… Подумайте об этом друзья, когда станете поднимать руку «за» или «против»!.. Напоследок скажу: да здравствует первый Совет народных депутатов Бешира, уверенно идущий за коммунистами!

Взрывом восторженных голосов встретили комсомольцы, а также многие дайхане речь Нобата. Он сразу сошел с трибуны, удалился в знание исполкома. Сейтек-мастер приступил к выборам:

— О, люди… граждане! Кто за то, чтобы членом Совета был избран Анна-оглы Розыкул, от партийной ячейки Бешира, — да поднимет кверху правую руку! Считай, Аннакер…

До позднего вечера с перерывами длилось голосование. Нобат навестил своих, опять вернулся в исполком. Близ полуночи, когда люди разбрелись, избирательная комиссия при свете керосиновой лампы подвела итоги. Все шесть кандидатов партийной ячейки оказались избранными внушительным большинством голосов, причем против Розыкул а ни одна рука не поднялась. В число депутатов прошел, однако, и Давуд-бай. Старое пока еще не сдавалось, пробовало ужиться рядом с растущей новью.

О первом заседании Совета нового состава Нобат узнал сутки спустя уже в Ходжамбасе. Председателем исполкома единодушно избрали Розы Аннаева.

Во всех аулах района кандидаты коммунистов оказались избранными в Советы. Достойных людей почти всюду удалось провести в председатели исполкомов.

Жизнь тем временем выдвигала новые и новые заботы.

В аулах Лебаба еще с прошлой осени были открыты совет-скис школы — наряду со старыми мектебами при мечетях, с муллами в качестве учителей. В этих мектебах продолжали учиться те мальчики, которые начали учебу еще при старом режиме. Новых педагогов не хватало, лишь шестеро были присланы из Бухары, с краткосрочных курсов, да еще двое приехали из Чарджуя. Первые десятки ребятишек начали обучаться чтению, письму, счету уже по новой, советской программе.

А пока первые школы кое-как действовали, властям района следовало заняться детьми-сиротами, которых немало скопилось в аулах после долгих месяцев кровавой междоусобицы да после тифа, сотнями косившего людей в последний год перед революцией в России. Сирот прибрали к рукам ближние либо дальние родственники, в большинстве люди с достатком. А у таких в хозяйстве всегда найдется дело. И не кормить же приемыша даром? Детей заставляли работать, а в иных семьях совсем замучили непосильным трудом, в жару, в холод ли, на поле, а то в глубине песков, с овечьими отарами чуть не круглый год. Ребятишки болели, иные умирали. Те, что все-таки подрастали, привыкнув к тяжелой работе, нередко ходили оборванные, тощие, полуголодные. О том, чтобы учиться таким сиротам, обычно и речи быть не могло.

Нобат задумался о судьбе этих несчастных детей в первые же дни после избрания на пост секретаря райкома. Впрочем, он и в родном Бешире повидал их немало, еще когда на Лебабе шла война. Что с ними делать, как избавить от злой доли, уберечь, вырастить, вывести в люди? Посоветовался с Ефимовым. У того ответ был готов: «Откроем интернаты — школы, где сироты будут жить и учиться на государственный счет. Вот только встанем на ноги, средства из центра запросим и получим… А пока, чтобы вернее все устроить, следует взять всех сирот на строгий учет».

Эту работу и проводили, по указанию райкохма, районный исполком в Ходжамбасе, позже ею занялся только что созданный отдел народного образования.

Далеко не все — даже из числа председателей аульных Советов, членов актива, коммунистов — сумели понять, что сиротам не место у родственников, по сути на положении слуг, малолетних, и потому бесправных, замаскированных батраков.

— Как?! — возмущался Сапаргельды-бахши, председатель Совета в ауле Мекан. — У меня двое племянников-сирот живут с малолетства. Одеты-обуты, накормлены, горя не знают… Ну, правда, за скотиной ходят все лето, помогают батраку… А теперь, значит, их отдай? Разве это справедливо? Откуда такой закон?

Разговор происходил на заседании Совета, когда в Мекан приехал Нобат, чтобы наладить учет детей, потерявших родителей. Тут же Нобат разъяснил возмущенному председателю: сирот можно оставить в тех семьях, где их приютили, только в случае, если дети будут законным порядком усыновлены и таким образом станут полноправными членами семьи, наследниками приемных родителей. И чтобы в школу отдать таких детей в первую очередь, а работать заставлять наравне со взрослыми батраками — ни-ни…

Сапаргельды-бахши, о котором и прежде ходили слухи не в его пользу, на посту председателя Совета очень скоро вконец распоясался. Во-первых, учет детей-сирот в своем ауле он затянул и вдобавок запутал — невыгоден был этот учет для него самого и тех, кто за ним стоял, то есть для бесчестных людей, с помощью дарового детского труда приумножавших свой достаток. Не сразу выявились эти махинации предисполкома — байского подпевалы. А разоблачил он себя на другом. Было известно, что Сапаргельды-бахши подвержен наркомании, покуривает терьяк. Конечно, это человека не украшает, но — кто без греха? Только активисты Мекана стали замечать: по ночам какие-то неизвестные наведываются в дом к председателю, а выходят оттуда с мешками. Сообщили милиции, сами проследили — и одного из таких визитеров задержали в базарный день с большим грузом терьяка, накануне тайной торговой сделки… У Сапаргельды произвели обыск — и дома оказалось терьяку значительно больше, чем требуется даже завзятому курильщику. Находку конфисковали, началось следствие. А тут выяснилось, что и учет детей-сирот в Мекане ведется в интересах богатеев — сирот попросту прячут от властей… Районный исполком освободил Сапаргельды-бахши от обязанностей председателя Совета, вскоре он предстал перед судом.

Всех сирот в районе наконец выявили, подсчитали. В иных семьях усыновили приемышей. До восьмидесяти мальчиков и девочек всех возрастов пришлось изъять у временных опекунов — в Ходжамбасе открыли для них интернат, один из первых на всем Лебабе.

Потребовались учителя, воспитатели. Где же их взять? Сам Нобат, вместе с завнаробразом Розыназаром Карлиевым, объехали все аулы, собрали до десятка комсомольцев, кто грамоте недавно научился. Пятерых назначили воспитателями в интернат, еще пятерых срочно отправили в Бухару. Оттуда только что телеграммой затребовали людей на краткосрочные курсы, открывающиеся в Ташкенте и Полторацке. Когда три месяца спустя, они вернулись — направили вторую пятерку, а прибывшие заняли их места в интернате. Из этих пяти первых курсантов выделялся молодой человек Алты Караев; на курсах он был назначен старостой группы. Караев более остальных преуспевал в науках, за короткий срок учебы обнаружил также отличные качества педагога. Был выдержанным, целеустремленным, с детьми требователен, при этом справедлив, неизменно с каждым приветлив. Немного приглядевшись к его работе, Нобат порекомендовал отделу народного образования назначить Караева заведующим интерната.

Первых советских учителей люди в районе запомнили надолго. Дайхане высоко ценили их как провозвестников нового, в массе не верили муллам, которые развернули бешеную агитацию против советских школ. Про Алты Караева даже песенку сложили местные бахши, где были такие строки:

…Новых пять учителей, лучше всех Алты Караев.

Равных нет ему в науках — школу нынче возглавляет.

Как-то зимой к Нобату неожиданно явились заведующий рай-оно, с ним один из ходжамбасских учителей, ведущий начальную школу на окраине аула.

— Вот, товарищ Гельдыев, — поздоровавшись, тоном жалобы начал заведующий. — Учитель Аманмурад Кичиев, познакомьтесь… Не могу, говорит, больше вести занятия, да и только! Все, говорит, что знал, уже выложил своим ученикам. Теперь осталось либо школу закрывать, либо повторять, что уже прошли… Верно, я и сам ума не приложу, как тут быть.

— Правда, товарищ секретарь, — в ответ на вопросительный взгляд Нобата заговорил молодой учитель, смущенно глядя в пол, теребя в руках лисий малахай. — Мальчишки все оказались такие смышленые — в полгода осилили годовую программу. А я только в августе, с курсов… Стыдно перед учениками! Хоть бы опять на курсы направили меня…

— Да, дело трудное, — Нобат поднялся, вышел из-за стола. — Понимаю вас, друзья. Тут подумать следует… Пока сделаем вот что. Вы, товарищ Кичиев, пока младших отпустите по домам на недельку. А со старшими — дадим верблюдов, погонщика, — съездите в пески, за топливом для школы. Тем временем мы с заврайоно отыщем выход из положения.

Проверка показала: и другие учителя, не один Кичиев, испытывают подобные же затруднения. Знаний не хватает! Выход нашли такой: у себя в районе организовали нечто вроде вечернего семинара для учителей. Преподавали: сам заведующий районо — все же он окончил в свое время русско-туземную школу в Самарканде, еще Алты Караев, у которого и книги нужные оказались. Несколько занятий по политграмоте провели со слушателями семинара завполитпросветом райкома Гулам Эргашев и сам Нобат. Слушатели вечерами учились, днем преподавали у себя в школах. А скоро подъехали новые учителя, только что с курсов. Знающих людей в районе прибавилось.

И самую большую радость принес, Нобату тот день, когда к нему в кабинет, опять в сопровождении заврайоно, вошла худенькая женщина в городском пальто, закутанная в цветастый платок.

— Гайнуллина Фая, — представилась она, сперва ответив на рукопожатие секретаря райкома, затем протянула ему пачку документов. — Окончила педкурсы в Ташкенте. Назначена к вам в район.

— Вот, теперь учебу женщин и девушек наладим, — улыбаясь в черные, с проседью, усы, проговорил заведующий.

— Правильно! — Нобат просиял. — Вас-то нам и не хватало, дорогой товарищ Фая! Язык, выходит, знаете наш?

— Я татарка, — скромно ответила девушка. — На курсах нас и туркменскому учили, по плану готовили для работы с туркменами. А с женщинами… да, и это было предусмотрено. Преподавали методику подготовки женщин из местных жительниц — инструкторов ликбеза.

— Очень хорошо, с этого и начинайте. Устройте товарища Гайнуллину на квартиру, — продолжал заведующий районо. — Кадры мы вам подберем. Составьте календарный план. Через неделю — ко мне!

«Вот из Донди получился бы инструктор женского ликбеза, — подумалось Нобату, когда он остался один. — Жаль, не ко времени… Зато уж сама теперь грамоте научится».

За ними — будущее

Ранней весной Нобат работал один у себя в кабинете, как вдруг за окнами раздался и тотчас умолк перестук лошадиных копыт. Кто-то галопом подскакал к зданию райкома и спешился. Секунду спустя — торопливые шаги по коридору. Дверь распахнулась, на пороге стоял Аллак-Дяли:

— Бушлук с вас, Нобат-ага!

С первого же взгляда Нобат понял, за какую радостную весть требует законного вознаграждения вожак беширских комсомольцев. Сам к нему подошел, выйдя из-за стола, протянул руки для приветствия:

— Уже? Как Донди?

— Здорова! Лучше не надо! — еще шире улыбаясь, проговорил Аллак.

— Сынок? Или дочка?

— Эх, товарищ Нобат, ведь не угадали! — Аллак-Дяли сдернул с бритой головы неказистый тельпек, ладонью смахнул пот со лба. Видно, спешил человек, уморился как следует. — Не угадали, говорю… И то, и другое, вот оно что! Сынок, значит, и дочка, сразу вместе!

Нобат опешил. Вот уж, верно, и в голову не приходило… В следующую секунду радость обжигающей волной прихлынула к сердцу. Двое детишек! И Донди здорова! А ведь как он волновался последние недели…

— Ну, садись, Аллак, дорогой! — Нобат затормошил гостя. — Рассказывай, что там у вас в Бешире. Сам-то здоров?

— Чего мне сделается, — Аллак-Дяли неуверенно присел на кончик стула, тельпек опять нахлобучил на голову. Нобат тем временем накручивал ручку телефона у себя на столе. Следовало договориться об отъезде с председателем райисполкома.

Потом на телеграф — уже была установлена прямая связь с Керки — у Ефимова попросить отпуск по семейным обстоятельствам.

Расставшись с Аллаком в центре Бешира, Нобат завернул к своему дому. Земля твердая, замерзшая, звенит под копытами, но снегу нет — вся зима была малоснежной. А теперь уже весной повеяло.

Аул только просыпался, дымки над юртами и мазанками тянулись к медленно светлеющему небу. Солнце еще не скоро взойдет.

Дверь домика приоткрыта, видно, что печурка уже топится. Из-за дверей чуть доносится протяжная песенка:

Косу в реку окунаю —

Злую щуку испугаю.

Шахского сынка и дочку

На коленях укачаю…

Нобат легонько стукнул в дверь, чтобы предупредить хозяек. Тотчас на пороге появилась мать.

— Вах, сыночек! — она прильнула на мгновение к его груди, сразу же отстранилась, глянула в лицо счастливо улыбающимися, в мелких морщинках, глазами. — Благополучен твой приход! Радость-то какая…

Она говорила вполголоса, оглядываясь. В глубине комнаты, за печкой, напротив занавешенного оконца, спиной к двери сидела на корточках Донди. Правою рукой она мерно раскачивала люльку, шерстяною веревкой подвешенную к потолку, тихо, тонким голосом напевала песенку из какой-то старой-старой сказки…

Не сразу она оглянулась, только теперь заметила мужа. Хотела встать. Но он уже успел разуться у порога, поспешил к ней.

— Донди, родная!..

Обнял за плечи, поцеловал в висок. Она погладила ему ладони.

— Спят? — выговорил Нобат одними губами. — Дай посмотрю…

Донди поднялась, тихонько откинула полог. Оба младенца — смугло-розовые мордашки, губастые, с темными бровками — сладко посапывали во сне. Первая встреча… Здравствуйте, желанные пришельцы, новые граждане мира!

— Хорошо ли себя чувствуешь? — позже, уже за чаем и завтраком, спрашивал жену Нобат, когда Бибигюль-эдже сменила невестку у колыбели. — Врача не нужно ли привезти?

— Ох, что ты! — Донди от смущения даже рукавом на миг закрылась. — Где ж такое видано?

— Прежде не видано, это так, — согласился Нобат. — Но ты ведь знаешь, не всегда все кончается благополучно. А с врачом — вернее. Польза от медицины большая. Доктора Николая-ага разве ты забыла?

— Нет, конечно.

— Вот, а есть и женщины-доктора. Погоди, скоро будут и каждом ауле. Чтоб малышам не грозили болезни…

К сачаку подошла мать. Нобат спросил:

— Уже нарекли сына и дочку?

— Да. Ты, Нобат, извини, мама со старушками, как обычай требует, без тебя выбрала имена. Мальчику — Довлетгельды… Помнишь, ты говорил, дедушка твои тебе рассказывал: был у него в молодости товарищ с таким именем. Вот, в его честь…

Нобат промолчал, но про себя подивился. И здесь Довлетгельды… Крепко же сроднилось это имя с его семьей!

— А девочке, — продолжала Донди, — дали имя Бибисолтан.

— Ну, и очень хорошо, — одобрил Нобат. — Пусть вырастают здоровыми. Чуть что, захворают — немедля шлите нарочного ко мне. Телеграмму дадим, врача вызовем, теперь это легче.

Во дворе послышались голоса.

— Друзья твои, Нобат, — объяснила мать, поднимаясь на ноги. — Еще вчера обещали прийти пораньше. Той, говорят, поможем устроить. Нобату, мол, недосуг, у вас мужчин в доме нету, а тут радость такая… Вы поговорите, я им сама покажу, где что…

— Знаешь, Донди, — заговорил Нобат, когда мать удалилась, — я так рад, что все кончилось благополучно! Только вот тревожно мне оставлять вас тут одних. Даже и не знаю, как быть…

— Не беспокойся, милый, — Донди кротко, с нежностью, глянула на мужа, сразу опустив глаза. — Мы с матушкой привыкли одни управляться. Ничего не поделаешь, я понимаю… А нам и не скучно вдвоем, любое дело обсудим — никогда не спорим. Хорошая у тебя матушка, право! Я даже и не слыхала, у кого еще из моих сверстниц такая свекровь, добрая, ласковая да заботливая…

— Если б ты знала, Донди, как мне радостно это слышать!

Они умолкли — слова в эти минуты были излишними. Донди встала, подошла люльке, глянула на детей. Сразу вернулась на место.

— Одно меня только огорчает, Донди, — первым заговорил Нобат. — Сейчас мы всюду школы открываем. Вот недавно приехала учительница, татарка. Будет развертывать сеть ликбеза для женщин… Ну, это вроде школ, где женщины станут учиться. А тебе пока нельзя…

— Да, — задумчиво кивнула Донди. — Хотелось бы и мне учиться, давно об этом мечтаю. Придется с этим повременить.

— Не печалься. Будешь учиться обязательно. Тебе и нельзя без этого. Муж — партийный работник, и жене отставать не годится.

— Ох, оставь! — Донди с улыбкой махнула рукой. — Грамоте бы только выучиться. Помню ведь, как с письмом-то твоим ходила по всему аулу… Лишь бы жива да здорова была матушка Бибигюль. Мы уж с ней говорили про это. Будешь, говорит, невестушка, учиться, только бы мне, дескать, бог силы дал. Вот она какая, наша матушка Бибигюль, оттого я и говорю: другой такой нигде нету!

Снова со двора послышались голоса. Видно, теперь и Нобату пришла пора принять участие в подготовке к празднеству. Он допил чай в пиале, поднялся. Захотелось еще раз взглянуть на ребятишек. Осторожно, на цыпочках, подошел к люльке, откинул полог. Спят по-прежнему, губами тихонько чмокают во сне. Даже не догадываются, кто склонился над ними…

«Время теперь будет поспокойнее, вырастут, пожалуй, — размышлял, направляясь к дверям, Нобат. — От болезней бы только уберечь. Год за годом, глядишь — и восемнадцать обоим, полноправные граждане, согласно закону… Погоди, в каком же это будет году? Да, в тысяча девятьсот сорок первом! Сами-то доживем ли? А жизнь какая наступит! Такая… Нет, даже и представить невозможно!..»

Борьба без правил

В некоторых областях республики прошла земельно-водная реформа — наделы земли и воды, принадлежавшие эмирам, бекам и другим чиновникам, а также высшему духовенству, были экспроприированы и разделены между дайханами. Однако согласно закону, основанному на традициях и реальной классовой обстановке в народном — до-социалистического, переходного характера — государстве, земля оставалась частной собственностью владельцев, надел дайханина по-прежнему именовался «мюльк», только уже не обремененный, как при эмирском режиме, непосильными для земледельца налогами. Землю можно было продавать, покупать. И когда наступили времена поспокойнее, люди состоятельные принялись скупать землю у бедняков, и тем оставалось лишь наниматься батраками к богатым владельцам.

Государство, защищающее интересы тружеников, всячески стремилось помочь дайханам сохранить землю, обрабатываемую собственным трудом семьи. Одной из мер, направленных на это, было создание кредитного учреждения, получившего название ширкет, то есть сообщество, товарищество. Отделение ширкета, объединяющее местные группы членов-пайщиков, но-степенно возникли в каждом сколько-нибудь крупном ауле. Обычно в доме председателя отделения — человека авторитетного, сведущего в делах — хранились присылаемые из окружного или районного центра семена, сельскохозяйственные орудия, потребные дайханам промышленные товары, у него же сберегались деньги. Как денежные суммы, так и материальные ценности предоставлялись нуждающимся в виде ссуды на тот или иной обусловленный срок, с выплатой по частям. Промтовары продавались по сходным ценам. Еще ширкет проводил на местах оптовые закупки продуктов дайханского труда — у земледельцев покупал хлопок, зерно, фрукты, у скотоводов шерсть и мясо, а также особо ценимые всюду каракулевые шкурки. Такой порядок был для людей и удобен, и прибылен, государство тоже оставалось в выигрыше.

Ширкет помогал дайханам, временно впавшим в нужду, с помощью ссуды поправить свои дела, избежать необходимости продавать землю баю, — а он-то как раз этого обычно и ждал. Значит, ширкет действовал в разрез интересам богачей, они и старались всячески, хотя и не в открытую, вредить ему.

У дайхан же ширкет воспитывал чувство сплоченности, его деятельность показывала им, чего можно добиться, если действовать сообща.

Правда, осознали пользу ширкета далеко, не сразу и не все дайхане. Многим очень мешала извечная предубежденность против любых форм кредита. Ведь в былые времена кредит так или иначе всегда означал закабаление для того, кто из нужды прибегал к нему. Баи, муллы очень ловко использовали такую предубежденность, всячески отпугивая дайхан от ширкета устрашающими слухами. Со временем, когда такой способ перестал действовать, находили другие, не брезгуя ничем.

Прежде всего они всюду пытались просунуть в ширкет, на роль председателя отделения, секретаря, кладовщика или кассира «своих» людишек. Местами это удавалось, тогда отделение ширкета быстро и неизменно превращалось в источник дохода для рьяных дельцов, которые получали ссуды под видом нуждающихся, брали по низкой цене товары, затем перепродавали их втридорога. Другой способ — переманить работников на свою сторону, подкупить, улестить, да к тому же запутать в какую-либо махинацию, чтобы затем держать в руках, шантажировать угрозой разоблачения. Таким путем баи тоже местами обращали ширкет в средство, служащее их интересам. А порой пускались на особо изощренные хитрости.

В Бешире председателем местного отделения ширкета стал, как мы знаем, Джумакулчи Баба, человек авторитетный с давних пор, первоначально избранный в родном ауле председателем батрачкома. Совсем не богатый, однако энергичный, он еще до революции немного занимался торговлей, повидал разные места за пределами Лебаба. Грамоты почти не знал, зато счи-тал превосходно в уме, числа запоминал прочно, вспомнить мог, когда потребуется. На посту председателя аульного ширкета подобный человек был весьма кстати.

Поначалу ширкет оперировал в Бешире лишь ограниченными суммами, небольшими партиями продуктов и инвентаря. Поэтому Джумакулчи управлялся с делами один у себя в усадьбе. Лишь месяца три спустя в отделении утвердили должность бухгалтера, он же управляющий делами, что-то вроде секретаря.

Джумакулчи со всем старанием, на какое только был способен, вел дела вверенного ему учреждения. Состоя председателем батрачкома, он, как требовали сверху, часто советовался с председателем аульного исполкома, с секретарем партийной ячейки. Однако вскоре выяснилось: Шихи-бай с Давуд-баем, тогдашние руководители исполкома, не желают себя утруждать вмешательством в дела ширкета, — должно быть оттого, что смекнули: не в их интересах он станет действовать. Что же касается Бекмурада, партийного секретаря, то у него хлопот всегда было множество, а тут в особенности: завершался передел земли и воды, начиналась подготовка к выборам в Советы, школу в ауле собирались открыть. А еще дело в том, что Бекмурад очень уважал Джумакулчи, доверял ему полностью и считал: тот превосходно справляется с работой сам, без всякого контроля со стороны.

Казалось, секретарь ячейки в этом полностью прав.

Уже не один беширец получил в ширкете, у Джумакулчи, денежную ссуду. Многие обзавелись железными плугами, разжились семенами к весне. Никаких злоупотреблений или хотя бы отступлений от правил в работе отделения не смог бы найти самый придирчивый ревизор.

В начале весны случились сильные холода. На колодцах в глубине песков кое-где померзли только что родившиеся ягнята. Потом сразу — эпизоотия, какая-то неведомая болезнь. Тоже пало много овец. Скотоводы приходили в Бешир, просили у ширкета ссуды. Средства ширкета почти полностью истощились.

В эти же дни в Бешир и другие поречные аулы доставили много товаров — фабричного ситцу, шелка, сукна, еще сахару, чаю. Был слух: вот-вот подвезут керосину, гвоздей… Между тем, до того, уже не одну неделю, никаких товаров не привозили.

Те из оборотистых людей, кто опытен в торговом деле, живо сообразили: раз долго не было товаров, да и снова может не быть, значит, сейчас они в цене. Можно как следует поднажиться, только не зевай!

Однажды вечером — уже чаю напились в доме Джумакулчи Бабаева, спать собрались, на засов ворота заложили, вдруг кто-то стучит, и, слышно, как фыркает конь. Хозяин поднялся, халат набросил, вышел к воротам.

— А-хов, Джумакулчи! — послышался с улицы слабый голос. — Отвори, будь милостив к бедняку!..

Джумакулчи отодвинул засов. Ему навстречу метнулась тень. Кланяется, руки жмет к груди. Непонятно, что за человек.

— Салам, уважаемый гость! — внятно проговорил хозяин. — Кто ты? С чем пожаловал? Входи, коли есть надобность.

— Знаешь ты меня, — подойдя и кланяясь, все тем же дрожащим голосом вымолвил незнакомец. — Я Мередкурбан, с Хайван-Хауза чарвадар.[15] Если бы не нужда, поверь, уважаемый, не решился бы тебя тревожить в неурочный час. Беда погнала меня, вот аллахом готов поклясться!

Таким жалким показался хозяину этот поздний пришелец, что он и не подумал усомниться. Взяв гостя под локоть, провел во двор. Потом вернулся, отвязал коня. Вместе с гостем отвели саврасого в стойло. А сами прошли в дом.

— Поверишь, дорогой Джумакулчи, — полчаса спустя, уже за чаем в теплой комнате, рассказывал слегка приободрившийся гость. — Как ветром пахнуло, да мороз с вечера… Овцы-то с ягнятами в десяти верстах от коша… Кто бы мог подумать! Ну, и враз — тридцать голов, где были, там и остались. А другие отощали вконец. Пока мы сумели призанять сена у родичей — тоже давай падать овцы одна за другой. Вот и остался я ни с чем. А в семье, сам знаешь, четверо малых детишек.

Он умолк, горестно потупился. Хозяин тоже молчал, но уже сообразил, к чему этот рассказ и за чем пожаловал поздний гость.

— Твои родичи — пайщики ширкета, — медленно проговорил Джумакулчи. — По уставу ты имеешь право на ссуду в случае стихийного бедствия и гибели скота.

— Верно говоришь, уважаемый! — Мередкурбан поднял голову, глаза у него забегали. — Так мне и наказали аксакалы рода, когда собрались на коше. Проси, говорят, помощи. Власть обязана дать. И денег, и еды какой…

— Хорошо, — подумав, кивнул хозяин. — Утром получишь. А сейчас пора на покой.

Он проводил гостя в комнату, где ему приготозили постель. А сам все думал. Подобные случаи уже бывали, помощь требовалась срочная, на формальности по выдаче ссуд времени старались не тратить. Людям верили на слово. Правда, сейчас мало средств и запасов осталось у ширкета. Но помочь обязаны этому бедняку-скотоводу, как и другим.

Наутро Мередкурбан, тощий и сутулый, скорый на руку, льстиво поблескивая глазами, увязывал хурджуны с мукой и зерном, потуже затягивая поясной платок, куда упрятал деньги. Прощаясь с хозяином, истово кланялся и призывал милость аллаха на самого Джумакулчи и весь его род.

А три дня спустя на беширском базаре пополз невнятный поначалу слушок. Дескать, бай Молла-Меред с сыном в лавке ширкета скупили весь сахар, ситец, керосин, в пески отвезли, продали чарвадарам. У них же, мол, наменяли шкурок смушковых на муку и пшеницу. Сами-то с деньгами, шкурками живо на коней и к Термезу. А там контрабанда. Бай с сынком еще раз обернулись, контрабандные товары тоже сумели распродать уже в Мукры. Вот ловкачи! А откуда у них деньги оказались для первой сделки? Да в ширкете же им выдал, в Бешире, Джумакулчи Баба. Еще и зерна и муки впридачу.

Как это баю с сыном в ширкете выдали деньги, ссуду? Ведь ширкет — для помощи беднякам. Так спрашивали люди у тех, кто передавал слухи. Тут и до спора не однажды доходило. Сразу отыскались такие, кто потихоньку нашептывал: выходит, и ему, Джумакулчи, выгода от байской махинации. Вот, дескать, как власть о бедняках заботится! В ширкете, когда просишь подмоги, отвечают, что денег нет, дают лишь малую сумму. А баям, погляди-ка! Ох, нечистые, темные дела…

Не сразу дознались Бекмурад Сары и члены ячейки коммунистов в Бешире, что баи сами же все это затеяли и сами подогревают недовольство в народе.

Джумакулчи Бабаева, в то время уже члена партии, вызвали в ячейку, предложили назвать имена тех, кто в ширкете получал ссуду в последние дни.

Оказалось — один только Мередкурбан из Хайван-Хауза.

— Так ведь он родственник баю Молла-Мереду! — сразу же вспомнил один из коммунистов.

— Не потому ли у бая оказались деньги?

И еще вспомнили, что бая Молла-Мереда совсем еще недавно богачи старались продвинуть в представители батрачкома.

В тот раз на ячейке поспорили, подумали, как быть, чтобы докопаться до истины, однако ничего не решили. Бекмурад составил обо всем этом деле бумагу в район.

Но ждать и тянуть было уже невозможно. В тот же вечер, едва Джумакулчи вернулся с заседания ячейки, к его дому собрались дайхане, человек двенадцать. Пришедшие сперва уважительно вызвали хозяина за ворота, а затем начали кричать, кем-то явно подученные. Верховодил тут, судя по всему, Шерип-Кер, в свое время известный своими плутовскими делами, который даже с калтаманами умел дружбу водить.

— Почему ширкет баям помогает наживаться?

— Объясни народу, Джумакулчи, как у бая оказались деньги?

— Нет, люди, пусть он честно признается, сколько сам заработал!

— А мы-то ему верим сколько лет!..

— Вот они, большевики!

Джумакулчи, нисколько не оробевший, ведь он-то знал, что невиновен, — а только до крайности огорченный, терпеливо урезонивал односельчан:

— Не нужно горячиться, уважаемые, предаваться пустословию. Моего злого умысла или корысти тут нет. Вы все знаете меня давно. А виноватые будут найдены и понесут кару. Я вам в этом ручаюсь от лица ячейки, всех членов партии в нашем ауле!

Слова его, наконец, подействовали — люди немного поуспокоились и разошлись, все-таки понурые, в ожидании ответов на свои прямые вопросы. А Джумакулчи, невзирая на поздний час, поспешил к Бекмураду.

Три дня спустя непреклонный Халик Хасан, с недавних пор начальник районной милиции в Ходжамбасе, с тремя бойцами доставил в районный центр насмерть перепуганного Мередкур-бана. Со страху он во всем покаялся.

Оказалось, баи в Хайван-Хаузе и в Бешире задумали, что называется, одним зарядом двух зайцев прихлопнуть.

Во-первых, они подговорили недалекого и ловкого, бедного, но жадного Мередкурбана: поезжай в ширкет к Джумакулчи, наври ему с три короба, прикинься несчастненьким, дескать, ягнята померзли, овцы пали… В самом деле, прошли холода, сколько погибло скотины. А свой скот Мередкурбану баи помогли припрятать, чтобы, если проверка — все правильно. Хотя проверки и не ожидалось: до сей поры в ширкет с просьбой о подмоге обращались только те, кто в ней подлинно нуждался, а Джумакулчи, сам будучи безукоризненно честным, подвоха не предполагал.

Этот план баям удался. Кроме того, ими было запятнано и доброе имя Джумалкулчи Бабаева.

На ячейке, собравшейся специально для того, чтобы осудить его промах, он даже не оправдывался.

— Знал я Мередкурбана и выдал ему ссуду, как всем выдавал, кого знал лично не один год. Но это вину с меня не снимает, товарищи… Столько лет на свете прожил, торговые дела вел, тяжбы разрешал. Всякого вроде бы повидал. Судите меня, люди, по всей строгости закона!

Ему объявили выговор. Но от мысли рекомендовать его, как было задумано раньше, на пост председателя Совета в Бешире, пришлось отказаться.

Джумакулчи сохранил свою должность руководителя местного ширкета. Но дело здесь отныне поставили по-новому. Каждая просьба о помощи тщательно проверялась советом активистов.

Мередкурбана сперва решили было отдать под суд. Но он так жалобно умолял пощадить его, доказывая, что по темноте своей попался на байскую удочку. На него махнули рукой.

Баю Молла-Мереду с сыном от кары удалось улизнуть. Совершив свои сделки, они сделались еще жаднее, чем были. Уже не захотели с контрабандистами делиться барышами — тайком отправились сами за рубеж. А как услыхали, что их разыскивают, так возвращаться не посмели.

Река и люди

Амударью не напрасно называют Джейхун, что значит Буйная, Неукротимая.

Лишь несколько месяцев в году, зимой и весной, несет она свои воды спокойно. А едва наберет силу в летний зной, растают снега на далеком Памире, где ее родина, — тут река набухает, вспенивается, полнится мутною водой, которая с удвоенной скоростью мчится вниз по руслу, едва сдерживаемая низкими берегами. Наконец и берега уже не в силах ей противостоять. Коричневые волны с пеной на гребнях ударяют со всего маху в кромку берега, подмывают снизу все дальше, глубже — и громадный кусок берега с кустами, деревьями, строениями обрушивается в воду. А она подхватывает добычу, с бешенством раскручивает, дробит на куски, уносит на стремнину, топит, поглощает без остатка.

Бешир — один из самых крупных аулов на правобережье Аму. И, пожалуй, самый красивый, приятный для глаза. Особенно хороши в нем купы густых высоких деревьев — карагачей, тополей. Сады тоже почти на каждом меллеке. Вода для орошения поступает по арыкам числом одиннадцать — по одному для каждого из родов, населяющих аул. Все одиннадцать арыков берут начало от общего магистрального канала с водоразбором, сам канал отходит от Амударьи выше аула, на берегу, что сплошь зарос кустарником.

Но вот когда в летние дни взбесится Джейхун, то первым делом кидается на сооружения оросительной системы — водоразбор с магистральным каналом. Все одиннадцать арыков оказываются поврежденными в своей головной части. Воду пропускать по ним нельзя. Аул — без воды. А река еще пуще бесится, пожирает землю метр за метром. Вот уж беда — горше не придумать!

Тогда-то дайхане, не разбирая, кто там какого рода, хватаются за топоры, лопаты, за кетмени, дружно выходят на помощь тем, кому угрожает опасность быть смытыми в реку вместе со всем добром. Живо разбирают мазанки, вынимают стропила, окна, двери, уводят скот, складывают имущество, все это переправляют подальше от берега, куда не достанет вода. Если время есть, то и деревья выкапывают с корнем, тоже переносят, чтобы затем посадить на новом месте.

Случается, работают с рассвета до темна. Прикидывают: завтра начнем переправлять еще вон тех, им опасность пока не грозит. А наутро приходят, глядь: и тех уже смыла за ночь беспощадная река! Не поспели!

Коварство грозной Аму заключается и в том, что она не только смывает берег прямым напором воды, но еще и подмывает его невидимыми глазу потоками. Так, что берег и даже земля в удалении от берега внезапно проседает на метр-полтора. Все, что тут построено, конечно, обращается в руины.

Как тут быть дайханам? Как уберечься от напасти?

— Это все за грехи наши! — громко возвещали муллы. — Прогневали творца недостойные рабы его! Жертвы нужно принести реке, жертвы, угодные аллаху.

На жертвы в былые времена люди не скупились. Бросали в реку и ягнят и козлят. Имамы, самые благочестивые, усердно читали молитвы часами напролет. Только ничего не помогало. «Слишком уж грехи наши велики!» — твердили святоши.

К тем бедствиям, что приносила река, разные люди относились по-разному.

В недавние годы все знали бедняка по имена Яз, но прозвищу Йылма, из рода Эсенменгли. Йылма — значит гладкий, скользкий, в руке не удержишь. Так прозвали этого человека, невидного собой, щуплого, редкобородого, за изворотливость. Был он к тому же на редкость беспечным. Жена, Гюльсадап, ему под стать. И было у них, не считая двоих ребятишек, земли клочок, а на нем лачуга и из живности всего лишь один серый ишак. Жила их семья возле самого берега Аму, правда, на месте возвышенном.

Год за годом река щадила убогое хозяйство этого Яз-Йылма. Но наконец так разъярилась, что по всему видно — берег подмоет, а не то выплеснет воду выше берега.

— Эй, отец! — говорит жена Язу. — Гляди, пора нам переселяться. Вон соседи уже пожитки складывают. Пока не поздно, продадим на дрова наши две урючины, лачугу разберем, скарб на ишака погрузим…

— Хай, жена! — только отмахнулся беспечный хозяин. — Да чего нам тревожиться? Ведь у соседей сколько всякого добра. Потеряешь — всю жизнь жалеть станешь. А у нас? Да подойди вода хоть ночью, хоть днем — чайник да миску в одеяло свернуть, тебя с ребятишками на ишака, и пошел себе куда глаза глядят! А лачугу я тебе такую же где хочешь слеплю, оглянуться не поспеешь!

Новая власть как могла помогала тем дайханам, которые в результате «шуток» Амударьи оставались без крова и средств к жизни. Таким людям отводили новые меллеки, помогали выкапывать оросительные арыки. Давали от ширкета, в кредит с рассрочкой, деньги на постройку жилья, ссужали семенами.

Но случалась беда и с теми строениями, которые, как считалось, состоят под покровительством самого аллаха. И если уж он оказывается не в силах оборонить да уберечь — откуда было ждать помощи?

Так, в той стороне Бешира, где селился род Эсенменгли, с давних пор стояла мечеть Ишабаши, говорили, со времен самого Исмаила Самани, одного из первых правителей Бухары.

В годы революции настоятелем мечети был Абдурахман Чора-гасы, он и собирал налоги на содержание храма.

Вокруг мечети разрослись высокие тополя, ветвистые ивы. Деревья стояли густо, иные уже состарились, листву давно потеряли — одни корявые стволы с дуплами, полными трухи. Летом в развесистых темно-зеленых ветвях гнездилось видимо-невидимо всевозможных птиц, больше всего пегих проворных скворцов. Зимой на деревьях и на уступах здания теснились сизые голуби.

Долго подбиралась река к прославленной древней мечети Ишабаши. Подобралась на второй год революции.

Только сам-то имам Абдурахман Чорагасы, как говорится, и в ус не дул. Дело еще в том, что был он заядлым потребителем наркотиков. А когда насосется хмельного соку маковых зерен, то и вовсе ни о чем не помышляет.

Вот однажды утром сидит он в тени своего дома возле мечети, чай попивает. Вдруг — говор, шум шагов. Подходят дайхане, человек семь, с кетменями и лопатами.

— Саламалейкум, имам-ага!

— Алейкум, уважаемые. С чем пожаловали?

— На хошар к вам.

— Что такое? — Абдурахман всполошился.

— Да ведь река второй день бушует. Вот-вот берега станет крошить. Уже смыло два меллека со всем добром… Давайте, имам-ага, пока не поздно, мечеть разберем, кирпичи сложим подальше от берега. Деревья тоже выкопаем. Не то беда неминучая!

— Как так?! — Имам от негодования даже на ноги вскочил. — Мечеть у самого аллаха под защитой! А без его волеизъявления ни одна былинка не шелохнется. Аминь, воистину так! — он возвел глаза к небу, на жирном щекастом лице изобразил благоговейное умиление перед силами неземными. — Нет, нет, о люди! Не позволено никому касаться священных стен сего храма! Вот увидите, завтра же безумная река отхлынет, угомонится!..

Дайхане постояли еще немного, потолковали, видят — имама не переубедить. А беда меж тем грозит их собственным жилищам. Туда они и поспешили.

Наутро глянули на то место, где высилась мечеть Ишабаши, окруженная вековыми деревьями, а там пусто. Желтые волны Аму пляшут возле свежего среза нового берега. Мечеть с деревьями будто языком чудища-дэва слизнуло за одну только ночь. Сам Абдурахман-имам каким-то чудом успел спастись, после чего ушел куда глаза глядят от стыда перед людьми, утратившими веру в святость и неприкосновенность мечети, которую сам аллах не смог уберечь.

В тот год разлив реки достиг невиданной силы. Волнами смыло много меллеков на землях, где селились люди родов Эсенменгли, Гюнеш, Чатрак. Оросительная сеть Бешира, дотоле имевшая в плане вид почти правильного овала, целиком была нарушена. Осевые арыки трех названных родов, а также родов Кабырды, Берашли полая вода особенно сильно повредила в головной части. В разгар лета, когда половодье сходит на нет, это грозило тем, что засеянные участки будет невозможно поливать.

В те дни только и было разговоров по всему аулу, что о воде, о бедствиях, которые причинила беспощадная Аму, о том, как напоить влагой посевы в засушливую пору.

Как говорится, от воды — радость, от нее же и погибель.

Но времена пришли новые. Какая ни случись беда, власть не допустит, чтобы слепые силы стихии угнетали, омрачали судьбу трудящихся дайхан.

Оросительная сеть аула Бешир в том виде, в каком унаследована от предков, была во многом несовершенной. Во-первых, голову магистрального канала там, где он соединяется с рекой, то и дело забивает илом. Нужно тратить много сил и времени на очистку. Далее. У головы русло канала приходится делать глубоким да широким, чтобы вода беспрепятственно проходила в глубь орошаемых земель. Из-за этого тем родам, чьи меллеки расположены ближе к голове канала, вода поступает более обильно, нежели тем, кто селится дальше от головы. А раз так — нескончаемые споры, взаимное недовольство, попреки, временами перерастающие в открытые столкновения. Тогда и за ножи хватаются, кровью землю могут обагрить…

Дайхане родов, что сидят ближе к голове магистрального канала, обычно снимали урожаи богаче, нежели те, кто на дальних арыках, меньше труда вынуждены были вкладывать в свою землю. Значит, и достаток бывал неодинаков. Для вражды — первый повод!

Все это стало очень тревожить людей, которых народ облек властью и ответственностью за дела края. Пришла пора навести порядок в распределении воды, заодно уберечь аулы от злодеяний Джейхуна-неистового.

Едва только выпадал час досуга, Нобат пешком направлялся к берегу Аму. Стоял, глядел, как убегают вдаль мутные торопливые волны, раздумывая всегда об одном. Могучая, щедрая река, тысячелетиями дает она жизнь обширной стране. И столько же времени терзает людей. Пора за нее приняться. Силы-то у народа теперь не прежние. «Что, не веришь? — Нобат обращался к реке, точно к живому собеседнику. — Погоди, недолго тебе еще буйствовать. Одолеем!»

Такие мысли рождали в его сознании те бесконечные жалобы на несправедливое распределение поливной воды, просьбы о помощи после паводков, что шли и шли в райком из аулов района. Споры обычно удавалось разрешить, помощь пострадавшим неизменно оказывали. Но в целом положение оставалось прежним, что ни день — чревато бедами и неурядицами.

Совещались поначалу у себя в районе, затем в округе. Ведь почти во всех районах на юге Лебаба обстановка была одинаковой.

Нобат не ограничивался совещаниями официальными, а стремился побольше выведать у знающих людей, как ведет себя река в разное время. Много дельного узнал он по части того, как регулировать поступление воды в арыках головной и хвостовой части магистрального канала, как предупреждать размыв берегов и главных узлов оросительной сети. Огромные затраты труда при неустанной бдительности, плюс многолетний опыт, плюс абсолютная честность каждого, причастного воде, — и при всем этом лишь кое-как, с потерями и жертвами можно сберечь и использовать оросительную сеть в ее нынешнем состоянии, весьма и весьма далеком от совершенства. Да и надолго ли?

Нет, здесь необходимы какие-то коренные перемены!

Крепко запомнились беседы с теми, кто хорошо знал поведение реки. Одним из таких людей был бывалый амударьинский лоцман Андрейченко, живший у сына в Керки. Этот старик водил по Аму пароходы от Термеза до Нового Ургенча на протяжении трех десятилетий, а позже плавал по Волге и Каме.

— Отчего, думаешь, товарищ Гельдыев, она буйствует, наша Дарья-то? — попыхивая трубочкой, старый лоцман из-под кустистых бровей с хитрецою поглядывал на собеседника. — Перепад уровня воды велик, вот в чем суть! Выходит, почитай, на каждые шесть верст по полсажени. Тут и покрепче береговой грунт не устоит, а у нас пески, да все низины. Смекаешь, к чему веду речь?

Не сразу Нобату раскрылся ход мыслей старого речника. Чтобы приручить Аму, нужно каким-то способом ослабить силу ее течения, хотя бы на коротком отрезке русла. И, возможно, не для всей массы воды, а лишь для частично это пришло уже позже, когда Нобат свел дружбу еще и с техником-ирригатором, которого прислали из Ташкента. Вместе с ним писали в Чаржуй, Ташкент и даже в Москву — спрашивали совета у сведущих людей, изучавших реки, подобные Джейхуну. Сами мозговали вдвоем, втроем с Андрейченко, потом еще и мирабов собрали. Ходили, ездили вдоль обоих берегов реки, на лодках выбирались на стремнину, береговую кромку обследовали.

Паводок прошел, а там середина лета, за ней осень. Зима — на реке затишье. Тут и время подумать, прикинуть, подсчитать заранее, схемы вычертить. И вот к весне у Нобата и его «штаба» был готов проект — как накинуть на Аму хотя бы первую, зато крепкую уздечку.

Вкратце проект сводился к следующему. Вблизи Керкичи, в низине, где береговой грунт послабее, начать рыть магистральный канал параллельно реке, на небольшом от нее удалении. Длина трассы — 80 верст. Отвести в него воды немного — процентов пять всего количества. И вот из этого канала подавать воду в оросительные сети аулов вдоль правого берега, до самого Бешира, где капал должен иссякнуть. В голове соорудить плотину, чтобы регулировать забор воды в зависимости от нужд орошения.

Первая и главная выгода — оросительные сети аулов избавляются от опасности быть нарушенными в результате паводков. С небольшим потоком воды легче справиться.

Второе — новый канал, отняв у реки часть воды, одновременно и силу самой реки поубавит. Значит, правый берег меньше будет страдать от подмыва.

В дальнейшем, когда опыт накопится, станет ясно, как помочь и левому берегу.

Дело громадное. Только всему народу под силу.

Чьими же руками его выполнить?

Конечно, руками тех, чьи земли, дома, посевы будут защищены от буйства реки, напоены влагой досыта и вовремя. Руками дайхан из аулов вдоль всей трассы нового канала.

Как водится, большое дело нужно обдумать всесторонне — в районе начались совещания. Разные люди — разный подход. У Нобата сразу же отыскались противники. Притом наиболее упорный из них — Имамкулиев, председатель районного исполкома.

Сын бедняка-чарвадара из бывшего Чарджуйского бекства, этот молодой коммунист уже с опытом руководящей работы, был направлен на юг Лебаба после окончания партийных курсов в Ташкенте. Работник дельный, честный, он, однако, в тех условиях, где ему теперь довелось работать, обладал одним важным недостатком — был убежден, что Амударью при тех возможностях, какие имеются, все равно не одолеть, а потому самое перспективное — всеми способами развивать в районе животноводство и даже исконных земледельцев — дайхан к тому поощрять.

— Товарищ Гельдыев, ты представляешь, на что замахиваешься?! — горячился невысокий подвижный Имамкулиев, сверля Нобата пронзительным взглядом узеньких монгольских глаз. — Оторвем людей от привычного труда, шум поднимем, а если срежемся? Можно ли ставить на карту авторитет власти?

— Вижу, друг, — нарочито успокаивающим тоном парировал Нобат, — риску опасаешься. А разве в любом революционном начинании не содержится доля риска, притом немалая? Большевистская убежденность в победе — вот на что будем опираться. Разве нам впервой, сам посуди?

— Общие слова! — отмахивался тот. — Только-только переходим на мирные рельсы, хозяйство налаживаем — и снова будоражить народ, это ли не авантюра? Малейший наш срыв — отличный повод для вражеской агитации. Ну, сам подумай, — он заговорил спокойнее, — не будет ли разумней во всех отношениях дайханам сперва дать укрепиться, оглядеться после стольких месяцев неурядицы? Скотоводство по району в упадке, весна, сам знаешь, какая выдалась. Хотя бы год еще повременить! В конце концов ведь управлялись же до сих пор при той системе орошения, какая веками складывалась, верно?

— Нет, товарищ предисполкома, неверно! — теперь и Нобат поднялся во весь свой недюжинный рост, он волновался, не позволяя, однако, себе показать это. — Стародедовские способы ведения водного хозяйства нынче не годятся! Губим землю, неразумно используем воду. А главное — теряем в глазах народа авторитет. Неужели ты не ощущаешь, попросту не слышишь? Ведь говорят почти в открытую: новая власть все одно бедняк у берега реки от воды страдает, у хвостового арыка — без воды… Вот о чем подумай! И если мы примемся в корне перестраивать дело — народ нас поймет и поддержит. Я уверен! А наша задача, задача коммунистов — силу народа соорганизовать и направить. Как руководитель районной парторганизации такую линию буду проводить, сразу заявляю открыто и твердо!

— Как представитель власти буду возражать! — тотчас откликнулся с живостью Имамкулиев.

— Что ж, — Нобат усмехнулся, все же стараясь не дать воли недоброму чувству. — Хорошая драка полезней худого мира! Как партиец стану действовать только в открытую.

— Будь покоен, я тоже иначе не умею.

— Вот, значит, и договорились.

Долго, с трудом убеждался упрямый и горячий председатель исполкома, что в этом споре оказался кругом неправ.

А дело развернулось широко и мощно. Сам Нобат, и те, кто всем сердцем принял его замысел — первым среди них оказался молодой районный завполитпросвета Гулам Эргашев, — объехали аулы вдоль трассы будущего канала. В каждом ауле подолгу беседовали с дайханами. Разъясняли пользу, какую канал даст людям, как поможет сберечь плодородные земли, справедливо распределить воду для полива. Просили дайхан высказать свое мнение. Непривычные говорить на людях, многие отмалчивались, иные выступали. Верно, дескать, река в половодье грызет берега почем зря. И арыки разрушаются, да и воду исстари пропускают неравномерно. Хорошо, что власть об этом заботится. А всем вместе выйти большой арык копать… Что ж, это от дедов-прадедов ведется — кетмень на плечо и айда всем миром на хошар. Пойдем и теперь! Ведь не эмиру, не баям от этого будет выгода, а нам, труженикам на своей земле.

Баи с ишанами по аулам примолкли. Против замышляемой стройки нигде не прозвучало ни единого голоса. Враги видели бесполезность открытых выступлений, затаились в ожидании неудач.

В назначенный день аул за аулом выходили на трассу, заранее намеченную вешками — кольями с пучком соломы. Опытные мирабы и еще десятские, выбранные миром, расставляли землекопов так, чтобы друг другу не мешали, для каждого нарезали участок — дневную норму. Пошла работа! В безветренном воздухе желтой пеленою пыль повисла над землей, а среди пыли только поблескивают отточенные лезвия кетменей, стук стоит немолчный от сотен и тысяч ударов железом о ссохшуюся землю. Многие работают молча, иные шуточками перекидываются. Рубахи поскидали, головы повязали платочками вокруг темени. Разулись… Блестят потные загорелые спины… Вот уже высятся первые неровные валки вынутого грунта, зияют неправильной формы выемки, постепенно соединяясь, будто звенья цепочки, — это прокладывается трасса нового канала.

В полдень — перерыв на обед, отдых. Тихо на трассе, пыль осела, стука больше не слыхать. Зато теперь отовсюду доноситься, говор, смех, песни. И потянулись к небу дымки сотен тысяч костров. Это люди готовят себе чай, пищу. В первые дни каждый из работающих сам готовил для себя одного. Потом односельчане надумали сбиваться артелями по нескольку человек. Одного ставили поваром и чаеваром. А позже за это дело принялись власти аулов. По указанию штаба стройки, с первых же шагов возглавляемого Нобатом, — такой штаб был в конце концов утвержден распоряжением свыше, когда стройку одобрили в округе и в столице республики, — каждый аулсовет назначил ответственных за питание своих людей на стройке. Кто хотел, никого не принуждали, — вносил продукты в общий котел. Устроили общественные кухни под открытым небом. Здесь и раздавали пищу в обеденный перерыв, кипятили воду в больших оцинкованных чанах. Получалось очень удобно для работающих — никаких забот, больше времени для отдыха.

Когда прошла неделя и притомились люди, в разных аулах стали предлагать: давайте на ночь не уходить домой, чтобы время и силы не тратить. Будем ночевать прямо в песках.

Снова дело добровольное: кто хочет, оставайся, нет — уходи ночевать домой. Только утром с восходом солнца быть всем на месте.

Многие мужчины стали на ночь оставаться на трассе. Но при этом не обошлось без инцидентов. Люди разные, и семьи разные. Нашлись такие жены, ревнивые да недоверчивые, крик подняли:

— Это что за порядок, мужиков на ночь домой не отпускают?! Волю им только дай — тут и до греха недалеко!

Баи обрадовались. Вот долгожданный повод, чтобы воду замутить! Давай подзуживать женщин самых крикливых и безрассудных. Пришлось Нобату с Гуламом специально в аулах собирать сходки, разъяснять, как важно быстрее завершить работы, а для этого надо временем дорожить и силы сберегать всеми способами: ночевать же на трассе — дело добровольное, никто не принуждает. Все же, после того как женщины подняли крик, немало дайхан перестало ночевать на трассе.

Женщины в аулах — народ в то время малосознательный, они легче, нежели мужчины, попадались на удочку байской агитации. Тревожились, каждая по-своему опасаясь за семью. Немало нашлось таких, что не кричали на людях, но шли жаловаться на свою судьбу к Донди, супруге самого партийного секретаря. Знали, она примет, не откажется выслушать, разъяснит, что сумеет, а нет — у мужа спросит. Успокоит, обнадежит.

Донди — хоть у самой двое ребятишек и свекровь прихварывает — в то время уже посещала женские курсы ликбеза, которые в Бешире организовала энергичная Фая Гайнуллина. Теперь могла Донди отвечать на многие вопросы женщин, которые шли да шли к ней со всех концов района.

Нобат со слов жены хорошо знал о таких беседах. И был горд за свою подругу: в ее душе все сильнее пробуждался интерес к общественной деятельности. Она даже свободно читала и писала; ее занимало все, чем жил район, что волновало мужа. При этом Донди оставалась заботливой хозяйкой, прекрасной матерью, преданною невесткой для немощной тетушки Бибигюль.

Стройка требовала от людей с каждым днем больше усилий. Далеко не все верно оказалось в расчетах — ведь проект составили люди, хотя и сведущие в ирригации, но все же не слишком опытные. Сроки, первоначально намеченные, выдерживать не удавалось. В аулах, на полях тоже было немало работы. Не сразу додумались отпускать дайхан поочередно со стройки на неделю-другую, чтобы сделать все необходимое у себя дома и на меллеке.

Хоть и медленно, не без заторов шло дело, однако пришел ему конец. Уже вся трасса канала вчерне была готова. Вскоре можно было начать переустройство головных водозаборных сооружений в аулах вдоль трассы. Нобат оставался душою стройки, ее, по сути, добровольным начальником. Но вот уже новые мысли, новые планы теснились у него в голове.

Труд сообща, ради общей цели — великая сила. Но ручной труд — много ли он может? А сколько тягот людям! И сроки — хоть плачь, не сократить, не ужать…

Нет, нужна сила более могучая — сила машин.

Не однажды в эти дни вспоминалось Нобату то время, когда он работал в Петрограде, в мастерских Николаевской желез ной дороги. Там была главная сила — пар. Кроме паровых машин, применялись и электродвигатели. Видел Нобат и автомобили, от товарищей узнал, как они устроены и движутся. Дизельный мотор повидал на электростанции. Слышал, позже и читал про трактора, что обрабатывают землю, используются и на строительстве дорог. Автомобили видел Нобат и в Ташкенте, и в Фергане.

Вот и проложить бы дорогу вдоль трассы нового канала! Заранее проложить. Ведь обязательно появятся на Лебабе и автомобили, и тракторы. Землю пахать. А там, может, и арыки копать да расчищать.

А для машин потребуются бензин, керосин, нефть. Так зачем же возить жидкое топливо, когда оно само способно течь по трубам под землей? Трубопровод — про такую штуку рассказывал в Петрограде Нобату Федя, друг юности и сводный брат, сын Александра Осиповича. Значит — заодно и трубопровод проложить.

У себя в районе Нобат поостерегался все это высказать вслух. Потому что знал: противники тотчас отыщутся и первый — предисполкома Имамкулиев. Этот и поспорить любит, и предпочитает продвигаться вперед медленно, зато верно. Выла все же и польза в том, что такой человек консервативного склада стоял у руководства районом вместе с Набатом, как противовес ему. Польза от такого сочетания двух противоречивых натур сделалась Нобату ясна, когда он своими проектами поделился с Ефимовым.

— Поверь, друг, я искрение рад, — затягиваясь папиросой, говорил Владимир Александрович, когда они вдвоем уже за-полночь беседовали у него в кабинете. — Искренне рад, что мысль у тебя работает напряженно и смотришь ты далеко вперед. В общем, правильно видишь перспективы прогресса… Только, брат, от реальности отрываться не следует! Одно из первых требований к каждому коммунисту. Сам посуди. Возможно, людей мы сейчас подняли бы и дорогу проложить, и даже трубопровод. Последнее, замечу, в данный момент почти утопия, но допустим… Тогда что получилось бы? Силы у строителей на пределе. Дела в хозяйствах подзапущены, хоть и отпускаете вы людей поочередно. Значит, перенапряжение, ущерб экономике, а там и трудности, на которых враги не замедлят поспекулировать… Кроме того, подумай, как ты растолкуешь неграмотным дайханам пользу, скажем, трубопровода, когда они даже про автомобиль едва ли слышали хотя бы краем уха? Пойти, повторяю, за нами, пойдут, если сейчас позовем на новую стройку. Но — больше по инерции, а осмыслить не сумеют. Значит, как только поостынут — опасный вакуум возникнет в душах и сознании людей… Не говорю о другом. Дорогу мы еще осилили бы своими средствами, а трубы где ты достанешь? А мастеров, чтобы их сварить, всю линию оборудовать, как требуется?

Я убежден: республика на это дело сейчас не ассигнует ни копейки! Ну… дальше агитировать или уже постигаешь?

— Да… — Нобат утомленно облокотился о стол, обеими руками стиснул себе виски. — Спасибо, Владимир Александрович, теперь понимаю все. Только трудно с мечтой расставаться, поверьте.

— Верю. Но и у мечты на поводу ходить — не к лицу коммунисту.

— Все равно вернусь к этому замыслу! — Нобат поднялся, стряхнув усталость.

— Срок наступит, в моей помощи не сомневайся.

Приехав на день в Ходжамбас, Нобат нашел для себя сразу два письма. Оба из Ферганы, кружным путем, через Ташкент и Бухару… Долго блуждали серые, потрепанные конверты.

Первое письмо от Серафима, пожалуй, самого близкого и дорогого друга за всю жизнь. «Коля, должно быть, скоро на отдых. Побуду на родине, дальше в Томск, в университет. Закончу все-таки, стану инженером-энергетиком. Посмотришь, еще и в ваших краях смонтируем электростанцию. Ильич недаром призывает с этого начинать…»

Так завершалось письмо — бодрое, согретое теплом молодого, горячего сердца. Боец-коммунист мечтал сделаться созидателем, принести людям свет и власть над стихией.

Второе письмо короткое, от взводного Ишанкулова, которому Нобат передал эскадрон. Горестное письмо. Ишанкулов сообщал: в последнем бою с басмачами, уже накануне расформирования, героями погибли комиссар Иванихин, с ним еще шестеро конников…

Целую неделю Нобат не мог прийти в себя от горя, которое даже высказать было некому. Нобат чувствовал, что словно осиротел. Твердо знал: такого друга, каким был для него Серафим, жизнь ему больше не подарит.

Когда были готовы головные сооружения оросительных систем у всех аулов вдоль трассы нового канала и вот-вот должны были взломать перемычку на плотине возле Керкичи, чтобы первая струйка воды смочила сухое русло, Нобата неожиданно телеграммой вызвали в Бухару. Цель вызова не указывалась, и Нобат сутки в поезде ломал голову: неужели опять новое назначение? Хотелось на месте увидеть плоды своих усилий, осуществление планов. Но солдат партии верен ее приказам.

Лишь в тот момент окончательно поверил он, что тревога напрасна, когда председатель Всебухарского ЦИКа, вызвав на трибуну, сперва приколол ему к гимнастерке орден Красного Знамени республики — на алом шелковом розане серебряный овал со звездой и полумесяцем, а потом вручил орденское свидетельство и долго тряс руку, вспоминая заслуги комэска Гель-дыева в боях за революцию на Лебабе и в Ферганской долине. Спохватившись, Нобат поблагодарил. Щеки у него горели, комок подступал к горлу. Не запомнил, как сошел с трибуны.

В зале ему тоже кто-то жал руку, поздравлял. Кажется, здесь отыскались его соратники по Бухарской операции двадцатого года… Он чувствовал себя будто в тумане, плохо видел и слышал окружающих. Явственней, чем они, вставали в эти минуты у него перед глазами дорогие лица старых друзей — Серафима, Ишбая. Из еще более глубокого прошлого — Александра Осиповича, Феди, петроградских однополчан Василькевича, Никиты Воробцова. Далекие, они навечно с ним, в новых и новых битвах ради полного торжества революции, которую вместе начинали, вместе обороняли и несли на своих плечах все дальше, из края в край…

Свершение

Январской бесснежной ночью телеграф принес в районный центр невыразимо-горестную весть: скончался Ленин.

Уже на рассвете красно-черные флаги заколыхались над домами, мазанками, юртами. Без зова люди сошлись к зданию райкома, на траурный митинг. Не раз и не два Нобат, Имамкулиев, Эргашев читали с трибуны известие о смерти вождя — об этом просили те, что нескончаемым потоком шли и шли на площадь.

В эти дни десятки дайхан вступили в партию. Был среди них и Сапар, давний друг Нобата в годину горестей и в дни триумфа. Общая беда, тягчайшая утрата еще тесней сплотила массы вокруг коммунистов — боевого авангарда трудящихся.

А летом того же года начались перевыборы Советов и подготовка к пятому Всебухарскому курултаю, которому суждено было стать последним в истории республики. Осенью — национальное размежевание Средней Азии. Об этом знали все. Республики Узбекская и Туркменская были провозглашены в октябре двадцать четвертого года, одновременно с самоликвидацией Бухарской и Хорезмской НСР.

От Керкинского округа — благословенного Лебаба Нобат Гельдыев в числе других был избран делегатом на первый учредительный съезд Советов Туркменской Советской Социалистической Республики. Нобат, как и все делегаты съезда Советов, коммунисты, согласно плану мероприятий по нацразмежеванию, стал одновременно делегатом первого съезда вновь создаваемой Коммунистической партии единого Советского Туркменистана.

С группой делегатов-керкинцев погрузились на станции Самсоново в специальный вагон.

До Кагана никому не спалось. Говорили, спорили. В шахматы играли, причем Нобат оказался далеко не последним среди бойцов. А когда приехали в Каган, всех поразила новость: оказывается, рядом, в Бухаре, на учредительном съезде Советов Узбекистана — Михаил Иванович Калинин. Он же будет открывать съезд в Полторацке.

Февраль двадцать пятого года выдался бесснежный, солнечный, но по-зимнему холодный. С первого взгляда неказистым, скромным представился Нобату тогдашний Полторацк — будущий Ашхабад, с его одноэтажными плоскокровельными домиками, бесконечными заборами вдоль улиц, правда прямых, чистых. Позади заборов — голые ветки невысоких, видать, и в летнюю пору негустых деревьев. Улицы замощены булыжником, по которому звонко цокают подковы извозчичьих лошадей. Ни трамвая, ни автомобилей. Даже до Ташкента далеко, не говоря о Питере.

Однако небольшой опрятный городок в эти дни возбужден, разукрашен флагами, плакатами, портретами вождей. Улицы полны народа, многие — видно, что издалека. Немало всадников, особенно вблизи базаров и караван-сараев. Это — делегаты двух съездов, а также гости из ближайших к городу аулов.

Керкинцев на вокзале встретил представитель оргкомитета партии. Подхватив чемоданчики, заплечные мешки, торбы, двинулись пешком. Путь недалекий — всего квартал до углового кирпичного здания, в прошлом коммерческой службы железной дороги. Напротив, через улицу, парк железнодорожников и клуб, носящий имя Виссариона Телия, машиниста, областного комиссара, которого белые зверски убили в восемнадцатом…

Только расположились — на улице радостный гомон. Стук копыт, конское ржанье, звон уздечек. Оказалось — с северной окраины к центру города движется конная процессия делегатов — посланцев туркменских земель Хорезма. Они за две недели на конях проделали пятисотверстный путь напрямик через Каракумы. И вот — поспели к открытию съезда.

А на следующий день все вместе встречали гостей из Москвы. Специальным вагоном прибыли со стороны Бухары всесоюзный аксакал Калинин — провозгласить образование Советского Туркменского государства и вместе с ним Арон Александрович Сольц, председатель Центральной Контрольной Комиссии. «Совестью партии» называл Ильич этого большевика. Сольц будет представлять ЦК РКП (б) при основании Компартии Туркменистана.

От имени Союзного ЦИКа Михаил Иванович торжественно провозглашает принятие Туркменской ССР в состав Советского Союза в качестве его равноправного члена.

Плавный запев «Интернационала» разом поднимает на ноги делегатов съезда и гостей.

Слово опять Калинину. В памяти у Нобата — лишь отрывки его короткой речи.

«…Главный вопрос — это вопрос национальный, это вопрос внимательного отношения к национальностям…»[16]

«Вот это правильно! Союз — это единство наций, но водь у каждой — свое лицо. Своя судьба, свои запросы. Если ко всему этому подходить со вниманием — тогда и Союз будет вовеки нерушимым».

И еще говорит Михаил Иванович, совсем попросту, будто беседует в кругу друзей:

— Здесь, товарищи, я так же, как и на съезде Советов, должен прямо сказать, что без женщин мы культуры не создадим[17].

«Еще бы! — Нобату сразу вспоминается Донди, следом за нею другие женщины-дайханки, смело взявшиеся за букварь и карандаш, невзирая на хлопоты по хозяйству, наговоры и угрозы мулл. — Ведь культура — для всего народа, для потомков. А женщина — первая воспитательница детой. Запомнить это, высечь в памяти, будто на камне!»

…Великие дни, исторические минуты. Сколько веков упрямо ждал их туркменский народ! Свершилось то, о чем в стихах мечтал гениальный провидец Махтумкули: туркмены без различия племен — отныне единая семья.

Примечания

1

Нер — верблюд особо выносливой породы.

2

Караулбеги — чин в бухарской армии, приблизительно соответствующий капитану русской армии.

3

Мирахур — офицерский чин в бухарской армии, соответствующий подполковнику русской армии.

4

Айван — веранда.

5

Хаким — правитель города, области.

6

Мыср — Египет.

7

Гореш — борьба.

8

Нишалда — узбекское лакомство: взбитый яичный белок с сахаром и мыльным корнем.

9

Так с 1919-го по 1927 год назывался нынешний Ашхабад, в описываемое время центр Туркменской области Туркестанской АССР.

10

Таксыр — господин.

11

Вилайет — административная единица, округ или область.

12

Дастархан — скатерть с угощением, также — стол, трапеза.

13

До 1925 года нынешняя Казахская ССР носила название Киргизская АССР.

14

«Известия» (Президиума Всебухарского ЦИКа).

15

Чарвадар — скотовод.

16

Калинин М. И. Избранные произведения в четырех томах, г. 1, М., 1960, стр. 637.

17

Там же, стр. 639.

Content

Хидыров Мамедназар Дорога издалека (книга вторая)

После свадебного тоя

Где гора, там и волк, где народ, там и вор

Мы — Красная Конница

Гроза еще не утихла

Прощайте, боевые друзья!

На заре нового дня

В знакомых местах

Высоко взберешься — падать больней

Шаг за шагом

Дипломатия точного прицела

На верную дорогу

Спрямляется русло жизни

За ними — будущее

Борьба без правил

Река и люди

Свершение

Примечания