Антоний Фердинанд Оссендовски

Люди, Боги, Звери

Мифы, как звери

1

Советские части уже находились на левобережье Вислы, но Баршава по-прежнему была в руках немцев. И вот 10 января 1945 года, за 3 дня до начала мощного наступления Красной Армии на Берлин и Кенигсберг, в пригороде Подкова Лесна произошло таинственное событие. Уже поздно вечером у одной из чудом уцелевших вилл, принадлежавших Борисевичу, остановился военный «Опель». Из него вышел сотрудник контрразведки группы армии «Центр» лейтенант Доллерт. Он находился в личном подчинении у генерала фон дем Баха-Желевского, но трудно было предположить цель визита этого офицера к жильцу виллы. Однако немец знал, ради чего он сюда приехал. Доллерт постучался в дом и сообщил, что желает немедленно увидеться и поговорить с писателем Фердинандом Оссен-довским, проживавшим здесь. Отказать нацисту было невозможно.

Доллерт предложил Оссендовскому запереться в комнате, но перед беседой пригрозил всем жильцам виллы, что, если он обнаружит подслушивание, они будут убиты на месте. Разговор писателя и нациста длился до утра. Перед уходом Доллерт попросил Оссендовского подарить ему с автографом книгу «Люди, боги, звери». Но у Оссендовского таковой не нашлось после бегства из охваченной пожаром Варшавы, подавления восстания ее жителей немцами. Доллерт все же настаивал на подарке, и тогда Оссендовский передал ему экземпляр книги, которую когда-то подарил своему другу, хозяину дома Борисевичу. Только после этого нацист уехал. Через день 67-летний писатель скончался. Его жизнь, наполненная странствиями и авантюрами, поставила точку. Однако тут следовало бы поставить многоточие.

2

Есть удивительные судьбы. Они похожи на авантюрные романы, сопровождающиеся фантастическими эскападами и невероятными поворотами. Судьба Фердинанда Оссендовского была из этого ряда. Его биография пролегает между мистикой и мистификацией.

Сам он сознательно стремился к этим путаным материям.

Родился будущий литератор в Российской империи под Витебском 27.V (8/VI) 1878 года. И звался он тогда Антоном Мартыновичем Оссендовским. Судьбой ему было дано закончить университет Санкт-Петербурга и Сорбонну. А затем начинается жизнь, полная странствий, приключений и авантюр. Оссендовский уезжает в Сибирь и на Дальний Восток, где работает горным инженером. Он участвует в поисках золотоносных руд и драгоценных металлов.

Уже шла Русско-японская война. А вскоре разразилась и революция. Она застала Оссендовского в Харбине. И он, человек деятельный, решил, что его час пробил, и встал во главе забастовочного комитета служащих Китайско-Восточной железной дороги. Оссендовский единогласно был избран его председателем. Период бунта на КВЖД длился 53 дня, после чего Антон Мартынович был заключен под стражу и стад уз ником камеры № 5 военной тюрьмы в Харбине. Во время следствия по его делу заключенного часто переводили в другие изоляторы и вскоре дали окончательный срок: полтора года. Освободился он только в 1907-м, 23 сентября, и тут же подался на теплую Украину, однако в провинциальной глуши он грелся недолго. Поиски работы привели его в Санкт-Петербург. Но и здесь были проблемы, прежде всего с работой. Инженер с революционным прошлым вызывал подозрения. И Антон Мартынович меняет профессию. Теперь он журналист и автор мемуаров о нравах в русских тюрьмах «Людская пыль». Книга должна была увидеть свет в 1909 году. Однако всесильная царская цензура уничтожила первый тираж этого сочинения. Хотя настырный Оссендовский все же смог напечатать его спустя два года. Он активно печатался в петербургской прессе.

В справочнике «Весь Петроград» за 1917 год сообщалось, что Антон Мартынович Оссендовский потомственный дворянин, является кандидатом естественных и математических наук, членом ревизионной комиссии акционерного общества Ольховских золотых рудников, редактором журнала «Золото и платина», членом комитета по золотопромышленности департамента Министерства торговли и промышленности, секретарем постоянной совещательной конторы золотопромышленников, членом Совета съездов представителей промышленности и торговли, членом редколлегии «Вечернего времени» и литератором.

Когда разразилась революция, поляк по происхождению уже подумывал о том, чтобы перейти в польское гражданство. В 1917 году Временное правительство заявило о непреклонном желании видеть восстановленной польскую государственность. В результате была создана комиссия по делам бывшего Царства Польского. Оссендовский и его жена были первыми, кто подал заявления о гражданстве. Сделать это было нетрудно, так как супруга Антона Мартыновича работала в этом учреждении.

3

Здесь есть смысл остановиться и сказать еще раз о том, что жизнь Оссендовского состояла из самых неожиданных поворотов сюжета, достойных его соплеменника, польского писателя Яна Потоцкого, автора романа «Рукопись, найденная в Сарагосе».

И ранее Оссендовский отличался тем, что занимался весьма доходным промыслом — изготовлением компрометирующих фальшивок. Эти документы он неплохо пускал в оборот и шантажировал ими крупные фирмы и компании, добиваясь получения от них взяток. Так, он с определенным успехом «наехал» в 1913 году на отделение фирмы «Кунст и Альберс» во Владивостоке. Антон Мартынович пугал предпринимателей якобы имевшимися у него документами о связях этой компании с немецкой разведкой. Обвинения были весьма ловко обтяпаны. А в анонимных и подписанных псевдонимом «Мзура» посланиях Оссендовский требовал с немецких предпринимателей 200 тысяч рублей за прекращение компании против них.

Однако уже в ближайшем будущем из области экономической бывшему председателю забастовочного комитета в Харбине суждено было перенестись в область политическую.

6 января 1918 года газета «Приазовский край» печатает сенсационные документы о связях большевиков с германской разведкой и о получении ими крупных денежных сумм из Берлина. А 22 января подобная информация появляется на страницах московского еженедельника «Фонарь».

Одним из распространителей этих материалов выступал Евгений Петрович Семенов, журналист и член партии эсеров. Уже 2 февраля 1918 года сенсационные документы якобы немецких спецслужб Семенов приносит американскому дипломату Эдгару Сиссону. Человек, предлагавший их приобрести, вроде имеет приличную репутацию и работает в газете «Антанта», издававшейся на французские деньги.

Компромат, купленный у Семенова, был использован как мощное пропагандистское средство, однако сомнения насчет его подлинности возникали постоянно. И когда позднее Оссендовский находился в Соединенных Штатах, он вынужден был дать показания в связи с фигурированием в этом деле. И «он объяснил, что его связь с этим делом была крайне ограниченной: его кабинет („офис“) был использован как временное место хранения документов перед их дальнейшей передачей. Все документы проходили через его офис, и он видел их, снимал фотографии, которые впоследствии изучал. Но в большинстве случаев документы не находились у него более чем два или три часа».

Впоследствии изучение «Документов Сиссона» и сопоставление их с романом Оссендовского «Ленин — бог безбожных» помогли выяснить истинного автора «сенсации». Наиболее интересные исследования на данную тему содержат книги Кеннана и Старцева.

4

В мае 1918 года пребывание в Петрограде становится для Оссендовского все более опасным. Он утверждает, что в это время у него неоднократно производились обыски сотрудниками ВЧК. Впоследствии в своем письме в Кредитную канцелярию Министерства финансов колчаковского правительства от 11 апреля 1919 года Антон Мартынович сообщал: «После этого я бежал из Петрограда. В Вологде я принял письма для офицерских организаций в Сибири с сигналом к выступлению и письма доставил. С первых дней создания Сибирского правительства был приглашен в его состав. Был директором Кредитной канцелярии и вел переговоры с гг. Реньо и Эллиотом — комиссарами Франции и Англии».

Деятельность Оссендовского в Сибирском правительстве без натяжки можно назвать кипучей. Он член Совета Министерства финансов и Ученого сельскохозяйственного комитета. Его приглашают к участию во всех правительственных и общественных совещаниях. Но ко всем заботам Антон Мартынович возглавляет журнал «Вестник финансов, промышленности и торговли». В одной из статей этого издания он говорит: «Мы хотели бы доказать, что восстановление России не только вопрос исторической справедливости, но дело самозащиты народов антигерманской коалиции, дело закрепления победы над прусским милитаризмом, над бисмар-ковской системой мирного и вооруженного завоевания».

Это пишет человек, который уже получил польское гражданство!

И тем удивительнее, что в это трудное время Оссендовский устраивает себе командировку в США. И уже во второй половине 1919 года дает интервью сотруднику Госдепартамента США. Эта своевременная командировка и спасла жизнь проворному поляку. Когда он вновь вернулся в Сибирь, то уже в Красноярске узнал о падении колчаковского правительства. Сам Верховный правитель России сложил с себя полномочия и вскоре был передан командованием Чехословацкого корпуса Военно-революционному комитету Иркутска. Такая же участь постигла и членов кабинета. Однако наш герой ускользнул и из этой фатальной ситуации. И дальше началась его странная жизнь в сердце Азии, жизнь на грани смерти.

5

События этого романа разворачиваются в начале

1920 года и кончаются в мае 1921-го. Нет смысла останавливаться на сюжетных линиях книги, так как читателя ждет захватывающая авантюра, полная самых не ожиданных поворотов и проникнутая мистикой Востока. Но некоторые моменты, кажется, необходимо пояснить.

Попав к барону Унгерну, Оссендовский вошел в самое близкое его окружение и, следовательно, был не только безвольной марионеткой в его безжалостных руках, но и активным инициатором карательных действий, соучастником преступлений против мирного населения Монголии. Антон Мартынович довольно быстро освоил роль секретаря кровавого барона.

В частности, ему приписывается и активное участие в составлении так называемого жестокого приказа № 15, 10-й пункт которого гласил:

«Суд над виновными м. б. или дисциплинарный, или в виде применения разного рода смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна — смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет правды и милости. Теперь должна существовать „правда и безжалостная суровость“. Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить божественное начало в душе человека, должно быть вырвано с корнем…» [1].

Но, впрочем, не будь Унгерна и последующего бегства в Пекин, как знать, может быть, он и не встретил бы примет того загадочного государства, которое предстает на страницах его книги под именем «Агарта».

Это странное подземное государство, якобы расположенное в пещерах Центральной Азии. На страницах книги мы увидим его знаки. Один из них возникает во дворце богдохана и находится в шкатулке — это медная тарелка с мистическим знаком Царя Мира. Другой — в монгольской степи у Цаган-лука, когда небольшой караван останавливается и возносит молитву Царю Мира, который в эти минуты, находясь в самом центре своей загадочной империи, во дворце-катакомбе, вопрошает о судьбах земных народов.

— Название — Агарта — впервые произносит спутник Оссендовского князь Чултун Бейли. По его словам, это трансконтинентальное царство мировой справедливости, простирающееся глубоко под землей под всеми материками и населенное миллионами людей. Это мировой могучий андеграунд.

Впервые название этой страны мы встречаем у одного из крупных мистиков Европы Александра Сент-Ив д’Альвейдра. На страницах его оккультного исследования «Миссия Индии в Европе» читаем:

«Это имя есть „Агартта“, что значит: „недоступный для насилия“, „недостижимый для Анархии“. Где же она, Агарта? В каком точном месте находится она? Среди каких народов и каким путем надо идти, чтобы проникнуть в нее? На этот вопрос, который, конечно, поставят себе дипломаты и военные, мне не надлежит отвечать яснее, чем я это сделаю, пока еще не народился синархический союз или, по крайней мере, не оказался хотя бы намеченным» [2].

В книге «Миссия Индии в Европе» достаточно красочно нарисован мир подземного народа. Кроме того, на страницах этого сочинения утверждается, что смысл существования Агарты заключается в поддержании мирового порядка, «Синархии», в противовес естественным и разрушительным законам ничем не сдерживаемой свободы — Анархии.

Духовный ученик автора «Философической истории рода человеческого», Антуана Фабра д’Оливе, Виктора Гюго и иллюминатов с Нормандских островов прозревает устройство таинственного мира. Он грезится ему и кажется явью. Сент-Ив д'Альвейдр утверждает, будто откровения свои он получил у мудреца Риши Бхагвандас-Раджи-Шрина и афганского принца Харджи Шарифа. Они разъяснили ему устройство Агарты.

Но Оссендовский утверждает, что получил свидетельства о существовании этой страны от буддийских лам и библиотекаря богдохана. Более того, сам барон Унгерн посылал на поиски Агарты одного из тибетских князей. Физические свидетельства существования мистической страны были впервые привнесены европейцем Оссендовским в контекст цивилизации. И успех эта информация имела чрезвычайный. Мистик и традиционалист Рене Генон в книге, посвященной Царю Мира, ссылается на книгу польского автора.

6

Покинув Пекин, Оссендовскому летом 1921 года удалось через Маньчжурию добраться до Владивостока. Отсюда путь его лежал на восток: в Японию. Он пытался сколотить в Токио общество помощи Польше в борьбе с большевизмом. Оссендовский предполагал, что его членами могли бы стать сами японцы, а также американцы и поляки, проживающие в Японии. Так уж получилось, что в местной гостинице он встретил человека, который и определил его дальнейшую жизнь. Это был американский журналист Аьюис Стэнтон Пэйн. Он сносно говорил по-русски, и это облегчало общение. Уже первые рассказы Оссендовского о его эпопее в Монголии буквально загипнотизировали Пэйна. Американец нашел их не только занимательными, но и коммерчески выгодными, если они обретут форму книги. Он предложил Антону Мартыновичу описать в своих мемуарах загадочный и жестокий мир Азии, а переводчиком видел себя. Это предложение было с радостью принято. И вскоре два компаньона пересекли океан и оказались в Нью-Йорке. Здесь в отеле «Мак-Альпин» Оссендовский заканчивает свои сенсационные мемуары «Звери, люди и боги», после чего перебирается в Вашингтон, где его уже ожидали встречи с сотрудниками американской и польской разведки. Первые хотели получить информацию о «документах Сиссона», вторые видели в нем патриота, способного скрупулезно описать положение Советов в Сибири и Монголии.

В сентябре 1922-го в издательстве «Даттан и К°» появляется его книга «Звери, люди и боги». На обложке имя автора — Фердинанд Оссендовский! Антон Мартынович решается изменить свое имя — так как при католическом крещении получил двойное «Фердинанд-Антоний».

В предисловии к книге переводчик романа Аьюис Стэнтон Пэйн писал: «Я хотел бы поэтому заверить читателя этого романа, что д-р Оссендовский является человеком большого и разнообразного жизненного опыта как ученый исследователь и писатель, с тренированной и тщательной наблюдательностью, которая оставила печать аккуратности и надежности на этой хронике. Только исключительные обстоятельства этих исключительных дней могли вернуть человека стольких талантов назад, в окружение „пещерного человека“ и, таким образом, дать нам необычный отчет о личных приключениях, великих человеческих загадках и религиозных мотивах, которые питают энергией „Сердце Азии“. Мое участие в этой работе сводилось к побуждению д-ра Оссендовского записать свой рассказ в нынешнее время и помочь ему передать его историю по-английски». Она приносит доход, и Оссендовский без хлопот живет целый год в Нью-Йорке и пытается с помощью польского посла разыскать свою жену, потерявшуюся в России. Это казалось делом почти безнадежным. Но судьба и тут улыбнулась ему: Анна Нико лаевна Оссендовская оказалась в Маньчжурии.

Они встретились уже в Варшаве год спустя. Оссендовский снял квартиру в доме № 41 по Аллеям Ерусалимским. Все складывалось как нельзя хорошо.

Не будет преувеличением сказать, что книга «Звери, люди и боги» вызвала настоящую бурю среди востоковедов, политиков и адептов советской власти. Самые разные люди давали отповеди этому сочинению, искали неточности или упрекали автора в мистификации.

Уполномоченный наркомата иностранных дел в Узбекистане большевик Андрей Знаменский[3] писал о нашем герое не очень лестные слова:

«Путешественники, паломники, торговцы, бывавшие на границе Тибета, встречаются случайно, да и приносят они сообщения, которые могли бы дополнить выдумку из книги Оссендовского, но мало служат делу политического распознавания тибетских дел»[4].

Еще одну реплику о Фердинанде Оссендовском мы встречаем у эмигранта Дмитрия Першина — человека из совершенно другого политического лагеря, автора записок «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Касаясь личности легендарного белого вождя, Першин сообщал:

От барона веяло Средневековьем, и в нем чувствовался атавизм, наследованный им от далеких предков рыцарей-крестоносцев: та же жажда, как и у них, боевой жизни и, пожалуй, та же вера в сверхъестественное, потустороннее… Он был суеверен, ему всегда сопутствовали, даже в походе, ламы-ворожеи, гадальщики. И на этой слабой струнке играли многие, в том числе называли некоего Оссендовского, написавшего книгу, «небылицу в лицах» или «Люди, боги и звери»[5].

Среди недоброжелателей Оссендовского мы находим и великого исследователя Азии шведа Свена-Геди-на. Он настолько был взбешен книгой «Люди, боги, звери», что в 1925 году выпустил в Германии исследование «Оссендовский и истина». Другим его противником выступает французский журналист Жорж Мон-тандон. Он не раз являлся на выступления Оссендовского в Париже и затевал с ним споры, непременными спутниками его были представители коммунистической и социалистической прессы.

И тем не менее скандальное сочинение лежало на столе семьи Николая Рериха накануне экспедиции в Азию.

7

Успех английского издания «Звери, люди и боги» предопределил его популярность и авторитет в Польше. В 1923 году ему предлагают престижную должность профессора в Высшей школе политических наук и пост консультанта при Министерстве обороны. В этом же году выходит издание по-польски и два года спустя по-французски и по-немецки. И только в 1925 году в Риге, в издательстве Биркгана появляется русский вариант. Затем последовали новые сочинения: «Человек и Мистерии Азии», «Тень унылого Востока», римейк «Людской пыли» — «От председателя до тюрьмы» (1925 г.).

Два года писатель живет между Францией и Швейцарией, продолжая публиковать в Европе свой роман и новые сочинения.

А затем маститый писатель с помощью правительства Польши и географического общества отправляется в длительное и экзотическое путешествие по странам Северной и Западной Африки и далее по Ближнему Востоку.

Следствием этих странствий становятся новые книги, навеянные путешествием по Алжиру и Тунису: «Оазис и Симун», «Костер детей пустыни», «Рабы Солнца», «Лавина» и так далее. Оссендовский крайне работоспособен. Его повести настолько популярны, что в начале 30-х годов он получает лестные для себя предложения от французских кинофирм об экранизации.

Вообще неутомимая натура писателя проявляет себя в самых разных ипостасях. Едва вернувшись с Востока, он принимается за пропаганду туризма в пределах Польши, ратует за изучение юношеством отечественных исторических памятников, пропагандирует пешие экскурсии в заповедники и горы. Возможно, все это патриотическое настроение связано для него с работой над романом «Под польским знаменем» — истории приключений на Балтике нескольких соплеменников в XVII веке. Здесь воспевался национальный дух и вековечная борьба с тевтонами и русскими.

Кроме того, он публикует несколько географических бестселлеров о Польше: «Пущи польские» и «Карпаты и Подкарпатье». Это эффектные зарисовки натуралиста.

А в 1931 году появился исторический роман «Ленин — бог безбожных». Эта книга хорошо расходилась за границей, но в самой Польше популярности не имела. Роман-памфлет отталкивал тех, кто был поклонником Оссендовского-натуралиста и мистика, автора приключенческих авантюр. Варшавские склады были затоварены нерасходившимися экземплярами. Но книга имела успех в фашистской Италии, а затем в нацистской Германии.

Один из самых популярных европейских авторов в 1939 году мог бы почить на лаврах. На этот год было намечено его чествование: 30 лет со дня выхода первого сочинения «Людская пыль» (1909), того самого, которое было уничтожено царской цензурой. В Америке к такому событию создается специальный комитет, в Варшаве тоже приготовились чествовать своего национального героя. Новый шквал статей о творчестве Оссендовского заполонил европейскую и польскую прессу. И с кем его только не сравнивали! И с Джозефом Конрадом, и с Карлом Маем, и с Джеком Лондоном, и с Морисом Метерлинком. Торжество было назначено на октябрь 1939 года. И оно бы состоялось, если бы те, кто с удовольствием читали «Ленин — бог безбожных» в соседней Германии, не решили, что время существования Польши подошло к концу. 1 сентября произошло вторжение вермахта, а спустя несколько дней дело было завершено войсками Красной Армии. Произошел четвертый раздел Польши.

Вот так Фердинанд Оссендовский оказался в оккупации. Тем не менее он не был на крючке у гестапо и долгое время спокойно жил в своем доме в предместье Варшавы в Жолвене. Что это были за дни? И о чем думал тот, кто когда-то совершил путешествие по охваченной гражданской войной Азии? Трудно сказать. Возможно, что, как и множество европейских интеллектуалов, он находился в шоке и почти похоронил свою родину, которой оставалось только онемечивание и превращение в одну из провинций Европы, где утвердился новый мировой порядок тысячелетнего рейха.

Апатия продолжалась до зимы 1942/43 года, пока наконец те, кого он боялся и ненавидел, — русские коммунисты не устроили фашистам Сталинградский котел. Эхо битвы на Волге долетело и до варшавского предместья. И хозяин дома в Жолвене вступил в одну из подпольных организаций польского Сопротивления.

Он был уже пожилым человеком, и этот шаг мог иметь для него роковые последствия.

8 июня 1943 года новоиспеченный подпольщик и маститый писатель отметил свое 65-летие в узком кругу знакомых и почитателей его таланта.

И вот то самое злополучное 10 января 1945 года. Слышна канонада советской артиллерии. А у дома в Подкове Аесней припарковался армейский «Опель». В доме идет беседа Оссендовского и контрразведчика Доллерта. О чем же они говорили? О подпольной организации, в которой состоял Фердинанд Оссендовский? Но это уже не имело значения, До подхода Красной Армии считаные часы. И мы знаем, что Доллерт не убил писателя и не увез его в гестапо. Но какая же тайна стоит между ними? Что их соединяло?

Как это ни удивительно, но оба присутствующих — заложники пророчества, которому почти 25 лет. И мы знаем, что мог вспоминать в эти минуты Антон Мартынович, он же Фердинанд Оссендовский.

Он вспомнил монастырь Нарабанчи и 1921 год. В то время они с бароном Унгерном совместно нанесли визит к прорицателю — ламе Джелубу. По обугленной бараньей лопатке он предрек, что барон умрет ровно через 130 дней, а Оссендовский уйдет из жизни, когда Унгерн ему напомнит о том, что пришло время расстаться с жизнью.

Через неделю Унгерн с 10-тысячным отрядом двинулся в набег на советскую Бурятию. Армия его была разбита, сам полководец пленен и отдан под суд. Он получил смертный приговор, который исполнили на 130-й день после пророчества — 13 сентября 1921 года.

А Оссендовский в это время был совершенно в другом месте. Он находился в небольшой гостинице в Пекине. Узнав из газет о разгроме Унгерна, он перевел дух. Антон Мартынович теперь уже мог считать, что пророчество не сбылось. Однако часто смысл откровений не всегда понятен людям. Он проясняется только с годами и только тогда обретает пугающие очертания.

Так произошло и тогда — 10 января 1945 года. Посетитель Оссендовского имел и еще одну тайну, которая для многих других открылась лишь десятилетия спустя. Этот офицер контрразведки был племянником и единственным наследником барона Унгерна. Так о чем же могли говорить эти двое? Возможно, о сокровищах кровавого самодержца пустыни, как называли барона?

Действительно, Оссендовский был ему весьма близок и вполне мог стать порученцем в столь пикантном деле. Возможно… возможно… возможно… Но через день Оссендовский умер. Умер после напророченной встречи, и тайна разговора осталась принадлежать только исчезнувшему нацисту.

15 октября 1969 года, «Литературная газета»:

Неизвестно, кто был инициатором, но встреча Оссендовского с Унгерном наконец состоялась в кочующем монгольском монастыре Ванчкур на берегу реки Орхон. Разговор, видимо, был дружеским, так как Оссендовский гостил потом у Унгерна более недели — с 3 по 11 мая 1921 года. В это время они нанесли совместный визит ламе Джелубу в монастыре Нарабанчи или Чандан, где лама на обугленной лопатке черной овцы предрек Унгерну, что ему осталось жить всего 130 дней. Оссендовскому лама предсказал, что «он умрет, когда Унгерн ему напомнит, что время пришло расстаться с жизнью».

Ни Унгерн, ни Оссендовский не приняли всерьез этого предсказания и вскоре о нем забыли.

Неделю спустя Унгерн оставил Ургу и направился с десятитысячной армией на север, намереваясь добраться до южного берега Байкала и отрезать Дальневосточную республику от Советской России. 8 августа 1921 года в бою у Гусиного озера, который длился весь день, барон был разбит. А 22 августа кавалеристы 35-го полка сибирской дивизии Красной. Армии взяли его в плен. Военный суд в Новониколаевске (Новосибирске) приговорил его к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение 13 сентября 1921 года, по редчайшему совпадению точно на 130-й день после визита к ламе Джелубу.

Оссендовский находился в это время уже в Японии.

Узнав о смерти Унгерна, он вспомнил предсказание ламы, и в первую минуту его охватил страх. Но потом он успокоился: ведь уже не было в живых того, кто должен был напомнить о расставании с жизнью, и, значит, на этот раз лама ошибся.

В 1922 году Оссендовский возвратился в Польшу и с тех пор безвыездно жил в Варшаве. Свои путешествия и приключения на Дальнем Востоке он описал в изданной в 1925 году книге «Звери, люди, боги».

22 октября 1969 года, «Литературная газета»:

«В 1944 году, после поражения Варшавского восстания Оссендовскому удается вырваться из подожженной гитлеровцами Варшавы и укрыться в пригородном местечке Подкове Лесной…

И вот теперь мы подходим к наиболее сенсационному повороту всей этой истории. Не так давно на страницах „Жиче Варшавы“ была опубликована серия статей Витольда Михайловского, где описывается жизнь Оссендовского и событие, которое произошло в Подкове Лесной в одну из январских ночей в канун освобождения польской столицы Советской Армией.

10 января 1945 года перед виллой, где нашел убежище Оссендовский, остановился военный „Опель“. Из него вышел лейтенант Доллерт из контрразведки армии нацистского преступника генерала фон дем Ба-ха-Желевского и потребовал немедленного свидания с писателем.

Беседа продолжалась до утра. Никто не знает ее содержания, так как гитлеровец пригрозил домашним, что за малейшую попытку подслушивания они будут подвергнуты самому суровому наказанию. Известно только, что перед уходом Доллерт получил от писателя экземпляр его книги „Звери, люди, боги“. А так как Оссендовский не имел собственного экземпляра, Доллерт получил книгу, принадлежавшую другу писателя — Борисевичу.

Через день 67-летний писатель скоропостижно скончался. А вскоре выяснилось, что в корешке переплета книги, отданной Доллерту, зять Борисевича — доктор Ягельский — спрятал микрофильм с описанием открытия, позволявшего предотвратить коррозию металла.

Сразу же после войны было сделано все, чтобы найти лейтенанта Доллерта. Но Доллерт, который разыскивался как военный преступник, исчез бесследно. Между тем выяснилось, что его настоящая фамилия… барон фон Унгерн и он племянник и единственный наследник кровавого барона!»

О. Шишкин

От автора

Моя книга представляет собою «человеческий документ» — и только! Никаких притязаний на научность я в своей книге не предъявляю, отлично понимая всю трудность такой задачи для человека, обладавшего во время своего путешествия единственным научным прибором — винтовкой.

«Люди, боги, звери» — субъективное описание переживаний и общих наблюдений во время принужденного путешествия-бегства через всю Центральную Азию в период оживающего политического самосознания огромного материка.

Путевые записки свои я вел в очень краткой форме, не упоминая о времени и проходимых пространствах, потому что я и мои спутники, мы знали только два времени года — морозы и тепло, а пространства для нас не существовали, равно как и трудности переходов, потому что мы шли не для научных исследований и не для удовольствия, а спасали свою жизнь.

Проходимые местности я называю так, как слышал от туземцев, которые часто одно и то же место называли разными именами, в зависимости от своего племенного происхождения.

Вот те причины, которые обусловливают некоторые неточности хронологии и географии. Работая над книгой в Америке, я не располагал даже своими скромными заметками, писал книгу почти по памяти, так как записки свои, оставленные в фирме Швецовых, в Урге, у г-жи Бараэр, я получил в Нью-Йорке позднее, перед самым отъездом в Польшу. Оставил же я их в Монголии, опасаясь, что китайские власти на основании этих заметок могут меня арестовать, как поступали они со всеми приезжающими из Монголии, ведшей тогда войну с Пекином. В моем распоряжении была лишь записная книжка с фамилиями и именами тех лиц, с которыми я намеревался поддерживать связь, не зная тогда еще, что судьба забросит меня в Нью-Йорк и Вашингтон. Что касается географии Монголии, то, придя в Улясутай из Коко-Нора, я располагал картой, изданной Коростовцом и Котвичем, и обстоятельными сведениями об этой стране, посетив ее еще ранее и приготовляясь при правительстве Колчака к экспедиции в эту область Азии. Что касается провинций Кансу и Коко-Нор, я был беспомощен, так как мог поступить лишь двояким образом: или называть удержавшиеся в памяти названия упомянутых пунктов, или искусственно, взявши литературу о Тибете, «делать» географию. Первый способ не привел меня к желательному результату, так как большинство местностей носило китайские, ордоские, халха-ские, тибетские названия, а таковых я на картах найти не мог. Второй способ я отбросил, понимая, что могу сделать много ошибок, приняв одновременно на себя ответственность за «научность» моего изложения. Кроме того, я лишил бы мою книгу характера «человеческого документа».

Ввиду этого в малоисследованной части моего путешествия — Кансу и Коко-Норе — я ограничился лишь описанием событий и личных впечатлений; в части, более известной и мною лично подробно исследованной, я касался некоторых научных вопросов. Это было тем более справедливо, что мой переход от Малой Гоби до верховий Желтой реки был отчаянным предприятием, едва не стоившим мне и моей группе жизни, трагической эпопеей, в течение которой я потерял шестерых испытанных и верных друзей.

Таково происхождение и характер моей книги.

Совершенно неожиданно для меня ей суждено было получить еще иную, вовсе для автора нежелательную окраску — документа политического. Часть европейской критики усмотрела в ней элементы антибольшевистской пропаганды. Это совершенно ошибочное мнение, и я как автор вовсе этой цели не преследовал. Однако книгу мою стали цитировать далее в некоторых парламентах, а это вызвало борьбу со мною со стороны Советов.

Во главе борьбы стали певцы советского рая г. Свен-Гедин и г. Монтандон, явившийся в Париже на диспут со мною в сопровождении коммунистов, среди которых находились корреспонденты советских газет.

Г. Свен-Гедин мечет на меня громы и молнии, хочу думать, по зависти, что беженец видел и слышал то, что ускользнуло от внимания ученого путешественника. Имею много оснований полагать, что за плечами г. Свен-Гедина стоят опытные советские агитаторы, для которых моя книга, как говорится, «не в коня корм», но я не хочу распространяться об этом во имя того уважения, какое я всегда питал к этому выдающемуся путешественнику.

В заключение могу сказать только одно: на все обвинения г. Свен-Гедина имею опровергающие его уверения документы и полагаю, что г. Свен-Гедин прекратит в конце концов свою кампанию, недостойную его и до невероятия нелепую.

Ф. А. Оссендовский Варшава, январь 1925 г.

Игра со смертью

Бегство в леса

Случилось так, что в начале 1920 года я находился в сибирском городе Красноярске, раскинувшемся на величественных берегах Енисея. Эта река, рожденная в солнечных горах Монголии, несет свои животворные воды в Северный Ледовитый океан; к ее устью, в поисках кратчайшего торгового пути между Европой и Центральной Азией, дважды совершал экспедиции Нансен. Здесь, в глубоких сибирских снегах, меня и настиг промчавшийся надо всей Россией бешеный вихрь революции, который принес с собой в этот мирный богатый край ненависть, кровь и череду безнаказанных злодеяний. Никто не знал, когда пробьет его час. Люди жили одним днем и, выйдя утром из дома, не знали, вернутся ли еще под родную кровлю или их схватят прямо на улице и бросят в тюремные застенки так называемого Революционного комитета, зловещей карикатуры на праведный суд, организации, пострашнее судилищ средневековой инквизиции. Даже мы, чужие в этой охваченной смятением земле, не были застрахованы от преследований, и лично я неоднократно испытал их на собственной шкуре. Однажды утром, когда я сидел у одного из своих друзей, мне сообщили, что двадцать красноармейцев устроили засаду вокруг моего дома и хотят арестовать меня. Нужно было срочно уходить. Торопливо натянув на себя старую охотничью одежду друга и взяв немного денег, я выбрался через черный ход на улицу и, стараясь идти окольными путями, поспешил покинуть город. На окраине я уговорил одного крестьянина отвезти меня за небольшую мзду куда-нибудь подальше от населенных мест. Через четыре часа, покрыв верст тридцать, мы оказались в дикой чащобе. По пути мне удалось купить ружье, штук тридцать патронов, топор, нож, овчинный тулуп, чай, соль, сухари и котелок. Углубившись в тайгу, я набрел на заброшенную, наполовину выгоревшую хижину. С этого дня началась моя охотничья жизнь, но мне, разумеется, и в голову не приходило, насколько она может затянуться. На охоту я отправился уже на следующее утро, и мне сразу же повезло — подстрелил двух тетеревов. В лесу попадалось множество оленьих следов, значит, понял я, пищи будет достаточно. Но одиночество мое продолжалось недолго. Спустя пять дней, возвращаясь с охоты, я заметил, что из трубы моего жилища вьется дымок. Подкравшись поближе, увидел двух оседланных коней, а поверх седел — солдатские ружья. Двое безоружных мужчин были мне не страшны, и поэтому я, не мешкая, подбежал к лачуге и распахнул дверь. Солдаты испуганно вскочили со скамьи. Они оказались большевиками. Об этом говорили красные звезды на папахах и грязные красные нашивки на гимнастерках. Поприветствовав друг друга, мы уселись за стол. Солдаты уже успели заварить чай, и мы стали пить горячий, всегда желанный напиток, перекидываясь сло-вом-другим и недоверчиво поглядывая друг на друга. Чтобы усыпить их бдительность, я назвался охотником и сказал, что пришел издалека, прослышав, что здесь водятся соболи. Они, в свою очередь, сообщили, что их отряд бросили в леса вылавливать всех подозрительных.

— Понимаешь, товарищ, — сказал один из них, — мы ищем контрреволюционеров, чтобы потом пустить их в расход.

Мне это было ясно без слов. Как можно правдивее старался я играть роль простого охотника, не имеющего ничего общего с контрреволюционерами, а сам мучительно соображал, куда бежать после отъезда незваных гостей. Стемнело. В сумраке их лица показались мне еще неприятнее. Достав водку, они начали пить, постепенно все больше пьянея. Перебивая друг друга, они, то и дело срываясь на крик, спорили, кто больше уложил в Красноярске буржуев и пустил под лед казаков. Дело дошло до ссоры, но тут усталость взяла свое — их потянуло в сон. Внезапно дверь хижины широко распахнулась, и перед нами в клубах морозного воздуха вырос, словно лесной дух, высокий статный мужчина. Меховой тулуп делал его крепкую фигуру еще массивнее, на голове торчала лихо нахлобученная папаха. Винтовка была нацелена прямо на нас; за поясом, как водится у сибиряков, торчал острый топор. Его глаза, цепкие и горящие, как у дикого зверя, перебегали с одного на другого. Стянув с себя шапку, он перекрестился и спросил:

— Кто здесь хозяин?

Я ответил.

— Переночевать тут можно?

— Конечно, — ответил я. — Места на всех хватит. Пейте чай. Он еще не остыл.

Незнакомец, изучающе поглядывая на нас, поставил винтовку в угол и скинул тулуп. Под ним у него была кожаная куртка и такие же брюки, заправленные в высокие валенки. Его довольно молодое, красивое лицо светилось лукавой усмешкой. Взгляд, казалось, пронизывал тебя насквозь, а не сходившая с лица ухмылка открывала белые крепкие зубы. В спутанных волосах поблескивала седина, у рта залегли морщины. Чувствовалось, что он много повидал и пережил. Мужик сел поближе к своей винтовке, а топор положил на пол рядом.

— Это что, твоя жена? — спросил один из пья ных солдат, указывая на топор.

Незнакомец бросил на него из-под густых бровей спокойный взгляд и так же спокойно отозвался:

— Кого только не встретишь ныуче в лесу. С топором оно надежнее.

Он жадно заглатывал чай, с любопытством, исподтишка оглядывая меня и царивший вокруг разор, видимо, ища ответ на одолевавшие его сомнения. В паузах между долгими глотками неторопливо, нарочито растягивая слова, отвечал на расспросы, а напившись чаю, перевернул стакан вверх дном, положил сверху огрызок сахара и сказал солдатам:

— Пойду посмотрю коня. Могу и ваших расседлать.

— Валяй, — отозвался сонным голосом тот, что помоложе.

— Прихвати и наши винтовки.

Солдаты устроились на скамьях, нам же с незнакомцем оставалось только улечься на полу. Он вскоре вернулся с винтовками и поставил их в темный угол. Седла бросил на пол, уселся сверху и стал стягивать валенки. Вскоре он уже храпел вместе с солдатами, я же не спал, ломая голову, как быть дальше. Задремал я только на рассвете, а когда проснулся от бьющего в глаза солнечного света, незнакомца в хижине уже не было. Выйдя наружу, я увидел, что он седлает великолепного жеребца.

— Уезжаете? — спросил я.

— Хочу вот проехаться с этими товарищами, — шепнул он мне. — Но скоро вернусь.

Я не стал его расспрашивать, сказал только, что буду ждать. Он снял с седла ягдташ и суму, отнес их в дом, спрятав в обгоревшем углу лачуги, осмотрел стремена и уздечку и, покончив наконец со сборами, улыбнулся и сказал:

— Ну, я готов. Пойду будить «товарищей».

Примерно полчаса спустя, попив чаю, гости мои отбыли. Я остался на морозе, решив наколоть для печи дров. Вдруг в отдалении раздались выстрелы.

Один, затем другой. И снова воцарилась тишина. Только стая вспугнутых тетеревов прошумела надо мной да на высокой сосне надсадно крикнула сойка. Я долго прислушивался, не направляется ли кто к моему убежищу, но все было тихо.

На нижнем берегу Енисея смеркается рано. Я разжег в печи огонь и стал варить похлебку, не переставая вслушиваться в шорохи за окном. К этому времени мне уже стало ясно, что смерть бродит рядом и в любой момент может предстать предо мной в обличье человека или зверя, обернуться холодом, несчастным случаем, болезнью. Помощи мне ждать неоткуда, остается только уповать на бога и полагаться на собственные руки и ноги, здравый смысл и точный расчет. Хотя я и был все время начеку, но так и не услышал, как вернулся мой вчерашний гость. И на сей раз он возник на пороге внезапно. В клубах морозного воздуха проступило его красивое лицо со смеющимися глазами. Войдя в хижину, он с грохотом бросил в угол три винтовки.

— Два коня, две винтовки, два седла, два мешка сухарей, полбрикета чаю, мешочек соли, пятьдесят патронов, два тулупа, две пары валенок, — перечислил он, похохатывая. — Неплохая охота.

Я удивленно уставился на него.

— Неужто не уразумел? — осклабился он. — Кому нужны эти «товарищи»? Ладно, давай попьем чайку и на боковую. Завтра двинемся в путь, провожу тебя в безопасное место, а потом уж отправлюсь по своим делам.

Тайна моего спутника

На рассвете мы пустились в путь, оставив позади мой первый приют. Наши пожитки, засунутые в мешки, покачивались у седел. Придется одолеть верст четыреста-пятьсот, невозмутимо сообщил мне спутник, назвавшийся Иваном — именем, которое ничего не говорило ни моему уму, ни моему сердцу: ведь здесь каждый второй был Иваном.

— Долгий путь, — огорчился я.

— Управимся за неделю, а может, и быстрее, — отозвался он.

Эту ночь мы провели в лесу под могучей, разлапистой елью. Впервые я ночевал под открытым небом. Знать бы тогда, сколько раз придется мне спать вот так, в лесу, за полтора года странствий! Весь день стоял лютый мороз. Ледяная корка хрустела под копытами лошадей, обламывалась и отлетала, ударяясь об наст со звоном, как осколки стекла. Потревоженные тетерева лениво взлетали с ветвей; по замерзшим водоемам неторопливо скакали зайцы. К вечеру поднялся ветер, он уныло завывал, клоня долу вершины деревьев, внизу же было спокойно и тихо. Привал мы устроили в глубоком овраге, со всех сторон окруженном густым лесом, на дне лежало несколько рухнувших елей. Мы порубили их на поленья, развели костер и, вскипятив воду, поели.

Затем Иван приволок два ствола, сточил топором у каждого одну сторону, положил бревна друг на друга и вбил между ними клинья. В образовавшийся просвет в три или четыре дюйма мы положили горящие угли. Огонь быстро побежал по дереву.

— Теперь будет гореть до утра, — объявил Иван. — Это «найда» — придумка старателей. Скитаясь в тайге зимой и летом, мы всегда спим рядом с найдой. Ничего лучше не бывает. Сам увидишь, — прибавил он.

Нарубив еловых сучьев, Иван поставил их наклонно к найде, а сверху набросал довольно много лапника. Получилось что-то вроде шалаша, внутри которого, на снегу, мы тоже настелили лапника, а на него — чепраки. Забравшись в шалаш, Иван тут же разделся до рубашки. Вскоре у него на лбу и шее проступил пот.

— Вот теперь хорошо, — с удовлетворением отметил он, вытираясь рукавом.

Вслед за ним разделся и я, и вот мы уже сладко спали безо всяких одеял, хотя сквозь щели в нашей колючей крыше виднелись холодные яркие звезды, а тут же за найдой лютовал мороз. После этой ночи стужа меня уже не страшила. Промерзнув в седле за день, я знал, что к вечеру меня согреет веселый огонь найды, я стяну тяжелый тулуп и, оставшись в одной лишь рубашке под кровлей из еловых и сосновых веток, буду попивать благословенный чай.

Днем, когда мы тряслись в седлах, Иван подолгу рассказывал мне о своих странствиях по лесам и горам Забайкалья в поисках золота. В его удивительно живых историях было много невероятных приключений, схваток и опасностей. Иван принадлежал к тому незадачливому типу старателей, которые, открыв в России или где-нибудь еще богатейшие месторождения золота, умудряются остаться нищими. Он утаил от меня, почему оставил Забайкалье и перебрался сюда, на Енисей. Я, со своей стороны, составив представление о его независимом и упрямом характере, не задавал лишних вопросов. Но однажды туман неизвестности, скрывавший эту часть его таинственной жизни, неожиданным образом рассеялся. Близилась цель нашего путешествия. Весь день мы буквально продирались сквозь густые заросли ивняка к берегу Маны, правого притока Енисея. Снег был повсюду испещрен заячьими следами. Эти маленькие белые зверьки, жившие в чащобе, то и дело перебегали нам дорогу. А один раз мы заметили рыжий хвост лисицы, спрятавшейся от нас за боль шим камнем; хитрый зверь следил одновременно и за нами, и за беспечными зайчишками.

Иван долго молчал, а потом вдруг заговорил, g-сказав, что недалеко отсюда в устье небольшого притока Маны стоит хижина.

— Ну, что скажешь? Двинем туда или проведем еще одну ночь у найды?

Я предложил направиться к хижине: хотелось помыться, да и просто переночевать наконец под настоящей крышей. Иван поморщился, но согласился.

Уже смеркалось, когда мы подъехали к затерявшейся в глухом лесу и почти не видной в малиннике лачуге. В ней была лишь одна маленькая комнатенка с двумя крохотными оконцами и громадной русской печью. Неподалеку от дома виднелись развалины сарая и погреба. Мы истопили печь и приготовили скромный ужин. Иван отпил из бутылки, добытой у солдат, и разговорился. Глаза его блестели, руки нервно теребили длинные кудри. Он начал было рассказывать одну из своих многочисленных историй, но неожиданно замолк и с неподдельным ужасом уставился в угол.

— Видел крысу? — спросил он.

— Ничего я не видел, — отозвался я.

Он снова замолчал и, сведя брови, о чем-то напряженно задумался. Меня это не удивило — частенько мы часами не обменивались ни единым словом.

Затем Иван наклонился ко мне и зашептал:

— Расскажу тебе, пожалуй, одну историю. У меня был друг в Забайкалье. Из ссыльных, по фамилии Гавронский. Сколько лесов прошли мы с ним в поисках золота, сколько гор облазили — не счесть!

Был у нас уговор: что ни найдем — все делим пополам. Но он неожиданно ушел в тайгу к Енисею и исчез. И вот спустя пять лет доходит до меня слух, что нашел он золотую жилу и разбогател. А позднее стало известно, что его убили вместе с женой… — Иван помолчал с минуту и снова продолжал: — Мы сейчас находимся в его хижине. Здесь он жил вместе с женой и где-то неподалеку на реке добывал свое золотишко. Никому не говорил — где. Крестьяне в округе знали, что у него в банке полно денег и что он продает золото правительству. Здесь их и убили.

Иван подошел к печке, вытащил горящую головешку и, подавшись вперед, осветил пол.

— Вот они, эти пятна крови на полу и на стене. Это их кровь, Гавронских. Так они и не сказали, где золото. Добывали его из глубокого шурфа на берегу реки и хранили в погребе под сараем. Ни слова не вымолвили… А как я пытал их… Боже, как я их пытал! Поджаривал на медленном огне, выкручивал пальцы и наконец выдавил глаза. Все зря. Отдали богу душу, ничего не сказав.

Немного подумав, он быстро добавил:

— Эту историю я слышал от крестьян.

Бросив головешку в огонь, Иван тяжело рухнул на скамью.

— Пора спать, — буркнул он и затих.

Еще долго слушал я его тяжелое дыхание и бормотание. Он ворочался с боку на бок, не выпуская изо рта трубки.

Утром мы покинули зловещее место, хранившее память о тяжких муках и злодейском преступлении, и снова пустились в путь, пока наконец на седьмой день путешествия не достигли горной цепи, сплошь поросшей у основания густым кедровым лесом.

— Отсюда до ближайшей деревни восемьдесят верст, — объяснял мне Иван. — Люди забредают сюда только осенью, во время сбора орехов. Раньше никого не жди. В этих местах много птицы, зверья и орехов, будешь жить припеваючи. Видишь реку? Захочешь к людям, иди по течению, ближайшее селение там.

Иван помог мне соорудить жилище из глины. Впрочем, это была не обычная мазанка. Основой для нее стала глубокая яма, образовавшаяся на том месте, где раньше рос вывороченный бурей огромный кедр. Глиной скрепили торчащие из земли корни, а сверху накидали сучьев и веток, создав таким образом подобие крыши. Это сооружение мы обложили для прочности камнями и засыпали снегом, чтобы было теплее. Постоянно открытый вход в хижину должна была охранять все та же найда. В этой берлоге я провел в тепле два месяца, не видя ни одного человеческого лица и не имея вестей из большого мира, где свершались грандиозные события. Я жил в этой могиле под корнями рухнувшего дерева один на один с дикой природой, в постоянной борьбе за существование и непрерывных волнениях за судьбу своей семьи. Иван уехал на другой день, оставив мне мешок сухарей и немного сахара. Больше я никогда его не видел.

Борьба за жизнь

Итак, я остался один. Вокруг простирались заснеженные леса из вечнозеленого кедра, торчали голые кусты да виднелась полоска замерзшей реки. Лес и снег! Вот она, сибирская тайга! Как долго придется мне жить здесь? Найдут ли меня большевики? Узнают ли друзья, где я? Что с моей семьей? Эти вопросы не давали мне покоя. Скоро я понял, почему Иван привел меня именно сюда. На нашем пути попадалось много уединенных мест, куда редко заглядывали люди и где я находился бы в полной безопасности. Но Иван все повторял, что приведет меня туда, где легче жить. Так оно и оказалось. Особое очарование этих мест таилось в кедровом лесе и бесконечных сопках, поросших кедровым стлаником. Кедр — великолепное, могучее дерево с раскидистой вечнозеленой кроной, он притягивает к себе все живое. Там, где растет кедр, всегда кипит жизнь. То белки затеют гвалт, прыгая с ветки на ветку, то резко прокричит поползень, то стайка снегирей с пунцовыми грудками живым пламенем промелькнет в ветвях, то шустрым маленьким войском налетят щеглы и наполнят кроны деревьев веселым щебетом, а то стремглав, петляя от дерева к дереву, пробежит заяц, а за ним, еле видный на снегу, прокрадется белый горностай, и только движущееся черное пятнышко — кончик его хвоста — скажет, что зверек рядом. Подходил к моему жилищу, осторожно ступая по обледенелой снежной корке, благородный олень, а как-то пожаловал в гости с высоких гор и сам хозяин тайги, бурый медведь. Эти живые впечатления отвлекали меня, уносили черные мысли, порождали желание во что бы то ни стало выжить. Когда становилось совсем уж тошно, я взбирался на вершину ближайшей возвышавшейся над лесом сопки и смотрел на красневшую на горизонте гряду утесов. Это был уже противоположный берег Енисея. Там обитали люди, там были города, в которых жили мои друзья и враги. Где-то там находилась моя семья. Иван знал то жгучее чувство одиночества, которое предстояло мне пережить, и это было второй причиной, по которой он привел меня сюда. Со временем я даже стал скучать по своему спутнику, который, хоть и был убийцей Гавронских, заботился обо мне, как родной отец: седлал лошадь, рубил дрова, словом, делал все, чтобы мне было легче переносить обрушившиеся невзгоды. Много зим провел он в полном одиночестве, наедине со своими думами и с дикой природой, один пред ликом Всевышнего. Как никто знал он муки вынужденного одиночества, но тем не менее научился достойно переносить их. Для себя я решил, что если мне суждено встретить здесь смертный час, то перед концом, собрав последние силы, постараюсь взобраться на вершину сопки, чтобы до последней минуты смотреть в ту сторону, где за бесконечными лесными далями находятся мои близкие.

Но раскисать было нельзя, да и заботы брали свое. Моя и без того трудная и суровая жизнь превратилась теперь в сплошную борьбу за существование. Тяжелее всего было заготавливать бревна для найды. Упавшие, засыпанные снегом стволы деревьев примерзали к земле. Мне приходилось сначала подкапывать их, а затем, используя длинную жердь как рычаг, понемногу передвигать в нужном направлении. Чтобы как-то облегчить задачу, я подыскивал деревья на склоне сопки: карабкаться вверх было трудновато, зато потом бревна легко скатывались вниз. Вскоре мне повезло. Недалеко от моей лачуги во время сильной бури рухнула огромная лиственница — великолепный лесной гигант. Она надломилась у основания и теперь лежала, припорошенная снегом. Обрубив дерево со всех сторон, я решил перетащить его, хоть это было и сложно, к хижине, но тут увидел, что на свежих срубах выступила смола. Щепа такого дерева была для меня нежданно обретенным сокровищем: одной искры хватило бы, чтобы разгорелся огонь. Отныне я всегда держал наготове запас лиственничной щепы, чтобы, вернувшись с охоты, побыстрее согреть озябшие руки и вскипятить чай.

Большую часть моего дня поглощала охота. Я понимал, что работа — единственное верное средство от удручающих мыслей, и потому старался постоянно чем-то себя занимать. После утреннего чая я обычно уходил с ружьем в лес охотиться на тетеревов. Подстрелив парочку птиц, возвращался и начинал готовить обед, меню которого не отличалось особым разнообразием. Как правило, это была похлебка из дичи и несколько сухарей. Затем я приступал к чаепитию, поглощая горячее питье, кружка за кружкой, в неимоверных количествах, как это принято у таежных охотников. Однажды, бродя по лесу, я услышал в кустах шорох и, присмотревшись, разглядел торчащие из зарослей кончики оленьих рогов. Я осторожно подкрался к кустам, но чуткое животное все же услышало шуршание и с оглушительным шумом ринулось сквозь заросли. Отбежав шагов на триста, олень замер на горном склоне. Это был превосходный экземпляр: крупный, чуть ли не с корову, самец, темно-серого цвета с черным чепраком. Я оперся ружьем на сук и выстрелил. Олень вскинулся, бросился было вперед, но тут же рухнул на землю. Я побежал к нему, животное же, собрав остаток сил, приподнялось и с трудом потащилось в гору. Второй выстрел сразил его наповал. Теперь у меня был большой запас свежего мяса и в придачу теплый ковер. Рога оленя я укрепил на стенах хижины и вешал на них шапку.

Помню одну любопытную, хотя и драматическую сценку, разыгравшуюся в нескольких километрах от моего жилища. Там было небольшое, заросшее травой и клюквой болото, куда часто прилетали поклевать ягоду тетерева и куропатки. Когда, приблизившись к болоту, я затаился в кустах, моим глазам открылась премилая картина. Целая стая тетеревов, рассыпавшись по снегу, выискивала и клевала ягоды. Пока я присматривался, один тетерев неожиданно взметнулся ввысь, за ним поднялась в воздух и вся вспугнутая стая. К моему удивлению, птица, взлетевшая первой и взмывавшая все выше, вдруг камнем упала вниз. Подойдя поближе, я увидел, как из-под мертвого тетерева выбрался хищный зверек, горностай, и юркнул под старое дерево. Горло птицы было насквозь прокушено. Только тогда я понял, что произошло. Горностай напал на тетерева, вцепился ему в горло и не отпускал птицу, даже когда та поднялась в воздух. Напротив, он все глубже вонзал в нее свои зубки, пока тетерев не задохнулся. Благодаря смекалке зверька я сэкономил патрон.

Вот так я и жил, в поте лица добывая хлеб насущный, но даже тяжелый труд не спасал от горьких мыслей. Шли дни, пролетали недели, и наконец повеяло дыханием весны. На открытых местах появились проталины. Побежали ручейки. Как-то я увидел муху, а потом и паука, пробудившихся после зимнего сна. Мне было ясно, что весной из леса не выбраться. Реки разлились, болота стали непроходимыми, звериные тропы развезло, затопило водой. Моему одиночеству суждено было длиться до лета. Весна набирала силу. С гор сошел снег, обнажив каменную породу, голые стволы берез и осин, высокие пирамиды муравейников. Освободившись ото льда, река, пенясь и бурля, несла свои воды.

Рыбак

Однажды, охотясь, я брел по берегу реки и неожиданно заметил в воде крупных рыб с огненно-красным, словно наполненным кровью брюшком. Они плавали у самой поверхности, греясь на солнышке. Прошло несколько дней, река полностью очистилась от льда, и этой рыбы стало особенно много. Она шла на нерест вверх по течению, в мелкие речушки.

Чтобы полакомиться ею, я решил прибегнуть к позаимствованному у браконьеров способу, запрещенному во всех цивилизованных странах. Впрочем, разве закон не должен быть снисходительным к отшельнику, живущему в норе под корнями упавшего дерева?

Нарубив молодых березок и осин, я устроил что-то вроде плотины и вскоре увидел, что рыба пытается ее перепрыгнуть. Ближе к берегу я оставил в плотине дыру, дюймов восемнадцати длиной, которую прикрыл с другой стороны корзиной, сплетенной из гибких ивовых прутьев. В надежде обрести свободу рыба устремлялась в разрыв, но попадала прямиком в мою корзину, а тут я, стоя рядом, оглушал ее дубинкой по голове. Конечно, жестоко, но что поделать? Рыба попадалась все крупная, каждая рыбина больше тридцати фунтов, а некоторые — и за восемьдесят. Эта рыба зовется тайменем, она из семейства лососевых, и по вкусовым качествам нет ей равных в енисейских водах.

Спустя две недели нерест закончился, корзина моя опустела, и я снова начал охотиться.

Опасный сосед

Весна пробудила лес к жизни, и теперь охота с каждым днем доставляла мне все больше удовольствия, да и охотничьи трофеи стали богаче. Рано утром, с восходом солнца, лес наполнялся голосами его обитателей — незнакомыми и ничего не говорящими городскому жителю. На вершине кедра слышалось клохтание тетерева, он распевал песнь любви, не сводя восхищенного взгляда с серенькой курочки, которая рылась внизу, в прелых листьях. Этот пернатый Карузо ничего не видел и не слышал, и мне ничего не стоило оборвать выстрелом его поэтиче ский экстаз, как бы напомнив о более прозаических обязанностях. Смерть его была легкой и безболезненной, он так и не успел очнуться от любовного опьянения. Поодаль на поляне, распустив пестрые хвосты, отчаянно бились глухари; самочки же с важным видом расхаживали рядом, вытягивая шеи и кудахча, — похоже, обсуждали своих задиристых кавалеров. Они с интересом следили за дракой, явно довольные происходящим. Издали несся брачный зов оленя — могучий рев, в котором, однако, угадывались нежность и любовь. С гор также слышались короткие, хриплые крики других самцов. В кустах резвились зайцы, а за ними, прижавшись к земле и выжидая удобный момент для нападения, следила рыжая лиса. Только волчьего воя я ни разу не слышал — волки редко встречаются в таежных горных районах Сибири.

Однако здесь водился еще один зверь, оказавшийся моим соседом, и было ясно, что кто-то из нас должен уйти. Однажды, возвращаясь из леса с крупным тетеревом, я обратил внимание, что в кустах копошится что-то темное. Остановился и, присмотревшись, понял, что это медведь, разрывающий муравейник. Учуяв мой запах, он раздраженно фыркнул и поторопился уйти, поразив меня быстротой своей неуклюжей походки. Наутро, когда я еще нежился под тулупом, снаружи донесся непонятный шум. Я тихонько посмотрел в щелку и увидел того же медведя. Стоя на четвереньках, он шумно обнюхивал вход в мое логово, как бы озадаченный вопросом, кому еще пришло в голову зимовать, подобно его родичам, под корнями упавшего дерева. Я закричал изо всех сил и застучал топором по котелку. Ранний посетитель пустился наутек, но это меня не успокоило. Весна только начиналась, и медведи в эту пору еще не покидали своих берлог. Мой гость принадлежал, видимо, к тем медведям, которых зовут «муравьедами» — выродками из семейства этих благородных животных.

Я знал, что «муравьеды» легковозбудимы, свирепы, и потому стал готовиться и к обороне, и к нападению. Эти приготовления не заняли у меня много времени. Я сточил концы пяти патронов, превратив их в так называемые пули «дум-дум»[6], которые выглядели надежным аргументом в споре с незваным гостем. Потом, надев тулуп, направился к месту, где впервые встретил зверя, — там было множество муравейников. Облазив всю сопку и заглянув во все ущелья, нигде не обнаружил моего незнакомца. Когда, усталый и раздосадованный, я приближался к своему жилищу, совершенно не думая об опасности, то неожиданно увидел, как король тайги выбирается из моего логова, обнюхивая на своем пути землю. Я выстрелил. Пуля поразила зверя в бок. Взревев от боли и ярости, медведь выпрямился во весь рост. Вторая пуля угодила ему в заднюю лапу. Медведь опустился на четвереньки, но тут же, таща за собой раненую лапу и порываясь подняться, угрожающе двинулся в мою сторону. Только третья пуля остановила его. В медведе было больше двухсот фунтов весу, может, все двести пятьдесят, а мясо его имело отменный вкус. Отбивные были просто объедение! Неплохо получались у меня и гамбургские бифштексы, которые я сворачивал и жарил на раскаленных камнях. Постепенно они набухали, превращаясь в большие шары, а по вкусу не уступали тому нежнейшему суфле, какое мы, помнится, едали в петроградском ресторане «Медведь». Теперь, пополнив продовольственные запасы отличным продуктом, я мог спокойно дожидаться, когда спадут воды и подсохнет земля, чтобы направиться вниз по течению реки к людям — по пути, указанному Иваном.

Всегда относясь к путешествиям с превеликой серьезностью, я и здесь в меру сил проявил основательность и потому всю дорогу тащил на себе свое незамысловатое хозяйство и припасы, завернув их в оленью шкуру и стянув уродливым узлом из лап. Вот так, навьюченный, словно мул, переходил я вброд маленькие речушки, пробирался, увязая в грязи, через встречавшиеся на моем пути болота. Миль через пятьдесят показалась деревня Сивково, где я остановился в ближайшем к лесу доме крестьянина Тропова. Некоторое время я жил у него.

* * *

Находясь сейчас в неправдоподобно мирном и благословенном месте и вспоминая мою жизнь в сибирской тайге, могу сказать следующее. В экстремальной ситуации в каждом духовно здоровом моем современнике непременно проснется первобытный предок — охотник и воин, и это поможет ему в борьбе со стихией. Преимущество всегда на стороне человека с развитым сознанием и тренированной волей, тот же, кто не обладает достаточным интеллектом и сильной волей, потерпит поражение. Но победу наш образованный современник оплатит дорогой ценой, ибо нет ничего страшнее абсолютного одиночества, полной изоляции от остального человечества, от привычных нравственных и эстетических норм. Минутная слабость — и темное безумие уже овладело тобой, неминуемо ведя к гибели. Я пережил ужасные дни, борясь с голодом и холодом, но битва с отнимающими силу, разрушительными мыслями была пострашнее. При воспоминании о тех днях у меня и сейчас сжимается сердце, а стоит взяться за перо, все пережитое вновь оживает, и я погружаюсь в черную пучину страха. По моим наблюдениям, жители цивилизованных стран уделяют недостаточное внимание развитию навыков, необходимых для выживания в первобытных условиях, когда идет примитивная борьба за существование. А ведь только постоянной тренировкой можно создать новое поколение сильных, здоровых, выносливых людей, наделенных одновременно и чувствительной душой.

Природа уничтожает слабых, но помогает сильным, пробуждая в них инстинкты, которые дремлют в обычных условиях городской жизни.

Ледоход на енисее

Недолгое пребывание в Сивкове оказалось для меня очень полезным. Во-первых, я послал надежного человека к моим друзьям в Красноярске, которые тут же переправили мне белье, обувь, деньги, аптечку первой помощи и, самое главное, паспорт на другое имя: отныне для большевиков я умер. Во-вторых, почувствовав себя в относительной безопасности, я смог задуматься о будущем. Среди крестьян прошел слух, что в деревню едет комиссар-большевик, который будет отбирать скот для нужд Красной Гвардии[7]. Задерживаться здесь стало опасно. Я ждал только, когда вскроется Енисей: хотя мелкие реки давно уже освободились ото льда и деревья оделись нежной весенней листвой, могучую реку по-прежнему сковывали ледяные латы. Один рыбак согласился доставить меня за тысячу рублей к покинутому золотому прииску в пятидесяти пяти милях вверх по течению, но отправиться туда мы могли не раньше чем вскроется река, в которой лишь кое-где темнели полыньи.

И вот однажды утром меня разбудил оглушительный рев, похожий на грохот канонады; выбежав из дома, я увидел, как, громоздясь одна на другую, на реке рушились и крошились глыбы льда. Я бросился к берегу и там долго созерцал грандиозное, захватывающее дух явление природы. С юга по Енисею двигались освобожденные громады льда, под их мощным напором трещала и раскалывалась ледяная броня, и вся эта необузданная масса стремительно неслась на север, к Арктике. Енисей, который зовут здесь «батюшкой Енисеем» и «богатырем Енисеем», — одна из крупнейших азиатских рек. Он сказочно прекрасен в своем среднем течении, где его глубокие воды, укрывшись в ущелье, движутся, зажатые с обеих сторон высокими берегами. Во время ледохода стремительный поток несет вниз по течению целые ледяные поля, дробя их на речных порогах и яростно закручивая в водоворотах отдельные льдины. Мигом исчезает потемневшая колея расколотой стихией ледяной дороги, по которой передвигается ’зимой санный поезд из Минусинска в Красноярск, скрываются под водой шалаши — временные пристанища торгового люда. Иногда на реке вдруг возникает затор, и тогда ледяные махины, давя и тесня друг друга, с бешеным ревом вздымаются вверх, иногда футов на тридцать, преграждая путь водному потоку, который в поисках выхода устремляется в низины, выбрасывая на берег горы льда. Но вот водяные массы, как бы собравшись с силой, вдребезги разносят ледяную плотину и, с хрустом перемалывая и кроша ее, несутся дальше. У высоких отвесных скал, а также в излучинах реки царит особенный хаос. Не выдерживая невыносимого давления, громадные ледяные глыбы внезапно взлетают в воздух, круша друг друга; иногда их отбрасывает на берег, где они сносят огромные валуны, вырывают с корнем деревья, корежат землю. Разбушевавшаяся стихия, перед лицом которой человек ощущает себя пигмеем, иногда оставляет на низком берегу ледяные стены до двадцати футов высотой. Местные жители называют их «заберега» и, чтобы пройти к реке, вынуждены прорубать в них проход. Особенно запомнился мне один впечатляющий момент в этом буйстве стихии: громаднейшую ледяную глыбу, как пушинку, выбросило из кипящего водоворота и швырнуло футов на пятьдесят от воды, где она, упав, снесла с лица земли молодую рощицу.

С замиранием сердца следил я за величественным исходом льда, но в то же время не мог скрыть ужаса и отвращения при виде жутких трофеев, доставшихся в этом году Енисею. По реке плыли трупы расстрелянных контрреволюционеров — офицеров, солдат, казаков из армии адмирала Колчака, Верховного правителя антибольшевистской России. ЧК, видимо, хорошо поработала в Минусинске. В поисках последнего пристанища проплывали мимо сотни обезглавленных тел, у некоторых были отрублены и руки, у других — проломлены черепа, обезображены лица, сожжена кожа. Трупы втягивало в ледяное крошево, зажимало между глыбами, перемалывало и разрывало на части, а затем река, как бы не в силах скрыть свое омерзение, изрыгала останки на острова и песчаные отмели. В дальнейшем я прошел большое расстояние вдоль берегов среднего Енисея и всюду встречал ужасающие свидетельства большевистских злодеяний. Как-то у поворота реки наткнулся я на гору гниющих лошадиных трупов: их было не меньше трехсот, — выброшенных потоком на берег вместе со льдом. А верстою ниже меня прямо вырвало от еще одного омерзительного зрелища. По берегу реки тянулся ивняк, его мокнувшие в мутной воде ветви, словно длинные пальцы, цепко держали мертвецов, запутавшихся здесь в самых немыслимых позах. Жуткая непринужденность, с какой они расположились в своем последнем пристанище, совершенно потрясла меня, и эта картина надолго врезалась в мою память. Я насчитал семьдесят участников этого печального и страшного сборища.

Наконец ледяные горы окончательно переместились к северу, подгоняемые мощным потоком взбаламученной воды, которая несла с собой стволы поверженных деревьев, бревна и трупы, трупы, трупы… Рыбак с сыном разместили меня и мой скудный скарб в челноке, выдолбленном из ствола осины, и, отталкиваясь длинными шестами от дна, повели лодку вдоль берега, вверх по течению. А когда оно сильное, дело это нелегкое! На крутых поворотах сила сопротивления воды возрастала, и тогда мы начинали грести, а иногда, прибившись к скалам, медленно продвигались вперед, цепляясь за камни руками. Иногда на таких вот быстринах мы торчали подолгу, отвоевывая у воды метр за метром. В нужное место мы прибыли только через два дня. На прииске я провел неделю, живя в семье сторожа. У моих хозяев дела с продовольствием обстояли неважно, и я вновь взялся за ружье, которое в очередной раз сослужило мне хорошую службу: подстреленной дичи на всех хватало. Через пару дней к нам зашел агроном. Я не стал прятаться: с такой бородищей меня и родная мать не узнала бы. Гость, однако, оказался хитер и быстро мою подноготную раскусил. Это меня не испугало: видно было, что он не из болыпевиков, в чем я вскоре и убедился. У нас нашлись общие друзья, да и взгляды наши на текущий момент были одинаковы. Агроном жил в деревне неподалеку от прииска, где руководил общественными работами. Мы порешили вместе выбираться из России. У меня, давно уже размышлявшего над этой задачей, созрел план. Хорошо зная Сибирь, я пришел к заключению, что нам всего безопаснее уходить через Урянхай[8] — северную часть Монголии, — раскинувшийся в верховье Енисея, затем пересечь Монголию и выйти к дальневосточным берегам Тихого океана. В свое время я получил предписание от правительства Колчака исследовать Урянхай и Западную Монголию; тогда-то я весьма тщательно изучил карту этого района, а также проштудировал всю доступную литературу. На осуществление этого рискованного плана меня толкала насущная забота о спасении собственной жизни.

По советской сибири

Несколько дней спустя, оставив прииск, мы начали пробираться к югу по левому лесистому берегу Енисея. Из страха быть узнанными обходили за версту все встречные деревушки. Когда же все-таки приходилось завернуть в одну из них, нас всегда ждал радушный прием. Крестьяне не догадывались, кто мы на самом деле, и все же не скрывали, что ненавидят большевиков, разоривших в этих местах много крепких деревень. Прослышав, что из Минусинска специально, чтобы вылавливать по лесам остатки белого воинства, выслан отряд красногвардейцев, мы отошли подальше от реки и затаились в чащобе.

Здесь отсиживались мы почти две недели, пока красные рыскали по лесам, хватая оборванных и безоружных офицеров, скрывавшихся где придется от лютой ненависти большевиков. Возобновив путь, мы вскоре достигли поляны, по краям которой висели на деревьях трупы изуродованных до 2 неузнаваемости двадцати восьми офицеров. Тогда-то мы и решили ни за что не сдаваться живыми в руки большевиков, а в случае необходимости прибегнуть к цианистому калию или к спасительной пуле.

Как-то, перебираясь через приток Енисея, мы увидели потемневшие от грязи трупы выброшенных на мель людей и лошадей. Немного подальше обнаружили сломанные сани, а вокруг на земле пустые ящики, рваную одежду, кипы разбросанных бумаг.

И вновь трупы. Кем были эти несчастные? Что за трагедия разыгралась здесь, в диком лесу? Пытаясь разобраться, мы стали внимательно просматривать документы и бумаги. Большинство из них были официальными донесениями в штаб Пепеляева. Видимо, часть отступавшего вместе с армией Колчака штаба оказалась в этом лесу и, не сумев надежно укрыться, окруженная со всех сторон красными частями, была схвачена и уничтожена врагом. Вблизи этого места мы наткнулись на труп истерзанной женщины, с первого взгляда на который было понятно, что пришлось пережить несчастной, прежде чем благословенная пуля положила конец надругательствам. Неподалеку от убитой было что-то вроде навеса из сучьев, все пространство под ним было завалено бутылками и консервными банками — видимо, зверское убийство предварял развеселый пир.

Чем дальше отходили мы на юг, тем доброжелательнее к нам и враждебнее к большевикам становилось местное население. Наконец мы выбрались из лесов и вступили на бескрайние просторы Минусинской степи, усеянной множеством соленых озер и пересеченной высокой грядой гор Кызыл-Кайя. Это край великого множества могильных надгробий, больших и малых дольменов, памятников бывшим властелинам земли: здесь воздвигали десятиметровые каменные изваяния Чингисхан, а позднее и хромой Тамерлан — Тимур. Тысячи дольменов и каменных фигур тянутся к северу бесчисленными рядами. В степи сейчас живут татары. Большевики основательно пограбили их, и потому они особенно пылко их ненавидят. Мы не таили от татар, что скрываемся от преследований. Они дали нам с собой провизии, отказавшись взять что-либо взамен, а также объяснили, куда идти дальше, где лучше остановиться и где укрыться в случае опасности.

Через несколько дней, стоя на высоком берегу Енисея, мы глядели на первый открывший навигацию пароход «Ориоль», следующий из Красноярска в Минусинск с красногвардейцами на борту. А вскоре и подошли к устью реки Тубы, вверх по течению которой нам надлежало двигаться прямо на восток, к Саянам, где пролегает граница Урянхайского края. Долина Тубы и ее притока Амыла казалась нам особенно опасной, эти земли были плотно заселены, а местные крестьяне охотно пополняли банды известных красных партизан — Щетинкина и Кравченко. На рассвете хозяин-татарин переправил нас вместе с лошадьми на правый берег Енисея, дав в сопровождение нескольких казаков, которые проводили нас до самого устья Тубы, где мы провели остаток дня, отдыхая и объедаясь дикой черной смородиной и вишней.

Три дня на краю пропасти

С чужими паспортами в кармане мы продвигались вперед по долине Тубы. Каждые десять-пятнадцать верст на нашем пути попадались крупные деревни, от ста до шестисот дворов, где власть была в руках Советов, а их шпионы шныряли повсюду, приглядываясь к новым лицам. Объезжать эти деревни стороной мы не могли по нескольким соображениям. Во-первых, наше нежелание появляться в селах могло возбудить подозрения у встречавшихся на нашем пути крестьян, за этим неминуемо последовал бы арест, а затем сельсоветчики переслали бы нас в Минусинскую ЧК, где нас тут же поставили бы к стенке. Во-вторых, документы моего спутника давали право пользоваться услугами почтовых станций, так что нам следовало заезжать в советские деревни хотя бы для того, чтобы сменить лошадей. Своих мы оставили татарину и казакам, проводившим нас до устья Тубы. Один из казаков подвез нас на своей подводе к ближайшей деревне, где мы достали лошадей. В целом население было настроено против большевиков, а нам, напротив, охотно помогало. В благодарность я лечил крестьян, а мой товарищ давал им ценные советы по ведению хозяйства. Особенно охотно оказывали нам услуги старожилы и казаки.

Иногда на нашем пути попадались деревни, целиком находящиеся под влиянием большевиков, но мы быстро научились распознавать их. Когда при въезде в село на звон почтовых колокольчиков, хмурясь, поднимались с порогов угрюмые люди со словами «вот опять кого-то черти принесли», мы знали, что население деревни враждебно к коммунистам и здесь мы будем в полной безопасности. Если же крестьяне бросались навстречу, радостно приветствовали нас, называя «товарищами», это было горестным знаком, что мы в стане врагов и должны держаться настороженно. В таких деревнях жили не свободолюбивые сибиряки, а пришлый народ с Украины. Эти люди, лентяи и пьяницы, ютились в убогих, грязных хижинах, хотя вокруг простирались богатые черноземные земли. Тревожные минуты пережили мы в селе Каратуз, которое скорее можно назвать городом. В 1912 году, когда его население достигло пятнадцати тысяч, здесь открыли две гимназии. Каратуз — столица южноенисейского казачества. Впрочем, теперь селение не узнать. Пришлые крестьяне и красногвардейцы перерезали всех казаков, разграбили и сожгли их дома, превратив село в большевистский центр всей Минусинской округи. В здании Советов, куда мы вошли, желая добиться смены лошадей, как нарочно, проходило совещание ЧК. Нас тут же окружили чекисты, потребовав предъявить документы. Нам вовсе не хотелось извлекать свои липовые бумаги, и мы, как могли, попытались избежать проверки. Мой товарищ впоследствии не раз повторял: «На наше счастье, в большевистских вождях ходят вчерашние горе-сапожники, а ученые метут улицу или чистят конюшни. Я берусь убедить их начальство в чем угодно, ведь бедняги не видят разницы между „дезинфекцией“ и „дифтерией“, „антрацитом“ и „аппендицитом“. Могу минуты за две окончательно запутать эти умные головы и отговорить от чего бы то ни было — даже от собственного расстрела».

Так произошло и на этот раз. Мы совершенно покорили чекистов, представив им красочную картину возрождения края, когда через несколько лет мы проведем дороги, построим мосты, начнем вывозить лес из Урянхая, железо и золото с Саян, скот и меха из Монголии. Вот это будет настоящий триумф советской власти! Наше славословие продолжалось около часа и имело полный успех. Чекисты, позабыв о формальностях, лично сменили нам лошадей, погрузили вещи и пожелали счастливого пути. Это испытание стало для нас последним на российской земле.

Счастье улыбнулось нам, когда мы пересекли долину Амыла. У переправы мы познакомились с милиционером из Каратуза, который вез с собой несколько ружей и автоматических пистолетов, в основном «маузеров». Оружие предназначалось для карательного отряда, прочесывавшего Урянхай в поисках казачьего офицерства, которое доставляло большие неприятности большевикам. Мы насторожились. Встреть мы этот отряд, как знать, отделались бы от солдат с той же легкостью, с какой провели чекистов, купившихся на высокие фразы? Мы постарались выведать у милиционера маршрут отряда и, добравшись до ближайшей деревни, остановились вместе с ним в одном доме. Разбирая свои вещи, я заметил его восхищенный взгляд.

— Что вам так понравилось? — спросил я.

— Штаны… штаны, — прошептал он.

Он говорил о брюках, которые прислали мне из города друзья, — отличные брюки для верховой езды из плотного черного сукна. Они целиком завладели его вниманием.

— Если у вас нет других брюк… — начал я, соображая, чего бы у него выпросить взамен.

— Больше никаких нет, — проговорил он с грустью. — Советская республика пока штанов не шьет. А в Советах мне так прямо и сказали, что у них у самих нет. Мои же совсем протерлись. Вот взгляните.

С этими словами он отвернул полу тулупа. Ужасное зрелище! Эти так называемые штаны больше напоминали сеть, причем весьма редкую — не одна рыбешка проскользнула бы сквозь нее. Для меня так и осталось тайной, как он сам умудрялся не вываливаться из них.

— Продайте, — взмолился он.

— Не могу, — решительно отказался я. — Самому нужны.

Он на мгновение задумался, а затем, подойдя ко мне ближе, тихо сказал:

— Выйдем поговорим. Здесь неудобно.

Мы вышли.

— Я вот что предлагаю, — начал он. — Вы направляетесь в Урянхай. Там много чего продается: собольи, лисьи, горностаевые шкурки, золотой песок. Но на советские рубли ничего не купишь — они там не в ходу. А вот ружья и патроны обменяют на что угодно. У вас уже есть по ружью на брата, а за штаны я еще по одному добавлю и по сотне патронов в придачу.

— Зачем нам оружие? У нас надежные документы, — отозвался я как можно равнодушнее, скрывая свою заинтересованность.

— Разве не понятно? Ружья можно обменять на меха и золото. Я дам вам ружья.

— Вон оно что! Но за такие брюки двух ружей мало. Теперь во всей России не найдешь другой такой пары. Брюки нужны всем, а за ружье я получу всего лишь одну соболью шкурку. Зачем она мне?

В конце концов я добился желаемого. Милиционер вручил мне за брюки ружье с сотней патронов и два автоматических пистолета, по сорок патронов на каждый. Теперь в случае чего мы могли себя защитить. Более того, счастливый обладатель новых брюк выписал нам разрешения на право носить оружие. Итак, и закон, и сила были на нашей стороне. Мы приобрели в глухой деревушке трех лошадей, двух для себя и одну для поклажи, наняли проводника, купили сухарей, мяса, соли и масла и, денек передохнув, начали наше путешествие вверх по Амылу к Саянам и к урянхайской границе, надеясь, что в тех краях равно отсутствуют как хитрые, так и простодушные большевики. Через три дня мы миновали последнюю русскую деревню и вышли к монгольско-урянхайской границе. Позади остались три полных опасности дня в краю распоясавшейся черни, когда ни на минуту нас не отпускал страх перед возможностью рокового исхода, но мы собрали всю свою волю, призвали все мужество, напрягли разум и победили. Только это спасло нас от множества опасностей, только это удержало на краю пропасти, куда до нас рухнули многие, так же, как и мы, стремившиеся к свободе. Возможно, им изменило хладнокровие, возможно, не хватило поэтического дара для од в честь «дорог, мостов и золотых россыпей», а может, просто не было лишних штанов.

К саянам и свободе

Густые первозданные леса окружали нас. Мы с трудом различали утопавшую в высокой, уже пожелтевшей траве тропу, вьющуюся меж кустарников и деревьев с почти облетевшей листвой. Это была старая, заброшенная Амыльская дорога. Двадцать пять лет назад по ней возили продовольствие, оборудование и рабочих на многочисленные золотые прииски Амыльской долины. Поначалу дорога бежала вдоль широкой и быстрой реки, затем уходила в лес; там мы шли, продираясь сквозь колючие заросли, поднимаясь в горы и снова опускаясь в низины, где утопали в вязкой, болотистой почве, стараясь не угодить в одну из коварных сибирских трясин. Проводник не знал истинной цели нашего путешествия и как-то однажды, сосредоточенно уставившись в землю, изрек:

— Здесь проехали три всадника. Может, и солдаты.

Он успокоился только после того, как выяснил, что следы, свернув было в сторону, снова вернулись на прежнее место.

— Они не поехали дальше.

— Жаль, — отозвались мы. — В большой компании путешествовать веселее.

В ответ проводник только ухмыльнулся, поглаживая бороду и всем своим видом показывая, что его не проведешь.

Наш путь пролегал через рудник, когда-то оборудованный по последнему слову техники, теперь же являвший собой весьма жалкое зрелище. Большевики повывозили отсюда все, что только смогли: оборудование, запасы продовольствия, — частично разобрали и отдельные строения. Поодаль мрачно темнела обесчещенная церковь: окна выбиты, крест сброшен, часовня сожжена. Печальный символ сегодняшней России. Семья оставшегося на прииске сторожа влачила полуголодное существование, живя в постоянном страхе и лишениях. По их словам, в лесах рыскала красная банда, промышлявшая на покинутых рудниках. Бандиты добывали понемногу и золотишко, выменивая его в деревнях на самогон — крестьяне на свой страх и риск гнали его из ягод и картофеля. Встреча с бандой означала бы для нас смерть. Спустя три дня, перевалив через северный хребет Саян в районе Алжиакского перехода, мы очутились наконец в Урянхае.

Этот благодатный, богатый множеством полезных ископаемых край заселен вымирающим монголоидным племенем: оно насчитывает теперь не более шестидесяти тысяч человек. Язык этой народности, исповедующей догмат «Вечного Покоя», отличается от других языков монгольской группы.

Урянхайский край в течение длительного времени, был ареной административных притязаний со стороны России, Монголии и Китая, а страдали от этого прежде всего его коренные жители, сойоты[9], которые должны были платить дань сразу трем сюзеренам. Но даже здесь мы не чувствовали себя в полной безопасности. Наш милиционер упоминал о готовящейся «красной» вылазке в Урянхай, а от крестьян мы слышали, что в деревнях, расположенных по Малому Енисею и дальше к югу, созданы отряды красногвардейцев, которые грабят и убивают всех подряд. Только недавно в лапы к ним угодили шестьдесят два офицера, пытавшиеся пробиться в Монголию, никто из них не ушел живым; кроме того, банда ограбила и перебила караван китайских купцов и перерезала немецких военнопленных, с трудом вырвавшихся из советского рая. На четвертый день мы спустились в болотистую долину, где на поляне стояла, со всех сторон окруженная лесом, избушка русских поселенцев. Здесь мы рассчитались с нашим проводником, торопившимся вернуться домой до первого снега. Хозяин дома согласился проводить нас до Сейбы за десять тысяч советских рублей. Мы решили здесь заночевать: измученным лошадям требовался отдых.

Во время чаепития дочь вдруг вскрикнула:

— Сойоты!

В избу ввалились четверо вооруженных людей в остроконечных шапках.

— Менде[10], — буркнули они и бесцеремонно уставились на нас. Ничто в нашей экипировке не ускользнуло от их проницательного взгляда. Затем один из них, видимо, полицейский чин (по-сойотски это звучит «мерин»), а может, еще какой-нибудь начальник, принялся прощупывать наши политические симпатии. Услышав, как мы в хвост и в гриву поносим большевиков, он повеселел и разговорился:

— Вы хорошие люди. Не то что большевики. Мы вам поможем.

Поблагодарив, я подарил ему толстую шелковую веревку, которой подпоясывался. Сойоты ушли до темноты, пообещав вернуться утром. Стемнело. Мы вышли посмотреть на лошадей, убедились, что они мирно пасутся на лугу, и снова вернулись в дом. В дружеских разговорах время шло быстро, но вдруг снаружи донесся конский топот, послышались грубые голоса. Пятеро красногвардейцев с ружьями и шашками ворвались в дом. Внутри у меня все похолодело, сердце бешено застучало. Враги! Красные звездочки на ушанках, красные нашивки на рукавах. Это был тот отряд, что охотился за казачьими офицерами. Сердито поглядывая на нас, они сбросили полушубки и сели. Мы завели разговор, повторяя те же бредни о «мостах, дорогах и золотых приисках». Они в ответ поведали нам, что ждут командира, который должен вскоре прибыть вместе с семью красногвардейцами, и тогда, взяв хозяина в проводники, они отправятся к Сейбе, где прячутся казаки. Я тут же заметил, что нам по пути и можно ехать вместе. Один из солдат сказал, что это будет зависеть от командира. Во время разговора вошел начальник сойотов. Присмотревшись к нашим незваным гостям, он вмешался в беседу:

— Зачем брали у сойотов хороший конь и оставляли плохой?

Солдаты загоготали.

— Не забывайте, вы не свой дом, — произнес сойот угрожающе.

— Иди ты к черту! — выругался один солдат.

Сойот же, сохраняя достоинство, уселся за стол, приняв из рук хозяйки чашку чая. Разговор не клеился. Выпив чаю и выкурив длинную трубку, сойот поднялся и с достоинством сказал:

— Если утром лошади не будут конюшня, мы приходить и сами брать.

С этими словами он повернулся и вышел.

Лица красногвардейцев заметно омрачились. Они срочно отрядили солдата с донесением к командиру, остальные же сидели молча, как в воду опущенные. Поздно вечером объявился наконец офицер, а с ним еще семеро солдат. Услышав про инцидент с сойотом, командир поморщился и сказал:

— Дело дрянь. В этих проклятых болотах сойоты могут поджидать нас за каждой кочкой.

Неприятное известие настолько взбудоражило офицера, что он, по счастью, не обратил на нас особого внимания. Я постарался его успокоить, пообещав уладить дело с сойотами. Командир, неотесанный чурбан, страстно мечтал выследить казачьих офицеров, чтобы получить повышение по службе, а история с сойотами могла помешать отряду достичь вовремя берегов Сейбы.

На рассвете мы выехали вместе с отрядом красных. Проделав километров пятнадцать, мы заметили впереди за кустарником двух всадников. Это были сойоты. За спинами у них покачивались кремневые ружья.

— Подождите меня здесь, — сказал я офицеру. — Попробую с ними договориться.

Я быстро погнал лошадь вперед. Один из всадников оказался предводителем сойотов, он попросил меня, вернувшись, ехать в арьергарде и в схватке помочь им.

— Хорошо, — согласился я. — Только давайте постоим еще немного. Пусть думают, что мы ведем переговоры.

Немного погодя мы обменялись рукопожатием, и я поспешил к солдатам.

— Порядок, — успокоил я офицера. — Можно ехать. Сойоты не будут мешать.

Отряд двинулся дальше. Выбравшись на открытое место, мы оглядывались и снова увидели вдали двух сойотов, въезжавших на полном скаку в гору. Тем временем мы с агрономом, помешкав, оказались в хвосте отряда, за нами следовал лишь один красногвардеец со свирепым выражением лица, настроенный по отношению к нам враждебно. Улучив момент, я прошептал моему спутнику только одно слово: «Маузер». Тот все понял и тихонько расстегнул кобуру.

К этому времени я уже догадался, почему солдаты, привыкшие к жизни в диких условиях, не решались ехать к Сейбе без проводника. Пространство между Сейбой и другой рекой, Алжиаком, представляет собой череду высоких и узких горных хребтов, разделенных болотами. Проклятое, гиблое место! Сначала наши лошади стали утопать в вязкой жиже и кружиться на одном месте, выискивая редкие кочки, где можно было стоять, не рискуя провалиться. Затем они начали одна за другой падать, подминая нас под себя, разрывая уздечки и калеча седла. Грязь доходила нам до колен. Мой конь упал, зарывшись в топь грудью и мордой, и мы с трудом спасли его. Лошадь офицера рухнула в ржавую жижу вместе с всадником, и тот рассек себе о камень голову. Мой спутник повредил колено, ударившись о дерево. Попадали с лошадей и поранились почти все солдаты. Измученные лошади храпели. Откуда-то издалека доносилось зловещее карканье ворона. Дорога становилась все ужаснее. Топь не кончалась, вдобавок теперь путь стали преграждать упавшие деревья. Прыгая через них, лошади тут же увязали в трясине. Окровавленные и перемазанные грязью, мы выглядели чудовищно, но больше всего нас беспокоил не внешний вид, а выдержат ли лошади. Мы уже давно спешились и вели их под уздцы. Но вот перед нами открылась просторная, заросшая низким кустарником поляна, со всех сторон окруженная скалами. Здесь стали проваливаться не только животные, но и люди. Мы беспомощно барахтались в болоте, которое, казалось, не имело конца. Лужайка была не чем иным, как трясиной, слегка затянутой сверху тонким слоем торфа. Чтобы как-то удержаться на поверхности, отряду пришлось растянуться и идти на большом расстоянии друг от друга. Но, несмотря на всю нашу предусмотрительность, земля непрестанно колыхалась под ногами, раскачивался и кустарник. Местами почва дыбилась и с хлюпаньем лопалась.

Неожиданно раздались три выстрела, три легких, еле слышных хлопка, однако они сразили офицера и двух солдат. Остальные, насмерть перепуганные, озирались с ружьями наизготове, не видя врага. Скоро еще четверо свалились на землю, и тут я заметил, что замыкающий цепочку свирепый солдат целится в меня. Но мой «маузер» оказался быстрее ружья, только поэтому я и веду сейчас рассказ.

— Начинай! — крикнул я своему спутнику, и мы ввязались в перестрелку. На поляну хлынули сойоты. Они снимали с убитых одежду, делили добычу, разбирали уведенных лошадей. Оставлять раненых было опасно — это означало бы возобновление военных действий в ближайшее же время.

Мы снова тронулись в путь и примерно через час труднейшей дороги, взобравшись в гору, очутились на заросшем лесом плоскогорье.

— Вы, однако, не такой уж мирный народец, — обратился я к предводителю сойотов.

Он внимательно посмотрел на меня и возразил:

— Убивали вовсе не сойоты.

Большевиков перестреляли абаканские татары в сойотских одеждах, перегонявшие через Урянхай стада и табуны из России в Монголию. Проводником и посредником в торговле у них был калмык-ламаист. На следующее утро, подъезжая к небольшому русскому поселению, мы заметили, что за нами следят, прячась в лесу, какие-то всадники. Один лихой молодой татарин, пришпорив коня, погнался за ними, но вскоре вернулся успокоенный.

— Это не враги, — смеясь, объявил он. — Можно продолжать путь.

Теперь мы ехали по отличной широкой дороге вдоль высокой деревянной ограды, за которой паслось большое стадо вапити, или изюбров. Русские поселенцы держат их из-за рогов, которые высоко ценятся тибетскими и китайскими фармацевтами. После соответствующей обработки кипячением эти рога — они называются пантами — высушивают и продают китайцам за большие деньги.

Жители встретили нас с опаской.

— Слава богу! — воскликнула хозяйка дома. — А мы уж подумали… — Она осеклась, перехватив взгляд мужа.

Битва на сейбе

Постоянное ощущение опасности, обострив восприимчивость, сделало нас более осторожными. Несмотря на чудовищную усталость, мы не разделись и не расседлали лошадей. Держа наготове «маузер», я незаметно осматривался, изучал лица хозяев. Первым делом я заметил кончик ружья, торчащий из-под горы подушек, всегда венчающей здесь крестьянскую постель. Насторожило меня также то, что батраки то и дело заглядывали в избу за распоряжениями. Несмотря на длинные бороды и затрапезную одежду, они не были похожи на крестьян. В свою очередь, они внимательно разглядывали нас, ни на минуту не оставляя наедине с хозяином. Мы ничего не могли понять. Положение изменилось к лучшему только с приходом вожака сойотов, который, заметив в атмосфере натянутость, объяснил хозяину на своем языке, кто мы такие.

— Прошу прощения, — обратился к нам крестьянин, — но сами знаете, какие теперь времена — на одного честного человека приходится десять тысяч убийц и воров.

После этих слов в наших отношениях пропала всякая напряженность и беседа потекла свободнее. Хозяин знал, что от большевиков ему пощады ждать нечего: его дом был для казачьих офицеров своего рода перевалочным пунктом. Хотя старик слышал о гибели красного отряда, это его не успокоило. Прошел слух, что со стороны Усинского округа сюда движется красногвардейская часть, преследующая татар, которые гнали на юг скот, думая укрыться от большевиков в Монголии.

— Мы ждем их с минуты на минуту. Страшно боимся, — признался хозяин. — Мой работник, сойот, принес известие, что красные уже переправились через Сейбу и татары готовятся к нападению.

После этих слов мы тут же вышли из избы, проверили, на месте ли седла и тюки, а потом от греха подальше отвели наших лошадей в кусты неподалеку. Осмотрев ружья и пистолеты, мы заняли позицию у ограды, желая достойно встретить нашего общего врага. Через час мучительного ожидания один из работников прибежал со стороны леса и зашептал:

— Они уже прошли болото. Сейчас начнется.

Как бы в подтверждение его слов в лесу прозвучал выстрел, за ним еще и еще. Шла настоящая перестрелка, ее шум приближался к дому. Вот уже послышался конский топот и солдатская брань. Трое солдат, спасаясь от татарских пуль, ворвались в дом, отчаянно ругаясь. Один из них выстрелил в хозяина. Тот, не успев дотянуться до спрятанного под подушкой ружья, пошатнулся и упал на колени.

— А вы кто такие? — рявкнул другой солдат, наставив на нас дуло.

За нас ответили «маузеры», и ответили, надо сказать, удачно, потому что только один, стоявший у самых дверей солдат успел выскочить на улицу, но там попал в руки батрака, который тут же его и придушил. Завязалась перестрелка. Солдаты громко звали на помощь своих товарищей. Красные засели в канаве шагах в трехстах от дома, стреляя по окружавшим их татарам. Несколько солдат побежали на выручку лазутчикам к избе, но батраки встретили их оглушительным залпом. Стреляли они прицельно и методично, словно на учениях. Пятеро красногвардейцев упали на дорогу, другие поспешили назад к канаве. Вскоре мы заметили, как они, скрючившись, почти ползком, пробираются в дальний конец канавы, ближе к лесу, где остались их кони. Звуки выстрелов слышались все слабее, а потом мы увидели, как пятьдесят или шестьдесят татар преследуют красных, улепетывающих через поляну.

На Сейбе мы отдыхали два дня. Все восемь батраков нашего хозяина оказались переодетыми офицерами, скрывавшимися от большевиков. Они попросили у нас разрешения ехать дальше вместе, и мы охотно дали его.

Теперь мы продолжали наше путешествие в сопровождении восьми вооруженных офицеров и трех нагруженных лошадей и вскоре выехали на сказочной красоты долину, лежащую между Сейбой и Утом. Роскошные луга утопали в травах. В двух-трех домиках, стоявших вдоль дороги, никого не было. Все в страхе попрятались, услышав отзвуки битвы с красными. Весь следующий день мы преодолевали хребет, который местные называют дабан[11], и, миновав район выжженного леса, где нам постоянно преграждали путь поверженные, покореженные деревья, начали спуск в долину, долгое время скрывавшуюся от наших глаз за горными отрогами. Где-то там, внизу, бежал Малый Енисей, последняя большая река перед монгольской границей. Находясь примерно километрах в десяти от реки, мы заметили вьющуюся над лесом струйку дыма. Двое офицеров, крадучись, отправились на разведку. Они отсутствовали так долго, что мы, боясь, как бы с ними не приключилось беды, осторожно двинулись в направлении дыма, готовясь в случае чего принять бой. Подойдя ближе, мы услышали громкие голоса, которые перекрывал хохот одного из наших разведчиков. Посередине поляны стоял большой шалаш, а поодаль сидели и стояли человек пятьдесят-шестьде-сят. Завидев нас, они радостно бросились навстречу с шумными приветствиями. Оказывается, здесь разбили лагерь бежавшие из Сибири русские офицеры и солдаты, которые жили теперь у русских хуторян и зажиточных крестьян Урянхая.

— Что вы здесь делаете? — удивились мы.

— Неужели вы не знаете, что происходит? — задал нам, в свою очередь, вопрос пожилой человек, назвавшийся полковником Островским. — По приказу военного комиссара все урянхайские мужчины старше двадцати восьми лет подлежат мобилизации, и теперь по направлению к Белоцарску движутся отряды этих вояк. На своем пути они грабят хуторян и убивают всех, кто попадется им в лапы. Вот мы и прячемся от них.

Во всем лагере было только шестнадцать ружей и три бомбы, принадлежавшие одному татарину, который вместе с проводником-калмыком пробивался в Западную Монголию к своим стадам. Мы поделились с новыми знакомыми нашими планами — пересечь Монголию и выйти к ближайшему тихоокеанскому порту. Офицеры попросили меня принять их в наш отряд, и я согласился. Вскоре разведчики принесли известие, что возле избы крестьянина, который должен был переправить нас через Малый Енисей, не замечено никаких подозрительных лиц. Мы тут же тронулись в путь, чтобы как можно скорее выбраться из опасного района и, переправившись через Енисей, скрыться в лесу. Шел снег, но мгновенно таял. Во второй половине дня подул резкий холодный ветер, начинался буран. Поздно вечером мы добрались до реки. Поздоровавшись, хуторянин предложил тут же перевезти нас на другой берег, лошади при этом должны были плыть следом; вода была обжигающе холодной — в ней все еще держался лед. При нашей беседе с хозяином присутствовал работник, рыжий косоглазый мужик. Он все время крутился неподалеку, а потом неожиданно исчез. Хуторянин, заметив его внезапное исчезновение, испуганно сказал:

— Побежал, видать, в деревню. Теперь не иначе приведет с собой красных. Нужно торопиться.

Так началась самая страшная ночь, которую мне суждено было пережить в своих скитаниях. Ради экономии времени мы предложили крестьянину перевезти в лодке только оружие и провизию, сами решив переправиться на лошадях. Ширина Енисея в этом месте около трехсот метров, течение очень быстрое, берег обрывистый — глубина начиналась сразу. Тьма была кромешная, хоть глаз выколи, в небе ни звездочки. Мокрый снег залеплял лицо, порыви стый ветер леденил щеки. Прямо перед нами несся темный бурный поток, увлекая за собой тонкие с неровными краями льдины; попадая в водовороты, они сталкивались и ломко крошились. Моя лошадь, боясь крутизны, долго не хотела прыгать в воду, фыркала и напрягалась всем телом. Я изо всей силы хлестнул ее плетью, и только тогда она, издав жалобное ржание, бросилась в студеный поток. Мы оба сразу же ушли с головой под воду, и я чудом удержался в седле. Вынырнули мы в нескольких метрах от берега; собрав все свои силы, лошадь поплыла вперед, вытягивая голову и шею, тяжело дыша и отфыркиваясь. Я чувствовал каждое ее движение, она вспенивала воду, дрожа от напряжения. Наконец мы выплыли на середину реки, где течение стало особенно бурным. Нас сносило. Из темноты до меня доносились крики моих спутников, сдавленные стоны и хрипы испуганных лошадей. Холодная вода доходила до груди. Меня то с головой заливали волны, то больно били плавающие льдины. Но я не смотрел по сторонам и, казалось, даже не ощущал холода. Страстное желание лошади выжить передалось мне, я понимал, что в случае ее гибели мне также не уцелеть, и как бы слился с ней, повторяя каждое ее движение и переживая те же страхи. Вдруг она захрапела и начала тонуть. Было видно, что ло-щадь наглоталась воды, она уже почти не отфыркивалась. Кусок льда стукнул ее по голове — лошадь изменила направление и теперь плыла по течению. С трудом развернув ее с помощью поводьев к берегу, я почувствовал, что лошадь совсем выбилась из сил. Ее голова уже несколько раз скрывалась в бурлящей пучине. У меня не было выбора. Соскользнув с седла, я, держась за него рукой, поплыл рядом, одобрительными выкриками побуждая лошадь бороться дальше. Она плыла, оттопырив губы и обнажив плотно сжатые зубы. В ее широко раскрытых глазах застыл неподдельный ужас. Но теперь, без груза, она поднималась над водой и потому плыла спокойнее и быстрее. Наконец я услышал, как копыта измученного животного стукнулись о камень. На берег один за другим поднимались мои спутники. Выносливые тренированные лошади справились с задачей. Лодку же хуторянина, перевозившего наши вещи, отнесло далеко. Не теряя ни минуты, мы перегрузили тюки на лошадей и двинулись дальше. Ветер крепчал, все больше холодало. К рассвету мы совсем продрогли, наша вконец промокшая одежда задубела и не гнулась. Зубы у нас стучали от холода, глаза лихорадочно блестели, но мы продолжали путь, стараясь как можно дальше отъехать от опасного места. Проделав пятнадцать километров по лесу, мы выбрались на высокое открытое место, откуда открывался вид на противоположный берег Енисея. Было около восьми часов. На том берегу двигался к реке, извиваясь, большой обоз в сопровождении всадников. Мы решили, что это скорее всего красные. Боясь быть замеченными, спешились и укрылись в кустах. Несмотря на то что температура держалась на нуле и даже опускалась ниже, мы продолжили наше путешествие, только к вечеру достигнув подножия поросших лиственницей гор, где наконец развели костры, просушили одежду и согрелись сами. Голодные лошади не отходили от огня и спали тут же, опустив головы. Рано утром в наш лагерь пришли сойоты.

— Улан? (Красные?) — спросил один из них.

— Нет, нет, — закричали мы.

— Цаган? (Белые?) — последовал следующий вопрос.

— Да, — ответил за всех татарин. — Мы все белые.

— Менде, менде, — успокоенно забормотали они и, усевшись у костра, поведали нам, потягивая горя чий чай, интересные и важные новости. Оказывается, красные части, спустившись с гор Танну-Ола, разместились вдоль монгольской границы и не выпускают из страны крестьян и сойотов, перегоняющих скот. Значит, переход через хребет Танну-Ола был для нас невозможен. Теперь я видел лишь один путь к спасению: резко свернуть на юго-восток и, минуя заболоченную долину реки Бурет-Хей, выйти к южному берегу озера Косогол[12], находящегося уже на территории Монголии. Да, новости были хуже некуда. До Самгалтая, ближайшего монгольского поселения, было не более шестидесяти миль, в то время как до Косогола даже кратчайшее расстояние составляет двести семьдесят пять миль. Вряд ли наши усталые и голодные лошади, проделав шестьсот миль по плохим дорогам, выдержат этот путь. Тщательно взвесив все «за» и «против», прикинув ситуацию, а также физическое и душевное состояние моих спутников, я пришел к выводу, что прорываться через Танну-Ола нечего и пытаться. Мои товарищи были измучены и морально издерганы, скверно одеты и вооружены, у некоторых даже ружья не было. А я из опыта знал, что в бою опаснее всего безоружные люди. Они легко поддаются панике, быстро теряют голову и плохо влияют на остальных. Поэтому, посоветовавшись с друзьями, я принял решение идти на Косогол. Все поддержали меня. Вдоволь наевшись горячего супа, в котором плавали огромные куски мяса, и закончив трапезу горячим чаем с сухарями, мы покинули наше временное пристанище. Через два дня перед нами выросла горная преграда. Это была северная часть хребта Танну-Ола, за которой простиралась долина реки Бурет-Хей.

Красная застава

В долине между двумя крутыми горными склонами нам повстречались десять сойотов верхом, поспешно отгонявших на север стадо яков и прочий скот. Поначалу они держались настороже, но затем открылись нам, что получили приказ от нойона (князя) Тоджи, опасавшегося мародерства красных, гнать скот вдоль Бурет-Хея в Монголию. Сойоты направились было по этому маршруту, но охотники, их соплеменники, предупредили пастухов, что в этой части Танну-Ола засели красные партизаны из деревни Владимировка. И вот теперь они возвращались назад. Мы подробно расспросили сойотов о расположении красных, поинтересовавшись, сколько бойцов контролируют горный перевал. Татарин и калмык отправились в разведку, остальные занялись обматыванием тряпьем лошадиных копыт и изготовлением для животных намордников из обрывков веревок, чтобы избежать ржания. Уже стемнело, когда вернулись наконец разведчики, сообщив, что в десяти километрах от нас, захватив юрты сойотов, расположилось около тридцати солдат. Еще было два поста у самого перевала: один из двух человек, другой из трех. От лагеря их отделяла приблизительно миля. Наш путь пролегал как раз между постами. С вершины горы наверняка было хорошо видно караульных обоих постов: стреляй — не хочу. При подходе к вершине я, взяв с собой татарина, калмыка и еще двух молодых офицеров, пошел вперед и там, наверху, осмотревшись, увидел примерно в пятистах ярдах два пылающих костра. У каждого сидел часовой с ружьем, остальные, видимо, спали. Мне не хотелось вступать в бой с партизанами, но без этого перевал был для нас недоступен; нужно убрать караул — и по возможности бесшумно, избегая перестрелки. Основной части красных вряд ли удастся нас потом выследить — слишком уж вытоптана лошадьми и скотом дорога.

— Я возьму на себя вот этих двоих, — шепнул мой друг, указывая на пост слева.

Остальным предстояло заняться вторым постом. Сам я, крадучись, последовал за своим другом, чтобы в случае необходимости помочь. Не то чтобы я боялся за него — вовсе нет. Друг был семи футов росту и так силен, что, если, к примеру, конь мотал головой, не давая взнуздать себя, он, обхватив животное за шею, пригибал к земле и, заставив опуститься на колени, спокойно надевал удила. Когда до часовых оставалась сотня шагов, я замер, укрывшись за кустами, и наблюдал дальнейшее развитие событий. Отсюда был хорошо виден костер и сидящий у огня часовой, мирно дремавший с ружьем на коленях. Его товарищ спал тут же рядом. Я хорошо видел их белые валенки. Мой друг долго не давал о себе знать. Все было тихо. Вдруг со стороны второго поста послышался неясный шум, сдавленный крик, но все сразу же стихло. Наш часовой медленно поднял голову, но тут из кустов на него бросился всем своим крупным телом мой друг, загородив от меня костер. Схватив часового за горло, он опрокинул его наземь, так что ноги солдата взметнулись в воздух, а затем поволок в кусты. Спустя мгновение он появился снова с занесенным над головой ружьем задушенного им солдата, и на этот раз я услышал раздавшийся в тишине глухой стук приклада. Потом он с виноватой улыбкой приблизился Kto мне и смущенно сказал:

— Вот и все. Черт подери! В детстве мать мечтала сделать из меня священника. Потом я вырос, учился на агронома, и, как оказалось, только для того… чтобы душить людей и разбивать им головы. Какой же идиотизм — эта революция!

Он гневно и с видимым отвращением сплюнул, а потом затянулся трубкой.

Часовых второго поста нашим товарищам удалось снять так же бесшумно. Этой же ночью мы, миновав вершину Танну-Ола, спустились в долину, заросшую густым кустарником и испещренную сетью мелких речушек и ручейков. Здесь начиналась река Бурет-Хей. Около часу мы остановились, чтобы дать лошадям попастись — трава была отменная. Тут, среди мирно пасущихся яков и оленей, мы впервые почувствовали себя в безопасности. Подошедшие пастухи-сойоты совсем успокоили нас: здесь, по другую сторону Танну-Ола, красных не видели. Мы подарили новым знакомым пачку чая, и сойоты ушли счастливые, повторяя, что «цаган» — хорошие люди. Пока наши лошади паслись на лугу, пощипывая сочную траву, мы, усевшись перед костром, размышляли, что делать дальше. Наши мнения разделились. Четыре офицера во главе с полковником, воодушевленные отсутствием красных к югу от Танну-Ола, решили двинуться на запад и попытать счастья, пробираясь сначала на Кобдо[13], а затем к лагерю на реке Амыл, где китайские власти держали интернированными шеститысячную армию генерала Бакича, отступавшую через Монголию. Мы же с другом и еще шестнадцать офицеров по-лрежнему держались старого плана, считая, что надо идти к озеру Косогол и оттуда на Дальний Восток. Ни одна из сторон не могла убедить другую в своей правоте, и потому в полдень следующего дня мы распрощались и двинулись в разные стороны. Вышло так, что наш отряд из восемнадцати человек встретился на своем пути с множеством опасностей, уча ствовал в нескольких схватках, стоивших жизни шестерым нашим товарищам; оставшиеся же в живых достигли конечной цели крепко сдружившимися и на всю жизнь сохранили теплое чувство настоящего товарищества. Что касается отряда, который возглавил полковник Жуков, то он вскоре перестал существовать. Наши друзья наткнулись на кавалерийскую часть, которая разбила их в двух боях. Только двум офицерам удалось выбраться из этой переделки живыми.

Они-то и рассказали мне эту печальную историю четыре месяца спустя, когда мы повстречались в Урге.

Итак, наш отряд из восемнадцати всадников и пяти нагруженных поклажей лошадей выступил в путь вдоль долины Бурет-Хея. Мы вязли в болотах, утопали в бесконечных мелких речушках, коченели от холода на пронизывающем ледяном ветру, мерзли под снегом и изморозью, но все же не сдавались и дошли наконец до южного берега Косогола. Нашим проводником был татарин, который уверенно вел нас по пути, с которого трудно было сбиться благодаря следам, протоптанным скотом, что перегоняли из Урянхая в Монголию.

В стране вечного покоя

Жители Урянхая, сойоты, гордятся тем, что являются истинными буддистами, исповедуя совершенное учение святого Рамы и приобщаясь одновременно к глубочайшей мудрости Шакья-Муни[14]. Они последовательные враги всяческих войн и вообще любого пролития крови. В тринадцатом веке они предпочли покинуть свои исконные земли и уйти на север, нежели сражаться за Чингисхана и стать подданными его империи, хотя грозный завоеватель мечтал видеть в рядах своего воинства этих великолепных наездников и метких лучников. Трижды приходилось сойотам отходить на север, чтобы уклониться от службы в войсках захватчиков, зато до сих пор никто не может сказать, что они запятнали себя кровью. Возлюбив мир, они неколебимо отстаивали его. Далее жестокосердые китайские правители не смогли в полной мере насадить в этой мирной стране свои бесчеловечные порядки. Подобным же образом проявили себя сойоты и теперь, когда обезумевшие от крови и злодеяний русские принесли с собой заразу на их землю. Они упорно уклонялись от встреч с красногвардейцами и красными партизанами, отступая с семьями и скотом на юг, в отдаленные провинции Кемчик и Солджак. Восточная часть этого потока эмигрантов тащилась по долине Бурет-Хея, где мы частенько обгоняли отдельные сойотские семейства, погонявшие свои стада.

Мы быстро продвигались вперед вдоль извивающихся берегов Бурет Хея и спустя три дня начали восхождение на хребет, разделявший долины Бурет-Хея и Каргы. Подъем был крут, горную тропу то и дело преграждали стволы рухнувших лиственниц, попадались, как ни странно, и болотистые места, где наши лошади мгновенно увязали. Выбравшись из топи, мы вновь вступали на опасную тропу; лошади постоянно спотыкались, и из-под их копыт летели в пропасть крупные и мелкие камни. Происхождение тропы было явно ледниковым, и путь по ней чрезвычайно утомил наших животных. Иногда тропа приближалась к самому обрыву, и тогда потревоженные нами камни и песок сползали вниз целыми пластами. Помнится, одну гору целиком покрывал слой сыпучего песка. Нам пришлось покинуть седла и, взяв лошадей под уздцы, осторожно идти пешком милю или две, подчас проваливаясь по колено в подвижную массу. Неосторожное движение — и мы покатились бы дальше, в пропасть. Одной лошади не повезло. Утопая по грудь в песке, она не смогла вовремя найти опору и продолжала съезжать вниз, пока не рухнула в бездну. С ней было все кончено. Только треск деревьев отмечал ее путь к гибели. Немного выждав, мы осторожно спустились по крутому склону, чтобы снять с несчастного животного седло и столь нужный нам груз. Немного дальше мы вынуждены были оставить еще одну лошадь, которая проделала с нами весь путь от северной границы Урянхайского края. Видя тяжелое ее состояние, мы освободили ее от груза, но это не помогло, не действовали также наши окрики и брань. Лошадь стояла, понурив голову, и выглядела такой измученной, что было ясно: ее земной путь, полный каторжного труда, завершен. Присутствующие при осмотре сойоты потрогали ножные мышцы лошади, затем, взяв в руки морду, поводили ею из стороны в сторону и, внимательно приглядевшись к реакциям животного, вынесли приговор:

— Лошадь дальше не пойдет, у нее высохли мозги.

Тем же вечером, поднявшись на вершину хребта, мы с радостью обнаружили там обширное плато с прекрасными лиственницами. Среди них тут и там были разбросаны юрты сойотов-охотников, покрытые корой вместо обычных шкур. Из этих временных жилищ тут же повыскакивало около десятка мужчин с ружьями. Они кричали, что хан Солджака запретил здесь проезд, не желая видеть в своих владениях убийц и грабителей.

— Возвращайтесь откуда пришли, — посоветовали они, глядя на нас со страхом.

Ничего не ответив, я поспешил притушить разгоревшуюся ссору сойота с одним из моих офицеров.

Указав на бегущую внизу, в долине, речушку, я поинтересовался, как ее величают.

— Ойна, — ответил сойот. — Там проходит граница ханских владений, дальше путь для вас закрыт.

— Ну что же, — отозвался я. — Но вы нам позволите немного передохнуть и согреться?

— Конечно, конечно, — загалдели гостеприимные сойоты и повели нас в свои юрты.

По пути я, улучив момент, угостил старого сойота сигаретой, а другому, помоложе, вручил коробку спичек. Один сойот все время плелся позади нас, прикрывая рукой нос.

— Он что, болен? — поинтересовался я.

— Да, — печально отозвался старик. — Это мой сын. У него два дня шла носом кровь, и он очень ослаб.

Я остановился и подозвал молодого человека.

— Расстегни верхнюю одежду, — потребовал я. — Приоткрой шею и грудь и запрокинь повыше голову.

Я сжал ему яремную вену, подержал так несколько минут, а затем, отпустив руки, сказал:

— Кровь больше не пойдет. Иди к себе в юрту, отдохни.

Мои «таинственные» манипуляции произвели на сойотов сильнейшее впечатление. Старик прошептал со страхом и восхищением:

— Та-лама! Та-лама! (Великий врач.)

В юрте, пока мы пили горячий чай, старик сидел, глубоко задумавшись. Затем, переговорив на своем языке с товарищами, торжественно объявил:

— У жены хана болят глаза. Хан будет доволен, если мы приведем к нему Та-ламу. Он не накажет меня: ведь путь закрыт только для плохих людей, а хорошим мы всегда рады.

— Поступай как знаешь, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова звучали как можно равнодушнее. — Хотя я и умею лечить глазные болезни, но, если надо, поверну назад.

— Нет, нет! — испуганно вскричал старик. — Я сам отведу тебя к хану.

Сидя у костра, он высек огонь кремнем и закурил трубку. Простодушно обтерев мундштук рукавом, предложил затянуться и мне. Я был на высоте — проявив ответную любезность, поднес трубку ко рту. Старик предложил трубку поочередно каждому из нас, а в ответ получил сигареты, немного табаку и спички. Этот ритуальный обмен подарками окончательно подтвердил дружеские намерения обеих сторон. Постепенно в юрту набилось много народу — мужчины, женщины, дети, за ними потянулись и собаки. Негде было повернуться. Вперед выступил лама с гладко выбритыми щеками и головой, одетый, как подобает его касте, в ниспадающий тяжелыми складками красный балахон. Не только одеждой, но и самим выражением лица он разительно отличался от грязных собратьев с их сальными косами, торчащими из-под войлочных шапок, украшенных беличьими хвостами. Лама отнесся к нам чрезвычайно дружелюбно, только все время алчно посматривал на наши золотые кольца и часы. Жадность этого слуги Будды я тут же решил употребить себе во благо. Вручая ламе пачку чая и сухари, я дал ему понять, что нуждаюсь в лошадях.

— У меня есть лишний конь. Хочешь — купи. Но русских денег мне не надо. Лучше давай меняться.

Мы долго торговались, и в результате за обручальное кольцо, плащ и кожаную суму я получил отличного коня, который нам был так необходим после гибели вьючной лошади, и козленка в придачу. Сойоты накормили нас вдоволь жирным бараньим мясом и оставили на ночь. Утром старый сойот повел нас по тропе, лавирующей между болотами и скалами. Моя лошадь была крайне измучена, так же как и лошади моего друга и еще трех офицеров, — нечего было и мечтать добраться на них до Косогола, и мы надеялись купить в Солджаке новых. Но вот на нашем пути начали попадаться скопления юрт, вокруг пасся скот и лошади. Наконец мы достигли временной ханской резиденции. Наш проводник поехал вперед на переговоры, на прощание еще раз пылко заверив нас, что хан будет в восторге от знакомства с Та-ламой, но в его глазах читались сомнение и страх за свою инициативу. Поспешив следом за ним, мы вскоре выехали на просторную поляну, поросшую мелким кустарником, отсюда была хорошо видна стоящая на берегу реки большая юрта, украшенная развевающимися на ветру желтыми и синими флажками. Сомнений не было — здесь жил сам хан. Старый сойот вскоре вернулся, сияя от радости, и, протянув к нам руки, прокричал:

— Нойон ждет вас! Он счастлив познакомиться с вами!

Теперь мне предстояло превратиться из воина в дипломата. У ханской юрты нас встретили двое придворных в остроконечных монгольских шапках с щегольскими павлиньими перьями. С низким поклоном они пригласили «чужеземного нойона» пожаловать к хану. Вместе со мной в юрту вошли также мой друг и татарин. Внутри, в пестром великолепии дорогих шелков, мы еле различили тщедушного морщинистого старичка с гладко выбритым лицом. Его лысый череп венчала остроконечная бобровая шапка, с верха которой спускалась к спине темно-красная шелковая лента, обвивающая павлиньи перья. На носу торчали огромные китайские очки. Он восседал на низких подушках, нервно перебирая четки. Это и был хан Солджака и настоятель буддийского монастыря. Он сердечно приветствовал нас и пригласил садиться поближе к пылавшему в медной жаровне огню. Молодая, на диво красивая ханша подала нам чай с китайскими сладостями. После чая мы закурили, и, хотя хан как лама не курил табак, он все же из вежливости подносил к губам предлагаемые ему трубки, угощая нас в ответ табаком из табакерки зеленого нефрита. Соблюдая этикет, мы ждали, что скажет нам хан. Тот поинтересовался, удачно ли проходит наше путешествие и каковы наши дальнейшие планы. Я был с ним откровенен и в конце рассказа просил его, если возможно, позаботиться об остальных моих спутниках и о лошадях. Хан охотно согласился приютить всех нас и тут же приказал слугам приготовить для нас четыре юрты.

— Я слышал, что чужеземный нойон — великий врач, — сказал наконец хан.

— Да, я умею лечить некоторые болезни, и у меня есть с собой нужные лекарства, — ответил я. — Но сам я не врач и занимаюсь другой наукой.

Этого хан уразуметь не мог. Он простодушно полагал, что человек, умеющий лечить какую-то болезнь, — обязательно врач.

— У моей жены вот уже два месяца болят глаза, — пожаловался он. — Помоги ей.

Я внимательно осмотрел глаза ханши. У нее был примитивный конъюнктивит от вечного дыма и грязи. Татарин принес мою аптечку. Я промыл ханше глаза борной кислотой и закапал слабый раствор сульфата цинка и немного кокаина.

— Вылечи меня, — взмолилась ханша. — Не уезжай, пока не вылечишь. Мы дадим вам все — овец, молока, муки. Я лью слезы целыми днями, и мои красивые глаза, которые муж сравнивал со звездочками, стали совсем красными. Я этого просто не вынесу. Не вынесу! — Капризно топнув ножкой, она кокетливо улыбнулась мне и спросила: — Ты меня вылечишь? Да?

Хорошенькие женщины всюду одинаковы, живут ли они на залитом огнями Бродвее, на величественных берегах Темзы, на оживленных бульварах шумного Парижа или в убранной шелками юрте на лиственничном склоне Танну-Ола.

Мы провели у хана десять дней, окруженные вниманием и заботой его семейства. За это время мне удалось полностью вылечить ханшу, очаровавшую восемь лет назад старого хана. Она радовалась как дитя и не выпускала из рук зеркальце.

Хан подарил мне пять великолепных лошадей, десять овец и мешок муки, который мы тут же сменяли на сухари. Мой друг, в свою очередь, вручил хану в качестве сувенира царскую банкноту достоинством в пятьсот рублей с изображением Петра Великого, а я присовокупил к этому небольшой золотой самородок, найденный мной на дне ручья. По приказу хана один из сойотов должен был сопровождать нас до Косогола. Ханское семейство в полном составе проводило нас до монастыря, находящегося в десяти километрах от «резиденции».

В монастырь мы не зашли, а остановились в «дугане», китайском торговом поселке. Китайские купцы глядели на нас враждебно, но тем не менее предлагали на выбор разные товары, особо обращая наше внимание на круглые бутыли (ланхон) со сладкой наливкой (мейголо). Но у нас не было ни серебряных монет, ни китайских долларов, и потому нам оставалось только с вожделением взирать на соблазнительные напитки. Заметив это, хан повелел отпустить нам пять бутылей за его счет.

Тайны, чудеса и новая схватка

Вечером того же дня мы подъехали к мутно-желтому озеру Тери-Нур. Его низкие, лишенные всякой привлекательности берега испещрены множеством крупных нор. Ширина этого священного водоема около восьми километров. Посередине озера смутно виднелось то, что было когда-то большим островом, а теперь на этом пятачке среди древних развалин росло только несколько деревьев. По словам проводника, еще двести лет назад никакого озера не существовало — на его месте возвышалась хорошо защищенная китайская крепость. Однажды ее комендант оскорбил старого ламу, и тот проклял место, на котором стояла крепость, и предсказал скорую гибель самого укрепления. Уже на следующий день из-под земли забил мощный источник, он затопил крепость и поглотил в пучине ее обитателей. По сей день во время бури воды озера выбрасывают на берег кости погибших воинов и их коней. С каждым годом вода в Тери-Нур прибывает, подходя все ближе к горам. Обогнув озеро с восточной стороны, мы начали подъем на заснеженный горный хребет. Поначалу дорога показалась нам легкой, но проводник предупредил нас, что это временно и дальше будет труднее. Действительно, спустя два дня подъем стал намного круче, сам склон лесистее, да и снегу изрядно прибавилось. Мы были у границы вечных снегов — вершины гор утопали в белой пене, переливающейся на солнце яркими блестками. Именно здесь, в восточной части хребта Танну-Ола, находятся его высочайшие точки. Проведя ночь в лесу, мы двинулись утром дальше. В полдень прямая тропа оборвалась, и проводник начал водить нас по склону зигзагами, однако всюду ему преграждали путь то глубокие расщелины, то преграды из поверженных деревьев и обрушившихся при обвале скал. Несколько часов мы остервенело пытались пробиться вперед, вконец измучили лошадей и в довершение всего неожиданно вышли к месту нашего последнего привала. Сойот, несомненно, сбился с пути, на его лице застыл неподдельный страх.

— Демоны заколдованного леса не пускают нас дальше, — прошептал он трясущимися губами. — Это плохой знак. Нужно вернуться в Каргу к нойону.

Только после моих угроз он неохотно двинулся в путь, явно не веря в успех. К счастью, охотник-урянхаец, прибившийся к нашему отряду, заметил зарубки на деревьях — приметы потерянной нашим проводником дороги. Идя по ним, мы выбрались из чащи, пересекли место былого пожарища — выгоревший участок лиственничного леса — и вступили в небольшую рощицу у подножия устремленного ввысь заснеженного горного пика. Смеркалось. Было ясно, что нам придется здесь заночевать. Поднялся сильный ветер, принеся с собой настоящую снежную бурю. Ничего не было видно — снег падал плотной стеной, слепил глаза и вскоре совсем завалил наш маленький лагерь. Обсыпанные белой крупой, похожие на привидений лошади плотно обступили костер, отказавшись от еды. Ветер развевал их хвосты и гривы и несся дальше в горы; он то грозно рычал, то протяжно и жалобно завывал. Где-то вдалеке раздавался унылый вой волков, иногда прерываемый истошным собачьим лаем; мы отчетливо слышали его, когда ветер дул с той стороны.

Я уже прилег возле огня, когда подошедший сойот позвал меня:

— Нойон, пойдем со мной к обо. Покажу тебе кое-что.

Поднявшись, я полез за ним вверх по склону. Там, на небольшом плоском выступе, возвышалось обо — трехметровая конусообразная конструкция из крупных камней и стволов деревьев. Эти священные ламаистские сооружения ставятся в наиболее опасных для путников местах, дабы умилостивить злых духов местности. Ни сойот, ни монгол не пройдут мимо, не принеся в жертву духам хадак — длинные пестрые ленты, лоскуты ткани или прядь конских волос, срезанных с гривы или хвоста. Хадак подвешивают к веткам деревьев или, если подноше ниями являются мясо, соль или чай, ставят прямо на камень.

— Только взгляни, — сказал сойот. — Ветер сорвал хадак. Духи недовольны, они не пропустят нас, нойон…

Он схватил мою руку и умоляюще зашептал:

— Давай вернемся, нойон! Прошу тебя! Злые духи не пускают нас в горы. Уже двадцать лет никому не удается пройти через этот перевал, а кто пытался, все до одного погибли. Духи насылали на них снежную бурю, и они замерзали от холода. Вернемся к нашему нойону, дождемся теплых деньков и тогда…

Я не стал больше его слушать, а, отвернувшись, побрел к тускло мерцающему за завесой снега костру. Опасаясь, что проводник может дать деру, я приказал часовому не спускать с него глаз. Глубокой ночью часовой разбудил меня со словами: «Мне показалось, что я слышал выстрел».

Ну что я мог ему сказать? Может, это бедолаги вроде нас посылали сигнал заблудившемуся товарищу, а может, часовой ошибся и принял за выстрел другой звук: мог рухнуть крупный камень, обвалиться кусок льда или упасть снежный ком. Поворочавшись, я уснул снова, и на этот раз мне приснился удивительный сон. В нем я отчетливо видел, как по белой равнине тянется вереница всадников. Я различил наших вьючных лошадей, нашего калмыка и забавного крапчатого коня с римским профилем. Словом, это были мы, и мы спускались с заснежен ного плато в долину, где горделиво высились лиственницы, а между ними струился ручей. Еще я заметил пылающий поодаль костер и тут проснулся.

Светало. Я разбудил остальных, попросив поторопиться: нужно было тотчас же пускаться в путь.

Буря разгулялась вовсю. Снег застилал глаза, тропы не было видно. Мороз крепчал. Наконец мы были в седлах. Сойот поехал впереди, прокладывая дорогу. Чем выше мы поднимались, тем чаще он сбивался с пути. Мы то и дело проваливались в глубокие расщелины и с трудом выбирались из них, карабкаясь по скользким камням. Но вот сойот, повернув лошадь, подъехал ко мне и решительно объявил:

— Дальше не поеду. Неохота с вами погибать.

Моим первым порывом было отхлестать его хорошенько кнутом. «Обетованная земля» находилась так близко, что трусливый сойот казался мне в эту минуту злейшим врагом. Но я подавил в себе это желание. Неожиданно мне в голову пришла шальная мысль.

— Так вот, — сказал я. — Если попробуешь удрать, получишь пулю в спину и сгинешь не на вершине горы, а еще у подножия. А теперь послушай… Я расскажу, что случится с нами дальше. Когда мы достигнем перевала, ветер утихнет и буря прекратится. Выглянет солнце и будет освещать нам путь. А потом мы спустимся в укромную долину, где растут лиственницы и бежит веселый ручей. Там мы разведем костры и проведем спокойную ночь.

Сойота затрясло от страха.

— Нойон уже проходил через хребет Дар-хат-Ола? — изумленно спросил он.

— Нет, — ответил я. — Но вчера мне было видение. Знай, мы благополучно выберемся отсюда.

— Я пойду с вами! — воскликнул сойот и, хлестнув своего коня, продолжил путь к снежному великану.

Когда мы осторожно продвигались по узкому перешейку, сойот остановился и начал внимательно изучать тропу.

— Сегодня здесь прошло много лошадей! — заорал он, стараясь перекричать рев ветра. — А вон там на снегу след от удара кнута. Здесь были не сойоты.

Загадка быстро разрешилась. Прогремели выстрелы. Один из моих спутников, вскрикнув, схватился за правое плечо, рядом рухнул с простреленной головой навьюченный конь. Мы соскочили с седел и залегли за камнями. Теперь можно было оценить обстановку. Впереди, за скалами, на довольно просторной площадке шириной в тысячу шагов мы разглядели не менее тридцати уже спешившихся всадников; они-то и стреляли в нас. Моим девизом было — никогда не начинать первым военных действий. Но тут моя совесть оставалась чиста: враги напали на нас без всякого предупреждения, — и я скомандовал открыть огонь.

— Цельтесь в лошадей! — прокричал полковник Островский. Он же приказал татарину и сойоту бросить на волю судьбы наших животных. Мы быстро уложили шесть вражеских лошадей и еще нескольких ранили. В рядах противника началась паника. Если какой-нибудь смельчак высовывался из укрытия, он тут же получал пулю в лоб. Красногвардейцы отчаянно ругались и слали нам проклятия. Стрельба с их стороны оживилась.

Вдруг я увидел, как сойот, дав пинка поочередно трем лошадям, вскочил в седло одной из них, держа остальных на привязи. На этих лошадей вспрыгнули татарин и камлык. Я было прицелился в сойота, посчитав его дезертиром, но, увидев рядом с ним татарина и калмыка, успокоился и опустил ружье. Они явно что-то задумали. Красные открыли по ним бешеный огонь, но троица мгновенно скрылась за скалами. Яростная стрельба по нам, однако, не прекращалась, и я ломал голову, думая, что бы предпринять. Сами мы берегли патроны и потому стреляли меньше противника. Вдруг я заметил вдали на белоснежном склоне, прямо за спиной у красных, две темные точки, которые медленно приближались к нашим врагам. На какое-то время я потерял их из вида — видимо, они скрылись в ложбине. Они появились вновь уже на скале, нависшей прямо над сидящими в засаде красногвардейцами. К этому времени я уже догадывался, кому принадлежат две торчащие над снежной кромкой головы. Внезапно фигурки поднялись во весь рост и с силой швырнули что-то вниз. Последовали два оглушительных взрыва, сотрясших горы. Третий взрыв вызвал дикие вопли и беспорядочную стрельбу в лагере красных. На наших глазах несколько лошадей скатились по обледенелому склону и потонули в снегах, а солдаты под градом наших пуль бежали в том направлении, откуда пришли мы.

Позже татарин рассказал мне, как сойот предложил провести их с калмыком в тыл красных, чтобы разбомбить тех сверху. Перевязав офицеру раненую руку и сняв с убитых лошадей поклажу, мы продолжили наше путешествие. Наше положение представлялось теперь более сложным. Красногвардейцы пришли со стороны Монголии. Что бы это значило? Неужели и там были части красных? И сколько? Где размещались? Значит, Монголия тоже не «земля обетованная»? Вот таким тревожным мыслям предавались мы. Зато природа порадовала нас. Ветер стих. Буря улеглась. Солнце все чаще пробивалось сквозь стремительно несущиеся по небу тучи. Мы продвигались по высокому заснеженному плоскогорью. Кое-где ветер сдул почти весь снег, обнажив породу, в других же местах, напротив, нанес целые холмы, сквозь которые с трудом, беспомощно увязая в снегу, прокладывали путь наши лошади. Временами мы слезали и вели их под уздцы, сами проваливаясь по пояс, а иногда и вовсе уходя с головой, и тогда все остальные вызволяли несчастного. Наконец начался спуск, и на закате мы достигли небольшой уютной долины с растущими на ней лиственницами. Под их кронами мы и провели ночь, предварительно напившись горячего чаю из воды, начерпанной из горной речушки, весело бегущей неподалеку. Надо сказать, что на всем пути нам постоянно попадались следы недавнего пребывания в тех же местах наших врагов.

Казалось, все — и сама природа, и злые духи Дархат-Ола — было на нашей стороне, и все же ничто не радовало нас. Наше будущее по-прежнему оставалось неопределенным, впереди все так же подстерегали опасности, которые могли однажды оказаться и роковыми.

Река дьявола

Хребты Улан-Тайга и Дархат-Ола остались позади. Впереди простирались равнинные степи Монголии, по которым мы быстро продвигались вперед. Это были отличные пастбища, которые по достоинству оценили наши лошади. Местами посреди степи стояли, теснясь друг к другу, лиственницы, образуя небольшие рощицы. Пересекли мы и несколько быстрых речушек — по счастью, неглубоких и с каменистым дном. После двух дней пути нам стали все чаще попадаться сойотские семейства, спешно перегоняющие скот на север, к хребту Огарка-Ола. От них мы узнали очень неприятные новости.

Воинские части, посланные иркутскими большевиками, пересекли монгольскую границу, взяв в плен русских поселенцев в Хатгале, городке, расположенном на южном берегу Косогола, затем, продвинувшись дальше к югу, разорили Мурэн-Куре — русское селение недалеко от известного ламаистского монастыря в шестидесяти милях от Косогола. По уверениям монголов, сейчас на дороге от Хатгала до Мурэн-Куре красных не было. Нам это было на руку, и мы решили идти именно этим путем, а уж потом свернуть на восток к Ван-Куре. Мы распрощались с проводником-сойотом и отправились дальше одни, выслав вперед трех разведчиков. Выйдя к Ко-соголу со стороны гор, мы, стоя на краю обрыва, долго не могли оторвать взгляд от этого величественного озера. Оно напоминает альпийские озера и мерцает, как сапфир, в драгоценной оправе высоких зеленых берегов с разбросанными по ним живописными перелесками. К Хатгалу мы, соблюдая всяческие предосторожности, подошли вечером и разбили лагерь у вытекающей из Косогола реки, которую зовут здесь Яга или Эгингол. Здесь мы повстречали монгола, который согласился сопровождать нас на другой берег замерзшей реки, а затем вывести на ведущую в Мурэн-Куре безопасную дорогу. Нас поразило великое множество воздвигнутых вдоль реки обо, а также прочих жертвенников, поставленных, чтобы смягчить гнев злых духов реки.

— Почему здесь так много обо? — поинтересовались мы.

— Эту реку называют Рекой дьявола, она опасна и коварна, — ответил монгол. — Два дня назад здесь ушел под лед целый санный поезд. Трое саней с пятью солдатами так и не смогли выловить.

Мы начали переправу. Свободный от снега лед казался массивным зеркалом. Наши лошади медленно переступали на скользкой поверхности, но и это не помогало — некоторые все же падали и долго барахтались, прежде чем им удавалось подняться. Посмотрев вниз, я понял причину их страха. Сквозь футовый слой прозрачного льда отчетливо виднелось дно. Несмотря на то что глубина здесь доходи ла до десяти, футов, а в нескольких мёстах была и больше, при свете луны был виден каждый камешек, каждая ямка и даже водоросли. Поражала быстрота течения скованной льдом реки, оно ошеломляло и завораживало, подчеркивая свою немыслимую скорость бешеными завихрениями и длинными лентами булькающей, клокочущей пены. Вдруг я споткнулся и от неожиданности застыл на месте. Вдоль ледяной поверхности стремительно росла трещина, затем еще одна и еще.

— Скорей, скорей, — подгонял нас монгол, указывая направление рукой.

Теперь лед треснул совсем рядом с нами. Лошади становились на дыбы, пятились и падали, некоторые расшибались в кровь. Трещина продолжала быстро расти и вскоре достигла двух футов ширины. Теперь ее излом хорошо вырисовывался. Почувствовав освобождение, речная вода мгновенно заструилась по льду.

— Скорее вперед! — кричал проводник.

Нам с большим трудом удалось заставить лошадей перепрыгнуть через трещину и продолжить путь. Их била дрожь, они отказывались повиноваться, и только хлыст заставлял их идти вперед, несмотря на страх.

После того как мы благополучно переправились на другой берег и углубились в лес, монгол сказал нам, что мы оказались свидетелями одного из таинственных вскрытий льда, когда вода начинала мощно извергаться наружу. Находящиеся в такой момент на реке люди и животные погибают. Яростный поток холодной воды уносит их под лед. Бывает, что река вскрывается как раз под лошадью, а когда та, упираясь передними копытами в лед, пытается выбраться на твердую поверхность, трещина вновь смыкается, сминая ее задние ноги.

Долина Косогола — кратер потухшего вулкана. С западного высокого берега его очертания хорошо видны. Здесь продолжают действовать вулканические силы, их активность местные жители приписывают дьяволу и, дабы умилостивить его, возводят обо и приносят разные другие жертвы. Всю ночь и весь следующий день мы целеустремленно двигались на восток, стремясь уйти как можно дальше и избежать встречи с красными. Мы искали также хорошее пастбище для наших лошадей. Около девяти вечера впереди завиднелся огонек. Мы с другом решили вести наш отряд к нему, полагая, что там должна находиться монгольская юрта, рядом с которой можно разбить лагерь и чувствовать себя в безопасности. Нам пришлось пройти больше мили, прежде чем мы приблизились на расстояние, с которого было видно, что это не одна, а несколько юрт. Никто, однако, не вышел встретить нас, и, что показалось нам всего удивительнее, навстречу не бросились местные собаки — черные, злющие, с бешеными глазами. В одной юрте все же кто-то был — там горел огонь. Мы спешились и осторожно приблизились к ней. Навстречу выбежали два красногвардейца, один выстрелил в меня, но промахнулся и ранил в спину лошадь — пуля прошла через седло. Мой «маузер» бил точнее — красногвардеец рухнул на землю, а другого убил прикладом мой друг. Обыскав убитых, мы нашли в их карманах документы, удостоверяющие, что они являются рядовыми Второго эскадрона большевистских Внутренних войск. Мы заночевали в юрте. Хозяева, очевидно, сбежали, завидев приближение красных; те же собрали и по-складывали в мешки все ценные вещи монголов. Они наверняка уже собирались уходить, оба были полностью одеты. Нам достались два коня, которые паслись неподалеку в кустарнике, две винтовки и два автоматических пистолета с патронами. В при-седельных вьюках мы обнаружили также чай, табак, спички и еще патроны — словом, крайне необходимые для жизни вещи.

Спустя два дня на подходе к реке Ури мы встретили двух всадников, оказавшихся казаками из части атамана Сутунина, сражавшегося с большевиками в районе Селенги. Они торопились передать донесение Сутунина Кайгородову — главе всех антибольшевистских сил на Алтае. От них мы узнали, что войска красных рассредоточены по всей русско-монгольской границе и что большевистские агитаторы убеждают китайские власти городов Кяхта, Улангом и Кобдо выдать Советам беженцев из России. Мы знали, что в районе Урги[15] и Ван-Куре шли бои между китайской армией и русскими войсками под предводительством антибольшевистски настроенных генерала Унгерна фон Штернберга и полковника Казагранди, ведущих борьбу за независимость Внешней Монголии. Войско барона Унгерна уже дважды терпело поражение, и теперь китайцы полновластно хозяйничают в Урге, Подозревая каждого иностранца в связях с русским генералом.

Итак, ситуация снова изменилась. Путь к Тихому океану был закрыт. Тщательно взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что у нас остался лишь один шанс. Нужно, обходя стороной все города с китайской администрацией, пересечь Монголию с севера на юг, миновать пустыню в южной части владений Яссакту-хана и вступить в ту часть пустыни Гоби, что лежит на западе Внутренней Монголии. Затем пройти как можно быстрее через территорию китайской провинции Ганьсу и войти в Тибет. Там я надеялся разыскать английского консула и с его помощью добраться до какого-нибудь английского порта в Индии. Я понимал всю трудность задуманного предприятия, но другого выхода не было. Либо эта последняя отчаянная попытка, либо смерть от рук большевиков или длительное заточение в китайской тюрьме. Когда я поделился своими планами с товарищами, не скрыв от них ни возможных опасностей, ни очевидного риска, они воскликнули в один голос: «Веди нас! Мы с тобой!»

Только одно обстоятельство было в нашу пользу. Нас не страшил голод: среди наших запасов было достаточно табака, чая, спичек, кроме того, у нас были лишние лошади и седла, ружья, тулупы и сапоги — все это годилось для обмена. Мы засели за подробный план нового похода. Предполагалось держать путь на юг, к Заганлуку, оставив справа Улясутай, пройти далее пустынный район Балира — владения Яссакту-хана, пересечь Нарон-Куху-Гоби и добраться до гор Боро. Здесь мы могли позволить себе длительный отдых, восстановить силы, подкормить лошадей. Следующий отрезок нашего пути проходил через западную часть Внутренней Монголии, через земли торгутов[16], горы Хара, провинцию Ганьсу и далее — к западу от города Сучжоу. Затем, миновав долину Кукунора[17], мы должны были поворачивать на юг — к Янцзы. Я слабо представлял себе дальнейший путь, но у одного из наших офицеров была карта Азии, глядя на которую я убедился, что к западу от верховья Янцзы тянется горный хребет, отделяющий ее долину от долины Брахмапутры, расположенной уже в Тибете, где я надеялся, встретив англичан, получить у них поддержку.

Марш призраков

Только так можно назвать наше путешествие от реки Эро до Тибета. За сорок восемь дней мы преодолели одиннадцать сотен миль; наш путь пролегал то по снежным степям, то через горные хребты и пустыни. Мы старались не попадаться людям на глаза, делая привалы в пустынных местах и целыми неделями питаясь одним сырым мороженым мясом, не разводя огня, чтобы дым костра — не дай бог — не привлек к нам внимания. Когда нам требовалось приобрести барана или теленка для пополнения продовольственных запасов, мы посылали за ними двух невооруженных людей, которые представлялись местным жителям батраками русских поселенцев. Мы даже опасались стрелять и однажды пропустили мимо без единого выстрела огромное стадо антилоп — не менее пяти тысяч голов. За Балиром, во владениях ламы Яссакту-хана, унаследовавшего престол после того, как по приказу Живого Будды[18] его родного брата отравили в Урге, мы повстречали кочевников-татар из России, гнавших стада от Алтая и Абакана. Они сердечно приветствовали нас и уступили нам несколько бычков и тридцать шесть брикетов чая. Татары спасли нас от неминуемой гибели, сказав, что наши лошади не выдержат перехода через Гоби в это время года — там совсем нет травы. Они советовали сменять лошадей и что-нибудь еще из припасов на верблюдов. Уже на следующий день один татарин привел в наш лагерь богатого монгола, заинтересованного в сделке. В обмен на лошадей, ружье, пистолет и наше лучшее седло он дал нам девятнадцать верблюдов и на прощание посоветовал обязательно посетить священный монастырь Нарабанчи, последний на нашем пути из Монголии в Тибет. По его словам, святой хутухта[19] будет недоволен, если мы не посетим монастырь и его знаменитый Храм Благословения, куда приходят молиться все странники на пути в Тибет. Исповедующий ламаизм калмык поддержал монгола. Было решено, что мы с калмыком отправимся в монастырь. Я приобрел у татар длинный шелковый хадак, кроме того, они одолжили нам для поездки четырех великолепных скакунов. И потому я уже в девять часов вечера вошел в юрту благочестивого хутухты, несмотря на то, что до монастыря было пятьдесят пять миль.

Хутухта оказался худощавым, гладко выбритым мужчиной среднего возраста, его полное имя было Джелиб Джамсрап-хутухта. Он радушно принял нас, искренне обрадовавшись хадаку, а также моему знанию монгольского этикета, над чем изрядно потрудился татарин, познакомив меня со всеми премудростями. Хутухта внимательно меня выслушал, дав ценные советы относительно дальнейшей дороги, и вручил кольцо, открывшее мне впоследствии двери всех ламаистских монастырей. Имя хутухты высоко почиталось не только в Монголии, но также в Тибете и в ламаистских кругах Китая. Проведя ночь в его роскошной юрте, мы наутро посетили храм, где присутствовали на торжественной службе при звуках хонхо[20], бубнов и дудок. Ламы читали нараспев глубокими голосами молитвы, в то время как низшее духовенство вторило им. Без конца повторялась священная фраза: «Ом! Мани падме Хунг!»[21]

Хутухта пожелал нам удачи, подарил большой желтый хадак и проводил до монастырских ворот. Когда мы уже сидели в седлах, он напутствовал нас словами:

— Помните, что здесь вы всегда желанные гости. Жизнь сложна, и всякое может случиться. Кто знает, может, вы вновь окажетесь в далекой Монголии, не забудьте тогда навестить Нарабанчи.

Вечером мы вернулись к татарам, а наутро продолжили наше путешествие. Меня, усталого, убаюкивала равномерная, медленная поступь верблюда. Так я продремал весь день. Кончилось это плохо: когда верблюд взбирался на крутой берег реки, меня, сонного, выбросило из седла. Я ударился головой о камень и потерял сознание, а очнувшись, увидел, что мой тулуп залит кровью. Вокруг стояли мои друзья и испуганно глядели на меня. Мне туго забинтовали голову, и мы снова тронулись в путь. Лишь спустя какое время я узнал от доктора, что за свою сиесту заплатил трещиной в черепе.

Вскоре мы перевалили через восточные отроги Алтая и Карлыктага, которые вздымаются, как мрачные стражи, на границе величественной горной системы Тянь-Шаня и пустынных областей под общим названием Гоби, а затем пересекли с севера на юг бесплодную равнину Куху-Гоби. Все это время стоял жестокий мороз, единственным преимуществом которого для нас была наша резко увеличившаяся на обледеневшем песке скорость. На подступах к горам Хара мы обменяли наши «корабли пустыни» у местных жителей на лошадей, но торгуты, известные скряги, ободрали нас при этом как липку.

Лавируя между горными хребтами, мы вступили в провинцию Ганьсу; Находиться здесь было крайне опасно: китайцы задерживали всех беженцев, и я опасался за моих русских друзей. Двигались вперед только по ночам, днем же отсиживались в ущельях, лесах или кустарниках. Нам потребовалось четыре дня, чтобы выбраться из опасной провинции. Впрочем, надо признать, что те немногие крестьяне, которых мы повстречали на своем пути, были любезны и гостеприимны. Особого внимания удостоились немного говоривший по-китайски калмык и моя аптечка с лекарствами. Больных было множество, особенно с глазными инфекциями, ревматизмом и кожными болезнями. Подъезжая к Наньшаню, продолжению горной системы Алтынтага (который, в свою очередь, является восточным ответвлением Памира и Каракорума), мы нагнали китайский торговый караван, направлявшийся в Тибет, присоединились к нему и в течение трех дней петляли по бесконечным горным ущельям и карабкались на высокие перевалы. Было заметно, что китайцам не привыкать находить кратчайший путь в этих сложных горных условиях. Все это путешествие я проделал почти в бессознательном состоянии и лишь с превеликим трудом могу вспомнить путь к заболоченным озерам, питающим Кукунор и большую сеть крупных рек. К состоянию крайней усталости и нервного истощения, чему, несомненно, способствовало мое падение, добавились приступы перемежающейся лихорадки: я то обливался потом, то громко стучал зубами от холода, до смерти пугая лошадь, которая несколько раз сбрасывала меня. Я бредил, вскрикивал и даже рыдал. Я звал своих близких, путано объясняя им, как до меня добраться. Смутно помню, как мои спутники сняли меня с лошади, положили на землю, дали глотнуть китайской водки, а затем, когда я немного пришел в себя, объявили:

— Китайские купцы отправляются отсюда на запад, а нам надо на юг.

— Нет! На север! — резко возразил я.

— Да нет же! На юг! — настаивали мои спутники.

— Какого черта! — гневно вскричал я. — Мы только что переправились через Малый Енисей, а Алжиакский перевал лежит к северу.

— Мы в Тибете, — упорствовали мои друзья. — Надо пробираться к Брахмапутре.

Брахмапутра… Брахмапутра… Слово вонзилось в мой воспаленный мозг, возмутив его и повергнув в крайнее смущение. Неожиданно я все вспомнил и открыл глаза. Не в силах пошевелить губами, я вновь потерял сознание. Друзья доставили меня в монастырь Шархе, где лама быстро поставил меня на ноги с помощью настойки из фатила[22], или, как его еще называют, китайского женьшеня. Прослышав о наших планах, лама выразил сомнение, что нам удастся благополучно выбраться из Тибета, но о причинах этого сомнения распространяться не стал.

В таинственном тибете

Из Шархе в горы вела довольно приличная дорога, и на пятый день нашего двухнедельного марша на юг, начавшегося после посещения монастыря, мы спустились в просторную долину, со всех сторон огражденную горами; в ее центре покоилось величественное озеро Кукунор. Если Финляндию справедливо именуют «страной десяти тысяч озер», то доминион Кукунор можно смело назвать «страной миллиона озер». Мы обогнули озеро с запада, пройдя между ним и озером Дулан-Кит, постоянно петляя между многочисленными болотами, озерами и небольшими, но глубокими мутными речушками. Вода здесь не замерзает, и острый холод мы ощущали, лишь поднимаясь высоко в горы. Местные жители почти не попадались нам на пути, и калмыку пришлось изрядно поволноваться, прежде чем он разведал дальнейший путь у встречных пастухов. Подойдя к озеру Тассун с восточной стороны, мы разглядели на его противоположном берегу монастырь и направились туда, чтобы хоть немного передохнуть. Кроме нас, в этом священном месте оказались еще пришлые люди. Все они были тибетцы. Они держались вызывающе и категорически отказывались с нами говорить. У этих людей, перепоясанных крепко набитыми патронташами, было много оружия, в основном русских винтовок, за поясом у каждого торчало по два-три пистолета. Они приглядывались к нам, как бы прикидывая, легко ли будет с нами управиться. После их отъезда я попросил калмыка навести у настоятеля справки об этих людях. Монах долго уклонялся от ответа и, только увидев перстень хутухты Нарабанчи и получив в подарок большой желтый хадак, стал откровеннее.

— Это плохие люди, — сообщил он. — Держитесь от них подальше.

Он, однако, не назвал их имен, мотивируя свой отказ заповедью буддистов — никогда не раскрывать постороннему имен отца, учителя и начальника. Позднее я узнал, что в Северном Тибете существует тот же обычай, что и в Северном Китае, где также бродят банды хунхузов[23]. Они появляются в местах расположения крупных торговых фирм и в монастырях, требуют дань, а за это обязуются следить за порядком и охранять своих подопечных.

Встретившаяся нам банда, возможно, покровитель ствовада этому монастырю.

Теперь, продолжив путешествие, мы часто замечали вдали четко вырисовывавшихся на гребне гор всадников, которые внимательно следили за нами. Все попытки приблизиться к ним и вступить в разговор ни к чему не приводили. Они мгновенно скрывались из виду на своих быстроногих скакунах. Однажды, когда мы, с трудом добравшись до перевала в горах Хамшаня, устраивались там на ночлег, прямо над нами, на горном склоне, выросло около сорока всадников на белоснежных лошадях; они без всяких упреждающих действий открыли по нам ураганный огонь. Два наших офицера с криками боли упали на землю. Один тут же скончался, другой жил еще несколько минут. Я запретил своим людям отвечать на выстрелы, а сам, подняв белый флаг, отправился вместе с калмыком на переговоры. Враги выпустили по нам еще пару пуль, но затем прекратили стрельбу и послали навстречу своих парламентеров. Начались переговоры. Тибетцы объяснили нам, что Хамшань — священная гора и на ней нельзя разбивать лагерь. Они обещали не трогать нас, если мы тут же уйдем с этого места. Их интересовало, кто мы, откуда и куда едем, а когда мы удовлетворили их любопытство, то услышали в ответ, что они знают о большевиках и считают их освободителями азиатских народов от владычества белой расы. Я положил за лучшее не вступать с ними в политическую дискуссию, а поскорее вернуться к своим спутникам. Съезжая со склона, я все время ждал пули в спину, но тибетские хунхузы больше не стреляли.

Мы снова двинулись в путь, забросав камнями тела двух убитых товарищей и оставив их на священной горе как своего рода жертвоприношение неведомым богам, у которых мы как бы просили оградить нас от дальнейших бедствий и опасностей. Мы ехали всю ночь; измученные лошади поминутно останавливались, а некоторые и ложились, но мы заставляли их подниматься и снова идти вперед. Только когда солнце уже стояло в зените, мы прервали свой путь. Лошади нерасседланными рухнули на землю. Перед нами расстилалась бескрайняя болотистая равнина, где-то здесь зарождалась река Ma-Чу. Недалеко было и озеро Арунгнор. Мы развели костер из лошадиного навоза и вскипятили чай. И тут вновь без всякого предупреждения загремели выстрелы. Укрывшись за ближайшими скалами, мы ждали дальнейшего разворота событий. Стрельба усилилась, стало ясно, что мы окружены. Со всех сторон на нас были нацелены дула винтовок. Мы угодили в западню, и выхода, видимо, не было. Так нам, во всяком случае, показалось. Я попытался вновь прибегнуть к переговорам, но стоило мне только высунуться из укрытия, размахивая белым флагом, как меня осыпал град пуль. Одна из них, отлетев рикошетом от скалы, угодила в ногу. В ту же минуту упал, сраженный пулей, наш товарищ. Делать было нечего, пришлось принимать навязанный бой. Схватка длилась два часа. Мы сопротивлялись сколько могли, но хунхузы все приближались, смыкая круг. Наше положение было отчаянным.

— Надо садиться на коней и гнать отсюда… куда подальше, — решил полковник, бывалый воин. — Другого выхода нет.

«Куда подальше» — грустные слова. Мы быстро посовещались. Углубляться в Тибет, имея за спиной банду головорезов, означало распрощаться с жизнью. Было решено вернуться в Монголию. Но как? Этого мы не знали, но отступать начали. Не прекращая стрельбы, мы что есть силы погнали лошадей к северу. Один за другим пали три наших товарища. Первым погиб татарин, которому прострелили шею.

Следующими жертвами стали два молодых мужественных офицера, которые с криками попадали с лошадей, те же, обезумевшие, как и люди, от страха, продолжали нестись по долине. Наше бегство придало смелости тибетцам, наглевшим на глазах. Еще одна пуля засела у меня в правой шпоре. Мой верный друг, агроном, с воплем схватился за плечо, а чуть позже я видел, как он пытался перевязать свой окровавленный лоб. Почти в то же время нашему калмыку дважды прострелили одну и ту же ладонь, раздробив ее вконец. В довершение всего человек пятнадцать хунхузов ринулись на нас, яростно атакуя.

— Огонь! — скомандовал полковник.

Шестеро бандитов упали замертво, двое других, оставшись без лошадей, улепетывали изо всех сил вслед за отступавшими товарищами. Враги прекратили стрельбу и подняли белый флаг. К нам подъехали двое всадников. В ходе переговоров оказалось, что их главарь тяжело ранен в грудь; они умоляли оказать ему первую помощь. У меня появился проблеск надежды. Захватив с собой аптечку, а в качестве переводчика раненого калмыка, который то стонал, то отчаянно бранился, я направился во вражий лагерь.

— Дай этому подонку цианистого калия, — советовали мне друзья.

Но во мне зрел другой план. Нас привели к раненому главарю. Он лежал на расстеленных на камнях чепраках, и, хотя представился тибетцем, черты лица выдавали в нем сарта или тюрка. Лично я бы сказал, что он выходец из южного Туркестана. Он смотрел на меня испуганно и умоляюще. После тщательного осмотра я убедился, что у бандита навылет прострелена грудь, он потерял много крови и очень ослабел. Я сделал для него все, что смог. Первым делом мне пришлось попробовать на язык все лекарства, которыми я собирался его лечить, в том числе и йод, дабы убедить разбойников, что не собираюсь отравить их главаря. Обработав рану йодом, я смочил ее йодоформом и забинтовал, приказав строго-настрого не трогать раненого и, упаси бог, не переносить его на другое место. Затем научил одного тибетца делать перевязку, оставив ему бинты и немного йодоформу. Увидев, что у раненого поднимается жар, я дал ему большую дозу аспирина и, кроме того, оставил несколько таблеток хинина. Напоследок я с важностью в голосе попросил калмыка перевести бандитам следующее:

— Рана очень опасна, но я дал вашему вождю сильнодействующее лекарство и надеюсь, что он выздоровеет. Однако нужно соблюсти одно условие: злые духи, покаравшие его за то, что он напал без предупреждения на беззащитных путешественников, непременно лишат его жизни, если хоть одна пуля полетит в нашу сторону. Вы должны немедленно вытряхнуть из ваших ружей пули.

С этими словами я вынул все пули из своего «маузера» и приказал калмыку последовать моему примеру. Тибетцы безоговорочно повиновались и сделали то же самое.

— Запомните то, что я сейчас вам скажу. В течение двенадцати дней и ночей не трогайтесь с места и не прикасайтесь к ружьям. Иначе демон смерти проглотит вашего вождя и будет вечно гнаться за вами.

С этими словами я торжественно ступил вперед, высоко подняв над их головами перстень хутухты Нарабанчи.

Вернувшись к своим друзьям, я успокоил их, заверив, что разбойники больше не нападут на нас, — остается лишь добраться поскорее до Монголии. Лошади наши еле волочили ноги и так отощали, что у них торчали ребра. Два дня мы не двигались с места, и я несколько раз проведал своего пациента. За это время мы подлечили и свои, к счастью, не столь опасные раны и немного отдохнули. К сожалению, у меня не было при себе ничего, кроме охотничьего ножа, с его помощью я извлек пули из своей левой икры и обломки шпоры из правой лодыжки. Выведав у бандитов, где проходят основные караванные пути, мы вскоре выбрались на один из них, где нам посчастливилось нагнать караван молодого монгольского хана Пунцига, поспешавшего к далай-ламе в Лхасу с благородной целью передать тому послание от Живого Будды из Урги. Хан помог нам купить лошадей, верблюдов и продовольствие.

Обменяв почти все наше оружие и боеприпасы на транспортные средства и провизию, мы, изрядно потрепанные и усталые, вновь постучались в двери монастыря Нарабанчи, где нас тепло приветствовал сам хутухта.

— Я знал, что вы вернетесь, — сказал он. — Небеса предсказали мне это.

В монастырь из отряда вернулись только двенадцать человек, шестеро навечно остались в Тибете как память о нашей безумной попытке прорваться на юг. Мы тихо прожили в монастыре две недели, успокоились душой и начали вновь подумывать о том, чтобы войти в бурный поток жизни и достигнуть наконец с Божьей помощью какой-нибудь гавани. Наши офицеры записались в полк, создаваемый в Монголии для борьбы с большевиками, погубителями их Отечества. Мы же с другом готовились, несмотря на большой риск, продолжить наше путешествие по Монголии и найти все же место, где бы мы чувствовали себя в безопасности.

И вот теперь, перебирая всплывающие в памяти яркие картины прошлого, вспоминая это мучительное путешествие, я хотел бы посвятить написанные страницы верному, многократно проверенному делом дорогому другу агроному, всем моим русским спутникам, но особенно незабвенной памяти друзьям, спящим вечным сном в горах Тибета, — полковнику Островскому, капитанам Зубову и Турову, лейтенанту Писаревскому, казаку Вернигоре и татарину Мухаммеду Спирину. Здесь же мне хочется выразить глубокую признательность за дружественную помощь хану Солджака, потомственному нойону, и досточтимому Джелибу Джамсра-пу-хутухте, настоятелю Нарабанчского монастыря.

В стране демонов

Загадочная монголия

В самом центре Азии лежит огромная таинственная и богатая страна Монголия. Широко раскинулась она от снежных вершин Тянь-Шаня и раскаленных песков Западной Джунгарии до лесистых склонов Саян и Великой Китайской стены. Колыбель народов, таинственных сказаний и легенд, родина кровавых завоевателей, чьи столицы погребены в песках Гоби, но сохранились их кольца-талисманы и древние кочевые законы; земля монахов и злых духов, по которой кочуют племена, возглавляемые ханами и князьями (нойонами) — потомками Чингисхана и Хубилай-хана[24], — все это Монголия.

Загадочная страна, исповедующая культы Рамы, Шакья-Муни, Цзонкабы[25] и Паспы[26], заветы которых тщательно охраняются самим Живым Буддой — бо-гдо-гэгэном, чья резиденция расположена в Та-Ку-ре — второе название Урги; страна знаменитых врачевателей, пророков, магов, предсказателей, колдунов; родина таинственного знака — свастики; земля, в которой еще живы воспоминания о давно почивших властелинах Азии и половины Европы, — и это тоже Монголия. Страна скалистых гор, выжженных солнцем и прокаленных лютым морозом равнин, страна чахлого скота и нездоровых людей, родина чумы, сибирской язвы и оспы, страна горячих источников, высокогорных перевалов, охраняемых духами, и священных озер, кишащих рыбой; страна, где водятся волки, редкие разновидности оленя и горного козла, а также бессчетное множество сурков, диких лошадей, ослов и верблюдов, никогда не знавших уздечки; где можно встретить свирепых собак и хищных птиц, алчно терзающих бросаемые на этой бесконечной равнине без погребения людские трупы, — и это тоже Монголия.

Земля, где сохранившие первобытный уклад вымирающие народности постоянно встречают на своем пути через песчаную равнину выбеленные солнцем кости предков; здесь гибнут племена, покорившие в свое время Китай, Сиам, Северную Индию и Россию и остановленные только железными копьями польских рыцарей, спасших тогда христианский мир от нашествия диких азиатских кочевников, — и это тоже Монголия.

Земля, богатая всевозможными природными ресурсами, но ничего не производящая и испытывающая нужду буквально во всем; нищая страна, страдающая как никакая другая от потрясшего мир страшного катаклизма, — и это тоже Монголия.

Здесь, после неудачной попытки пробиться через Тибет к Индийскому океану, я провел по воле рока полгода, пытаясь выжить и достичь своей цели. Мы с моим старым и проверенным другом стали против своей воли участниками исключительно важных и опасных событий, произошедших в Монголии в лето Господне 1921-го. Благодаря этому я хорошо узнал миролюбивый, добродетельный и честный монгольский народ, постиг его душу, познал его страдания, проникся его надеждами. Мне открылась вся глубина его угнетенности, а также его вечный страх перед Тайной, под знаком которой проходит вся жизнь этого народа. Мне приходилось наблюдать, как реки с чудовищным ревом разрывали ледяные оковы, видеть, как волны выбрасывали на берега озер человеческие кости, слышать в горных ущельях исступленные вопли, которые не могло бы издать ни одно человеческое существо, различать среди множества блуждающих поверх болотной топи огоньков единственно нужные мне огни.

Встречал я и озера с обжигающе горячей водой; устремлял взор к недоступным горным вершинам; перешагивал через огромные клубки змей, устроившихся на зиму в канавах; видел навечно скованные льдом ручьи, скалы, похожие на окаменевшие караваны — верблюды, всадники, повозки, — и над ними вновь горы — голые, безжизненные, чьи складки казались при кровавом свете вечернего солнца ниспадающими фалдами мантии сатаны.

— Взгляните, — вскричал старик-пастух, указывая рукой на склон всеми проклинаемого Загас-тая. — Разве это гора? Сам дух Зла разлегся здесь в красном одеянии, ожидая решительного сражения с силами Добра.

Его слова воскресили в моей памяти таинственную картину известного художника Врубеля. Те же безжизненные скалы, фиолетово-багряная одежда Демона, лицо которого наполовину скрыто надвигающейся свинцовой тучей. Монголия — необыкновенная страна, полная неразгаданных тайн и демонов. Неудивительно, что любое нарушение сложившегося веками жизненного уклада племен неминуемо приводит здесь к хаосу, рекам крови, царству ужаса — на радость восседающему на голом утесе сатане, сменяющему тогда серый плащ уныния и печали на алый цвет войны и мщения.

Вернувшись от озера Кукунор вновь в Монголию и отдохнув несколько дней в Нарабанчском монастыре, мы переехали в Улясутай, столицу Западной Внешней Монголии[27]. Это последний чисто монгольский город на пути к западу. В Монголии всего три действительно монгольских города — Урга, Улясутай и Улангом. Четвертый — Кобдо — по существу китаизирован: там сосредоточена китайская администрация, власть которой (впрочем, как и Урги) кочевники этого района признают лишь на словах. В Улясутае и Улангоме, помимо незаконных китайских комиссаров и войск, правили и монгольские губернаторы, или «сайты», назначенные на эти посты указом Живого Будды.

Попав в этот город, мы тут же окунулись в пучину политических страстей. Монголы яростно протестовали против вмешательства Китая в дела их страны; взбешенные китайцы требовали в ответ выплату налогов за весь период существования монгольской автономии, с таким трудом вытребованной у Пекина; русские колонисты, издавна селившиеся вокруг городов, больших монастырей или становищ кочевников, разбились на враждующие группировки; из Урги поступило сообщение, что русский генерал барон Унгерн фон Штернберг возглавил войско и сражается за независимость Внешней Монголии; русские офицеры и беженцы создавали вооруженные отряды, против чего протестовали китайские чиновники, но что одобряли монголы; большевики, встревоженные формированием этих отрядов, послали свои войска к монгольской границе; из Иркутска и Читы то и дело спешили в Улясутай и Ургу большевистские курьеры с разного рода предложениями к китайским комиссарам; китайская администрация в Монголии потихоньку вступила в тайный сговор с большевиками и выдала им русских беженцев, нашедших прибежище в Кяхте и Улангоме, тем самым грубо нарушив международные законы; затем большевики провозгласили Ургу коммунистическим городом; русские консулы бездействовали; в районе Косогола и долины Селенги произошли вооруженные столкновения Красной Армии с антибольшевистскими формированиями; китайские власти распорядились ввести войска в монгольские города и разослать по всей стране карательные отряды; и в довершение всего китайские военные в поисках крамолы проводили крупномасштабные обыски, не гнушаясь при этом покражами.

Вот в такую атмосферу окунулись мы после трудного и опасного путешествия по Енисею, Урянхайскому краю, Монголии, земле торгутов, провинции Ганьсу и Кукунорской равнине.

— Должен признаться, — сказал мне друг, — что я согласен скорее душить партизан и драться с хунхузами, чем терять голову от неопределенности.

И он был прав. Самое скверное заключалось в том, что вся эта неразбериха и суета, слухи и сплетни, захлестнувшие Улясутай, давали возможность красным неожиданно напасть на город и взять всех неугодных голыми руками. Мы бы с радостью покинули этот город, в котором чувствовали себя крайне неуверенно, но не знали, куда идти. На севере нас ждали враждебно настроенные партизаны и войска красных; на юге мы уже потеряли своих товарищей и сами пролили кровь; на западе китайские власти вели борьбу с вооруженными отрядами русских эмигрантов; на востоке просто шла война, слухи о которой, несмотря на все усилия китайских чиновников, просачивались в город и говорили о необычайной серьезности положения в этой части Внешней Монголии. У нас не было другого выхода, кроме как отсиживаться в Улясутае. Здесь мы встретили товарищей по несчастью — бежавших из русского плена солдат-поляков, две польские семьи и представителей двух американских фирм. Объединившись, мы создали что-то вроде собственной разведки и внимательно следили за ходом событий. Нам удалось установить хорошие отношения с китайским комиссаром и монгольским сайтом, и, встречаясь с ними, мы мотали все на ус.

Что стояло за всеми этими событиями?

Сайт Улясутая объяснил мне так:

— В соответствии с соглашениями между Монголией, Китаем и Россией 21 октября 1912 года, 23 октября 1913 года и 7 июня 1915 года Внешняя Монголия была провозглашена независимым государством, а духовный глава нашей «желтой веры» Его Святейшество Живой Будда стал властителем монгольского народа Халха[28], или Внешней Монголии, получив титул «Богдо Джебтсунг Дамба хутух-тахан». Пока Россия оставалась сильным государством, твердо проводящим свою политику в Азии, правительство Пекина соблюдало соглашения, но стоило ей вывести войска из Сибири в связи с началом войны с Германией, Пекин вновь стал заявлять о своих правах в Монголии. Именно поэтому потребовалось выработать новое соглашение от 1915 года, дополнившее предыдущие. Однако в 1916 году, когда военные неудачи заставили Россию полностью сосредоточиться на войне, и позднее, в феврале 1917-го, когда разразилась первая русская революция, свергнувшая династию Романовых, Китай вновь захватил Монголию. Китайцы полностью заменили всех монгольских министров и сайтов, посадив на их место прокитайски настроенных лиц; арестовали многих сторонников автономии и засадили их в пекинскую тюрьму; ввели свою администрацию в Урге и других городах Монголии; по существу, отстранили от руководства Его Святейшество богдохана, превратив его в послушную марионетку, ставящую свою подпись под китайскими указами, и наконец ввели в Монголию войска. За этим последовал активный приток в страну китайских торговцев и кули. Китайское правительство потребовало уплаты налогов и пошлин с 1912 года. Монгольское население быстро нищало, и теперь в окрестностях наших городов и больших монастырей можно видеть множество нищего люда, живущего прямо в землянках. Все монгольские арсеналы, а также казна были реквизированы. Монастыри обязали платить налоги; монголов, ратовавших за независимость родины, нещадно преследовали; китайцам удалось подкупить деньгами, чинами и званиями некоторых наиболее бедных наших князей. Можно себе представить, как враждебно после всего этого относилась к китайским правителям верхушка монгольского общества во главе с Его Святейшеством — ханы, князья и высокопоставленные ламы, а также жестоко угнетаемые низы, — тем более что никто никогда не забывал, как в свое время именно мы, монголы, покровительствовали Пекину и немало способствовали тому, что Китай в конце концов стал доминировать в Азии. Восстание, однако, невозможно. У нас нет оружия. За всеми нашими вождями ведется неустанная слежка, и если их заподозрят в попытке вооруженного сопротивления, то тут же упрячут в тюрьму, где уже погибло от голода и пыток много наших людей — цвет нации, князья и ламы, боровшиеся за свободу Монголии. Должно было случиться что-то уж совсем невообразимое, чтобы народ поднялся. И поистине чудовищный повод ему предоставили китайские наместники — генералы Ченг И и Чу Чай-сян. Они посадили под домашний арест Его Святейшество богдохана, напомнив тому прежний указ (монголы его не признавали), согласно которому он был последним Живым Буддой. Здесь они хватили через край. Между народом и его Живым Богом немедленно установился незримый контакт; строились планы, как освободить Его Святейшество и продолжить борьбу за свободу и независимость родины. Нам помог великий бурятский князь Джам Болон. Он вступил в переговоры с генералом Унгерном, сражавшимся тогда с большевиками в Прибайкалье, и предложил тому войти в Монголию и помочь укротить китайцев. Так начался новый этап нашей борьбы за свободу.

Вот так представил мне ситуацию сайт Улясутая. Позже я узнал, что барон Унгерн, согласившись участвовать в освобождении Монголии, повелел, чтобы в северных районах страны поторопились с мобилизацией, и обещал вступить в Монголию со своим небольшим отрядом, двигаясь по реке Керулен. Затем, объединившись с другим русским отрядом под командованием полковника Казагранди и с мобилизованной монгольской кавалерией, осадил Ургу. Дважды терпел он поражение, но 3 февраля 1921 года взял наконец город и вновь возвел на ханский трон Живого Будду.

Однако в Улясутае обо всем этом в конце марта еще не знали. Мы не слышали ни о сдаче Урги, ни о разгроме пятнадцатитысячной китайской армии в битвах при Меймечене на берегу Толы и на дорогах между Ургой и Удэ. Китайцы тщательно скрывали эти факты, стараясь никого не пропускать на территорию западнее Урги. Но слухи все же ползли, будоража население. Атмосфера становилась все тревожнее, а отношения между китайцами, с одной стороны, и монголами и русскими, с другой, — все напряженнее. Китайским комиссаром в Улясутае был тогда Ван Сяо-цун, а его советником Фу Сян, оба довольно молодые и неопытные люди. Китайские власти сместили улясутайского сайта, которым в то время был выдающийся монгольский патриот Чултун Бейли, и назначили на этот пост своего ставленника, князя-ламу, бывшего заместителя министра обороны в Урге. Усилились репрессии. Начались обыски в домах русских офицеров и поселенцев, отношения с большевиками более не скрывались, аресты и избиения стали обычным делом. Русские офицеры тайно сформировали отряд из шестидесяти человек, чтобы в случае чего дать отпор. Однако в этом отряде скоро начались разногласия между подполковником М. М. Михайловым и некоторыми офицерами. Было ясно, что в решительный момент отряд может распасться на группировки.

Мы, иностранцы, посоветовавшись, решили провести тщательную разведку и выяснить, есть ли опасность прихода красных войск. Мой друг и я вызвались пойти добровольцами. Князь Чултун Бейли дал нам замечательного проводника — пожилого монгола по имени Церен, отлично говорившего и читавшего по-русски. Этот исключительно интересный человек служил переводчиком у монгольских властей, иногда исполняя эту обязанность и при китайском комиссаре. Незадолго до этого его посылали с важным донесением в Пекин, и наш несравненный всадник проделал путь между Улясутаем и Пекином длиной в 1800 миль за девять дней. Невероятно, но это так. Чтобы предохранить себя от возможных ушибов и растяжений, он плотно обмотал хлопчатобумажной тканью живот, грудь, ноги, руки и шею. В шапку положил три орлиных пера — в знак того, что ему приказали мчаться со скоростью птицы. Ему вручили тцару — документ, дающий право беспрепятственно получать на почтовых станциях лучших лошадей: одну для езды, а другую, полностью оседланную, на смену, а также двух улатче-нов, сопровождавших его до следующей станции (уртон) и доставлявших назад лошадей. Между станциями было от пятнадцати до тридцати миль; эти перегоны Церен одолевал на полном скаку, останавливаясь, только чтобы сменить лошадей и получить новых сопровождающих.

Один из улатченов мчался впереди, чтобы успеть на следующей станции до приезда важного курьера подготовить лучших скакунов. Каждый улатчен имел при себе трех лошадей, и Церен мог мгновенно сменить уставшее животное, дать ему передохнуть, а потом вновь сесть на лошадь или отпустить ее с улатченом в родное стойло. На каждом третьем ур-тоне ему выносили горячий подсоленный зеленый чай, он выпивал его прямо в седле и продолжал свою гонку на юг. После семнадцати-восемнадцати часов такой бешеной езды он останавливался в очередном уртоне на ночь, точнее, на те несколько часов, что от нее оставались, с жадностью съедал вареную баранью ногу и заваливался спать. Ел он только раз в день, пять раз пил горячий чай — и так девять дней!

И вот одним морозным утром мы двинулись с нашим проводником по направлению к Кобдо, отстоящему на триста миль от Улясутая; именно отсюда поступило удручающее известие, что красные войска вступили в Улангом и китайские власти выдали им всех находившихся в городе европейцев. Реку Дзабхан мы перешли по льду. Очень опасная река. Ее русло полно зыбучих песков, которые постоянно затягивают летом верблюдов, лошадей и людей. Мы продвигались вперед между горных кряжей, вдоль занесенной глубоким снегом долины; кое-где темнели лиственничные рощицы. На полпути, у небольшого озера Баганор, мы заметили юрту пастуха. Мы решили здесь заночевать: день клонился к вечеру, да и ветер разбушевался, кидая нам в лицо пригоршни снега. Рядом с юртой стоял великолепный гнедой жеребец под богатым седлом, украшенным серебром и кораллами. Свернув к юрте, мы видели, как из нее поспешно вышли два монгола, один вскочил в седло и быстро исчез за снежными наносами. Мы успели разглядеть под его оленьей шубой мелькнувший на мгновение желтый халат[29] и огромный кинжал, рукоять которого, вырезанная из рога и слоновой кости, торчала из кожаных, зеленого цвета ножен.

Второй мужчина оказался хозяином юрты, пастухом местного князя Новонцирана. Всем своим видом он показывал, что рад оказать нам гостеприимство.

— А кто был тот, на гнедом? — спросили мы.

Он молчал, опустив глаза.

— Ответь нам, — настаивали мы. — Если ты не назовешь его имя, значит, он плохой человек.

— Нет, нет, — горячо запротестовал пастух, всплеснув руками. — Он очень хороший, великий человек, но закон запрещает мне назвать его имя.

Нам стало ясно, что это был либо хозяин пастуха, либо высокопоставленный лама. Мы больше не настаивали и начали готовиться ко сну. Хозяин сварил для нас три бараньих ноги, искусно вырезав из них кости большим ножом. Из разговора с ним мы узнали, что в этих краях красных нет, но в Кобдо и Улангоме китайские солдаты терроризируют население, забивая насмерть бамбуковыми палками монголов, спасавших честь своих жен. Некоторые монголы пробирались в горы и вступали в вооруженные отряды, которыми командовал алтайский татарин офицер Кайгородов.

Таинственный лама-мститель

После двухдневного путешествия по снежной равнине, преодолев сто семьдесят миль и основательно промерзнув, мы наслаждались отдыхом. За ужином, с аппетитом уплетая сочную баранину, мы беззаботно болтали, и низкий, хриплый голос прозвучал для нас неожиданно:

— Сайн! (Добрый вечер!)

Оторвав взгляд от жаровни и повернувшись к двери, мы увидели невысокого, плотного сложения монгола в оленьей шубе и в шапке с широкими, свисающими на грудь ушами. У кушака в зеленых ножнах висел уже знакомый нам кинжал.

— Амурсайн, — отозвались мы.

Он быстрым движением развязал кушак и снял шубу. Под ней оказалось великолепное одеяние из золотистого шелка, перехваченное дивной красоты синим поясом. Все — чисто выбритое лицо, короткий ежик, коралловые четки на левой руке, парадная одежда желтого цвета — говорило о том, что перед нами высокого ранга лама. И в то же время за поясом у него торчал огромный «кольт».

На лицах хозяина и Церена я прочел страх и благоговение. Незнакомец подошел к жаровне и сел рядом.

— Давайте перейдем на русский язык, — предложил он и взял кусок мяса.

Завязалась беседа. Незнакомец стал критиковать правительство Живого Будды в Урге.

— Где-то там борются за свободу Монголии, захватывают Ургу, одерживают победу над китайской армией, а мы здесь пребываем в неведении. Мы бездействуем, а в это время китайцы убивают и грабят наших людей. Богдохан должен был бы связаться с нами. Почему китайцы посылают гонцов из Урги и Кяхты в Кобдо, требуя подкрепления, а монгольское правительство не делает этого? Почему?

— Значит, китайцы получат подкрепление? — спросил я.

Гость хрипло рассмеялся и ответил:

— Я изловил всех гонцов, отобрал письма, а их отправил… в могилу.

Он вновь засмеялся и обвел юрту каким-то диким горящим взглядом. Только сейчас я обратил внимание, что чертами лица и разрезом глаз незнакомец отличался от монголов. Он напоминал скорее татарина или киргиза. Мы молчали, потягивая свои трубки.

— Когда отряд чахаров[30] должен покинуть Улясутай? — спросил гость.

Мы ответили, что ничего об этом не-слышали. Незнакомец объяснил, что китайские власти собрали во Внутренней Монголии сильный полк, в который вошли представители воинственного племени чахаров, кочующих с внешней стороны Великой Китайской стены. Китайские власти произвели их вождя, известного хунхуза, в капитаны, он же, со своей стороны, пообещал подчинить китайскому владычеству все племена, обитающие в районах Кобдо и Урянхая. Узнав, куда и с какой целью мы направляемся, незнакомец заверил нас, что предоставит нам полную информацию, избавив от необходимости ехать дальше.

— Там вообще опасно сейчас появляться, — сказал он. — Китайцы намереваются уничтожить все население Кобдо, а сам город сжечь. Это точные сведения.

Услышав о нашей неудачной попытке пересечь Тибет, он проникся к нам сочувствием и с сожалением произнес:

— Не нарабанчский хутухта, а только я мог помочь вам. С моим laissez-passer[31] вы могли бы беспрепятственно исколесить весь Тибет. Я Тушегун-лама.

Тушегун-лама! Каких только невероятнейших историй я не слышал о нем! По происхождению он российский калмык; еще при царе вел активную агитацию за независимость калмыцкого народа и по этой причине побывал во многих тюрьмах. Большевики его не жаловали из-за того же, и при них он вновь угодил в тюрьму. Ему удалось бежать в Монголию, где он пользовался большой популярностью у населения. Неудивительно, ведь он был близким другом далай-ламы в Потале (Лхаса), слыл самым просвещенным из лам, а кроме того, являлся искусным врачом. Он добился почти полной независимости при Живом Будде и стал вождем всех древних кочевых племен Западной Монголии и Джунгарии, распространяя свою политическую власть и на монгольские племена Туркестана. Трудно было сопротивляться его влиянию, сам он объяснял это своей причастностью к тайному знанию, но мне говорили другое. Он вызывал у монголов панический ужас, ибо каждый, кто осмеливался противиться его приказу, погибал. Никто не знал день и час, когда в его юрте или на равнине, рядом со скачущим конем, появится таинственный и могущественный друг далай-ламы. И тогда — удар кинжала, пуля или стальные пальцы, сдавившие шею словно тиски, кончали дело.

За порогом юрты выл и ревел ветер, злобно швыряя снег в натянутый войлок. В этом истошном реве мне слышались чьи-то крики, стон и смех. Сама природа здешних мест как бы подготавливала кочевника к восприятию чудесного, создавала благодатную почву. Только эта мысль мелькнула у меня в голове, как Тушегун-лама вдруг поднял голову, пристально посмотрел на меня и сказал:

— В природе много непознанного. Когда владеешь тайным знанием, можешь совершать чудеса, но дается оно лишь избранным. Попытаюсь продемонстрировать вам кое-что, вы потом скажете, видели ли что-нибудь подобное.

Он поднялся, засучив рукава своего желтого халата, вытащил из ножен кинжал и направился к пастуху.

— А ну-ка, Мичик, встань! — приказал он.

Пастух повиновался. Дама быстрыми движениями расстегнул ему рубашку и обнажил грудь. Я не понимал, что он собирается делать, но тут Тушегун со всей силой поразил кинжалом в грудь пастуха. Монгол упал, обливаясь кровью, брызги ее обагрили одежду ламы.

— Что вы наделали? — воскликнул я.

— Тс-с… Тихо, — прошептал он, повернув ко мне побелевшее лицо.

Несколькими ударами ножа он рассек грудную клетку монгола, и я собственными глазами увидел, как мягко колышутся легкие несчастного и сильно пульсирует сердце. Дама коснулся руками этих органов, кровь перестала течь, а выражение лица пастуха стало на удивление спокойным. Он лежал с закрытыми глазами и, казалось, спал безмятежным и глубоким сном. Дама начал вскрывать брюшную полость, но тут я, содрогаясь от ужаса и отвращения, закрыл глаза. А когда вновь их открыл, то с удивлением увидел, что пастух мирно спит и, хотя рубашка его по-прежнему расстегнута, на груди нет ни малейших следов раны. Тушегун-лама сидел неподалеку от жаровни, курил трубку и смотрел в глубокой задумчивости на огонь.

— Поразительно! — вырвалось у меня. — Ничего подобного никогда не видел!

— О чем вы? — спросил калмык.

— О проделанном вами «чуде», ведь вы так это называете? — ответил я.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — холодно отозвался калмык.

Мне стало ясно, что я оказался жертвой гипнотических способностей Тушегун-ламы. Пусть будет так — все лучше, чем смерть ни в чем не повинного человека. Не мог ведь Тушегун-лама рассечь тело своей жертвы, а затем быстро вернуть его в первоначальное состояние?!

На следующий день мы, получив все нужные нам сведения, оставили юрту нашего хозяина. Туше-гун-лама, по его словам, намеревался и далее «перемещаться в пространстве». Он скитался по всей Монголии, жил как в бедных юртах пастухов и охотников, так и в великолепных шатрах князей и вождей племен, всюду окруженный благоговейным почитанием, смешанным со страхом, который так же крепко, как демонстрируемые им чудеса и изреченные предсказания, привязывал к нему богатых и бедных. Прощаясь с нами, калмыцкий чародей хитро улыбнулся и сказал:

— Ничего не рассказывайте обо мне китайским властям. — И еще прибавил: — То, что вы испытали вчера вечером, было пустой забавой. Вам, европейцам, невдомек, что мы, невежественные кочевники, обладаем могущественным тайным знанием. Если бы вы видели чудеса, творимые таши-ламой, по приказу которого сами загораются свечи и светильники перед древней статуей Будды, а изображения богов начинают вещать! Но есть еще более святой и великий человек…

— Вы имеете в виду Царя Мира из Агарти? — перебил его я.

Лама уставился на меня в глубоком изумлении.

— Вы слышали о нем? — спросил он, наморщив в раздумье лоб. Поразмышляв немного, он снова впе рил в меня свои раскосые глаза и произнес: — Только один человек из всех живущих знает его священное имя, только один из всех посещал Агарти. Этот человек — я. Поэтому далай-лама почитает меня, а Живой Будда из Урги боится. Впрочем, напрасно — мне никогда не сидеть ни на священном престоле в Лхасе, ни на том, что Чингисхан завещал Главе нашей «желтой веры». Я не монах, а воин и мститель.

Он лихо вскочил в седло, стегнул коня и умчался, крикнув на прощание по-монгольски:

— Сайн! Сайнбайна! (До свидания!)

На обратном пути Церен рассказал нам множество легенд, связанных с именем Тушегун-ламы. Одна история особенно запечатлелась в моей памяти. Произошло это в 1911 или 1912 году, когда монголы с оружием в руках отстаивали свою независимость. Китайское руководство Западной Монголии размещалось тогда в Кобдо, там же находились десять тысяч солдат под командованием лучших офицеров. Взять Кобдо было поручено Хуну Балдону, простому пастуху, отличившемуся в битвах с китайцами и получившему от Живого Будды титул князя. Обладающий необычайной силой, свирепый и бесстрашный Балдон несколько раз поднимал в атаку на город своих плохо вооруженных воинов, но каждый раз его встречал пулеметный огонь, и он отступал, теряя множество людей. Неожиданно в монгольском стане появился Тушегун-лама. Собрав солдат, он обратился к ним со следующими словами:

— Не страшитесь смерти и не отступайте! Вы сражаетесь и умираете За Монголию, которой боги уготовили великое будущее. Только взгляните, какой станет ваша страна!

Он широко распростер руки, и солдаты увидели перед собой богатые юрты, зеленые пастбища, по которым бродили большие табуны лошадей и стада.

По равнине мчались люди на быстрых скакунах, седла под всадниками были дорогими, искусной работы. Женщины в этой стране одевались в тончайшие шелка, в ушах у них позвякивали серебряные серьги, а в замысловатых прическах сверкали драгоценные украшения. Тянулись бесконечные караваны товаров, завезенных китайскими купцами, а представительные монгольские сайты, окруженные цириками[32] в парадной форме, торговались о цене, не теряя при этом собственного достоинства.

Видение исчезло, и Тушегун-лама заговорил:

— Не бойтесь смерти! Она есть отдых после наших земных трудов, тропа, ведущая к вечному блаженству. Посмотрите на восток! Видите наших братьев и друзей, павших на поле боя?

— Видим, видим, — вскричали пораженные монгольские воины: перед ними, залитое мягким теплым светом, раскинулось урочище, жилища там были похожи на юрты, но вход в них напоминал свод храма. Стены и пол устилали красные и желтые шелка с вплетенными яркими лентами; позолота весело играла на колоннах и сводах; в огромном красном алтаре горели тонкие жертвенные свечи в золотых канделябрах, рядом в массивных серебряных сосудах лежали орехи и густело молоко; повсюду были набросаны мягкие подушки, и на них отдыхали монголы, павшие в последней битве за Кобдо. А вокруг на небольших покрытых лаком столиках дымилась сочная баранина и козлятина, высились кубки с вином и чаем, стояли тарелки с борсуком[33], душистым затураном, пропитанным бараньим салом, блюда с ломтиками высушенного сыра, финиками, изюмом и орехами. Погибшие солдату посасывали золоченые трубки и дружески беседовали.

Наконец и это видение исчезло, а перед изумленными воинами стоял таинственный калмык с воздетыми руками.

— Теперь в атаку и не возвращайтесь без победы! Я тоже пойду с вами!

Битва возобновилась. Монголы сражались яростно, гибли сотнями, но в город все же ворвались. Казалось, повторилась картина из далекого прошлого, когда татарские полчища разрушали европейские города. Хун Балдон поднял над головой три копья с алыми вымпелами, что означало: он отдает город солдатам на три дня. Повсеместно начались убийства и грабежи. Ни один китаец не остался в живых. Город спалили, а крепостные стены разрушили. Затем Хун Балдон пошел на Улясутай и там разрушил китайскую крепость. Развалины эти стоят и поныне — покосившиеся стены с бойницами, осыпавшиеся башни, никому теперь уже не нужные ворота и то, что осталось от сгоревшего штабного здания и солдатской казармы.

Дикие чахары

Вернувшись в Улясутай, мы узнали, что монгольский сайт получил тревожные вести из Мурэн-Куре. В донесении сообщалось, что красные теснят войско полковника Казагранди в районе озера Косогол. Сайт опасался, что потом красные двинутся на юг, к Улясутаю. Обе американские фирмы закрыли свои конторы, а наши друзья готовились в случае чего бежать из города, хотя это тоже было опасно: с востока к Улясутаю подходил отряд чахаров. Мы решили дождаться его прихода: появление отряда могло изменить ход событий. Через несколько дней чахары вошли в город — две сотни оголтелых бандитов во главе с бывшим китайским хунхузом. Их предводитель был высоким, костлявым мужчиной с длинными, доходившими почти до колен руками и потемневшим от ветра и зноя лицом, изуродованным двумя длинными шрамами на лбу и на щеке — один из них почти полностью закрыл его глаз хищной птицы. Голову бандита венчала поношенная шапка из енота — таким был вождь чахаров. Страшная личность! Никто, даже при самом ущербном воображении, не захотел бы встретиться с таким субъектом ночью на безлюдной улице.

Отряд разбил лагерь внутри разрушенной крепости, неподалеку от единственного уцелевшего китайского здания, служившего теперь штаб-квартирой китайского комиссара. Уже в день прибытия ча-хары разграбили китайский дуган — торговый дом, расположенный в полумиле от крепости, и оскорбили жену комиссара, назвав ее «предательницей». Со своей точки зрения, они были правы: китайский комиссар Ван Сяо-цун, прибыв в Улясутай, последовал давней китайской традиции и потребовал себе жену-монголку. Услужливый новый сайт отдал приказ немедленно отыскать господину красивейшую и достойнейшую монгольскую девушку. Девушку нашли и доставили в дом комиссара вместе с ее бра-том-борцом, который должен был стать у китайца телохранителем, а в результате довольствовался ролью няньки при карликовом мопсе, подаренном сановником своей новой жене.

Чахары воровали, затевали потасовки, предавались пьяным оргиям, и поэтому Ван Сяо-цун поспешил выдворить их из города, направив в Кобдо и далее, в Урянхай.

Проснувшись однажды холодным утром, жители Улясутая могли видеть неприглядную картину. По главной улице ехал отряд чахаров. Они восседали на небольших лошадках со спутанными гривами, по трое в ряду, в теплой форме синего цвета, в овчинных полушубках и непременных енотовых шапках — вооруженные до зубов. Они ехали, громко хохоча, и что-то кричали, с жадностью поглядывая на китайские магазины и дома русских поселенцев. Впереди скакал их одноглазый вожак, а за ним в белых полушубках следовали три всадника с развевающимися знаменами и что есть силы дули в раковины, извлекая из них то, что они в простоте душевной считали музыкой. Один чахар, не в силах справиться с искушением, спрыгнул с лошади и бросился в ближайший китайский магазин. Оглянувшись, хунхуз увидел у дверей магазинчика оставленную лошадь и сразу понял, что происходит. Он тут же пришпорил лошадь и поскакал на место преступления. Грозным голосом хунхуз приказал солдату выйти, а затем изо всех сил огрел его прямо по лицу плетью. Щека тут же обагрилась кровью. Но чахар безропотно снес наказание и уже через минуту занял свое место в строю. Пока чахары не покинули город, никто из жителей не выходил на улицу, все отсиживались по домам, следя за движущейся колонной через щелки или слегка отодвинув занавеси на окнах. Но все прошло достаточно мирно; чахары дали выход своим природным инстинктам, только встретив в шести милях от города китайский караван с вином, тут уж они не выдержали и опустошили несколько сосудов. В окрестностях Харганы чахар поджидал в засаде Тушегун-лама и устроил им такую резню, что родные равнины так и не дождались возвращения своих сыновей, посланных на завоевание сойотов, потомков народа древней Тувы.

В день, когда отряд покинул Улясутай, пошел сильный снег, сделавший дороги непроходимыми. Лошади падали на колени, выбивались из сил и отказывались идти дальше. Несколько монгольских всадников все же въехали в Улясутай на следующий после начала снегопада день — на двадцать пять миль им потребовалось, по их словам, целых сорок восемь часов. Многие караваны застряли в дороге. Монголы не решались пускаться в путь даже на волах и яках, впрочем, проходивших за день только десять-двенадцать миль. Можно было, конечно, нанять верблюдов, но в городе их мало кто держал, и, кроме того, хозяева не были уверены, что животные выдержат в таких условиях четырнадцать миль до первой железнодорожной станции в Куку-Хото. Мы были вынуждены опять ждать — чего? Смерти или избавления? Нас могли спасти только наши собственные энергия и сила. В конце концов мы с другом вновь отправились на разведку, захватив с собой палатку, плиту и пищу. Путь наш лежал в район Косогола, откуда сайт ожидал наступления красных.

Демон джагистая

Наш маленький отряд — четверо верхом на верблюдах, еще один верблюд с поклажей — направлялся вдоль долины реки Боягол на север, к горам Тарба-гатай. Каменистая тропа была покрыта глубоким снегом. Верблюды продвигались вперед медленно, тщательно обнюхивая дорогу, и наш проводник то и дело покрикивал: «Ок! Ок!» — поторапливая своих помощников. Оставив позади крепость и китайский дуган, мы обогнули горный хребет и, переправившись несколько раз через незамерзшие ручьи, начали восхождение. Подъем был трудным и опасным. Верблюды осторожно выбирали место, куда поставить копыто, и непрерывно шевелили ушами, что делают обычно при сильном волнении. Тропа то петляла над обрывом, то взвивалась вверх, к самой вершине хребта, то вновь спешила в узкую долину, но тем не менее упорно набирала высоту. В одном месте мы разглядели сквозь серую дымку облаков, окутавших горную вершину, темневшее на безграничном снежном полотне пятно.

— Это обо, священные алтари, защищающие путников от злых духов, стражей этого перевала, — объяснил нам проводник. — Место называется Джа-гистай. Множество сложенных о нем легенд, древних, как сами горы, живут и по сей день.

Мы упросили его рассказать нам некоторые из них.

Монгол, покачиваясь на верблюде и сторожко поглядывая по сторонам, начал свой рассказ:

— Это было давно… очень давно… Внук великого Чингисхана сидел на китайском троне и управлял всей Азией. Китайцы убили своего хана и собирались извести всю ханскую семью, но святой старец-лама похитил жену хана и его малолетнего сына из дворца и доставил на быстроногих верблюдах в наши родные степи, по другую сторону Великой Китайской стены. Китайцы долго не могли напасть на след беглецов, но наконец выследили-таки их. Лучшие воины на самых быстрых лошадях поскакали в погоню. Вот-вот догонят китайцы наследника, но тут лама, помолившись, испросил у небес снегопад. Верблюды могли продвигаться в глубоком снегу, а лошади вязли. Сам лама был из дальнего монастыря — вы увидите его, когда будем проезжать Джахантси-Куре. Чтобы попасть в этот монастырь, надо перейти Джагистай. И вот у самого перевала старый лама неожиданно почувствовал себя плохо, покачнулся в седле и упал мертвым. Вдова Великого хана, Та Син Ло, залилась слезами, но, увидев внизу нагонявших их китайцев, спешно продолжила путь к перевалу. Измученные верблюды останавливались каждую минуту, как ни подгоняла их несчастная женщина. Китайские всадники приближались; уже слышались их радостные крики в предвкушении щедрой награды, обещанной мандаринами за убийство наследника Великого хана. Нужно было только доставить головы матери и сына в Пекин, где бы их выставили на площади Чьен-Мень, чтобы народ мог вволю потешиться. Испуганная мать подняла вверх малютку и обратилась с мольбой к небесам:

«Мать-Земля и боги монгольские, спасите потомка великого человека, прославившего Монголию по всему свету! Не допустите гибели праправнука Чингисхана!»

Вдруг она заметила сидевшую неподалеку на скале белую мышку. Та прыгнула к ней на колени и промолвила:

«Меня послали помочь тебе. Продолжай спокойно свой путь и ни о чем не беспокойся. Преследователи твоего сына, которого ожидает славное будущее, обречены и скоро погибнут».

Но Та Син Ло не поверила, что одна маленькая мышка сумеет остановить триста воинов. Тогда мышка спрыгнула на землю и вновь заговорила:

«Я Джагистай, демон Тарбагатая. Боги любят меня, и могущество мое безгранично, но из-за того, что ты засомневалась в возможностях говорящей мышки, Джагистай теперь станет опасен не только для плохих людей, но и для хороших».

Вдова хана и ее сын спаслись, но Джагистай сдержал свое обещание. Проходя через перевал, нужно быть осторожным и смотреть в оба; демон только и ждет, чтобы погубить ни в чем не повинных путешественников.

Вершины Тарбагатая густо усеяны обо из камней и сучьев, а в одном месте высится целая башня из обломков скал — жертвенник, сложенный, чтобы умилостивить богов и получить прощение за неверие Та Син Ло. Демон, очевидно, поджидал нас. Стоило начать подъем на центральный хребет, как завывал, а под конец запорошил нам снегом глаза, вздымая в воздух целые сугробы. В двух шагах ничего не было видно, мы с трудом различали очертания идущего впереди верблюда. Неожиданно я почувствовал толчок, вздрогнул и огляделся. Я по-прежнему удобно сидел между двумя кожаными мешками с мясом и хлебом, только… моего верблюда не было подо мной. Он исчез. По-видимому, поскользнулся и рухнул в пропасть, а незакрепленные мешки, наткнувшись на скалу, застряли вместе со мной в снегу. Вот такую шутку сыграл со мной демон Джагистая, но этого ему показалось мало. Он, видимо, гневался всерьез. Яростные порывы ветра почти сносили моих спутников с верблюдов вместе с мешками; снежная крупа слепила глаза, затрудняя дыхание; наши горбатые рысаки чуть не падали с ног. Так мы тащились долго, увязая в снегу и постоянно балансируя над пропастью. Наконец мы достигли небольшой долины, где ветер выл на тысячи разных голосов. Темнело. Наш проводник несколько раз проехался взад-вперед в поисках тропы, потом вернулся назад и, разведя руками, сказал:

— Мы сбились с пути. Нужно заночевать здесь. Дело плохо: дров нет, а холод скоро усилится.

С большим трудом, под атаками ветра мы окоченевшими руками поставили палатку и внесли в нее бесполезную теперь печку. Завалив палатку снегом, прокопали в сугробах глубокие канавки и заставили верблюдов лечь в них на колени, понукая криком: «Дзук! Дзук!» Затем внесли в палатку мешки.

Мой друг взбунтовался при мысли, что ему всю ночь придется мерзнуть, да еще рядом с печкой.

— Пойду искать дрова, — решительно заявил он и, взяв топор, вышел из палатки.

Через час он вернулся, волоча за собой здоровенный обрубок телеграфного столба.

— Эй, вы, Чингисханы, — сказал он, растирая замерзшие руки, — берите-ка топоры и карабкайтесь на гору слева от палатки. Там повалены телеграфные столбы. Старый Джагистай, с которым я теперь на короткой ноге, привел меня к ним.

Оказалось, что поблизости проходила российская телеграфная линия, связывающая до прихода большевиков Иркутск с Улясутаем; китайцы, вернувшись, приказали монголам срубить столбы и снять с них провода. Теперь эти столбы были спасением для проходящих через перевал путешественников. Вот и мы провели ночь в теплой палатке, хорошенько подкрепившись мясным супом с вермишелью — и это в самом сердце владений гневного Джагистая! На следующее утро мы отыскали тропу в двухстах или трехстах шагах от палатки и продолжили наше трудное путешествие по Тарбагатаю. На подступах к долине реки Адер наше внимание привлекла стая красноклювых монгольских ворон, круживших над скалами. Приблизившись, мы обнаружили два свежих трупа — всадника и его лошади. Трудно было понять, что тут произошло. Они лежали рядом, мужчина все еще держал поводья в левой руке, никаких следов пули или ножа. Лица мужчины разглядеть было невозможно. На нем был монгольский плащ, но брюки и тужурка — европейские. Тщетно мы задавались вопросом, что же с ним случилось?

Наш монгол, понурив в тревоге голову, проговорил тихо, но убежденно:

— Месть Джагистая. Всадник не совершил жертвоприношения в северном обо, вот демон и задушил обоих.

Наконец мы оставили Тарбагатай позади. Впереди лежала долина Адера — узкая, поросшая густой травой, стиснутая горами, она вилась вдоль реки. По обеим сторонам делившей ее пополам дороги беспорядочно валялись целые и порубленные теле графные столбы, спутанные провода. Разрушение телеграфной линии между Иркутском и Улясутаем было закономерным звеном агрессивной политики Китая в Монголии.

Вскоре нам стали попадаться крупные стада овец, животные разрывали снег, отыскивая сухую, но очень питательную траву. Иногда мы видели на крутых горных склонах яков и волков. А вот пастуха заметили лишь однажды: как правило, завидев нас, они тут же прятались в горах или оврагах. Юрты нам не встречались. Свои передвижные жилища монголы ловко скрывают от посторонних глаз и от ветра в скалах. Кочевники как никто умеют выбрать место для зимовки. Мне часто приходилось забредать зимой в монгольские юрты; стоит только свернуть к ним с ветреной равнины, как тут же, сдается, попадаешь в теплицу.

Продвигаясь вперед, мы увидели вдали большую отару овец, но, подъехав поближе, обнаружили, что на равнине теперь пасутся лишь редкие стада, остальные уже отошли на значительное расстояние. В стороне можно было разглядеть еще тридцать или сорок животных, они карабкались и прыгали по горным склонам. Достав бинокль, я стал их рассматривать. Оставшаяся часть стада были обыкновенные овцы; те же, что ушли на другой край, оказались монгольскими антилопами (gazella qutiurosa), а те, что ускакали в гору, горными баранами (ovis argali). Вся эта смешанная компания мирно паслась скопом на равнине, привлеченная вкусной травой и чистой водой. В реке было много полыней, и кое-где над водой поднимались клубы пара. Постепенно антилопы и горные бараны стали поглядывать в нашу сторону.

— Скоро они начнут перебегать нам дорогу, — засмеялся монгол. — Забавные твари. Иногда идут за тобой не одну милю, только чтобы перебежать дорогу перед носом у лошадей, а потом, довольные, скачут прочь.

Я был знаком с этой привычкой антилоп и решил воспользоваться ею для охоты. Вот что мы придумали. Один монгол с навьюченным верблюдом продолжал двигаться по дороге, мы же трое повернули направо и, вытянувшись полукругом, направились к стаду. Озадаченные антилопы замерли, напряженно вглядываясь в нашу сторону. Согласно неписаным правилам, они должны были перебежать дорогу всем четверым. Наш маневр явно смутил их. В стаде насчитывалось около трех тысяч голов. Все это воинство начало беспомощно метаться из стороны в сторону. Вот большая группа устремилась было к нам, но, вспомнив о четвертом путнике, повернула назад, а потом все повторилось заново. Около пятидесяти животных, разбившись на два отряда, приблизились ко мне. Когда нас разделяло уже сотни полторы шагов, я с громким криком выстрелил. Антилопы застыли как вкопанные, а опомнившись, стали кружить на одном месте, сталкиваясь лбами и даже пытаясь перепрыгнуть друг через друга. Паника дорого обошлась им: за это время я успел выстрелить четыре раза, убив двух великолепных антилоп. Мой друг оказался еще удачливей: выстрелив только раз в бегущее стадо, он одной пулей сразил сразу двух животных.

Тем временем горные бараны забрались уже высоко в горы и, выстроившись, как солдаты, в ряд, поглядывали на нас сверху. Даже на таком расстоянии я мог любоваться их великолепным сложением, гордой посадкой головы и мощными рогами. Подобрав добычу, мы нагнали уехавшего вперед монгола и продолжили путь. По дороге нам попадались трупы овец — рога вырваны, бока разрезаны.

— Работа волков, — заметил наш проводник. — Их здесь много бродит.

Еще не раз встречались нам стада антилоп, они долго сопровождали нас, а улучив момент, длинными прыжками перебегали дорогу. Пронесясь стрелой шагов двести, животные останавливались и принимались преспокойно пастись. Однажды я нарочно повернул верблюда назад — стадо вновь насторожилось и помчалось мимо меня. Отбежав на расстояние, сочтенное безопасным, антилопы еще раз на бешеной скорости, словно под ними были раскаленные угли, пересекли мне дорогу и вновь возобновили свои раздумчивые поиски пропитания — как раз по ту сторону дороги, где мы их впервые спугнули. Как-то я трижды проделывал такой фокус с одним стадом антилоп — всякий раз они вели себя одинаково, не в силах сопротивляться своей глупой привычке, что меня очень смешило.

В долине нас ждала пренеприятная ночь. Мы разбили привал у замерзшего источника; высокий берег защищал нас от пронизывающего ветра. Затопили печь, вскипятили воду. В палатке было тепло и уютно. Мы мирно отдыхали, предвкушая удовольствие от предстоящего ужина, когда внезапно за войлоком раздался вой и жуткий — казалось, вырвавшийся из самых недр ада — хохот. В ответ послышались протяжные и скорбные завывания с другого конца долины.

— Волки, — невозмутимо объяснил проводник, взял мой револьвер и вышел из палатки. Он отсутствовал довольно долго, наконец раздался выстрел, и вскоре монгол вернулся.

— Немного напугал их, — сказал он. — Собрались на берегу Адера у верблюжьего трупа.

— А наших верблюдов не тронут? — спросили мы в один голос.

— Сейчас разведем костер снаружи — тогда они не потревожат нас.

Поужинав, мы вернулись в палатку, но я еще долго лежал без сна, прислушиваясь к треску горящих поленьев, глубоким вздохам верблюдов и отдаленному вою волчьей стаи. Наконец все звуки отступили, и я заснул. Не знаю, сколько я спал, но вдруг резко проснулся от сильного толчка в бок. Мое место было с краю, а толкали меня, и довольно бесцеремонно, снаружи. Я решил, что кто-то из верблюдов жует войлок, и с силой заколотил «маузером» по палатке. Раздался пронзительный визг, и сразу же мелко застучали камешки — кто-то быстро улепетывал. Утром мы обнаружили волчьи следы, они подходили к самой палатке со стороны, противоположной костру. Звери начали рыть подкоп, но я вспугнул их, наставив кому-то синяков.

Проводник с полной серьезностью просветил нас насчет того, что волки и орлы — слуги Джагистая. Это, впрочем, не мешает монголам охотиться на волков. Однажды, гостя у князя Бейсея, я наблюдал такую охоту. Монгол на быстрейшем скакуне догнал на равнине волчью семью и поубивал всех тяжелыми бамбуковыми палками, которые зовутся здесь ташурами. В свое время один русский ветеринар научил монголов травить волков стрихнином, но те вскоре отказались от этого способа, боясь за собак, самых преданных друзей кочевников. Что касается орлов и ястребов, то на них они действительно не охотятся и даже подкармливают. Когда монгол свежует зверя, он обязательно бросит кружащим в воздухе хищникам несколько кусков сырого мяса, которые они подхватывают на лету, — так мы кидаем мясо собаке. Со своей стороны, орлы и ястребы отгоняют сорок и ворон — очень опасных для скота и лошадей: они расцарапывают и клюют ранки и ссадины у них на спинах, превращая их в незаживающие язвы и причиняя тем самым бедным животным невыносимые страдания.

Логово смерти

Наши верблюды медленно, но неуклонно тащились на север. Делая в день по двадцать пять — тридцать миль, мы наконец подъехали к небольшому монастырю, расположенному несколько левее основной дороги. Его массивные, в форме квадрата постройки окружал высокий частокол. Четверо ворот — со всех сторон — вели к четырем дверям храма, находящегося в центре монастыря. Его многочисленные — в китайском стиле — крыши, поддерживаемые красными лакированными колоннами, гордо высились над остальными низенькими строениями. По другую сторону дороги стояла, как нам показалось, крепость, обернувшаяся при ближайшем рассмотрении дуганом, который китайцы всегда строят в виде крепости с двойными стенами, отстоящими друг от друга на несколько футов. Внутри этих стен размещаются жилые домики и магазины, там же на всякий случай всегда находятся в полной боевой готовности двадцать или тридцать торговцев, вооруженных с головы до пят. Такие дуганы могли при необходимости долгое время выдерживать осаду. Между дуганом и монастырем, ближе к дороге, я заметил палатки кочевников, хотя ни скота, ни лошадей поблизости не было. Очевидно, монголы разбили здесь временный лагерь, оставив скот в горах. На некоторых юртах развевались разноцветные треугольные флажки — знак, что там находится заразный больной. Перед другими торчали высокие колья, поверх которых болтались монгольские шапки, это означало, что хозяин умер. Повсюду слонялись бродячие собаки: видимо, трупы сбрасывали неподалеку в ущелье или вдоль берега реки.

Приближаясь к лагерю, мы услышали доносящуюся издалека бешеную барабанную дробь, заунывные звуки рожка и дикие, безумные вопли. Наш проводник, которого мы отправили вперед разузнать, в чем дело, рассказал нам по возвращении, что несколько монгольских семей приехали в монастырь искать исцеления у хутухты Яхантси, славившегося искусством врачевания. Приехав издалека, эти зараженные проказой и черной оспой люди не застали его на месте: хутухта отправился к Живому Будде в Ургу. В конце концов они были вынуждены обратиться к шаману. Монголы умирали один за другим. Как раз вчера оттащили на равнину двадцать седьмого покойника.

Пока мы обсуждали увиденное, из юрты вышел старик шаман с обезображенным оспой лицом и катарактой на одном глазу. Одет он был р лохмотья, с пояса свисали разноцветные полоски ткани, в руках он держал бубен и рожок. На губах запеклась пена, в глазах застыло безумие. Внезапно он начал кружиться и пританцовывать, выделывая своими длинными ногами невероятные курбеты, руки и плечи его судорожно подергивались, при этом он умудрялся бить в бубен и дуть в рожок, чередуя эту музыку с истерическими воплями. Наконец, бледный как смерть, с налитыми кровью глазами, он рухнул на снег, продолжая биться в конвульсиях и издавать бессмысленные вопли. Вот так этот врач лечил своих пациентов, пытаясь запугать злых духов, наславших на них болезнь. Другой шаман давал пить больным грязную мутную воду, в которой, по его словам, мылся сам Живой Будда, чье божественное тело вышло из священного цветка лотоса.

— Ом! Ом! — постоянно вопили оба.

Шаманы сражались с демонами, а больные были предоставлены сами себе. Они лежали в жару, тепло укрытые оленьими шкурами и тулупами, бредили и пытались сбросить с себя постылую одежду. А си девшие на корточках у жаровни взрослые и дети, еще не успевшие заболеть, спокойно болтали между собой, пили чай и курили. В какую бы юрту ни заходил я, повсюду царили смерть, болезнь и такие беда и нищета, что описать невозможно.

И тогда я подумал: «О, великий Чингисхан! Почему ты, посвятивший всю жизнь возвеличению Монголии, при всем твоем уме, глубоком знании Азии и Европы, не принес своему народу, сохранившему верность старым заветам, честность и миролюбие, еще и просвещение, которое помогло бы ему не гибнуть от эпидемий?»

Такого рода печальные мысли пришли мне в голову при виде этого лагеря живых мертвецов, среди стонов, криков и бессвязного бреда умирающих мужчин, женщин и детей. Где-то вдали слышались унылый собачий вой и монотонная дробь, извлекаемая из бубна усталым шаманом.

Вперед! У меня не было больше сил созерцать эту кошмарную картину, а помочь я ничем не мог. Мы быстро отъехали от зловещего места, но нас не покидала мысль, что некий невидимый и злой дух последовал за нами. Что он представлял собой? Демона смерти? Запечатлевшиеся в нашем уме картины страдания и ужаса? Души умерших монголов, принесенные на алтарь невежества? Нас охватил необъяснимый страх, унять его было невозможно. Мы вздохнули свободно только после того, как, свернув с дороги и обогнув лесистый горный хребет, въехали в ложбину, откуда не было видно ни Яхан-тси-Куре, ни дугана, ни содрогающейся в последнем издыхании общей могилы монголов.

Перед нами открылось большое озеро. Это был Тисингол. На его берегу высилось внушительное строение — русская телеграфная станция, связывавшая Косогол и Улясутай.

Среди убийц

Когда мы подъезжали к станции, навстречу вышел ее начальник, белокурый молодой человек по фамилии Канин. В некотором смущении он предложил нам переночевать в его доме. В комнате за столом сидел высокий худощавый мужчина; он поднялся и нерешительно направился к нам, внимательно вглядываясь в наши лица.

— Гости, — объяснил Канин. — Едут в Хатгал. Они иностранцы, путешествуют по своим делам.

— А-а, — протянул незнакомец понимающе. Пока мы возились, развязывая пояса и с трудом высвобождаясь из тяжелых монгольских шуб, длинный что-то возбужденно шептал нашему хозяину. Присаживаясь к столу, я расслышал его слова: «Нужно отложить», на что Канин кивнул, соглашаясь.

К столу подсели еще несколько человек, среди них помощник Канина, высокий блондин с бледным лицом, он беспрерывно трещал, наподобие пулемета системы Гатлинга. Этот субъект был явно со сдвигом; его болезнь особенно бросалась в глаза, когда после прерывавших его болтовню выкрика, громкого разговора или просто неожиданной реплики он начинал повторять слова того человека, с которым в этот момент беседовал, или описывать в возбужденно-механической манере все, что происходило вокруг. За столом находилась также жена Канина, бледная молодая женщина с испуганными глазами и измученным лицом, на котором застыло выражение страха; рядом сидела девушка лет пятнадцати, коротко стриженная и одетая в мужскую одежду, а также два маленьких сына Канина. Мы представились. Высокий мужчина назвался Гороховым, русским поселенцем из Самгалтая, а девушку с короткими волосами представил как свою сестру. Жена Канина все время молчала, испуганно глядя на нас, и была явно не в восторге от нашего присутствия. Нам же ничего не оставалось, как только, вытащив свою провизию — хлеб и холодное мясо, приступить к чаепитию. Канин рассказал нам, как разрушение телеграфной линии повлекло за собой бедность и невзгоды для его семьи и всех родственников. Большевики не высылали ему больше из Иркутска жалованье, оставалось самим заботиться о себе. Члены семейства заготавливали и продавали сено русским поселенцам, ездили по разным поручениям из Хат-гала в Улясутай и Самгалтай, заодно при этом приторговывая, покупали и перепродавали скот, охотились — тем и жили. Горохов объявил, что ему необходимо ехать по торговым делам в Хатгал. И им с сестрой было бы приятно проделать этот путь в нашем обществе. Его бесцветные глаза избегали смотреть на собеседника, лицо с постоянно сердитым выражением не внушало симпатии. Мы спросили Канина, есть ли неподалеку еще дома русских поселенцев, на что он, нахмурив брови, ответил, не скрывая своей неприязни:

— На расстоянии версты от станции живет богатый старик Бобров, но я не советовал бы вам посещать его. Скряга, каких поискать.

При этих его словах госпожа Канина опустила глаза, по ее телу пробежала дрожь; Горохов и его сестра курили с равнодушным видом. Я отметил про себя враждебный тон Канина, смущение его жены, напускное равнодушие Гороховых и решил во что бы то ни стало посетить старого поселенца, которому Канин дал уничижительную характеристику. В Уля-сутае я был знаком с двумя Бобровыми. Сказав Канину, что меня просили лично вручить Боброву письмо, я, допив чай, надел шубу и вышел из дома.

Дом Бобровых стоял в горной расщелине, со всех сторон окруженный высоким забором, за которым виднелись крыши построек. В окнах горел свет. Я постучал в калитку. В ответ раздался яростный лай собак; сквозь щели в заборе я видел, как громадные черные монгольские собаки, скаля зубы, бросились к калитке. Дверь дома приоткрылась, кто-то крикнул: «Кто там?»

Я ответил, что прибыл из Улясутая. Собак посадили на цепь, а меня, придирчиво осмотрев с головы до пят, впустил во двор открывший мне калитку мужчина. Из кармана у него торчал револьвер. Удовлетворенный осмотром и известием, что я знаю его родственников, он радушно пригласил меня в дом, где познакомил со своей женой, величественной старой дамой, и очаровательной пятилетней малышкой, их приемной дочерью. Девочку нашли в открытом поле, рядом с мертвой матерью, бежавшей из Сибири от большевиков и не выдержавшей ниспосланных ей испытаний.

Бобров рассказал мне, что Казагранди удалось прогнать красных от Косогола, так что мы теперь могли без опаски ехать в Хатгал.

— Почему вы предпочли остановиться у этих разбойников, а не у меня? — спросил старик.

Задавая ему вопросы, я узнал много интересного. Канин, по-видимому, был большевиком, агентом Иркутского Совета, оставленным здесь для наблюдения. Сейчас, впрочем, он не мог принести особого вреда: связь между ним и Иркутском оборвалась, но с Алтая, из Бийска, только что прибыл важный комиссар.

— Горохов? — спросил я.

— Так он себя называет, — ответил старик, — но я тоже родом из Бийска и знаю там каждую собаку. Его подлинная фамилия Пузиков, а стриженая девка — его любовница. Он — комиссар ЧК, а она агент того же учреждения. В августе прошлого года эти голубки вдвоем перестреляли семьдесят связанных офицеров колчаковской армии. Негодяи, трусливые убийцы. Они приехали сюда на разведку. Хотели остановиться у меня, но я слишком хорошо их знаю, потому даже на порог не пустил.

— А вы не боитесь его? — спросил я, вспомнив отдельные слова и взгляды этих людей, когда мы сидели за одним столом.

— Нет, — ответил старик. — Я знаю, как защитить себя и семью. Кроме того, у меня есть помощник — мой сын, великолепный стрелок, наездник и воин — лучший во всей Монголии. Жаль, что вы не сможете познакомиться с ним — он уехал проверить стада и вернется только завтра вечером.

Мы сердечно распрощались, и я обещал остановиться у него на обратном пути.

— Что там наплел Бобров про нас? — Такими словами встретили меня Горохов и Канин.

— Да ничего, — отговорился я. — Узнав, что мы остановились на станции, он даже не стал со мной разговаривать. Что там произошло между вами? — поинтересовался я, изобразив искреннее недоумение.

— Давние счеты, — проворчал Горохов.

— Вредный старикашка, — прибавил Канин, а в страдальческих глазах его жены вновь вспыхнул нескрываемый страх, как будто она ждала смертельного удара. Горохов стал собирать вещи, готовясь выехать вместе с нами завтра утром. Мы расстелили в соседней комнате наши немудреные постельные принадлежности и легли спать. Я шепотом посоветовал моему другу держать на всякий случай оружие поблизости, на что он только улыбнулся, вытащив из кармана револьвер и топорик, и положил их под подушку.

— Эти люди с самого начала показались мне подозрительными, — прошептал он в ответ. — Они что-то затевают. Завтра я поеду позади Горохова и припасу для него самую верную из своих пуль — малышку «дум-дум».

Наши монголы провели ночь в палатке, поблизости от верблюдов, которых хотели получше накормить. Мы поднялись около семи часов. Мой друг занял место в конце каравана, держась невдалеке от Горохова и его сестры, ехавших на великолепных скакунах.

— Как вам удалось, проделав такой большой путь из Самгалтая, сохранить в лучшем виде своих лошадей? — спросил я, не сводя глаз с превосходных животных.

Горохов ответил, что лошади принадлежат начальнику станции. Значит, Канин не так беден, как пытался представить: за каждую такую лошадь богатый монгол, не задумываясь, дал бы столько овец, что семейству хватило бы мяса на целый год.

Вскоре мы подъехали к большому болоту, со всех сторон заросшему густым кустарником. Я с трудом поверил своим глазам: там обитали сотни куропаток. Более того, при нашем приближении стая диких уток с диким шумом взметнулась в воздух. Зима, ледяной пронизывающий ветер, снег, и вдруг — утки! Монгол объяснил мне необычайное явление следующим образом:

— Это болото никогда не замерзает, и вода в нем теплая. Дикие утки и куропатки живут здесь круглый год, пищи для них предостаточно.

Во время нашего разговора с монголом я заметил над болотом язычок красно-желтого пламени. Он мелькнул и тут же исчез, зато в отдалении вспыхнули сразу два. Это были настоящие блуждающие огни, о которых сложены тысячи легенд, хотя химия объясняет явление весьма просто: в теплой болотной среде, где происходит процесс гниения, имеет место самовозгорание метана, или болотного газа.

— Здесь живут демоны Адера, они ведут непрерывную войну с демонами Мурэна, — дал свое объяснение зрелищу монгол.

«Конечно, — подумал я, — если даже в прозаической Европе крестьяне и поныне верят в колдовское происхождение болотных огней, то в этой загадочной стране их появление должно свидетельствовать не меньше как о непрекращающейся войне демонов двух соседних рек».

Проехав болото, мы различили вдали очертания большого монастыря. Хотя он стоял в полумиле от дороги, Гороховы поскакали к нему, чтобы, по их словам, сделать в китайском дугане кое-какие покупки. Они обещали нагнать нас, но обещания своего не сдержали. Гороховы бесследно скрылись, но мы все же вновь встретили обоих, правда, значительно позже, при очень неожиданных и фатальных для них обстоятельствах. Теперь же мы, разумеется, не горевали, а, напротив, радовались, что так легко от них отделались. Только тогда я рассказал моему другу все, что услышал от Боброва предыдущим вечером.

На вулкане

К вечеру следующего дня мы въехали в Хатгал, небольшое русское поселение — десяток домов — в долине Эгингола, или Яги, берущей свое начало в Косоголе, в полумиле от деревни. Косогол — большое озеро альпийского типа, глубокое и холодное, длиной восемьдесят пять, а шириной — от десяти до тридцати миль. На западном берегу живут дархат-ские сойоты, они называют озеро Хубсугулом, монголы же — Косоголом. Однако и сойоты, и монголы равно испытывают перед ним священный трепет.

Их предубежденность вполне объяснима: Хубсугул находится в районе действующих вулканических сил; в ясный солнечный день там могут подняться огромные волны — опасные не только для утлых рыбачьих лодчонок, но и для больших русских пассажирских пароходов. Зимой же лед на озере может разом вскрыться, выпуская наружу огромные клубы пара. На дне, несомненно, находятся выходы горячих источников или даже лавы. О наличии подземных извержений говорит также всплывающая время от времени мертвая рыба, прямо-таки запруживающая в узких местах вытекающую из озера реку. Рыбой озеро просто кишит, особенно много здесь форели и лосося, знаменито оно также своей восхитительной белорыбицей, которую прежде поставляли в Сибирь и даже в Маньчжурию до самого Мукдена. Она жирна, нежна на вкус и славится своей превосходной икрой. В озере водится также белый хариус, который в период миграции идет, в отличие от большинства рыб, вниз по течению Яги, теснясь спинками от берега до берега — самой воды подчас не видно. Впрочем, эту рыбу не ловят: она заражена червями и для пищи непригодна. Ее не едят даже собаки и кошки. Профессор Дорогостайский из Иркутского университета пытался найти причину болезни рыб, но приход большевиков помешал его работе.

Хатгал был охвачен паникой. В армии полковника Казагранди, дважды разбившей красных на своем пути к Иркутску, началась офицерская смута, ослабившая и разделившая ее на группировки. Большевики, воспользовавшись ситуацией, довели численность своих войск до тысячи человек и перешли в наступление, отбросив Казагранди к Хатгалу, где он намеревался дать последний бой красным. Жители грузили свой скарб на повозки и всем семейством торопливо покидали селение, бросая скот и лошадей. Любой, будь у него желание, мог бы стать хозяином живности. Одно семейство намеревалось ук рыться неподалеку в горном ущелье, где густо росла лиственница; другое направлялось на юг, к Му-рэн-Куре и Улясутаю. Наутро после нашего прибытия монгол-чиновник получил известие, что красные обошли с фланга отряд Казагранди и приближаются к Хатгалу. Монгол погрузил свои архивы и слуг на одиннадцать верблюдов и был таков. Вместе с ним улизнули и наши проводники, прихватив с собой и верблюдов. Положение наше стало отчаянным. Мы поспешили к еще не уехавшим поселенцам с просьбой продать нам верблюдов, но те ничем не могли помочь: ожидая такого поворота событий, они загодя продали своих животных монголам, живущим в дальних урочищах. Тогда мы обратились к доктору В.Г. Гею, ветеринару, известному всей Монголии своей упорной борьбой с чумой рогатого скота. Он жил здесь с семьей, а после того как его лишили государственной службы, стал торговцем скотом. Это был очень интересный человек, именно его сделало царское правительство главным поставщиком мяса для русской армии из Монголии во время войны с Германией. Он вел дело на широкую ногу, а когда в 1917 году большевики захватили власть, стал сотрудничать с ними, быстро сменив убеждения. В марте 1918 года, когда армия Колчака прогнала большевиков из Сибири, ветеринара арестовали и судили. Его, впрочем, быстро освободили: ведь он был единственным человеком, способным осуществлять поставки из Монголии, и он действительно тут же передал Колчаку все находившееся у него в наличии мясо, а также серебро, полученное от советских комиссаров. Теперь Гей являлся основным поставщиком отряда Казагранди.

Когда мы заявились к нему, он тут же предложил нам то, что еще оставалось, — тощих, севших на задние ноги лошадей, мы могли бы проехать шестьдесят миль до Мурэн-Куре, а там раздобыть верблюдов и добраться до Улясутая. Но даже эти жалкие животные находились не в самом поселке. Нам обещали доставить их только утром, а ведь ночью сюда могли прийти красные! Нас очень удивило, что Гей с семьей не торопится покинуть селение, хотя враги уже близко. С ним оставались еще несколько казаков, которым было приказано дожидаться прихода красных. Наступила ночь. Мы с другом решили сражаться до последней пули, а потом покончить с собой. Эту ночь мы провели в маленьком домике над Ягой, где жили рабочие, которые не могли или не считали необходимым бежать. Сами рабочие забрались на высокий холм, откуда открывался вид на горный кряж, из-за которого ожидалось появление красных частей. С этого расположенного в лесу наблюдательного пункта и прибежал, истошно крича, один из рабочих:

— Горе нам! Пришла беда! Красные наступают. По лесной тропе мчится всадник. Я окликнул его, но он не ответил. И хотя еще темно, но, верьте мне, конь под ним не нашей породы.

— Не болтай чепухи, — отозвался другой рабочий. — Проскакал какой-то монгол, а ты уж решил, что это красноармеец.

— А вот и не монгол, — упорствовал первый. — Конь у всадника был подкованный. Я хорошо слышал стук железных подков. Беда!

— Что ж, — сказал мой друг. — Видимо, нам пришел конец. Глупая смерть.

Я был с ним полностью согласен. Тут раздался стук в дверь. Оказалось, что это монгол привел нам трех лошадей. Мы немедленно оседлали двух, на третью же погрузили палатку и продовольствие и отправились попрощаться с Геем.

В его доме проходил настоящий военный совет. Два или три полковника, а также несколько казаков прискакали с гор, сообщив, что красные части при бдижаются к Хатгалу, хотя эту ночь проведут еще в лесу, где разожгли бивачный костер. Отблески огней можно было видеть даже сквозь оконное стекло.

И все же казалось странным, зачем враг дожидался утра, отсиживаясь в лесу, хотя селение, которое он намеревался захватить, находилось в двух шагах.

В комнату вошел вооруженный казак с сообщением, что скачут двое мужчин в полной амуниции. Присутствующие насторожились. Снаружи послышался конский топот, затем раздались мужские голоса и стук в дверь.

— Войдите, — отозвался Гей.

Вошли двое молодых людей, их усы и бороды заиндевели от мороза, а щеки пылали пламенем. Одеты они были в тулупы, какие обычно носят в Сибири, и большие каракулевые шапки, оружия при них не было. Выяснилось, что они состоят в отряде из крестьян Иркутской и Якутской губерний, поддерживающих белых, и сражаются с большевиками.

В окрестностях Иркутска отряд потерпел поражение и теперь пытается примкнуть к армии Казагранди. Командиром у них социалист капитан Васильев, в свое время много пострадавший при царе из-за своих убеждений.

Наши волнения кончились, мы раздобыли нужные нам сведения и потому решили незамедлительно направиться в Мурэн-Куре. Надо было поскорее ознакомить наших товарищей с положением дел.

Мы выехали. По дороге нагнали трех казаков. Мы присоединились к ним и, спешившись, повели лошадей по льду. Яга бушевала. Огромные волны, вызванные к жизни вулканическими силами, то и дело взрывали лед и, подняв в воздух целые глыбы, с бешеным ревом швыряли их вниз, разбивая вдребезги и тут же засасывая под еще не порушенный ледяной панцирь. С его изнанки во все стороны змейками вились трещины. Один казак провалился под лед, но мы успели его спасти. После того как он искупался в ледяной проруби, ему ничего не оставалось, как повернуть обратно в Хатгал. Лошади скользили и падали. Животные, как и люди, ощущали близость витавшей рядом смерти, которая в любой момент могла настигнуть их. Наконец мы ступили на противоположный берег и продолжили свой путь по долине, радуясь тому, что остабили позади и природные, и социальные катаклизмы. Проехав десять миль, мы нагнали первую партию беженцев. Натянув большую палатку, они развели в ней огонь, наполнив ее теплом и дымом. Беженцы разбили свой лагерь вблизи китайского торгового дома, владельцы которого отказались приютить несчастных людей, не пустив в свои достаточно просторные помещения даже женщин, детей и больных. Здесь мы задержались только на полчаса. Дальше дорога стала полегче, за исключением тех мест, где намело много снега. Мы одолели высокий перевал между Эгинго-лом и Мурэном. Недалеко от перевала с нами приключилось одно неожиданное событие. Мы как раз пересекали довольно широкую долину, направляясь к той ее поросшей лесом части, что шла вверх, когда увидели на краю леса двух всадников, с интересом наблюдавших за нами. Их посадка и масть лошадей говорили о том, что это не монголы. Мы окликнули их и замахали руками, но они никак не реагировали. Из леса выехал третий всадник и, остановившись, тоже стал нас разглядывать. Решив переговорить с ними, мы, хлестнув наших лошадей, поскакали галопом в их сторону. Когда расстояние между нами сократилось до тысячи ярдов, они спешились и открыли по нам прицельную стрельбу. К счастью, мы держались врассыпную, это нас и спасло. Спешившись, мы залегли и приготовились к схватке. Огня, однако, мы не открывали — на тот случай, если по ошибке нас приняли за красных. Вскоре и они прекратили стрельбу. Судя по выстрелам, ружья у них были европейские, это подтверждало нашу догадку, что они не монголы. Подождав, пока они скрылись, мы подъехали ближе и стали изучать следы — кони, судя по отпечаткам подков, явно не монгольские. Кто же это мог быть? Мы так этого никогда и не узнали, а ведь, окажись неизвестные более меткими стрелками, встреча могла бы стоить нам жизни.

За перевалом мы нагнали русского поселенца Те-терникова из Мурэн-Куре, который пригласил нас погостить в своем доме, пообещав раздобыть верблюдов у лам. Пронизывающий ветер усиливал и без того лютый мороз. Днем мы продрогли до костей, зато ночью отогрелись в палатке у нашей печурки. Спустя два дня мы достигли долины Мурэна, откуда был хорошо виден китайский квартал города с его характерными крышами и высокими красными пагодами. Различили мы и другой квартал, где жили не только китайцы, но и русские поселенцы. Через два часа мы уже подъезжали к дому нашего гостеприимного попутчика, где нас любезно встретила его очаровательная молодая жена, накормив отменным завтраком. Пять дней провели мы в Мурэн-Куре, дожидаясь верблюдов. Тем временем из Хатгала все прибывали беженцы: положение полковника Каза-гранди к лучшему не менялось. Среди них были полковники Плевако и Маклаков, они-то и привели армию Казагранди к расколу. Однако стоило беженцам добраться до города, как их тут же выдворяли прочь монгольские чиновники, ссылаясь на приказ китайских властей не давать им убежища.

— Куда мы пойдем зимой, бездомные, с женщинами и детьми? — взывали к ним в отчаянии беженцы.

— Нас это не касается, — слышали они в ответ, — Китайцы в ярости, нам велено прогонять вас. Ничем не можем помочь.

Несчастным пришлось оставить Мурэн-Куре и разбить палатки неподалеку в открытом поле. Пле-вако и Маклаков, купив лошадей, направились в Ван-Куре. Позже я узнал, что оба были убиты в дороге китайцами.

Достав трех верблюдов, мы вместе с большой группой, состоявшей из китайских торговцев и русских беженцев, выехали в Улясутай, навсегда сохранив самые теплые воспоминания о наших любезных хозяевах — Т.В. и Д.А. Тетерниковых. За верблюдов нам пришлось выложить кругленькую сумму — серебряный слиток в тридцать три лана, подаренный нам американской фирмой в Улясутае, что равнялось приблизительно 2,7 фунта.

Кровавое возмездие

Вскоре дорога наша повернула на север, и мы вновь увидели дружественно темневшие ряды срубленных телеграфных столбов, однажды согревших нас. Смеркалось. Мы пробирались сквозь поваленную древесину в северной части долины Тисингола, мечтая об отдыхе в доме Бобровых. Наши спутники намеревались воспользоваться гостеприимством Канина. У телеграфной станции нас встретил солдат с ружьем, придирчиво допросил: кто такие и откуда? — и, удовлетворенный ответами, вызвал свистком из дома молодого офицера.

— Лейтенант Иванов, — представился тот. — Разместился здесь со своим отрядом.

Он добрался сюда с десятью солдатами от самого Иркутска, а теперь получил приказ от подполковника Михайлова из Улясутая, с которым установил связь, удерживать этот объект.

— Прошу в дом, — вежливо пригласил нас лейтенант.

Я объяснил ему, что хотел бы остановиться у Бобровых, на что он сокрушенно махнул рукой:

— Незачем вам туда ехать. Бобровых убили, а дом сожгли.

Потрясенный, я невольно вскрикнул от ужаса.

Лейтенант продолжал:

— Их убили Канин с Пузиковыми, они же разграбили дом, а затем сожгли его вместе с трупами. Хотите взглянуть на пепелище?

Мы с другом поехали вместе с лейтенантом к месту злодеяния. Почерневшие столбы торчали над грудой обуглившихся стропил и досок, повсюду валялась утварь — глиняные горшки и жестяные миски. В стороне под войлоком лежали останки четырех несчастных. Мы молчали. Первым заговорил лейтенант:

— Я доложил о случившемся в Улясутай. Скоро прибудут родственники погибших и два офицера, которым поручено расследовать это кровавое дело. Так что придется повременить с захоронением.

— Как все произошло? — спросили мы, потрясенные ужасным зрелищем.

— А вот как, — начал он свой рассказ. — Ночью я с десятью солдатами подъехал к Тисинголу. Опасаясь, что на станции могут оказаться красные, мы тихонько подкрались к зданию и заглянули в окна. Внутри Пузиков, Канин и стриженая девушка делили между собой одежду и прочие вещи, взвешивали серебряные слитки. Я не сразу догадался, что происходит, но интуитивно почувствовал: дело неладно, — и приказал солдату перелезть через забор и открыть ворота. Мы ворвались во двор. Первой из дома, заламывая руки, выбежала жена Канина и, заголосив: «Я так и знала, что это добром не кончится!» — потеряла сознание. Один из мужчин выскочил через черный ход, бросился к сараю и пытался перелезть через забор. Я ничего не заметил, но один из моих солдат задержал-таки его. У дверей нас встретил бледный, трясущийся Канин. Поняв, что произошло что-то серьезное, я приказал связать мужчин, всех посадил под арест, а у дверей поставил часового. Арестованные не отвечали на мои вопросы, только Канина время от времени всхлипывала: «Боже, что будет с детьми! Они ни в чем не виноваты!», — падала на колени и заламывала руки. Стриженая девка нагло хохотала и пускала мне в лицо клубы дыма. Я крикнул на них:

«Мне известно, что вы совершили преступление и не хотите признаваться. Если будете и дальше в молчанку играть, мужчин пристрелю, а женщин отправлю для допроса в Улясутай».

Все это я произнес решительно и твердо — они совершенно вывели меня из себя. Неожиданно первой заговорила стриженая.

«Ладно. Все расскажу», — сказала она.

Я попросил принести ручку, бумагу и чернила. Мои солдаты должны были засвидетельствовать ее слова. Так я записал показания жены Пузикова — кровавый, чудовищный рассказ.

«Мой муж и я — большевистские комиссары, нас послали сюда выяснить, сколько белых офицеров скрывается в Монголии. Старик Бобров знал нас раньше. Мы хотели скрыться, но Канин удержал нас. Бобров несметно богат, сказал он, давно пора ограбить его и убить. Мы согласились участвовать в деле и для этого заманили на станцию молодого Боброва — якобы поиграть в карты. Когда он собрался домой, муж выстрелил ему в затылок. Потом все мы поехали к Бобровым. Взобравшись на забор, я бросила собакам отравленное мясо, и они все передохли через несколько минут. Мы попрыгали во двор. Первой из дома вышла жена Боброва. Прятавшийся за дверью Пузиков убил ее топором, старика мы прикончили во сне. Услышав шум, из своей комнаты выбежала девочка, ее убил Канин выстрелом в голову. Затем мы забрали все ценные вещи и подожгли дом, спалив также лошадей и скот. Огонь уничтожил все следы, и, если бы не ваш приезд и не глупое поведение моих товарищей, все было бы шито-крыто».

— …Гнусное дело, — продолжал лейтенант, когда мы возвращались на станцию. — У меня волосы на голове встали дыбом во время невозмутимого рассказа этой молодой женщины, почти ребенка. Только тогда я полностью осознал, какое зло принес в мир большевизм, отнявший у людей веру, страх Божий и совесть. Тогда я понял, что все честные люди должны неотступно бороться с этим самым опасным врагом человечества, бороться до конца, пока не оставят силы.

Недалеко от дороги на снегу что-то темнело.

— Что там такое? — поинтересовался я.

— Убийца Пузиков, которого я собственноручно пристрелил, — отвечал лейтенант. — Прикончил бы и Пузикову с Каниным, но пожалел его жену — еще не научился убивать женщин. Отправлю их с вами в Улясутай под охраной солдат. Впрочем, им уготован тот же конец — монголы будут судить их за убийство и, конечно, приговорят к смертной казни.

Вот что случилось на берегу Тисингола, где над болотами загораются блуждающие огоньки и где после недавнего землетрясения почва разверзлась, образовав трещину более двухсот миль длиной. Может, через эту трещину и проникли к нам из самого ада Пузиковы, Канины и подобные им, которые стремятся заразить весь мир страхом, втянуть его в преступление. Один из солдат лейтенанта Иванова, бледный как смерть, молился всю дорогу, называя убийц «слугами сатаны».

Путешествие от Тисингола в Улясутай в обществе этих негодяев не доставило нам удовольствия. Мы с другом утратили обычное присутствие духа и трезвость мысли. Канин все время напряженно о чем-то думал, в то время как бесстыжая женщина смеялась, курила и шутила с солдатами и некоторыми из наших спутников. Наконец мы переправились через Джагистай и уже через несколько часов смогли различить вдали сначала крепость, а затем и низенькие кирпичные постройки, теснящиеся на равнине. Это и был Улясутай.

Тревожные дни

В очередной раз нас закрутило в вихре событий. За время нашего двухнедельного отсутствия произошло много нового. Китайский комиссар Ван Сяо-цун посылал в Ургу одного за другим одиннадцать своих разведчиков, но никто из них не вернулся. Положение в Монголии оставалось неясным. Русский отряд, пополнившись за счет беженцев, продолжал свое тайное существование, о чем не могли не знать китайцы с их мощной агентурной сетью. Ни один русский и, более того, ни один иностранец не покинули город — все, вооружившись, выжидали. Ночью во всех жизненно важных точках города стояли часовые — это была инициатива предусмотрительных китайцев. По приказу комиссара все китайские торговцы, у которых наличествовало оружие, раздали его своим служащим, а оставшееся вооружение передали властям, те же с его помощью создали специальный гарнизон из двухсот кули. Затем власти за хватили монгольский арсенал, распределив оружие между китайскими сельскохозяйственными рабочими, живущими в наган-хушунах[34], где они, подолгу, как правило, не задерживаясь, выполняют самую грязную работу. Эти отбросы общества, почувствовав свою силу, сбивались в группы и вели оживленные дискуссии, готовые в любой момент взорваться агрессией и гневом. По ночам кули доставляли из китайских магазинов в наган-хушуны ящики с патронами; поведение этого отребья становилось все более вызывающим. Кули и прочие босяки бесцеремонно задерживали и обыскивали людей прямо на улицах и провоцировали столкновения, чтобы получить в результате то, на что позарились. Через своих агентов в китайских кругах мы узнали, что китайцы готовят в Улясутае русский и монгольский погромы. Мы прекрасно понимали, что стоит поджечь один-единственный дом в нужном месте, как вспыхнет целый квартал из деревянных домишек. Люди приготовились к обороне: росло число часовых, были назначены ответственные за некоторые районы города, созданы пожарные дружины, на случай внезапного бегства стояли наготове лошади и повозки, собрана провизия. Положение ухудшилось, когда из Кобдо поступили сведения об учиненном китайцами погроме — в результате некоторые жители погибли, а сам город озверевшие погромщики спалили дотла. Большинство жителей, бежав той же ночью в горы, укрылись в лесах, оказавшись там без теплой одежды и пищи. В течение следующих дней горы вдосталь наслышались горестных воплей и предсмертных стенаний. Жестокий мороз и голод погубили всех женщин и детей, земерзших под открытым небом в лютую монгольскую зиму. Все это довольно быстро стало известно китайцам в Улясу-тае. Новость очень обрадовала их, и они почти сразу же собрались на митинг в одном из наган-хушу-нов, обсуждая, не стоит ли отдать и Улясутай на разграбление черни.

Все это рассказал нам юноша-китаец, сын кухарки, работавшей у одного из поселенцев. Мы немедленно решили разведать обстановку на окраинах города. Ко мне и моему другу присоединились один офицер и наш проводник — юноша-китаец. Изображая праздношатающихся, мы направились прямиком к наган-хушуну, но на подходе нас остановил патрульный, грубо потребовав возвращаться откуда пришли. Во время перебранки я заметил, что между границей города и наган-хушуном густо расставлены часовые и что в тот район стекается много китайцев. Выяснив, что обычным путем на митинг не попадешь, мы решили действовать иначе. Выйдя из города в восточной его части, миновали нищее стойбище монголов, вконец разоренных китайскими налогами. Несмотря на поздний час, никто из них не спал: видимо, тоже предчувствовали грядущую беду. Затем наш дозор неслышно спустился на лед и подошел к наган-хушуну со стороны реки. Покинув город, мы старались двигаться как можно незаметнее, прячась за что придется. Вооружены мы были револьверами и гранатами, а кроме того, знали, что в случае схватки на помощь нам придет сформированный в городе отряд добровольцев. Впереди шел китаец, за ним неслышно следовал мой друг, постоянно напоминая юному проводнику, что задушит его, как мышонка, вздумай он нас предать. Боюсь, китаец не испытывал большого удовольствия от общества моего друга-великана, громко пыхтящего позади него от напряжения. Наконец показались ограждения наган-хушуна, между ним и нашей группой лежало открытое, хорошо просматривающееся проползком, поодиночке, за исключением китайца: мой друг ни на секунду не отпускал его от себя. К счастью, на равнине было много замерзших навозных куч, они-то нас и прикрыли. Затем мы прокрались вдоль забора к внутреннему двору, откуда слышались громкие, взволнованные голоса. Затаившись в темноте, мы приготовились слушать и наблюдать, но тут заметили по соседству с собой еще двух соглядатаев.

Не одни мы присутствовали незамеченными на митинге китайцев. Неизвестный мужчина распластался на земле, просунув голову в лаз, прорытый под забором собаками. Он напряженно замер и явно не слышал, как мы подошли. Рядом в канаве лежал второй «соглядатай» — белая лошадь с обмотанной мордой, а несколько подальше топталась еще одна, привязанная к забору.

Во дворе тем временем стоял невообразимый гам. Около двух тысяч мужчин кричали, спорили, отчаянно при этом жестикулируя.

Почти, у всех были ружья, револьверы, сабли и топоры. В толпе сновали бродяги, они раздавали листовки и вербовали сторонников. Но вот крупный, широкоплечий китаец взобрался на колодезный сруб, взмахнул ружьем над головой, успокаивая толпу, и заговорил отрывисто и страстно.

— Убеждает людей, — переводил китаец, — устроить здесь такой же погром, что и в Кобдо. По его словам, надо только заручиться поддержкой комиссара, чтобы войска не мешали. И пусть по приказу комиссара русские сдадут оружие. «Так мы отомстим русским за Благовещенск, когда они потопили три тысячи китайцев. Не расходитесь, я прямо сейчас пойду к комиссару и поговорю с ним».

Соскочив с колодца, оратор быстрым шагом направился к открывающимся в сторону города воротам. В то же мгновение я увидел, как лежащий на земле мужчина проворно выбрался из своего укрытия, заставил подняться белую лошадь, подбежал к другой, отвязал ее и повел обоих животных к дальней стороне забора. Здесь он оставил вторую лошадь, а с белой спрятался за углом. Оратор, выйдя за ворота, увидел, что лошадь его переместилась, но, ничего не подозревая, закинул ружье за спину и направился к ней. И вот тут неизвестный, галопом выехав из-за угла, на всем скаку подхватил его и перебросил через седло. Мы увидели, как всадник заткнул ошеломленному китайцу рот тряпкой и стрелой помчался на запад, удаляясь от города.

— Кто это, как ты думаешь? — спросил я друга, и тот, не задумываясь, ответил:

— Конечно, Тушегун-лама!

Облик незнакомца напомнил и мне таинственного ламу-мстителя. Да и характерное обращение с врагом наводило на эту мысль. Той же ночью мы узнали, что собравшаяся во дворе толпа так и не дождалась отправившегося к комиссару оратора: через забор перебросили только его отрубленную голову. Кроме того, на дороге из хушуна в город бесследно пропали еще восемь китайцев. Эти события навели ужас на китайских босяков и несколько охладили их пыл.

На следующий день мы получили неожиданную помощь. Из Урги прискакал молодой монгол — верхняя одежда разорвана, волосы беспорядочно разметались по плечам, за поясом револьвер. На взмыленном коне пронесся он по городу, въехал на рынок, где обычно толклись монголы, и, осадив скакуна, прокричал:

— Монголы во главе с Чан Чуном[35] бароном Ун-герном захватили Ургу! Богдо-хутухта — опять наш хан! Монголы, режьте китайцев и грабьте их магазины! Конец нашему долготерпению!

По толпе пронесся одобрительный гул. Люди со всех сторон окружили всадника, засыпали его бесчисленными вопросами. Смещенный китайцами монгольский сайт Чултун Бейли, прослышав про гонца, попросил привести того к нему домой. Допросив с пристрастием молодого человека, он арестовал его за подстрекательство к бунту, но китайским властям отказался выдать. Я как раз находился в это время у сайта и был всему свидетелем. Когда китайский комиссар Ван Сяо-цун попытался угрожать сайту за неповиновение, старик спокойно произнес, перебирая четки:

— Я верю каждому слову этого монгола и думаю, что вскоре нам придется пересмотреть наши отношения.

Полагаю, что и Ван Сяо-цун не сомневался в правдивости его рассказа, потому что больше не настаивал на своем. С этого времени китайских часовых на улицах как не бывало, а их место заняли патрули из русских офицеров и прочих представителей нашей иностранной колонии. Паника среди китайцев усилилась после получения письма, в котором сообщалось, что монголы и алтайские татары под предводительством татарского офицера Кайгородо-ва преследовали бежавших из Кобдо с награбленным добром китайцев, нагнали их и полностью уничтожили у Синкянга. В том же письме говорилось, что генерал Бакич, интернированный с шеститысячной армией китайцами на Амыле, получил оружие и идет на соединение с частями атамана Анненкова, интернированного в Кульде, чтобы вместе пробиваться к барону Унгерну. Этот слух оказался ложным: ни у Бакича, ни у Анненкова таких намерений не было, тем более что Анненкова китайцы перевезли в глубь Туркестана. Однако новости эти произвели парализующее впечатление на китайцев.

Именно в это время в доме сочувствующего большевикам русского поселенца Бурдукова объявились три большевистских агента из Иркутска — Салтыков, Фрейман и Новак, тут же начавшие агитировать китайские власти провести разоружение русских офицеров и передать их красным. Они убедили китайскую торговую палату послать в Иркутск петицию с просьбой выслать в Улясутай полк солдат, чтобы обезопасить китайское население от враждебных акций белогвардейцев. Фрейман привез с собой большевистские листовки на монгольском языке, а также приказ восстановить телеграфную связь с Иркутском. Бурдуков тоже получил инструкции от большевистского центра. Квартет весьма успешно проводил свою политику, и вскоре Ван Сяо-цун стал плясать под эту музыку. Вновь вернулось тревожное ожидание погрома. Русские офицеры с минуты на минуту ждали ареста. Мы с представителем одной из американских фирм отправились к комиссару на переговоры, где особенно подчеркивали незаконность его действий: Пекин не признал Советы, и, следовательно, вступая в какие-либо отношения с большевиками, он действовал вопреки воле правительства. Ван Сяо-цун и его советник Фу Сян были явно смущены, узнав, что нам известны их тайные встречи с большевистскими агентами. Комиссар заверил нас, что его гвардия не допустит погромов. О его гвардии мы не могли сказать ничего плохого, она состояла из хорошо обученных, дисциплинированных солдат, которыми командовали серьезные, образованные офицеры, но что такое восемьдесят солдат против трех тысяч кули, тысячи вооруженных торговцев и двухсот босяков? Поделившись с комиссаром своими опасениями, мы убеждали его ни в коем случае не допускать кровопролития, говоря, что русские и иностранцы, живущие в городе, намерены защищаться до последней капли крови. Ван Сяо-цун тут же приказал усилить патрулирование на улицах. Прелюбопытная была картина — покой в городе охраняли одновременно русские, иностранные и китайские патрули! Тогда мы еще не знали, что в горах несут вахту люди Тушегун-ламы — еще триста человек!

Но вот положение еще раз кардинально изменилось. Монгольский сайт получил известие от лам из ближайшего монастыря, что полковник Казагранди после сражения с китайскими нерегулярными войсками занял Ван-Куре и сформировал русско-монгольские кавалерийские части, мобилизовав монголов по приказу Живого Будды, а русских — барона Унгерна. Несколькими часами спустя поступило сообщение, что в большом монастыре Дзаин китайские солдаты убили русского капитана Барского, после чего войска Казагранди перешли в наступление и прогнали оттуда китайцев. При взятии Ван-Куре русские арестовали корейского коммуниста, ехавшего из Москвы с золотом и пропагандистской литературой для работы в Корее и Америке. Полковник Казагранди переправил корейца вместе с его золотом барону Унгерну. Узнав обо всем, командир русского вооруженного отряда в Улясутае арестовал большевистских агентов и предал их суду вместе с убийцами Бобровых. Канин, Пузикова и Фрейман были расстреляны. В отношении Салтыкова и Новака возникли некоторые разногласия, более того, Салтыкову вскоре удалось бежать, а Новаку подполковник Михайлов посоветовал уйти на Запад. Командир русского отряда отдал приказ о мобилизации русского населения и открыто оккупировал Улясутай с молчаливого согласия монгольских властей. Сайт Чултун Бейли созвал совет из местных монгольских князей, душой которого стал известный монгольский патриот Хун Ян-лама. Князья мигом направили китайцам требование немедленно освободить территорию, находящуюся в ведении сайта Чултуна Бейли. Все это стало началом бессмысленных переговоров, угроз и взаимных претензий между китайцами и монголами. Ван Сяо-цун представил свой план урегулирования вопроса, который поддержали некоторые монгольские князья, однако в решающий момент Ян-лама швырнул документ на пол, рванул из ножен кинжал и поклялся, что скорее умрет, чем подпишет это предательское соглашение. В результате китайские предложения отвергли, и обе стороны стали готовиться к решительному сражению. Князья Яссакту, Сайн-нойон и Яхансту-лама прислали отряды вооруженных монголов. Китайские власти выставили четыре пулемета, готовясь отстаивать крепость. Между китайцами и монголами велись нескончаемые переговоры. Наконец наш старый знакомый Церен обратился ко мне как к беспристрастному иностранцу, передав просьбу Ван Сяо-цуна и Чултуна Бейли быть третейским судьей и помочь враждующим сторонам достйчь соглашения. С подобной просьбой обратились и к представителю американской фирмы. Уже на следующий вечер мы встретились с китайскими и монгольскими представителями. Страсти разгорелись вовсю, и мы с американцем потеряли всякую надежду выполнить свою миссию. Однако к полуночи, когда выступавшие утомились, нам удалось прийти к согласию по двум пунктам: монголы объявили, что не хотят войны и желали бы жить в дружбе с великим китайским народом, а китайский комиссар признал, что Китай нарушает законные договоры, гарантировавшие независимость Монголии. Достигнутая договоренность послужила основанием для следующей встречи, став отправной точкой для столь необходимого примирения. Переговоры шли три дня, и в конце концов настал такой момент, ко гда мы, иностранцы, получили возможность высказать свое мнение. В результате вот что было достигнуто: китайские власти обязались сложить свои полномочия, вернуть оружие монголам, разоружить две сотни головорезов и покинуть край; монголы, со своей стороны, должны были обеспечить свободное и достойное отступление комиссару и его вооруженной гвардии из восьмидесяти человек. Улясутайское китайско-монгольское соглашение подписали сам комиссар Ван Сяо-цун, а также его советник Фу Сян, оба монгольских сайта, Хун Ян-лама и другие князья, а также русские и китайские главы торговых палат и иностранные арбитры. Китайские чиновники и их охрана тут же начали упаковывать свои пожитки, готовясь к отъезду. Что касается китайских торговцев, то они оставались в Улясутае: сайт Чултун Бейли, обладающий теперь реальной властью, гарантировал им полную неприкосновенность.

Наступил день отъезда Ван Сяо-цуна. Нагруженные верблюды уже стояли на улице, оставалось только дождаться, когда с пастбища пригонят лошадей. Но тут пронесся слух, что табун ночью угнали конокрады, вроде бы куда-то на юг. Из двух посланных вдогонку солдат назад вернулся только один — другого убили по дороге. Город недоумевал, а среди китайцев началась форменная паника. Она возросла, когда прибывшие в Улясутай из дальних восточных уртонов монголы рассказали, что видели вдоль почтовой дороги трупы шестнадцати солдат, направлявшихся с депешами от Ван Сяо-цуна в Ургу. Вскоре этим мрачным загадкам нашлось объяснение.

Командир русского отряда получил письменный приказ от казачьего полковника В.Н. Домоирова немедленно разоружить китайский гарнизон, всех офицеров-китайцев арестовать и отправить в Ургу к барону Унгерну, взять в свои руки контроль над положением в Улясутае, прибегая, если потребуется, к силе, а позднее присоединиться к его отряду. В то же самое время в Улясутай примчался гонец с письмом от нарабанчского хутухты, где говорилось, что отряд под объединенным командованием Хун Болдона и полковника Домоирова из Урги грабит китайские торговые дома, убивает мирных торговцев, а его командиры требуют у монастыря лошадей, продовольствия и крова. Хутухта просил помощи: жестокосердый покоритель Кобдо Хун Болдон мог в любой момент с легкостью отдать приказ о разграблении уединенно расположенного, беззащитного монастыря. Мы настойчиво просили полковника Михайлова не нарушать достигнутого соглашения и не ставить в ложное положение русских и иностранцев, помогавших в его подготовке, иначе мы ничем не отличались бы от большевиков, рассматривающих предательство как политическую норму. Наши речи тронули Михайлова, и он написал Домоирову, что Улясутай и так уже находится в его руках, причем без всякого боя; над зданием бывшего русского консульства вновь развевается трехцветный флаг; чернь разоружена; что же касается остальных приказов, то он не находит возможным их выполнить: это стало бы нарушением только что подписанного русско-монгольского договора.

От нарабанчского хутухты поступало по несколько известий на день. Положение в монастыре становилось все более напряженным. Хутухта сообщал, что Хун Болдон записывает в свой отряд монгольское отребье — нищих и конокрадов, их вооружают и обучают. И еще: солдаты крадут монастырских овец; «нойон» Домоиров вечно пьян и на все протесты хутухты только ухмыляется и грязно бранится. Гонцы оценивали неоднозначно силы отряда: некоторые считали, что в нем не больше тридцати солдат, другие же, ссылаясь на заявление самого До-моирова, утверждали, что будут все восемьсот. Разобраться во всем этом было чрезвычайно трудно, да и гонцы вдруг перестали приезжать. Письма сайта оставались без ответа, посланные в монастырь люди не возвращались. Сомнений не было: они либо убиты, либо захвачены в плен.

Князь Чултун Бейли решил сам ехать в монастырь, взяв с собой русского и китайского глав торговой палаты и двух офицеров-монголов. Прошло три дня — известий от них не поступало. Монголы заволновались. Китайский комиссар и Хун Джан-ла-ма обратились к нам, иностранцам, с просьбой одному из нас поехать в Нарабанчи и распутать клубок противоречий, убедив Домоирова признать договор и «не оскорблять насильем» соглашение, достигнутое двумя великими народами. Мои друзья попросили меня взять на себя эту миссию. Переводчиком со мной ехал русский поселенец, племянник убитого Боброва, симпатичный молодой человек, полный мужества, и великолепный наездник. Благодаря всесильной тцаре мы не испытывали недостатка в лошадях и проводниках и быстро мчались по уже знакомой дороге к моему старому другу Дже-либу Джамсрапу-хутухте в Нарабанчи. Несмотря на местами глубокий снег, нам удавалось проделывать от ста до ста пятнадцати миль в день.

Банда белых хунхузов

На третий день, поздно вечером, мы прибыли в Нарабанчи. От монастыря в нашу сторону ехали несколько всадников, но, завидя нас, они развернулись и галопом поскакали назад в монастырь. Мы немного покрутились вокруг в поисках военного лагеря русских, но так и не нашли его. Монголы пропустили нас в монастырь, где нас тут же принял хутухта. В его юрте сидел Чултун Бейли. Хутухта преподнес мне хадак, сказав при этом: «Сами боги послали вас сюда в эти тяжелые дни».

Оказалось, что Домоиров взял под стражу глав обеих торговых палат и угрожал расстрелять Чулту-на Бейли. Домоиров и Хун Болдон не имели на этот счет никаких письменных указаний и действовали самовольно. Чултун Бейли готовился бороться с ними.

Я попросил монголов проводить меня к Домои-рову. В темноте я различил четыре большие юрты и двух часовых-монголов с русскими ружьями. Мы вошли в самую просторную, «княжескую» палатку. Там я увидел, надо сказать, прелюбопытное зрелище. В центре юрты пылал огонь. На троне, стоявшем в месте, предназначенном для жертвенника, восседал седой Домоиров, долговязый и тощий. На полковнике не было ничего, кроме нижнего белья и носков, он был навеселе и рассказывал какие-то байки подчиненным. Вокруг жаровни в живописных позах расположились двенадцать молодых людей. Сопровождавший меня офицер доложил Домоирову обстановку в Улясутае, завязалась беседа, в ходе которой я спросил полковника, где находится его отряд. Он ответил со смехом, указывая на молодых людей: «Вот мой отряд». Я заметил, что по категорическому тону его приказов, поступавших в Улясутай, казалось, что его воинство много больше. Рассказал также, что подполковник Михайлов готовится скрестить шпаги с приближающимися к Улясутаю большевиками.

— Как?! — воскликнул он в смущении и страхе. — Красные близко?

Мы устроились на ночь в его юрте, и перед сном офицер прошептал нам:

— На всякий случай держите револьвер наготове.

На что я, засмеявшись, ответил:

— Но ведь мы среди белых и, значит, в полной безопасности.

— Ну глядите, — протянул офицер и для пущей убедительности подмигнул мне.

На следующий день я пригласил Домоирова прогуляться по равнине, где можно было поговорить обо всем без свидетелей. Оказалось, что он и Хун Болдон получили приказ от барона Унгерна установить связь с генералом Бакичем — только и всего, они же стали грабить все встречные китайские фирмы. Сам Домоиров, повстречав нескольких отбившихся от полковника Казагранди офицеров и сформировав теперешнюю банду, возомнил себя великим завоевателем. Мне удалось убедить Домоирова пойти на мирное урегулирование конфликта с Чултуном Бейли, не нарушая монголо-китайского договора. Он тут же направился в монастырь. На обратном пути я повстречал высокого монгола со свирепым лицом, в блузе из синего шелка — это был Хун Болдон. Он представился и обменялся со мной несколькими словами по-русски и снял верхнюю одежду. После чего, едва я вернулся в палатку Домоирова, прибежал запыхавшийся монгол с приглашением пожаловать в юрту Хун Болдона. Князь жил по соседству в шикарной синей юрте.

Знакомый с монгольскими обычаями, я вскочил в седло и проехал десять шагов верхом до входа в юрту. Хун Болдон принял меня с холодной важностью.

— Кто такой? — спросил он переводчика, указывая на меня пальцем.

Было ясно, что он хочет намеренно оскорбить меня, поэтому я ответил в том же духе: выставил вперед палец и, повернувшись к переводчику, задал тот же самый вопрос еще более пренебрежительным тоном.

Посрамленный Болдон срывающимся голосом закричал, что не позволит мне вмешиваться в его дела и пристрелит каждого, кто осмелится перечить его приказу. Стукнув изо всей силы кулаком по низенькому столу, он вскочил и выхватил револьвер. Но я много путешествовал и хорошо знал кочевников, будь то князья, ламы, пастухи или бандиты. Не оставаясь в долгу, я хлестнул плетью по тому же столику и сказал переводчику:

— Передай, что ему выпала честь говорить не с монголом и не с русским, а с иностранцем, подданным великой и свободной страны. Скажи ему — пусть научится сначала быть мужчиной, а потом я его приму и поговорю с ним.

Я повернулся и вышел из юрты. Через десять минут Хун Болдон с извинениями пришел в мою палатку. Я убедил его вступить в переговоры с Чулту-ном Бейли и не позорить своими бесчинствами монгольский народ. Все образовалось этой же ночью. Хун Болдон распустил свой отряд и выехал в Кобдо; Домоиров же со своей бандой отправился к Яссак-ту-хану, чтобы способствовать там мобилизации монголов. С согласия Чултуна Бейли он написал письмо Ван Сяо-цуну, требуя, чтобы тот разоружил свою гвардию, следуя примеру китайской армии в Урге, но письмо пришло, когда Ван, купив вместо украденных лошадей верблюдов, был уже на пути к границе. Подполковник Михайлов послал вслед отряд из пятидесяти всадников под командованием лейтенанта Стрижина, поручив тому догнать Вана и разоружить его эскорт.

Таинственное происшествие в маленьком храме

Мы с князем Чултуном Бейли готовились покинуть Нарабанчи-Куре. В храме Благословения хутухта отправлял службу в честь сайта; я же тем временем бродил по узким улочкам между жилищами разного ранга — гэлунов, гэтулов[36], чайде и рабджампа[37], школами, где преподавали просвещенные доктора теологии (марамба) и доктора медицины (Та-лама), студенческими общежитиями (учащихся называли здесь «баньди»), складами, архивами и библиотеками. Когда я вернулся в юрту хутухты, он был уже там. Хутухта вновь преподнес мне большой ха-дак и предложил совершить прогулку в окрестностях монастыря. Он выглядел озабоченным, из чего я заключил, что ему нужно что-то обсудить со мной. Как только мы вышли из юрты, к нам присоединились сопровождающий меня офицер и освобожденный из-под стражи глава русской торговой палаты. Хутухта подвел нас к небольшому домику, прилепившемуся с тыльной стороны стены из ярко-желтого камня.

— Здесь гостили далай-лама и богдохан, а мы всегда красим жилища, где останавливались эти святые люди, в желтый цвет. Входите!

Внутреннее убранство дома было великолепным. На первом этаже разместилась столовая с резными китайскими столиками из черного дерева и горками с фарфором и бронзой. Наверху были еще две комнаты. С резного деревянного потолка спальни свисал на тонкой бронзовой цепи большой китайский фонарь, украшенный цветными каменьями, стены были задрапированы желтым шелком. Здесь же стояла огромная квадратная кровать со множеством матрасов, одеял и подушек, обтянутых чистым шелком. Остов кровати был также из черного дерева, его украшала искусная резьба, особенно изысканно выглядели ножки, напоминающие поддержку у канапе; в резьбе преобладал традиционный мотив — дракон, пожирающий солнце. У стены стоял комод с резным орнаментом на религиозные сюжеты. Завершали убранство четыре легких удобных стула и стоявший в глубине комнаты на помосте низкий трон в восточном стиле.

— Видите этот трон? — спросил меня хутухта. — Однажды зимним вечером в ворота монастыря въехали всадники, они потребовали, чтобы все гэлуны и гэтулы во главе с хутухтой и канпо[38] собрались в этой комнате. Затем один из незнакомцев уселся на трон и снял башлык. И тут же все ламы пали на колени: они узнали Того, о Ком писали в священных книгах далай-лама, таши-лама и богдохан. Этот человек — властелин мира, он знает все тайны Природы. Он прочитал краткую тибетскую молитву, благословил всех собравшихся, а после предсказал то, что свершится в ближайшую половину века. Произошло это тридцать лет назад, и пока все его предсказания сбылись. Когда он молился в соседней комнате перед алтарем, вот эта дверь распахнулась сама по себе, свечи у алтаря зажглись без всякого огня, а от священных жаровен, в которых не было углей, вдруг пошло благовоние. А потом, без всякого предупреждения, Царь Мира и его спутники исчезли. Только смятый шелк на троне говорил о его посещении, но и тот быстро разгладился на наших глазах.

Хутухта вошел в алтарь, преклонил колена, закрыл глаза руками и погрузился в молитву. Я вглядывался в спокойное, безучастное лицо позолоченного Будды, на которое мерцающие светильники бросали неясные тени, а затем перевел взгляд на трон. И тут произошло чудо, в которое трудно поверить: на троне я увидел крепкого смуглолицего мужчину; суровость плотно сжатых губ смягчал мягкий свет необычайно живых глаз. Тело его, закутанное в белое одеяние, было прозрачным, сквозь него хорошо виднелись начертанные на спинке трона тибетские письмена. Я закрыл и вновь открыл глаза. На троне уже никого не было, только, казалось, мягко колыхался шелк.

«Нервы, — подумал я. — Ненормальная сверхвпечатлительность, вызванная необычной обстановкой и переутомлением».

Хутухта повернулся ко мне со словами: «Дай сюда свой хадак. Ты, чувствую, очень беспокоишься за судьбу своих близких, и я хочу помолиться за них. Ты тоже должен молиться, проси Бога, чтобы он помог им, и направь все помыслы души к Царю Мира, который однажды освятил это место своим посещением».

Хутухта положил хадак на плечо Будды и, простершись на коврике перед алтарем, зашептал слова молитвы. Затем поднял голову и слабым жестом позвал меня..

— Посмотри в темноту за статую Будды, он покажет тебе твоих близких.

Повинуясь приказу, я стал вглядываться в темное пространство за статуей. Вскоре во тьме поползли струйки дыма, похожие на прозрачные нити. Они плыли в воздухе, постепенно уплотняясь и множась, и наконец оформились в человеческие фигуры и предметы. Я увидел незнакомую комнату, в ней свою семью и еще несколько человек. Кого-то я знал, кого-то нет. На жене было знакомое платье. Я мог разглядеть каждую черточку дорогого лица. Постепенно видение потускнело, расплылось, пре-вратясь то ли в струйки дыма, то ли в прозрачные нити, а потом исчезли и они. За позолоченной статуей Будды не осталось ничего, кроме мрака. Хутухта поднялся с колен, снял с плеча Будды хадак и вернул мне его со словами:

— Удача не оставит тебя и твою семью. Божье благословение пребывает с тобой.

Мы покинули дом, освященный пребыванием в нем таинственного Царя Мира, где он молился о человечестве и предсказал судьбу народов и государств. К моему величайшему удивлению, мои спутники, оказывается, тоже лицезрели ниспосланное мне видение и подробно описали, как выглядели и как были одеты люди, возникшие из тьмы за спиной Будды.

Монгольский офицер рассказал мне, что днем раньше Чултун Бейли просил хутухту открыть, что ждет его в эти судьбоносные для страны дни, но хутухта в ответ только замахал в страхе руками и категорически отказался. Позже я спросил хутухту о причинах отказа, добавив, что, согласись он, это могло бы успокоить Чултуна Бейли — придал же мне бодрости вид моих близких. Хутухта, нахмурив брови, ответил:

— Нет! Видение только расстроило бы князя. Его судьба мрачна. Вчера я трижды молил небеса открыть мне его будущее, разводил огонь, гадал на бараньих лопатках и внутренностях, и всякий раз ответ был ужасен…

Не докончив фразы, он горестно закрыл лицо руками. Видимо, по его убеждению, судьба Чултуна Бейли была черна как ночь.

Часом позже Нарабанчи-Куре уже скрылся от нас за горами.

Дыхание смерти

В Улясутай мы прибыли в день возвращения отряда, отправившегося разоружать охрану Ван Сяо-цуна. На своем пути отряд встретился с полковником До-моировым, и тот приказал им не только обезоружить, но и ограбить китайцев, и, к сожалению, лейтенант Стрижин выполнил этот противозаконный приказ. Присвоив себе ворованные китайские шинели, сапоги и наручные часы, русские офицеры покрыли себя позором и много потеряли в общественном мнении. Серебром и золотишком они тоже не побрезговали. Ограбленные русскими, монгольская жена Ван Сяо-цуна и ее брат, вернувшись с отрядом, заявили властям свой категорический протест. Что касается китайских чиновников и их охраны, то они добрались до китайской границы с превеликим трудом, натерпевшись от холода и голода. Нас, иностранцев, удивили почести, с какими подполковник Михайлов встретил Стрижина; позже этому нашлось объяснение: с Михайловым поделились ворованным серебром, а его жене подарили красивое, богато украшенное седло Фу Сяна. Чултун Бейли потребовал, чтобы ему передали для сдачи китайским властям все отнятое оружие, а также ворованные вещи, но Михайлов отказался. После этого мы, иностранцы, порвали все отношения с русским отрядом. Между монголами и русскими отношения тоже стали натянутыми. Некоторое время спустя офицеры выразили свое несогласие с действиями Михайлова и Стрижина, что еще больше накалило обстановку.

Примерно в это же время, одним апрельским утром, в Улясутай въехал небольшой вооруженный отряд. Всадники остановились в доме большевика Бурдукова, который передал им, по дошедшим до нас слухам, много серебра. Всадники называли себя бывшими офицерами царской гвардии. Это были полковники Полетика, Н.Н. Филиппов и три его брата. По их словам, они взяли на себя миссию объединить всех белых офицеров и солдат в Монголии и Китае и вести их в Урянхай на битву с большевиками — после того как уничтожат войско барона Унгерна и вернут Монголию Китаю. Назвали они себя представителями Центрального союза Белого движения в России.

Живущие в Улясутае русские офицеры встретились с ними, ознакомились с их документами и допросили. В результате оказалось, что рассказы этих субъектов о своих целях — сплошное вранье. Поле-тика занимал крупный пост в военном комиссариате большевиков, а один из братьев Филипповых помогал Каменеву в установлении контакта с Англией. Никакого Центрального союза Белого движения не существовало, а битва в Урянхае являлась приманкой, на которую должны были клюнуть белые офицеры. С большевиком Бурдуковым группа поддерживала постоянную связь.

Офицеры не могли прийти к единому мнению, что делать с этими «представителями». Голоса разделились. Подполковник Михайлов, еще несколько офицеров, а также подоспевший со своим отрядом полковник Домоиров присоединились к группе По-летики. Впрочем, Домоиров поддерживал отношения с обеими сторонами и, не переставая интриговать, назначил в конце концов Полетику комендантом Улясутая, послав барону Унгерну подробный отчет о городских событиях. В этом документе он уделил много места моей персоне, обвинив меня в подстрекательстве и неповиновении приказам. Его офицеры неотступно следовали за мной по пятам. Советы поостеречься поступали ко мне из самых разных источников. Домоировская банда во главе со своим предводителем громко вопрошала, какое право имеет какой-то иностранец вмешиваться в монгольские дела? Как-то на собрании один из приспешников Домоирова задал мне этот вопрос в упор в надежде спровоцировать ссору. Я невозмутимо ответил:

— А на каком основании вмешиваетесь в них вы, русские эмигранты, у которых нет прав нигде — ни здесь, ни на родине?

Офицер ничего не ответил, но пылающие злобой глаза сказали мне многое. Этот взгляд перехватил мой друг, сидевший тут же, — расправив свою внушительных размеров фигуру, он подошел к офицеру и, возвышаясь над ним, нарочито потянулся, как после сна, и небрежно бросил: «Неплохо было бы сейчас побоксировать».

Однажды люди Домоирова чуть не захватили меня, но им помешала бдительность нашего отряда. Я поехал в крепость, надеясь договориться с монгольским сайтом об отъезде из Улясутая всех иностранцев. Чултун Бейли задержал меня, и я покинул крепость часов в девять вечера. Ехал не спеша. Приблизительно в полумиле от города три человека, выскочив из канавы, бросились ко мне. Я хлестнул изо всей силы коня, но тут из соседнего оврага показались еще несколько человек. «Хотят отрезать мне путь к спасению», — пронеслось у меня в голове. Неожиданно они повернули к моим врагам и схватили их; тут-то я услышал голос одного знакомого иностранца, он окликал меня. Вернувшись, я увидел трех домоировских офицеров в окружении польских и других солдат, а во главе моих спасителей — верного друга-агронома. Он с такой силой скручивал офицерам руки за спиной, что у тех кости хрустели. Закончив работу, он с полной серьезностью заявил, потягивая свою неизменную трубку: «Думаю, их стоит утопить».

Важность, с какой он сделал это заявление, а также нескрываемый страх домоировских офицеров меня рассмешили; я спросил, зачем они напали на меня. Опустив глаза, офицеры молчали. Молчание было достаточно красноречивым: мы и без того ясно понимали, что они собирались со мной сделать. Револьверы оттягивали их карманы.

— Ну что ж! — сказал я. — Все понятно без слов. Сейчас мы вас отпустим, но скажите своему начальнику, что в следующий раз никакой пощады не будет. А ваше оружие я сдам коменданту Улясутая.

Мой друг все с той же основательностью стал развязывать пленников, приговаривая: «А я бы скормил вас рыбам!» Затем мы вернулись в город, предоставив офицерам добираться самостоятельно.

Домоиров продолжал посылать нарочных барону Унгерну, в Ургу, требуя себе широких полномочий и сопровождая эти просьбы доносами на Михайлова, Чултуна Бейли, Полетику, Филиппова и меня. С хитростью азиата продолжал он сохранять хорошие отношения с теми, кому готовил гибель от руки сурового воина, барона Унгерна, получавшего информацию о происходящем в Улясутае только из одного источника. Вся наша колония пребывала в состоянии крайнего возбуждения. Офицеры разделились на партии, солдаты, сбиваясь в кучки, обсуждали события дня, поругивая командиров; настроенные людьми Домоирова, они позволяли себе позубоскалить на их счет: «У нас сейчас семь полковников, они перегрызлись между собой — каждый хочет быть главным. Связать бы их да всыпать хорошенько. Кто выдюжит, тому и командовать».

Эта зловещая шутка хорошо показывала степень разложения в русском стане.

— Похоже на то, — заметил мой друг, — что скоро мы будем иметь удовольствие видеть у себя в Улясутае Совет солдатских депутатов. Храни нас Господь! Что плохо — вокруг совсем нет лесов, где бы добрый христианин мог укрыться от этих проклятых Советов. Чертова Монголия — плешь плешью, никуда не деться!

Перспектива Совдепии была не столь уж нереальной. Солдаты захватили арсенал, сданный по до говору китайцами, и растащили оружие по казармам. Участились пьянки и драки, процветали азартные игры. Мы, иностранцы, внимательно следили за развитием событий и наконец решили оставить Уля-сутай, превратившийся в средоточие низких страстей, раздоров и прямых угроз. По нашим сведениям, группа Полетики тоже собиралась днями покинуть город. Мы разделились на две группы: одна отправилась старым караванным путем через Гоби, южнее Урги, по направлению к Куку-Хото или Квейхуаченгу и Калгану; наша же группа, состоящая, помимо меня, из моего друга и двух польских солдат, двинулась к Урге с заходом в Зайн-Шаби, где назначил мне встречу в своем последнем письме полковник Казагранди. Так мы оставили позади Улясутай, где пережили столько волнующих дней.

На шестой день после нашего отъезда в Улясутай прибыло монголо-бурятское соединение под командованием бурята Вандалова и русского капитана Безродного. Впоследствии я познакомился с ними в Зайн-Шаби. Их послал из Урги барон Унгерн для наведения в городе порядка, приказав затем двигаться в сторону Кобдо. На пути из Зайн-Шаби Безродный наткнулся на отряд Полетики и Михайлова. Их обыскали и нашли подозрительные документы, а у Михайлова и его жены еще и серебро и прочие вещи, отнятые у китайцев. Безродный отправил Н.Н. Филиппова к барону Унгерну, трех человек из отряда отпустил на свободу, а остальных приказал расстрелять. Так в районе Зайн-Шаби прекратила существование группа Полетики, а часть улясутайских эмигрантов простилась с жизнью. Добравшись до Улясутая, Безродный тут же поставил к стенке Чултуна Бейли, наказав его таким образом за нарушение договора с китайцами, затем то же самое проделал с несколькими русскими беженцами, сотрудничавшими с большевиками, До-моирова арестовал и выслал в Ургу — словом, навел порядок. Так исполнились мрачные предсказания относительно судьбы Чултуна Бейли.

Зная о доносах на меня, посылаемых Домоиро-вым барону Унгерну, я тем не менее решил направиться в Ургу, не уклоняясь в сторону, подобно По-летике, который был все же захвачен Безродным. Привыкнув смотреть опасности в лицо, я поехал на встречу с ужасным «кровавым бароном». Судьбу не обманешь. Ничего плохого я не сделал, а страх после всего пережитого перестал ощущать. В дороге нас нагнал всадник-монгол, рассказавший о гибели наших улясутайских знакомцев. Он переночевал с нами в уртоне, поведав древнюю легенду:

— Это было давно, когда Китаем еще правили монголы. Князь Улясутая Белтис Ван сошел с ума. Он казнил кого хотел без суда и следствия, и никто не смел проезжать через его город. Тогда прочие князья и богатые монголы осадили Улясутай, где безнаказанно лютовал Белтис, оборвав все связи города с внешним миром. В Улясутае начался голод. Люди съели всех коров, овец и лошадей, и тогда Белтис Ван с вооруженным отрядом решил прорваться сквозь вражьи ряды и бежать на запад, в земли подвластного ему племени олетов. Все они погибли. Князья по совету хутухты Байанти похоронили мертвых на склонах гор, окружавших Улясутай. Во время погребального рбряда произносились магические заклинания, дабы насильственная смерть не посещала более эти места. На могилы водрузили тяжелые камни, а хутухта объявил, что демон Насильственной смерти объявится снова, когда эти камни обагрит человеческая кровь. Легенда жила долго. И вот предсказанное свершилось. На этом месте русские убили трех большевиков, а китайцы — двух монголов. Злой дух Белтис Вана вырвался из-под тяжелого камня и пошел косить народ. Погиб благородный Чултун Бейли, расстрелян рус ский нойон Михайлов — смерть вылетела из Улясутая на волю и теперь гуляет по безграничным равнинам. Кто остановит ее? Кто свяжет руки убийцам? Плохие времена наступили для богов и добрых духов: злые демоны ополчились против них. А что остается человеку? Только умирать…

Гулкое сердце Азии

Дорогой великих завоевателей

Согласно давней монгольской легенде, великий завоеватель Чингисхан, сын сумрачной, суровой Монголии, взобравшись на вершину Карасу Тогола, бросил свой орлиный взор попеременно на запад и на восток. На западе он увидел реки человеческой крови, алый туман застилал горизонт. Воин не мог разглядеть там своей судьбы, но боги все же приказали ему идти на запад вместе с его воинством. На востоке он увидел богатые города, сверкающие храмы, веселых людей, сады и тучные пастбища — это зрелище несказанно обрадовало великого монгола. Своим сыновьям он сказал: «Карающим судьей, бичом Божьим, явлюсь я на западе. На востоке же стану милостивым и щедрым государем, неутомимым строителем, облагодетельствую земли и народы».

Так гласит легенда. И в ней достаточно правды. Я проехал по следам завоевателя довольно далеко на запад, нигде не сбиваясь с пути: дорогу эту нельзя спутать, вдоль нее постоянно попадаются старинные надгробия и вызывающе нескромные памятники из камня в честь не знающего пощады воина. Проехал я и часть восточного пути завоевателя, которым тот двигался в Китай. По дороге из Улясутая мы как-то заночевали в Жаргаланте. Старый хозяин уртона, помнивший меня еще по предыдущей поездке в Нарабанчи, тепло приветствовал нас и за ужином развлекал любопытными историями. Выведя нас из юрты, он указал на ярко освещенную луной вершину горы, поведав, как сын Чингисхана, впоследствии император Китая, Индокитая и Монголии, покоренный красотой этих мест и прекрасными пастбищами, решил основать здесь город. Но новоиспеченные жители города вскоре разбежались — кочевники не могут сидеть на одном месте. Дом их — степь, город — весь мир. Недолго Жаргалант был свидетелем схваток между китайцами и войсками Чингисхана: город постепенно пришел в упадок. Теперь от прежних времен в нем сохранились лишь руины башни, с которой в ту давнюю пору сбрасывали на голову врагу тяжелые камни, да полуразрушенные «врата Хубилая» — внука Чингисхана. На небе, залитом призрачным зеленоватым светом луны, четко вырисовывались изломанная линия гор и темный силуэт башни; сквозь бойницы виднелись стремительно несущиеся тучи, а в промежутках — световые вспышки.

Мы неспешно продвигались вперед, делая от тридцати пяти до пятидесяти миль в день; в шестидесяти милях от Зайн-Шаби я оставил своих спутников и повернул на юг, к монастырю, где у меня была назначена встреча с полковником Казагранди. С восходом солнца мы с проводником-монголом, не взяв с собой лишних лошадей с поклажей, начали восхождение на невысокий, поросший лесом горный кряж, с вершины которого я бросил последний взгляд на наш отряд, удаляющийся по долине. Разве мог предугадать я тогда, сколько бед и опасностей придется мне пережить за время нашей разлуки, оказавшейся намного продолжительнее, чем я рассчитывал. Когда мы переправлялись через речушку с песчаными берегами, проводник сказал, что монголы летом наведываются сюда за золотишком, несмотря на строгий запрет лам. И хотя добыча идет самым примитивным способом, дело это прибыльное — золота здесь много. Старатель ложится плашмя на землю, осторожно разметает пером песок, тихонько дуя в образовавшуюся ямку. По мере необходимости он смачивает палец, чтобы подцепить крупинку золота или миниатюрный самородок, и бросает их в мешочек на груди. Таким образом за день ему удается насобирать около четверти унции драгоценного металла, что соответствует пяти долларам.

Надеясь добраться до Зайн-Шаби в течение суток, я как мог торопил улатченов. В двадцати пяти милях от монастыря мне дали крупного белого жеребца, совершенно дикого. Стоило мне попытаться сесть в седло, как он взвился на дыбы и со всей силой лягнул меня, больно ударив по раненной в схватке при Ma-Чу ноге. Старая рана вновь заныла, а нога стала опухать. На закате вдали показались первые русские и китайские постройки, а затем и Зайнский монастырь. Мы ехали по берегу горной речушки, мимо пика, на котором белели составленные из камней слова тибетской молитвы. Внизу, у основания горы, раскинулось кладбище лам — груды костей, среди них бродила свора диких собак. Монастырская территория находилась еще ниже, мы хорошо видели ее сверху — четырехугольный двор, огороженный деревянным забором. В центре возвышался большой храм, значительно отличавшийся от культовых сооружений Западной Монголии, его архитектура была скорее тибетского, чем китайского стиля — белоснежное здание с перпендикулярными стенами, ровными рядами окон в черных рамах, крышей из черной черепицы и совершенно необычной гидроизоляцией, отделяющей каменные стены от бревенчатой крыши, — это были скрепленные между собой прутья одного тибетского дерева, древе сина которого никогда не гниет. К востоку еще одним квадратом темнели русские жилища, связанные с монастырем телефоном.

— Вон там живет сам Живой Будда Зайна, — показал монгол в сторону маленького домика. — Ему нравится русский быт и обычаи.

К северу на конусообразном холме стояла башня, напоминающая вавилонский зиккурат[39]. Там хранились старинные книги и рукописи, поломанная церковная утварь и прочие принадлежности, используемые в богослужении, а также одеяния скончавшихся хутухт. За этим своеобразным музеем вздымался отвесный утес, взобраться на который представлялось немыслимым. На нем, однако, были высечены в беспорядке изображения ламаистских богов высотой от одного до двух с половиной метров. По ночам монахи освещали их лампами, и лики богов были видны издалека.

Мы въехали в поселок торговцев. Улицы были пустынны, из окон выглядывали только женщины и дети. Я постучался в двери русской фирмы, которую хорошо знал по отделениям, разбросанным по всей стране. К моему удивлению, ее сотрудники слышали обо мне. Нарабанчский хутухта, оказывается, послал гонцов во все монастыри с просьбой, если я появлюсь, оказывать мне всяческое содействие — ведь этот человек, писал он, спас его обитель от пагубы и по многим божественным приметам несет в себе качества Будды, ему благоволят боги. Это письмо добрейшего хутухты чрезвычайно помогло мне, более того, уберегло от верной гибели. Гостеприимство моих хозяев пришлось как нельзя более кстати: больная нога распухла и отчаянно ныла.

Стянув сапог, я увидел, что она вся залита кровью — открылась старая рана. Позвали лекаря, он полечил и забинтовал ногу, и уже через три дня я смог вновь ходить.

Полковника Казагранди в Зайн-Шаби я уже не застал. Перестреляв китайскую чернь, убившую местного коменданта, он вернулся в Ван-Куре. Новый комендант вручил мне письмо, в котором полковник приглашал меня к себе после отдыха в Зайне. В письмо была вложена особая монгольская грамота, которая дает право требовать лошадей и повозки в любом встречном стаде и называется «урга», о ней я расскажу дальше подробнее, она открыла неизвестные мне ранее стороны жизни в этих краях. Двести миль — не шутка, но, по-видимому, у Казагранди, которого я никогда раньше не видел, были серьезные причины желать встречи со мной.

В час дня после приезда меня навестил местный «Живой Бог», пандита-хутухта[40]. Странный облик имело это земное божество. На сей раз бог воплотился в худощавого невысокого юношу лет двадцати — двадцати двух, с быстрыми, нервными движениями; главным в его облике, как и в изображениях монгольских богов, были глаза — большие и какие-то всполошенные, они царили на его выразительном лице. На нем был китель русского офицера с золотыми эполетами и священным знаком панди-ты-хутухты, синие шелковые брюки и высокие сапоги, на голове — шапка из светлого каракуля с желтым заостренным верхом. У пояса — сабля и револьвер. Такая экипировка божества привела меня в замешательство. Он принял из рук хозяина чашку чая и начал говорить, мешая русские и монгольские слова:

— Неподалеку от здешней курии стоит древний монастырь Эрдени-Дзу, воздвигнутый на развалинах древней монгольской столицы Чингисхана Каракорума. Сюда часто наведывался и хан Хубилай, отдыхая от своих императорских трудов по управлению Китаем, Индией, Персией, Афганистаном, Монголией и половиной Европы. А теперь только развалины и гробницы говорят о том, что здесь раньше цвел «Сад Блаженства». Благочестивые монахи из Барун-Куре нашли в подземелье рукописи древнее самого Эрдени-Дзу. В них мой приближенный, марамба Митчек-Атак, наткнулся на предсказание, что одному из хутухт Зайна в чине пандита будет только двадцать один год; у него, рожденного в самом сердце земель Чингисхана, на груди будет родимое пятно в виде свастики. Этот хутухта, весьма почитаемый своим народом в дни великой войны и потрясений, поведет борьбу с прислужниками Красного дьявола, победит их, наведет на земле порядок и отпразднует счастливый день победы в городе с белокаменными церквями под звон десяти тысяч колоколов. В рукописях говорится обо мне, пандите-хутухте! Сходятся все символы и приметы. Я уничтожу большевиков — «прислужников Красного дьявола» и после трудной и священной борьбы отдохну в Москве. Поэтому я попросил полковника Казагранди зачислить меня в войско барона Унгер-на, дав мне тем самым шанс сразиться с врагом. Ламы изо всех сил пытаются меня удержать, но я как-никак Живой Бог!

Он упрямо топнул ногой, присутствующие при этом ламы и стража почтительно склонили головы.

Перед тем как уйти, хутухта подарил мне хадак; я же, порывшись в приседельных вьюках, не нашел ничего лучше, как подарить хутухте небольшую бутылочку осмирида — редкого природного элемента, сопутствующего платине.

— Одно из самых устойчивых и твердых веществ, — сказал я. — Пусть он символизирует твою славу и мощь, хутухта!

Пандита поблагодарил меня и пригласил в гости. Немного окрепнув, я навестил хутухту в его по-европейски оборудованном доме — с электричеством, кнопками для вызова прислуги и телефоном. Он угощал меня вином и сладостями и познакомил с двумя интересными людьми. Лицо одного из них — старого тибетского врача — было глубоко изрыто оспинами, косые глаза и необычайно крупный нос еще больше подчеркивали его безобразие. Это был особый врач, его приобщили к врачебным таинствам в Тибете. В его обязанность входило следить за здоровьем хутухт — лечить, когда те болели, или отравлять, если они становились слишком независимыми и непредсказуемыми, а также если их действия противоречили воле Совета лам или Живому Будде — далай-ламе. Думаю, что сейчас пандита-хутухта уже спит вечным сном где-нибудь на вершине священной горы, обязанный этим вынужденным уединением врачебному искусству своего необычного врача. Воинственный дух молодого хутухты шокировал Совет лам, их никак не устраивали авантюрные замашки Живого Бога.

Пандита увлекался вином и картами. Однажды, когда он в своем европейском платье проводил время в компании русских, вбежали ламы с криками, что началось богослужение и Живому Богу полагается не резаться в карты, а быть на своем месте в алтаре, дабы было кому возносить молитвы. Нимало не смутившись, пандита набросил на европейскую одежду алое одеяние хутухты, натянул длинные серые штаны и милостиво разрешил обескураженным ламам отнести себя в храм.

Кроме врача-отравителя, я познакомился у хутухты с тринадцатилетним мальчиком и, учитывая его молодость, алую одежду и короткий ежик волос, решил, что он — баньди, другими словами, слуга-ученик в доме хутухты, но я ошибался. Мальчик был первым хубилганом, то есть преемником пандиты-хутухты, и, значит, тоже «воплощенным Буддой»; он славился точностью своих предсказаний. Заядлый картежник и пьяница, он постоянно отпускал шуточки, над которыми сам же первый и смеялся, приводя в раздражение лам.

В тот же вечер я познакомился со вторым хубилганом, который сам зашел ко мне. Это он являлся настоящим хозяином Зайн-Шаби — независимого доминиона, подчиняющегося непосредственно Живому Будде в Урге. Серьезный, просвещенный тридцатидвухлетний человек, аскет и умница, он великолепно разбирался в монгольской культуре, вере и обычаях, знал русский язык и много читал на нем, да и вообще история и быт других народов вызывали у него большой интерес. Преисполненный глубокого уважения к творческому гению американского народа, он сказал мне:

— Когда будете в Америке, передайте американцам нашу просьбу приехать и помочь нам выбраться из темноты. Только американцы могут помочь — русские и китайцы ведут нас к гибели.

Я рад выполнить просьбу влиятельного хубилга-на и с этих страниц передаю его слова американцам. Помогите этому честному, душевно чистому, но темному, обманутому и угнетенному народу. Да не погибнет эта нация, несущая в себе великий запас нравственных сил! Просветите ее, пусть она проникнется идеалами человечества; научите пользоваться богатствами ее земли, и тогда древний народ Чингисхана станет вашим надежным и верным другом.

Когда я основательно подлечился, хутухта пригласил меня поехать с ним в Эрдени-Дзу, на что я охотно согласился. На следующее утро у дверей моего дома стоял легкий и удобный экипаж. Путешествие наше продолжалось пять дней; за это время мы посетили Эрдени-Дзу, Каракорум, Хото-Зайдам и Хара-Балгасун, руины монастырей и городов, построенных при Чингисхане и его потомках — Уге-дей-хане и Хубилае в XIII веке. Что сохранилось от былого великолепия? Развалины стен и башен, несколько высоких надгробий, а также множество легенд и преданий.

— Взгляните на те гробницы, — говорил хутух-та. — Вон в той похоронен сын хана Уюка. Подкупленный китайцами молодой человек собирался убить своего отца, но ему помешала родная сестра, денно и нощно охранявшая одряхлевшего государя. Она уничтожила брата собственными руками. А вот в этой гробнице покоится Цинилла, любимая жена хана Мангу. Приехав из столицы Китая в Хара-Бал-гасун, она влюбилась там без памяти в храброго пастуха Дамчарена, обгонявшего на своем коне ветер и голыми руками останавливавшего диких яков и лошадей. Разгневанный хан приказал задушить неверную жену, а после похоронил ее с императорскими почестями и часто оплакивал на ее могиле свою поруганную любовь.

— А что случилось с Дамчареном? — поинтересовался я.

Этого хутухта не знал, но его старый слуга, неистощимый кладезь легенд, ответил:

— Какое-то время он, став предводителем диких чахаров, сражался с Китаем. О его дальнейшей судьбе и смерти ничего не известно.

В определенное время дня монахи проводят среди руин богослужение, они также ищут в развалинах священные книги и предметы культа. Совсем недавно им посчастливилось отыскать два китайских ружья, два золотых кольца и большую связку книг, стянутую кожаными ремнями.

Почему именно эти места обладали особой при тягательностью для могущественных императоров и ханов, власть которых распространялась от Тихого океана до Адриатики, спрашивал я себя. Чем таким особенным могли привлечь их поросшие лиственницей и березой горы и долины, пустынные земли, мелеющие озера и голые скалы? Наконец мне показалось, что я нашел ответ.

Окруженные поистине божественными почестями, беспрекословным повиновением, но и одновременно ненавистью, великие императоры, помня о видении, посланном на этом месте Чингисхану, надеялись сподобиться здесь новых откровений и пророчеств в отношении ожидающей их чудесной судьбы. Где еще могли вступить они в контакт с богами, добрыми и злыми духами? Только здесь, где были их истоки. В районе Зайна с его древними руинами.

— Вот на эту гору могут подняться только прямые потомки Чингисхана, — объяснил мне панди-та. — Обыкновенный человек на полпути начинает задыхаться и, если ступит дальше, умрет. Недавно монгольские охотники выследили здесь волчью стаю и, погнавшись за ней, забрались в опасную зону. Ни один не вернулся назад. На склонах горы гниют кости горных коз, орлов и быстрых, как ветер, мускусных антилоп. Здесь живет злой дух, владеющий книгой человеческих судеб.

«Вот и ответ», — думал я.

На западных отрогах Кавказских гор, где-то между Сухуми и Туапсе, есть гора, где тоже гибнут волки, орлы и горные козы; не щадит она и людей, если только они не едут верхом. Дело в том, что земля там изрыгает из своих недр углекислоту, убивающую все живое. Гибельный газ стелется по поверхности, поднимаясь до полуметра над землей. Сидя на спине у лошади, всадник видит, как животное, задрав голову, фыркает и в страхе ржет, пока не минует опасное место. На монгольской горе, где демон зла пристрастно листает книгу людских судеб, имеет место тот же феномен, и мне понятен священный ужас монголов, как и непреодолимое влечение к этому месту высоких гигантов — потомков Чингисхана. Благодаря своему росту они без риска для жизни добирались до вершины таинственной и коварной горы. С геологической точки зрения феномен объясняется легко: сюда подходит южная оконечность залежей каменного угля — источник угольной кислоты и болотного газа.

Недалеко от развалин, во владениях Хуна Доп-чина Джамтсо есть небольшое озерцо, вспыхивающее иногда алым пламенем, что очень пугает монголов и приводит в панику табуны лошадей. Таинственное озеро, конечно же, обросло легендами. Когда-то здесь упал метеорит, зарывшись глубоко в землю. Потом в яме образовалось озеро. Теперь-де обитатели подземного мира — полулюди-полудемо-ны — стараются извлечь «посланца неба» из глубин, но, достигнув воды, он воспламеняет ее, а потом, несмотря на все усилия подземных жителей, вновь падает на дно.

Сам я не был на озере, но, по мнению одного русского поселенца, там скорее всего загорается нефть — или от пастушьих костров, или от палящих лучей солнца.

Все эти явления объясняют особое очарование здешних мест для монгольских владык. На меня лично произвел сильное впечатление Каракорум — город, где жил жестокий и умный Чингисхан, вынашивая гигантские планы покорения огнем и мечом Запада, дабы принести Востоку неслыханную прежде славу. Чингисхан воздвиг два Каракорума — один здесь, около Татса-Гола, на древнем караванном пути, а другой — на Памире; там-то осиротевшие воины и похоронили величайшего из земных завоевателей — в мавзолее, воздвигнутом пятью сотнями ра бов, сразу же по окончании работ принесенных в жертву духу покойного.

Воинственный пандита-хутухта помолился на древних руинах; здесь повсюду мерещились тени былых героев, владевших половиной мира, душа его жаждала безмерных подвигов и славы Чингисхана и Тамерлана.

На обратном пути мы получили приглашение отдохнуть у богатого монгола, жившего неподалеку от Зайна. Он, как было нам сказано, уже приготовил для нас несколько юрт, соответствующих высокому положению гостя — стены задрапированы шелковыми тканями, пол устлан коврами. Хутухта принял приглашение. Мы удобно устроились в мягких подушках, хутухта благословил хозяина, коснувшись рукой его головы, и получил хадак. По взмаху хозяйской руки в юрту внесли огромный чан с целиком сваренным бараном. Отрезав заднюю ногу, хутухта передал ее мне, а вторую оставил себе. Затем протянул большой кусок мяса младшему сыну монгола — знак того, что пандита-хутухта приглашает всех присоединиться к трапезе. Баран был разорван присутствующими в один миг. После того как хутухта бросил на пол рядом с жаровней дочиста обглоданные кости, хозяин на коленях извлек из огня кусок бараньей шкуры и церемонно, на вытянутых руках, преподнес ее высокому гостю. Счистив ножом шерсть и золу, пандита нарезал кожу тонкими полосками и стал с аппетитом поедать это действительно вкусное блюдо. Кожа для деликатеса берется с грудины и называется по-монгольски «тарач». Из шкуры освежеванного барана вырезается именно этот кусок, кладется на тлеющие угольки и медленно доводится до готовности. Испеченный таким способом, он по праву считается лакомым кусочком на пиру и предлагается самому почетному гостю. Согласно традиции, делить его между гостями нельзя.

После обеда наш хозяин предложил поохотиться на снежных баранов: большое стадо животных паслось в горах примерно в миле от его жилища. Привели лошадей в богатой упряжи. Сбруя коня хутухты была, в знак особого уважения к нему, украшена красными и желтыми лентами. Полста монголов скакали за нами. У подножия горы мы спешились, монголы развели нас в разные стороны шагов на триста и поставили за скалы, сами же начали кружить вокруг горы. Часа через полтора между скал что-то мелькнуло, и вот показался крупный снежный баран, стремительно перелетающий со скалы на скалу по направлению к вершине. За лим в том же бешеном темпе, едва касаясь копытами земли, неслось стадо голов приблизительно в двадцать. Вначале я вознегодовал, подумав было, что монголы не оцепили животных, а просто погнали их. К счастью, я ошибся. Внезапно на пути стада вырос монгол и замахал руками. Не испугался только вожак — он пулей пронесся мимо невооруженного человека, остальные бараны резко развернулись и помчались прямо на меня. Я открыл огонь и уложил двоих. Хутухта также пристрелил одного барана и неожиданно выскочившую из-за скалы мускусную антилопу. Самые большие рога, от молодого животного, весили около тридцати фунтов.

Я чувствовал себя уже вполне прилично и потому на следующий день после возвращения в Зайн-Шаби решил выехать в Ван-Куре. На прощание я получил от хутухты большой хадак и выслушал теплые слова признательности за подарок, преподнесенный ему в первый день нашего знакомства.

— Великолепное лекарство! — восклицал он. — После поездки я был весь измочаленный, но стоило принять ваше лекарство — и я воскрес. От всей души благодарю!

Бедняга проглотил осмирид! Большого вреда он принести не мог, а вот то, что помог, было чудом. Возможно, западные врачи захотят испробовать это новое, безвредное и незамысловатое средство — правда, на всей земле его фунтов восемь, не больше; единственное, что я прошу, — признать за мной приоритет на лечение им в Монголии, Бархе, Синкянге, Кукуноре и других местах Центральной Азии.

Проводником со мной вызвался ехать один русский поселенец из старожилов. Мне предоставили легкий и удобный экипаж, который прицеплялся к передвигавшей его живой силе весьма оригинальным способом. Оглобли крепились к четырехметровому шесту, концы которого два всадника клали к себе на седла и, пустившись вскачь, тянули за собой коляску. Сзади ехали еще четверо всадников с четырьмя запасными лошадьми.

Арестован!

На расстоянии двенадцати миль от Зайна мы увидели с гребня горы всадников, пересекавших долину гуськом; через полчаса мы поравнялись с ними на берегу глубокого илистого ручья. Отряд состоял из вооруженных русскими ружьями монголов, бурят и тибетцев. Двое мужчин ехали впереди. Один из них, в нахлобученной на голову огромной каракулевой папахе и черной кавказской бурке с живописно откинутым красным башлыком, преградил нам дорогу и заговорил со мной грубым, хриплым голосом:

— Кто вы такие? Откуда и куда направляетесь?

Я кратко ответил на его вопрос. Они же, по их словам, принадлежали к войску барона Унгерна, а непосредственно отрядом командовал капитан Вандалов.

— А я капитан Безродный, военный советник. — И мужчина неожиданно разразился громовым хохотом. Наглое, глупое лицо его вызывало во мне глубокое отвращение, и, раскланявшись с другими офицерами, я приказал своим сопровождающим трогаться.

— Нет, нет, — запротестовал Безродный, вновь преграждая дорогу. — Я запрещаю вам ехать дальше. Поворачивайте назад, у нас будет с вами серьезный разговор в Зайне.

Я пытался протестовать, показывал письмо полковника Казагранди, но никакого результата это не возымело: на все мои аргументы Безродный только холодно ответил:

— Что там написал полковник Казагранди — его дело, мое же — вернуть вас в Зайн и допросить. Сдайте оружие.

— Послушайте, — сказал я. — Ответьте мне откровенно. Вы действительно воюете с большевиками? А может, вы красные?

— Поверьте, нет, — вмешался, приблизившись, бурят Вандалов. — Мы сражаемся с большевиками уже три года.

— Тогда я не могу сдать вам оружие, — спокойно произнес я. — Я прошел с ним советскую Сибирь, оно не раз выручало меня в схватках с врагом, и вот теперь меня обезоруживают белые офицеры! Это оскорбление, и я не смирюсь с ним.

С этими словами я швырнул в поток «маузер» и ружье. Офицеры были в замешательстве. Безродный побагровел от гнева.

— Я только избавил себя и вас от унижения, — объяснил я свой поступок.

Не говоря ни слова, Безродный повернул коня и поехал вперед, за ним двинулись все триста всадников; задержались только двое, они приказали монголам развернуть коляску и после все время ехали сзади. Итак, я арестован! Один из присоединившихся к нам офицеров был русским, он поведал мне, что Безродный везет с собой кипу смертных приговоров. Я не сомневался, что один из них мой.

Глупо! Боже, как глупо! Стоило прорываться с о боем сквозь красные части, замерзать в снегу, голодать, чуть не погибнуть в Тибете — и все только для а того, чтобы тебя прикончила пуля монгола из отряда Безродного? Ради такого удовольствия можно было не забираться столь далеко. Любая сибирская ЧК с радостью оказала бы мне такую услугу.

В Зайн-Шаби мой багаж подвергся тщательному досмотру, а затем Безродный потребовал от меня подробной информации о событиях в Улясутае. Наша беседа с ним длилась три часа, и все это время я старался защитить офицеров, о которых Домоиров посылал в Ургу не всегда верные рапорта. Наконец капитан встал, принес свои извинения за мою задержку, а затем подарил мне отличный «маузер» с серебряным покрытием на рукоятке, сказав при этом:

— Восхищен достоинством, с которым вы держались. Примите этот «маузер» на память о нашей встрече.

На следующее утро я вновь выехал из Зайн-Ша-би; на этот раз в кармане у меня был пропуск от Безродного на случай встречи с его разъездом.

Путешествие с правом «урги»

Еще раз повидали мы знакомые места — гору, с которой впервые заметили отряд Безродного, ручей, куда я бросил оружие, — но вскоре они оказались далеко позади. В первом же уртоне нас ждало разочарование: лошадей не было. В юрте находились сам хозяин и двое его сыновей. Когда я показал ему свои документы, он воскликнул:

— У нойона есть право «урги»! Ну тогда лошади будут скоро.

Он прыгнул в седло, дав моим спутникам-монго-лам по жерди, каждая четырех-пяти метров в длину, с петлей на конце, и мы двинулись вперед. Свернув с дороги, мы около часа ехали по равнине, пока не встретили большой табун. Монгол с помощью жерди с петлей (она-то и называлась ургой) начал отлавливать для нас лошадей, но тут со стороны гор показались галопом скачущие к нам хозяева стада. Старик монгол показал им мои документы — они покорно согласились отдать коней и предоставить мне в проводники четырех своих людей вместо тех, кто сопровождал раньше. Именно так путешествуют монголы по стране — не от станции к станции, а от стада к стаду, где быстро отлавливают и седлают свежих лошадей, а уставших животных возвращают в родной табун. Монголы с большим уважением относятся к праву «урги»: мгновенно седлают лошадей и мчатся до соседнего — в нужном вам направлении — стада как одержимые, а там уже вами начинают заниматься новые люди. Путешествующий «по урге» может брать лошадей и в отсутствие хозяев, но тогда ему приходится просить сопровождающих продолжить с ним путешествие до следующего стада, оставив своих животных временно у здешнего владельца. Впрочем, стараются обходиться без этого: монголы не любят оставлять лошадей в чужом стаде — их потом трудно отыскать и легко спутать.

Считается, что чужестранцы стали называть монгольскую столицу Ургой именно из-за этого обычая. Сами же монголы величают ее Та-Куре {Великий Монастырь). Буряты и русские, первыми завязав шие торговые отношения с местным населением, стали именовать ее Ургой, потому что именно здесь пересекались караванные пути, именно сюда съезжались купцы, путешествующие по безграничной равнине этим древним способом. Есть и другое объяснение. Урга лежит между двумя горными кряжами в расщелине, напоминающей по форме петлю, а вдоль одного хребта течет река, так что вся конфигурация похожа на традиционную ургу.

«Урга» — бесценный билет, с которым я без всяких хлопот преодолел двести миль заповедного края Монголии, получив прекрасную возможность увидеть собственными глазами фауну этой части страны. Огромные стада монгольских антилоп, от пяти до шести тысяч голов, снежные бараны, кабарга, вапити проносились мимо меня. Иногда вдали, словно призраки, мелькали небольшие табуны диких лошадей и ослов.

В одном месте я повстречал большую колонию сурков. Площадь в несколько квадратных миль была сплошь усеяна насыпанными ими холмиками, откуда в их подземные жилища вели глубокие норы. Желтовато-серые и коричневые зверьки (самые крупные — вполовину мельче средней собаки) сновали туда-сюда. Передвигались они тяжело, отвисшие шкурки на жирных тельцах, казалось, были им не по размеру. Сурки — превосходные фортификаторы и роют удобные и глубокие подземные проходы, выбрасывая на поверхность острые камни. Во многих холмиках я разглядел медную руду, севернее стали попадаться минералы, содержащие вольфрам и ванадий. Устроившись у входа в нору, сурок сидит навытяжку на задних лапках, и издали его можно принять за столбик, пенек или камень. Завидев всадника, он с любопытством следит за ним, издавая при этом пронзительный свист. Охотники пользуются любопытством зверьков и крадутся к их норам, выставив вперед длинную палку с тряпкой на конце и помахивая ею. Внимание сурка приковано к флажку, и только сраженный пулей он понимает, что несло с собой появление странного предмета около его норки.

Неподалеку от реки Орхон я пережил волнующий эпизод. Там были тысячи сусличьих нор, возчики-монголы старались как можно осторожнее провести через опасное место лошадей, чтобы они не угодили в ямы и не повредили себе ноги. Высоко в небе над нами кружил орел. Неожиданно он камнем бросился вниз и, усевшись на вершине одного холмика, застыл как изваяние. Спустя некоторое время высунул голову суслик и тут же заторопился к соседней норке. Орел невозмутимо соскочил вниз, закрыв крылом вход в жилище зверька. Суслик обернулся на шум и, увидев хищника, смело бросился в атаку, стараясь прорваться в нору, где у него наверняка осталось потомство. Началась схватка. Орлу приходилось отбиваться одним свободным крылом, но от норы он не отступал и твердо держал оборону. Грызун смело нападал на хищную птицу, пока не свалился от прицельного удара клювом по голове. Только тогда орел убрал крыло от норы, неторопливо прикончил суслика и с добычей в когтях тяжело полетел в сторону гор, чтобы там всласть попировать.

В местах, почти совсем лишенных растительности, где лишь изредка встречаются пучки травы, живет еще один вид грызунов размером с белку, их называют имуранами. Зверьков трудно заметить — они почти сливаются с почвой и снуют по земле словно змейки. Питаются они семенами, которые щедро разносит по степи ветер, а излишек запасают впрок в своих миниатюрных норках. У имурана есть преданный друг — желтый жаворонок с коричневой головкой и спиной. Завидев бегущего по степи имурана, птица с лету садится ему на спину и, раскинув для равновесия крылья, мчится дальше на быстром зверьке, весело помахивающем длинным пушистым хвостом. Во время скачки жаворонок с увлечением, о чем говорит его ликующая песня, и весьма успешно ловит паразитов на теле друга. Монголы величают имурана «скакуном жаворонка-весельчака». С приближением орла или ястреба жаворонок предупреждает имурана об опасности тремя короткими посвистами, а сам скрывается от крылатых разбойников за камнем или прячется в ямке. Имуран хорошо знает этот сигнал и ни за что не высунет голову из норки, пока опасность не минует. Жаворонок живет со своим «скакуном» в самых добрососедских отношениях.

Там же, где травка посочнее и погуще, я наблюдал еще одного грызуна, он водится и в Урянхае. Это гигантская черная степная крыса с коротким хвостом; в каждой колонии живет от одной до двух сотен особей. Зверек интересен тем, что является бесподобным «фермером» и превосходит всех степных животных по умению заготавливать на зиму пищу. Он начинает сенокос, когда трава становится особенно сочной, откусывая в один прием своими острыми и длинными резцами от двадцати до тридцати стеблей. Дав траве подсохнуть, он укладывает сено строго по науке. Сначала сооружает копну примерно в фут высотой, затем втыкает в нее под углом четыре палки, связывая их под копной пучками травы. После насаживает на палки еще немного сена и вновь закрепляет его таким же способом. Все это делается для того, чтобы зимой запасы не разнесло ветром по степи. Копну он располагает рядом со своим жилищем, чтобы не бегать зимой далеко за едой. Лошади и верблюды любят полакомиться сеном маленького фермера — оно всегда состоит из самых питательных трав. Свои копны грызун укладывает так плотно, что они не разлетятся, даже если пихнуть их ногой.

В Монголии почти повсюду мне попадались серовато-жедтые степные куропатки, летающие парами или стайками. Этот вид называют «салга» или «куропатка-ласточка» из-за длинных остроконечных, как у ласточки, хвостов, а также из-за похожего бреющего полета. Птицы эти то ли очень смелые, то ли просто пассивны: они разрешают приблизиться к ним на расстояние десяти-пятнадцати шагов, но, поднявшись в воздух, сразу взмывают высоко и долго без устали летают, пересвистываясь, как ласточки. В окрасе птиц преобладают светлые оттенки серого и желтого цветов, но у самцов на спинке и крылышках симпатичные шоколадные пятнышки, а ножки и лапки покрыты густым оперением.

Только путешествие «по урге» позволило мне сделать эти интереснейшие наблюдения в безлюдных районах, хотя у такой поездки были и свои недостатки. Монголы везли меня очень быстро и кратчайшим путем, с удовольствием получая за свои труды награду в виде китайских долларов. Но после пяти тысяч миль в казачьем седле, которое теперь, пропыленное, тряслось в коляске рядом со мной, душа моя восставала, когда меня как вещь подбрасывало и швыряло в разные стороны на камнях, ухабах и рытвинах. Сама колымага, влекомая вперед дикими лошадьми, которые управлялись не менее дикими всадниками, трещала и подпрыгивала и не разваливалась разве что из патриотизма, как бы желая доказать удобство и привлекательность монгольских транспортных средств! У меня ныли все кости. Наконец у меня уже при всяком толчке вырывался стон, а затем и вовсе случился острый невралгический приступ в раненой ноге. Ночью я не мог уснуть ни лежа, ни сидя, так и пробродил до утра возле юрты, прислушиваясь к громкому храпу ее обитателей. Временами мне приходилось отбиваться от двух больших черных псов, злобно бросавшихся на меня. На следующий день я выдержал эту муку только до обеда, а потом свалился, не в силах ни пошевелить ногой, ни вообще повернуться; в конце концов у меня начался жар. Пришлось остановиться. Я выпил весь свой запас аспирина и хинина, но облегчение не наступало. Меня ожидала еще одна бессонная ночь, о которой я не мог без страха подумать. Мы остановились в гостевой юрте неподалеку от небольшого монастыря. Монголы пригласили ла-му-врача, который дал мне два очень горьких порошка, заверив, что утром я смогу продолжать путешествие. Вскоре у меня усилилось сердцебиение, а боль стала еще острее. Прошла еще одна ночь без сна, но с восходом солнца боль отступила, а спустя час я приказал седлать мне лошадь, содрогаясь при одном виде коляски.

Пока монголы ловили лошадей, в палатку зашел полковник Н.Н. Филиппов, он рассказал мне, что они с братом, а также Полетика отмели все обвинения в связях с большевиками и получили разрешение от Безродного ехать в Ван-Куре к барону Ун-герну. Филиппов, конечно, не знал, что его проводник-монгол имел при себе бомбу, а другой послан вперед с письмом к Унгерну. Не знал он также, что его брат и Полетика уже расстреляны в Зайн-Шаби. Филиппов очень спешил, надеясь сегодня же попасть в Ван-Куре. Спустя час я выехал вслед за ним.

Старик прорицатель

Теперь мы передвигались от уртона к уртону. Нам всюду давали плохих, истощенных лошадей: животные не успевали отдохнуть — так много посыльных от Дайчина Вана и полковника Казагранди моталось по дорогам. В последнем перед Ван-Куре уртоне нам пришлось заночевать. Хозяйничали в нем пожилой тучный монгол с сыном. После ужина монгол взял обглоданную баранью лопатку и, посмотрев на меня со значением, положил ее на угли, сопровождая свои действия магическими заклинаниями.

— Хочу погадать тебе. Все мои пророчества сбываются.

Он вытащил кость, когда она совсем обуглилась, сдул золу и стал внимательно изучать поверхность лопатки, повернув ее к огню. Все это продолжалось довольно долго, потом старик, переменившись в лице, положил кость на угли вторично.

— Что там было? — спросил я со смехом.

— Тише! — прошептал он. — Я прочел ужасные знамения.

Он вновь извлек лопатку из жаровни и стал сосредоточенно осматривать, непрестанно читая молитвы и совершая странные телодвижения. Наконец его голос зазвучал торжественно и тихо:

— Я вижу за твоей спиной смерть в облике высокого бледнолицего человека с рыжими волосами. Ты будешь находиться на волосок от гибели, сам почувствуешь это и приготовишься умереть, но смерть отступит… Другой белый человек станет твоим другом… Не пройдет и четырех дней, как ты потеряешь знакомых тебе людей. Их зарежут. Вижу, как их трупы поедают собаки. Бойся человека с головой, похожей на седло. Он стремится уничтожить тебя.

После гадания мы еще долго сидели у огня, курили, пили чай, и все это время старик смотрел на меня со страхом. Я подумал, что, должно быть, именно так узники в тюрьме смотрят на приговоренного к смерти.

На следующее утро мы покинули дом моего предсказателя ещё затемно, и проехав пятнадцать миль, увидели на горизонте очертания Ван-Куре.

Полковника Казагранди я отыскал в штабе. Он происходил из хорошей семьи, был опытным, инженером и блестящим офицером, отличился в войне при обороне острова Моон в Балтийском море, а также сражаясь с большевиками на Волге. Полковник предложил мне принять настоящую ванну, каковая находилась в доме главы местной торговой палаты. Во время нашей беседы в комнату вошел высокий молодой капитан. Кудрявые рыжие волосы обрамляли его поражавшее необычайной бледностью одутловатое, бесстрастное лицо, на котором выделялись большие, с холодной проницательностью смотрящие глаза и удивительно изящный рот с нежными, почти девичьими губами. Его можно было бы назвать красивым, если бы не эта ледяная жесткость глаз. После его ухода полковник сказал, что это капитан Веселовский, адъютант генерала Резу-хина, ведущего борьбу с большевиками на севере Монголии. Оба тоже прибыли сегодня для переговоров с бароном Унгерном.

После завтрака полковник Казагранди пригласил меня в свою юрту обсудить положение в Западной Монголии, где ситуация все более обострялась.

— Вы знакомы с доктором Геем? — спросил меня Казагранди. — Он очень помог мне при создании отряда, а теперь Урга обвиняет его, цазывая большевистским агентом.

Я постарался, как мог, защитить Гея. Он и мне помог, кроме того, ему доверял Колчак.

— Да, конечно. И я приводил те же доводы, — сказал полковник, — но прибывший сегодня Резу-хин привез с собой перехваченные донесения Гея большевикам. Приказом барона Унгерна Гей и его семья отправлены сегодня в штаб Резухина, и, боюсь, несчастные не доберутся до места.

— Почему? — спросил я.

— Их прикончат по дороге, — ответил полковник Казагранди.

— Что же делать?! — воскликнул я. — Гей не мог примкнуть к большевикам: он слишком умен и хорошо воспитан для этого.

— Не знаю, не знаю, — уныло пробормотал полковник.

— Попробуйте поговорить с Резухиным.

Я решил тут же отправиться к Резухину, но в этот момент в комнату вошел полковник Филиппов. Он затеял долгий разговор об ошибках, допускаемых в обучении солдат. В конце концов, я все же надел верхнюю одежду, но тут появилось еще одно новое лицо — плюгавый офицер в потрепанном монгольском плаще и выцветшей казачьей фуражке, правая рука его была на черной перевязи. Это оказался генерал Резухин, которому меня сразу же представили. Генерал повел беседу любезно и весьма искусно — расспрашивал как бы между прочим, как мы с Филипповым провели последние три года, шутил и смеялся, не выходя за рамки обычной учтивости. Когда он собрался уходить, я воспользовался моментом и вышел вместе с ним.

Вежливо и внимательно выслушав меня, генерал тихо сказал:

— Доктор Гей — большевистский агент, он только притворялся сочувствующим Белому движению, чтобы половчей подглядывать и вынюхивать. Нас окружают враги. Русские деморализованы, за деньги они готовы предать всех и вся. Таков Гей. Впрочем, теперь нет нужды его обсуждать. И он, и его семья мертвы. Сегодня в пяти километрах отсюда мои люди зарезали их.

Оцепенев от ужаса, смотрел я на этого юркого коротышку с тихим голосом и учтивыми манерами. В глазах его было столько неукротимой ненависти, что мне стала понятна та робкая почтительность, с какой держали себя в его присутствии офицеры. Позднее, в Урге, я много слышал и об отменном бесстрашии генерала, и о его безграничной жестокости. Цепной пес барона Унгерна, он был готов по первому приказу хозяина броситься в огонь или вцепиться неприятелю в глотку.

Не прошло и четырех дней, а «мои знакомые» действительно были «зарезаны» — итак, первая часть пророчества сбылась. Теперь смерть должна угрожать мне. Ждать долго не пришлось. Спустя два дня в урочище объявился глава Азиатской кавалерийской дивизии барон Унгерн фон Штернберг.

«Я вижу за твоей спиной смерть в облике бледнолицего человека»

Наводящий ужас генерал прибыл неожиданно, не замеченный постами Казагранди. Переговорив с полковником, барон выразил желание лично повидать Н.Н. Филиппова и меня. Об этом мне сообщил полковник Казагранди. Я хотел было тут же идти к барону, но полковник продержал меня у себя еще около получаса и только потом отпустил, напутствовав словами:

— Идите, и да поможет вам Бог!

Загадочное напутствие, не вселяющее надежды.

Я взял с собой «маузер», а за обшлаг сунул припасенный на всякий случай цианистый калий. Барон остановился в юрте военврача. Навстречу мне вышел капитан Веселовский с казачьей саблей и торчащим за поясом револьвером без кобуры. Он вновь скрылся в юрте, чтобы доложить о моем приходе.

— Прошу, — сказал он, выглянув из юрты. Взгляд мой прямо с порога упал на не успевшую еще впитаться в землю лужу крови — зловещее предзнаменование, которое прозвучало и в голосе человека, пригласившего меня войти. Я споткнулся.

— Входите же, — услышал я высокий тенор.

Стоило мне переступить порог, как в мою сторону с пружинящей ловкостью тигра метнулась фигура в монгольском халате из красного шелка. Сграбастав мою руку и хорошенько потряся ее, человек вновь рухнул на постель у полога юрты.

— Расскажите мне о себе. Все вокруг кишит шпионами и агитаторами! — истерично выкрикнул он, не спуская с меня настороженных глаз. За счи-таные мгновения мне удалось постичь не только внешность, но и характер барона. Маленькая головка на широких плечах, беспорядочно разметанные белокурые волосы, рыжеватая щетина усов, худое, изможденное лицо, вызывающее в памяти лики на старых византийских иконах. Затем все отступило перед проницательным взглядом стальных глаз, сверлящих меня из-под массивного выпуклого лба. Взгляд хищника из клетки. Даже за эти короткие минуты мне стало ясно, что передо мной очень опасный человек, способный на любые непредсказуемые действия. И все же, несмотря на явную опасность, я почувствовал себя оскорбленным. — Садитесь, — буркнул он, указывая на стул и нетерпеливо теребя усы.

Во мне нарастал гнев. Даже не подумав сесть, я сказал:

— Вы позволили себе оскорбить меня, барон. Мое имя достаточно известно, и вам не стоит говорить со мной в таких выражениях. Поступайте как хотите — сила на вашей стороне, но оскорблений я не потерплю.

Чуть не задохнувшись от удивления после моей тирады, он свесил ноги с кровати и вытаращился на меня, от удивления продолжая теребить усы. Стараясь выглядеть спокойным, я стал с видимым безраз личием оглядывать юрту и только тогда заметил генерала Резухина. Я поклонился ему, он отвечал тем же молчаливым приветствием. Затем я вновь перевел взгляд на барона, тот по-прежнему сидел на кровати, склонив голову и закрыв глаза, иногда он потирал лоб, что-то бормоча при этом.

Вдруг он поднялся и, глядя куда-то поверх меня, произнес визгливым голосом:

— Можете идти! Все ясно…

Я обернулся, чтобы понять, кому адресованы эти слова, и увидел бледное холодное лицо капитана Веселовского. Когда он вошел? Бог знает. Повинуясь приказу, капитан сделал четкий поворот кругом и вышел из юрты.

«Смерть в облике бледнолицего человека» действительно стояла за моей спиной, — подумал я, — но ушла ли она совсем?

Некоторое время барон молчал, размышляя, а потом заговорил бессвязно, не заканчивая фраз:

— Прошу простить… Поймите меня — всюду предатели! Честные люди перевелись. Никому нельзя верить. Имена вымышленные, документы поддельные. Глаза и слова лживые… Оскверненная большевиками страна деморализована. Я только что приказал зарубить полковника Филиппова, называвшего себя представителем российского Белого движения. В его одежде нашли два зашитых большевистских кода… Когда мой офицер занес над ним саблю, он воскликнул: «Зачем ты убиваешь меня, товарищ?» Разве можно сейчас кому-нибудь верить?..

Он замолчал, я тоже не произ, нес ни слова.

— Простите меня, — продолжал он. — Знаю, что оскорбил вас, но я не просто человек, а предводитель воинства; если бы вы знали, сколько забот, печалей и горестей тяготит меня!

В его голосе звучали отчаяние и искренность. Он дружески протянул мне руку. Мы помолчали. Наконец заговорил я:

— А что прикажете делать мне?! У меня нет никаких документов — ни липовых, ни настоящих. Правда, многие ваши офицеры знают меня, да и в Урге найдутся люди, которые подтвердят, что я не агитатор и не…

— В этом нет необходимости, — прервал меня барон. — Мне абсолютно все ясно. Я постиг вашу душу и теперь знаю все. То, что писал о вас хутухта Нара-банчи, — чистая правда. Чем я могу вам помочь?

Я поведал ему, как мы с другом в надежде добраться до родины бежали из Советской России, как группа польских солдат пристала к нам, стремясь вернуться в Польшу, и попросил, если возможно, помочь нам попасть в ближайший порт.

— С радостью, с радостью… Непременно помогу вам, — с энтузиазмом откликнулся он. — Я отвезу вас в Ургу на своем автомобиле. Завтра же и поедем, а в Урге обговорим все дальнейшие обстоятельства.

Простившись, я вышел из юрты. У себя я застал полковника Казагранди, в большом волнении ходившего из угла в угол.

— Слава богу! — вскричал он, увидев меня, и перекрестился.

Меня тронула его радость, хотя я не мог удержаться от мысли, что полковник мог бы приложить больше усилий для безопасности своего гостя. Переживания дня утомили меня, я чувствовал себя постаревшим на несколько лет. Посмотрев в зеркало, я убедился, что седых волос у меня прибавилось.

Ночью я долго не мог заснуть, мне мерещилось молодое, тонкое лицо полковника Филиппова, лужица крови, ледяные глаза капитана Веселовского, и в ушах звенел голос барона Унгерна, полный отчаяния и скорби. Наконец я забылся тяжелым сном. Меня разбудил сам барон Унгерн с извинениями, что не может отвезти меня в автомобиле, так как вынужден взять с собой Дайчина Вана. Но он распорядился, чтобы мне предоставили его белого верблюда и двух казаков для сопровождения. Барон так быстро выбежал из комнаты, что я даже не успел поблагодарить его. О сне уже не было речи; я оделся и начал курить трубку за трубкой, думая: «Насколько легче сражаться с большевиками в болотах Сейбы или покорять снежные вершины Улан-Тайги, где злые духи охотятся за путешественниками! Там все просто и понятно, здесь же все — сплошной кошмар, темное брожение, предвещающее недоброе». Я ощущал нечто трагическое и ужасное в каждом движении барона Унгерна, за которым следовали молчаливый Веселовский с бледным как мел лицом и сама Смерть.

Грязная война

На рассвете следующего дня мне привели великолепного белого верблюда, и мы выступили в путь. Кроме меня, наш маленький караван состоял из двух казаков, двух солдат-монголов и ламы, а также двух вьючных верблюдов, груженных продовольствием и палаткой. Я все еще опасался, что барон затеял это путешествие с целью потихоньку убрать меня по дороге, а не у всех на глазах, в Ван-Куре, где у меня много друзей. Пулю в спину — и кончено. Револьвер я держал постоянно наготове, чтобы в случае чего не отдать жизнь даром, и старался ехать либо позади казаков, либо сбоку. Около полудня вдали послышался автомобильный гудок, а вскоре машина барона Унгерна на полной скорости пронеслась мимо нас. Кроме командующего, в ней находились два адъютанта и князь Дайчин Ван. Барон ласково помахал мне рукой и крикнул:

— Увидимся в Урге!

Ага, подумал я, значит, мне суждено добраться до Урги. И, следовательно, можно немного расслабиться и не чувствовать себя так напряженно во время путешествия. В Урге же у меня много друзей, там я буду в окружении обогнавших меня в дороге храбрых польских солдат, которых я хорошо знаю по Улясутаю.

Убедившись в благорасположении ко мне барона Унгерна, казаки подобрели и стали развлекать меня разными историями. Они рассказали о кровопролитных сражениях с большевиками в Прибайкалье и Монголии, о битве с китайцами вблизи Урги, о том, как у нескольких китайских солдат нашли советские документы, о мужестве Унгерна — тот мог спокойно сидеть у костра на линии огня, и ни одна пуля не задевала его. В одном бою семьдесят четыре пули изрешетили его шинель, седло и находившиеся по соседству ящики, но он так и остался невредимым. В этом была одна из причин его исключительной популярности у монголов. Перед решающим сражением, рассказывали солдаты, барон, взяв с собой только одного казака, отправился на разведку в Ургу, убив на обратном пути ташуром[41] китайского офицера и двух солдат; еще вспоминали они об аскетизме генерала — тот имел при себе лишь одну смену белья и пару запасных сапог; и о том, как спокоен и весел он в битве, а в мирные дни — суров и угрюм; и как он всегда сражается в первых рядах с солдатами.

В свою очередь, я рассказывал им о нашем бегстве из Сибири. Так, в беседах, день пролетел быстро. Верблюды все это время шли рысью, потому вместо обычных восемнадцати-двадцати миль мы проделали за день почти пятьдесят. Мой верблюд был быст рейшим. Этого огромного зверя с роскошной густой гривой вместе с двумя черными соболями, привязанными к уздечке, подарил барону Унгерну некий князь из Внутренней Монголии. Сидя на этом сильном, спокойном и отважном великане, я чувствовал себя словно на вершине башни. За Орхоном мы впервые наткнулись на мертвеца — китайского солдата, лежавшего посредине дороги лицом вверх, разбросав в стороны руки.

Перевалив через Бургутские горы, мы вступили в долину реки Толы, в верхнем течении которой раскинулась Урга. На дороге валялись шинели, рубахи, сапоги и котелки, которые побросали, отступая, китайцы; попадались и трупы. Немного дальше наш путь пересекла трясина, у краев которой громоздились горы мертвых тел — людей, лошадей и верблюдов, искореженные повозки, военная амуниция. Именно здесь тибетские части барона Унгерна разгромили отступающий китайский обоз. Груды трупов выглядели особенно неуместно и мрачно на фоне пробуждающейся природы. В каждой лужице плескались утки; в высокой траве исполняли изысканные свадебные танцы журавли; на озерной глади плавали стайки лебедей и диких гусей; по болотам яркими пятнышками скользили парами монгольские священные птицы с роскошным ярким оперением — турпаны; на сухих местах резвились и дрались из-за корма дикие индейки; носились в воздухе куропатки; а неподалеку на горных склонах грелись на солнышке волки, повизгивая, а иногда заливаясь лаем, как разрезвившиеся собаки.

Природа знает только жизнь. Смерть для нее — лишь эпизод, о котором она спешит поскорее забыть, занося ее следы песком или снегом или хороня их под пышной зеленью и яркими красками кустарников и цветов. Какое дело Природе до матери из Чифу или с берегов Янцзы, ставящей на жертвенник миску с рисом и воскуряющей фимиам, молясь о спасении сына, без вести пропавшего в долине Толы, того, чьи косточки уже иссушило знойное солнце, а ветер разнес их по песчаной равнине? И все-таки это равнодушие Природы к смерти и жадность к жизни поистине прекрасны!

На четвертый день наш маленький караван уже ближе к ночи вышел к берегам Толы. Мы никак не могли отыскать брод, и я заставил на свой страх и риск войти в воду своего верблюда. К счастью, там было довольно мелко, хотя дно оказалось илистым, и мы благополучно переправились на другой берег. Нам повезло: ведь верблюд на глубоком месте, стоит воде дойти до шеи, не бьет копытами, как лошадь, и не плывет в вертикальном положении, а тут же опрокидывается на бок, что, понятно, не очень удобно седоку. Ниже по реке мы поставили палатку.

Еще пятнадцать миль — и мы очутились на поле битвы, где разыгралось третье крупное сражение за независимость Монголии. Здесь войска барона Ун-герна сошлись в поединке с шестью тысячами китайцев, пришедших из Кяхты на помощь своим соотечественникам в Урге. Последние потерпели сокрушительное поражение, четыре тысячи из них попали в плен. Однако ночью пленники попытались бежать. Барон Унгерн послал вдогонку части прибайкальских казаков и тибетцев; то, что мы увидели на этом поле брани, было делом их рук. Около пятнадцати сотен трупов остались непогребенными и еще столько же, согласно свидетельству сопровождавших меня и тоже участвовавших в битве казаков, успели предать земле. Тела убитых были исполосованы саблями, на земле повсюду валялось военное снаряжение. Пастухи-монголы отошли подальше от этого зловещего ристалища, а на их место пришли волки, которых мы видели на всем пути — то притаившихся за скалой, то укрывшихся в канаве. В борьбу за добычу с ними вступали стаи одичавших собак.

Наконец мы покинули место кровавой бойни, оставив его во власти проклятого демона войны. Вскоре мы поравнялись с быстрым ручьем, к которому наши монголы, сняв шапки, припали, жадно глотая прохладную воду. Источник почитался ими священным, ибо протекал вблизи жилища Живого Будды. Двигаясь вдоль его извивающегося русла, мы неожиданно въехали в новую долину, где нам открылась высокая гора, поросшая темным, густым лесом.

— Священная Богдо-Ола! — воскликнул лама. — Приют богов, хранящих нашего Живого Будду!

Богдо-Ола огромным узлом связывает между собой три горных хребта: с юго-востока Гегыл, с юга — Гангын и с севера Хунту. Эта покрытая девственными лесами гора — владение Живого Будды. Здесь водятся все виды животных, встречающихся в Монголии, но охота строжайше запрещена. Нарушивший закон монгол подлежит смерти, а иностранец изгоняется из страны. Восхождение на гору также карается смертной казнью. Лишь один человек нарушил этот закон — барон Унгерн; он с пятьюдесятью казаками перевалил через Богдо-Олу, проник во дворец Живого Будды, где первосвященника Урги содержали под стражей китайцы, и похитил его.

В городе живых богов, тридцати тысяч будд и шестидесяти тысяч монахов

Наконец наши глаза удостоились лицезреть жилище самого Живого Будды! У подножия Богдо-Олы стояло белоснежное здание тибетской архитектуры, крытое зеленовато-синей черепицей, которая весело переливалась на солнце. Дворец утопал в зелени, из которой то тут, то там выступали фантастической конфигурации крыши гробниц и небольших дворцов. Мост, перекинутый через Толу, соединял резиденцию Живого Будды со священным городом монахов, раскинувшимся к востоку, — Та-Куре, или Ургой. В непосредственной близости от Живого Будды живет множество чудотворцев, пророков, чародеев и целителей. Все эти люди — «божественные перерожденцы», и им оказывают почести, приличествующие богам. Слева на плоскогорье расположен древний монастырь с огромным храмом из темно-красного камня — Храмом Города Лам, там находится гигантская бронзовая статуя Будды на позолоченном цветке лотоса. В монастыре есть еще с десяток других храмов поменьше, а также многочисленные гробницы, обо, открытые алтари, башни астрологов, одноэтажные домики и юрты, в которых живут шестьдесят тысяч монахов разного возраста и ранга; по соседству расположены школы, священные архивы и библиотеки, жилища баньди и гостиницы для почетных гостей из Китая, Тибета, бурятских и калмыцких земель.

Ниже монастыря раскинулась колония иностранцев, где живут русские и китайские купцы, а также торговый люд из прочих стран, там же шумит пестрый восточный базар. Еще в километре проступает сероватый контур Меймечена[42], где еще сохранились китайские торговые фирмы, дальше тянется длинный ряд русских частных домов, больница, церковь, тюрьма и, наконец, уродливый четырехэтажный кирпичный дом, в прошлом — русское консульство.

Мы уже подъехали довольно близко к монастырю, когда я заметил нескольких солдат-монголов, тащивших в ущелье три трупа.

— Что они делают? — спросил я.

Казаки молча усмехнулись. Вдруг они вытянулись по струнке, отдавая честь. Из ущелья на монгольском пони выехал невысокий человек. Когда он проезжал мимо, я разглядел полковничьи погоны и зеленую фуражку с козырьком. Из-под густых бровей меня окинул холодный взгляд его бесцветных глаз. Отъехав дальше, он снял фуражку, вытирая пот с лысой головы. Меня поразила странная неровная линия его черепа. Так я встретился с человеком, у которого голова была «похожа на седло». Вот кого советовал мне опасаться старик предсказатель в последнем перед Ван-Куре уртоне!

— Кто это? — спросил я.

Хотя офицер отъехал уже довольно далеко, казаки осмелились лишь прошептать его имя: «Полковник Сепайлов, комендант Урги».

Полковник Сепайлов! Самая мрачная фигура на полотне монгольской современной истории! Механик по образованию, он перешел затем в жандармское управление и быстро продвинулся по службе в царское время. Он страдал нервным тиком и недержанием речи, во время разговора брызгал слюной, в горле у него что-то клокотало, а по лицу пробегала судорога. Это был определенно сумасшедший человек, и барон Унгерн уже дважды созывал врачебную комиссию для его освидетельствования в надежде избавиться от своего злого гения. Вне всякого сомнения, Сепайлов был садистом. Мне рассказывали, что он собственноручно убивал приговоренных к смертной казни, при этом шутил и распевал песни. Множество самых жутких слухов ходило о нем в Урге. Этот кровожадный пес смертельной хваткой брал жертв за горло. Своей репутацией не знающего пощады воина барон Унгерн целиком обязан Се-пайлову. Уже в Урге барон Унгерн говорил мне как-то в беседе, что Сепайлов ужасно раздражал его, а еще — что тот при случае мог бы убить и его самого. Барон Унгерн испытывал ужас перед Сепай-ловым не из-за его личных свойств, а по признакам мистическим: в Прибайкалье один шаман, порекомендованный, кстати, самим же полковником, предсказал барону, что тот, расставшись с Сепайловым, сразу же погибнет. Последний не знал жалости к большевикам, а также ко всем, кто каким-то образом был с ними связан. У этой ненависти была причина: при большевиках он сидел в тюрьме, где его жестоко пытали, а после побега уничтожили всю его семью. Теперь он мстил.

Я остановился в русском торговом доме, где меня тут же навестили мои спутники; они радостно приветствовали меня, так как уже наслышались про мои злоключения в Ван-Куре и Зайн-Шаби. Помывшись и переодевшись, я пошел с ними прогуляться по городу. Мы посетили базар. Там толпилось множество людей. Красочные платья покупателей и продавцов, выкрикивающих цены, яркие полоски китайских одежд, жемчужные бусы, серьги и браслеты — все создавало атмосферу вечного праздника; кто-то, прицениваясь, ощупывал живого барана, не худ ли; рядом мясник отрубал огромные куски баранины от подвешенных туш, и все это сопровождалось шутками и отчаянной жестикуляцией этих вольных сынов степей. Монголки с высокими прическами, на которых с трудом удерживались тяжелые, шитые серебром шляпки, по форме напоминающие блюдца, восхищенно глазели на разноцветные шелковые ленты и длинные нити коралловых бус; важный монгол придирчиво осматривал великолепных лошадей, торгуясь с хозяином; худой, подвижный, смуглый тибетец, пришедший в Ургу поклониться Живому Будде, а может, с тайным послани-корточках, приценивался к высеченному из агата Будде на лотосе; в стороне толпа монголов и бурят окружила китайского торговца, продающего изящные расписные табакерки из стекла, хрусталя, фарфора, аметиста, жадеита, агата и нефрита; за одну, сработанную из нежно-зеленого нефрита с коричневыми прожилками, на которой дракон обвивал сразу нескольких девиц, торговец просил десять бычков; органично, вплетались в этот восточный живой ковер буряты в длинных красных одеждах и маленьких, вышитых золотом шапочках того же цвета и татары, одетые с головы до ног в черное. А среди них непрестанно сновали живым желто-красным фоном ламы с живописно наброшенными на плечи накидками, поражая воображение своими причудливыми головными уборами, напоминающими то желтоватые грибы, то красные фригийские колпаки, то греческие шлемы. Смешавшись с толпой, они тихо переговаривались, перебирая четки, предсказывали желающим судьбу, отдавая предпочтение богатым монголам, нуждавшимся в лечении, пророчествах или прочих таинствах, которые мог в избытке предложить им этот город шестидесяти тысяч лам. Одновременно осуществлялся религиозный и политический шпионаж. Как раз в это время из Внутренней Монголии приехало много монголов, за которыми, окружив их невидимым кольцом, незаметно наблюдали ламы. Над домами развевались русские, китайские и монгольские национальные флаги, и только над одним магазинчиком — полосатый флаг со звездочками; ленты, квадраты, круги и треугольники говорили о том, что в отмеченных ими палатках и юртах болеют и умирают от оспы или проказы князья и простые люди.

Все смешалось в одно яркое солнечное пятно. Здесь можно было увидеть и солдат барона Унгер-на, пробегающих в длинных синих шинелях, монголов и тибетцев в красной форме с желтыми эполетами, на которых выделялась свастика — магический знак Чингисхана, а также китайских солдат, служащих в монгольской армии. После поражения китайских войск две тысячи этих храбрецов обратились к Живому Будде с просьбой зачислить в его легионы, обязуясь служить верой и правдой. Просьба была удовлетворена; тут же создали два полка, солдаты которых носили на погонах и головных уборах старинную китайскую эмблему — серебряных драконов.

Когда мы шли по рынку, из-за ближайшего угла вывернул большой автомобиль с ревущей сиреной. В нем сидел в желтой монгольской куртке с голубым поясом барон Унгерн. Хотя барон ехал с большой скоростью, но, узнав меня, сразу же приказал остановиться и, выйдя из машины, пригласил к себе. Он жил в небольшой, скромно обставленной юрте во дворе китайского хонга[43].

Штаб располагался тут же по соседству, в двух других юртах, а слуги жили в китайской фанзе. Я напомнил генералу об обещании помочь нам добраться до одного из открытых портов; он же, не спуская с меня своих стальных глаз, заговорил по-французски:

— Мои дела здесь подходят к концу. Через девять дней я выступлю против большевиков, направившись в Прибайкалье. Прошу вас провести со мной оставшиеся дни. Многие годы я лишен цивилизованного общества и живу наедине со своими мыслями. Мне хотелось бы познакомить вас с ними, чтобы вы увидели во мне не «кровавого свихнувшегося барона», как зовут меня враги, и не «сурового деда», как называют меня мои офицеры и солдаты, а просто человека, который много искал, а страдал и того больше. — Барон задумался, потом снова заговорил: — Я обдумал ваш дальнейший путь и обещаю все наилучшим образом устроить, но прошу вас задержаться на девять дней.

Что мне оставалось делать? Я согласился. Барон тепло пожал мне руку и приказал подавать чай.

Потомок крестоносцев и пиратов

— Расскажите мне о себе и о своих странствиях, — потребовал он.

Я рассказал все, что, по моему мнению, могло быть ему интересно; казалось, моя история взволновала генерала.

— Теперь моя очередь. Я поведаю вам, кто я и где мои корни… Мое имя окружают такой страх и ненависть, что трудно понять, где правда, а где ложь, где истина, а где миф! Когда-нибудь вы, вспоминая свое путешествие по Монголии, напишете и об этом вечере в юрте «кровавого генерала».

Он прикрыл глаза и, не переставая курить, лихорадочно заговорил, часто не заканчивая фразы, как будто ему мешали договорить:

— Я происхожу из древнего рода Унгерн фон Штернбергов, в нем смешались германская и венгерская — от гуннов Аттилы — кровь. Мои воинственные предки сражались во всех крупных европейских битвах. Принимали участие в Крестовых походах, один из Унгернов пал у стен Иерусалима под знаменем Ричарда Львиное Сердце. В трагически закончившемся походе детей погиб одиннадцатилетний Ральф Унгерн. Когда храбрейших воинов Германской империи призвали в XII веке на охрану от славян ее восточных границ, среди них был и мой предок — барон Халза Унгерн фон Штернберг. Там они основали Тевтонский орден, насаждая огнем и мечом христианство среди язычников — литовцев, эстонцев, латышей и славян. С тех самых пор среди членов ордена всегда присутствовали представители моего рода. В битве при Грюнвальде, положившей конец существованию ордена, пали смертью храбрых два барона Унгерн фон Штернберга. Наш род, в котором всегда преобладали военные, имел склонность к мистике и аскетизму.

В шестнадцатом-семнадцатом веках несколько поколений баронов фон Унгерн владели замками на земле Латвии и Эстонии. Легенды о них живут до сих пор. Генрих Унгерн фон Штернберг по прозвищу «Топор» был странствующим рыцарем. Его имя и копье, наполнявшие страхом сердца противников, хорошо знали на турнирах Франции, Англии, Испании и Италии. Он пал при Кадисе от меча рыцаря, одним ударом рассекшего его шлем и череп. Барон Ральф Унгерн был рыцарем-разбойником, наводившим ужас на территории между Ригой и Ревелем. Барон Петер Унгерн жил в замке на острове Даго в Балтийском море, где пиратствовал, держа под контролем морскую торговлю своего времени. В начале восемнадцатого века жил хорошо известный в свое время барон Вильгельм Унгерн, которого за его занятия алхимией называли не иначе как «брат Сатаны».

Мой дед каперствовал в Индийском океане, взимая дань с английских торговых судов. За ним несколько лет охотились военные корабли, но никак не могли поймать. Наконец деда схватили и передали русскому консулу; тот его выслал в Россию, где деда судили и приговорили к ссылке в Прибайкалье. Я тоже морской офицер, но во время Русско-японской войны мне пришлось на время оставить морскую службу, чтобы усмирить забайкальских казаков. Свою жизнь я провел в сражениях и за изучением буддизма. дед приобщился к буддизму в Индии, мы с отцом тоже признали учение и исповедовали его. В Прибайкалье я пытался учредить орден военных буддистов, главная цель которого — беспощадная борьба со злом революции…

Он вдруг замолчал и начал поглощать чашку за чашкой крепчайший чай, напоминающий па цвету скорее кофе.

— Зло революции!.. Думал ли кто об этом, кроме французского философа Бергсона и просвещеннейшего тибетского таши-ламы? — Ссылаясь на научные теории, на сочинения известных ученых и писателей, цитируя Библию и буддийские священные книги, возбужденно переходя с французского языка на немецкий, с русского на английский, внук пирата продолжал: — В буддийской и древней христианской литературе встречаются суровые пророчества о времени, когда разразится битва между добрыми и злыми духами. Тогда в мир придет и завоюет его неведомое Зло; оно уничтожит культуру, разрушит мораль и истребит человечество. Орудием этого Зла станет революция. Каждая революция сметает стоящих у власти созидателей, заменяя их грубыми и невежественными разрушителями. Те же поощряют разнузданные, низкие инстинкты толпы. Человек все больше отлучается от божественного, духовного начала. Великая война показала, что человечество может проникнуться высокими идеалами и идти по этому пути, но тут в мир вошло Зло, о приходе которого задолго знали Христос, апостол Иоанн, Будда, первые христианские мученики, Данте, Леонардо да Винчи, Гете и Достоевский. Оно повернуло вспять колесо прогресса и преградило путь к Богу. Революция — заразная болезнь, и вступающая в переговоры с большевиками Европа обманывает не только себя, но и все человечество. Карма с рождения определяет нашу жизнь, ей равно чужды и гнев, и милосердие. Великий Дух безмятежно подводит итог: результатом может оказаться голод, разруха, гибель культуры, славы, чести, духовного начала, падение народов и государств. Я предвижу этот кошмар, мрак, безумные разрушения человеческой природы.

Полог юрты внезапно отогнулся, и на пороге вырос адъютант, почтительно отдавая честь.

— Почему вошли без доклада? — побагровел от ярости генерал.

— Ваше превосходительство, наш разъезд задержал большевистских лазутчиков и доставил их сюда.

Барон поднялся. Глаза его полыхали, лицо сводила судорога.

— Привести к юрте! — скомандовал он.

Все куда-то вмиг сгинуло — вдохновенная речь, убедительные интонации, — предо мной стоял суровый командир, жестко отдающий приказ. Барон надел фуражку, взял бамбуковую трость, с которой не расставался, и стремительно зашагал из юрты. Я последовал за ним. Перед юртой под охраной казаков стояли шесть красных солдат.

Барон подошел к ним и несколько минут внимательно всматривался в каждого. На его лице можно было прочитать напряженную работу мысли. Наконец он отвернулся, сел на ступени китайского дома и глубоко задумался. Затем снова встал, приблизился к лазутчикам и теперь уже решительно, касаясь плеча каждого задержанного, разделил их на две группы — «ты налево, ты направо»; в одной оказались четыре человека, в другой — два.

— Этих двух обыскать! Наверняка комиссары! — приказал барон, а у остальных спросил: — Вы мобилизованные большевиками крестьяне?

— Так точно, ваше превосходительство! — выдохнули испуганные солдаты.

— Идите к коменданту и скажите, что я приказал зачислить вас в свои войска! — У двух других оказа-хмурив брови, генерал, медленно отчеканивая слова, распорядился: — Забить их палками до смерти!

Повернувшись, он удалился к себе в юрту. Беседа наша уже не клеилась, и я, откланявшись, ушел, оставив генерала наедине со своими думами.

После обеда в русский торговый дом, где я остановился, зашли несколько офицеров Унгерна. Мы оживленно болтали, когда за дверями послышался автомобильный гудок, заставивший офицеров мгновенно замолчать.

— Генерал проезжает, — заметил один изменившимся голосом.

Прерванная беседа возобновилась, но ненадолго. В комнату вбежал служащий торгового дома с криком:

— Барон!

Открыв дверь, генерал замер на пороге. Лампы еще не зажигали, и, хотя в комнате было темновато, барон всех узнал, тепло поздоровался, поцеловал у хозяйки руку и согласился выпить чашку чая. Затем заговорил.

— Я собираюсь похитить вашего гостя, — обратился он к хозяйке и, повернувшись в мою сторону, спросил: — Хотите совершить со мной автомобильную прогулку? Покажу вам город и окрестности.

Натягивая пальто, я привычно сунул в карман револьвер, барон заметил это и рассмеялся:

— Да оставьте вы эту игрушку! Со мной вы в полной безопасности. Не забывайте пророчества ху-тухты из Нарабанчи: вам будет во всем сопутствовать удача.

— У вас хорошая память, — ответил я, рассмеявшись. — Пророчество помню. Но только что понимать под «удачей»? Может, смерть — как отдых после долгого трудного путешествия? Но должен признаться, что предпочитаю лучше скитаться и дальше — к смерти я не готов.

Мы направились к воротам, где стоял большой «Фиат» с включенными фарами. Водитель в офицерской форме недвижным изваянием сидел у руля и, пока мы влезали в автомобиль и усаживались, держал руку у козырька.

— На телеграф! — приказал барон.

Автомобиль рванулся с места. В городе по-прежнему гудел и толпился народ, но на все это теперь был как бы наброшен покров тайны. Монгольские, бурятские и тибетские всадники на всем скаку врезались в толпу; ступающие в караване верблюды важно поднимали при встрече с нами свои головы; жалобно скрипели деревянные колеса монгольских телег, и все это заливала ослепительная дуга света от электрической станции, которую барон Унгерн приказал запустить вместе с телефонным узлом сразу же после взятия Урги. Он распорядился очистить от мусора и продезинфицировать город, который не знал метлы еще со времен Чингисхана. По его приказу наладили автобусное движение между отдельными районами города; навели мосты через Толу и Орхон; начали издавать газету; открыли ветеринарную лечебницу и больницу; возобновили работу школ. Барон оказывал всяческую поддержку торговле, безжалостно вешая русских и монгольских солдат, замешанных в грабеже китайских магазинов.

Однажды комендант города арестовал двух казаков и одного монгольского солдата, укравших из китайского магазина коньяк, и доставил мародеров к генералу. Тот приказал бросить связанных воришек в свой автомобиль и отвез их к китайцу. Вернув тому украденный коньяк, генерал велел монголу вздернуть одного из русских сообщников тут же, на высоких воротах. Когда казак закачался в петле, генерал скомандовал: «И напоследок этого!» Теперь на воротах болтались уже двое казаков; барон заставил повесить и монгола. Все свершилось молниеносно; придя в себя, владелец магазина в отчаянии бросился к генералу с мольбой:

— Господин барон! Господин барон! Прикажите убрать этих людей с моих ворот — у меня же не будет покупателей!

Проехав торговый район, мы направились в русский поселок, расположенный по другую сторону небольшой речушки. На мосту стояли несколько русских солдат и четверо принарядившихся монголок. Солдаты, превратившись тут же в истуканов, отдавали честь, поедая глазами сурового командира. Женщины, засуетившись, хотели было убежать, но, завороженные дисциплинарным рвением своих ухажеров, тоже приложили руки к голове и застыли. Барон со смехом сказал мне:

— Можете убедиться, какова у меня дисциплина! Даже монголки отдают мне честь!

Скоро мы выехали на равнину, и автомобиль помчался как стрела; ветер свистел в ушах, пытаясь сорвать с нас одежду. Но сидевший с закрытыми глазами барон Унгерн только повторял: «Быстрее! Быстрее!» Мы долго молчали.

— Вчера я ударил своего адъютанта за то, что он, войдя без приглашения в юрту, прервал мой рассказ, — сказал он.

— Вы можете продолжить его сейчас, — предложил я.

— А вам не будет скучно? Моя история подходит к концу, становясь, впрочем, здесь интереснее всего. Я говорил уже, что собирался основать орден военных буддистов в России. Зачем? Чтобы охранять процессы эволюции, борясь с революцией, ибо я убежден: эволюция приведет нас к Богу, а революция — к скотству. Но я забыл, что живу в России! В России, где крестьяне в массе своей грубы, невежественны, дики и озлоблены — ненавидят всех и вся, сами не понимая почему. Они подозрительны и материалистичны, у них нет святых идеалов. Российские интеллигенты живут в мире иллюзий, они оторваны от жизни. Их сильная сторона — критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню. Так же, как и крестьяне, они ничего и никого не любят. Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова. И мои соратники соответственно очень скоро начали нарушать правила ордена. Тогда я предложил сохранить обет безбрачия — вообще никаких отношений с женщинами, — отказ от жизненных благ, роскоши, все в соответствии с учениями «желтой веры», но, потакая широкой русской натуре, разрешить потребление алкоголя и опиума. Теперь за пьянство в моей армии вешают и солдат, и офицеров, тогда же мы напивались до белой горячки. Идея с орденом провалилась, но вокруг меня сгруппировались триста отчаянно храбрых и одновременно беспощадных человек. Позже они показали чудеса героизма в войне с Германией и в единоборстве с большевиками, ныне уже почти никого не осталось в живых.

— Радиостанция, ваше превосходительство, — доложил шофер.

— Заедем, — приказал генерал.

На вершине плоского холма стояла весьма мощная радиостанция; китайцы, отступая, частично разрушили ее, но инженеры барона Унгерна быстро восстановили. Генерал внимательно прочитал телеграммы и передал их мне. Депеши из Москвы, Читы, Владивостока и Пекина. На отдельном желтом листке располагались закодированные послания. Барон сунул их в карман со словами:

— Это от моих агентов — из Читы, Иркутска, Хар-лые и отважные люди. Здесь у меня тоже служит один еврей, Вудфович, он офицер — командует правым флангом. Свиреп, как сам сатана, но умен и храбр… Ну а теперь продолжим наш стремительный бег…

И мы вновь нырнули во мрак. Какая бешеная езда! Автомобиль то и дело подпрыгивал, минуя канавки и небольшие камни, а крупные валуны первоклассный шофер объезжал, искусно лавируя между ними. Когда мы вырвались в степь, я заметил в отдалении яркие вспышки огоньков; продержавшись се-кунду-другую, они гасли, чтобы через мгновение загореться вновь.

— Волчьи глаза, — улыбнувшись, объяснил мне мой спутник. — Досыта накормили их своими мертвецами и трупами врагов, — спокойно откомментировал он и продолжил исповедь: — Во время войны русская армия постепенно разлагалась. Мы предвидели предательство Россией союзников и нарастающую угрозу революции. В целях противодействия было решено объединить все монгольские народы, не забывшие еще древних верований и обычаев, в одно азиатское государство, состоящее из племенных автономий, под эгидой Китая — страны высокой и древней культуры. В этом государстве жили бы китайцы, монголы, тибетцы, афганцы, монгольские племена Туркестана, татары, буряты, киргизы и калмыки. Предполагалось, что это могучее — физически и духовно — государство должно преградить дорогу революции, ограждать от чужеродных посягательств свое духовное бытие, философию и политику. И если обезумевший, развращенный мир вновь посягнет на божественное начало в человеке, захочет в очередной раз пролить кровь и затормозить нравственное развитие, азиатское государство решительно воспрепятствует этому и установит прочный постоянный мир. Пропаганда этих идей даже во время войны пользовалась большой популярностью у туркменов, киргизов, бурят и монголов… Стоп! — вдруг вскричал барон.

Автомобиль резко затормозил. Генерал вышел из машины, пригласив меня последовать его примеру. Мы шагали по степи, барон все время нагибался, что-то высматривая на земле.

— Ага, — пробормотал он наконец. — Уехал!..

Я удивленно смотрел на него.

— Здесь стояла юрта богатого монгола, поставщика русского купца Носкова. Носков был прежестокая бестия, об этом можно судить и по данному ему монголами прозвищу — «Сатана». Своих должников он избивал или при пособничестве китайских властей заключал в тюрьму. Он безжалостно ограбил этого монгола, и тот, потеряв свое богатство, переехал на другое место, в тридцати милях от старого. Но Носков и там нашел его и, отобрав последний скот и немногих лошадей, оставил его с семьей умирать с голоду. Когда я занял Ургу, этот монгол пришел ко мне, а с ним главы еще тридцати семейств, разоренных Носковым. Они требовали его смерти… Я повесил Сатану…

Автомобиль вновь рванулся вперед, сделав большой круг по степи, а барон Унгерн опять заговорил — резко и нервно, тоже вернувшись кружным путем к своим мыслям об обстоятельствах азиатской жизни:

— Подписав Брест-Литовский договор, Россия предала Францию, Англию и Америку, а себя ввергла в хаос. Тогда мы решили столкнуть с Германией Азию. Наши посланцы разъехались во все концы Монголии, Тибета, Туркестана и Китая. В это время большевики начали резать русских офицеров, и нам пришлось, оставив на время наши паназиатские планы, вмешаться, объявив им войну. — Однако мы надеемся еще вернуться к ним, разбудить Азию и с ее помощью вернуть народам покой и веру. Хочу надеяться, что, освобождая Монголию, я помогаю этой идее. — Он умолк и задумался, но вскоре вновь заговорил: — Некоторые из моих соратников по движению не любят меня из-за так называемых зверств и жестокостей, — печально заметил он. — Никак не могут уразуметь, что наш противник — не политическая партия, а банда уголовников, растлителей современной духовной культуры. Почему итальянцы не церемонятся с членами «Черной руки»? Почему американцы сажают на электрический стул анархистов, взрывающих бомбы? А я что — не могу освободить мир от негодяев, покусившихся на душу человека? Я, тевтонец, потомок крестоносцев и пиратов, караю убийц смертью!.. Назад! — скомандовал он шоферу.

Спустя полтора часа мы увидели огоньки Урги.

Лагерь мучеников

На въезде в город перед маленьким домиком стоял автомобиль.

— Что это значит? — выкрикнул барон. — Подъедем туда!

Наш автомобиль остановился рядом с другой машиной. Дверь дома распахнулась, наружу выскочили несколько офицеров и попытались незаметно ускользнуть.

— Назад, — приказал генерал. — Войти в дом!

Офицеры повиновались, генерал, опираясь на трость, последовал за ними. Дверь осталась открытой, и я мог видеть и слышать все, что происходило в доме.

— Горе им! — прошептал шофер. — Офицеры, узнав, что барон покинул город — а это всегда надолго, — решили повеселиться. Он прикажет забить их палками до смерти.

Мне был виден краешек стола, заставленный бутылками и консервами. За столом сидели две молодые женщины, они вскочили при виде генерала. Раздался хриплый голос барона — он говорил короткими, рублеными фразами:

— Ваша родина гибнет… Это позор для всех русских людей… но вы не понимаете… не чувствуете этого… Думаете только о вине и женщинах… Негодяи! Подлецы!.. Сто пятьдесят палок каждому! — Он перешел почти на шепот: — А вы, сударыни, отдаете себе отчет, что происходит с вашим народом? Нет? Для вас его будущее безразлично. Как и судьба ваших мужей на фронте, которых, возможно, уже нет в живых. Вы не женщины… Я глубоко почитаю настоящих женщин, их чувства сильней и глубже, чем у мужчин, — но вы не женщины!.. Вот что, сударыни. Еще один такой случай — и я прикажу вас повесить…

Вернувшись к машине, он сам несколько раз надавил клаксон. Незамедлительно к нам подскакал солдат-монгол.

— Отведите этих людей к коменданту. О том, как с ними поступить, я сообщу позже.

Всю дальнейшую дорогу мы молчали. Барон был очень возбужден, тяжело дышал, закуривал сигарету за сигаретой, но, затянувшись пару раз, выбрасывал их.

— Не согласитесь ли поужинать со мной? — предложил он.

К ужину был также приглашен начальник штаба — усталый, застенчивый человек, прекрасно образованный. Слуги подали китайское горячее блюдо, холодное мясо и компот из Калифорнии. И, конечно же, чай. Ели мы с помощью палочек. Барон был очень подавлен.

Я осторожно завел речь о провинившихся офицерах, пытаясь оправдать их поступок теми исклю они постоянно пребывают.

— Опустившиеся, деморализованные, насквозь прогнившие люди, — пробормотал генерал.

Начальник штаба поддержал меня, и в конце концов барон разрешил ему позвонить коменданту и распорядиться, чтобы этих господ отпустили с миром.

Весь следующий день я провел со своими друзьями, мы бродили по городу, захваченные его трудовой активностью. Энергичная натура барона заставляла его постоянно что-то предпринимать, его напряженное поле втягивало в себя и остальных. Он был повсюду, все видел, за всем следил, но никогда не вмешивался в дела подчиненных. Каждый выполнял свою работу.

Вечером меня пригласил к себе начальник штаба, у него я познакомился со многими просвещенными и умными офицерами. Мне пришлось еще раз поведать о своих злоключениях. Мы оживленно беседовали, когда в юрту неожиданно вошел, напевая себе под нос, полковник Сепайлов. Все тут же замолчали и под разными предлогами поспешили удалиться. Вручив хозяину какие-то бумаги, Сепайлов сказал нам:

— Могу прислать вам к ужину отличный рыбный пирог и немного томатного супа.

Когда он вышел, хозяин, в отчаянии обхватив руками голову, пожаловался:

— После революции нам приходится работать вот с такими подонками.

Немного спустя солдат Сепайлова внес дымящуюся супницу и пирог с рыбой. Когда он расставлял на столе еду, начальник штаба, указав глазами на солдата, шепнул:

— Обратите внимание на его лицо.

Собрав освободившуюся посуду, солдат удалился. Убедившись, что он действительно ушел, хозяин сказал:

— Это палач Сепайлова.

Он вылил суп на землю рядом с жаровней, а пирог, выйдя из юрты, швырнул через забор.

— Даже в самых изысканных яствах, если их приносит Сепайлов, может быть яд. В его доме опасно есть и пить.

Я вернулся к себе, подавленный всем увиденным, хозяин еще не спал и встретил меня встревоженным взглядом. Мои друзья тоже были там.

— Слава богу! — закричали они хором. — С вами все в порядке?

— А что случилось? — удивился я.

— Видите ли, — начал хозяин, — вскоре после вашего ухода явился солдат Сепайлова и забрал, якобы по вашей просьбе, вещи. Но мы-то знаем, что это означает: они произведут обыск, а потом…

Я понял, чего они опасались. Сепайлов мог подложить в багаж что угодно, а после обвинить меня во всех смертных грехах. Мы с агрономом тут же направились к Сепайлову; оставив друга на улице, я вошел в дом, где меня встретил тот же солдат, что приносил ужин. Сепайлов принял меня незамедлительно. Выслушав мой протест, он сказал, что это была ошибка, и, попросив минутку обождать, вышел. Я ждал пять минут, десять, пятнадцать — никто не приходил. Постучал в дверь, но мне не ответили. Решив немедленно идти к барону Унгерну, дернул дверь. Заперта. Дернул другую — тот же результат. Я в ловушке! Хотел было, свистнув, дать знак своему другу, но тут увидел на стене телефон и позвонил барону Унгерну. Уже через несколько минут он появился вместе с Сепайловым.

— Что еще здесь происходит? — грозно спросил он Сепайлова и, не дожидаясь ответа, свалил его ударом ташура на пол.

Мы вышли вместе, и генерал приказал принести мои вещи. Он пригласил меня в свою юрту.

— Живите здесь, — сказал он. — Я даже рад этому случаю, — добавил он с улыбкой, — теперь смогу полностью выговориться.

Эти слова побудили меня задать вопрос:

— Вы разрешите мне описать все, что я видел и слышал здесь?

Он немного подумал, прежде чем ответить:

— Дайте-ка записную книжку.

Я вручил ему блокнот с путевыми заметками, и он вписал в него следующие слова: «Только после моей смерти. Барон Унгерн».

— Но я старше вас и поэтому уйду раньше, — возразил я.

Закрыв глаза, барон покачал головой, прошептав:

— О, нет! Еще сто тридцать дней, и все будет кончено, а потом… Нирвана! Если бы вы знали, как я устал — от горя, скорби и ненависти!

Мы помолчали. Я понимал, что обрел в лице полковника Сепайлова 1 смертельного врага — нужно поскорее убираться из Урги. Было два часа ночи. Вдруг барон Унгерн встал.

— Поедем к великому и благому Будде, — предложил он в глубокой задумчивости; глаза его пылали, губы кривились в печальной, горькой усмешке.

Вот так жил этот лагерь мучеников-беженцев, теснимых событиями к неизбежной встрече со Смертью и подгоняемых ненавистью и презрением этого потомка тевтонцев и пиратов. А он, ведущий их на заклание, не знал покоя ни днем, ни ночью. Подтачиваемый изнуряющими, отравленными мыслями, он испытывал титанические муки, зная, что каждый день в укорачивающейся цепи из ста тридцати звеньев подводит его все ближе к пропасти по имени «Смерть».

Пред ликом будды

Подкатив к монастырю, мы вышли из автомобиля и по лабиринту узких улочек добрались до главного храма Урги. Стены и окна в нем были выдержаны в тибетском стиле, крыша по-китайски вычурна. У входа в храм горел фонарь. Тяжелые ворота, украшенные железной и бронзовой резьбой, были плотно закрыты. Генерал ударил в большой медный гонг, подвешенный к воротам, — тут же со всех сторон стали сбегаться перепуганные монахи. Увидев «гене-рала-барона», они пали ниц, боясь поднять головы.

— Встаньте, — приказал генерал, — и впустите нас в храм.

Внутри святилище ничем не отличалось от других виденных мной ламаистских молелен — те же разноцветные флажки с молитвами, символические знаки, лики святых, свисающие с потолка длинные шелковые ленты, статуи богов и богинь. Перед алтарем с обеих сторон тянулись красные низкие скамьи лам и хора. Свет от горящих у алтаря небольших светильников падал на золотые и серебряные курильницы и подсвечники. За ними висел тяжелый шелковый занавес с тибетскими письменами. Дамы отвернули его. В тусклом свете курительных свечей проступили очертания огромной позолоченной статуи Будды на лотосе. Только световые блики слегка оживляли лик равнодушно взирающего на страдания мира бога. Его окружали тысячи маленьких Будд-статуэток, принесенных верующими в надежде, что бог услышит их. Барон ударил в хонхо — молитвенный колокольчик, чтобы привлечь к себе внимание Будды, и бросил пригоршню монет в объемистый бронзовый сосуд. Затем потомок кре-закрыл глаза, приложил руки к лицу и погрузился в молитву. На его левом запястье я разглядел черные четки. Он молился минут десять. Затем мы направились в другой конец монастыря, по дороге барон признался мне:

— Я не люблю этот храм. Он новый, ламы возвели его, когда Живой Будда ослеп. На лике позолоченного Будды я не вижу следов надежды, горя, слез и благодарности приходящих к нему людей. Они еще не успели проступить на лике божества, прошло слишком мало времени. Сейчас мы идем к древнему Храму Пророчеств.

Мы уперлись в небольшую, потемневшую от времени кумирню, напоминавшую башню с простой круглой крышей. Двери ее были настежь раскрыты. По обеим сторонам дверей установлены хурде — молитвенные колеса, которые вращали вручную, наверху медная пластина со знаками Зодиака. Два монаха нараспев читали священные сутры, они не подняли глаз, когда мы вошли. Генерал, приблизившись к ним, попросил:

— Бросьте кости и назовите число отпущенных мне дней.

Монахи принесли два котелка с костями и высыпали их на низкий столик. Барон, сосчитав вместе с ними выпавшую сумму, воскликнул:

— Сто тридцать! Опять сто тридцать!

Затем он вновь молился в алтаре у древней каменной статуи Будды, привезенной сюда из Индии. На восходе мы начали осмотр монастыря, посетили все храмы и усыпальницы, музеи при медицинской школе, астрологическую башню и наконец двор, где баньди и молодые ламы занимаются по утрам борьбой. Видели мы и место, где ламы упражняются в стрельбе из лука. Один из сановных лам накормил нас горячей бараниной, диким луком, напоил чаем.

Вернувшись в юрту генерала, я тщетно пытался заснуть. Меня изводили мысли. Где я нахожусь? В каком веке живу? Не в состоянии всего осмыслить, я только смутно ощущал соприкосновение с некоей великой идеей, грандиозным замыслом и не поддающейся описанию людской скорбью.

После обеда генерал сказал, что хотел бы представить меня Живому Будде. Получить аудиенцию у Живого Будды чрезвычайно трудно, и потому я был обрадован представившейся возможностью. Мы подъехали к полосатой — красно-белой — стене, окружавшей жилище бога. Не менее двухсот лам в желтых и красных балахонах бросились приветствовать генерала («Чан Чуна»), уважительно приговаривая при этом: «Хан! Бог войны!» Согласно правилам этикета, нас провели в просторный зал; полутьма, скрадывая размеры, придавала залу почти интимный вид. Тяжелые резные двери вели во внутренние покои дворца. В глубине зала, на возвышении, стоял трон с позолоченной красной спинкой, покрытый желтыми шелковыми подушками. С обеих его сторон стояли резные ширмы из китайского черного дерева, также затянутые желтым шелком; у стен располагалось несколько стеклянных горок с изящными безделушками из Китая, Японии, Индии и России. Среди них я разглядел изысканную парочку — маркиз и маркиза из великолепного севрского фарфора. Перед троном стоял длинный низкий стол, за которым сидели восемь высокородных монголов, одному из них — старику с умным живым лицом и большими проницательными глазами — оказывалось особенное уважение. Его облик напомнил мне деревянные изображения буддийских святых с глазами из драгоценных камней, я видел такие в буддийском зале токийского Императорского музея, где монголы выставили на всеобщее обозрение Каннон и изумительного Хотея.

Старик был хутухта Яхантси, глава монгольского Совета министров, широко известный не только в Монголии, но и за ее пределами. Сидящие за столом ханы и родовитые князья Халхи были министрами. Яхантси-хутухта пригласил барона Унгерна сесть рядом с ним, мне же принесли стул европейского образца. Барон Унгерн объявил Совету министров через переводчика, что через несколько дней покинет пределы Монголии, и призвал их защищать свободу, принесенную его войсками землям, населенным потомками Чингисхана, чья вечно живая душа взывает к монголам, требуя, чтобы они вновь обрели могущество и объединили завоеванные им азиатские племена в великое среднеазиатское государство.

Генерал поднялся, остальные последовали его примеру. Барон попрощался с каждым в отдельности, хотя и довольно сдержанно. Он низко поклонился лишь Яхантси-ламе, а хутухта, возложив руки на голову барона, благословил его. Из зала заседаний Совета мы сразу же направились в дом Живого Будды, выстроенный в русском стиле.

У дома толклись ламы в красных и желтых балахонах, слуги, советники, чиновники, предсказатели, доктора и приближенные. Длинная красная веревка тянулась из парадных дверей, другой ее конец был переброшен через забор, недалеко от ворот. Толпы паломников ползли на коленях к веревке и, коснувшись ее, вручали монаху шелковый хадак или немного серебра. Дотронуться до веревки, конец которой находится в руках богдохана, означает вступить в прямую связь с Живым Богом. Считается, что по этой веревке, сплетенной из конского волоса и верблюжьей шерсти, на верующего нисходит благодать. Всякий монгол, прикоснувшийся к мистической веревке, носит на шее красную ленту — знак паломничества к святыне.

Я много слышал о богдохане еще до личного знакомства. Мне рассказывали о его пристрастии к спиртному, в результате чего он ослеп, о привычке окружать себя западным комфортом, о жене, участвующей в его пьянках и принимающей за него многочисленных паломников.

Комната, которую богдохан использовал как свой кабинет, была обставлена с подчеркнутой простотой; двое лам днем и ночью сторожили здесь сундук, где хранились государственные печати. На низком лакированном столике лежали письменные принадлежности богдохана, а также обтянутый желтым шелком ларец с печатями, врученными ему китайским правительством и далай-ламой. Тут же стояли мягкое кресло и бронзовая жаровня с выводной железной трубой; на стенах — изображения свастики, а также разные изречения на тибетском и монгольском языках; за креслом — небольшой алтарь с позолоченной статуей Будды, перед которой горели две свечи; на полу — плотный желтый ковер.

Когда мы вошли, в комнате трудились только два секретаря, сам Живой Будда находился в собственной молельне, примыкавшей к кабинету; кроме богдохана, туда разрешалось входить только канпо-гэ-луну, чьей обязанностью было помогать Живому Будде во время свершения этих одиноких богослужений. Один из секретарей сообщил нам, что богдохан был сегодня утром необычайно взволнован. В полдень он затворился в своей молельне. Долгое время слышался только его голос — богдохан исступленно молился; но вот кто-то другой ответил ему. С тех пор, объяснили нам ламы, шла беседа между Буддой земным и Буддой небесным.

— Подождем немного, — предложил барон. — Может быть, он скоро появится.

Во время ожидания генерал рассказал мне любо пытнейшие вещи о Яхантси-ламе. По его словам, в спокойном состоянии Яхантси — обычный человек, но стоит ему разволноваться или глубоко задуматься, над его головой вырастает нимб.

Спустя полчаса секретари, прислушиваясь к звукам, доносящимся из молельни, стали проявлять признаки нарастающей тревоги. Потом они рухнули ниц. Дверь медленно раскрылась, и на пороге появился первый человек Монголии, Живой Будда, Его Преосвященство Богдо Джебтсунг Дамба-ху-тухта, хан Внешней Монголии, — тучный пожилой человек с бритым одутловатым лицом, чем-то напоминающий римских кардиналов. На нем был монгольский халат из желтого шелка с черным поясом; в широко раскрытых глазах слепого запечатлелись страх и изумление. Тяжело опустившись в кресло, он прошептал:

— Пишите!

Один из секретарей мгновенно схватил бумагу и китайскую ручку и начал записывать за богдоханом его видение, которое тот облекал в сложные и запутанные фразы. Закончил диктовку он так:

— Вот что я, богдо-хутухта-хан, видел, беседуя с величайшим и мудрейшим Буддой в окружении добрых и злых духов. Мудрые ламы, хутухты, канпо, ма-рамбы и святые гэгэны, растолкуйте нам это видение.

Произнеся последнюю фразу, он вытер со лба пот и спросил, кто дожидается его.

— Князь Чан Чун, барон Унгерн, с незнакомцем, — ответил секретарь, не поднимаясь с колен.

Генерал представил меня богдохану; тот в ответ приветливо кивнул головой. Между ними завязался тихий разговор. Сквозь распахнутую дверь виднелась часть молельни: большой стол, заваленный книгами — некоторые были раскрыты, книги валялись и на полу; жаровня с раскаленными углями; корзина с лопатками и внутренностями барана для гадания. Довольно скоро барон встал и склонился перед бо-гдоханом в низком поклоне. Тибетец возложил руки ему на голову и зашептал слова молитвы. Затем снял с себя образок и повесил его барону на шею.

— Ты не умрешь, а перейдешь в высшую форму бытия. Помни об этом, воплощенный Бог войны, хан благодарной Монголии.

Итак, «кровавый генерал» получил от Живого Будды последнее благословение перед смертью.

За последующие два дня мне удалось вместе с другом богдохана, бурятским князем Джам Боло-ном, трижды посетить Живого Будду. Об этих визитах я расскажу в четвертой части книги.

Барон Унгерн, как и обещал, подготовил все для нашего путешествия к тихоокеанскому побережью. Нам предстояло добираться на верблюдах до Северной Маньчжурии — так было легче избежать столкновения с китайскими властями, не определившими своего отношения к Польше и полякам. Я загодя, еще из Улясутая, направил депешу во французскую дипломатическую миссию Пекина, а кроме того, держал при себе благодарственное письмо от китайской торговой палаты, где говорилось о моих усилиях по спасению Улясутая от погрома. Я намеревался выйти к ближайшей станции Восточнокитайской железной дороги и оттуда поездом ехать в Пекин. К нашему отряду присоединились датский торговец Е.В. Олафсен и направлявшийся в Китай просвя-щенный лама-торгут.

Никогда не забыть мне ночи с девятнадцатого на двадцатое мая! После обеда барон Унгерн предложил мне перейти в юрту Джам Болона, с которым я свел знакомство в первый же день своего пребывания в Урге. Юрта князя стояла на деревянном помосте вместе с другими юртами, разместившимися бок о бок с русским поселением. Нас встретили и был человеком среднего возраста, худощавым и высоким, с удлиненным лицом. До войны он пас овец, затем воевал под командованием барона Унгерна на германском фронте и сражался с большевиками. Его, Великого князя Бурятии, потомка бурятских владык, свергли с престола российские власти после попытки провозгласить независимость родины. Слуги внесли блюда с орехами, изюмом, финиками, сыром и подали горячий чай.

— Вот он и наступил, последний вечер, — сказал барон Унгерн. — Вы обещали мне…

— Я не забыл, — отозвался бурят. — Все готово.

Они заговорили о пережитом — былых сражениях, павших друзьях. Я внимательно слушал. Около полуночи Джам Болон встал и вышел из юрты.

— Хочу еще раз узнать свою судьбу, — сказал, как бы оправдываясь, барон Унгерн. — Рано умирать — дело еще не закончено…

Джам Болон вернулся с маленькой женщиной среднего возраста; усевшись перед огнем по-восточному, на корточках, и поклонившись, она впилась взглядом в барона. Лицо ее было белее и тоньше, чем у типичной монголки, глаза черные и проницательные. Одеждой она напоминала цыганку. Позже я узнал, что она слыла у бурятов великой гадалкой и прорицательницей, по матери в ней текла цыганская кровь. Женщина вытащила из сумы небольшой мешочек, извлекла из него пучок сухой травы и птичьи кости. Бросая в огонь траву, она что-то шептала себе под нос. По юрте распространилось пряное благовоние, от которого у меня закружилась голова и застучало сердце. Трава сгорела, и тогда гадалка положила на угли птичьи кости и стала осторожно переворачивать их с боку на бок бронзовыми щипцами. Когда они почернели, женщина начала внимательно их изучать; лицо ее все больше мрачнело, а затем исказилось страхом и болью. Сорвав с головы платок, она задергалась в судорогах, отрывисто выкрикивая отдельные слова:

— Вижу… Вижу Бога войны… Жизнь уходит из него… ужасно… Потом тень… черная, как ночь… Тень… Осталось сто тридцать шагов… И мрак… Больше ничего… Я ничего не вижу… Бог войны исчез…

Барон понурил голову. Женщина упала навзничь, раскинув руки. Казалось, она была в глубоком обмороке, но мне почудилось, что из-под ресниц блеснул на мгновение живой зрачок. Два бурята вынесли безжизненное тело, а в юрте князя воцарилось молчание. Наконец барон Унгерн вскочил на ноги и стад кружить вокруг жаровни, что-то шепча. Затем, остановившись, быстро заговорил:

— Я умру! Умру!.. Но это неважно, неважно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Появится новый вождь — сильнее и решительнее Чингисхана и Угедей-хана, умнее и милостивей султана Бабера[44]; он будет держать власть в своих руках до того счастливого дня, когда из подземной столицы поднимется Царь Мира. Почему, ну почему в первых рядах воителей буддизма не будет меня? Почему так угодно Карме? Впрочем, значит, так надо! А России нужно прежде всего смыть с себя грех революции, очиститься кровыо и смертью, а все признавшие коммунизм должны быть истреблены вместе с их семьями, дабы вырвать грех с корнем.

Барон взмахнул рукой, как бы отдавая последнее приказание или наставление кому-то невидимому. Занимался новый день.

— Мне пора! — сказал генерал. — Я оставляю Ургу.

Он крепко пожал нам руки и добавил:

— Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной а смертью, но прежде устрою такую бойню, какую мир еще не видел — прольется море крови.

Дверь юрты захлопнулась — барон ушел. Больше я никогда его не видел.

— Мне тоже пора — я уезжаю сегодня.

— Знаю, — отозвался князь, — именно поэтому генерал и оставил вас со мной. У вас будет еще один попутчик — военный министр Монголии. Это крайне важно для вас. — Джам Болон произнес последнюю фразу, делая акцент на каждом слове. Я не задавал никаких вопросов, привыкнув уже к атмосфере загадочности в этой стране, полной таинственных духов — добрых и злых.

«Человек с головой, похожей на седло»

Напившись чаю в юрте Джам Болона, я направился верхом к себе на квартиру, чтобы собрать немудреные пожитки. Лама-тургут был уже там.

— С нами поедет военный министр, — прошептал он. — Так надо.

— Хорошо, — отозвался я и поехал предупредить Олафсена. Тот же неожиданно объявил, что намеревается задержаться в Урге еще на несколько дней. Роковое решение, как я узнал спустя месяц: Сепайлов, оставшийся после отъезда барона Унгерна комендантом Урги, расстрелял его. Место торговца занял в нашем отряде военный министр — крепкий молодой монгол. Примерно в шести милях от города нас нагнал автомобиль. Заметив его издали, лама весь как-то съежился и взглянул на меня со страхом. Оказавшись снова в привычной атмосфере опасности, я расстегнул кобуру и спустил револьвер с предохранителя. Автомобиль остановился рядом с нашим караваном. В нем сидел, широко улыбаясь, Сепайлов вместе со своими палачами — Чистяковым и Ждановым. Сепайлов любезно приветствовал нас, поинтересовавшись:

— Вы будете менять лошадей в Казахудуке? Мы доберемся туда по этой дороге? Мне нужно нагнать посланца, а я толком не знаю пути.

Военный министр заверил его, что мы будем в Казахудуке уже к вечеру, и подробно объяснил дорогу. Вскоре мотор заглох вдали, а когда автомобиль появился вновь на горизонте, еле заметный на вершине холма, близ перешейка, министр приказал одному из монголов поскакать вперед и проверить, не остановилась ли машина по другую сторону горы. Монгол, стегнув своего скакуна, умчался. Мы медленно продвигались вперед.

— Что случилось? — спросил я. — Объясните, пожалуйста.

И тут министр рассказал мне, что Джам Болону вчера доложили, что Сепайлов собирается убить меня в пути. Он подозревал, что именно я настроил против него барона. Джам Болон тут же доложил барону о возможном покушении, и тот распорядился выделить для моей защиты дополнительных людей. Тем временем вернулся посланный на разведку монгол; по его словам, ничего, подозрительного он не обнаружил.

— А вот теперь, — сказал министр, — мы поедем совсем другим путем, и пусть полковник тщетно поджидает нас в Казахудуке.

Мы повернули на север, к Ундур-Добо, и к вечеру добрались до урочища местного князя. Здесь мы расстались с министром, получили свежих лошадей и продолжили наш путь на восток, оставив позади «человека с головой, похожей на седло», против которого меня так упорно предостерегал старик предсказатель близ Ван-Куре.

Через двенадцать дней благополучного, без всяких приключений путешествия мы вышли к одной из станций Восточнокитайской железной дороги, откуда я с непривычным ощущением позабытого комфорта последовал в Пекин.

* * *

Удобно расположившись в фешенебельной пекинской гостинице и постепенно утрачивая внешние признаки скитальца, охотника и воина, я, однако, все еще находился под сильным впечатлением девяти дней, проведенных в Урге в обществе барона Унгерна, «Живого Бога войны». Обращали мои мысли к тем дням и газеты, подробно описывавшие кровавый марш барона по Прибайкалью. Даже теперь, по прошествии семи месяцев, эти безумные ночи, полные вдохновения и ненависти, стоят у меня перед глазами.

Предсказание сбылось. Приблизительно сто тридцать дней спустя большевики захватили в плен барона Унгерна, преданного своими офицерами. По слухам, его казнили в конце сентября.

Барон Унгерн фон Штернберг… Кровавым мечом карающей Кармы прошел он по Центральной Азии. Что оставил он после себя? Его приказ по армии заканчивался словами из Откровения святого Иоанна Богослова:

— Не сдерживайте своей мести, пусть прольется она на осквернителей и убийц души русского народа! Революцию нужно искоренить на земле. Именно против нее предостерегал нас святой Иоанн Богослов в своем «Откровении»: «И жена была облечена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых…»

Документ этот — свидетельство русской и, возможно, мировой трагедии.

Но остались и более впечатляющие следы.

В бурятских, монгольских и джунгарских юртах, у киргизских, калмыцких и тибетских костров стали слагать легенды об этом сыне крестоносцев и пиратов: «Пришел с севера белый воин и призвал монголов разбить цепи рабства, сковавшие свободолюбивый народ. В воина вселилась душа Чингисхана; он предсказал приход могучего вождя, который много сделает для торжества чистой буддийской веры и прославит потомков Чингисхана, Угедей-хана и Ху-билая».

Да сбудутся его слова! Что ж, на земле воцарился бы мир, если бы азиаты показали себя учениками мудрых правителей — Угедея и султана Бабера, а не действовали, одержимые «злыми демонами», во власти которых пребывал разрушитель Тамерлан.

Живой будда

«В саду счастья и радости»

В Монголии — стране чудес и тайн — живет хранитель всего неразгаданного и неизвестного: Живой Будда Его Святейшество Джебтсунг Дамба хутух-тахан, или богдо-гэгэн, первосвященник Та-Куре; Богдо — это воплощение бессмертного Будды, представитель непрерывной, таинственно продолжающейся линии теократических властителей, царствующих с 1670 г. и хранящих облагораживающий дух Будды-Амитабы и Хан-ра-зи, «милосердного духа гор».

С Живым Буддой связано все: мифы о солнце, чары таинственных вершин Гималаев, рассказы об индийских пагодах, суровое величие монгольских императоров — властителей над всей Азией, — странные легенды китайских мудрецов, мысли браминов, строгие нравы монахов добродетельного ордена, месть вечно странствующих воинов-олетов со своими ханами — Батур Хун Тайги и Гуши, гордые заветы Чингисхана и Кублай-хана, реакционное, клерикальное мировоззрение лам, суровость основателя желтой секты Паспы и тайны тибетских королей, родоначальником которых был Сронг-Цан-Гампо.

В гуманной истории Азии — Монголии, Памира, Гималаев, Месопотамии, Персии и Китая — постоянно упоминается имя «Живого Бога» Урги. Немудрено, что его почитают и на Волге, и в Сибири, и в Аравии между Евфратом и Тигром, и в Индокитае, и на берегах Ледовитого океана.

Во время моего пребывания в Урге я неоднократно посещал дворец Живого Будды, беседовал с ним и наблюдал его жизнь.

Приближенные Живого Будды, из числа ученых марамб, много рассказывали мне о нем. Я видал его за чтением гороскопов, слышал его пророчества; мне удалось осмотреть архивы книг и рукописей, содержащих жизнеописания и предсказания всех богдоханов.

Ламы были со мной очень откровенны, так как благодаря письму хутухты Нарабанчи я пользовался их доверием.

Живой Будда, как и все ламаисты, имеет двойственную личность: он умен, прозорлив, энергичен, но одновременно предается пьянству, приведшему его к слепоте.

Когда он ослеп, ламы впали в отчаяние. Некоторые из них считали необходимым отравить богдоха-на и заменить его другим лицом, признанным новым воплощением Будды. Другие, возражая, указывали на большие заслуги первосвященника в глазах монголов и приверженцев желтого учения. В конце концов порешили умиротворить богов, воздвигнув большой храм с гигантской статуей Будды. Будда, однако, не помог зрению Богдо. Зато все эти споры подали Живому Будде повод помочь тем из лам, которые стояли за слишком радикальный метод разрешения вопроса — поскорее перейти в потусторонний мир.

Богдохан постоянно занят вопросами веры и управления Монголией. Одновременно с этим он любит совершенно бесполезные забавы. Большое удовольствие доставляет ему, например, артиллерия.

Какой-то бывший русский офицер подарил ему однажды две старые пушки, за что получил титул Тум-бир Хун, что означает «сердцу моему близкий князь».

Пальба из этих пушек в праздничные дни является одним из самых привлекательных развлечений для слепца.

Автомобили, граммофоны, телефоны, хрусталь, фарфор, картины, духи, музыкальные инструменты, редкие звери и птицы — слоны, медведи с Гималаев, обезьяны, индийские змеи и попугаи, — все это в разное время находилось во дворце «Бога», но все это он поочередно оставлял и предавал забвению.

В Ургу прибывают паломники и приносят дары со всего ламаистского и буддийского мира.

Хранитель драгоценностей дворца, почтенный Балма-Дорын, повел меня однажды в большой зал, где хранятся приношения верующих. Это единственный в своем роде музей драгоценностей. Там имеются редкостные вещи, совершенно неизвестные европейским музеям. Открывая шкаф с серебряным замком, хранитель сказал мне:

— Здесь вы увидите слитки чистого золота, полученные с Бей-Кема, черные соболя с Кемчина, а также чудотворные оленьи рога. Вот эта шкатулка, присланная орогонами, содержит драгоценные корни женьшеня и благовонный мускус. Это вот кусок янтаря с берегов «замерзшего моря», весящий 124 лана (около 10 ф.). Здесь алмазы из Индии, благовонный цибет и резная слоновая кость из Китая.

Он долго рассказывал мне о разных хранящихся здесь предметах, и на самом деле то, что я здесь видел, достойно было удивления. Передо мной мелькали редкие меха — белый бобер, черный соболь, белые, голубые, черные лисицы (песцы) и темный, почти черный барс; тут же стояли коробочки из черепахи с чудесной резьбой, в которых хранились хадаки из тонкой, как паутина, индийской шелковой ткани, длиною 10–15 метров; около них находились маленькие мешочки из золотых нитей, в которых лежали жемчуга, подарки индийских раджей, и драгоценные кольца с сапфирами и рубинами из Китая и Индии; большие нешлифованные алмазы, слоновые клыки, украшенные золотом, жемчугом и бриллиантами; роскошные одеяния, вышитые золотыми и серебряными нитями; моржевые клыки с барельефной резьбой — работой примитивных художников с берегов Берингова пролива и масса других предметов, которых я не в состоянии описать.

В другой комнате стоял шкаф со статуэтками Будды из золота, серебра, бронзы, слоновой кости, кораллов, перламутра и из какого-то благовонного дерева необыкновенного цвета.

— Вы знаете, — пояснил мне хранитель, — что, когда завоеватели врываются в страну, где существует культ богов, они ломают и низвергают их изображения. Так было и более 300 лет тому назад, когда калмыки напали на Тибет; то же повторилось и в Пекине, когда в 1900 году европейские войска разгромили дворец. Возьмите одну из этих статуэток и осмотрите ее хорошенько.

Я взял из ближайшего ко мне угла шкафа деревянную фигуру Будды и осмотрел ее со всех сторон: что-то внутри статуэтки пересыпалось и бряцало.

— Вы слышите? — спросил лама. — Это бриллианты и золото — внутренности Будды. Поэтому-то завоеватели и разбивают изображения богов!

Уже в Индии, Вавилоне и Китае из нутра статуй богов вынуто много редких драгоценных камней.

Несколько комнат во дворце занимает библиотека; полки ее переполнены всевозможными рукописями и книгами разных эпох, на разных языках и на самые разнообразные темы. Многие из этих древних документов истлевают и рассыпаются. Но в последнее время ламы стали покрывать их каким-то составом. Этот состав их в известной мере сохрани ет и защищает от влияния воздуха.

Помимо того, в библиотеке имеются глиняные дощечки с клинописью, очевидно, из Вавилона.

Китайские, индийские и тибетские книги стоят рядом с монгольскими. И среди них выставлены произведения старого чистого буддизма, книги «красных шапок» — испорченного буддизма, книги желтого — ламаистского буддизма, книги традиций, легенд и парабол.

— Дамы постоянно работают над этими произведениями, исследуют их, переписывают, чтобы таким образом сохранить потомству и распространить древнюю мудрость предшественников.

Одно отделение посвящено таинственным книгам о магии, записям жизнеописаний и произведений Живого Будды, буллам далай-ламы и первосвященника из Таши-Лумпо, хутухты из Утая в Китае, пандиты гэгэна из Доло-Нора во Внутренней Монголии и сотен китайских мудрецов. Сюда имеют доступ лишь Богдо-хутухта и марамба Та-Рим-по-Ша. Ключи хранятся вместе с печатями Живого Будды и украшенным свастикой рубиновым кольцом Чингисхана в ларце, находящемся в частном кабинете Богдо.

Особа Его Святейшества окружена свитой в пять тысяч лам. Они делятся на много классов, начиная от простых слуг и кончая советниками «Бога», из которых и состоит правительство. К советникам принадлежат все четыре хана Монголии и пять высших князей.

Особый интерес заслуживают 3 класса; о них мне рассказывал и сам Живой Будда при моем с Джам Болоном посещении его.

Живой Будда сообщил нам при этом, что он очень удручен той деморализованной и порочной жизнью, которую ведут ламы, так как таковая быстро сокращает число прорицателей и ясновидцев.

— Если бы, — говорил он, — монастыри Джал-хантцы и Нарабанчи не сохранили своих строгих правил, то Та-Куре вскоре остался бы без пророков и предсказателей. Барун Абага Нар, Дорчиул-Юр-док и остальные святые ламы, могущие видеть то, что скрыто от простого народа, ушли от нас вместе с благодатью Божьей.

Прорицатели же эти — «дзурены» — нам необходимы. Каждый раз, когда какое-либо важное лицо посещает монастырь Урги, посетителя без его ведома раньше всего показывают «дзуренам»; результат их исследования судьбы данного лица сообщается Богдо для того, чтобы он знал, как обращаться с гостем и какой политики с ним придерживаться. «Дзурены» большей частью старики, худые, истомленные и строгие аскеты; но мне пришлось встречать и совсем молодых «дзуренов», почти мальчиков — это были хубилганы, возрожденные боги, будущие хутухты и гэгэны различных монгольских монастырей.

Следующий за прорицателями класс — это доктора — Та-ламы; они должны наблюдать за влиянием растений и определенных животных продуктов на людей, сохранять тибетские лекарства, совершенствовать методы лечения и изучать анатомию, не прибегая, однако, к вивисекции. Они ловко вправляют члены, массируют, хорошо знают гипноз, животный магнетизм и влияние минеральных источников.

Третий класс составляет высший разряд вра-чей-отравителей, большей частью тибетского и калмыцкого происхождения.

Это, так сказать, «доктора политической медицины». Они живут отдельно от своих коллег и являются молчаливым орудием в руках Живого Будды.

Мне говорили, что почти все они немы. Я видел одного из них — того, который отравил китайского врача, присланного императором для «ликвидации» Живого Будды. Это был маленький седой старичок с глубокими морщинами на лице, небольшой седой бородкой и живыми, пытливо все высматривающими глазами. Как только он появляется в каком-нибудь монастыре, местный «Бог» тотчас же перестает есть и пить из страха перед этим монгольским отравителем. Но даже это не спасает приговоренного, ибо отравленный головной убор, рубашка, обувь, четки, даже поводья, книги и священные предметы с успехом приводят к тому, что имел в виду богдохан.

Слепой первосвященник внушает верующим глубокое уважение и религиозный страх. Все падают перед ним ниц. Даже ханы и хутухты приближаются к нему на коленях. Все вокруг него окутано тайной, полной восточной старины.

Пьяный старик, слушающий банальные арии граммофона, пускающий электрический ток в своих слуг с помощью динамомашины, коварный ветхий слепец, отравляющий своих политических врагов, лама, держащий свой народ в духовной темноте и обманывающий его пророчествами и предсказаниями, — он все же не вполне обыкновенный человек.

Однажды мы сидели в комнате Богдо. Князь Джам Болон переводил ему мои рассказы о великой войне.

Старик слушал очень внимательно. Вдруг он широко раскрыл свои глаза, прислушиваясь к звукам, доносившимся извне. Лицо его выразило благоговение, мольбу, испуг.

— Боги зовут меня, — прошептал он, медленно направляясь в свою часовню; там он промолился около двух часов, коленопреклоненный, неподвижный. Его молитва состояла в беседе с невидимыми богами, в вопросах, на которые он сам себе отвечал, как бы повторяя слова невидимых существ. Он вернулся оттуда бледный, измученный, но умиротворенный и счастливый.

Это была его личная молитва.

Во время обычного богослужения в храме он не принимает участия в молитве, ибо тогда он — Бог. Он сидит на троне, который ламы подымают и ставят на алтарь. Народ и ламы ему молятся. Он же, вперив свои быстрые, сверкающие, хотя и слепые глаза в пространство, выслушивает слова молитвы, надежды, слезы отчаяния своего народа. Ламы одевают его в различные, соответствующие случаю одежды, состоящие из желтой и красной ткани; меняют они также и его головные уборы.

Богослужение кончается, когда Живой Будда, с тиарой на голове, дает толпе молящихся свое благословение, поворачивая лицо на все стороны и простирая руки к северо-западу, то есть по направлению к Европе, где, по воззрениям желтого учения, должно распространиться учение мудрого Будды.

После долгого богослужения и одинокой молитвы в храме первосвященник действительно производит потрясающее впечатление. Он призывает тогда своих секретарей и диктует им свои, всегда крайне неясные видения и пророчества, не делая из них никаких выводов.

Обычно со словами: «Он вошел в Его обитель, и души их соединились!» — он облачается в белые одежды и удаляется на молитву в свою часовню. Тогда закрываются все двери дворца; ламы предаются какому-то мистическому страху: молятся и, перебирая четки и сопровождая молитву и заклинания верчением молитвенных колес, шепчут священные слова: «Ом! Мане падме хунг». Для истолкования видения предсказатели читают гороскопы, прорицатели описывают свои прозрения, а марамбы, в свою очередь, ищут в старинных книгах объяснение словам Живого Будды.

Пыль веков

Видели ли вы когда-либо пыльную паутину и тлен в погребах старых замков Италии, Франции или Англии? Это пыль столетий. Может быть, она когда-нибудь касалась лица, меча и панциря Августа, Людовика Святого, Великого Инквизитора или короля Ричарда?.. Ваше сердце тогда невольно сжимается, и вы проникаетесь глубоким уважением к этим свидетелям давно прошедших времен.

То же чувство испытал я в Та-Куре, но оно, может быть, было еще глубже и резче. Здесь жизнь остается такою, какой она была восемь столетий тому назад: здесь человек живет лишь прошлым; современность только усложняет обычное течение жизни и мешает ей.

— Сегодня великий день, — сказал мне однажды Живой Будда, — день победы буддизма над всеми другими религиями. Это было давно, когда Куб-лай-хан призвал священников всех религий к себе и приказал им изложить основание их вероучения.

Ламы разных религиозных верований стали восхвалять своих богов и своих хутухт. Начались прения и распри. Лишь один из них молчал, наконец иронически усмехнулся и сказал:

— Великий государь! Прикажи каждому доказать силу своего бога проявлением какого-либо чуда, тогда суди и выбирай!

Кублай-хан принял это предложение и приказал всем ламам показать какое-нибудь чудо.

Но все молчали, доказывая этим свое бессилие и замешательство.

— Ну, — сказал хан, обратясь к тому ламе, который дал ему этот совет, — теперь ты должен показать нам могущество твоих богов.

Лама долго молча смотрел на императора, затем повернулся и взглянул на присутствующих, протянув по направлению к ним руку. В это самое мгновение золотой кубок поднялся со стола и коснулся губ хана, не поднятый ничьей видимой рукой; царь почувствовал, как чудное вино увлажнило его губы.

Все были потрясены. Царь сказал:

— Я буду молиться твоим богам, и им же должны будут поклоняться все подчиненные мне народы. Как называешь ты свою веру? Кто ты и откуда пришел?

— Мое учение — это вера мудрого Будды. Я — пан-дита, лама Турдзы-Гамба, из знаменитого монастыря Сакья в Тибете, где дух Будды, его мудрость и могущество живут воплощенными в человеческом теле. Знай, о государь, что народ, исповедующий это учение, владеет всей западной частью вселенной и через 811 лет учение Будды распространится на весь мир.

Это случилось в день того же числа, что и сегодня, много столетий тому назад.

Дама Турдзы-Гамба не возвратился в Тибет, но поселился в Та-Куре, где тогда был лишь маленький храм. Отсюда он поехал к царю в Каракорум, а затем сопровождал его и в столицу Китая, чтобы укрепить его в вере, предсказывать будущее и, согласно воле богов, просветить его ум.

Живой Будда замолчал на некоторое время. Затем, прошептав молитву, он продолжал:

— Урга — старое гнездо буддизма… Вместе с Чингисханом двинулись калмыки и олеты для завоевания Европы. Они пробыли на чужбине почти четыреста лет, живя в русских степях. Позже, по зову желтых лам, они вернулись в Монголию для борьбы против царей Тибета и лам ордена красных шапок, угнетавших народ. Калмыки оказали много услуг желтому учению. Они поняли, что Лхаса слишком отдалена от всего мира, чтобы оттуда распростра нять учение. В это же время калмык, Гуши-хан, привез с собой из Тибета одного святого ламу, Ун-дур-гэгэна, посетившего «владыку мира».

С этого дня богдо-гэгэн безвыездно поселился в Урге и считался хранителем свободы Монголии и китайских императоров монгольской династии.

Ундур-гэгэн был первым «Живым Буддой» в стране монголов. Он оставил в наследство кольцо Чингисхана, которое было передано Кублай-ханом далай-ламе в память чудес, совершенных ламой Турдзы-Гамба. Он оставил также черепную коробку мистического индийского кудесника, из которой 1600 лет тому назад пил на религиозной церемонии Стронгстан, царь тибетский, и старую деревянную статую Будды, привезенную из Дели основателем желтого учения Паспой.

Богдо хлопнул в ладоши. Один из его секретарей вынул из красного мешочка большой серебряный ключ. Живой Будда открыл им ларец для печатей и достал оттуда маленькую резную коробочку из слоновой кости, в которой находилось большое золотое кольцо с большим рубином с выгравированным на нем знаком свастики.

— Это кольцо Чингисхан и Кублай-хан носили всегда на правой руке, — объяснил он.

Когда секретарь запер ларец, Богдо приказал ему позвать своего любимого марамбу, которого он заставил прочесть несколько страниц из старой лежащей на столе книги. Лама прочел монотонным голосом:

«Когда Гуши-хан, глава всех олетов, закончил борьбу с „красными шапками“, он принес с собой волшебный черный камень, подаренный далай-ламе „владыкой мира“. Гуши-хан хотел построить главный город желтого учения в Западной Монголии. Но олеты, воевавшие в то время с королем мань-джуров из-за китайского престола, терпели поражение за поражением. Последний хан олетов, Амурса-на, бежал в Россию, но перед своим бегством переслал святой „черный камень“ сюда, в Ургу.

Пока камень находился в Урге и Живой Будда мог им благословлять народ, монголы и их скот были избавлены от болезней и несчастья. Но сто лет тому назад святой камень был украден; буддисты напрасно искали его по всему свету. С момента его пропажи монгольский народ начал вымирать».

— Довольно! — сказал богдо-гэгэн. — Наши соседи нас презирают. Они забыли, что когда-то мы были их господами. Мы же охраняем наши священные традиции и знаем, что придет день триумфа монгольских племен и желтого учения. Защитники нашей веры — буддисты, верные хранители заветов Чингисхана.

Так говорил Живой Будда, и так говорили старые книги!

Книги чудес

Князь Джам Болон попросил одного из марамб показать нам библиотеку Живого Будды. В огромной комнате, ею занимаемой, работают сотни летописцев, исправляющих старинные книги и описывающих чудеса Живых Будд. Начинают они с Ундур-гэ-гэна и заканчивают гэгэнами и хутухтами различных современных монгольских монастырей. Книги же распределяются среди всех ламаистских монастырей и школ.

Из этих книг марамба прочел нам два отрывка:

«…Святой Богдо Чегхен дунул однажды на зеркало и тотчас же увидал на нем, как сквозь туман, изображение долины, в которой сражались тысячи воинов…»

«…Мудрый и покровительствуемый богами Жи вой Будда, сжигая ладан, молил богов открыть ему судьбу князей. В синем дыме все увидели темную тюрьму и бледные, замученные трупы князей…»

Одна замечательная книга, выпущенная в тысячах экземпляров, описывает чудеса современного Живого Будды.

Князь Джам Болон частично посвятил меня в содержание этого труда:

— Есть старая деревянная статуя Будды с открытыми глазами, привезенная сюда из Индии. Бо-гдо-гэгэн поставил ее на алтарь и начал молиться. Покидая храм, он приказал вынести статую Будды. Подойдя к ней, ламы увидели, что глаза бога были закрыты, слезы катились из них, а на его деревянном теле появились зеленые ростки. Все были поражены. Богдо сказал: «Горе и радость ожидают меня. Я ослепну, но Монголия будет свободна».

Это пророчество сбылось.

В другой раз Живой Будда, находясь в состоянии страшного возбуждения, велел принести сосуд с водой, поставил его на алтарь и, созвав лам, начал молиться.

Вдруг свечи и лампы у алтаря зажглись сами собой, а вода в чаше засветилась всеми цветами радуги.

Князь рассказал мне также, как богдохан читает будущее на свежей крови, на поверхности которой появляются ему одному видимые слова и разные картины; он сообщил мне и о том, как Живой Будда узнает судьбу и мысли князей по расположению внутренностей баранов и коз; как по камням и костям достоверно определяет судьбы всех людей; как он изготовляет амулеты против болезней и пуль, руководствуясь относительным расположением звезд.

— Прежние богдоханы предсказывали будущее лишь с помощью «черного камня», — сказал марамба, — на поверхности его появлялись тибетские надписи, по которым Богдо узнавали судьбы целых наций.

Когда марамба говорил о черном камне, на котором появлялись тибетские легенды, мне пришла в голову мысль, что этому явлению можно дать вполне естественное объяснение.

В юго-восточном Урянхае, в Улан-Тайге, я попал в одно место, где были залежи черного сланца. Куски этого камня были покрыты каким-то странным белым налетом, испещренным множеством перекрещивающихся линий, напоминавших мне венецианский кружевной узор или мистические руны. Знаки эти исчезали, когда сланец был сух, и вновь появлялись, когда он был влажен. Это были особые лишаи. Никто не имеет права обращаться к Живому Будде с просьбой о предсказании: Богдо пророчествует только тогда, когда на него находит вдохновение или когда к нему является какой-нибудь исключительный посол от далай-ламы или таши-ламы. Когда русский император Александр I подпал под влияние баронессы Крюденер и ее мистицизма, он, как мне рассказывали, послал особого посла к Живому Будде, чтобы узнать свою судьбу. Тогдашний богдохан, еще совсем молодой человек, предсказал ему по черному камню, что Белый Царь закончит свою жизнь всеми преследуемый, в странствиях и горестях. В России еще поныне народ верит в то, что Александр I провел последние дни своей жизни, странствуя по Европейской России и Сибири под псевдонимом Федора Кузьмича; что он оказывал помощь арестантам, нищим и другим страждущим, попадавшимся ему по пути; что сам он, преследуемый и брошенный в тюрьму, в конце концов умер в Томске, где и поныне его дом и могила являются местом паломничества и чудес. Династия Романовых проявила большой интерес к биографии Федора Кузьмича, чем косвенно подтверждается мнение, что Александр I, скрываясь под именем Кузьмича, действительно взял на себя этот тяжелый крест.

Рождение живого будды

Живой Будда не умирает: его душа переселяется иногда в тело ребенка, который рождается в день смерти Будды, или же еще при жизни последнего перевоплощается в тело другого существа. Это новое воплощение «Святого Будды» почти всегда находят в юрте бедной тибетской или монгольской семьи. Причина этому — политическая. Если Будда появится в семье какого-нибудь богатого князя, то, чрезмерно возвысившись, семья эта может отказать в повиновении касте лам, что уже не раз случалось. Если же на трон воссядет представитель бедной, неизвестной семьи и таким путем приобретет богатство, то он всегда будет подчиняться желаниям лам. Только три или четыре Живых Будды были чисто монгольского происхождения; все остальные же были тибетцы.

Один из советников Живого Будды, лама Хан Яссакту, рассказал мне следующее:

Монастыри Лхасы и Таши-Лумпо постоянно интересуются состоянием здоровья Живого Будды в Урге. Как только Богдо начинает стареть и дух Будды обнаруживает стремление к странствиям, в тибетских монастырях устраивают особые богослужения для того, чтобы при помощи астрологии узнать будущее. Благодаря этому ритуалу становятся известными имена тех благочестивых лам, которые способны распознать новое воплощение Будды. Ламы эти должны объехать всю страну, чтобы, основываясь на своих наблюдениях, найти нужное лицо. Очень часто «сам Бог» дает им необходимые указания. Так, например, вблизи бедной юрты пастуха появляется белый волк, или рождается баран с двумя головами, или с неба падает метеор. Некоторые ламы выуживают рыбы из священного озера Тан-гри-Нор и стараются по их чешуе прочесть имя нового богдохана.

Другие подбирают камни, стараясь найти по их трещинам направление, по которому им следует искать нового Будду. Иные удаляются в тесные горные ущелья, чтобы подслушать голоса горных духов, возвещающих имя избранника богов.

Когда новый Богдо найден, то тайно собираются сведения о его семье и передаются для рассмотрения их по рунам Рамы высокоученому таши-ламе. Последний носит имя Эрдени, что означает «Благородный камень мудрости». В случае одобрения выбора он посылает тайное письмо далай-ламе, который совершает особое жертвенное богослужение в храме «Духа Гор» и утверждает избранника, ставя на письмо таши-ламы большую печать.

Если старый Живой Будда еще жив, то имя его преемника держится в строгой тайне; если же дух Будды оставил тело богдохана, то в Ургу выезжает особая делегация с новым Живым Буддой.

Такая же церемония совершается при выборе гэ-гэнов и хутухт всех ламаистских монастырей Монголии. Но в этом случае право утверждения выбора принадлежит Живому Будде. О выборе, по исполнении всех формальностей, сообщают в Лхасу.

Из жизни живого будды

Богдохан, властвующий теперь во Внешней Монголии, уроженец Тибета. Сын бедных родителей, живущих в западной части Тибета, недалеко от Сакья-Куре, он с самых ранних лет обнаруживал признаки бурной и весьма энергичной натуры. Его по стоянно одушевляла мечта о независимости Монголии и прославлении потомков Чингисхана. Он рано приобрел значительное влияние на первосвященников, князей и ханов Монголии и на представителей русского правительства, принимавшего все меры к тому, чтобы привлечь его на свою сторону. Он не боялся выступать против маньчжурской династии в Китае и постоянно пользовался поддержкой России, Тибета, бурят и киргизов, оказывавших ему помощь военную, финансовую и дипломатическую. Китайские императоры старались избежать открытой войны с Живым Буддой, чтобы не вызвать протеста со стороны китайских буддистов, и пытались избавиться от него, прибегая для этого к иным приемам борьбы.

Однажды они послали к богдохану доктора, ловкого отравителя; но Живой Будда сразу понял значение этого медицинского внимания к его персоне и, прекрасно зная силу азиатских ядов, предпочел предпринять немедленно путешествие по монгольским монастырям, а затем в Тибет. Своим заместителем он оставил Губильгана, который сумел сблизиться с присланным доктором и узнать от него истинную цель его приезда.

Вскоре после этого китайский доктор умер от неизвестной болезни, и Живой Будда смог спокойно вернуться в свою столицу.

Живой Будда имел основания опасаться не только китайцев. Когда в Лхасе пришли к заключению, что богдохан ведет чересчур независимую от Тибета политику, далай-лама вошел в соглашение с некоторыми ханами, князьями и сумел их убедить в своевременности исполнения своего плана о скорейшем перевоплощении Будды в другой человеческий образ.

Князья и ханы прибыли в Ургу, где богдохан оказал им радушный и почетный прием. Было устроено большое торжество, и заговорщики обольщали себя уже самыми радужными надеждами; им казалось, что возложенное на них далай-ламой поручение будет ими весьма успешно выполнено. Но к концу торжественного обеда они уже испытывали совершенно иные чувства и в следующую же ночь отдали Богу душу; тела их, по распоряжению богдо-хана, с высокими почестями были отправлены к семьям умерших.

Богдохану известна каждая мысль, каждое движение князей и ханов и каждый их заговор против него.

Противник приглашается обыкновенно самым любезным образом прибыть в Ургу, откуда он уже никогда более не возвращается домой.

Однажды китайское правительство пришло к заключению, что непрерывная до сих пор линия «Живых Богов» должна быть прервана. Прекратив открытую борьбу против высокого первосвященника Урги, оно придумало для достижения своей цели следующее: Пекин пригласил пандиту-гэгэна из До-ло-Нора и главу китайских ламаистов, хутухту из Утая, прибыть в столицу. Они оба не признавали власти Живого Будды. Приехав в Пекин и углубившись в старые буддийские книги, они нашли, что нынешний богдохан является последним Живым Буддой, ибо та часть духа Будды, которая живет в богдоханах, может перевоплощаться лишь 31 раз. Нынешний же богдохан является тридцать первым воплощением Будды со времени Ундур-гэгэна, и с ним, собственно, по решению указанных лиц, должна вымереть династия ургийских первосвященников.

Когда богдохан узнал об этом решении, он сумел установить по древним тибетским манускриптам, что один из тибетских первосвященников был женат и что его сын вследствие этого был естественным воплощением Будды. Тогда и он решил жениться и ныне имеет сына, очень энергичного и способного молодого человека.

Таким образом, священный трон Чингисхана не останется после его смерти не замещенным.

Династия китайских императоров уже сошла с политической арены, а Живой Будда не перестает быть центром паназиатских устремлений.

Новое китайское правительство в 1920 году арестовало Живого Будду, оставив его под стражей в собственном его дворце.

Но к началу 1921 года барон Унгерн фон Штернберг, пересекая священный Богдо-Ола, совершил нападение на дворец с тыла.

Тибетские всадники перестреляли китайскую стражу, монголы ворвались во дворец и выкрали своего «Бога».

Очутившись на свободе, богдохан еще энергичнее приступил к выполнению своих идей и своими воззваниями пробудил во всей Монголии надежды на объединение всех азиатских племен и народов.

В большом дворце богдохана один священник показал мне покрытую дорогим ковром шкатулку, в которой хранились буллы далай-ламы и таши-ламы, декреты русских государей и китайских императоров и договоры между Монголией, Россией, Китаем и Тибетом. В той же шкатулке находится медная плита, на которой начертаны таинственные знаки владыки мира, а также изображение последнего видения Живого Будды.

Видение живого будды 17 мая 1921 года

— Я молился и увидел то, что скрыто от глаз народа: широкая долина, окруженная горами, лежала предо мной.

Старый лама нес наполненную тяжелыми камнями корзину. Он с трудом передвигался. В это время с севера появился всадник в белой одежде и на белом коне. Он подъехал к ламе и сказал ему:

— Дай мне твою корзину. Я помогу тебе ее доставить в Куре.

Лама передал ему свою тяжелую ношу. Но всадник не мог ее поднять. Старому ламе снова пришлось поставить корзину на свои плечи и согбенным под ее тяжестью продолжать путь. В это время с севера появился второй всадник. Он был в черной одежде и на черном коне. И этот всадник подъехал к старику, сказав:

— Как глупо! Зачем ты носишь эти камни, когда их так много на земле?

С этими словами он толкнул грудью своего коня так, что корзина свалилась с плеч старика. Как только камни коснулись земли, они превратились в бриллианты.

Все трое наклонились, чтобы их собрать. Но никто не мог поднять их с земли. Старый лама воскликнул в отчаянии:

— О боги! Всю мою жизнь я носил на себе эту тяжелую ношу, и теперь, когда осталось такое незначительное расстояние, я их потерял. Помогите мне, добрые боги.

Вдруг появился старый трясущийся человек. Он положил без всяких затруднений бриллианты в корзину, стер с них пыль, поднял тяжелую ношу на свои плечи и двинулся в путь, сказав ламе:

— Отдохни немного. Я успел отнести свою ношу в назначенное место и рад теперь помочь тебе.

Оба двинулись в путь и скоро исчезли из виду. Между тем всадники вступили между собой в борьбу. Бой продолжался целый день и целую ночь. Когда солнце поднялось над равниной, на ней уже не было никого. Всадники исчезли бесследно.

Все это видел я, Богдо-хутухта-хан, беседуя с Великим Мудрым Буддой, который был окружен добрыми и злыми духами.

Мудрые ламы, хутухта, кампо, марамба и святые гэгэны, дайте мне ответ на мое видение!

Все это было написано под диктовку Живого Будды в моем присутствии 17 мая 1921 года.

Я не знаю, какой ответ дали хутухте гэгэны, пророки, волшебники и священники. Но не ясен ли он теперь, если вспомнить современное положение Азии?

Пробуждающаяся Азия полна загадок, но она знает также и ответы на вопросы, касающиеся судьбы человечества.

Тайна тайн — царь мира

Подземное царство

— Остановитесь, — прошептал мне мой проводник — старый монгол, когда мы однажды пересекали степь вблизи Цаган-лука. — Остановитесь.

Он спустился с верблюда, который сам, без окрика, лег. Монгол сложил руки для молитвы, повторяя священное изречение: «Ом! Мани падме хунг!» И другие монголы остановили своих верблюдов и начали молиться. «Что это значит?» — думал я, смотря на нежно-зеленую траву, безоблачное небо и на ласковые мягкие лучи заходящего солнца.

После непродолжительной молитвы монголы пошептались между собой и двинулись в дорогу.

— Вы заметили, с каким страхом поводили ушами наши верблюды? — спросил монгол. — Как насторожились лошади в степях, как стада баранов и овец лежали, прижавшись к земле? Заметили ли вы, — продолжал монгол, — что птицы перестали летать, свищи и сурки остались лежать на земле, а собаки перестали лаять? Что воздух слегка колыхался, принося издалека звуки пения, трогавшие сердца людей, животных и птиц? Земля и небо перестали дышать. Ветер затих; солнце остановилось. В такой момент волк, приближающийся к овце, остается неподвижно на месте, останавливают свой дикий бег вспугнутые стада антилоп; из руки пастуха выпадает нож, которым он хотел зарезать овцу; жадная ласка не подкрадывается больше к беззащитной сальге.

Все живые существа невольно впадают в молитвенное настроение и ожидают разрешения своей судьбы. Так было и в этот момент.

Случается это тогда, когда владыка подземного царства молится в своем дворце и устанавливает будущее народов земли.

Так говорил мне старый монгол, простой, грубый пастух и охотник.

Монголия со своими голыми, ужасными горами, бесконечными степями дала жизнь тайне. Монголы, живущие под страхом грозных сил природы и убаюкиваемые ее подобным смерти покоем, чувствуют душу своей страны. Красные и желтые ламы хранят эту тайну, воплощая ее в поэтические образы.

Высшим же священникам Лхасы и Урги ведомы разгадки всех тайн.

На моем пути через Среднюю Азию я в первый раз услыхал про «тайну тайн». Я не могу дать ей иного имени. Вначале я не уделял тайне того внимания и не придавал того значения, какое выказал позже, когда собрал и проанализировал спорадические, туманные и часто противоречивые указания на существование ее[45].

Старики на берегу реки Амыл рассказали мне, что, согласно одной старой легенде, какое-то монгольское племя, не желая подчиниться требованиям Чингисхана, спряталось в подземном царстве.

Один сойот, живший вблизи озера Каган-Кул, показал мне дымящиеся ворота, изображавшие вход в царство Агарты.

Когда-то через эти ворота попал в подземное царство один охотник. По возвращении оттуда он начал было рассказывать о виденном, но ламы отрезали ему язык, чтобы охотник не мог раскрыть мистерию мистерий. Состарившись, он вернулся ко входу в пещеру, привлеченный старыми воспоминаниями, и исчез в подземном царстве.

Менее фантастические сведения об этом вопросе я получил от хутухты Желин-Джамеран из Нара-банчи-Куре. Он рассказал мне более правдоподобную историю о появлении из подземного царства могущественного владыки мира, о его внешности, чудесах и пророчествах. Только тогда я понял, что в этой легенде, будь то гипноз или массовое видение (мираж), таится не только мистерия, но и реалистическая и могущественная сила, способная влиять на развитие политической жизни в Азии. С этого момента я начал собирать сведения о мистерии мистерий.

Лама — любимец князя Чултуна Бейли и сам князь рассказали мне многое о подземном царстве.

— Все в мире, — сказал гелонг, — находится в состоянии постоянного движения и изменения — народы, наука, религия, законы и обычаи. Сколько исчезло уже больших государств и блестящих культур! Одно только остается неизменным — это зло, творение злых духов. Уже более шестидесяти тысяч лет, как один святой вместе с целым племенем исчез под землей, чтобы больше никогда не появляться на ее поверхности. Много людей посетило с тех пор это царство: Сакья-Муни, Ундур-гэгэн, Паспа, хан Бабер и другие, но никто не знает, где оно лежит. Одни говорят — в Афганистане, другие — в Индии.

В этом царстве народ защищен от зла. В его пределах нет преступления. Наука развилась там свободно, ничему не грозит разрушение.

Народ подземного царства достиг высшего познания. Теперь эта подземная страна — огромное царство. В ней живут миллионы людей.

Ее владыка — царь Вселенной, он знает все силы мира и может читать в душах людей и в огромной книге их судьбы. Невидимо управляет он восемьюстами миллионами людей, живущих на поверхности земли.

Князь Чултун Бейли добавил: «Царство это — Агарта. Оно простирается на все подземные ходы земли. Я слыхал, как один ученый лама из Китая рассказывал богдохану, что подземные пещеры в Америке населены прежними обитателями этого материка. Народы подземного царства и все пространство под землей управляются начальниками, подвластными владыке мира. В этом нет ничего чудесного. Вы же знаете, что прежде среди двух больших океанов востока и запада находились два материка, впоследствии исчезнувших под водой. Их население принадлежит теперь подземному царству. В пещерах, под землей, царит особенный свет, благодаря которому там произрастают хлеба и растения, а люди живут долго, никогда не болея. В этом царстве есть различные племена и народности. Один старый буддийский брамин из Непала, исполняя волю богов, посетил старое царство Чингисхана Сиам. Там он встретил рыбака, который приказал ему сесть в его лодку, чтобы выехать в море. На третий день они достигли острова, на котором брамин нашел людей, обладавших двумя языками и говоривших потому на двух различных наречиях. Эти люди показали ему редких зверей — черепах с шестнадцатью ногами и одним глазом, огромных змей с очень вкусным мясом и птиц, обладающих зубами и ловящих рыбу для населения острова. Эти люди рассказали брамину, что они вышли из подземного царства».

Торгутен-лама, ехавший со мной из Урги в Пекин, дал мне дальнейшие сведения об этом:

«Столица государства Агарта окружена городами, населенными первосвященниками и учеными. Они напоминают Лхасу, где дворец далай-ламы По-тала представляет собой как бы верхушку горы, покрытой церквями и монастырями.

Трон владыки мира окружен миллионами святых пандит, являющихся перевоплощенными богами. Вокруг главного дворца расположены дворцы Горо, которые властвуют над всеми видимыми и невидимыми силами земли, ада, неба и властны над жизнью и смертью человека. Если бы наше безумное человечество вздумало воевать с подземным царством, то последнее было бы в состоянии взорвать на воздух всю нашу планету и превратить ее в пустыню. Жители Агарты могут высушить моря, превратить материки в океаны, а горы — в пыль пустынь. По приказанию владыки появляются травы и кустарники; старые и слабые люди становятся молодыми и крепкими, а мертвые снова пробуждаются к жизни. Жители подземного царства мчатся в колесницах по узким расселинам внутри нашей планеты. Некоторые индийские брамины и тибетские далай-ламы во время своих опасных попыток взобраться на вершины гор, которых еще не касалась ни одна человеческая нога, открыли на скалах надписи, а в снегу следы ног и колесниц. Благословенный Сакья-Муни нашел на вершине горы каменные плиты со словами, смысл которых он смог понять только в старости. После этого он пробрался в царство Агарты, откуда привез в мир обрывки святого знания, сохранившиеся у него в памяти.

В Агарте, в хрустальных дворцах, живут невидимые властители над всеми набожными людьми: владыка мира, или Брахитма, говорящий с Богом, как я сейчас говорю с вами, и его два помощника — Ма-хыма, знающий цель событий, и Махынга, постигший их причины. Святые пандиты изучают мир и все его силы. Иногда самые ученые из них сходятся вместе и отправляют своих послов в места, никому из смертных не ведомые. О том, как все это происходит, можно узнать из трудов таши-ламы, жившего 850 лет тому назад.

Высшие пандиты закрывают глаза одной рукой, кладя другую под голову более молодым, усыпляя их. Затем они омывают тела заснувших настоем из травы, делая их нечувствительными к боли и крепкими, как сталь, заворачивают их в волшебные платки, связывают их и начинают молиться Великому Богу. Окаменевшие юноши лежат с открытыми глазами, слыша, видя и понимая все, что происходит вокруг них. После этого один из Горо подходит к ним и устремляет на них долгий и пристальный взгляд, под влиянием которого тела их начинают медленно подниматься и исчезают в воздухе. В это время Горо сидит и пристально смотрит по направлению, куда он выслал послов.

Невидимые нити соединяют его волю с ними. Некоторые из них движутся меж звездами, наблюдают за происходящими там событиями, знакомятся с неведомым населением звездного мира, их жизнью и законами. Они прислушиваются к тому, что говорят обитатели звезд, читают их книги, понимают их радости и горе, их святость и их грехи, их набожность и их зло. Другие послы приходят в соприкосновение с пламенем и видят, как возникает дикий огонь, который вечно борется, расплавляя и разбивая металлы в глубине планет, кипятя воду для гейзеров и для горячих источников, разламывая скалы и разливая через горные отверстия по земле струи лавы. Другие носятся в пространстве с необычайно маленькими, прозрачными, воздушными существами, проникают в тайну их существования и в цели их жизни; иные ныряют в морские глубины и наблюдают за царством белых водяных существ, которые проносят приятное тепло через весь мир и усмиряют ветры, волны и бури…

В Эрдени-Дзу был однажды пандита-хутухта, который пришел из Агарты; умирая, он рассказал о том времени, когда он, по приказу Горо, жил на красной звезде, на востоке, странствовал по покрытому льдом океану и спускался в подземные глубины, минуя адские огни».

Вот легенды, которые я слышал в монгольских юртах князей и в ламаистских монастырях. Все они рассказывались в торжественном тоне, в тоне, совершенно исключающем возражения.

Царь мира пред ликом божьим

Во время моего пребывания в Урге я пробовал снова найти объяснение легенде о владыке мира. Живой Будда мог мне, конечно, об этом рассказать больше других. Однажды во время беседы с ним я упомянул имя владыки мира; старый первосвященник в ответ резко повернул ко мне голову и направил на меня неподвижные слепые глаза. Я невольно умолк. Наше молчание продолжалось долго. Возобновив разговор, первосвященник повел его так, что я понял его нежелание говорить со мной на эту тему. При произнесении мною слов я прочел на лицах присутствующих удивление и страх, особенно заметный у библиотекаря богдохана. Вполне понятно, что все это еще более усилило мое рвение.

Покинув кабинет богдохана, я столкнулся с биб лиотекарем, который вышел раньше меня. Я попросил его показать мне библиотеку Живого Будды, что дало бы мне возможность без труда провести скрытных священников.

— Послушайте, лама, — сказал я, — однажды я проезжал по степи как раз в то время, когда владыка мира говорил с Богом. Я почувствовал все величие этого момента.

К моему удивлению, старый лама ответил мне очень спокойно:

— Неправильно, что буддисты и наше желтое учение скрывают это. Знание о существовании святейшего и могущественнейшего человека, благословенного царства и великого храма святого познания есть такое утешение для наших грешных сердец и для нашей испорченной жизни, что грех это скрывать от человечества… Слушайте, что я скажу, — продолжал он. — В течение целого года Царь Мира руководит работой пандит и Горо из Агарты, только иногда он отправляется в подземелье храма, где в гробу из черного камня покоится набальзамированный труп его предшественника. В этом подземелье всегда темно, но, когда туда вступает владыка мира, на стенах его появляются огненные полосы и из гробовой доски огненные языки. Самый старший из Горо стоит перед владыкой мира с покрытыми головой и лицом и со скрещенными на груди руками. Этот Горо никогда не показывает своего лица, так как его голова — это голый череп с живыми глазами и говорящим языком. Он связан со всеми покинувшими мир душами.

Владыка мира молится некоторое время. Затем он подходит к гробу и протягивает свою руку: огни становятся ярче, огненные полосы на стенах подземелья то исчезают, то снова появляются, образуя мистические знаки алфавита Ватанан. Гроб излучает прозрачное, еле видимое сияние. Это сияние мыслей предшественника владыки мира. Вскоре сеть световых лучей окутывает последнего; огненными буквами запечатлеваются на стенах желания и приказания Бога. В этот момент владыка мира соприкасается со всеми мужами, влияющими на судьбу и жизни человечества: с королями, царями, ханами, военачальниками, первосвященниками, учеными и другими сильными мира сего. Он понимает их мысли и планы. Если они приятны Богу, то владыка мира осуществляет их. Если же нет, то он всячески мешает им осуществиться. Эта власть дарована Агарте мистическим учением Ом, которым мы начинаем все наши молитвы. Ом — это имя старого святого, первого Го-ро, который жил триста тридцать тысяч лет тому назад.

Это был первый человек, знавший Бога; он дал человечеству веру, надежду и научил его бороться со злом. За это Бог даровал ему власть над всеми силами, господствующими над видимым миром.

По окончании беседы со своим предшественником владыка мира созывает высший совет Бога, на котором обсуждает действия и мысли великих людей, поддерживая их или уничтожая. Махыма или Махынга умеют определять всемогущественную причину этих действий и мыслей.

Затем владыка мира отправляется к большому храму и в одиночестве творит молитву.

На алтаре показывается огонь, постепенно распространяющийся и на ближайшие алтари. Сквозь пламя вырисовывается лик Бога. Владыка мира благоговейно сообщает ему о решении и заключении Великого Совета и внимает божественным приказаниям Всемогущего. При выходе из храма владыка мира сияет божественным светом.

Действительность или религиозная фантазия?

— Видел ли кто-нибудь владыку мира? — спросил я.

— О да, — ответил лама. — Во время торжественных праздников старого буддизма в Сиаме и Индии владыка мира появлялся пять раз. Он сидел в роскошной колеснице, запряженной двумя белыми слонами и украшенной золотом, драгоценными камнями и тончайшей художественной резьбой. Владыка был в белом одеянии, носил красную тиару со спускавшимися нитями бриллиантов, закрывавшими его лицо. Он благословил народ золотым яблоком с изображением ягненка. После его благословения слепые стали зрячими, немые начали говорить, глухие — слышать, а мертвые ожили. Владыка мира появился также 540 лет тому назад в Эрде-ни-Дзу и посетил старый монастырь Сакья и Нара-банчи-Куре.

Однажды один из Живых Будд и один из та-ши-лам получил от владыки мира послание, написанное на золотой доске неизвестными знаками. Никто не смог их прочесть. Тогда таши-лама вошел в храм, положил золотую доску на голову и начал молиться. Таким образом мысли владыки вошли в его мозг, и таши-лама, не читая загадочной надписи, мог понять и исполнить поручение царя.

— Сколько людей побывало в Агарте? — спросил я у ламы.

— Очень много, — ответил он. — Но они все молчали о том, что видели. После разрушения Лхасы олетами один из отрядов проник по горам с юго-запада в пограничную область Агарты, и здесь олеты ознакомились с некоторыми таинственными учениями и перенесли их обратно на землю.

Вот почему олеты и калмыки такие выдающиеся волшебники и пророки. Некоторые племена черной расы ворвались в Агарту из восточных областей, где прожили несколько столетий подряд. Позже они были выгнаны из царства и снова вернулись на землю. Но они уже узнали секрет гадания по картам, травам и линиям руки. Эти люди цыгане. Кое-где на севере Азии попадается еще одно племя, уже вымирающее, которое пришло из пещер Агарты. Оно отличается особой способностью вызывать обратно парящих в воздухе духов умерших.

Лама замолк. Затем он продолжал, как бы отвечая на мои мысли:

— В Агарте ученые пандиты записывают на каменных плитах все научные открытия нашей планеты и остального мира, что известно китайским ученым буддистам.

Их учение самое высокое и самое чистое из всех.

Раз в столетие собираются сто китайских мудрецов в тайное место на берегу моря. Тогда из морской глубины появляются сто вечноживущих черепах. На их панцирях китайцы записывают историю развития божественного учения за истекшее столетие.

В то время, как я пишу эти строки, я невольно вспоминаю историю, рассказанную мне однажды старым китайцем в храме нрба в Пекине. Он уверял меня, что черепахи могут прожить без пищи и воздуха более 3000 лет и потому все колонны голубого храма неба покоятся на черепахах, предохраняющих дерево от гниения.

— Много раз первосвященники Лхасы и Урги посылали вестников к владыке мира, — сказал лама-библиотекарь, — но они его не находили. Только один тибетский проводник нашел после какой-то битвы с олетами пещеру, у входа в которую была надпись: «Это ворота в Агарту».

Из пещеры вышел человек, передавший тибетцу золотую доску с мистическими надписями, и сказал: «Когда настанет срок, владыка мира появится на земле, чтобы повести хороших людей против дурных. Но это время еще не пришло. Самые злые люди еще не родились».

Дзянь-Дзюнь барон Унгерн дважды посылал молодого князя Пунцига на поиски владыки мира. В первый раз принц вернулся назад с письмом от далай-ламы из Лхасы. Когда барон послал его во второй раз, он уже больше не вернулся.

Пророчества царя мира в 1890 году

При моем посещении монастыря Нарабанчи в начале 1921 года хутухту рассказал мне интересное поверье.

Когда 30 лет тому назад владыка мира появился в их монастыре перед благословенными Богом ламами, он предсказал на предстоящую половину столетия следующее:

«Все больше и больше будут забывать люди о своей душе и больше обращать внимание на свое материальное благополучие. На земле будет господствовать великий грех и испорченность. Люди, как дикие звери, будут жаждать крови и смерти своих братьев. Полумесяц покроется мраком, и поклоняющиеся ему погрязнут в бесконечных войнах. Завоеватели пострадают от солнечного удара и не смогут воспользоваться плодами своей победы. Дважды постигнет их неудача, которая опозорит их перед другими народами. Падут короны больших и малых царей…

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Ужасная битва возгорится между всеми народами. Моря окрасятся кровью. Земля и дно морское покроются костями. Царства будут уничтожены… Вымрут целые народы… Голод, преступления, каких еще не видал мир, будут властвовать над ним. Придут враги Бога и божественного духа в человеке.

Всякий, кто схватит руку ближнего, — погибнет. Забытые и преследуемые восстанут и привлекут на себя внимание всего мира. Настанут бури и туманы. Голые горы вдруг покроются лесами; будут происходить частые землетрясения. Миллионы людей обменяют свои цепи рабства и унижения на голод, болезни и смерть.

Старые дороги покроются толпами людей, странствующими с места на место. Самые большие и красивейшие города погибнут в огне… Один, два, три… Отец восстанет на сына, брат на брата, мать на дочь… А затем порок, преступление и разрушение тела и души… Семьи будут расторгнуты… Вера и любовь исчезнут. Из 10 ООО людей останется один, но он будет гол и безумен, без силы и знаний, достаточных хотя бы для постройки дома и добывания пищи. Он будет выть, как неистовый волк, питаться трупами, кусать свое собственное тело и вызовет Бога на бой… Вся земля будет опустошена. Бог отвернется от нее, и над ней будут витать лишь смерть и ночь.

Тогда я пошлю народ, доселе неизвестный, который вырвет сильной рукой плевелы безумия и порока и поведет на борьбу со злом тех, кто останется еще верен делу человечества. Этот народ начнет новую жизнь на земле, очищенной смертью народов. На 50-м году появятся три больших государства, которые счастливо просуществуют в течение семидесяти одного года. Потом наступит опять восемнадцатилетняя эра войн и разрушений.

Тогда на поверхность земли выйдут из своих подземных пещер народы Агарты…»

Когда я позже проезжал по Восточной Монголии в Пекин, я часто думал: «Что будет? Что же будет, если целые народы различного цвета, веры и племе ни двинутся на Запад?»

Когда я теперь пишу эти заключительные строки, мои глаза невольно обращаются к сердцу Азии, которое я пересек вдоль и поперек во время моих странствований. Сквозь снежные метели и песчаные смерчи Гоби ведут они к хутухте Нарабанчи, который спокойным голосом открыл мне свои сокровеннейшие мысли, показывая своей нежной рукой на горизонт:

«Вблизи Каракорума и на берегах Убса-Нора вижу я огромные многоцветные лагеря, стада скота, табуны лошадей и синие юрты предводителей. Над ними развеваются старые стяги Чингисхана, тибетских, сиамских и афганских королей, индийских князей, священные знаки ламаистских первосвященников, гербы олетских ханов и простые знамена северомонгольских племен. Я не слышу шума возбужденной толпы. Певцы не поют монотонных песен гор, степей и пустынь. Молодые всадники не радуются бегу быстрых коней… Бесчисленные толпы стариков, женщин и детей стоят одинокие, покинутые, а небо на севере и западе всюду, где только видит глаз, покрыто красным заревом. Слышен рев и треск огня и дикий шум борьбы. Кто ведет этих воинов, проливающих свою и чужую кровь, под багровым небом? Кто ведет эти толпы невооруженных стариков и женщин? Я вижу строгий порядок, глубокое религиозное настроение, терпение и выдержку. Новое переселение народов, последнее передвижение монголов…»

Может быть, Карма открыла новую страницу истории?..

А что, если и «владыка мира» с ними?

Но эта величайшая из тайн хранит глубокое молчание…

Послесловие

Азия — колыбель народов, религий и законов, арена безжалостной борьбы за выживание, величайшее историческое кладбище огромных государств, великолепных культов и могущественных городов, край пышной, многоцветной и одновременно жуткой природы еще хранит в своих горных ущельях отголоски древних легенд и доисторических мифов.

Но эти древние отголоски, эхом отдающиеся от земли, скал и отвесных стен Гималайской гряды, тибетских нагорий, ущелий Памира, монгольских перевалов и китайских монастырей, на время замерли, чтобы вновь претвориться в живые, действующие и могущественные идеи, потому что их временное исчезновение еще больше укрепило их, словно ручьи, которые пронизывают толщу песка, чтобы влиться в подземное озеро, которое питает все реки и потоки, текущие по поверхности земли.

Идеи и веяния культуры тринадцатого века являются для Азии такими же реками и потоками. Жизнь и дух потомков Чингисхана, великой, основанной монголами династии Юань, правителей Азии от берегов Тихого океана до Каспийского моря сохранились и в течение этих девяти веков витали над Азией, не утратив своего очарования и волшебства, смешанных с благоговейным страхом.

В этой атмосфере древних времен, которая бесслед но ушла с лица земли, отдельные азиатские племена и народы по-прежнему придерживаются хотя и несколько видоизмененных, но сохранивших свою суть социальных принципов патриархального строя. Однако у всех этих народов есть привилегированные касты: касты принцев, потомков некогда великих властителей и священников.

В своих шелковых шатрах, величественных дворцах, загадочных монастырях они изучают науку духа, занимаясь вопросами, которые пока еще не встали перед всем остальным человечеством или были им забыты так же, как оно забыло историю и названия всех исчезнувших племен, поглощенное борьбой за существование и сражениями личностей, наций и государств.

Однако мы не должны думать, что все потомки древних правителей Азии или все последователи буддизма, ламаизма, синтоизма, конфуцианства или ислама отличаются особой духовностью. Это далеко не так.

Борьба за политическое влияние, ужасная, разрушительная и безжалостная, кипит повсюду. Народы Азии страдают от притеснений священнослужителей всех мастей, но над ними стоит закрытая каста посвященных в высочайшие формы спекулятивной социологии и психологии, в мистические проблемы изменчивого течения причин и последствий, вдоль которого на ощупь бредет человечество — крошечная молекула в эзотерическом космосе.

Из этого страстного стремления найти путь, ведущий человечество к Богу, и зародился мистический тайный пароль, живущий в сознании всех народов, населяющих Азию. Это пароль, берущий начало в политике, оповещающий превосходство Востока и подтверждающий необходимость заставить все остальное человечество принять его волю и мировоззрение даже ценой всемирного кровопролития и походом бесчисленных азиатских народов на другие народы, погрязшие в трясине европейской цивилизации.

У костров пустынных кочевников-номадов, в топях Цайдамской котловины в Северном Тибете, в Гималаях, на берегах Инда и Ганга, в Малой Азии, в Иране, в долинах Янцзы и Хуанхэ народы с разным цветом кожи, все племена, расы и вероисповедания, объединенные одной азиатской идеологией, говорят, мечтают и поют песни о приближающемся часе, когда Азия станет рукой Кармы и воплотит в жизнь предначертания судеб. Азия, проснувшаяся ото сна!

Первый шаг в этом направлении Азия сделала в 1900 году, когда иностранные армии, сражающиеся в Китае, так красноречиво продемонстрировали свое моральное падение.

Потом началась Русско-японская война, закончившаяся поражением России, ослаблением всех государств после мировой войны и полным крушением могущества Москвы. Отголоски этих событий разлетелись по всему свету: на берега Тихого, Индийского океанов и Средиземного моря; коренные жители арктической тундры шепотом передают ужасную историю России, а монгольские племена на Волге, Урале и Сибири несут непосильную ношу этой трагедии. Азия в невыносимом напряжении воли подняла голову, повернула к Западу свои загадочные глаза и прислушивается. И иногда на Западе слышится приглушенный шепот восьмиста пятидесяти миллионов азиатов: «Неужели Его время уже настало? Неужели Великий Неизвестный уже среди нас?»

Такие мысли посетили меня после путешествия по Центральной Азии, когда у меня появилась возможность попасть в такие места, куда сложнее всего попасть европейцу.

Англичане бомбили множество тибетских городов, завладели Лхасой, но не видели далай-ламу, не узнали секрета его могущества, и это их смущает и беспокоит. Англичане посадили в тюрьму Махатму Ганди и Баттур-уль-Шейха, но так и не подавили восстания индусов и с ужасом понимают, что этот все распространяющийся человеческий пожар с каждым днем становится свирепее и жарче.

Кто по-настоящему понял и осознал, что является причиной столь дерзкой политики Турции, этой угнетенной страны и живущих в нужде людей, которые свысока разговаривают с могущественными победителями в мировой войне?

Представление о Великом Неизвестном оказывает мощное и бодрящее воздействие на политические и духовные проявления на азиатском континенте. Это противоположность Антихристу, пришествие которого сейчас с готовностью признается не только в России, но и во многих других странах.

Антихрист — могущественное воплощение зла, враждебная, несущая смерть сила. Великий Неизвестный — воплощение добра, приносящий благо человечеству, дающий жизнь.

В горах Улан-Тайги я столкнулся с первыми свидетельствами существования представления о Великом Неизвестном, которого по-другому называют Правителем Мира. Неподалеку от серных источников я увидел скалу с пещерой. Магическая надпись на стене гласила: «Это вход в страну Правителя Мира, в подземное царство Агарта». Простой монгол-проводник прошептал:

— Это вход в Агарту. Молчите и сконцентрируйтесь.

Эрексен-Соджог, брат князя Тоджи из Тувы, или Урянхая, как-то ночью, когда мы сидели около костра, после похода от Ка-Хема к Малому Енисею, чтобы избежать встречи с красными партизанами, рассказал мне такую легенду:

«Как-то в окрестностях Сольдьяка, между Косоголом и горами Танну-Ола, в монастыре Те-ри-Нур появился саянский охотник. Он рассказал монахам, что нашел в горах расселину, откуда выходил пар. Будучи человеком любопытным, он вошел внутрь и оказался в глубоких пещерах, где увидел людей, процветающие науки и идеальный порядок, где в течение тысячелетий царил мир. Этими людьми управлял некто, которого они называли Великим Правителем Мира — вершина треугольника, всемогущий и милосердный. Охотник рассказал много другого, но об этом прослышал Верховный бог Кем-чик и призвал охотника к себе. Услышав его историю, он повелел вырвать охотнику язык, чтобы он больше никому не говорил, что услышал и повидал в этом таинственном подземном царстве. Охотник хотя и стал немым, но по-прежнему ликовал и радовался. Когда он состарился, то сел на коня и вновь направился к пещере, где, очевидно, во второй раз вошел в царство Агарта, поскольку лошадь вернулась на стоянку одна, и охотника больше никогда не видели».

Монгольский правитель Улясутая, князь Чул-тун Бейли, и его гелонг — священник, а также мой друг Джелиб Джамсрап — хутухта Нарабанчи, зная, что передо мной случайно приподнялась завеса, скрывающая Великого Неизвестного, поведали мне и другие подробности своего загадочного культа:

«Шестьдесят пять тысяч лет назад, увидев, что красный дух зла наводняет землю, Рама в смятении взошел на вершину высокой горы и вознес Творцу свои молитвы, поведал ему свои страхи и надежды. Бог призвал Раму укрепить свой разум для сохранения семени добра. Через несколько дней Рама вернулся к Богу и заявил о своем намерении с другими верными стереть с лица земли „след тигра“ — олицетворение зла.

С миллионом верных Рама направился в страну бездонных пещер и отвесных скал в западных Гималаях и вошел с ними под своды. После этого их больше никто не видел. Некоторые богобоязненные браминские и буддистские мудрецы случайно обнаружили царство Рамы и принесли о ней весть. При помощи знания двадцати двух тайн Рама создал подземную страну Агарту, где не знают греха, преступления и неповиновения закону. Разделив эти тайны между двадцатью двумя кастами человечества, Рама открыл истинный смысл этих тайн и власть над ними „избранным по духу“, или гуру, которые вошли в состав высшего совета.

Рама искал чистых духом и приводил их в Агарту, в уединенных местах, которые трудно найти. Теперь население Агарты увеличилось до сорока миллионов, половина из которых живут в подземном царстве, а остальные рассеяны по Центральной, Восточной и Южной Азии.

Более подробные знания об этом царстве и его обитателях доступны далай-ламе, панчен-ламе в Тибете, богдохану в Урге, некоторым магараджам в Божественном совете на земле и сотне китайских мудрецов-буддистов».

Легенда, миф, отголосок древнего культа? Есть ли в легенде о Великом Неизвестном хоть крупица реальности? Если да, то какой реальности? Откуда ведет начало эта идея, окруженная покровом тайны?

Все эти вопросы очень меня занимали, и я попытался глубже исследовать этот предмет и происхождение легенды о Правителе Мира. Сначала я задал себе вопрос: Правитель Мира — выдумка или настоящее лицо? Каковы его обязанности и какой он обладает властью?

На все эти вопросы были найдены ответы хутух-той Нарабанчи.

Он поведал мне, что эта идея берет начало в азиатском представлении о верховном правителе всего мира, который противостоит «следу тигра», ведущего к уничтожению власти и разума и разрушению влияния личностей высокоморального и интеллектуального склада.

Правитель Мира защищает народы Агарты от преступлений и абсолютизма власти сверху, а также разрушительных инстинктов снизу. Обладая глубокой и магической мудростью, он знает будущее человечества и предвидит действия и намерения тех, кто управляет жизнью людей и делами государства. Он является невидимой опорой тех правителей, властителей, священников и мудрецов, чьи действия идут на благо человечеству; он предотвращает зло. Он управляет развитием наук и расширением границ Агарты посредством присоединения все новых групп людей.

Правитель Мира, направляя исследования человеческого разума, также покровительствует экспериментальным наукам, собирая всю мудрость, для удовлетворения физических потребностей будущего человечества, а также для грядущей битвы добра и зла. В этой битве Правитель Мира со своими армиями объединится с добрыми духами и будет сражаться за победу будущего государства посвященных и чистых духом.

Народы, давно исчезнувшие с лица земли, нашли убежище в Агарте. Среди них племена Атлантиды, Гондваны, Лемурии, Лелирции и других мифологических континентов, информация о которых находится в буддистских монастырях.

Когда в изумлении я спрашивал хутухту Нарабанчи, а потом мудрого марамбу из Урги, как буддистам удалось сохранить столь живые и яркие сведения о потонувших в океане континентах, о которых в Европе ходят только легенды, я получил серьезный ответ:

«Европейское человечество молодо. Азиаты — древнейшие потомки человеческой расы. Эпоха Санчуаня в Китае более древняя, чем то время, когда эти континенты исчезли в водах океана, а их население нашло убежище в пещерах Агарты, забрав с собой все научное и духовное наследие».

Что я мог на это сказать? Это произошло до появления красной расы в Египте и Европе, потомками которой были этруски и баски, до развития высокой перуанской культуры, до основания государства ацтеков, до возникновения государства Шинар в устье Евфрата.

Хутухта Джелиб рассказал мне много подробностей о странных животных, когда-то живших на этих континентах: о черепахах с восемью парами лап, об огромных безвредных змеях, пригодных в пищу, о зубастых птицах, о гигантских ящерицах, способных без труда ломать мощные пальмы и бамбуковые деревья, о блистательном и ярком солнце, которое теперь затеняют «испарения человеческой крови».

Он также поведал мне, что набожные отшельники нашли на недоступных вершинах «крыши мира» — Гималаях, Памире и Куньлуне — следы неизвестных существ и растений, предположительно из Агарты, которые пробились на нашу планету через глубокие расселины скал.

Я также узнал, что Великий Неизвестный не полностью изолирован от остального человечества. В каждом государстве у него есть свои избранные, и с их помощью он оказывает влияние на социальные и политические события. В Азии целая организация под его эгидой управляет самыми важными государственными и национальными делами. Эта организация называется «Божественный совет», и к ней принадлежат три буддистских и ламаистских священника, далай- и панчен-лама в Тибете и богдохан Урги, а также круг махатм, сто мудрецов из Китая и посвященные махараджи.

Правитель Мира несколько раз появлялся в Азии в прошлом веке. Его видели толпы людей в Дели, Мирзапуре, Каракоруме и Нарабанчи.

Он появился в Индии на спине слона в белоснежном плаще с красной окантовкой, с магическими символами на груди, в тиаре с семью венцами — символ власти над семью силами неба, земли и ада. Когда он смотрел на больных, они поднимались с постелей, слепые прозревали, глухие начинали слышать, парализованные обретали способность двигаться, предатели и преступники мгновенно погибали под его сверкающим взором, мертвые возвращались к жизни.

В Монголии Правитель появился в образе неизвестного всадника с маленькой свитой.

В Каракоруме он появился в то время, когда правящему богдохану угрожала опасность со стороны китайцев. Правитель Мира появился июльской ночью, благословил богдохана и объехал весь город. В ту ночь поднялась буря, из низких свинцовых туч повалил снег, ослепивший и засыпавший приближающуюся китайскую армию. Утром свирепый мороз сковал снег, и под ним погибли все вражеские всадники. На следующий день солнце растопило снег, и вновь наступила жара.

Путешествуя по Западной Монголии, я познакомился с самым известным ламаистским колдуном — тушегун-ламой, который играл заметную роль во время монголо-китайской войны. В беседе со мной он сказал, что Правитель Мира обладает огромной магической силой, а потом колдун внезапно заявил, что сам побывал в царстве Великого Неизвестного и именно по этой причине далай-лама считает его своим братом. Не знаю, что случилось во время этого путешествия, но одно остается непреложным: влияние тушегун-ламы, выходца из Калмыкии, ог ромно.

В Урге мне рассказали еще о нескольких людях, кроме тушегун-ламы, побывавших в царстве Агарта, но которые видели только внешние границы этой страны, вход в которую тщательно охраняется.

Только одному смертному удалось побывать в храме Великого Неизвестного и предстать пред его троном — Будде Гаутаме. Ему позволили ходить повсюду, и он хорошо изучил режим, науки, философию и жизнь Агарты.

Будда подробно записал все, что видел и слышал, во многих томах, но, когда наконец он решил вернуться на землю, Великий Неизвестный лишил его памяти, так что Будда забыл свои рукописи, а также все, что написал. Он сохранил только веру в идеальные моральные устои народов, обществ и семей.

Это произошло в то время, когда Будда жил один в глуши лесов.

Ламаисты представляют Правителя Мира в виде треугольника: Брахитма — Махыма — Махынга.

Махыма — мудрость космического духа, союз причин и итогов воздействия духовных сил, духовное начало.

Махынга — материальная сила космического духа, союз причин и итогов воздействия физических сил, материальное начало.

Брахитма — вершина треугольника, Правитель Мира, Великий Неизвестный, направляющий эти начала, выполняющий волю Правителя космического духа.

Посвященные буддисты и ламаисты утверждают, что Правитель Мира — вовсе не божество, а человек с сильным интеллектом и способностью чувствовать и понимать волю космического духа, Бога — создателя всего.

Он выбирается высшими служителями Агарты и Божественным советом на земле. Ламаистские священники из монастырей Эрдени-Дзу и Зайн-Шаби говорили, что в начале девятнадцатого века Правителем Мира был индус из Траванкора, в середине века — «черный человек» с Запада, то есть араб, а в конце века — опять индус из Кашмира.

Посланники Агарты возлагают на шею избранного золотую цепь с табличкой, на которой написаны магические мантры, и с этой минуты правитель наделяется знанием двадцати двух тайн и обладает властью над семью силами неба, земли и ада, которые представлены в виде двадцати двух магических знаков на его одеянии и в виде семи венцов на тиаре этого властителя и полубога.

Правитель Мира может заводить семью, которая живет с ним в Агарте, в то время как для Брахитмы уже нет возврата на землю.

Ламаисты представляют Агарту в виде пирамиды из многих ступеней, напоминающей ассирийские зиккураты, то есть башни пирамидальной формы. Повлияло ли это представление на ассирийскую и египетскую монументальную архитектуру? Эти ступени или слои соответствуют кастам Агарты. Дворец далай-ламы в Потале, Лхаса, построен по такой же модели. Он состоит из террас, населенных ламами, которые стоят на различных ступенях иерархической лестницы, начиная от простых слуг и учеников и заканчивая высочайшими титулами гелонгов, марамб и хутухт.

Из Агарты время от времени поступают священные приказания. Правитель Мира общается почти исключительно с этим источником буддистской и ламаистской мудрости, таши-ламой из Тибета. За всю эпоху существования этих величайших лично-, стей таши-ламы в самые важные моменты получают медные таблички с магическими знаками, которые никто не может расшифровать. Эти таблички считаются письменными посланиями Правителя Мира. Обычно для расшифровки этих писаний таши-ламы используют гадание, и говорят, что только одному из них удалось постичь истинный смысл написанного. Он сделал это очень своеобразным способом. Он пошел в храм и после длительных молитв возложил магическую табличку на голову и распростерся перед статуей Авалокитешвара, прося помощи. Внезапно написанное обрело смысл, и таши-лама тут же воплотил в жизнь приказания Великого Неизвестного к вечной славе ламаизма и Тибета. Копия этого послания, переданная таши-ламой Живому Будде из Урги, хранится в запечатанном ларце Чингисхана вместе с самыми почитаемыми монгольскими реликвиями — кольцом и печатью великого хана и священными свитками далай-ламы.

Послание Правителя Мира называется Вотан и представляет собой разновидность рунического письма, которое неизвестно земным ученым и не используется ими. Только орочонские шаманы и калмыки, а также старые цыганские колдуны обладают деревянными табличками, на которых вырезаны знаки, очень похожие на Вотан.

Я нашел объяснения этого факта в рассказах моих друзей-ламаистов.

Две с половиной тысячи лет назад в Агарте разразилось восстание, когда недостаточно чистые духом племена влились в его ряды. Нижние ступени пирамиды Агарты хотели занять высочайшие места. Началась битва, во время которой Правитель Мира обрушил на головы бунтовщиков своды пещер и таким образом отделил Агарту от этих слуг зла. Часть восставших, а именно орочоны, калмыки и цыгане вернулись на поверхность земли, заберя с собой фрагменты магических формул и крохи великой мудрости Агарты. С их помощью они стали гадателями и волшебниками, усвоив тайные знания. На санскрите цыган называют «богеми», что означает «идите прочь от меня». Это проклятие. Любопытно, но это название схоже с другим именем цыган — бохемиенс. Возможно ли, что на это повлиял дух Агарты и Великого Неизвестного?

Второй народ, изолированное племя сойотов из Урянхая, которые пришли с юга, возможно, из Месопотамии и долгое время были обитателями Агарты, став свидетелями восстания против высшей власти Брахитмы и решив, что царством завладели силы зла, покинули его пределы и начали свое трагическое паломничество, которое закончилось в двенадцатом веке на берегах Северного Ледовитого океана.

Вот такую историю поведали мне ламаистские мудрецы о Великом Неизвестном и его царстве.

Агарта является центром огромной духовной и правительственной организации, это структура из множества циклов, и Правитель Мира, Великий Неизвестный, Брахитма, является его вершиной.

Первый внешний цикл — основание структуры — состоит из большого количества буддистских и ламаистских монастырей, известных суровыми моральными устоями, например, Нарабанчи и Эрде-ни-Дзу, различных княжеств, храмов и отдельных групп избранных, посвященных, облеченных знанием.

Второй цикл состоит из азиатских народов, которые составляют постоянное население Агарты, но являются авангардом Правителя Мира на земле.

Между этими двумя циклами расположены внутренние подземные циклы, состоящие из реинкарнированных йогов, объединенных в божестве, пяти тысяч пандитов, мудрецов-пандванов, трехсот шестидесяти пяти кардиналов-багвандов, двенадцати высочайших просвященных гуру со знаками Зодиака на груди, которые наделены способностью использовать энергию космоса, двадцати одного черного и белого архи, которые должны всю свою жизнь провести в Агарте, и, наконец, на вершине этой структуры, магического треугольника, — Ма хыма, Махынга и Брахитма.

Иерархия ученых пандитов и пандванов трудится в области наук и администрации Агарты, священники, или багванды, управляют великим союзом людей с Божеством и космическими силами.

Наука, составляющая силу Агарты, называется Ом. Она нацелена на изучение Акасы — элемента священных сил и свойств, исследование жизни с точки зрения духовной и материальной трансформации вещества, изучение невидимых обитателей воздуха, воды, огня и земли, течений «неизвестных и невидимых рек, текущих от одного полюса к другому» (мы бы назвали их геомагнитными полями), изучение излучений людей и животных, изучение флюидов, миграции душ через Северный полюс на волшебную гору Меру.

В сфере материальной культуры Агарты доступны искусственный свет, дающий жизнь и рост растениям и ясность ума людям, искусственная атмосфера, делающая жизнь долгой, а смерть безболезненной.

Однако самой любопытной является наука гуру, обладающих тайной и властью делать человеческое тело прочнее стали, не реагирующим на боль, сохраняя при этом все свойства живого организма. Усилием воли гуру отправляют таких людей в пространства между планетами, в бездны океана или пламя, извергающееся из земли. Эти оцепеневшие люди изучают жизнь и науки других миров и несут свои наблюдения гуру, которые с помощью этих экспериментов обогащают науку Ом и мудрость Агарты.

Эта загадочная легенда о Правителе Мира распространяется все шире среди азиатских народов. Когда я узнал ее во время своего путешествия, а потом серьезно беседовал о Правителе Мира с людьми, находящимися у власти в Азии, мне пришло в голову, что эта легенда не могла появиться давно и носит скорее характер политический. О политике в Азии имеются очень разные мнения, и было бы сложно найти какое-то одно общее слово, имя, которое поведет многомиллионное население к великой политической цели, например, к битве против белой расы, о которой мечтают в некоторых азиатских кругах.

Этим именем будет Правитель Мира, и он привлечет монголов, тувинцев, тибетцев, китайцев, индусов, афганцев, иранцев и, возможно, даже турок и японцев.

Возможно, Агарта — также мистический источник власти, и Великий Неизвестный появится на Цейлоне, или в Пенджабе, или в Лхасе.

В любом случае белой расе придется смириться с влиянием пока только легендарного Правителя Мира.

Приложения

Кем был Антоний Оссендовский?

Предисловие к русскому изданию

Греко-римские, иудейско-христианские корни нашей цивилизации, которая, как считается, зародилась в бассейне Средиземного моря, — не более чем миф. Это всего лишь выдумка обосновавшихся в Риме последователей св. Петра. На самом же деле большинство народов Европы — дети Великой Степи. Создатели фильма о короле Артуре и рыцарях Круглого стола абсолютно правы, утверждая, что по своему происхождению король был сарматом.

Польская шляхта также считала своими предками сарматов — кочевые скотоводческие племена, жившие на территории от р. Тобол до Волги. Найденные в Абаканских степях каменные фигуры сарматов с характерными «ляшскими» усами в настоящее время находятся в музее г. Кызыл (Тува). Для Александра Блока предками русского народа были скифы, а украинцы склонны считать, что их родословная восходит к антам.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как я руководил экспедицией альпинистов в Табун Богдо, в алтайском массиве на стыке границ Урянхайского края, Монголии и китайской провинции Шинькянь. Мы не искали следов снежного человека или кладов барона Унгерна. Мы хотели покорить горные вершины, преодолеть слабость, страх и усталость. Мы хотели быть первыми, кто ступит на девственную вершину (горы) Пяти Богов. Еще в студенческие годы, в середине пятидесятых годов, пробираясь через лесистые Бесчады, мы познали вкус больших приключений и были настолько очарованы им, что решили посвятить ему свою жизнь.

Моим проводником в океане путешествий по стране лазурного неба был Антоний Фердинанд Оссендовский. Незадолго до отъезда в Монголию мне удалось добыть зачитанный до дыр экземпляр книги «В стране зверей, людей и богов» — репортаж о конном путешествии по охваченным пожаром революции Сибири и Монголии. Не было никакой возможности оторваться от этого чтения.

До Первой мировой войны интеллигенты польского происхождения, получившие образование в университетах Москвы и Петербурга, в основной своей массе были патриотами евро-азиатской империи, протянувшейся от Тихого океана до Черного и Балтийского морей. В 1917 г. многие из них поддержали большевиков и стали с ними сотрудничать. Среди известных коммунистов польского происхождения можно назвать Ф.Я. Кона, Ф.Э. Дзержинского, Ю.Ю. Мархлевского. Другие же в силу своих политических убеждений и мировоззрения примкнули к белым.

Одним из таких был Антоний Фердинанд Оссендовский (1878–1945) — ученый, писатель и корреспондент. Его книги «Мирные завоеватели» и «Великое преступление» предупреждают об опасности, которую представляет деятельность немецкой разведки на территории России в годы Первой мировой войны, и клеймят армию кайзеровской Германии за массовые убийства.

В 1920 г. Оссендовский оказался в штабе адмирала Колчака. Однако после его поражения Антоний Фердинанд вынужден был бежать. Через Урянхайскую тайгу он пробрался в Монголию, где в то время правил «кровавый барон» Роман фон Ун-герн-Штернберг. Кстати, спустя 80 лет, в начале нового столетия, внучка барона Унгерна объявилась в Польше.

Уже упомянутая книга Оссендовского «В стране зверей, людей и богов» стала мировым бестселлером. После того, как эта книга была издана на польском и русском языках[46], ее перевели и на многие другие, в том числе на японский язык, урду и шрифт Брайля. В настоящее время текст этой книги можно свободно найти в Интернете.

Собирая материалы по биографии писателя, я объехал по его следам почти весь земной шар, встречая везде людей разных национальностей, которые сохранили память о его книгах. Германия, Польша, Россия, Финляндия, Англия, Соединенные Штаты — это лишь небольшая часть того, где Оссендовский оставил о себе память. Я нашел его потомков, близких людей и даже некоторых членов семьи Унгернов. Я добрался до ворот Агарты и святых мест древней Ургы (Улан-Батор), где перед огромной золотой статуей Будды лама некогда предсказал барону Унгерну и Оссендовскому время и обстоятельства их кончины. Предсказание сбылось. Книги Оссендовского можно найти в библиотеке Огденбурга, провинциального американского городка над рекой Св. Лаврентия, в финском поселке за Полярным кругом, над Игуассу — восхитительным водопадом на стыке границ Бразилии, Аргентины и Парагвая, в лагере строителей трубопровода в Канаде, в столичной библиотеке постко-лониального нигерийского Кадина, в варшавских квартирах поляков родом из Маньчжурии. Нет их, к сожалению, в польских библиотеках. Они остались лежать в пучине забвения за то, что автора пару раз подвел сарматский темперамент, и то, что он слишком жирными штрихами рисовал картину русской революции. И он чудом спасся от этого урагана.

Книги Антония Фердинанда Оссендовского не заслужили изгнания, бесчестья и забвения. Не заслужил этого и автор. В межвоенный период мировая критика считала Оссендовского творцом нового литературного жанра, называемого рецензентами «географическим романом». Были такие, кто сравнивал его с Джозефом Конрадом, Метерлинком и Киплингом.

Предлагая русским читателям биографию Антония Оссендовского — польского Индианы Джонса, — я надеюсь, что они найдут в ней много общих путей в судьбах обоих наших народов, а также заинтересуются литературным наследием этого писателя.

Витольд Михаловский

Из Каменца в Петербург

Шел 1933 год. Антоний Фердинанд Оссендовский был уже в солидном возрасте. В 55 лет он принадлежал к числу самых популярных, самых почетных, наиболее плодовитых и всесторонних писателей межвоенного периода. Следует сказать, что он получал довольно большие гонорары и при этом испытывал материальные трудности. Тот образ жизни, который он вел, был весьма разорительным: путешествия, охота…

Накануне Второй мировой войны, хлопоча о по мощи в организации собственного юбилея, который приходился на 1939 год, он писал председателю организации польских ветеранов в Соединенных Штатах: «Я написал 130 томов: 7000 рассказов, фельетонов, статей, вместе с переводами на иностранные языки количество моих произведений составляет 1780». Даже если предположить, что эти данные слегка завышены, то все равно надо признать, что это значительное достояние.

Книги Оссендовского были бестселлерами. Они раскупались не только молодежью, которая брала пример с героев этих книг: искала сенсации, мечтала о великих приключениях и экзотических путешествиях. Сам автор был выдающимся человеком. Многосторонность его интересов, необыкновенная работоспособность, талант, амбиции, авантюрная жилка, страсть к путешествиям — все это составляло «горючую смесь».

Будущий писатель родился 27 мая 1876 года на окраине Речи Посполитой — в Люцине, недалеко от Витебска. Он был сыном лекаря Мартина Оссендовского и Виктории (в девичестве Борткевич).

Спустя несколько лет после рождения сына семья Оссендовских передвигается к северу империи (в Псковскую губернию), ближе к Ливонии, откуда родом доктор Оссендовский. Причиной этого переезда был поиск лучших условий жизни, так как через два года после рождения Антония Фердинанда на свет появилась дочь Мария. В 1884 году семья Оссендовских переезжает в Каменец-Подольский. Поражающая огромными размерами, вросшая в скалистые обрывы, белая крепость, возвышающаяся над крестами костелов и церквей, над минаретом, построенным турками, прижавшимся к фасаду католической святыни над извивающимся Днестром и широко растянувшимся горизонтом, — это именно та картина, которую чаще всего будет рисовать Оссендовский из своих детских воспоминаний.

Редактор издательства «Зарубежная семинария», который после войны издал за свой счет одну из последних книг Оссендовского, поместил в предисловии воспоминания об авторе, умершем двумя годами ранее. Сейчас трудно установить, из какого источника он черпал информацию о детстве и «первом авантюрном путешествии» будущего писателя. Оссендовский совершил его вместе с двумя друзьями — Эйсмондом и Вышинским, — на дно колодца старой Хотимской крепости. Друзья исследовали подземные галереи, к которым вел проход в стене колодца, и сделали удивительное открытие: в темноте мальчишки наткнулись на окутанный в цепи человеческий скелет, рядом с которым лежала ржавая турецкая сабля.

В Каменец-Подольском молодой Оссендовский начал посещать подготовительные курсы русской классической гимназии. Но окончил он их уже в Петербурге, куда переехал вместе с родителями. Очередные летние каникулы он провел на Кольском полуострове вместе со своим дядей, Владиславом Оссендовским, известным петербургским врачом-венерологом, и с доктором Соломоном из Вены. Он жил в палатке, ловил рыбу и охотился.

Внезапно произошла катастрофа — умер отец. Семью теперь содержала вдова за счет уроков музыки и подготовки молодых людей к средним классам гимназии. Сын по возможности помогал матери: он также давал уроки детям из богатых помещичьих семей. В поместьях родителей своих подопечных он гулял в парках, катался на лошадях и охотился.

Писать он начал довольно рано, еще будучи учеником третьего класса гимназии. За отчет о поездке в Крым и морском путешествии в Константинополь Оссендовский получил свой первый гонорар в размере 11 рублей. Кроме того, он редактировал ученические сочинения своих одноклассников. Преподаватели пророчили ему карьеру писателя или юриста. Он был весьма красноречив и умел привлечь слушателей интересными рассказами. Порой он удивлял всех своей безграничной фантазией. Однажды уже в выпускном классе гимназии преподаватель попросил учеников написать сочинение о своем родном доме. Оссендовский же написал об одном из дворцов в Константинополе, за что получил отличную оценку и заодно лишился права на бесплатное обучение — ведь он живет во дворце! Однако после того, как по настоянию отчаявшейся вдовы специальная комиссия ознакомилась с тяжелыми условиями быта семьи, решение педагогического совета было отменено. После раскрытия этой «аферы» директор гимназии решил, что автор сочинения, без сомнения, станет писателем.

Рассчитанная на эффект, трогательная весть о безденежных и трудных детских годах Оссендов-ского обнаружилась значительно позднее. Скорее всего, Оссендовский добавил это от себя. Неоднократно в своей автобиографии он описывал нищенское положение своей семьи. Однако можно поставить под сомнение плачевное состояние финансов госпожи Оссендовской, поскольку свою дочь Марию она отправила обучаться в привилегированный Елизаветинский институт в Петербурге, в котором та окончила высшие педагогические курсы в 1900 году. Вскоре после этого Мария вышла замуж за инженера Тадеуша Ясёновского.

Интерес к естественным наукам побудил Оссен-довского поступить на физико-математический факультет Петербургского университета, где он начал изучать химию. Со временем он стал ассистентом известного натуралиста профессора Степана Залев-ского. Оссендовский участвовал в научных экспедициях в Донецкий бассейн, на Алтай, к западной границе Кавказа, в Сочи и Туапсе, к берегам Днестра и Енисея, а также на Байкал. Описание поездки по Алтаю и Уссурийскому краю он издал в 1899 году.

Летом он нанимался на суда под бело-синим флагом в качестве… корабельного писателя, а вознаграждением за такую работу была ежемесячная плата в размере 40 рублей. Участвуя в рейсах Одесса — Владивосток, он прошел почти через всю Азию. Вынужденные стоянки были замечательным шансом познакомиться с портовыми городами. Он побывал в Индии, Японии, Китае, Индонезии и на островах Малайского архипелага. Плодом двухнедельного путешествия в Индию стала повесть «Облако над Гангом», за которую он получил награду Петербургского литературного общества, а также предложение перевести это сочинение на английский язык.

В 1899–1901 годах, вынужденный выехать из России за участие в студенческих беспорядках, Оссендовский прибывает в Париж и продолжает обучение в Сорбоннском университете, где знакомится с Марией Склодовской-Кюри. Его наставниками были профессора Трост и Марцелин Бертелот, знаменитый ученый, специалист в области химии ацетилена, жиров и взрывчатых веществ, одновременно опытный парламентский игрок, бывший в свое время министром просвещения и министром иностранных дел.

Спустя некоторое время фамилии Оссендовского начали сопутствовать титулы: профессор, профессор-доктор или просто доктор. Существует документ, который косвенно подтверждает получение им степени доктора. В 1923 году французское Министерство просвещения и изящных искусств выдало дубликат диплома, доказывающего принятие доктора наук Антония Оссендовского в число чле нов академии. Оригинал датировался 10 апреля 1901 года. Некоторые обращали внимание на тот факт, что дубликат выдали в то время, когда Оссендовский был уже известным писателем, а получить подтверждение титула доктора, присвоенного в провинциальном городе в царской России почти через 25 лет, официальным путем, мягко говоря, было трудно. Нужно сказать, что Оссендовский действительно имел степень доктора.

Ранней весной 1999 года весьма загадочным образом в Варшавский музей литературы попала значительная часть архива А.Ф. Оссендовского. Внимательно изучая шесть толстых папок, я нашел материал, подготовленный для «Британики». Высокое звание «officier d’Academie» Оссендовский получил за работу по аллотропии соединений серебра. В том же 1901 году, приглашенный профессором Залевским на должность доцента в открывшийся Технологический институт в Томске, он читал лекции по физике и физической химии. Покровительствующий ему профессор Залевский принадлежал к типу исключительных легитимистов. В молодости он был одним из немногих студентов Варшавского университета, кто принимал участие в церемонии погребения царя Александра И, убитого заговорщиком Игнатием Хрыневецким. Вскоре, правда, он уехал за границу. Обратно он уже не вернулся, зато сделал блестящую карьеру в Томском университете. Молодой 22-летний химик становится известным во все более широких кругах как хороший специалист и организатор, предприимчивый, энергичный, трудолюбивый. Живя в сумасшедшем ритме — учеба, работа и прочие обязанности, — он находил время на обработку результатов собственных исследований и собирание материала для очередных публикаций. Еще в 1901 году в «Вестнике золотопромышленного и горного дела» появился его трактат «К вопросу о цианидном процессе золота», а двумя годами позже в «Вестнике Востока» — статья под названием «О золотопромышленности Восточной Сибири». Он также сотрудничал с Управлением российских железных дорог. По просьбе Управления он составил справочник «Товароведение материалов и предметов российских железных дорог», изданный во Владивостоке в 1903 году. Он публиковал статьи на разные технические темы: «Ископаемые угли полуострова Муравьев-Амурский и прилегающих местностей» («Записки общества Амурского края», 1902 г.), «Об экстракте из цветов ириса как чувствительном индикаторе» («Журнал русского физико-химического общества», 1903 г.), «Исследование ископаемых углей рудников Уссурийского горнопромышленного товарищества», а также «Исследование бурых углей рудников Южноуссурийского акционерного общества» («Вестник золотопромышленного и горного дела», 1903 г.).

В энциклопедии «Британика» приводятся еще некоторые публикации инженера Антония Оссендовского. Например, работы, посвященные теории ферментации, флоре Тихого океана и добыче йода, происхождению нефтяных месторождений, дополнения к гидрографии Уссурийского края, дополнения к океанографии Тихого океана, а также работа об угольном промысле и его перспективах в России.

В Томске Оссендовский познакомился с невесткой профессора Залевского, Софьей Ивановской, в то время пятнадцатилетней девушкой. Это знакомство не выходило за рамки оживленного дружеского общения. Но в один прекрасный момент Антоний понял, что с его стороны это нечто большее, чем просто дружба, но девушка обвенчалась с доктором Плошко. Оссендовский очень сильно переживал, писал стихи, подумывал даже о самоубийстве. Однако спустя 20 лет судьба все-таки улыбнулась Оссендов-скому: овдовевшая госпожа Плошко вышла за него замуж.

Мобилизованный в начале Русско-японской войны, Оссендовский получил от военного руководства задание собирать и приспосабливать минеральные и растительные смеси из сырых овощей и фруктов для армии, ведущей бои на Дальнем Востоке, с целью сокращения железнодорожных перевозок по Транссибирской магистрали, по которой транспортировались важные стратегические материалы из-за Урала. Для научных изысканий он организовывает в Харбине Центральную техническую лабораторию. Результаты проведенных исследований и лабораторных опытов над приспособлением соевого масла в качестве смазки для осей вагонов, а также по замене кокса древесным углем в металлургии железа и ряд других работ он опубликовал в 1905–1909 годах на страницах специализированных русских и австрийских журналов. Некоторые из его работ появились позднее в журнале «Polski Chemik» («Польский химик»). Некоторое время он выполнял обязанности секретаря во Владивостокском филиале Российского географического общества. Во время командировок он посетил Корею, Сахалин, Маньчжурию и Уссурийский край.

Поражения, которые русские войска понесли в битвах на полуострове Дяотунг и под Мукденом, гибель царского флота под Цусимой серьезно подорвали авторитет белой расы в Азии.

В Маньчжурии Оссендовский был избран председателем Главного революционного комитета, наполовину состоявшего из поляков, потому что из двенадцати членов этого комитета, не считая Оссендовского, поляками были Новаковский, Козловский, Сас-Тисовский, Люховский и Хебда. Главный революционный комитет на протяжении 63 дней осуществлял власть над огромной территорией: от Северо-Ледовитого океана до Уссурийского края. Однако же Верховный главнокомандующий русской армии генерал Хорватт игнорировал деятельность этого комитета. Во время выступления на процессе, который царь возбудил по делу членов революционного комитета, когда реакция черносотенцев завладела ситуацией в империи, Оссендовский сказал: «Прокурор был настолько добропорядочным, что выдал справку об общественном направлении нашей деятельности. Теперь я обращаюсь к судьям и генералам, здесь присутствующим, с просьбой подтвердить тот факт, что если во время революционного всплеска наш комитет не смог бы взять власть в свои руки, то Вы бы, несомненно, погибли от пуль солдат или были бы повешены на фонарях озверевшими анархистами». Господа присяжные, видимо, приняли во внимание аргументы обвиняемого, так как в то время выносились в основном смертные приговоры, а «президент» революционного правления получил при тех обстоятельствах чисто символическое наказание — всего лишь полтора года.

Пребывание Антония Фердинанда Оссендовского на Дальнем Востоке связано со строительством Восточной китайской железной дороги, иначе — Zhong Dong Railway.

В 1900 году в составе 11-тысячного экспедиционного корпуса (имевшего странное название «Охрана железной дороги»), которым руководил генерал Сахаров, находилось много солдат и офицеров — выходцев с запада империи. Весьма длинным был список инженеров, техников и других квалифицированных специалистов с польскими фамилиями. Они участвовали в строительстве железной дороги и прилегающих к ней городов, а также портов и заводов. Правда, всем этим мероприятием руководил некий Александр Югович, серб по национальности.

Но в выбранном еще в декабре 1896 года совете директоров управления строительства железных дорог, состоящем из шести человек, первую скрипку о играл пользующийся исключительным доверием петербургских инвесторов инженер Станислав Кербедзь, именем которого был назван один из варшавских мостов.

Осенью 1988 года я изучал материалы, касающиеся строителей Zhong Dong Railway. Предоставил мне такую возможность господин Стокаль-ский — последний из представителей Харбинской Полонии. На одной из страниц я наткнулся на знакомую фамилию. Как говорилось в тексте, инженер Оссендовский был обвинен и представлен перед судом вместе с инженерами Новаковским и Козловским. Их обвинили в революционной деятельности и подготовке листовок, которые тысячами распространялись по Дальнему Востоку во время революционных событий 1905–1906 гг. Названия листовок говорили сами за себя: «Почему бастуют рабочие?», «Письмо харбинского офицера в Комитет социал-демократической партии», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Автором последней являлся Оссендовский. Приговор суда, понятное дело, был не в пользу Оссендовского. Подписал его генерал-лейтенант Дембов-ский. Наш герой мог бы говорить о необыкновенном счастье, когда его посадили на полтора года, если бы не некоторые обстоятельства. В нескольких сотнях километров к северу, около самой границы, на станции Маньчжурия, революционную «работу» проводил инженер Маковский. В какой-то момент он решил, что рабочим следует выдать оружие. Русским, конечно. Китайские же рабочие его не получили, и революционеры задавили их бунт в самом зародыше.

Благодаря вмешательству самого генерала Хор-ватта и Станислава Кербедзя инженер Оссендовский отбывал наказание в смягченных условиях, и срок ему был сокращен. На свободе он оказался уже 6 октября 1907 года.

После освобождения из тюрьмы, из-за отсутствия средств к существованию, он жил впроголодь. Поляка с клеймом политического преступника никто не хотел брать на работу. Он скитался по всей России без гроша в кармане. В 1908 году в течение нескольких месяцев он руководил фабрикой асфальта, брикетов и бетона в Киеве. Но когда и там за ним стали следить агенты охранки, он совсем потерял почву под ногами. Теперь он мог держаться только за перо.

В 1911 году выходит книга «В людской пыли», повествующая о времени пребывания Оссендовско-го в царской тюрьме и судьбах тех людей, с которыми ему довелось там познакомиться. Отношения, бытовавшие в русских тюрьмах, наводили ужас на весь цивилизованный мир. Эта книга много раз переиздавалась. С одобрением принятая либеральным лагерем, она подвергла автора новым преследованиям со стороны полиции и цензуры. В то время Оссендовский был уже известен как журналист, пишущий для петербургских бульварных журналов Суворина. Несколько десятков лет спустя, в Польше, воспоминания и очерки об этом тяжелом периоде жизни будут опубликованы в томе под названием «С вершины в пропасть» («Od szczytu do otchiani»).

Он издает новые рассказы и романы. На Всероссийском литературном конкурсе один из его романов вошел в число лучших. В литературных еженедельниках и журналах фамилия Оссендовского начинает появляться все чаще. Молодой писатель приобретает славу, популярность и, естественно, доходы. Уже с 1908 года он жил в Петербурге и занимал одновременно несколько постов. Он был личным секретарем по техническим вопросам графа С. Витте; директором Союза золотопромышленников, а также редактором прессы этого союза; заместителем главного редактора журнала «Промышленность и торговля», в котором он вел рубрику статистики; редактором «Биржевых ведомостей» и «Слова»; сотрудником служебного бюллетеня «Финансово-промышленные ведомости», а также «Промышленно-торговой газеты» и «Внешней торговли».

«Личный секретарь» всемогущего в свое время царского министра, связанного с наивысшей аристократией через жену из рода Нарышкиных, и одновременно редактор бульварной черносотенной газеты, которая спекулировала на дешевых сенсациях, «Биржевых новостей» — все это вызывает сомнения. Якобы после окончания Русско-японской войны он находился при Витте во время подписания мирного договора с Японией. Видимо, это и позволило Оссендовскому спустя несколько лет заявлять общественности, что он был секретарем графа.

На стенах центральной ротонды Нью-Йоркского исторического музея можно увидеть экспозицию, посвященную президенту Теодору Рузвельту. Там же находится большая картина, представляющая сцену подписания в Портсмуте 14 октября 1905 г. известного договора. Пять лет спустя, в 1910 году, президент стал лауреатом первой невоенной награды — Нобелевской премии. При помощи искусной дипломатии ему удалось прийти к соглашению с победителем и оставить Владивосток в руках России. Соединенные Штаты вообще не были заинтересованы в усилении роли Японии на Дальнем Востоке. Мак Кей, закончив картину в 1935 г., на всякий случай каждую фигуру подписал: Витте, Коростовец, Росен, Комура, Канеко, Сато. Набоков был charge d’affaires[47] в Лондоне, а барон Росен — русским послом в США. Но мы не найдем среди них Оссендовского. Не исключено, что, выполняя некоторые функции в составе делегации, он весьма часто видел графа Витте, однако секретарем министра являлся Коростовец.

Задолго до начала Первой мировой войны молодой многообещающий ученый превратился в публициста и журналиста. Статьи, подписанные его именем, появлялись на страницах таких газет, как «Петербургский листок», «Торгово-промышленная газета», «Вечернее время», «Биржевые новости» и «Слово». Когда в ноябре 1909 года по инициативе генерала Бабянского начал выходить «Петербургский журнал» на польском языке, Оссендовский стал сотрудничать с этим журналом, а в 1910–1912 годах возглавлял его редакцию.

В столице империи — Петербурге — польская колония насчитывала в то время около 50 тысяч человек. Тираж журнала составлял одну тысячу экземпляров. На его страницах можно было встретить имена Северина Ваховского, Франтишка Пахаль-ского, Станислава Коца — людей, которые сыграли значительную роль в культурной и политической жизни межвоенной Польши. Следует обратить внимание на то, что в более чем полумиллионной массе польских эмигрантов, направлявшихся на заработки в глубь России, примерно две трети составляла интеллигенция, которая очень быстро ассимилировалась.

В годы Первой мировой войны в Москве появилась фантастическая повесть «Женщины восставшие и побежденные», а в Петрограде — роман «Мирные завоеватели», приподнимающий завесу над деятельностью немецкой разведки в тылу российской армии. Злобные статьи А. Оссендовский чаще всего подписывал псевдонимом «А. Мзура». Как раз в то время в 1915 году в Петрограде на страницах «Вечернего времени» появился его прекрасно отредактированный текст «Великое преступление. Обвинение Германии и Австрии, их императоров, правительства и народ […] в нарушении международного права, законов и обычаев войны». Это была брошюра, насчитывающая 50 страниц, в которой автор обвинял армии ведущих держав в совершении военных преступлений. Вышла она, вероятно, небольшим тиражом. Может быть, единственный уцелевший экземпляр находится в Нью-Йоркской публичной библиотеке.

Оссендовский же после первого и наверняка ложного известия об интервенции союзников в Сибирь в мае 1918 года оставляет революционный Петроград. В течение следующих нескольких месяцев он читает лекции по химии и экономической географии в Политехнической и Сельскохозяйственной академиях в Омске. В то же время, как выяснилось значительно позже, он был вице-президентом Кредитной канцелярии и редактором «Финансовых и промышленно-торговых известий» Министерства финансов «сибирского правительства». Вспоминая тот период, он писал, что «был приглашен в правление Колчака на должность помощника секретаря, управляющего делами по займам и кредитам».

Пользуясь помощью интервентов, бывший командующий Черноморским флотом адмирал Колчак во время всеобщего хаоса, организованного лагерем «белых» 18 ноября 1918 года, провозгласил себя диктатором и всероссийским правителем. Омск же был объявлен временной столицей.

Этот адмирал поначалу делал поразительные успехи: он изгнал практически всех красных из Сибири, с Урала и дошел до Волги, взял в железное кольцо Москву и Петроград. На ключевые должности Колчак назначал бывшие царские кадры — опытнейших чиновников, финансистов, администраторов и экспертов. Все видели в нем человека, посланного самой судьбой. Было принято решение о возрождении дома Романовых. И именно тогда Колчак назначил какого-то преподавателя из провинциального политехнического института, подозрительного журналиста, с ярлыком «бунтовщика», и к тому же не русского по национальности на пост министра финансов — т. е. руководителем одного из важнейших ведомств.

Начиная с 13 сентября 1918 года «Нью-Йорк тайме» начала публиковать ряд следственных документов о тайных контактах немецкой разведки с главными представителями большевистской партии. Несколько позже в Вашингтоне увидела свет брошюра «Немецко-советский заговор» («The German Soviet Conspiracy»). Она включала в себя переводы 69 якобы оригинальных документов, к которым прилагалось определенное количество фотокопий материалов, предшествующих революции 1917 года, вплоть до мирного соглашения в Брест-Литовске. Материалы эти были посвящены проезду Ленина и его сподвижников через территорию Германии в пломбированном вагоне. Это давало основание считать, что «предводители большевиков были высокооплачиваемыми агентами государства, с которым Россия вела войну». Публикация этих документов в США осуществлялась с целью убеждения американцев, вступивших в войну в Европе на стороне Антанты, что если они хотят быстро покончить с немцами, то им следует также расправиться и с большевиками. Основная часть документов была датирована периодом с 27 октября 1918 года по 9 марта 1919 года и включала в себя материалы, собранные контрразведкой штаба российской армии, который не прекратил своей деятельности после Октябрьской революции. Это были рапорты немецких агентов и записи прослушанных телефонных переговоров. Некоторые замечания на полях были сделаны Троцким и Дзержинским. Целый портфель конфиденциальной корреспонденции купил за немалые деньги представитель US Committee of Public Information в Петрограде, офицер американской разведки Эдгар Сиссон. По его фамилии эти материалы получили название «документы Сиссона». Они вошли в историю дипломатии, политики и провокаций XX века как еще одно доказательство исключительной наивности американцев и полного непонимания европейских проблем. Целая пачка бумаг, которую доверчивый капитан вывез из охваченной пожаром Гражданской войны России, была делом рук бездарных фальсификаторов, которые прежде безрезультатно пытались заинтересовать ими английскую разведку. Невезучий обладатель портфеля документов, издавая в 1931 году дневник «One hundred red days a personal chronicle of the Bolshevik Revolution», писал, что купил его у некоего Е.Г. Семенова, русского журналиста из «Вечернего времени».

В папке под номером 20 находилось письмо от 9 марта 1918 года, адресованное Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Некий Р. Бауэр, один из руководителей немецкой разведки в России, сообщает Феликсу Дзержинскому фамилии собственных агентов, проживающих в Сибири и на Дальнем Востоке, в основном связанных с фирмой «Кунст и Альберс». Они были уже не нужны ему, так как скомпрометировали себя и перед белыми, и перед красными.

В августе 1921 года во Владивостоке появилась брошюра «Историческая фальсификация: поддельные американские документы». Ее автор В.А. Панон публично заявил, что фальсификацию документов Сиссона выполнил лично Оссендовский. Приводящиеся доказательства выглядели сомнительно, так как сам обвинитель числился в списке как агент немецкой разведки и близкий сотрудник президента фирмы «Кунст и Альберс». Этот документ был опубликован тремя годами раньше, 17 октября 1918 года, на страницах «Нью-Йорк тайме». Из него следовало, что задания агентов были основаны «на шпионаже и организации нападений на японских, американских и русских офицеров, которые могли бы возглавить экспедиционные войска в Восточной Сибири». Перед началом Первой мировой войны президент и владелец вышеуказанной фирмы А. Дат-тан был почетным консулом Германии во Владивостоке, богатым и очень влиятельным человеком. Оссендовский атаковал его, не выбирая выражений, еще во времена, когда он писал для петербургских газет. Некоторые перечисленные лица, особенно зажиточные и с большими связями, пытались уйти от подозрений, утверждая, что документы подделал Антон Оссендовский. Не располагая доводами, они рисковали еще больше.

Доказательства фальсификации обнаружились только спустя 30 лет. До этого времени «документы Сиссона» как тайные и конфиденциальные лежали в одном из сейфов Белого дома. В 1955 году их передали в американский Национальный архив вместе с другими материалами и приложениями, тем самым вызвав новую волну интереса насчет их подлинности.

Американцы, которые только после Второй мировой войны смогли воспользоваться архивом немецкого Министерства иностранных дел, утверждали, что находящиеся там немецкие документы, касающиеся мирных переговоров в Брест-Литовске, имеют сведения, противоречащие опубликованным «документам Сиссона». Последние стал изучать, уже будучи на пенсии, один из творцов «советологии», ведущий эксперт по делам Советского Союза, бывший посол США в Москве, ученый и дипломат Джордж Фрост Кеннан. 21 мая 1981 года газета «Жизнь Варшавы» («Zycie Warszawy») опубликовала информацию о том, что Кеннан, ветеран американской дипломатии, получил премию им. Эйнштейна и в связи с этим событием обратился к правительствам СССР и США с просьбой об интенсификации переговоров о разоружении. Результаты своих исследований Кеннан опубликовал в «Журнале современной истории». Оказалось, что очень много «документов», якобы присланных из разных учреждений, напечатаны на одной машинке, а характер рукописных примечаний на полях, якобы сделанных выдающимися большевиками, был абсолютно не по хож на их настоящий почерк. Согласно протоколу, графологический анализ выявил исключительное сходство буквы «В» в подписи Бауэра и в слове «Bureau» в письме Оссендовского. Подобное сходство также имели буквы «а» и «и».

Виктория Оссендовская с сыном Антонием и дочерью Марией.

А. Ф. Оссендовский, около 1904 г..

Свадебное фото

Первый польский документ Оссендовского.

Трассы проезда через Монголию и Дальний Восток Оссендовского и Гижицкого.

Оссендовский в Барле. Манчжурия, 1920 г.

Яки, тянущие «Фиат» Оссендовского в районе озера Буир-Нур. Восточная Монголия, 1920 г.

Правительство Республики Дальнего Востока в ссылке, 1906 г

Казахский чабан-пастух из Урянхайского края.

Сарматские камни в Абаканских степях.

Пятилетний Роман фон Унгерн-Штернберг на курорте в Тифлисе, 1890 г.

Есаул Р. фон Унгерн-Штернберг.

Герб рода фон Унгерн-Штернбергов.

Афиша премьеры спектакля «Живой Будда», 1924 г.

Н. К. Рерих в своем кабинете в Кулу, 1930-е годы.

Н. К. Рерих в квартире на Галерной улице, 44. 1900-е годы.

Антоний Оссендовский и Людвик Сольский после премьеры спектакля «Живой Будда».

Феликс Кон.

Группа польских коммунистов в Белостоке в период нападения Красной Армии на Польшу, 1920 г. В середине сидят: Дзержинский, Мархлевский, Кон.

Фигурка Будды.

Золотая фигурка богини Авалокисвара из ламаистского пантеона.

Трасса следования Оссендовского через Западную Африку.

С женой Софьей и секретарем Камилем Гижицким на пути через Атлантику.

В Западной Африке 1926 г.

Экспедиция Оссендовского переправляется через р. Нигер.

Дневник Оссендовского во время путешествия в Африку, 1926 г.

Почтовая открытка из серии «Современные польские писатели», 1933 г.

Витрина варшавского книжного магазина, 1935 г.

Карикатура на Оссендовского в варшавских газетах.

Оссендовский за несколько месяцев до смерти.

Последнее фото Оссендовского

Могила Оссендовского на кладбище в Милянувке (пригород Варшавы).

Витольд Михаловский с правнучкой барона Унгерна Изабеллой Парович.

Витольд Михаловский у Ворот Агарты (Тува).

Кеннан еще до своей дипломатической миссии в Москве должен был знать фамилию Оссендовского хотя бы по некоторым его книгам, изданным в Соединенных Штатах. Изучая бумаги, собранные в Государственном департаменте и касающиеся «документов Сиссона», он еще раз наткнулся на фамилию Оссендовского. Письмо от 13 ноября 1917 года, адресованное редактору Семенову, было подписано Оссендовским. Автор письма информировал, что за 50 тысяч рублей можно получить от доверенных лиц подлинную информацию о деятельности немецкой разведки и список немецких агентов, работающих в России. Семенов работал в той же редакции, что и Оссендовский, и наверняка знал об изданной книге своего коллеги «Мирные завоеватели». Наверное, он также участвовал в широкой информационной кампании, которую «Вечернее время» и другие газеты проводили против фирм, находившихся в руках иностранных граждан. Но с какой стати Оссендовский должен был писать письмо коллеге по редакции, которого он мог видеть если не каждый день, то пару раз в неделю? Да еще о таком деликатном деле? Эти сведения он мог передать ему в кафе или во время прогулки. Может быть, кому-нибудь было нужно, чтобы именно это письмо пополнило папку Сиссона? Кеннан не подвергает сомнению его подлинность. Того же мнения придерживается и Базиль Томсон из Скотленд-Ярда. 29 июля 1920 года он информирует одного из чиновников департамента о том, что в Польше регулярно изготавливаются разные фальшивые документы. Этот самый джентльмен, должно быть, услышал от Семенова, что документы, которые были проданы Сиссону, он получил через своего друга и коллегу по редакции. Письмо было вложено в папку с документами Сиссона позднее в качестве доказательства (!). Ясно, что здесь мы имеем дело с какими-то махинациями. Уже после того, как Оссендовский выехал из России в начале 1920-х годов, он записал, по его мнению, важную информацию: «В правительстве Керенского были перехвачены документы о подготовке немцами коммунистического переворота и доставлены ген. Алексееву и Корнилову. Эти документы были у генерала Крымова, который разговаривал о них с Керенским в Петрограде, а потом у него в апартаментах застрелился или был застрелен. Об этом мне рассказал друг Крымова воен. старшина М.М. Михайлов, а также писатель Н.Н. Брешко-Бреш-ковский». Кеннан, проводя графологический анализ рукописных заметок на полях документов и фигурирующих под ними подписей, обнаружил также рукописи Оссендовского, находящиеся в Соединенных Штатах. Окончательный вывод он сформулировал категорично: «Можно без сомнения утверждать, что доказательства сходства между подлинными образцами письма Оссендовского и записями на документах из серии Сиссона очевидны и убедительны».

В истории великих войн было немало афер с фальшивыми документами большего или меньшего масштаба. В кровавой борьбе за жизнь мировых держав трудно следовать обычной системе ценностей. Для каждой из сторон важен только конечный результат. Правило, что цель оправдывает средства, применяли не только иезуиты. Примерно за два года до начала Первой мировой войны было якобы найдено недостающее звено в цепи предков Homo sapiens — череп «человека из Пилтдауна». Эта фальсификация известна не только в кругах палеонтологов, и даже крупные ученые поймались на эту удочку. Автором же этой шутки был француз-иезуит, мылитель и писатель, фамилию которого можно найти почти в каждой энциклопедии.

Встает, однако, вопрос: кто действительно стоял за спиной редактора Оссендовского? Частично ответ можно найти в двух очередных «документах Сиссона» под номерами 40 и 41, опубликованных в «Нью-Йорк тайме» от 19 сентября 1918 года. В них поднимались польские вопросы. Народная демократия была представлена там как мощная политическая партия, враждебная как немцам, так и большевикам. Находящиеся в России польские военные части должны были стать значительной военной силой, с которой подготавливающие интервенцию союзники вынуждены были считаться и которая в нужный момент могла бы решающим образом повлиять на исход любого предприятия.

Джордж Кеннан, хотя и оговаривается, что не располагает достаточным количеством доказательств, но все же считает, что Оссендовский сотрудничал с японцами.

Прошло уже более 80 лет с того времени, когда Антоний Оссендовский набросал на бумагу 15 пунктов, касающихся условий возможной реставрации дома Романовых. Эту запись в дневнике он сделал за пределами большевистской России. Ведь польский язык знала значительная часть комиссаров и руководителей ЧК, так как по происхождению они были поляками.

После нескольких вырванных страниц следует текст:

«Поговорить с Н.Н., М.Д. и Д.П. Романовыми о демократической программе, на основе которой будет происходить реставрация.

Полит, программа:

1. Демократическая платформа без большевиков.

2. Финансовые операции государственного масштаба.

3. Помощь народу и прекращение войны.

4. Г.М. воевал вместе с союзниками против немцев, ранен, крест (награжден Крестом. — Прим. авт.).

5. Он был противником Брестского договора и уже после него от главного руководства был послан в качестве комиссара в Восточную Сибирь вербовать сотрудников для дальнейшей войны с Германией.

6. Антинемецкая ориентация.

7. Англия самовольничает.

<..>

9. Г.М. имеет длительные и крепкие отношения с Монголией и Тибетом, Урянхаем и китайскими монастырями.

<…>

11. Влияние на все казачество.

12. Япония на Дальнем Востоке и в Китае.

13. Китайское правительство.

14. Америка и Дальневосточная Азия.

15. Германия и Дальний Восток.

Русс. Нац. Комитет».

На следующей странице уже по-русски перечень восьми фамилий людей, которым следовало направить письма, и краткая информация: «27.10.1921 в Тихий океан на „Empress of Russia“».

Расшифровать инициалы уцелевших Романовых начиная с великого князя Николая Николаевича нетрудно. Великий князь не был претендентом на трон. Он происходил от линии третьего сына Николая I. Резню, устроенную большевиками, пережили потомки обоих старших его сыновей во главе с Кириллом Владимировичем, который родился спустя два месяца после отречения от престола Николая II. Дата относилась к посадке на пароход, который плыл в Ванкувер. Многое указывает на то, что программа была подготовлена к встрече с Народным русским эмиграционным комитетом в Шанхае. Там находилась насчитывающая примерно 30 ООО человек колония беженцев из охваченной революцией России. Среди них были представители всех народов, которыми правил в свое время царь-батюшка. «Г.М.» — это скорее всего Григорий Михайлович Семенов.

Принимая во внимание тот факт, что значительная часть европейских государств того времени имела демократическую конституционную монархию, предложение о реставрации дома Романовых на базе «демократической платформы» не должно было быть чем-то сверхъестественным. Генерал Деникин, сам наполовину поляк, был демократом. Он предполагал даже автономию Привисленской области.

Колыбель сатаны

В середине 70-х годов я посетил в Томашове Мазовецком уже преклонного возраста госпожу Б. — последнего близкого человека Антония Фердинанда Оссендовского, скончавшегося в 1945 году. От нее я получил разрешение на пользование после ее смерти содержимым жестяного ящика, покрытого зеленой краской и находящегося в подвале ее дома. Чьей-то рукой на нем было написано ярким цветом «Ф.А. Осс.». Это был клад. Рукописные записи, очерки, дневники путешествий. Литературная кухня мирового бестселлера. Самые интересные фрагменты содержал доклад о путешествии по территории современной Республики Тувы.

«С начала июня 1920 года, скрываясь от большевистских властей в лесах Среднего Енисея, я начал свое бегство из Сибири через Монголию в Японию. Во время этого путешествия, лишенного даже тени научной организации, в разное время я располагал разным количеством спутников. В основном ими были русские офицеры. Путешествие изобиловало разными приключениями и опасностями, которые я описал в своей книге „По землям людей, зверей и богов“. В этом очерке я хочу описать более-менее научную сторону моего путешествия.

Мое путешествие имело следующий первоначальный план: река Туба — Амыл — озера Джага-тай-Кул — Самгалтай — Улангом и Кобдо. Однако уже в Урянхае я был вынужден свернуть с Малого Енисея на юго-восток в сторону озер Теринур и Косогол. Вступление в Монголию красных отрядов и монгольско-китайская война не позволили нам из Косогола двигаться на восток. Посовещавшись, мы решили идти на юг, пересечь континент и достичь Калькутты. Итак, мы пересекли Яссакту-ханат, Малую Гоби, Внутреннюю Монголию, китайскую провинцию Кари-Су и вошли в провинцию Кукунор. Здесь нас остановили враждебно настроенные кочевники, которые заставили нас вернуться в Монголию с тяжелыми потерями. Нам это удалось только благодаря помощи монгольского хана Пун-цыга и гостеприимству жителей Халхы. Долгое время — около двух месяцев — я провел в столице Западной Монголии Улясутае, где был свидетелем разыгрывающихся событий, указывающих на пробуждение Азии. Неожиданно для самого себя я был вынужден принять участие в этих событиях. Из Улясутая я отправился в Ургу, столицу Живого Будды и главный штаб барона Унгерна-Штернберга.

Здесь я провел 9 дней, общаясь с ламаистским сановником — Живым Буддой и загадочным бароном Романом Унгерном. Дальнейшее путешествие проходило через Восточную Монголию к озеру Бу-ир-Нур, от которого через Баргу я вышел к железнодорожной восточнокитайской станции Хайлару, где приобрел китайский паспорт. Из Хайлару я отправился в Маньчжурию, а затем в Порт-Артур, который в то время сбросил большевистскую власть при помощи казацкого атамана генерала Семенова. Из Владивостока я переплыл в Японию, которую объехал с юга на север и детально изучил. Два месяца я путешествовал по Китаю и Корее, а затем выехал в Соединенные Штаты, где прослушал целую конференцию в Вашингтоне и принимал участие в работах по вопросам Дальнего Востока, как в польском посольстве в Вашингтоне, так и в государственных учреждениях США. Таким образом, я прошел и как мог изучил огромную часть Центральной Азии — от реки Мары на севере до истоков Желтой реки в Северном Тибете на юге и почти от Китайского Туркестана (Sinkiang) до берегов Тихого океана на востоке. Во время этого путешествия я имел возможность открыть две новые дороги через Танну-Олу и через Нанъшанъ на границе китайской провинции Кансу.

Первые отчетливые следы дорог, по которым проходила орда Чингисхана и других монгольских завоевателей, можно встретить около устья реки Маны, с правой (восточной) стороны впадающей в настоящий монгольский поток — огромную реку Енисей, которая берет свое начало в Монголии и впадает в Северо-Ледовитый океан. Здесь, в устье Маны, мы встречаем многочисленные „чужеземные“ могилы. Труды Адрианова, Мартьянова и Яд-ринцева доказали, что эти могилы принадлежат монгольскому племени, которые двигались с юга, и Адрианов по их следам дошел до реки Кемчик в Урянхайском крае. Я шел по этим дорогам, как некогда монгольское племя, спасаясь от рук диких завоевателей, только я спасался от большевиков. Этот путь из „чужих“ могил идет по восточному берегу Енисея и на юге имеет два ответвления: одно — по долине реки Абакан в сторону Кемчика, где когда-то это было главное местопребывание племени сойотов, или „туба“, а другое — через правый приток Енисея — реку Тубу в сторону Амыла, а затем на юг через хребет Саянских гор на Малый Енисей, где также было известное местонахождение сойотов. На западный берег Енисея могилы выходят только в одном месте.

Начатые раскопки подтверждают, что серебряные, латунные и железные части предметов домашнего обихода, охотничьего оружия (стрел, колчанов, луков), ножей, удил, стремян и женских головных уборов ничем не отличаются от предметов, широко используемых сойотами в Урянхайском крае. Человеческие черепа в „чужих“ могилах идентичны черепам современных сойотов. По левому берегу Енисея от котловины озера Шира также тянутся могилы. Это дольмены древних татарских племен, потомки которых под названием абаканских и алтайских татар перекочевывают сейчас в арнутинско-абаканских, могилы воинов Чингисхана, расположенные обычно на обрывистых горных склонах (отрогах Алтая), и курганы Чингиса (его воинов), расположенные или на полях битв, или над могилами погибших предводителей.

Изучая расположение этих могил, невольно напрашивается предположение, что это „чудское“, т. е. неизвестное (чужеземное) племя старалось держаться иного пути, нежели те, по которым спешили орды монголов в XII–XIII веках. Эти пришельцы, видимо, скрывались от спешащих за ними монголов, поэтому прятались в узких лесных долинах Енисейских гор, шли по верху этого хребта, только при необходимости спускаясь к реке. Такой способ путешествия, а также предметы, найденные на могилах, доказывают, что „чудь“ была горным племенем, ведущим образ жизни пастухов-кочевников и охотников, привыкших к горам, лесам и длинным путешествиям по краю в суровых условиях. Именно таким является племя сойотов (древнее название — туба), которым принадлежит Урянхайский край, где берет начало река Енисей. Путешествуя по этому краю, я старательно собирал рассказы и легенды, которые пережили века и до сих пор живут в памяти кочевников. Они многое объясняют в истории этого удивительного племени и его путешествия до Севе-ро-Ледовитого океана (устья реки Тунгуски).

Сойоты вышли из Памира очень давно и заняли край горных лесов между хребтом Танну-Ола (восточный отрог Алтая) и Саянскими горами, тогда „вокруг нигде не было жителей, а следы сойотских охотников прокладывали первые дороги“. Речь у них была иной, нежели у монголов Халхи или Джунгарии: больше приближена к современному языку татар и киргизов из прииртышских степей. Они принесли с Памира некую „древнюю веру“, следы которой остались в сойотском ламаизме и в некоторых археологических памятниках. В соцветии ламаистских богов сойоты имеют своих Бала и Ассура, которых не имеют ламаисты Халхи, Тибета и Китая. Бал — это ассирийско-вавилонский Бел или Ваал, бог солнца и силы, изображавшийся в образе сидящей фигуры с солнцем и огненными лучами вместо головы. Ассур — это ассирийское божество, равное астрологическому Балу, а также имя нескольких повелителей Месопотамской долины, Южной и Центральной Азии. На юге Кемчика в демонических скалах выбиты ассирийские знаки, а также наполовину стертые фигуры мужчин с длинными волнистыми бородами, которые мы видим на скалах в пригородах кавказского Карта и которые были вырезаны по приказу властелина Вавилона и Ассира, Ашурбанипала, во время его похода к берегам Кубани на Южном Кавказе. На Кемчике есть также другие фигуры с открытыми пастями, через которые может пройти человек. Это такие же фигуры, которые остались в Индии после некоторых сект культа Рамы (Ману?), и они служили для обрядов с жертвоприношениями, когда в них бросали животных и даже людей. Внутри эти фигуры соединялись с глубокими горными расщелинами, на дне которых погибали жертвы, разбивавшиеся при падении. Кирпичики с ассирийскими надписями, древние индийские надписи старательно оберегаются в сойотских монастырях как самые дорогие священные реликвии.

Этот удивительный и практически неизвестный народ жил в Урянхайском крае, когда через Кемчик начал проходить Чингисхан со своими вой сками для покорения Западной Азии и Европы. Один из его отрядов шел между Дархацким хребтом и Енисеем, и таким образом весь край сойотов стал ареной неожиданных исторических событий.

Я не мог установить тот факт, сам ли Чингисхан шел по этим дорогам, соблазнившись богатствами края, или только какая-то часть его огромной армии. Однако каждый раз между Чингисханом и сойотскими князьями (нойонами) начинались переговоры. Сойоты охотно отдавали Великому монголу железо, медь на стрелы и другое оружие, лошадей, баранов, верблюдов и шкуры, они служили ему проводниками, и азиатский воевода, восхищенный меткостью сойотских стрельцов и несравненными способностями наездников, хотел завербовать их в свое войско. Сойоты заявили, что они являются „народом вечного покоя“ и что религия запрещает им проливать „человеческую, птичью и рыбью кровь“. За такой ответ Чингисхан приказал убить 300 сойотов на Кемчике, после чего все жители покинули край и двинулись на север. Достаточно долго они жили вдоль реки Туба, откуда и получили свое древнее название. Затем они уходили дальше под угрозой нашествия того отряда, который шел со стороны Дархацких гор. Могилами именно этих сойотов усеяна дорога от сердца Азии до Северо-Ледовитого океана. Другая часть сойотов из княжества Кемчик, Ойнар и Солдзак продвигалась на юго-запад и обосновалась на юге от озера Убса вблизи Кобдо, где они кочевали под именем урянхайских монголов, приняв язык и чистый ламаизм монгольской Халхи.

Весь край являлся бассейном Енисея с его притоками. Край, изрезанный бесчисленными и практически неисследованными горными цепями, которые являются отрогами или Алтая, или Саян, или Танну-олу. Средняя высота края 5350–5500 футов с некоторыми вершинами, доходящими до 10 ООО футов над уровнем моря. Жители состоят из: 1. Сойотов (туба, урянхайцев) монгольского происхождения, родственных татарским племенам, в 1890 г. их насчитывали 125 ООО, теперь их не более 65 000—68 ООО, потому что они быстро вымирают от оспы и венерических заболеваний, занесенных русскими с севера и китайцами с юга; 2. Русских около 19 ООО чел., эти русские являются в незначительном количестве сибиряками, трудолюбивые, энергичные, а также переселенцы с Украины, пользующиеся дурной репутацией, что они и доказали, организовывая бандитские отряды красных большевистских партизан, разграбивших весь край; 3. Монголов около 2000 чел. на юге Кемчицкого нойо-ната, между Нань тайгой и Косогольскими горами;

4. Китайцев около 3000 чел., в основном это купцы и служащие, разбросанные по всему краю, но не далее реки Камсары на севере.

Сойоты являются кочевым народом, передвигающимся со своими стадами с места на место в зависимости от времени года и разных климатических условий. Все население можно поделить на два класса: скотоводов и оленеводов. Эти два класса составляют еще один третий класс охотников, которые охотятся по всему краю и на границе с Россией, доходя до Казыра, Тубы, и даже тайги Наньской области. Никаких поселений сойоты не имеют, их кочевья переносятся с места на место. Статическим поселением являются только монастыри — кури или курии, наибольшее количество которых нахо* дится на Кемчике и только 4 в других частях края. Эти монастыри очень бедные, разной архитектуры, в основном китайской, однако существует пара курий типичной тибетской постройки (Потала-датыб). Религия, которую исповедуют сойоты, это ламаизм, то есть буддийская секта Песпы (желтая вера). Эта секта утвердилась благодаря воинствующему племени олетов (калмыков), высшая духовная аластъ (моральная и административная) находится в руках ламаистского Далай-ламы в тибетской Лхасе, после него идут два иерарха: Таши-лама в Таши-лумпе (Тибет) и Бо-гдо-гегени-хутухту-хан в Урге, где находится наследник трона Чингисхана. Во главе части сойотского ламаистского культа находится кемчицкий хутухту, подчиненный Урге (Та-куре). В сойотском ламаизме есть остатки индийских культов, а также ассиро-вавилонской демонологии. В общем, тибетско-монгольский ламаизм представляет собой обожествление сил и явлений природы. Буддийские сутры имеют значение только моральное, но сама религия основана на страхе или преклонении перед богами, добрыми и злыми духами, которые обитают на вершинах гор, в реках, лесах, болотах и которым нужно, ради собственной пользы, приносить жертвы ламам в куриях.

Ламы широко используют „магию“. Это колдовское искусство предсказания, изгнания злых духов, болезней и опасностей, лечение. В этом искусстве с ламами конкурируют шаманы, монгольские колдуны. Внимательно приглядевшись к их практике, я могу утверждать, что ламаистская магия основана на гипнозе, индивидуальном и массовом, а также использовании психологического состояния клиентов в зависимости от явлений природы. Что касается чистой медицины, то тибетское искусство лечения, насчитывающее тысячу лет, конечно, обладает большими знаниями в области лечебной ботаники и в использовании физиологических свойств живых существ в лечебных целях..:».

Феликс Кон не был этнографом, и, несмотря на это, еще в начале XX века в Иркутске вышла его фундаментальная работа, посвященная Урянхайскому краю. Антоний Оссендовский не был профессиональным историком. Оба они принадлежали к тому поколению, которое проявляло исключительную любознательность, любило копаться в литературных источниках и имело очень высокий, как бы сейчас сказали, коэффициент IQ. Нельзя пренебрегать вниманием к теме путей горных путешествий «чудских» племен. Оссендовский изучил почти всю доступную ему литературу по этому предмету. Он ссылается, среди других источников, на труды Н. Мартьянова. Именем этого ученого был назван музей в Минусинске.

«Чудь» дошла до Кольского полуострова. Древнерусские предания говорят о загадочной стране Чудь, которая была заточена под землю злыми силами. Популярной является легенда о подземном граде Китеже. «Чудь» — это древнерусское название финнов, а также племен, живущих на территориях, подчиненных Великому Новгороду, от Онежского озера до Урала. Наверняка когда-то они жили на Чудском озере, довольно далеко от Петербурга.

Примерно пару лет спустя, после того как большевики пришли к власти, во время уже начинающегося голода в Поволжье, они нашли немалые средства на финансирование путешествия художника Николая Рериха, который вместе с братом, сыном и женой выехал в Монголию, Шинкянь и Тибет. Подробные доклады этой экспедиции, из которых не только аналитики спецслужб могут легко понять, что действительно интересовало семейную экспедицию, в окончательном варианте были опубликованы лишь в 1990-х годах. Они касаются не только обнаружения в одном из ламаистских монастырей рукописей, подтверждающих пребывание Иисуса Христа в Гималаях. В дневнике путешествий Н. Рериха по горным пустырям Центральной Азии, которые еще в начале XX века в школьных атласах отмечались белыми пятнами, часто фигурирует название Шамбала. Можно предположить, что она и была целью его поисков. Центр таинственной власти, даже если уже не существовал, то точно действовал на воображение миллионов людей. Предводители «красной империи» мечтали об управлении целым светом. Завоевания собирались начинать с Монголии, Индии и Тибета.

И Феликс Кон, и Антоний Оссендовский достигли врат Агарты — места, которое десятками поколений считалось входом в Шамбалу. Очень может быть, что они имели цели, схожие с теми, которые получил от большевистских руководителей художник, масон, философ и тайный сотрудник ЧК Николай Рерих.

В 2003 году московское издательство «Яуза» выпустило книгу Олега Шишкина «Битва за Гималаи». На ее обложке марширует компания чекистов. Их предводители держат в руках сабли и стилеты. В обеих: правой и левой. Подзаголовок «Путь НКВД в Шамбалу: магия и шпионаж» многое проясняет. Неважны причины, по которым наследники традиций зловещей ЧК разрешили использовать ее архивы российскому писателю-скандалисту.

В Индии есть музей и могила художника Николая Рериха. Под конец жизни он страдал манией величия, считая себя правителем Шамбалы. Олег же является первым, кто раскрыл тайну неподдельного интереса советской разведки к Шамбале. Художник, друг Чичерина и Менжинского, проводивший в 1925–1926 годах семейную экспедицию из Монголии через пустыни Джунгарии, горы Нань-Шань и долины Гималаев, был большевистским агентом. Международный центр им. Рериха подал на Шишкина в суд.

Еще при Ленине было принято решение собрать доступные материалы о достижениях древних цивилизаций, чтобы использовать их в целях мировой революции.

В конце августа 1922 года на большое продолговатое озеро, занимающее центр безлюдной территории Кольского полуострова, прибыла экспедиция Александра Варченко — директора Мурманского морского краеведческого музея. В ее состав входил астрофизик Александр Кондяин, сотрудничавший с ним со времен секретных экспериментов членов общества «Сфинкс». Они встречались на Владимирском проспекте в Петрограде в квартире одного адвоката. Участников экспедиции интересовало появившееся на рубеже XIX–XX веков на Крайнем Севере и в Сибири явление, названное «психической заразой». Жители сибирской тундры были уверены, что «заразу» вызывают шаманы, разгневанные на людей, если те не приносят им даров. В 1887 году в Лондоне появилось общество ученых, исследовавших волну невидимой энергии, передающейся через человека. На этом основании была выдвинута теория «N-энергии», явлений телепатии и медиумизма. Вызывая психическое расстройство, влияя на поведение человека без — как мы сейчас бы сказали — интерперсонального контакта, можно достичь многого. Например, паники среди солдат вражеской армии. В китайских источниках находятся указания, что такое психологическое и психотронное оружие использовалось шаманами, сотрудничавшими с монгольской армией, захватившей Центральное государство в XIII веке. Не исключено, что они также участвовали в походе хана Батыя на Европу. Экспедиция Барченко на берегах озера, окруженного болотистой тундрой, наткнулась на площадку с возведенными человеческой рукой каменными холмами, по форме напоминающими пирамиды. На перпендикулярной, высоко торчащей скале находилось изображение человеческой фигуры. Местные охотники называли ее «старцем». Согласно легенде, саамы воевали с чудью. Когда они победили, чудь скрылась под землей и ушла далеко на юг.

В Советском Союзе только в 20-х годах XX века началась борьба с «сибирским язычеством». Шаманизм был назван «тормозом строительства социализма», шаманов сажали в тюрьмы и лагеря. В 60-е годы репрессии ослабли, но случалось, что колдун использовал кнут, так как бубен реквизировала милиция. Этнографы кричали, что из года в год вымирает оригинальный феномен. Сегодня на Алтае шаманизм процветает так же активно, как и раньше, вокруг него концентрируется духовная жизнь народа. Хотя полноценные мистерии устраиваются редко и обычно без участия посторонних свидетелей, современные шаманы прибегают к другим методам предсказания будущего. Некоторые из них напоминают занятие гадалок, но престиж шамана в алтайском обществе все же несравнимо велик.

Сибирским шаманизмом занимались Вацлав Серошевский[48] и Феликс Кон. Первый не использовал собранной информации в ненаучных целях. Не имел такой возможности. Что касается второго, то здесь мнения расходятся.

Феликс Кон в 1883 году примкнул к «Солидарности», образовавшейся из партии «Пролетариат». Он являлся одним из ее руководителей. После ареста он был приговорен к многолетней каторге, которую отбывал в Забайкалье. Лишь в 1895 году он получил право свободного проживания в Сибири. Таким образом, он перебрался в Минусинск, где впервые встретил Ленина. В то время он с увлечением занимался этнографическими исследованиями.

Антропологический отдел Общества природоведения в Москве наградил золотой медалью политического преступника, которого спасли от виселицы влияние и деньги богатой еврейской семьи, за достижения этнографической экспедиции в изучении Урянхайского края. Фактически эта экспедиция финансировалась царским правительством, которое предоставило ей целый отряд казаков для обеспечения безопасности. Многомесячная экспедиция Феликса Кона за Саяны, в страну сойотов, была, если использовать современную терминологию международного права, вооруженным вторжением на сотни километров в глубь соседнего государства. Но почему именно Кону было поручено выполнить это сложное задание? Уже тогда он был надежным человеком, который не подведет и который смог бы сохранить надлежащую конспирацию, необходимую, когда дело касается изучения достаточно большой территории, на которую претендовала Россия. Русские войска начали занимать эту территорию почти через десять лет после завершения экспедиции. Полный текст доклада Ф. Кона никогда не был опубликован.

Антоний Оссендовский был человеком дела и энергии. Ему не давало покоя желание нанести удар по политическим противникам. Так было в случае с брошюрой о геноциде, который совершали немецкие и австрийские войска, или о большевиках, которые финансировались генштабом вражеской армии. Его жизненный путь не случайно пролегал через Урянхайский край. Он побывал там на несколько месяцев раньше, чем Барченко достиг Кольского полуострова. Оба они очень интересовались историей этого края и необыкновенными способностями сибирских шаманов, умеющих на расстоянии вызывать «психическую заразу».

2 июля 1919 года, незадолго до окончательного ухода Колчака из Красноярска, его навестил высокий иерарх «желтой веры» из Урянхайского края. Он называл себя Хамбу-лама и прибыл в обществе «странно выглядевших особ». От великого правителя России, распространявшего свою власть на Сибирь (с 18.11.1918 до 4.01.1920 г.), он получил медаль Св. Анны II степени. Шаманы обычно производят «странное впечатление». Что было предметом разговора с неожиданным пришельцем, точно неизвестно: руководство архива бывшего НКВД не дает доступа ко всем документам, даже по прошествии 80 лет. Не вызывает сомнений, что конное путешествие через Урянхайский край не было бы возможно без согласования его трассы с теми, кто реально правил в глухих дебрях южной сибирской тайги. По крайней мере, с феодальным владельцем четверти территории Урянхайского края, покрытого горами и непроходимой, особенно летом, тайгой. Им был нойон Тоджи. В свою очередь, он подчинялся амба-ну в Кобдо. Только номинально. До 1911 года китайский гарнизон стоял в окруженном глиняными стенами Самгалтае, расположенном в нескольких километрах западнее, в низменной части края. Оттуда тракт уходил на юг. В тайгу китайские солдаты углублялись неохотно. В современном мегаполисе легко раствориться, укрыться, исчезнуть. Для охотников туба, или сойотов, каждая сломанная веточка, каждый кусочек отодранной коры, каждый след на снегу говорит очень многое о том, кто его оставил.

Самым ценным предметом в зеленом металлическом сундучке, купленном мною, оказалась тетрадь в темной обложке, уже достаточно потрепанной временем. Подлинные записи, сделанные рукой Оссендовского о его жизненном пути.

«2 августа [1920] мы с Яном дошли до Тубы. Имея при себе документ на почтовых лошадей, мы продвигались вдоль реки. Повсюду много красных партизан из Минусинской области и шпионов из ЧК. Мы миновали Енисей. Мы уже не видим трупов, которые плывут по этой реке, насыщенной чекистами из Минусинска. С партизанами едут развратные, гадкие „суки революции“ в ворованных пальто и шубах.

В деревне Сорокино мы знакомимся с советским секретарем — молодой энергичной женщиной-большевичкой. Во главе партизан здесь стоит белорус Игнатий Щербев. Мы ночуем в деревне Моисеевка, в хате украинца. Я исследую около горы Сайбар слой мергеля с отложениями какого-то белого минерала, это скорее всего Мg(0H)2MgC0_3.

Мы проезжаем деревню Новая Яворовка, где останавливаемся в хате слепого украинского крестьянина Свинренко. Здесь лечат детей и стариков. Страшные болезни свирепствуют повсюду. Около деревни находятся неэксплуатируемые отложения соли и два никогда не замерзающих солевых источника. Мы переправляемся через Тубу на челне до деревни Шалаколино и останавливаемся у Осипа Захаровича — председателя местного Совета. Мы едем в село Сагайск, захваченное большевиками. Наш кучер — женщина. Когда у телеги загорелась ось, мы потушили ее „натуральным“ способом, что очень развеселило Яна. Ночью мы останавливаемся в Новом Козубаре в доме аккуратного крестьянина Вяткина. Перед этой деревней около парома через Амыл мы встречаем много больных. Кошмар. Болезнь „щетинка“ — щетина, вырастающая из уст и десен. Язвы на глазах. Мы ищем местного милиционера, белоруса Осипа Ожинского и проводника до Урянхая — потомка польских ссыльных, Егора Константиновича Пшездецкого. Баня у надменных, пылающих местью крестьян-большевиков.

У Вяткина мы живем два дня. Лечим на деревне множество больных. Приезжают Ожинский и Пшездецкий. Последнего мы нанимаем в качестве проводника. Во время его приготовлений к экспедиции (сухари, соль, мясо) мы покупаем четырех хороших, сильных лошадей.

В двух верстах к юго-востоку от села находится гора из песчаника и извести с отложениями малахита. Недалеко находятся залежи красной охры, использующейся жителями, а также источник минеральной воды (FeCOj).

Мы переправляемся через Амыл из Нового Козу-бара в Верхний Козубар. Прибываем туда около 11 вечера. Мы останавливаемся в квартире ямщика. По соседству коммунисты. Один — кретин, высокий, с деформированной головой, другой — маленький, черньгй, грузин или еврей. Они стараются запугать нас тем, что на реке Черной стоят патрули красных войск. Мы прикидываемся лояльными. Утром, к счастью, они уезжают.

При помощи Пшездецкого мы нанимаем еще одного проводника, Богатова, старого симпатичного крестьянина, который когда-то сопровождал английского путешественника. Старший милиционер дал нам в обмен на брюки карабины и „маузеры“ с патронами. Я изучаю находящуюся к северу от деревни гору.

Это песчаная гора с обломками гранита и гнейса, среди них полевой шпат аморфный Si0_2- Здесь мы находим кристаллы горного кварца, аметистов и топазов.

Мы выходим из Верхнего Козубара. Наш караван состоит из четырех наездников и двух свободных лошадей. Дорога хорошая. Мы заезжаем на мельницу на малом притоке Амыла, где большевики убили целую семью. В пять часов дорога заканчивается, и далее идет „тропа“ по болотистому берегу Амыла. Мы проводим ночь на „горе шаманов“ у костра. Август, и тем не менее ночью идет мокрый снег. Утром мы выезжаем на Амылову „тропу“, уже несколько лет как заброшенную искателями золота. Здесь мы практически переходим границу России и входим во владения сойотского нойона Тод-жи. Перед нами сплошная тайга. Встретим ли мы в этой тайге врагов или нам помогут судьба и приобретенные за эти зиму и лето прямо-таки звериное чутье и хитрость — как обойти и обмануть врагов. Свою жизнь мы просто так не отдадим.

Дорога идет по кочкам и топям. Лошади часто падают, вязнут в высокой траве. По этой дороге на мелких речках, притоках Амыла, мы встречаем рыбаков и собирателей орехов. Амыл — мелкая и широкая река. В ямах на дне целые стаи рыб, как в натуральном аквариуме, все — из семейства форели. Мы видим огромные образцы строительного дерева. Множество ягод: красная и черная смородина, малина, брусника, черника. Восхитительный и опасный пейзаж. Лес: сосны, кедры, ели и заросли калины, черемши, смородины и малины. Чтобы достать 10–15 шишек, крестьяне срубают целые огромные кедры, которые позднее задерживают дви жение потоков рек. Из-за поваленных деревьев езда повсюду затруднена. Незадолго до вечера мы проходим разоренное зимнее поселение Петропавловское. Несколько первобытных построек. Внутри маленькие дети. Этой дорогой прошла красная саранча. Нас перевозят через Амыл на челне. Ночуем в лесу у реки, где Ян обнаружил хороший корм для лошадей.

С восходом солнца мы двинулись далее по тропинке через еловый лес. Тропа поднимается вверх и выводит нас на красивые горные луга. Около разрушенного моста медведица купает двух маленьких медвежат. Они дрожат и орут во все горло. Она полощет их как грязное белье. Ушла в кусты и пропустила нас. Лошади беспокоятся. Долина реки Большой Чухтат, болотистая местность, а выше кедровый лес. Тропинку, предназначенную для обхода болот, проложил работник с прииска Савельева, сын польского ссыльного Петр Лучинский, у которого мы и остановились. Он торгует с сойотами, охотится, ищет золото, собирает ягоды и орехи, корень женьшеня (по-сойотски „фатила“). Гостеприимная семья Лучинского, вкусная свежая фасоль. Отличные собаки для охоты на медведя и оленей. Особенно один — Мурашка, со следами медвежьих когтей на лбу. В горах повсюду зеленые каменистые слои — признак золота.

Сегодня мы двинулись на прииск Сергиевский. На тропе множество сошедших лавин с ближайших гор, среди них зеленые каменные и кварцевые отложения. Проходим прииски, пустующие уже 35 лет, — Матвеевские и Успенские. Среди них дикие козы и медвежьи тропы. Следы заброшенных горных работ и горы промытого песка. Здесь работали с 1832 года, а теперь вокруг пустота и руины. Старые кладбища. Сколько пота, боли, слез и надежд здесь погребено?

Мы поднимаемся на самую высокую из здешних гор — гору Чокур. Попадаем под снег. Это примета ранней зимы. Для нас это плохо! Девственный лес. Множество упавших деревьев, белки, видим соболя, а на болотистом озере домики бобров. Я замечаю одного и внимательно наблюдаю за ним. Мы идем виляющей тропинкой, ведя лошадей под уздцы. Углубляемся в долину шумной речки Гремучки, протекающей среди кедрового леса. Из Чокура видим саянские вершины. Добираемся до места, называемого Семиречка, где в Амыл впадают семь речек. Разрушенная зимовка, а в ней надписи немецких пленных, сбежавших из Сибири. Лунная, ясная ночь, очень холодно. „Здесь большевики преследовали сбежавших пленных, была битва, но им удалось уйти“, — рассказывает Богатов. Здесь мы ночуем.

Утром мы движемся дальше. Тропа вьется по берегу Амыла. Лошади сбили старые подковы. Объезжаем скалы, вырастающие из воды. Мы промокли и замерзли. Вокруг леса и альпийские пастбища. Над рекой след человека — удочка и корзина. Однако на наш зов он не появляется. Наверное, он в бегах и никому не доверяет, а скрылся он за несколько минут до нашего появления, так как червяк на крючке еще живой. Консинский хребет покрыт девственным лесом. Гранит. Мы отдыхаем на реке Толна в зимовке Кузмина.

Я не писал три дня, так как происходили страшные события. В первый день сюда прибыли двенадцать кавалеристов-большевиков с неграмотным офицером Зуевым. Какое-то время нам грозила смерть от рук этих бандитов, но сойоты спасли нас. Они прибыли сюда из Улангома и возмущались, что большевики нарушают границы Урянхая.

Запуганный офицер выставил дозор. Так как я по мог ему успокоить сойотов, он начал посматривать на меня более доброжелательно. Оказалось, что большевики забрали у сойотов лошадей. На рассвете мы двинулись далее. В долине Сейби мы снова встретили сойотов. Тайком мы приготовились к стычке.

Долина Сейби — это огромное болото, в котором лошади проваливаются по колена. Один большевик даже утонул. Мы не могли его спасти. Какая страшная смерть! Утопая, конь ржал, а наездник выл. На этом болоте на отряд напали сойоты и татары. Они убили всех. В начале схватки подозрительный большевистский вахмистр хотел нас убить, но у него сломался затвор винтовки. Я два раза выстрелил в него, и он выпал из седла. Позднее мы стреляли по большевикам.

Ночь с татарами и сойотами у костра. Рассказы об убийствах, совершенных большевиками. Утром мы прибыли в зимовье Дьякова. Нас встречают настороженно. Хозяин болен, но под его подушкой я вижу приклад карабина. Тамошние работники очень подозрительны. Оказалось, что они ждут прибытия красных.

Схватка. Они ворвались, ранили хозяина. Двух мы застрелили, третий убежал. Все работники оказались бежавшими офицерами. Они хотят ехать со мной, у них есть оружие и лошади. Я согласился. Мы отдыхаем здесь целый день. На лугу я нашел лиственницу с буквами КР и одноглавым орлом. Под лиственницей следы вскопанной земли. Могила? Чья? Может быть, здесь лежит поляк? Сколько польских костей так разбросала судьба по свету? Кто его похоронил? Где же этот второй, никто ничего не знает, а между тем это свежие следы.

Страшная ночь. Вечером того же дня мы доехали до Енисея и переправились на другой берег. На Енисее уже плавают льдины. Однако мы должны были спешить, так как работник, который должен был нас перевозить, донес на нас большевикам. Они уже приближались, когда мы начали переправляться вплавь. Ночь, вихрь, лед и мороз. Мой конь начал тонуть. Скалит зубы, стонет и смотрит умоляюще. Я сбросил седло и плыву рядом. Нас сносило по течению. Стрельба на опустевшем берегу. Свистят и шлепают пули. Мы выплыли. Наш крестьянин спустился с вещами вниз по реке и вышел на берег на расстоянии одного километра. Мы двинулись далее. Одежда твердая, как металл, от мороза. Люди и лошади дрожат. Но мы еще живы. Перед переправой меня донимал ревматизм, а после купания уже не болит. Ночуем у большого костра в кедровом лесу, который мы почти спалили. Лошади не отходят от огня и не едят. Плохо! У меня открылась рана на ноге. Я выслал своих далее в Ур-гу. Два дня спустя мы едем с Шимановскими. Нас арестовывают офицеры Унгерна, Вандалова и Безродного. Меня отпустили, Шимановского повезли в Улясутай.

Я еду в Ван-Кур на встречу с бароном. Меня опережает Филиппов. В горном проходе кто-то бросил в меня ручную гранату, но далеко. Это точно Филиппов. На ночлеге пастух предсказывает мне близкую смерть от рук рыжего человека с белым лицом и опасность от человека с головой как седло. Потом смерть отходит.

В Ван-Куре барон развернул настоящий террор. Прибывает Унгерн. Мне угрожает смерть от Веселовского с бледным лицом и холодными глазами. Однако позднее, когда я сказал этому дураку, что стою на стороне Унгерна, барон стал моим другом.

Несколько раз я думал в Ван-Куре, что погибну, но вскоре уехал на верблюде в Ургу.

Инженер Войцеховский строит мост на Орхо-не. Между Орхоном и Толой тысячи трупов китайцев, которых обгладывают стаи голодных волков и диких собак.

В Урге барон уже ждал меня. Я остановился у одной француженки из фирмы Швецовых, к которой у меня была рекомендация, однако барон сразу приблизил меня к себе. Он рассказывал мне целую ночь о себе и своих планах создания великого азиатского государства. Когда я спросил, могу ли я когда-нибудь это описать, он написал в моем блокноте „после моей смерти“ и расписался.

Ночная поездка на автомобиле по степи. Старый Каракорум в руинах и Эр дени Д зу. Снова рассказы барона о Царе Мира.

Террор барона. Задушил двух жен офицеров. Я чуть не погиб от рук Сипайлова и Чистякова. Ян спас меня, позвав барона.

Ночные безумства Унгерна. Предсказания, гадания у Джамбатона. Барон хочет послать меня в Тибет, зная, что я там уже был, но позднее просит ехать в Джан-ку-фу, чтобы добраться до Джан-джи-се-на и братьев Лао.

В святилище Аргдо-хана. Молитва слепого ламы. Фотография от барона. Я уезжаю из Урги спустя 9 дней в автомобиле в Буир-Нор. Нас преследует Сипайлов, но военный министр спас меня, вызвав Сипайлова к себе.

Я прокрадываюсь из Вуир-Нора с татарами и ламой Тургутом в Хайл ару. Перед этим мы сжигаем все монгольские документы. В Хайларе Жуковский выдал мне китайский паспорт.

В Харбине у Барсанова. Мне привозят письмо от Унгерна. Он посылает меня в Японию и Китай. Трагедия Семенова. Ослабевший лев».

На земле богов…

Александр Колчак потерпел поражение. Гражданская война докатилась до Сибири. Созданные из бывших пленных чешские легионы, загрузив почти 20 тысяч вагонов награбленной добычей, отправляли их на восток, на целые месяцы блокируя движение по железнодорожным путям. Союзники не очень-то хотели выглядеть сторонниками идеи «единой, неделимой матушки России», зато охотно распоряжались золотым запасом царской России, обнаруженным в казанском банке.

Безумствовал красный и белый террор. Сибиряки в основном поддерживали красных. Партизанские отряды набирали силу. Перегруппировка контрреволюционных сил сменялась отступлением, отступление — бегством. Беспорядочным, паническим, через заснеженную пустынную тайгу, по путям Транссибирской магистрали до Иркутска, Читы, Владивостока, надеясь найти там спасение.

Судьба адмирала бесславно завершилась 7 февраля 1920 года. Его расстреляли над берегом Ангары, а тело бросили в прорубь. Течение понесло его на север, в океан. Весь состав колчаковских министров и советников был арестован властью большевиков. Среди них не оказалось Антония Оссендовского. Он не хотел рисковать! Органы, которыми руководил Ф.Э. Дзержинский, конечно, уже имели информацию, касающуюся роли, которую сыграл Оссен-довский в афере с Сиссоном. Замешанные в ней братья Лютославские предстали перед стволами карательного взвода.

Оссендовский, скорее всего, не принадлежал к кругу ближайших соратников Колчака, иначе бы он сопутствовал ему до конца. Со штабом Колчака и «Сибирским правительством» Оссендовский распрощался значительно раньше.

В письме от 23 сентября 1921 года, написанном в польском посольстве в Токио и адресованном Марии Склодовской-Кюри, ссылаясь на давнее знакомство, Оссендовский просил о помощи в эвакуации жены Анны из России. О себе он пишет, что был профессором химии в Политехническом институте и Сельскохозяйственной академии в Омске, сотрудничал с польской военной и политической миссией в Сибири, проводя «антибольшевистскую агитацию». В Красноярске, куда он отправился, пытаясь связаться с женой, его якобы выдали большевикам польские коммунисты.

Пятая (польская) дивизия потерпела поражение, и, скорее всего, после этого Оссендовский искал спасения в тайге. Он воплотил задуманный ранее план бегства в Урянхайский край, а далее через Монголию и Китай в Европу. Здесь сыграли немаловажную роль его физическая подготовка, умение ездить верхом и увлечение охотой. Обыкновенный горожанин давно бы пропал зимой в тайге. Суровые морозы, редкие разрозненные поселения, занесенные дороги. Только самые стойкие и выносливые могут выжить в тайге. Тут не для кого нет скидок.

Переждав некоторое время в наполовину сгоревшей бревенчатой охотничьей сторожке, он двинулся вверх по Енисею. Петляя и пропадая неделями в глухой тайге, он избегал встреч с людьми, направляясь к Саянам, за которыми раскинулся Урянхайский край. Наполовину зависимый от Китайской империи, он давно привлекал живой интерес царских дипломатов и военных. Рано или поздно они собирались расширить границы Сибири.

Тщательно готовясь к новому захвату, были организованы «научные» экспедиции, исследовался каждый закуток, собирались сотни разнообразных данных и одновременно искались единомышленники пророссийской ориентации. Оссендовский, еще будучи студентом, участвовал в такой экспедиции, а его писательским дебютом стало «Описание путешествия по Алтаю и Уссурийскому краю». Туда он теперь и направлялся. Не исключено, что ранее (если не с самим Колчаком, то с кем-нибудь из его штаба) он выполнял также и другие задания. Даже если Оссендовский в своих воспоминаниях кое-что и приукрасил, тем не менее в глаза бросается тот факт, что, как правило, ему очень быстро оказывали помощь, где-то он находил деньги, оружие, лошадей, фальшивые документы и пропуска. Не исключено, что он пользовался поддержкой разветвленной сети подпольной белой организации.

Тувинский автономный округ, который вошел в состав СССР в 1944 году, — это бывший Урянхайский край. Плодородные земли, буйные степные травы, гордая тайга… Во время революции в Сибири за хребтом Западных Саян было относительно спокойно. От Красноярска до Саян по прямой — около 300 километров. Даже в трескучие морозы (а такие зимы в этой части страны — обычное дело) это расстояние можно преодолеть за пару недель. У Оссендовского это заняло чуть больше времени. Большевики пользовались поддержкой большинства жителей поселений абаканских степей и долин рек, по которым должен был пройти Оссендовский. «Со седство с коммунистическим Минусинском совершенно растлило местное население, которое охотно вступало в красные партизанские отряды бандитов Щечинскина и Кравченко», — писал он впоследствии. По мнению советских авторов, эти «бандиты» были легендарными партизанскими вожаками в Сибири. Однако у Оссендовского о них сложилось совершенно иное мнение.

Урянхайский край не был землей обетованной. Здесь разбойничали большие и маленькие группы колчаковцев и разнообразные противники советской власти, не исключая обычных бандитов. За ними гонялись регулярные отряды Красной Армии и ватаги большевиков. Ситуация менялась изо дня в день. Группа отчаянных путешественников, которую собрал вокруг себя Оссендовский, таяла на глазах. Известие о том, что перевал в горах Танну-Ола заняли красные, вынудило их изменить маршрут. Они отправляются восточнее, к одному из притоков Енисея. После перехода через пограничный хребет (Улан-Тайга), уже на территории Монголии, их ждала очередная неожиданность: со стороны бывшей Иркутской губернии надвигалась красная кавалерия. В сторону Тихого океана им тоже была закрыта дорога. Китайские гарнизоны, охранявшие большие монастыри и поселения, без единого выстрела передавали власть красным, в то время как белых офицеров они ловили и ставили к стенке, подозревая, что те сотрудничают с бароном Унгерном, который вырезал целый китайский гарнизон в столице края (Урге). Большая часть отряда, с которым Оссендовский пробирался на Восток, состояла из бывших офицеров Колчака.

Издавая описание своих урянхайско-монгольских скитаний, Оссендовский приложил к ним эскиз карты с нанесенным на нее маршрутом через горы, степи и пустыни Центральной Азии. Эта линия тянулась, от Урянхайского края через Улясутай, Алтай, пустыню Гоби и пустыню Алашань, через Наньшань до бассейна озера Кукунор к подножию Тибета. Оссендовский и его компания собирались вроде бы идти на юг — до первых английских постов в Бирме. То, что бассейн Брахмапутры от Янц-зы отделяет цепь Гималаев, было не самым важным. Эта прямая линия равнялась расстоянию как до китайских портов в Желтом море. Тибетские разбойники помешали им достичь цели, и они повернули в Монголию. На преодоление тысячи восьмисот километров им потребовалось полтора месяца.

После поражения Колчака его армия распалась. В плен никто идти не хотел. Белые, чувствуя, что проигрывают, пытались потопить волну революции в крови. Побежденные группами, а порой и поодиночке пробирались на восток или юг. Трасса, идущая через бунтующее Забайкалье, Верхнеудинск и Читу, казалась менее опасной. Много беженцев, пользуясь тем, что южная граница Сибири, проходящая по безлюдным горным пустырям и девственной тайге, практически не охранялась, доходили до Монголии.

Родина гениального полководца и стратега Чингисхана, колыбель великой империи, центр степи, простирающейся от Амура до Дуная, в начале XX века представляла картину ужасающей нужды, упадка и деградации. Безжалостно ограбленное китайскими ростовщиками и русскими купцами местное население истреблялось эпидемиями и сифилисом, который занесли сюда казаки. Средневековые суеверия, вера в заклинания, алкоголизм, повсеместная безграмотность и отсутствие какой-либо надежды на перемену существующего положения. Вымирала нация древних степных рыцарей, предки которых были хозяевами почти половины мира, которые поили своих коней в Висле и Адриатике, водили в арканах русских князей. Постепенно сокращалось количество подданных Богдо-гегена, как называли духовного — вождя Монголии, — третьего после тибетского Далай-ламы и Панчен-ламы сановника «желтой веры».

Издавна монголы жили среди степей, которые их кормили и охраняли. Вместе со стадами скота и коней они кочевали в поисках лучших пастбищ, воды, укрытия гор от холодных ветров, дующих из Сибири. Несколько раз в год они переносили свои юрты с одного места на другое.

По ночам семьи номадов собирались вокруг пышущих жаром печей. Чужаков они гостеприимно встречали чарками чая с кобыльим или верблюжьим молоком. Однако добавить туда еще и масла могли позволить себе только зажиточные. Ну и, конечно же, ламы в монастырях. Лам в Монголии было очень много. Желтые и красные монашеские облачения носила почти половина мужского населения этой страны. Самые крупные монастыри насчитывали по несколько тысяч монахов. Вокруг таких монастырей появлялись торговые ряды, вырастали купеческие фактории, резиденции европейских колонистов. В особом районе селились представительницы древнейшей профессии. Их услугами в равной степени пользовались как обитатели монастырей, так и гости из-за Великой стены.

Вот какой Монголия предстала глазам скитальцев, по словам Оссендовского: «В самом центре Азии лежит огромная и богатая страна Монголия. Широко раскинулась она от снежных вершин Тянъ-Ша-ня и раскаленных песков Западной Джунгарии до лесистых склонов Саян и Великой Китайской стены. Колыбель народов, таинственных сказаний и легенд, родина кровавых завоевателей, чьи столицы погребены в песках Гоби, но сохранились их кольца-талисманы и древние кочевые законы, земля монахов и злых духов, по которой кочуют племена, возглавляемые ханами и князьями (нойонами) — потомками Чингисхана и Хубилай-хана, — все это Монголия.

Загадочная страна, исповедующая культы Рамы, Шакья-Муни, Цзонкабы и Паспы, заветы которых тщательно охраняются самим Живым Буддой — Богдо-гегеном, чья резиденция расположена в Та-Куре — второе название Урги; страна знаменитых врачевателей, пророков, магов, предсказателей, колдунов; родина таинственного знака — свастики; земля, в которой еще живы воспоминания о давно почивших властелинах Азии и половины Европы — и это тоже Монголия. Страна скалистых гор, выжженных солнцем и прокаленных лютым морозом равнин, страна чахлого скота и нездоровых людей, родина чумы, сибирской язвы и оспы, страна горячих источников, высокогорных перевалов, охраняемых духами, и священных озер, кишащих рыбой; страна, где водятся волки, редкие разновидности оленя и горного козла, а также бессчетное множество сурков, диких лошадей, ослов и верблюдов, никогда не знавших уздечки; где можно встретить свирепых собак и хищных птиц, алчно терзающих бросаемые на этой бесконечной равнине без погребения людские трупы, — и это тоже Монголия».

Монгольский кондотьер

Предреволюционная Монголия разделялась на западный и восточный аймаки. Административным центром первого был Улясутай, которым управлял китайский наместник. Улясутай совсем не походил на город в европейском значении этого слова. На утоптанной, как глиняный пол, «улице» гнили отходы, смердели человеческие экскременты, валялись дохлые кошки и крысы. Вдоль дорог торчали столбы с головами преступников. Тела же сбрасывались в ближайший овраг. Так, впрочем, поступали и с более уважаемыми гражданами. Ламаистские традиции запрещали копать землю, считавшуюся святой. Функции же могильщиков выполняли собаки-людоеды. В Улясутае Оссендовский сразу попадает в са мую гущу событий:

«Попав в город, мы тут же окунулись в пучину политических страстей. Монголы яростно протестовали против вмешательства Китая в дела их страны. Взбешенные китайцы требовали в ответ выплату налогов за весь период существования монгольской автономии, с таким трудом вытребованной у Пекина. Русские колонисты, издавна селившиеся вокруг городов, больших монастырей или становищ кочевников, разбились на враждующие группировки. Из Урги поступило сообщение, что русский генерал барон Унгерн фон Штернберг возглавил войско и сражается за независимость Внешней Монголии. Русские офицеры и беженцы создавали вооруженные отряды, против чего протестовали китайские чиновники, но что одобряли монголы. Большевики, встревоженные формированием этих отрядов, послали свои войска к монгольской границе. Из Иркутска и Читы то и дело спешили в Уля-сутай и Ургу большевистские курьеры с разного рода предложениями к китайским комиссарам. Китайская администрация в Монголии потихоньку вступила в тайный сговор с большевиками и выдала им русских беженцев, нашедших прибежище в Кяхте и Уланкоме, тем самым грубо нарушив международные законы. Затем большевики провозгласили Ургу коммунистическим городом. Русские консулы бездействовали. В районе Косогола и долины Селенги произошли вооруженные столкновения Красной Армии с антибольшевистскими формированиями. Китайские власти распорядились ввести войска в монгольские города и разослать по всей стране карательные отряды, и в довершение всего китайские военные в поисках крамолы проводили крупномасштабные обыски, не гнушаясь при этом кражами.

Вот в такую атмосферу окунулись мы после трудного и опасного путешествия по Енисею, Урянхайскому краю, Монголии, земле торгутов, провинции Ганьсу и Кукунорской равнине».

В городе кипела жизнь. Русские, китайские и американские фирмы проворачивали здесь оптовые операции. За бесценок они скупали у монголов скот, кожу, верблюжью шерсть. Караваны шли на запад через Кобдо и перевал Улан-Дабан до Бийска и Барнаула или на юг до Иркутска. Существовал и третий путь — на восток к портам Желтого моря, но транссибирская дорога со временем сделала его ненужным. После поражения Колчака в Улясутай начали массами наплывать жители бывшей царской империи, по тем или иным причинам чувствовавшие себя в опасности. Забытый путь в Калган ожил. По нему двигались толпы беженцев. Они не имели никаких документов. Гонимые страхом и отчаянием, они шли куда глядели глаза. Почти у всех было оружие, но только некоторым из них удалось вывезти из России или приобрести по дороге какой-нибудь капитал.

Традиционная гостеприимность, которая всегда была присуща жителям монгольских степей, подверглась тяжелейшему испытанию. Так как беженцам нечем было платить, продуктов, лошадей и проводников они добывали силой. В предреволюционной России азиаты считались чем-то низшим. Недавним царским офицерам трудно было об этом забыть. Скрипя зубами, они приспосабливались к постановлениям все еще правящей в Монголии китайской администрации. Та же все менее доброжелательно смотрела на проблематичных иностранцев и без всяких церемоний, под любым предлогом, сажала их в тюрьмы. Оставшиеся же на свободе, чувствуя опасность, начали создавать отряды для местной самообороны вместе с русскими колонистами, заселившими почти весь юг Монголии. Многие думали, что дни китайского правления уже сочтены. Среди по селенцев большинство отдавали предпочтение большевикам. В поисках единомышленников обе стороны втягивали в интриги как китайцев, так и монголов. Атмосфера все больше накалялась, когда в восточных аймаках начал устанавливать порядок барон Унгерн.

Роман Максимилиан фон Унгерн-Штернберг происходил из древнего рода балтийских баронов, легендарным родоначальником которого, возможно, был сын Рюриковича, изгнанного с Галицкой Руси. Необузданный, вспыльчивый, зачастую безумный, этот офицер не сделал карьеры в царской армии. Его выслали, а точнее, сослали в самый отдаленный «зеленый гарнизон» империи — в Забайкалье, в казацкие станицы над Амуром. Тем не менее он верил в свою историческую миссию. Когда в 1911 году в Китае была свергнута маньчжурская династия, он появился в Монголии, стараясь примкнуть к рядам Дамби Джамцана, астраханского калмыка, который, переодевшись в ламу, призывал к освобождению Монголии от китайцев. Верхом в одиночестве он проехал много тысяч километров по монгольской степи. Он знал страну, людей, их язык, веру и обычаи. Степная аристократия издавна твердила, что это не Монголия должна принадлежать Китаю, а Китай Монголии. Унгерн знал об этом и верил в себя. Во время одного из отпусков в семейном кругу он разоткровенничался: «Там, в центре Азии, отношения такие, что если уметь крутиться, то можно стать даже императором Китая». В истории этого государства записано, что когда-то обычный разбойник основал известную и великую династию. В этот раз история не повторилась.

В 1910 году будущий «хан» некоторое время служил в отряде охраны русского консульства в Урге. Спустя пару лет он становится военным инструктором в монгольской армии. Женился ли он на некой маньчжурской княжне и оставил ли потомка, как утверждают некоторые биографы, точно неизвестно.

Русский консул в Кобдо не дал согласия на вступление Унгерна в повстанческие отряды в роли инструктора. Видно, барон не пользовался доброй славой. Однако он остался в монгольских степях. Начало войны принесло долгожданные перемены в судьбе пропадающего в глуши казацкого есаула, авантюриста и кондотьера по натуре. Унгерн соглашается на службу в донском полку казаков, находящихся на территории Восточной Пруссии. Потом он служит в сформированной в Туркестане «Дикой дивизии». Воюет в Карпатах под руководством чем-то похожего на него барона Врангеля. Когда большевики пришли к власти, он вернулся в Забайкалье. После поражения белых офицеров официальная пресса Дальневосточной республики опубликовала характеристику барона. Она была написана в

1917 году: «В военном плане он является отличным, бесстрашным и способным справиться с любыми обстоятельствами офицером. В моральном плане его нужно упрекнуть в постоянных запоях, во время которых он совершает поступки, недостойные офицерского мундира. Из-за склонности к алкоголю он был переведен в резерв, согласно подтвержденному мной постановлению старших офицеров полка. Подписано: Полководец барон Врангель».

Унгерн получает высшие военные знаки отличия, поголовно вырезает взятых в плен австрийцев. Влезает в дикие авантюры по любому поводу. Начальству этого хватило, чтобы отправить его в отставку.

В актах предвоенного Министерства иностранных дел под грифом «Секретно» сохранилась докладная записка об организации русских монархистов в Польше. Она вкратце представляла деятель ность эмигрантского «Комитета внепартийного объединения» под руководством Врангеля. Обращает на себя внимание следующий фрагмент:

«Попытка фактического участия в монархической акции была предпринята членом Комитета объединения в Польше полк. Унгерном-Штернбер-гом, который завербовал группу из ста с лишним военных на лесные работы в Карпатах и Восточной Малой Польше на границе с Чехией (скорее всего, в Бесчадах. — Прим. авт.). Только после прибытия группы на место предполагаемых работ завербованным людям объяснили, что им нужно отправиться в Венгрию. В случае монархического переворота они должны были с оружием в руках свергнуть Габсбурга. После свержения барон Унгерн бросил этих людей без средств к существованию».

Для атамана забайкальских казаков Григория Семенова тот факт, что его приятель и соратник склонен к поступкам, недостойным звания офицера, не имел большого значения. В Маньчжурии ему требовались люди. Бурятский народный отдел Временного правительства в эмиграции хотел объединить всех буртов. Попытки преображения буртов в стан казаков не прошли. Из армии Колчака и Капелля прибывали десятки тысяч разбитых военных частей. Атаман формирует три корпуса, вооруженные и экипированные посредством испытанного союзника — Японии.

Барон Унгерн был его правой рукой. В начале 1918 года при помощи солдат из монгольского племени он занял Хайлар, главный город Барги. До ближайшего полустанка от Хайлар около 300 км.

Полковник Унгерн начал быстро продвигаться вверх по служебной лестнице. Раздает многочисленные смертельные приговоры. Судит каждого, на кого падает хоть тень подозрения в пособничестве революционерам. Экономя боеприпасы, он приказывает сжигать жертвы в топках паровозов. Живьем! Одновременно он ведет достаточно гибкую политику по завоеванию общественного мнения. В Хайдаре он жертвует дом на нужды польского католического прихода. Сомнительно, чтобы он испытывал симпатию к католицизму. Балтийские немцы в царской России были одними из жесточайших преследователей поляков. Он попросту искал центры, на которые мог бы опереться. Поляки были ему временно нужны. Под конец того же года он находится в Даурии, где участвует в создании бурятской офицерской школы. Из нее выйдут будущие эмиссары с панмонгольской идеей и члены Союза русских фашистов, действовавшего до 1945 года.

Белые не защитили черносотенных порядков «матушки России» в Забайкалье. Зелено-белый флаг сибирских казаков перестал развеваться над полями наиболее кровопролитной Гражданской войны. Не помогли интервенты, благословения православных патриархов и сабля Собеского, которую получил от казаков генерал Иванов-Ринов, наследник атамана Семенова.

Прежде чем атаман сбежал в Маньчжурию, он отправил Унгерна в отставку. А может быть, барону надоело выполнять приказы какого-то выскочки и он решил действовать самостоятельно? Сформировав из семеновских остатков восемь сотен казаков, он притаился над Орхоном.

То, что делали унгерновцы с китайцами, красными пленными, арестованными либо по доносу, либо по подозрению, трудно выразить словами. Специалисты по отправке ближних на тот свет считали, что жертва должна чувствовать, что умирает. Их закапывали по горло в землю, оставляя на произвол судьбы в безлюдной степи под палящими солнечными лучами, бросали связанными в муравейник, разрывали лошадьми, жарили или варили живьем, по ливали водой на морозе или медленно душили с помощью специально изобретенной машины. Все это не исчерпывало арсенала чудовищной изобретательности живодеров.

Генерал Роман фон Унгерн-Штернберг реализовал первый этап своих планов. Невиданная жестокость и террор, конфискация табунов лошадей и стад иного скота для нужд армии, безжалостный грабеж местных жителей резко сократили лагерь феодалов и ламаистских священнослужителей, которые до тех пор его поддерживали. Они, в общем, уже добились своей цели: устранили китайцев. Теперь следовало избавиться от этого авантюриста.

По мнению одного монгольского историка, унгерновцы забрали 4635 верблюдов, 40 171 лошадь, 26 407 голов крупного рогатого скота, 100 729 овец и коз, а также разного вида предметы ценностью на 415 157 ланов серебра (1 лан = 37,7 грамма). В Ур-ге были приобретены значительные запасы боеприпасов, продовольствия, мундиров и различных военных предметов. Был конфискован целый депозит государственного банка, а также была частично взята контрибуция с населения.

Барон постепенно развивает дипломатическую работу. Продолжаются интенсивные приготовления к коронации Богдо-гегена в качестве единовластного правителя Монголии. Письма и посланники кружат между Лхасой, Токио, Лондоном и Вашингтоном. Были щедро одарены влиятельные князья монгольских и тибетских племен. Барон отдает себе отчет в том, что он не может рассчитывать только на собственные силы, что он должен действовать в согласии с капиталистическими странами, которые, несмотря на поражение Колчака и его наследника Деникина, не отказались от идеи свергнуть власть большевиков.

В конце мая 1921 года белогвардейские остатки, притаившиеся около границы России в Уссурийском крае, Маньчжурии и Восточном Туркестане, все чаще дают о себе знать. В то же время японский генштаб направляет 175 тысяч солдат и значительную часть военного флота на Дальний Восток для подкрепления своей армии.

В Монголии фактически всю власть сосредоточил в своих руках «хан» Унгерн. С помощью феода-лов-союзников он проводит рекрутский набор. Он учит армию, главной ударной силой которой станут в дальнейшем две бригады Азиатской конной дивизии, сгруппированные из контрреволюционно настроенных забайкальских и оренбургских казаков. Всего он имеет под своим командованием около 11 тысяч сабель из 21 отряда и 37 карабинов. Он тесно контактирует с Семеновым, получая от него из Хай-лара, как сообщает газета «Известия» в номере от 15 мая 1921 года, только в течение одного месяца 200 подвод с оружием.

Но попытка повернуть колесо истории не удалась. Безумный налет и попытка перерезать Транссибирскую магистраль заканчиваются поражением. Барона оставляют союзники, массово дезертируют солдаты.

Озлобленные и униженные офицеры поднимают бунт. Макеев пытается застрелить «бога войны». Не удается. Барон бежит в степь. Там его поймают монголы и передадут конному разведчику подразделения кавалерии Красной Армии под командованием Константина Рокоссовского.

2 октября 1920 года барон во главе Азиатской конной дивизии пересёк границу Монголии и сделал первую неудачную попытку взять Ургу. После поражения он сменил тактику. Он устроил совещание с представителями монгольской аристократии. За освобождение арестованного китайцами Богдо-гегена — «Живого бога» они обещают помочь Унгерну. К Азиатской конной дивизии присоединяется конница восточных аймаков. Небольшую помощь оказывают и японцы.

В конце января — начале февраля 1921 года продолжались бои за Ургу. «Правление» унгерновцев в Урге — это сплошная полоса террора, пыток и экзекуций. Балтийский барон хотел основать орден «буддийских рыцарей-крестоносцев». В Монголии просыпается суеверный страх. Однако некоторые видят в Унгерне освободителя от китайского гнета. Он был ханом, наследником великогр Чингиза, о котором складывались песни и сказания. На пальце барон носил перстень со свастикой.

Однако иллюзии быстро рассеялись. Край, опустошенный китайцами, был не в состоянии вынести растущих затрат на реализацию воздушных планов «кровавого барона». Вынесение безотлагательных приговоров военных судов, растущий гнет со стороны помещиков и постоянные реквизиции провоцировали простых людей все чаще прислушиваться к пропаганде красных.

В начале марта 1921 года в пограничном городе Троицкосавск состоялся первый съезд Монгольской народной партии, которая насчитывала тогда всего около двухсот членов. Однако эта партия обрела поддержку со стороны северного соседа. Достоин внимания тот факт, что еще во время заседания съезда Китай обратился к советским властям с просьбой о вступлении в Монголию Красной Армии.

10 апреля того же года созванное в эмиграции Монгольское временное правительство, желая избавиться от Унгерна и его сподвижников, также обратилось за помощью к Красной Армии и военным отрядам Дальневосточной республики.

Барон, предупреждая врагов, собирался ударить первым. Он мобилизовал все силы и усиленно искал союзников. 20 апреля 1921 года Азиатская конная дивизия выходит из Урги и направляется на север. Тем временем вся южная граница Сибири находится в огне. После первой стычки, сохраняя видимость покорности и дисциплинированности, отряды белых становятся бандитскими группировками. Теперь каждый из них заботится только о спасении своей жизни. Они изменяют «кровавому барону» и бросают его. Сам же он будет воевать до конца. Смерти он не боялся, как будто знал, когда она наступит. Он верил предсказаниям.

Процесс и суд над наследником Чингисхана происходил в Новониколаевске. Приговор мог быть только один. Он был выполнен 17 апреля 1921 года.

Антоний Оссендовский познакомился с «кровавым бароном» в монастыре над Орхоном. Он провел в Урге 9 дней. За это время он выслушал исповедь и родные саги жестокого балтийского бандита. Он был свидетелем экзекуций над большевистскими комиссарами и гаданий лам. На следующий день после ухода Азиатской конной дивизии на север, 21 мая 1921 года, он уехал из Урги.

Их первая встреча состоялась в самом начале мая 1921 года в примонастырском поселке Ван-Хурэ, расположенном на тракте между Улясутаем и Ур-гой. Унгерн прибыл сюда на свидание с Резухиным и Казагранди и остановился в юрте Рибо — тот был тогда врачом 2-й бригады. В эту юрту и велено было явиться Оссендовскому. Будучи наслышан о страшном бароне, он на всякий случай сунул за обшлаг рукава ампулу с цианистым калием, чтобы отравиться, если Унгерн прикажет его казнить, как незадолго до того по подозрению в шпионаже был зарублен полковник Филиппов, спутник и товарищ Оссендовского.

У входа в юрту стоял адъютант Резухина, капитан Веселовский. За поясом у него был заткнут револьвер без кобуры, в руке он держал обнаженную шашку, которой зарубил Филиппова. Лужа крови еще не впиталась в землю перед юртой.

«Не успел я переступить порог, — вспоминает Оссендовский, — как навстречу мне кинулась какая-то фигура в красном монгольском халате. Человек встряхнул мою руку нервным пожатием и также быстро отскочил обратно, растянувшись на кровати у противоположной стены.

— Кто вы такой? — истерически крикнул он, впиваясь в меня глазами. — Тут повсюду шныряют большевистские шпионы и агитаторы!».

Между тем Веселовский неслышно вошел в юрту и остановился за спиной Оссендовского. Шашку он по-прежнему держал в руке, не вкладывая ее в ножны и ожидая, видимо, что с этим посетителем приказано будет поступить так же, как с предыдущим. Но барон внезапно сменил гней на милость. Как пишет сам Оссендовский, он уцелел только благодаря привычке к самообладанию. Отчасти это могло быть и так, однако, скорее всего, он вовремя успел напомнить барону о каких-то своих заслугах в борьбе с красными или связях с известными Унгерну лицами.

В «Истории Монгольской революции 1921 года» (проф. Ширендыба), изданной в Улан-Баторе, можно найти фамилию Оссендовского. Ему посвящено одно предложение, оканчивающееся эпитетом «авантюрист».

Интересный ракурс этого периода жизни писателя представлен в опубликованных в Москве в 1969 году воспоминаниях бывшего работника русской купеческой организации в Монголии А.В. Бурдукова. Вспоминая осень и зиму 1920 года, Бурдуков пишет:

«Вместе с белыми беженцами в Улясутай прибыл проф. Фердинанд, поляк, который попал в Сибирь через Урянхайский край и где-то по дороге присоединился к отрядам белых. Опытный политик и закоренелый противник Советской России, создавая себе окружение, играл в опасные игры. Интриган хвастался, что якобы после окончания Русско-японской войны 1904–1905 гг. он был вместе с всемогущим тогда царским министром Витте при подписании соглашения в Портсмуте. Он объединил вокруг себя польских беженцев и активных русских белых бандитов. После того как он нашел подступ к китайским и монгольским властям в Улясутае, он начал играть роль посредника между ними».

Легко понять, какую действительно роль играли русские колонисты в автономной с 1911 года, но все же остающейся зависимой от «Центрального государства» Монголии. В иркутских архивах найдены депеши и записи Бурдукова, информирующие о численности китайских гарнизонов в Кобдо и Улясутае, настроениях среди местных жителей и политической ситуации.

После Октябрьской революции 1917 года автор воспоминаний был назначен представителем крупной торговой фирмы «Сибцентросоюз». Это назначение подписал 2 декабря 1920 года Игнацы Майский, бывший дипломат и многолетний посол СССР в Великобритании, руководитель Сибирской комиссии государственного плана в Новониколаевске. Такие фирмы, как «Сибцентросоюз» или «Монго-левск», препятствовали наплыву китайского капитала в Монголию и полному овладению экономикой края пришельцами с юга.

Белые, все чаще прибывающие в Улясутай, начали подозревать Бурдукова в проведении вражеской пропаганды, вооружении колонистов, а также в тай ных связях с «Советами» Сибири с целью введения Красной Армии в Монголию. Такие, во всяком случае, обвинения получали китайские власти.

Когда кровавая унгерновская авантюра подошла к концу, прибывшие в Улясутай белые в страхе перед взбешенными Унгерном китайцами организовали мощный отряд самообороны под руководством полковника Михайлова. Самым близким советником полковника стал «ликвидированный» по приказу Унгерна Оссендовский.

21 мая 1921 года Унгерн издает часто цитируемый историками «Приказ № 15», обращенный к «русским отрядам на территории Советской Сибири». В нем идет речь о том, что после избавления от китайцев и установления власти Богдо-гегена Монголии достанется роль центра для выступления против красных в Дальневосточной республике.

В 9-м пункте «Приказа № 15» была подчеркнута необходимость ликвидации всех евреев и большевиков вместе с их потомством так, «чтобы не оставлять хвостов»; в пункте 17 говорилось о передаче власти в военных гарнизонах и интендантстве, в меру возможности… в руки поляков.

Бурдуков пишет, что этот приказ редактировал Оссендовский и, желая окончательно погубить противника в глазах советских читателей, в конце книги прибавляет, что Оссендовский «внушил дегенерату Унгерну мысль о восстановлении дома Романовых, а сам на полученные от него средства поехал на восток за царем Николаем Романовым, место пребывания которого было якобы известно только ему одному. Натравив таким образом дикого барона на евреев и на тех русских, которые не хотели вступать в конфликт с советской властью, он благополучно добрался до Америки, где написал клеветническую книгу на Советский Союз. Нажив на обмане и клевете не одну сотню долларов, этот проходимец вернулся в Польшу».

Однако характерное «классовое» видение не помогло Бурдукову. Воспоминания были опубликованы лишь тридцать лет спустя после исполнения смертного приговора над автором.

Но не будем забегать вперед. Если верить Оссен-довскому, то Унгерн сначала собирался отправить его на тот свет, как и других членов комитета самообороны в Улясутае. Диктаторы всегда в первую очередь ликвидировали неудобных свидетелей собственных шагов. Особенно если эти люди знали всю подоплеку событий, а кроме того, владели пером.

В случае с Оссендовским было что-то особенное, так как «кровавый барон» не только позволил ему уйти из Урги, но даже допустил по отношению к нему некую фамильярность.

Следующая их встреча состоялась в Урге. Проезжая по улице, барон заметил Оссендовского, пригласил его сесть в автомобиль и привез к себе в юрту. Там гость осмелился напомнить хозяину, что в Ван-Хурэ тот обещал помочь ему добраться до какого-нибудь порта на тихоокеанском побережье. На это Унгерн ответил по-французски: «Через десять дней я начну действия против большевиков в Забайкалье. Очень прошу вас до той поры остаться при мне. Я столько лет вынужден находиться вне культурного общества, всегда один со своими мыслями. Я бы охотно поделился ими…» Оссендов-ский, естественно, согласился и, по словам Перши-на, «напоследок сделался чем-то вроде советника при Унгерне и усиленно подогревал его оккультизм». Но, рассказывая барону о могущественных владыках Агарты и сочувственно выслушивая его монологи о «проклятии революции», предсказанном еще Данте и Леонардо да Винчи, Оссендовский преследовал цель сугубо практическую — вырваться из Урги в Китай, к очагам цивилизации, к морю, к железной дороге. Об этом тогда мечтали все русские беженцы в Монголии, но Унгерн под страхом смерти никому не разрешал покидать столицу. Собственно говоря, Оссендовский в своей книге и не скрывает этих планов. Он ни словом не обмолвился о том, каким способом удалось ему добиться желаемого. Между тем он был столь же фантастическим, как сама фигура ургинского диктатора, как жизнь, в которой только такой способ и мог оказаться действенным.

Оссендовский рассказывает, что Унгерн, выступая в поход на север, сдержал обещание и отправил его на восток вместе с караваном, идущим к китайской границе. Через двенадцать дней пути караван без приключений достиг Хайлара — видимо, пограничные посты были подкуплены.

Очень сомнительно, что Оссендовский приложил руку к «Приказу № 15», так как был знаком с Ун-герном только 9 дней. Барон, будучи хозяином жизни и смерти на территории Монголии, контролируемой Азиатской конной дивизией, огласил несколько сот распоряжений и приказов. Он спокойно мог сам отредактировать этот приказ, в крайнем случае приказать это сделать кому-либо из штабных служащих.

Оссендовский, распространяясь позднее о своей роли в проведении конференции в Улясутае, которая могла дать возможность команде уйти в Китай без лишнего кровопролития и передать власть монгольской администрации, вспоминал Бурдукова как делегата, пособничествовавшего большевикам. Он писал, что вместе с другим поляком, представителем американской фирмы, ему удалось «убедить (Бурдукова. — Прим. ред.) в том, что его начинания закончатся либо пулей во лбу, либо петлей на шее». Теперь мы знаем причину антипатии этих двух господ.

Делегация Дальневосточной республики, прибыв на переговоры в США, привезла опубликованную на страницах газет «Pekin» и «Tientsin Times» корреспонденцию барона Унгерна с его агентами. В читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки можно ознакомиться с ее содержанием. Особенно интересным является последнее письмо под номером 986, высланное 20 мая 1921 года некоему Григорию. Оно содержит что-то вроде политического кредо. Его адресатом, вероятно, являлся атаман Семенов. Обратим внимание на дату: именно в этот день Азиатская конная дивизия оставила Ургу, двинувшись на север, а Оссендовский направился на восток, именно туда, где находился получатель корреспонденции. Вероятно, что он ее перевозил. Предоставим слово барону:

«Азиатская конная дивизия. Урга, 20 мая 1921 г. № 986.

Григории, я хотел бы сообщить тебе о событиях в Монголии. Теперь нет революционных китайских отрядов на территории наших действий. Их главные силы были разбиты и полностью уничтожены. Серьезная кампания, имевшая цель соединить Внутреннюю и Внешнюю Монголию и включить в состав Великой Монголии племена Восточной и Западной Монголии, была проведена с большим успехом, и я уверен в конечном триумфе Вогдо-гегена и моих стараний. Теперь главное внимание я концентрирую на провинциях Восточной Монголии, которые должны служить барьером перед революционной агрессией Китая, и после этого останутся средства для аннексии Западной Монголии. Согласно принятому плану, эти провинции не будут подчиняться Совету министров в Урге, но сохранят автономию как новые аймаки со своими собственными судами, правом и административными структурами, а также общественными обычаями. Только военное и финансово-экономическое единство в благословенном Богдо-гегеном оборонном союзе. Цель этого союза двояка. С одной стороны, это возможность соединения всех племен монгольского происхождения вокруг одного центра, с другой стороны, военная и моральная охрана от гнилого Запада, который остается под влиянием безумной революции и потерял мораль во всех своих проявлениях, как физических, так и духовных. Что касается Кобдо и Урянхая — за них я спокоен. Жители этих регионов, древние тувинцы и сойоты, готовы присоединиться к нам, испытывая на себе иго Китайской республики и тяжелой руки коммунистов и большевиков.

Следующим этапом в революционном движении является Азия, движение под лозунгом „Азия для азиатов“ означает создание Королевства Центральной Монголии, которое должно соединить все племена монголов. Мне удалось установить контакт с киргизами через высланное письмо влиятельному лицу, бывшему члену Думы, очень образованному киргизскому патриоту и потомку ханов Золотой орды, которая господствовала от Иркутска до Волги. Подобным методом ты должен управлять событиями в Тибете из Пекина, китайском Туркестане и в первую очередь в Sinkiangu. <…>.

Необходимо спасти Китай от революционной смерти посредством возрождения маньчжурской династии, которая так много сделала для монголов и которая приобрела бессмертную славу. <..>.

Я начинаю перемещаться на север и в скором будущем начну действовать против большевиков. Если только мне удастся дать мощный и решительный импульс всем отрядам и людям, продолжающим борьбу с коммунистами, и как только я увижу организованное восстание в России под предводительством порядочных и преданных своему делу людей, я направлю свои действия на Монголию и объединенные с ней провинции с целью реставрации маньчжурской династии, которую я считаю единственным центром борьбы с мировой революцией. <…> Будущее России, разбитой морально, духовно и экономически, ужасно и невообразимо. [Восток] единодушно поднимается против духа революции. Теперь этого нельзя ожидать от западных держав. Их беспокоит только сохранность их капитала и собственности с принятием революционных сил. <..> Вывод один: революция победит, культура высшего порядка падет в руинах перед атакой грубой, алчной и невежественной толпы, охваченной революционным безумством и уничтожением, ведущим к мировому иудаизму. Философия их религии — око за око — внедрена в жизнь, а каноны Талмуда призывают использовать любые методы для достижения цели евреев: уничтожения государств и наций. Обрати особое внимание на действия еврейских капиталистов, участвующих в нашей работе. <…> Пожалуйста, уговори Фушана, товарища по партии курильщиков опиума, чтобы он выслал мне автомобилем опытного монгольского дипломата, он мне необходим. Мне также нужен подходящий представитель объединенных китайских магометан. Также необходимо, чтобы вышеназванный Фу-шан повлиял на богатых князей, генералов-монархов и купцов, чтобы они приобрели типографию и начали издавать хорошую газету, провозглашающую реставрацию монархии под жезлом маньчжурской династии. <…>.

Если ты случайно имеешь доступ к беспроводной станции, сообщи нашей радиостанции в 9 часов утра по харбинскому времени „J.U.T“, используя код „Восток“, а я соединю.

P.S. Не спи там, проснись. Что поделывает мой чародей? Все, что он предсказывал, сбылось. Чахар, которого я к тебе посылал, оказался преступником и подлецом. Не верь ни единому его слову. Доверяй „профессору“.

Искренне ваш барон Унгерн».

Пять месяцев спустя, 26 сентября 1921 года, корреспондент информационного агентства Рейтер телеграфировал из Шанхая: «Семенов объявил войну Меркулову и выехал в Америку. Генерал Семенов прибыл в Шанхай из приамурской области, без денег. Его лишили звания атамана, данное Советом (Радой) казаков. Он утверждает, что уезжает в Америку с дипломатической миссией, и надеется, что вернется весной. В последнее время у генерала было много проблем. Предыдущей весной, когда войска интервентов заняли Владивосток, я, переодевшись, доехал до города, где был свидетелем президентских выборов своего конкурента — Меркулова. В результате борьбы этих двух людей была упущена власть белых в Восточной Сибири. Ищущий приключений лихач генерал Унгерн-Штернберг был предоставлен своей судьбе на границе между Монголией и Дальневосточной республикой. Маленькая армия Унгерна была разбита отрядами красных, которые ударили, когда сориентировались, что неоткуда ждать помощи. Как следует из „Московских известий“, он был схвачен врагами и расстрелян. Бессмысленная жертва барона Унгерна-Штерн-берга и его армии, парализованная инициатива белых во Владивостокском округе, сдержанное отношение японцев к белогвардейцам — это результаты конфликта Семенов — Меркулов». Братья Меркуловы, богатые сибирские купцы, продержались у власти недолго.

Истинная причина, по которой японцы оставили барона на произвол судьбы, не могла быть известна корреспонденту. Развитый военный флот «Страны Цветущей Весны» требовал все больше жидкого горючего. Возможность использования сахалинских нефтяных месторождений стоила любых жертв. Их использовали противники последнего монгольского хана. От имени Дальневосточной республики переговоры проводил министр иностранных дел этого эфемерного буферного явления Юрин Джевалтов-ски. Он обещал уступить. Ему поверили. В большевизме он окончательно разочаровался лишь четыре года спустя и вернулся в Польшу, где при достаточно загадочных обстоятельствах окончил свою жизнь. У ЧК были длинные руки.

Нефтяные и газовые месторождения на Сахалине Москва позволила эксплуатировать фирме «MITSUI» лишь на рубеже веков. Мало известно о том, каким образом и откуда флот и авиация Японии снабжались горючим во время Второй мировой войны.

Забайкалье и Даурия для ссыльных из Европы не были раем. Они терпели бедствия, страдания и муки, какие только можно приготовить ближнему. Революция смела царские порядки, смела также большинство следов их пребывания, стараний, труда и успехов. После ее победы Забайкальский край стал архипелагом ГУЛАГа. Лишь отдельные тубыльцы нанимались на работу в рудники. Умирали очень быстро.

Для Антония Фердинанда Оссендовского в течение первых декад его взрослой жизни Дальний Восток был территорией увлекательных научных путешествий и исследований. Он свободно передвигался, имел личные контакты и заводил дружеские знакомства. Об этом свидетельствует тот факт, что уже после поражения Колчака в начале июня 1921 года его снеова выбрали секретарем Восточного отдела Российйского географического общества во Владивостоке.

Гримгорий Семенов в конце 30-х годов основал Союз — русских фашистов в империи Маньчжоу-Го. Он отдавал себе отчет в том, что русский народ в своем большинстве верил красным, нежели белым, на стороне которых были лишь относительно небольшая группа городской интеллигенции и казаки. После окончания Первой мировой войны международная ситуация также изменилась не в пользу белых. Эиволюция произошла быстро. Некоторые европейские государства, например Франция, еще в 1919 году начали переговоры с большевиками о принятии общих действий против «националистических» движений в России. Реализаторами этого курса о стали комиссар граф Мартел и главнокомандующий коалиционными войсками в Сибири генерал Яряин. Их отношение к генералам Колчаку и Врангелю было настолько однозначным, что не нужно было искать каких-то других аргументов для подтверждения враждебности Франции по отношению к белым. Такое мнение отразилось в изданных в Китае в 1938 году воспоминаниях мыслителя, доктора философии, политика и полиглота атамана Григория Семенова. Это подтверждают также документы, которыми он располагал. Восемь лет спустя его казнили чекисты.

Оссендовский направляется в Китай и Японию. Он отдыхает от недавних опасных приключений, посещает города, интересуется памятниками культуры и I архитектуры…

В немногих библиотеках мира можно найти экземпляр журнала «Эхо Дальнего Востока», изданного в Токио на английском, польском и японском языках. Те, которые мне удалось найти, были октябрьскими номерами (№ 2 и № 3) за 1921 год. В одном из них было напечатано пламенное воззвание о спасении тысячи польских детей, погибающих от голода и разных болезней, оставленных на произвол судьбы на чужих, холодных, ужасных и бескрайних просторах Сибири. Обращение под названием «Смерть идет» было подписано: «Профессор Политехнического и Сельскохозяйственного институтов, доктор Антоний Оссендовский. 8 сентября 1921 года. Токио».

Почти в то же время Оссендовский встречается с американским журналистом Левисом Стантоном Паленом, который увлекался его рассказами. Пален сразу же предложил свои услуги по редактированию и переводу написанной по-русски новой книги Оссендовского. Предложение было принято. В английской версии книга называлась «Звери, люди и боги».

Польский Индиана Джонс

Оссендовский пробыл в Соединенных Штатах около года. Перед тем как отправиться во Владивосток, он сотрудничал в Китае и Японии с американской экономической организацией, изучающей рынки. В Шанхае он пополняет необходимыми данными рапорт, подготовленный для некоего таинственного капитана Тибо, о политико-экономической ситуации в Урянхайском крае и Монголии. Не исключено, что это именно он вскоре станет послом Токио в Москве. На документе из архива НКВД посол Японии в СССР значится под фамилией Того. Вполне возможно, что это одно и то же лицо, однако транслитерация японских и китайских фамилий латинскими буквами всегда составляла трудность.

Когда Оссендовский переплывал океан, он уже имел готовую рукопись книги «Звери, люди и бо ги». Книга появилась в Нью-Йорке на рубеже 1921–1922 годов, а в Лондоне — в 1922 году. Ее перевод на польский язык, осуществленный в 1923 году, получил название «По земле людей, зверей и богов» с подзаголовком «Верхом по Центральной Азии». Ее переводы на русский, болгарский, хорватский, чешский, датский, французский, испанский, голландский, литовский, португальский, словацкий, шведский и итальянский издавались один за другим. Книга имела необычайный успех, она стала мировым бестселлером. Репортаж из ада, из глубины разогретого политическими страстями котла. Это подлинные свидетельства того, кто сам стрелял в красных, слушал предсказания лам, лично общался с «кровавым бароном», исходил тайгу, горы и пустыни, которых даже не было тогда на картах.

Успех, а вместе с ним большие деньги и контракты на следующие книги должны были последовать очень скоро. Может быть, Оссендовский сам его не ожидал? Он продолжал интенсивные поиски жены, оставшейся в России.

Об Анне Николаевне Оссендовской мы знаем очень мало. Говорят, что она прекрасно владела не только английским, но и другими иностранными языками. Семья Анны не очень охотно приняла ее супруга. Солидные русские купцы косо смотрели на подозрительного поляка, который марал бумагу писаниной и отправлял ее в газеты.

В докладной записке Квапишевскому о деле спасения жены Оссендовского было написано, что в августе 1917 года благодаря помощи Ликвидационной комиссии по делам бывшего Польского государства в Петрограде госпожа Анна «вместе с мужем приняла польское гражданство, а в феврале 1919 года она была арестована и в течение 6 месяцев находилась в тюрьме в Красноярске. После выхода из тюрьмы она была осуждена на пять лет общественных работ». Польское консульство телеграфировало Ос-сендовскому, что его жена остановилась в Томске на территории Технологического института в квартире профессора В.И. Минаева. Ее супруг с присущей ему энергией продолжал «спасение», подключив к этому делу польское посольство в Токио, Министерство иностранных дел в Варшаве, Польскую репарационную комиссию в Москве, посольства Швеции, Швейцарии и Дании в Советской России. Желая получить помощь американского Красного Креста, он подчеркивал тот факт, что его жена была одной из основательниц польского госпиталя Красного Креста в Петрограде.

В конце 1921-го — начале 1922 года Оссендовский продолжил попытки вызволить жену из русской глубинки. На этот раз он просит вмешательства вице-министра внутренних дел господина Корсака. Наконец приходит долгожданная телеграмма, извещающая о том, что Анна Николаевна жива. Однако после возвращения Антония Оссендовского в Польшу он уже не так заботится о приезде своей жены и даже не благодарит никого из тех людей, кто помог ему вернуть ее. Он весь в работе и разнообразных занятиях. Он служит консультантом по вопросам военной промышленности при Министерстве военных дел, консультантом по вопросам торговых отношений с азиатскими странами в Министерстве промышленности и торговли, а также преподавателем в Польском Свободном университете и в Школе генерального штаба.

В Польше Оссендовский сразу же попадает в водоворот различных дел, событий и людей. В письме от 6 апреля 1922 года он говорит: «Я еще нигде не работаю официально, так как, во-первых, не спешу, а во-вторых, я никого не застал из полномочных особ, так как они были в Генуе. Здесь, в Министерстве иностранных дел, против меня проводится кампания из сфер германофильских, хотя это самое министерство широко использует мои советы и информацию и даже для решения одного щекотливого вопроса меня посылают в Латвию. От чьего имени это делается, я не знаю, так как официального приглашения у меня нет, а сам я, ожидая возвращения пана Скирмунта [тогдашний посол Речи Посполитой в Лондоне Константин Скирмунт. — В.М.], я не предпринимаю никаких шагов <…>. Я много работаю, <…> выступил с двумя отчетами, <…> тема — мое путешествие по Азии».

1 апреля 1922 года Оссендовский выступил с отчетом перед Союзом врачей и естествоиспытателей в Варшаве. К выступлению перед варшавской элитой, большая часть которой получила высшее образование в российских вузах, он готовился очень старательно. Конспект занимал пять страниц. Свой доклад он начал с происхождения и состава экспедиции. Оссендовский очень подробно и компетентно описывал Урянхайский край. Он отмечал, что для охотничьих самострелов тогда еще использовали пули, отлитые из серебра и золота. Он описывал административный ламаизм, геологическую структуру и природные богатства, историю и политику Монголии, китайской провинции Каньсу и Тибета. Своим рассказом он просто очаровал слушателей.

Примерно через неделю, 8 апреля, он выступает с докладом о панмонголизме в Генеральном штабе. В конспекте обращает на себя внимание следующий фрагмент: «Мои мысли. Политика России и Германии: официальная и неофициальная. Они уничтожат нас руками азиатов. Вооружение! Газы, артиллерия, самолеты. Это должно сделать государство, а не общество, обезумевшее от интернациональной идеологии и изнуренное войной и ее результатами». Если принять во внимание тот факт, что в состав дивизий Красной Армии, которые пересекли восточную границу Польши 17 сентября 1939 года, входили в основном солдаты из-за Урала, то эту идею можно назвать пророческой.

В дневнике Оссендовского[49], который он вел до начала 1924 года, содержатся заметки о его путешествии в Азию, Соединенные Штаты Америки и другие страны. Там также можно найти записи, касающиеся политической ситуации в России. Но особо ценные сведения написаны мелким, почти неразборчивым почерком: он описывает проект организации в Польше производства… химического оружия. В списке предприятий, которые сделали ставку на введение этой продукции, мы найдем Военно-химический институт, Институт химических исследований, акционерное общество NITRAT и Союз химической промышленности. По его мнению, в работе должен был принять участие Военно-исследовательский завод, обеспечивая производство в мирное время, регулируя цены, разрабатывая технологию и методы производства. Он предлагает перенести из США фабрику анилина и создать ее филиал, а главных специалистов обучать за границей. Военный министр назначил лиц, ответственных за реализацию этой программы. Среди них — генерал Дзержа-новский, начальник III департамента (артиллерии и вооружения) генерального штаба, врач и полковник Мажецкий, начальник газовой школы. 30 июля 1922 года он подает прошение в Отдел военной промышленности и заявляет о своей готовности приступить к работе по организации химической промышленности от сырья и полуфабрикатов до готовой продукции. Оссендовский сообщает о том, что в России он был членом комиссии по мобилизации химической промышленности для военных нужд при Колчаке, а также изучал организацию этой промышленности в Германии и США, откуда он привез «схемы производства газов», а также что он является специалистом в области химии угля и имеет хорошие связи в Японии и Америке. Десятки страниц занимают подсчеты цен на сырье. Есть также там специальные перечни аппаратуры и рецептуры создания военных газов, а также адреса фабрик, в которых можно почти сразу внедрить производство полуфабрикатов. Условия закупки компрессоров и аппаратуры были обговорены с японскими фирмами.

Неизвестно, в каком объеме польский генеральный штаб взялся за реализацию этой программы. Правда, использование ядовитых газов было запрещено после окончания Первой мировой войны международными договорами, но почти через четверть века большинство европейских государств имели полные склады этой продукции.

На 1923 год Оссендовский запланировал написание 6 статей для журнала «Беллона», который выписывали в основном политики и военные: «Китай как военное государство», «Два новых политических явления: панмонголизм и панисламизм», «За кулисами официального милитаризма в России», «Польша — географический и экономический центр», «Японская империя: сегодня и завтра», «Соединенные Штаты и европейская политика». Эти мысли, взгляды и прогнозы заслуживали большого внимания, однако соотечественники их недооценивали.

Польский паспорт Оссендовскому выдал Государственный комиссариат. В нем было отмечено, что Оссендовский знает польский, французский и английский языки. Прописан он был по адресу: Варшава, улица Согласия, дом 8. Эта квартира принадлежала жене профессора Залевского, под научным руководством которого он 20 лет назад учился в Технологическом институте в Томске. Где он когда-то встретил свою первую любовь, Софью, невестку профессора. Теперь она была вдовой, а репатриированная из России жена Оссендовского приехала слишком поздно.

Ситуация в Польше была напряженной. Продолжалась интенсивная подготовка к предвыборной борьбе. Кружили слухи о возможном активном выступлении Винценты Витоса[50] во главе крестьянства, с одной стороны, и Войцеха Корфанты[51] во главе сил народной демократии — с другой. Все более отчетливо вырисовывается призрак гражданской войны и вместе с ней опасность внешнего вмешательства. Оссендовский все еще надеется на то, что Министерство промышленности и торговли пошлет его в Азию или Северную Америку на место Ипполита Г ливица.

В архиве Оссендовского сохранилось письмо на русском языке Эммануэля Нобеля из Стокгольма, в котором он благодарит Оссендовского за присланный экземпляр «Odjur, manniskor och guidar»[52] и прибавляет, что успел прочитать мировой бестселлер ранее, чем книга была переведена на шведский язык.

Нашумевший бестселлер наконец доходит и до рук соотечественников Оссендовского. На страницах «Речи Посполитой» («Rzeczpospolita») появля ются первые рецензии. Первые же мощные удары по Оссендовскому наносят Свен Гедин, путешественник с мировой славой, исследователь неизвестных территорий Центральной Азии и Тибета, а также доктор Джордж Монтандон, врач, антрополог и этнограф, кавалер ордена «Звезда Эфиопии», женившийся на русской. Последний находился в Сибири с миссией Красного Креста примерно в то же время, когда Оссендовский читал лекции в Омске. Оба публично обвиняли автора книги «Звери, люди и боги» в том, что он дает неточные и даже ложные сведения в географических и этнографических описаниях. Температура полемики в прессе резко повышается. Появляются такие определения, как «ложь» и «выдумка». Автора упрекают в ошибках и неточностях при описании путешествия по Центральной Азии. Ставится под сомнение правдивость описанных им приключений.

Весь этот шум принес Оссендовскому чрезвычайную популярность и сделал хорошую рекламу. О нем говорили в парламентских клубах и на улицах. Сам он не мог относиться к этому спокойно. Противников он также щедро наделял эпитетами, среди которых «советские агенты» был одним из самых приличных. На страницах «Posener Tageblatt» кто-то обвинил Оссендовского в том, что он пребывает в близком контакте с большевиками, так как на страницах своей книги он представляет белых в черном цвете, а также цитирует добрые отзывы о большевиках, которые он слышал на китайской границе. Однако лондонский «Geographical Journal», венский «Antropos» и парижский «Journal Asiatique» достаточно высоко оценили большинство книг из дальневосточной серии.

Издатели и представители географических обществ, которые благосклонно относились к Оссендовскому, обеспокоились его репутацией и склонили его к публичной дискуссии. Она состоялась в ноябре 1924 года в одном парижском ресторане. Кроме доктора Монтандона, в ней участвовали известные в парижском кругу журналисты, литераторы и ученые. Оссендовский утверждал, что его книги «не научные работы, а только романтические рассказы о путешествии по Центральной Азии для широкой публики». Корреспонденту одной шведской газеты он заявил, что сочинение «Звери, люди и боги» он мог бы с таким же успехом закончить словами: «Вдруг открыл глаза и понял, что заснул за письменным столом».

Свен Гедин, считавшийся наиболее крупным специалистом в области географии той части света, не мог простить поляку, что тот бросил на него тень. Задетый за живое, он одаривает Оссендовского эпитетом «schwindler»[53], который не стоит переводить. Чтобы окончательно добить противника, он собирает все свои и чужие претензии и обвинения в брошюру под названием «Ossendowski und Warheit»[54] и издает ее в Берлине в 1924 году.

На помощь Оссендовскому пришли Пален, а также немецкий издатель его книг из Франкфурта. В рекордные сроки появляется брошюра, более объемная, чем брошюра Гедина. Это был сборник рецензий, фотокопий документов, фотографий и писем, а также статей, представляющих Антония Оссендовского в очень выгодном свете и свидетельствующих о его правдивости. Особенно подчеркиваются образование поляка, его знания в области химии и минералогии, активное участие в политической жизни страны, знание этнографии и философии, а также религий народов Сибири, Дальнего Востока и Центральной Азии.

Очень подробно Свен Гедин рассматривает сходство между книгой Оссендовского «Звери, люди и боги» и малоизвестным теологическим (а точнее, оккультным) сочинением Сент-Ива д'Альвейдра «Миссия Индии в Европе», изданным в 1920 году. Оссендовский утверждает, что об этой книге узнал только из брошюры Гедина и что раньше он «никогда не читал теологических трудов». Вероятно, он лгал. Оссендовский не раз подчеркивал, что тщательно изучал литературу, касающуюся Монголии. Оссендовский также сообщает, что легенды о Царе Мира он встречал в разных частях Азии: в Монголии, Урянхае и в Сибири. Не исключено, что их собирал также Николай Рерих, когда вместе с супругой и сыном путешествовал в Тибет.

Битва за Гималаи входила в новую фазу. Большевики собирались использовать склонность жителей степей, гор и пустынь Азии к мистицизму для вытеснения из Индии англичан. Песнь о подземном царстве Шамбалы, написанная Сухэ-Батором, пели в Монголии его красные кавалеристы. Космология ламаизма признает существование ада, в котором пребывают грешники и который по суровости наказаний может соревноваться с христианским адом, находящимся где-то в недрах земли. Его царя, очень могущественное и страшное божество, монголы называют Эрлик-хан. Об Эрлик-хане и его царстве существует множество легенд. Их знал Григорий Потанин[55], мог с ними ознакомиться и Оссендовский. В теософских кругах была распространена идея о тайном мистическом подземном царстве Шамбала и господствующим над ним священнослужителе (жреце). Эта идея существенно отличалась от космологии ламаизма, общее заключалось только в том, что в обоих случаях мы сталкиваемся с подземным царством со столицей в Агарте, выплыла и… Атлантида. В книге о зверях, людях и богах автор о ней вспоминает.

Сейчас, конечно, трудно установить, какую именно роль сыграл американский журналист Л.С. Пален в работе над рукописью «Звери, люди и боги». Однако возможно, что при переводе сочинения на английский язык он компилировал материалы, которые нашел у д’Альвейдра, так как отлично знал вкус американских читателей. Оккультизм, тайные знания и предсказания — все это пользовалось огромным интересом и спросом за океаном.

Без сомнения, именно Пален, а не Оссендовский сделал себе состояние на этом сочинении. Пален забирал львиную часть гонорара при очередных изданиях. За опубликованный том «Звери, люди и боги» Оссендовский получил от силы 2,5 % должного гонорара. Оссендовский, которого Гедин припер к стенке, не мог, однако, признаться, что некоторые фрагменты текста ему не принадлежат. К сожалению, он согласился на включение их, ловко вплетя в фабулу. Отступать было уже поздно.

Осталась еще проблема «тибетской» трассы. Если автор был тайным эмиссаром белых, к тому же связанным с японской разведкой, то прохождение хотя бы начальной части этого пути достаточно вероятно. Здоровье, подточенное скитаниями по тайге, степям и пустыням, на протяжении всего пути до Кукунора отказывало ему в послушании. Он уже был немолод. Без лекарств и медицинской помощи, борясь с высокой температурой, он с большим трудом держался в седле. Мало кто, находясь в аналогичной ситуации, думал бы о скрупулезном записывании пройденного за день маршрута, наблюдений за флорой и фауной, а также постоянно сменяющихся, как в калейдоскопе, панорам серо-коричневых горных вершин, долин и текущих в них рек.

Царская Россия, желая освоить Тибет и вытеснить оттуда англичан, в 1902 году отправила из монгольской Урги экспедицию в Лхасу — большой караван под предводительством полковника Николая Орлова. Более двухсот верблюдов, навьюченных военным снаряжением и оружием. Трасса также проходила около озера Кукунор. Почти по той же дороге немного ранее проходил Николай Пшевальский. Долгие путешествия с углублением в китайскую территорию, без сомнения, проделывал специальный курьер барона Унгерна, молодой поручик Камиль Гижицкий.

Может быть, о своих далеких похождениях до самого подножия Тибета рассказал Оссендовскому именно Камиль Гижицкий или кто-нибудь из его коллег-курьеров? Найденные таким образом описания разнообразных посторонних драматических событий, приключений и природных наблюдений Оссендовский вплел в фабулу сочинения. Сегодня много известных репортеров используют такой метод.

Судьбы борцов, сражавшихся на передовой линии фронта идеологических войн, ожесточенных, полных страсти и ненависти, годы спустя ставили совершенно неожиданные точки предыдущим событиям. Например, Свен Гедин, с симпатией наблюдавший за началом эры фашизма в Германии, был принят Гитлером и после приватной аудиенции с канцлером тысячелетнего рейха стал горячим поклонником нацистской идеологии, стараясь склонить к ней скандинавских соотечественников.

Автор бестселлеров

Трудно представить другого польского писателя, творчество которого так быстро пробудило бы интерес читателей во всем мире. Оссендовский умел использовать полосу удач. Он работал не покладая рук. Заканчивал одну книгу и сразу же начинал другую. Материал он черпал из памяти: о пережитых приключениях, наблюдениях, сделанных во время путешествия по далеким землям Азии. Иностранные издатели моментально приняли решение переводить дальнейшие сочинения автора, уже известного во всем мире. «Тень печального Востока» появилась в варшавских книжных магазинах в 1923 году. В том же году Ренард перевел ее на французский язык, а годом позднее Троппер — на немецкий, в 1925 году она была переведена на английский, датский и испанский языки.

Подобный успех имело изданное в 1925 году собрание воспоминаний и очерков «От вершин до бездны». В него также вошли большие фрагменты из повести «В людской пыли». Даже безвкусный роман «За Китайской стеной» и подобное ему «Чудо богини Квань-Нон» находят желающих рискнуть сделать перевод. Названия разделов книг «Азиатской серии» говорят сами за себя: «Отравители», «Ведьмы», «Поиски сокровищ», «Черные тени», «Во мраке дворцов», «Фабрики аморальности», «Там дьявол проводит свой бал», «Тюремное Эльдорадо», «Большое сердце маленькой гейши», «Князь тюрьмы», «Страшная ночь»… В первую очередь они были рассчитаны на массового покупателя, который не позволял им залеживаться на прилавках магазинов. Но отзывы рецензентов были далеко не лестными. Не обошли они и драмы «Живой Будда», поставленной на сцене варшавского театра в 1924 году. Роль барона Унгерна сыграл Людвиг Сольский, но даже великий актер не спас пьесу от провала. После нескольких спектаклей она была вычеркнута из репертуара. В 1924 году в одном из номеров «Утреннего курьера» («Kurier Рогаппу»), который стоил тогда 250 000 марок, была помещена рецензия Тадеуша Бой-Же-леньского Он предложил перевести сочинение, на основе которого была написана пьеса, на кашубский язык, так как по-кашубски «писатель» это «лжец», а «написал» — значит «солгал». Желеньский читал книгу Оссендовского «По землям людей, зверей и богов». Книга понравилась ему и напомнила сочинения Карла Мэя[56]. Автор рецензии не собирался спорить с писателем из-за какой-нибудь речки или из-за «какого-нибудь тигра», он отдавал себе отчет в сложности написания «исторической пьесы о фигуре, еще не признанной историей». Его поразили излишние упрощения и алогичность. Например, польский перстень XI в. (!), представленный Унгер-ну в качестве доказательства, что один из героев пьесы не красный шпион. После такого подтверждения «буддийский барон вложил в его руки завещание о возрождении человечества через веру, религию и семью».

Год спустя автор сценария оказался в составе комиссии, занимающейся подготовкой к празднованию 50-летней работы Людвига Сольского на сцене, с которым у Оссендовского сложились очень теплые дружественные отношения. В особой книге памяти, посвященной (Польскому, записано высказывание Антония Оссендовского об артисте:

«Не титулы, заслуги, слава, изменчивые любовь толпы и блеск успеха образуют содержание человека-артиста. Его образует Правда. То, что заложено в душе и исходит через каждое слово, каждую мысль и движение. Я помню Черный пруд в Татрах, крутые склоны гор, нисходящие к неподвижной, мертвой поверхности воды, ленивые потоки никогда не тающего снега, мертвые осыпи и тишину, такую, что даже эхо тонет в ней и робко исчезает. Там, на берегах Черного пруда, а позднее в солнечной долине Явожины, в опасной теснине Пенин, великий артист, мастер сцены, жених Муз и сын Истории, говорил о своей жизни, бурной жизни, тернистой, полной полета, поисков правды и красоты, о минутах тяжелых сомнений, трудов, иногда сверхчеловеческих, горечи, разочарований, радости, блаженства и счастья, рожденных в лоне Искусства. Я смотрел на этого человека, которого назвали бы в другой стране Великим за такую жизнь, и со страхом ждал диссонанса. Напрасно я боялся! Ни единого лишнего слова или слишком громкого, ни одной жалобы, нежелания, взрыва ненависти, ни одной мелкой мысли, хвастливой или пустой, ни единой фразы без смысла, ни одного пошлого движения, никакого диссонанса, крика и искусственного пафоса. Сама Правда! Слова соответствуют мыслям, словам — звучание голоса, голосу — движения. В этом красота, благородство и правда. Только таким может быть великий артист. Только такой артист имеет право обнажать перед живыми людьми трепещущую душу».

Красивые, мудрые слова, которые заслуживают памяти.

«Литературные известия» («Wiadomokn Literackie») считались серьезным и уважаемым изданием. Немалую сенсацию и волнение принесла в начале июня 1924 года статья «Научная работа проф. д-ра Оссендовского». Рецензируя «В людской и лесной чаще», Януш Доманевский использовал целый арсенал эпитетов, иронии и насмешек. «Нельзя удивляться проф. д-ру Оссендовскому, чьи книги быстро находят публикаторов среди крупнейших издательских фирм. Встает, однако, вопрос: почему он пишет их таким образом? Профессор прекрасно отдает себе отчет в том, для кого он пишет свои книги, хорошо изучив психику нашей читающей интеллигенции, и отлично знает, что угодно ее душе. А критика? Я не говорю о театральных критиках, которые жильем раздирают каждого автора <…>. А о литературных критиках, которые здесь, в Варшаве, писали о книгах проф. д-ра Оссендовского чуть ли не с восторгом. Но их лучше не трогать. Если же мы тронем этого божка, то что же останется бедному читателю? Он погибнет в потоке новых книг, которыми издатели засыпают наш выносливый рынок. Он погибнет, не узнав, что, как и когда прочитать, и, что самое главное, — не узнав, что о прочитанных книгах говорить».

Почти в то же время на страницах «Голоса правды» («Gtos Prawdy») Войцех Стпичиньский, скрывающийся под инициалами «В.С.», поспешил с «разъяснением по делу так называемого проф. Оссендовского». Нужно признать, что темперамент занес его значительно дальше.

«Доктор и профессор» уже давно напрашивается со своими дерзкими и тупыми псевдонаучными бреднями о странах, которых никогда не видел, науках, которые он не знает, и театральными пьесками, в которых нет ничего выразительного, чтобы его хорошенько ударить по карману. <…> Если о нем до сих пор не написали и пары слов, то только из нежелания делать рекламу таким шарлатанам и из убеждения, что рассудительные и серьезные люди быстро отделят зерна от плевел, названия от содержания, знания и талант от дерзкой саморекламы… Первой отважилась на критику «Сочинений» «профессора, доктора» Антония Фердинанда газета «Литературные известия». Это заслуга и за это можно похвалить, несмотря на их издателя, спекулянта Антона Бормана, на которого нельзя смотреть без отвращения. В 22-м номере журнала г-н Тадеуш Доманевский, предавая критике научные сочинения невезучего Карла Мэя (Мэй в то время уже сидел в тюрьме. — Авт.), поставил неразрешимый вопрос: «Не знаю, в какой области науки и где Оссендовский получил степень доктора, не знаю также, где и как он стал профессором». А кто знает? Может, один или двое, но, как сказал один шутник, они еще не родились. «Доктор и профессор», «литератор», «писатель», о котором никто ничего не Ьнает, «где он стал доктором и профессором»! Его биограф должен был бы обратиться за информацией в полицию, если бы Оссендовский не провел столько лет в Азии, но совсем не в пустынной и дикой, откуда тщетно было бы ожидать свидетелей подвижного образа жизни «профессора».

В ноябре 1909 года в Петербурге появилось общество молодых журналистов и наборщиков и основало «Петербургский журнал». Во главе общества встал некий Вацлав Чихоцкий, приятель какого-то Антона Оссендовского, без научных титулов, русского журналиста, работавшего в бульварном журнале Скобелева «Ст. — Петербургский листок». Чихоцкий, ловкий малый, в январе 1910 года растратил капитал общества и, оставив в качестве своего заместителя по редакции «Петербургского журнала» своего приятеля Оссендовского, сбежал в Москву. На этой должности благодаря снисходительности и голубиной доброте издателей журнала Оссендовский продержался 9 месяцев, после чего, возненавидев польский язык и служение «привисленцам»[57], снова превратился в русского журналиста и ушел в редакцию «Биржевых ведомостей». «Профессор и доктор», конечно, сейчас же заявит, что он по меньшей мере играл тогда роль Валленрода[58] и что, работая в российском либеральном органе, содействовал свержению царизма, быстрому признанию правительством Керенского независимости Польши и что он являлся одним из создателей Версальского договора, который, как известно, «привез» в Варшаву из Версаля через Париж, Брюссель, Кельн, Берлин и Познань в спальном вагоне сам Роман Дмовский[59]. Нужно предупредить все его увертки и до конца разоблачить Антона Оссендовского. После короткого «либеральничанья» уважаемый «ученый» осел в редакции черносотенного органа Бориса Суворина «Вечернее время» и там под псевдонимом А. Мзура с 1914 года или, может, немного раньше до самой революции пописывал статейки в шовинистском тоне. Революция загнала Антона к Колчаку, и оттуда он приехал в Польшу уже как «доктор и профессор», «польский писатель» и Фердинанд. Где он получил степень доктора, где стал профессором — неизвестно. Для получения докторской степени оказалось достаточно бурной жизни. Сам для себя был профессором морального растления и доктором искусства наниматься за деньги. <..> Может, эти биографические данные «знаменитого путешественника и ученого» заинтересуют господ издателей его бредней и постановщиков его пьесок, и, может, в конце концов установится обычай собирать информацию о разных бродягах, заброшенных военным водоворотом на польские пески, затем их под ручку и с апломбом проводят на арену интеллектуальной жизни, и так обильно пропитанную самыми настоящими моральными апашами.

Первые годы Второй Речи Посполитой были трудными. Страна была разорена продолжительными военными действиями, возросло общественное напряжение. Объединение в один государственный организм земель, которые еще недавно были раздроблены и принадлежали другим государствам, шло с трудом. Неустанно давали о себе знать антагонизмы между бывшими жителями Австрии, Пруссии и царской России.

Королевское географическое общество в Лондоне вежливо, но категорически отказало Антонию Фердинанду Оссендовскому в публикации его статьи, содержащей полемику со Свеном Гедином. «Я считаю, что было бы нежелательно публиковать в журнале какие-либо утверждения и даже намеки на то, будто некоторые особы находились на советском жалованье. Нам не нужны лишние проблемы», — писал представитель географического общества.

Экспедиция на черный континент

В 1923–1924 годах Оссендовский читал лекции в одном из варшавских вузов, но уже в следующем академическом году он был вынужден оставить преподавательскую деятельность. Руководство института не могло быть равнодушным к содержанию газетных сенсаций, касающихся преподавателя. В Варшаве он чувствовал себя отчужденно. Большая часть его знакомых и друзей из Петербурга в двадцатых годах рассеялась по всему свету. Он мог рассчитывать только на помощь мужа своей сестры Марии, но и тот вскоре скончался.

Оссендовский, который еще в июле 1922 года так ждал возвращения своей жены Анны из России, 10 июня следующего года женится повторно. Его избранницей стала Зофья Ивановская-Плошко. Чтобы вступить в брак во второй раз, ему пришлось даже сменить вероисповедание на евангелическо-аугсбургское.

Зофья (1887–1943), родилась в г. Серадзь. Она происходила из необычайно талантливой семьи. Ее брат Зигмунт Ивановский был известным художни-ком-портретистом, работавшим в основном в Америке. Сестра была пианисткой. Сама Зофья обучалась игре на скрипке в Париже и Брюсселе. Уже будучи вдовой (ее первым мужем был врач Адам Плошко), в 1908 году она основала в Варшаве музыкальную школу, была ее директором и преподавателем. В 1920 году она потеряла своего младшего сына, который погиб в бою с большевиками под Оссо-вом. Зофья находилась там как представительница Красного Креста. Старший сын Станислав, демобилизованный после окончания советско-польской войны, вступил добровольцем в Иностранный легион. Таким образом, Зофья осталась одна. Решение связать свою судьбу с человеком, который еще с петербургских времен был ее поклонником, она приняла быстро. Может быть, определенную роль здесь сыграл тот факт, что они вместе собирались отправиться в Северную Африку. Она очень переживала за своего сына, который воевал с повстанцами на границе с Марокко. В письмах он сообщал, что получает медали, кресты, но мать не хотела его потерять. Так как он не спешил возвращаться, она решила навестить его сама. Новоиспеченный муж мог ей в этом помочь. Поговаривали, что в основном финансами. Станислава Плошко нужно было выкупить из Иностранного легиона, а также выплатить его многочисленные долги. Имя популярного писателя и путешественника сделало свое дело. Семья Оссен-довских вскоре отправляется в Северную Африку. Министерство иностранных дел, где оба имели довольно крепкие связи, оказало им в этом свое содействие. Средства на поездку нашлись у Оссендовского благодаря гонорарам за книги.

Свадебное турне длилось около полугода. После посещения Испании Оссендовские попрощались с Европой в середине августа 1924 года.

Они побывали на побережье Атлантики, в Марокко, Алжире и Тунисе. Они слышали удары пушек и щелканье карабинов во время сражений войск Абдель-Карима с испанцами. Они видели ночные мусульманские мистерии. Танцы прекрасных женщин из племени улед-наил напомнили Оссендовскому персидские и кавказские мотивы. Он подолгу беседовал с живыми «святыми» марабутами, ведущими свой род от Фатимы, дочери Магомета. Он прислушивался к монотонным звукам, исходящим от минаретов на восходе солнца, — «Lu Ilia Allah и Mahomed Rassul Allah, Allah Akbar», — и был одним из первых, кто заметил пробуждающуюся и угрожающую силу в африканском исламе.

Наконец они навещают Станислава Плошко, и с пасынком у Оссендовского складываются теплые отношения. С тех пор они обращаются в письмах к друг другу «Стасик» и «Антоша», несмотря на разницу в возрасте.

В Касабланке Оссендовский встречает своего знакомого редактора «La Presse Marocaine» Жана Ронода, бывшего корреспондента французской прессы, освещавшего события, польско-русской войны. Однако Оссендовский не производил впечатления обычного пожилого путешественника с дамой сердца не первой молодости. Вернувшись под Рождество в Варшаву, Оссендовский вспоминал только что окончившееся путешествие, «проведенное в ус ловиях чрезвычайно приятных».

Путешествие по Северной Африке резко отличалось от скитаний по Центральной Азии. Везде их встречали с улыбкой и открытыми дверьми. Все были готовы им помочь с проводниками и переводчиками.

«Французы носили нас на руках, везде давали военные автомобили, бесплатный проезд по железной дороге и на пароходах, военный конвой. Мы видели все, я был даже свидетелем сражения на границе Риффа.

Польские критики, немного удивленные отзывами обо мне французской и английской критики и даже немецкой, внезапно меняют свое мнение в отношении меня и стараются со мной подружиться.

У меня есть все аргументы против этих „критиков“, я разобью все их позиции и утру им нос. Я теперь злой, как волк, а волчьи клыки у меня уже давно. Я, правда, не хотел их показывать на родине, однако, к сожалению, вынужден был сделать это. Такая уж у нас свободная отчизна. В марте я еду с отчетами об Азии (психология азиатов), об исламе (впечатления от Африки) и о поляках в Стокгольме, Копенгагене, Роттердаме, Лондоне, Будапеште и чешской Праге. В августе мы поедем в Центральную Африку».

Для французских колонизаторов, реализующих свои политические планы с жестокостью по отношению к местному населению, польский писатель был прежде всего автором мировых бестселлеров. Они ожидали и наверняка сам автор им обещал, что в своей очередной книге он в особом свете представит «миссию» Франции в Африке.

Описывая Северную Африку, Оссендовский решил отдать в руки читателей не просто интересные книги, но и отвечающие более высоким требованиям. В сумме их получилось около двадцати: «Орлица», «По широкому свету», «Рассказы, зарисовки и очерки путешественника», «Пламенный север», «Черный чародей», «Рабы солнца», «Среди черных», «На пересечении дорог», «Сокол пустыни», «Жизнь и приключения обезьянки», «Сын Белиры», «Приключения Юрка в Африке», «Африка: страна и люди», «Миллионер Y» и другие.

Двухтомный, насчитывающий около 800 страниц, сборник литературных репортажей с африканских земель добросовестно и богато документирован с точки зрения истории, этнографии и природоведения. Художественные описания горизонтов, городов, античных руин и портреты местных жителей. Интереснейшие отступления на разнообразные темы не наскучивают, хотя порой они длинноваты и их достаточно много. Автор постоянно держит читателя в напряжении, опытно направляя его внимание на самые существенные вещи. Не очень удались только те фрагменты, в которых он пытается исполнить ожидания тогдашних хозяев. Временами он пересиливает себя и возносит искусственно звучащие похвалы в адрес французских колонизаторов.

На самом же деле польский писатель сочувствует угнетаемому народу, достаточно критически оценивая деятельность белых колонизаторов, отнимающих у местных жителей плодородные земли и оттесняющих их на бесплодные земли или в пустыню. Он один из немногих авторов, который смог в то время бросить в лицо людям белой расы слова: «В нашей моральной цивилизации ислам, буддизм, сионизм, конфуцианство и даже язычество не нуждаются».

Записанная Оссендовским речь одного муллы звучит как грозное предупреждение за 80 лет. Сегодня ее мог бы произнести сам Усама бен Ладен или кто-либо еще из предводителей талибов:

«Не знаю, найдется ли человек или организация, которая сможет выдержать натиск народов, исповедующих учение Магомета. Вы являетесь нам чужими по духу, поскольку ваш дух стал невольником тела. Чув ство божественной справедливости сменилось у вас спекуляцией на оправдании преступлений. Обогащение стало целью вашей жизни, вашим богом является золото, добываемое руками невольников, которые вынуждены молчать, покоряться и работать только на вас.

Ваши споры, обманы и войны сбросили маску с христиан. Ваши уста говорят фальшивые слова любви, а руки посылают смертельные стрелы и куют кандалы. Вы не хотите понять, что пришел час, когда великий дух свободы охватил всю землю, заглядывает в каждый дом, в самый маленький шатер и зовет за собой. Когда будет освобожден мир угнетенных, тогда божья воля рассудит, что мы должны взять от вашей цивилизации и что мы должны ей дать от нашего духа».

Испанский перевод обоих томов и французский первой части сборника под названием «Пламенный север» появляются одновременно в 1925 году. После возвращения Оссендовского из Африки он получил приглашение от приятеля, гнезненского старосты Т. Лысковского. В Гнезно Оссендовский делает отчет о своем последнем путешествии, совмещенном с концертом жены, на котором она представила свою новую композицию по мотивам испанского фольклора. Значительную сумму, собранную на вечере, Оссендовские пожертвовали на памятник Болеслава Храброго.

«Литературные известия» («Wiadomosci Literackie») сообщают, что в анкете «Neues Wiener Journal» на вопрос о лучшей книге 1924 г. критики назвали «По землям людей, зверей и богов» Оссендовского. Три месяца спустя в берлинской «Nazional Zeitung» была помещена заметка А.Ф. Оссендовского о культурном значении экспедиции Амундсена на полюс в ответ на «телеграфную анкету, которую газета проводила среди известнейших путешественников, ученых и писателей».

В начале июня 1925 года редакция «Берлинской газеты» («Gazeta Berlicska») просит разрешение на публикацию «По землям людей, зверей и богов». Газета выходит на польском языке. Она не так богата, чтобы оплатить гонорар. Автор отказывается от денег.

17 июня 1925 года Оссендовского принимают в ПЕН-клуб и выбирают в члены правления Польского литературного клуба. «Географический журнал», официальный орган Королевского географического общества в Лондоне, не был склонен одаривать похвалами иностранных авторов и особенно тех, которые симпатизировали Франции. Поэтому рецензию на «Пламенный север» следует рассматривать как наиболее объективную:

«Это ценный комментарий к контрверсии, которая появилась вокруг его азиатских путешествий. Однако он проливает много света на его способность быстро собирать информацию и делать заметки. Оссендовский никогда не забывает — независимо от того, что он пишет, — о глубоких общественных проблемах, заданных европейской администрации в восточных странах, обладающих своей собственной философией. Можно его обвинить — если это можно назвать виной — что он дает слишком много описаний и художественных картин. Тем не менее он никогда не забывает о насущных делах, которые он умеет должным образом обосновать. За политическими проблемами автор имел возможность глубоко задуматься над общепринятым расовым единством берберов. Его сомнения в этом отношении — вопреки избитым понятиям — делают честь новому пришельцу в Северной Африке; они являются доказательством — если требуются доказательства — компетенции Оссендовского как ученого путешественника».

В исследовании Черного континента наряду с представителями других национальностей поляки также принимали участие. В начале XX века картографические работы и геологические исследования речной системы Нигера проводили Шиманьский, Зубер и Дыбовский.

На рубеже 1925–1926 годов от Курусы до Бамако плывет экспедиция Оссендовского. Неизвестно, когда у Оссендовского возник замысел поехать в Западную Африку. Может быть, на эту идею натолкнул писателя его старый знакомый — доктор Винцент? Известный специалист в области экзотических болезней и любитель ботаники так же, как и Оссендовский, был увлеченным охотником. Правда, сам Винцент в западноафриканском путешествии участия не принял.

Жена Оссендовского Зофья изучала музыкальный фольклор различных племен и помогала мужу в организационных делах. На этот раз польские посольства в Париже, Брюсселе, Мадриде и Лондоне получили распоряжение выделить ему помощь в случае необходимости.

Секретарь губернатора британского правления в г. Лагос в письме от 23 января 1926 года, выражая благодарность за книгу «From President to Prison», предложил любую необходимую помощь. Французское колониальное военное министерство дало соответствующие инструкции губернаторам африканских колоний. Ради обычного путешествия? На самом деле целью экспедиции было собирание образцов фауны и флоры для научных исследований. Так, после возвращения экспедиции на родину африканских пресмыкающихся передали Зоологическому институту Ягеллонского университета. Профессор Михаил Щедлецкий особенно интересовался древесными жабами. Авторитетный польский зоолог, 93-летний профессор Бенедикт Дыбовский, известный исследователь. Байкала, предложил провести эксперимент по искусственному оплодотворению обезьян. Он вспоминал якобы известные ему успешные эксперименты профессора Яракова из Петербурга.

Еще в начале 20-х годов XIX века одним из самых больших «белых пятен» на карте Африки была территория между бассейном Нигера, реками, впадающими в озеро Чад, а также Конго и Огове. Первым европейцем, который пересек часть этого бассейна, был руководитель французской экспедиции Ян Дыбовский. Он доставлял первые сведения об этих краях. Оссендовский, скорее всего, читал фрагменты из его воспоминаний в журнале «Путешественник» («Widrowiec») и, недолго думая, сообщил журналисту о запланированной поездке, стремясь, может быть, повторить путешествие соотечественника. Он упустил из виду тот факт, что она была бы значительно длиннее и труднее, чем трасса Генри Стэнли[60]. То же самое касалось остальных вариантов. Лишь в 1923 году Сахару в первый раз преодолели гусеничные транспортные средства. Они выехали с алжирского оазиса Тугурт, и им потребовалось три недели, чтобы преодолеть 2000 км до Тимбукту.

Польская экспедиция не располагала гусеничным транспортом. На всем пути от берегов океана до Великого озера заранее доставленный бензин находился в определенных пунктах. Пустынные, известные с давних пор и протоптанные караванами верблюдов дороги, по которым двигались покорители Сахары, были совсем не похожи на извилистые тропинки джунглей, доступные только пешим. Как можно было предвидеть, Оссендовский и его компания не достигли берегов озера Чад.

Из Африки Оссендовский пересылал в Европу свои впечатления от охоты на экзотических животных, впечатления от посещения женской тюрьмы, путешествия на плотах по реке Нигер. Он описывал пантер, которые по приказу шаманов поедали своих детенышей, и визиты негритянского короля в местечке Мосси.

Писателю хватало впечатлений, а следовательно, и сюжетов для книг и статей. Этот почтенный пятидесятилетний господин с обозначившимся животом носился с ружьем и камерой за слонами, крокодилами и гиппопотамами. Сам он был очень доволен тем, что его репортажи печатаются в английских, американских, итальянских, испанских и шведских журналах. Из них получился достаточно беспорядочный сборник статей, отчетов и репортажей. В томе «Среди черных» есть частые повторы, стилистические недочеты и мелкие ошибки. Видно, что все это было написано в спешке, «по горячим следам», чтобы успеть отдать «гонцу».

Упорядоченные впечатления от африканской экспедиции собраны в томе «Рабы солнца». Белые люди, особенно с севера, всегда любили солнце. В Африке солнце подчиняет себе всех и все. Оно уничтожает, изматывает, отнимает энергию. Оно делает человека невольником природы. Рабами солнца на Африканском континенте являются все, независимо от цвета кожи, расы, религии и обычаев. Совсем недавно было время, когда вся Западная Африка носила название «Гроб для белого человека». Находящиеся там европейцы, нафаршированные разнообразными медикаментами, должны были следить за тем, чтобы не напиться сырой воды, не пропущенной через простейший аппарат — фильтр, так как большинство амеб не погибает даже при температуре кипения.

В списке снаряжения экспедиции Оссендовского не было фильтра. Это было большим упущением. Участники заплатили за него тяжелыми заболеваниями, требующими длительного лечения, а некоторые — даже жизнью.

«Рабы солнца» — это одна из лучших книг и наиболее зрелое творение автора, по мнению многих критиков. Она появилась в Лондоне осенью 1927 года. Отзывы критиков в основном были благосклонными. Один французский критик писал: «Если Оссендовский пережил или видел все то, что он описывает, он заслуживает награды всех географических обществ, если же эти сочинения выдуманы, он заслуживает Нобелевской премии».

Оссендовский сам финансировал путешествие на Черный континент. Ему удалось снискать благосклонность и помощь французских колониальных властей. Это повлияло на значительное снижение расходов. Несмотря на оказанную поддержку, Оссендовский не принес доброй славы колонизаторам. После возвращения на родину в эфире польской радиостанции (23 сентября 1927 года) он рассказывал:

«Первый польский экзотический фильм был снят в моей экспедиции по субтропической Западной Африке в 1925–1926 гг. Я хотел запечатлеть некоторые моменты экспедиции для будущих отчетов о ней. Нас не останавливали ни мрачные и опасные дни, когда вихрь нес с Сахары тучи красного песка, ни затмевающий солнце дым от горящих джунглей, ни ослепительный блеск солнечных лучей, которые отражались в колышущейся поверхности рек.

<..> Мы снимали наши кадры среди живущих традициями, предписаниями древних культов, суе верных и зачастую настроенных против белых людей, племен: диких рыбаков малинке, потомков египетских „королей-пастухов“ — сусу, краснокожих фулаков, мосси, управляемых могущественным королем Моро-Наба, недоверчивых лоби, охотно стреляющих из засады отравленными стрелами, колдунов бобо, умеющих с помощью отравы проверять супружескую верность жен своих родственников, и, наконец, лесных племен — гагуа, гуро и ашанти, среди которых до сих пор распространено людоедство и кровавые человеческие жертвоприношения. <…> Одной из главных трудностей была недоверчивость аборигенов к объективу и вспышке камеры, издающей подозрительные звуки при вращении ручки аппарата.

Лишь некоторые негры, скитающиеся по всему свету, как корабельные кочегары или строители дорог во Франции, Бельгии и английских колониях, старые солдаты, участвовавшие в войне, достаточно спокойно смотрели на аппарат и оператора. Некоторые, правда, быстро отходили, делая руками заклинательные знаки и бормоча магические слова от сглаза. Сложнее всего было со съемками женщин. <..> Однако был же выход! Он основывался на наблюдении, что женщины, независимо от цвета лица, очень любопытны. Мы действительно не раз боролись с влиянием могущественных „гри-гри“, или негритянских божков, еще более могущественными… франками и шиллингами».

Охотничьи трофеи, вывезенные из Западной Африки, были более интересными, нежели те, которые он привозил ранее. Однако сам Оссендовский тогда больше ценил хороший кинематографический снимок, нежели выстрел из ружья. За новаторство в области кинематографа ему пришлось дорого заплатить. Киностудия «Аргус» заявила, что материалы, отснятые в Африке, не представляют ничего интересного и непригодны к эксплуатации. В круг критиков входил известный в то время авторитет в области киноискусства Юзеф Акстон. Эта тема становится предметом полемики в прессе. В «Польском курьере» («Kurier Polski») появились обвинения в адрес оператора и режиссера в непрофессионализме. Оказалось, что 90 % отснятого материала было абсолютно непригодным. Вся вина ложилась на оператора, Ежи Гижицкого, который проявил незнание элементарнейших основ пользования камерой.

Самой интересной является часть отснятого материала со сценами охоты, а также съемки животных и птиц на воле. Тот, кто когда-либо увлекался фотосъемкой явлений природы, флоры и фауны, особенно дикой, знает, какого огромного труда, времени и искусства это требует, не говоря уже о затратах на это дорогостоящее увлечение. «Оператор прятался в каких-нибудь зарослях с камерой, направленной на дорогу, где перед этим он рассыпал горсть кукурузы или проса. Дикие куры разного вида вскоре туда прибегали и клевали зерна, почти не обращая внимания на звуки работающей камеры. Если же поблизости была река, как это было, например, на Нигере, Бандами и Вольте, по которым мы плыли 12 дней, <..> оператор бросал рыбу на песчаную отмель, возле которой он сидел с камерой под прикрытием. Иногда он не успевал спрятаться в своей засаде, как со всех сторон слетались дальнозоркие стервятники, орлы-рыбаки, сенегальские аисты, венценосные журавли, цапли и другие хищные и нехищные, но сильные птицы. Тут же начиналась война за каждый кусочек неожиданного угощения, крик, щебет, шипение обжорливых птиц, и в этом гомоне тонули все звуки, издаваемые камерой, а порой и сочная досадная ругань оператора, у которого что-то там не получалось».

Объектами съемок были редкие виды страусов, обитающие в Северном Судане, стервятники, черно-белый орел-рыбак, орел-шалун, куропатки, фараоновы куры, дикие цесарки, дрофы и задорные горные куры, встречающиеся повсюду в большом количестве. Илистые берега реки Нигер всегда покрыты следами обитателей африканских джунглей. «Наши опытные следопыты читали эти следы как по открытой книге. <…> Затаившись в кустах над крутым берегом или за скалами, которые здесь повсюду, оператор замечает и тут же снимает стадо гиппопотамов, вынырнувших из воды или даже выходящих на берег в поисках свежих побегов деревьев и сочных корней. На камни выползают крокодилы греться на солнце, но, заслышав звуки камеры, они разевают отвратительные зубастые пасти и, злобно шипя, исчезают под водой. <…>.

В качестве конвоя к нам были приставлены четыре сенегальских стрельца, один из которых прошагал с нами около 300 километров вместе со своей женой — очень красивой женщиной с ленивыми, пластичными движениями.

— Зачем ты взял с собой жену, ведь такое путешествие утомит ее? — спрашивали мы этого солдата.

— Лучше пусть она устанет со мной, чем я в поисках ее, когда она убежит с другим, — ответил негр.

Видимо, наш стрелец хорошо знал свою красивую жену и не очень ей доверял. Она была действительно красива, так как принадлежала к расе, известной красотой своих невест и вороватым нравом мужчин. „Не оставляй фулаха в темном углу своего дома, он украдет самое дорогое“, — гласит негритянская пословица.

У нас фулах украл всего лишь один пиджак и одни брюки… Это была первая и последняя кража, если не считать выпитого нашим поваром Мамоном красного вина и коньяка и съеденных втайне продовольственных запасов. Этому Мамону всегда не хватало! Он один съедал почти целую антилопу. После того как мы убивали на охоте какого-либо зверя или птицу, мой зоолог-препаратор снимал с него шкуру, которую перед этим посыпал белым мышьяком от червей; мясо же, отравленное мышьяком, он закапывал в землю. Мамон выкапывал его и съедал, вопреки всем утверждениям науки, оно не причиняло ему никакого беспокойства. На варшавской мостовой мы уже забыли о трудностях, с которыми мы столкнулись во время нашей экспедиции: о москитах, пауках, ядовитых змеях, ящерицах, стаях летучих мышей, о термитах и ненасытных муравьях маньян, о жаре до 60 градусов, о тяжелых горных перевалах, о пьянице Мамоне, и уже снова скучаем по буйной восхитительной тропической природе; по джунглям, где тропы прокладывают мощные слоны; по саванне, где пасутся стада диких чутких буйволов и пугливых антилоп; по таинственным рекам, из которых выныривают с мощными головами и пастями гиппопотамы и крокодилы, по опаленным безжалостным солнцем степным джунглям, где за антилопами к оба следят выцветший лев без гривы, пятнистый леопард и крапчатая гиена, где в зарослях затаился питон, а на верхушках деревьев глухо гогочут обезьяны. Мы скучаем по этому раю для охотников, исследователей и путешественников, мечтаем о новом путешествии в тропики или на экватор, но забыть об Африке не можем, так как она околдовала нас своими могущественными чарами».

Несомненным недоразумением выглядел тот факт, что Оссендовский взял с собой достаточно полную, одевающуюся в ниспадающие одежды, привыкшую к мещанскому комфорту Зофью. Она была не намного моложе супруга. Сохранился снимок ка равана экспедиции Оссендовского, пробирающегося через африканские заросли. На нем мы можем видеть, как негры несут достаточно упитанную даму. Таким способом никто и никогда еще не достигал глубины континента.

Оссендовский планировал отправиться в турне по Соединенным Штатам с отчетными выступлениями, главной темой которых должно было стать последнее путешествие по Африке и проблема экспансии ислама. Гонорар должен был составить 18 тысяч долларов. Однако по каким-то причинам тур не состоялся.

Журналист с большой фантазией

После путешествия в Северную Африку Оссендовский собирался посетить Ближний Восток и Святую землю. На мандатной территории Палестины временно располагались английские гарнизоны. Он мечтал также о путешествии по Восточной Африке, Египту и Судану. Польское посольство в Лондоне, как и прежде, шло ему навстречу. Он общался с послом и основательницей ПЕН-клуба поэтессой Давсон Скотт, с редакторами газет «Times», «Daily Chronicle», «Daily Mail», «Daily Mirror». Он встречался со Слатиной Пашой, который был 11 лет в плену у Махдия, и с Риджнальдом Вингатой, одним из бывших сотрудников вице-короля лорда Гордона, но до организации путешествия не дошло. Англичане не хотели пропаганды их «цивилизационной миссии», такой, какую Оссендовский устроил после посещения французских колоний. Сборник «Пламенный север» уже красовался в витринах лондонских книжных магазинов. Сотрудники Foreign Office и владельцы журналов умели читать между строк. Им не очень-то нравилось, когда кто-то начинал разглагольствовать о душе колониальных народов. Англичане и без того знали, что африканцы их ненавидят.

Однако книга «Тень печального Востока», перевод которой на английский язык появился в 1925 году, раскрывающая «характер русской души», пользовалась в Англии большой популярностью. Но, несмотря на это, рецензент (соотечественник Оссендовского) оценивал ее достаточно сурово: «Нет ничего более гибкого и шаблонного, как всякие заявления на тему „душ“ различных народов. Эти практически бесплодные тезисы актуальны только во время военной подготовки: парадоксом, однако, является идентичность этих тезисов по обе стороны какого-либо фронта. Так называемая „душа народа“ — это обычно всего лишь соединенные политические программы какого-либо государства в перспективе их дальнейшего правления. Публицисты орудуют этим понятием с такой непоколебимой верой в его убедительность, что нет ничего удивительного в том, что господин Оссендовский, слагающий географические фельетоны, ни разу не задумался над тем, нет ли в его „За кулисами русской жизни“ каких-нибудь идеологических недостатков. Основным аргументом является его негативное отношение к Советам и России. „Русская душа“ (чисто крестьянская) трактуется как конгломерат суеверий и гуслей, веры в „юродивых“, „кликуш“ и т. п. Потом идет длинный раздел о Распутине в связи с суевериями, господствующими в „тени дворцов“. <…> Много места занимают размышления о сатанизме, религиозных сектах. Наконец, автор разражается пламенной речью об угрожающем Европе монгольском нашествии. Но почему монгольском, а не русском?

Русские — не монолитная и этнически не чистая раса, это определено самой территорией России. Примесь татарской крови, большевистскую миссию на Дальнем Востоке и призрак повсемест ной монголизации господин Оссендовский сватшвает в одну кучу. <…> Автор взывает: обратите свои очи на Восток! Ex oriente pestis! И наблюдения за религиозными культами сразу становятся политическими аргументами, которые следуют каждый раз за возгласом: Горе нам, так как ждет нас татарское иго! И шепотом добавляет: и в этом виноваты Советы!»

В ожидании окончательного решения от Foreign Office и редакций английских журналов Оссендовский закрывается в кабинете и корректирует книги, находящиеся в работе, переписывается с издателями со всего света.

Перед началом революции в России он был одним из наиболее известных петербургских журналистов и литераторов. Он имел большие связи. Получал информацию из первых рук. Короче, он был в курсе всех событий. После свержения самодержавия катастрофа, которая произошла в России, была его личной катастрофой. Он был свидетелем трагических событий и даже их участником. Многомесячные скитания по тайге, конное путешествие по Центральной Азии, где каждый встречный мог нести с собой угрозу смерти, — все это не могло оставаться невысказанным.

Сочинение «Ленин» — это пасквиль на революцию, в первую очередь на русскую.

Оссендовский обращался к правлению ПЕН-клу-ба и обществу литераторов и журналистов с протестом против насилия и унижения, которые терпели в СССР его коллеги по перу. Когда в Варшаве умер М. Арцыбашев, русский писатель-эмигрант и редактор газеты «За свободу», он произнес над его гробом некролог. На похоронах присутствовали также архиепископ Теодорович, жена Штринберга и атаман… Семенов.

Насчитывающий примерно пятьсот страниц «Ленин» в переводе Л. Кочемского сначала появился в Италии. Польское, чешское, испанское, немецкое и венгерское издания появились годом позже. Итальянское издательство информировало читателей о продаже 45 тысяч экземпляров «Ленина», в то время как автору выплатили только за 3500 экземпляров. За «Белого капитана» Оссендовский не получил ни цента в качестве гонорара, ему даже не прислали авторского экземпляра. Дело против недобросовестного издателя направляет в суд адвокат Артур Ор-вието. Письменные предупреждения и продолжавшаяся несколько месяцев переписка не принесли результатов. В это самое время появляются два следующих издания «Ленина» на итальянском языке, а также переводы на английский и словенский языки. В декабре 1931 года Оссендовский решает обратиться с просьбой о вмешательстве непосредственно к его превосходительству послу Итальянского королевства в Варшаве. В своем письме он подчеркивает: «…если я не найду энергичной поддержки со стороны Его превосходительства моих справедливых требований, то мне остается только обратиться в прессе ко всему миру в открытом письме с воззванием к Его превосходительству господину Муссолини, чтобы он установил справедливость и наказал тех, которые препятствуют его смелым и благородным намерениям вознести на государственную высоту моральное значение Италии». Ничего не добившись, он по дипломатическим каналам ищет поддержки у консула Речи Посполитой в Милане. Доктор Гожеховский, бывший начальник полиции, принял к сведению невразумительные объяснения от представителя фирмы «Корбачио». 21 января 1932 года «Ленин» на всякий случай был запрещен на территории всей Италии вместе с книгой М. Горького «Ленин и русский мужик», выпущенной в свет издательством «Мондадори». Поли ция приступила к конфискации находящихся в книжных магазинах экземпляров. Наконец после долгих трений благодаря помощи старого знакомого, д-ра инж. Александра Колтоньского, который перевел на итальянский язык «Орлицу» и «Тень печального Востока», Корбачио согласился выплатить четверть гонорара за «Белого капитана» и «Ленина».

Конечно, в Италии не было продано 45 тысяч экземпляров. Это был дешевый рекламный трюк. Но, несомненно, книг было продано больше, чем об этом гласил официальный тираж. Критики Западной Европы, США и Японии (в переводе Ки Киму-ры книга появилась в Токио в 1933 году, а, затем вышла в 1956-м) были в восторге. Знаменитые актеры читали фрагменты из книги по радио.

В Варшаве, Львове и Кракове прием «Ленина» был более чем холодным. Правда, в 1933 году «Виль-ненский курьер» («Kurier Wilecski») сообщал о том, что автор получил за эту повесть награду от Общества литераторов и журналистов в размере 2000 злотых. «Литературные известия» («Wiadomo…ci Literackie») опубликовали «Постскриптум к „Ленину“». В нем автор называет, по крайней мере, несколько десятков источников, которые послужили представлению именно такого, а не другого образа русской революции. Сомнения вызывают материалы, опубликованные в Пекине в 1918 году Восточной православной миссией, а также работа некоего Гана «Россия и большевизм», которая появилась в Шанхае в 1921 году.

Читателя мог бы заинтересовать ответ на вопрос, откуда взялась информация, что это именно Каспрович, Жеромский и д-р Длуский спасли от смерти арестованного австрийской полицией предводителя революции, осужденного как шпиона и содержавшегося в тюрьме. Оссендовский утверждал, что лично знал родственника Ленина — комиссара Елизарова и что в сибирской ссылке встретил самого Владимира Ильича! Очень характерно, что Оссендовский набирает в рот воды, когда речь идет об афере с документами Сиссона (в 1930 году). Перечисляя источники, на которые он опирался, он не вспоминает о них, а как раз наоборот, полемизирует со сторонниками теории, что большевики были платными агентами вильгельмовской Германии.

Не справляясь с армией отечественных критиков, Оссендовский теряет самообладание. Он предъявляет претензии к соотечественникам за то, что они позволили Ленину помещать статьи в польской прессе, и за то, что высланные им телеграммы проходили через Польшу даже во время похода Пилсудского на Киев. Оссендовский угрожает даже Константину Гжибовскому, молодому ученому, известному юристу, специалисту в области государственного права, «не оставить безнаказанными его выводы».

Оссендовский до последней минуты избегал карающей руки народной власти. Сразу же после вступления Красной Армии на территорию Польши НКВД посетил старого могильщика кладбища в Ми-лянувке, приказав ему выкопать останки писателя, чтобы с помощью стоматолога определить, был ли покойник действительно тем, за кого он себя выдавал. Товарищи из НКВД хорошо знали, что делали. Следовало убедиться в том, что закоренелый враг Октябрьской революции лежит в гробу.

Тридцатые годы

Итак, после Африки пришла очередь Ближнего Востока. Оссендовский путешествует по Сирии, Месопотамии, Палестине. Он посещает израильские поселения и одним из первых замечает опасность положения израильского государства, соседствующего с арабами. Приглашенный принять участие в заседании комитета «Pro Palestina», он весьма сдержанно высказывается о целесообразности интенсивной поддержки эмиграции населения в Палестину. Он предупреждает, что это может грозить конфликтом на мировом уровне.

15 июля 1929 года он получил диплом Custodia Franciscalis Святой земли с порядковым номером 13760 и подписью Аврелия Борковского. Литературным плодом вояжа на Ближний Восток стала книга «Угасающие огни».

Исчерпав, как казалось, все шансы организовать очередное путешествие в экзотические страны, Оссендовский решил схитрить. До нас дошло одно короткое благодарственное письмо от 21 сентября 1932 года, написанное по-французски. В нем говорится о трех высланных «моему дорогому профессору» книгах, одну из которых «Japan, an pictorial interpretation» отправитель просит вернуть после прочтения. Отправителем являлась сотрудница какого-то японского дипломатического учреждения в Западной Европе М. Хирата. Пачка листков, вырванных из записной книжки, была вложена в обыкновенный конверт без адреса, на котором было помечено «Jap». На этих листочках карандашом было набросано письмо… министру Японии. Характер письма не вызывает никаких сомнений. Представляясь человеком, отлично ориентирующимся в «важных событиях, происходящих на Дальнем Востоке», автор письма ясно дает понять, что он не разделяет мнения европейской прессы, защищающей «несчастный» Китай и атакующей Японию за ее «империализм».

С 1931 года Япония оккупировала Манчьжурию и, не обращая внимания на все более острые протесты Лиги Наций, установила в ней протекторат. В 1934 году была провозглашена империя Манджоу-Го, во главе которой стал император Пу И I, потомок последней маньчжурской династии, отстраненной от власти революцией Сунь Ят-Сена. Именно об этом императоре Бертолуччи снял фильм, получивший несколько «Оскаров». Оссендовский предлагает японцам поместить в европейской и американской прессе серию публикаций о ситуации на Дальнем Востоке, если он будет иметь возможность познакомиться с ней на месте. Он выражает готовность выехать безотлагательно и отмечает, что будет нетрудно определить, при каких условиях это может наступить. Не наступило. Ни на одном из континентов в прессе не появилось серии статей, поддерживающих миссию на Дальнем Востоке. Неизвестно почему Токио не принял предложения профинансировать вояж поляка на Дальний Восток. Может быть, больше доверяли журналистам из стран Муссолини и Гитлера?

Документы лондонского Record Office, рассекреченные спустя 50 лет, свидетельствуют о том, что личностью Оссендовского интересовались британские дипломатические представительства в тех частях света, где он бывал. Наибольшее количество рапортов выслал Франк Сэвери, многолетний консул и резидент английской разведки в Варшаве, знавший писателя лично. Консул располагал разнообразной информацией относительно его контактов с определенными службами Японии, США и Франции, конкурентами Великобритании в «большой игре» за обладание стратегическими пунктами на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Пропагандистскую деятельность в защиту Японии, ограниченную только аудиторией соотечественников, Оссендовский начал с лекции «Проблема Дальнего Востока». Кроме того, он проявил желание выступить в роли докладчика, разъезжая по провинциальным глубинкам. Осенью он посещает Млаву, Брест, Петрокув Трибунальский и Радом. Он говорит о «тайне Дальнего Востока», делится со слушателями впечатлениями от путешествия в Палестину, Сирию и Ирак, читает цикл лекций «Под знаком креста и звезды Соломона».

Роберт Ренар переписывался с Антонием Оссен-довским на протяжении нескольких лет. Он перевел на французский язык несколько десятков его книг. Со временем их знакомство переросло в дружбу. Уже после смерти писателя Ренар дал объявление в газете, разыскивая наследников авторских прав Оссендовского.

В переписке с Робертом появляется фамилия некоего де Кухарского, интересующегося выплатой Оссендовскому авторского гонорара за фильм «Орлица». Эта экзотическая повесть из жизни гуралей[61] имела захватывающую фабулу: нападение сахарских разбойников, красивая и чувственная героиня, которая хотела сохранить верность мужу, но не смогла устоять перед соблазном…

Множественные комментарии, пояснения и примечания должны были показать, что автор основательно познакомился с источниками, из области как естествознания, так и истории и этнографии. Анджей Ставар, достаточно жестко рецензируя «Орлицу» на страницах «Литературных известий» («Wiadomosci Literackie»), писал, что Оссендовский, которого обвинили в фантазировании при описании своих путешествий, впал в другую крайность: «подробное документирование своих рассказов». Критикам никогда не угодишь. Однако построенная таким образом «Орлица» стала превосходным материалом для написания сценария к фильму.

«Орлицу» решил поставить французский режиссер польского происхождения Жан де Кухарский.

Жан де Кухарский писал письма на гербовой бумаге:

«Париж. 18.06.1932 г.

Глубокоуважаемый, дорогой и любимый г-н профессор! В связи со смертью Бетти Аман возникли некоторые трудности с завершением съемок „Орлицы“ и началом работы над „Белирой“ и „Соколом“. Прошу Вас, будьте спокойны! Перед Вами борющийся со всеми трудностями и не сломленный ими солдат! Да, мне очень жаль этой молодой жизни и таланта, но я не могу, однако, избавиться от мысли, что это именно Аман стала виновницей незавершенной работы над „Орлицей“, принеся нам бесчисленные трудности. <…> 15 июня мы начинаем снимать внутренние сцены „Орлицы“, в то же время мы сможем подписать с Вами контракт на дальнейшие съемки…».

Дела, связанные с трудностями, какие угрожали экранизации «Сына Белиры» и «Сокола пустыни», обсуждал помощник режиссера, который достаточно часто бывал в Варшаве. Оссендовский предлагал на место трагически погибшей Аман польскую актрису Гружиньскую. Киностудия Cine-Sonore International собиралась поручить эту роль Гине Манес или Зуз Вернон. Вскоре, правда, Кухарский сообщает, что «известие о смерти Аман было лишь отвратительным трюком саморекламы», за что Аман была выдворена из Союза немецких актеров.

Стараясь загладить плохое впечатление, Кухарский клянется, что «Орлица» будет велйким фильмом. Однако постоянно появлялись все новые трудности. Кухарский посылал в Варшаву одно за другим письма со все более уклончивыми объяснениями. Оссендовский настаивал на скорейшей экранизации на значительный гонорар за авторские права.

Нарастающий экономический кризис заставил писателя испытать большие трудности с добыванием необходимых средств, которые позволяли бы ему жить так, как он привык. Он все еще платил достаточно высокие алименты (450 злотых ежемесячно) своей первой жене. Пытаясь удержаться на плаву, он был готов даже сменить профессию. Сохранившийся с тех лет рекламный буклет гласит: «Под научным руководством путешественника с мировой известностью и писателя Ф.А. Оссендовского польское туристическое бюро „Орбис“ организует экскурсии по Беловежской Пуще». Двухдневная экскурсия по местам обитания зубров, включающая железнодорожный проезд туда и обратно, посещение музея, экскурсию по Национальному парку и питание, стоила 80 злотых, что составляло половину средней заработной платы. «Орбис» предлагал свои услуги людям достаточно зажиточным.

Другой рекламный листок приглашал на экскурсию в «Польскую Ривьеру в Румынию» также под личным руководством Оссендовского. «Орбис» выплачивал проводнику 50 % чистого заработка, полученного с экскурсий. С присущим ему размахом Оссендовский запланировал 17 маршрутов. В его планы входила также «экспедиция в духе Кука»: через моря, горы, степи и пустыни — к сердцу Африки.

Интересная идея. Автор проекта сам прошел весь этот маршрут. Он был опытным путешественником, способным выйти из любой затруднительной ситуации. Он умел и имел о чем рассказать, обладал огромным запасом знаний по истории, географии и этнографии тех земель, по которым собирался водить туристов. Он знал несколько языков, был охотником и мог анекдотами развеселить любую компанию. Идеальный проводник для любой экскурсии. Удивляет, однако, упоминание о танках, на которых должны были передвигаться участники. Видимо, речь шла о танкетках, броня которых предохраняла бы участников сафари от пуль местных воинов. Не исключено, что, имея знакомства в кругах французской колониальной администрации и среди высшего военного руководства армии, оккупировавшей Алжир, Оссендовский был в состоянии обеспечить участников путешествия и танкетками. Но, к сожалению, Оссендовский так и не стал польским Куком. Наверняка он сам отдавал себе отчет в невозможности реализации проекта путешествия на бронемашинах. В это же время он предлагал свои услуги Леонарду Кликсу, директору Франкополя, а в апреле 1932 года он послал письмо в Буэнос-Айрес, аргентинской миллионерше польского происхождения госпоже де Рокка.

«Дело, по которому я к Вам обращаюсь, очень конфиденциальное, и оно, мне кажется, должно заинтересовать Вас как пламенную польскую патриотку, поскольку оно может повлиять на подъем и укрепление значения и симпатии в этой стране к нашей родине.

Аргентина не обладает собственными выдающимися литераторами и исследователями страны, о чем можно судить по литературным обозрениям, где нельзя найти произведений, дающих точную информацию о стране, ее истории, эволюции государственно-экономического развития, характере отдельных частей республики, роли знаменитых аргентинских семей, изучающих в той или иной области свое государство, обычаи его народа и культуру.

Поскольку почти все мои сочинения переводятся на многие европейские языки, мои книги и статьи-фельетоны нашли бы свое отражение в европейской и американской прессе, что послужило бы хорошей пропагандой Аргентины и кругов, стоящих во главе государства. Эта пропаганда была бы очень продуктивной по той причине, что исходила бы из творений писателя иностранного происхождения, имеющего мировую известность.

Одновременно я мог бы пополнять аргентинскую литературу рассказами, романами и статьями, популяризуя Польшу в этой части света и те идеи, от которых зависит мир на земле, борцом за который я повсеместно признан и о чем свидетельствуют мои крупнейшие произведения „Пять минут до полуночи“, „Ленин“, „Искры из-под молота“, „Сын Белиры“ и т. д.

Я теоретически знаю французский, английский, русский, испанский языки и быстро освоил бы их практически, а для этого я мог бы найти для себя секретаря, который восполнил бы эти недостатки, сотрудничая со мной, как я делал в Индии, будучи корреспондентом в „Corriere della Sera“. Я совершил также поездки, которые поставили меня в ряд крупнейших путешественников. Я побывал и проводил исследования по всей России, Сибири, Маньчжурии, Монголии, на Северном Тибете, Китае, Корее, Японии, на Северо-Ледовитом океане, Беринговом море, Аляске, Канаде, США, на Тихом океане, в Индии, Индонезии, Персии, Месопотамии, Сирии, Палестине, Турции, на Балканах, не говоря уже о всей Европе.

Итак, я бы хотел надолго приехать в Аргентину. Я намереваюсь совмещать зарабатывание денег в Аргентине с общественной работой для польского издательства, устраивая отчеты, назначая регулярные доклады, посещая все центры польской колонизации и освещая все эти вопросы в польской прессе.

<…> Я должен иметь гарантированный гонорар в размере 50 ООО долларов или равнозначную сумму в аргентинской валюте. <..> За эту сумму я готов предоставить:

a) фельетоны об Аргентине в польской и европейской прессе;

b) популярные художественные произведения, основанные на точных научных данных об Аргентине, народе и его жизни, эти книги появятся на нескольких европейских языках;

c) книги-романы о самых древних, наиболее заслуженных аргентинских семьях, которые связаны с историей страны, ее общественным подъемом и развитием. Эти семейные монографии будут основаны на документах и традициях;

d) моя жена займется изучением музыкальной культуры Аргентины и ее пропагандой в Европе; она выступит в ряде концертов и может прочитать лекции по скрипичной игре в общественных музыкальных школах.

Если же Вы, многоуважаемая госпожа, заинтересуетесь моим предложением, то сможете использовать свои связи в правительственных кругах или найти состоятельных людей, которые, заинтересовавшись возможностью иметь книгу о своей родине в виде исторического романа, могли бы собрать необходимую сумму. <…> Подобное предложение я имел в 1927 году от Венесуэлы, но тогда я не смог выехать по семейным обстоятельствам и состоянию здоровья. Особенно бескорыстно мы будем проводить общественную работу среди поляков в Аргентине. Я буду очень искренен с Вами. Мы с женой чувствуем, что полны сил и вдохновения, и хотим иметь такой достаток (по польским меркам), чтобы наконец работать у себя на родине, не гонясь за заработком. Мы уже были в такой ситуации, когда, заработав хорошую сумму денег на книгах „Звери, люди, боги“ и „Человек и тайна в Азии“ в США, мы думали, что будем обеспечены на всю жизнь и сможем полностью отдаться общественной работе. Однако, объятые патриотизмом, поместили все свои сбережения в банк и потеряли все до последнего, как это было уже с нами в России, откуда мы бежали после революции, лишенные всего, спасая только свою жизнь и жизни близких нам людей».

К письму Оссендовский приложил коробку с книгами, содержащую свыше десятка переводов его сочинений на испанский язык. В этом письме проявилась склонность господина Оссендовского коверкать и выставлять в выгодном свете отдельные фрагменты своей биографии. Будучи уже 10 лет женатым на другой женщине, он вспоминает о первой жене, вместе с которой он убегал из охваченной пожаром революции России. Гонорар за книгу «По землям людей, зверей и богов» он истратил на экспедиции в Африку, хотя, кто знает, может, он действительно положил часть капитала в банк. Однако это очень сомнительно, так как два месяца спустя он направляет письмо другой миллионерше польского происхождения, вдове американского фабриканта, Ирене Варден, чтобы получить ее покровительство над работой под условным названием «История Польши в духе Киплинга» («Historia Polski а la Kipling»). В письме он также сообщает, что «бандиты ворвались в его дом и забрали драгоценности, а также деньги на общую сумму 40 ООО злотых». Похоже, что переписка с состоятельными женщинами по всему миру была односторонней и быстро закончилась, так как не давала никакого результата. В Аргентину Оссендовский так и не поехал.

Тем же самым образом Оссендовский пытался найти работу в Голландии, Индокитае, Конго и Индонезии. Но это не дало положительных результатов.

Герои почти всех книг Оссендовского борются с превратностями судьбы, они любят свободу и природу. Писателя нередко ставили в один ряд с немцем Карлом Мэем. Однако это сравнение не удовлетворило его амбиций. Со временем в его творчестве начали преобладать книги, адресованные юным и совсем маленьким читателям. Полки детских комнат заполнялись книгами Оссендовского, и армия поклонников школьного возраста неустанно увеличивалась. Это были самые преданные читатели. В годы, когда книги Оссендовского были забыты, именно эти читатели, уже взрослые, сохранили о нем память.

Для этой категории читателей Оссендовский написал полсотни рассказов, повестей и романов. Их трудно классифицировать, где «географический роман», а где приключенческий или исторический рассказ. Первый исторический роман Оссендовского «Под польским флагом» был издан во Львове в 1928 году, и в том же году он появился на полосах «Варшавского курьера».

Он планирует написать цикл отдельных рассказов, содержащих описание жизни кочевых охотников с юга, приключения моряка и детей на золотом прииске, а также «Возвращение дрессированной обезьянки».

Вскоре в книжных магазинах появились новые книги Оссендовского — «День рождения куклы», «Далекое путешествие аиста», «Приключения Юрка в Африке» и другие. Однако скромный гонорар (около 150 злотых за каждую книгу) не мог наполнить похудевшего кошелька тонущего в долгах автора. Сам он считал финансовую ситуацию трагической. Помощь подоспела совершенно неожиданно.

10 декабря 1931 года он подписывает договор с ксендзом Яном Гурецким, по которому Оссендов-скому полагался значительный гонорар. Стабильный месячный доход составлял бы теперь по крайней мере 2000 злотых. В рамках этого договора Антоний Оссендовский обязывался написать шесть томов, которые должны содержать основные тезисы, наглядно представляющие и поддерживающие христианские ценности: веру, надежду, любовь, справедливость, воздержание, а также чистоту души и тела. Вместе с тем написаны они должны быть интересно и на достойном литературном уровне. Седьмой том должен был представлять в форме художественного рассказа описание путешествий монахов после нападения татар и битвы под Легницей[62], обращавшихся к монгольским властям и тибетским жрецам. Источником вдохновения для Оссендовского послужило, скорее всего, путешествие послов папы Иннокентия IV в VIII веке к великому татарскому хану, которого монахи должны были склонить к прекращению нападений на Европу и принятию христианства. Кроме того, дипломаты в подрясниках должны были выполнить секретную миссию: собрать как можно больше сведений о географическом положении, административных центрах Монгольской империи, системе управления, религии, военной организации и даже обычаях, быте и развлечениях народа.

Очень мало сохранилось сведений о семейных контактах Оссендовского. Дядя Александр располагал имуществом в Аитве, а жил в Гнезно. После его смерти требовалось заплатить 500 злотых за 106 гектаров земли. Сын почившего, также Александр, начинающий врач из Познани, зарабатывал мало. Прибыль должна была составить 15 ООО злотых. Скорее всего, в связи с разделом этого наследства Оссендовский обратился в консульский отдел польского посольства в Москве за помощью в поисках Елены, дочери Михаила из рода Оссендовских. Обмер земли должен был финансировать Антоний.

Оссендовский все более требовательно настаивает на выплате ему остатка гонорара за «Императорского трубача» и напоминает о передаче ему части гонорара по новому договору. Ксендз-издатель объясняет ему, что в связи с благотворительной миссией собора Св. Михаила Архангела (воспитанием сирот) были задействованы все фонды. Он предлагает написать Оссендовскому статьи на тему восстания украинцев, против России в 1850 году. Следует отметить, что Оссендовский в то время вовсе не бедствовал, ибо за свою книгу «Императорский трубач» получил 3050 злртых. Просто у такого алчного человека финансовые вопросы пробуждали сильные эмоции.

Он направляет просьбу в епископскую курию в Пшемысле, чтобы заставить ксендза Гурецкого выполнить свои обязательства, но эта просьба не принесла результатов. Курия была на стороне издательства, и тогда писатель обращается в суд. В свою очередь, ксендз имел право по-своему оценивать рыночную стоимость сочинений автора, который терял свою популярность. Газета платила за стихотворения гроши. Автор сохранял право издания своих сочинений в книгах, однако не имел возможности его использовать. Немного позже «Католический путеводитель» заказал Оссендовскому несколько фельетонов, описывающих миссионерскую деятельность католического духовенства по всему миру.

В этот период финансового кризиса писатель был должен издательству Вегнера примерно пять тысяч злотых. На эту сумму можно было купить пару автомобилей, приличное загородное хозяйство, большой каменный дом в Варшаве. Этот долг писатель не выплатит до конца своей жизни.

Анатоль Стерн, поэт-футурист, порой очень скучал за столом редактора акционерного общества «Издательство „Мир“». Иногда у него появлялись удачные идей. Так, он предложил провести своего рода анкетирование среди знаменитых европейцев, чтобы те представили свой взгляд на состояние Европы через полстолетия. Антоний Фердинанд Оссендовский согласился дать ответ.

«Прежде всего во избежание недоразумений я хотел бы обозначить, что я подразумеваю под понятиями „цивилизация“ и „культура“. Для меня цивилизация выражается суммой прогресса конкретной нации и человечества в целом. Культурой я называю духовный прогресс. В древности и Средневековье культура народа определяла направление развития цивилизации. Отсюда вытекает эта разнородность состояния европейской цивилизации, остатки которой были почти полностью уничтожены наполеоновскими войсками, разгул неограниченной власти и безмерного богатства спровоцировало появление вражеского ему общественного класса, революции, гражданских войн и внутреннего личного эгоизма, расового и общественного, тяжелого, беспроглядного ига напряженной работы с утра до вечера. Человечество стало 2-миллиардным сообществом ненавидящих друг друга рабов капитала и машины. Банкир и владелец крупнейших промышленных предприятий, инженер и кочегар отдают себя без остатка этому молоху, который стал богом и гением, целью современной цивилизации, идеалом прогресса. Такую цивилизацию можно назвать количественной. Идеалом стал рекорд, везде и во всем. Идеалы греческие, буддийские и христианские с первых и Средних веков нашей эры стали предрассудками, заслуживающими презрения, в лучшем случае снисходительной улыбки. Наша цивилизация в стремлении к беспредельным благам убила культуру, разбудила животные инстинкты и вместо того, чтобы соединить и примирить человечество, разделила его на вражеские лагеря, придерживающиеся принципов империализма и рационализма, будь то колониальный напор Великобритании или идеологический империализм Красной России. Разодранная изнутри разнородностью интересов и чрезмерными потребностями общественных классов, испытывающая угрозу извне от враждебности и зависти соседей (…) количественная цивилизация, не создающая ничего, кроме конкуренции, приводит к анорексии, ослаблению воли. (…) Может быть, еще до завершения трагического цикла количественной цивилизации найдутся люди, которые превратят ее в цивилизацию качества — вернутся к той культуре, идеалом которой являются совершенный человек и духовные ценности. Через пятьдесят лет Европа (и Америка) начнет новый период своей истории — реализацию объединения всего мира. В Азии работа над этим уже начата, только этого не понимают эгоистические капиталистические государства и… этот империалистический пролетариат. Такую работу проводит Япония, стремясь к пацификации отравленной революционным ферментом Азии, колыбели половины всего человечества. Через пятьдесят лет исчезнут воинствующий капитализм, а вместе с ним разделение на угнетателей и угнетенных, рабство перед машиной и золотом, войны и предрассудки, которые продолжались на протяжении всего „молниеносного века пара и электричества“. Европа будет разделена на две или три группы народов или успеет соединиться в один агломерат древних государств. Работа перестанет быть целью жизни, как это происходит сейчас, но исключительно средством для жизни. (…) Начнется настоящий XX век — век культуры, книги, науки, культа красоты и совершенства. Однако я подчеркиваю, что это будут только первые, еще неуверенные и, может быть, порой ошибочные шаги. Однако цель — идеал совершенства — уже будет всем светить».

Предлагая читателям самим оценить, насколько сбылись предсказания писателя, добавлю только, что эти размышления датируются 26 сентября 1932 года. За четыре дня до этого Оссендовский подписал с издательством «Знания о Польше» договор на разработку тем «Философский и социальный источник существования животного мира». Половину гонорара, составлявшего примерно 2000 злотых, обещали выплатить при получении рукописи. Писатель сразу же приступает к работе. В октябре к нему обращается И. Виневич, главный редактор «Познаньской газеты», самой старой и крупной ежедневной газеты в Западной Польше, с просьбой о еженедельном фельетоне и романе, который можно было бы публиковать по частям. «Пожелтевший лист» имел большой успех. После коротких торгов акционерное общество «Новая пресса» во Львове покупает права на публикацию по частям романа «Сердце Сахары» за 750 злотых по договорной ставке. Оссендовский согласился, хотя желал получить хотя бы 1000 злотых, так как «Варшавский курьер» заплатил ему 3120 злотых за «Вихрь», насчитывающий менее чем 53 страницы. На подобных условиях издавали фельетоны Жеромский, Запольска, Серошевский, Ка-ден-Бандровский. Экзотический роман «Сердце Сахары», как и «Вихрь», не нашел желающих рискнуть и издать их отдельными книгами.

Финансовые дела Оссендовского пошли на поправку. Наконец-то пришел долгожданный счет из Парижа на 7000 франков.

В ноябре Людвиг Эверн, главный редактор «Военной Польши», обратился к Оссендовскому с просьбой о сотрудничестве. Отозвался также старый друг из Праги, который перевел всего около 15 книг Оссендовского на чешский язык и был готов переслать ему часть гонорара. В Чехословакии Оссендовский был очень популярен. Живые контакты он также поддерживал с Польско-Югославским обществом,' на протяжении многих лет являясь его почетным членом.

В программе на 1932–1933 гг. Высшей школы журналистики рядом с фамилиями таких преподавателей, как Станислав Дубойс (депутат Сейма и редактор газеты «Работник»), Стефан Кривошевский (главный редактор газеты «Мир»), а также ксендз прелат Зигмунд Качиньский (директор католического информационного агентства), мы находим и фамилию Оссендовского. Его возвращение в вуз, скорее всего, было не очень удачным, так как в это же время он обращается с длинной речью к президенту Речи Посполитой. Игнацы Мостицкий, прежде чем стать главой государства, был химиком-тех-нологом, профессором Львовского политехнического института и в некотором смысле коллегой Оссендовского по профессии.

«Г-н Президент, я обращаюсь к Вам по одному очень важному для меня делу. <..> Начну с того, что в современной польской литературе я занимаю независимое положение, хотя были предприняты определенные шаги, чтобы сблизить меня с правящими кругами, и даже намеки на то, что было бы очень приятно видеть мои книги о некоторых наиболее замечательных представителях нынешней эпохи. Я всегда оставался равнодушным к таким предложениям, а также одиноким и независимым. Я делал свою работу — прославлял Польшу во всем мире за собственные деньги, всегда достойно представляя польскую литературу и гордое имя поляка. В этом меня даже никогда не упрекали мои многочисленные противники, которые, глядя на мои литературные успехи и достижения в роли путешественника, массово атаковали меня при моем глубоком молчании. Я вел себя так до тех пор, пока на меня не свалилась финансовая катастрофа, из-за того, что я, чувствуя себя обязанным вложить деньги в банк для поддержки отечественной экономики, остался без всех моих сбережений. Вскоре после этого мою квартиру в Варшаве обокрали.

Мне пришлось существовать лишь на те скромные доходы, которые я получаю за свое творчество. В течение нескольких лет мне хватало этого не только на жизнь и семью, но и на продолжение, правда, в более скромных размерах, пропаганды. В общественной работе я участвовал и участвую постоянно и бескорыстно: я являюсь председателем Общества литераторов и журналистов Полонии, председателем Межславянского литературного объединения, был одним из организаторов Турклуба, ПЕН-клуба, обществ Польско-югославской и Польско-чехословацкой дружбы, Морской, речной и колониальной Лиги.

Экономический кризис, так остро переживаемый народом, лишил меня рабочей мастерской, а издатели в Польше приостановили выпуск книг и, впрочем, как и во всем мире, выплату гонораров, тем самым грубо нарушая заключенные с автором договоры. Несмотря на то что я являюсь одним из пяти наиболее читаемых в мире авторов, мои доходы стали ничтожными и нерегулярными. Моя популярность растет не путем приобретения книг, а по спросу их в общественных библиотеках, а это опять-таки не пополняет мой бюджет. Мои сбережения на исходе. Мои планы относительно работы в других областях, поскольку я имею кроме литературы и другие квалификации, не увенчались успехом по разным причинам. Одна из них — это моя партийно-политическая независимость. Ситуация моя и людей, которые финансово связаны со мной, становится невыразимо тяжелой. Такое положение вещей вынудило меня обратиться к г-ну Президенту с моей просьбой.

Как я уже говорил, кроме литературной профессии, которую, впрочем, можно использовать в разных областях, у меня есть и другие квалификации, а именно:

1. Опытный и искусный редактор ежедневных изданий (15-летняя практика в политической области, редактирование газет, публицист в хозяйственно-экономической области).

2. Экономист (профессор Политехнического института, Торговой академии и Школы политических наук в области экономической географии и торговли, 1 лет — секретарь по промышленно-финансовым вопросам при председателе совета министров С.И. Витте в Министерстве финансов Сибирского управления, редактор разных ежемесячных экономических выпусков в России, директор Всероссийского совета золотопромышленников и т. д.).

3. Ученый. Химик и педагог, занимал в вузах кафедры технической и аналитической химии и товароведения. Около 100 изданных научных работ, за некоторые из которых я получил высокие награды.

4. Прирожденный, изобретательный и энергичный, разбирающийся в психологии человеческих масс пропагандист, что подтверждает тот факт, что в 1912–1918 гг. я находился во главе Межсоюзного антинемецкого бюро пропаганды в Петербурге, а с 1918–1920 гг. — такого же бюро в Омске в Сибири, об этом свидетельствует моя брошюра „L’Europe, L’Asie et la Soviet Russie“, которая произвела сильное впечатление на конференции в Тенуе. <…>.

Перечисляя выше свои специальности, я делал это с той целью, чтобы г-н Президент, самоотверженно работающий на благо Польши и обладающий неотразимым обаянием и мощным влиянием, захочет помочь мне в применении моей энергии, знаний и желания работать, будь то на родине или за границей, я везде был бы полезным и преданным делу сотрудником. Прошу г-на Президента принять слова моего горячего почитания и глубочайшего уважения и простить меня за мою смелость. Варшава. 21.09.1932 г.»

Ответа президента мы не знаем. Может быть, письмо к нему так и осталось только в черновом варианте? Без результата остались попытки предложить свои услуги административным колониальным властям Бельгийского Конго, губернаторам Индокитая, Голландской Индии, Западной Африки, Мексики и Гондураса.

В 1933 году он становится членом Общества литераторов и журналистов и уже несколько месяцев спустя получает награду в 2000 злотых.

Оссендовский был сторонником политического и культурного союза поляков, словаков, чехов, болгар и народов Югославии. С интересом он следил за деятельностью молодежного славянского движения. Когда единственной формой активности Объединения молодых славян становятся все более редкие, хотя и шумные заявления в прессе и организация не пользующихся большой популярностью курсов изучения белорусского, украинского и сербско-хорватского языков, он подписывает заявление о вступлении в All People Association (АРА — Объединение Наций) — международную организацию, основанную в Лондоне, которая, как гласил ее идейный постулат, «стремится к устранению предубеждений и непонимания между гражданами всех стран — непонимания, зачастую рожденного взаимным незнанием менталитета». Почетными президентами АРА были Ллойд Джордж и лорд Роберт Сесиль (Cecil), представитель Англии в Лиге Наций.

Пацифистские тенденции, которые и побудили Оссендовского вступить в АРА, появились в его творчестве уже давно. Во время встречи в Женеве с Бласко Ибаньесем, изгнанным из Испании режимом де Риверы, Оссендовский договорился с ним о совместном написании книги, пропагандирующей идеи мира. Однако смерть Ибаньеса не позволила реализовать этот проект.

Все чаще Оссендовский обращается к темам родного края. Месяцами он путешествует по Под-карпатью, охотится в лесах Полесья. Фельетоны о странствиях по чащам и разбросанным на их окраинах городам и весям выходят в «Иллюстрированном курьере» и «Варшавском курьере». Собранные и упорядоченные в узорчатых, красиво оформленных томах, Вегнер издал их в серии «Чудеса Польши».

«Польские пущи» появились в 1938 году. Второе издание вышло 15 лет спустя в Лондоне. Автором послесловия о лесных отрядах Армии Крайовой, вывешивавших таблички с надписями: «Немцам вход запрещен», была Зофья Коссак.

В День независимости 11 ноября 1935 года председатель Совета министров впервые вручил Антонию Фердинанду золотой крест за заслуги. Вскоре он становится главным редактором «Варшавских новостей». Собранных во время подкарпатских скитаний материалов хватило на многие месяцы для заполнения постоянной рубрики «Провинциальный фельетон».

Несмотря на то что с течением времени политические взгляды Оссендовского становились все более консервативными, 27 декабря 1938 года по распоряжению виленского воеводы был конфискован целый тираж «Слова» Юзефа Мацкевича за опубли кованное предисловие Оссендовского к книге «Бунт роистов».

Аеон Валькович, председатель Польско-американского исторического общества, а также Союза польских драматических кружков в Америке, писал письма на бланках зеленого цвета с оттиском Veterans Civic Organization of Chicago. В бумагах Оссендовского я нашел только одно письмо председателя, в котором он просит писателя прислать фотографию с дарственной надписью для американской Полонии. Полвека спустя я выслал по данному адресу в Чикаго письмо с вопросом, имеют ли они портрет Оссендовского. К моему изумлению, через пару дней ко мне пришел ответ: жена умершего в 1958 году адресата сообщала, что его книги, снимки, документы были переданы в Loyola University.

Леон Валькович, репортер и редактор, культурный деятель, горячий поклонник политики Сикор-ского[63], издал в 1953 году книгу под названием «История сердечных вдохновений и сегодняшняя действительность». Она содержала острые нападки на предсентябрьское[64] правительство в Польше, автор, по мнению некоторых рецензентов, «кощунствовал и подлизывался к коммунистам». В консервативных кругах Полонии в Чикаго закипали страсти. Начались атаки в прессе, бойкот коллег. Шум утих лишь после смерти Вальковича.

В архиве Вальковича корреспонденция с Оссендовским открывается визитной карточкой, содержащей информацию о пересылке в октябре 1938 года эссе «Дух Падеревского»[65], а затем благодарностью за изданный в память президента-пианиста альбом, в котором была помещена эта статья. В дарственной надписи Оссендовского примерно на две страницы, о «духе Падеревского» упоминается лишь раз или два. Значительно большее внимание уделено в ней сибирско-монгольским перипетиям автора и польского консула в Улясутае Станислава Блоньского, позднее жившего в Сан-Франциско. В 1938 году он переслал Оссендовскому много материалов, касающихся Калифорнии.

Председатель Валькович был также инициатором издания книги, посвященной памяти Сенкеви-ча. И тут Оссендовский нашел что сказать:

«Генрик Сенкевич, на которого сейчас часто нападают, был и останется самым крупным вдохновителем нашего народа в период упадка духа, поражений, пассивности, сомнений и неверия. Трилогия — это школа характеров, <…> несгибаемая вера в мощь соборных сил, это призыв к любви и верности Отчизне, это приток мужской крови, которая несет в себе семена жертвенности, героизма и необходимой в период „Потопов“ ненависти, когда мягким и сострадательным сердцем кто-то убеждает человеческого зверя — хищного и хитрого — цемент для соединения в одно тело враждующих, непослушных, недисциплинированных, своевольных осколков общества — будь они подлыми или глупыми и слепыми или преступно надменными и эгоистичными. Великое богатство оставил Польше этот писатель, мыслитель, знаток душ и человеческих сердец, горячий патриот и один из величайших поляков. Пусть же слава его вечно живет в крови и мыслях всех по колений поляков!»

В 1939 году исполнялось 40 лет публицистиче-ско-литературной деятельности Оссендовского и 30 лет минуло со времени появления его первого романа. В письме Оссендовского от начала 1938 года Вальковичу он представил организационный план целого мероприятия. В постскриптуме была намечена дата проведения юбилея на октябрь 1939 года…

Последнее письмо из архива Вальковича датировано апрелем 1939 года. В нем писатель сообщает, что «ввиду приближающегося нашествия не время обращать внимание общества на такую скромную особу, как я. Я решил все это отложить ad Calendas Graecas. До победы над швабами…»

В 1938 году в Познани начинает выходить «Иллюстрированный литературно-художественный еженедельник». Главным редактором журнала и автором приложений к нему под названиями «Кармелита», «Жидкое золото», «Танец счастья и отчаяния» и других являлся Феранто. Это был новый литературный псевдоним пана Антония. Все это предприятие, правда, не пользовалось таким сенсационным успехом, которого ожидал Феранто. После выхода

20 номеров еженедельника Оссендовский становится председателем издательства «Священный огонь».

Еще осенью 1938 года Оссендовский принял предложение написать роман под рабочим названием «Таинственный полковник». Роман должен был содержать необыкновенные, авантюрные приключения известного аса английской разведки на Ближнем Востоке арабского Лоуренса, который незадолго до этого погиб в результате несчастного случая на дороге. Оссендовский знал его лично.

Краковский издатель Михаил Диамант вместе с братьями не мог выпутаться из договоров, заключенных с авторами. Семейное издательство имело серьезные финансовые проблемы. Корреспонденция привела к суду. Наиболее интересное в ней — это упоминание о рукописи «Цадык Бен Бероки». Диаманты ожидали, что книга будет иметь «успех в еврейских кругах». Автор был готов подписать договор при условии получения 8000 злотых по договорной ставке при тираже 5000 экземпляров по 12 злотых, а если дешевле, то при выплате 15 % годовых от стоимости 5000 экземпляров. Однако Оссендовскому так и не удалось договориться с издателями и прийти к взаимовыгодным условиям. «Цадык Бен Бероки» оставался в рукописном виде более 60 лет. Осенью 1979 года я получил его копию из рук французской баронессы. Книга была впервые опубликована в 1992 году в Польше.

Оссендовский поздно родился. Ему было тесно в мещанском окружении. Он не мог и не умел приспосабливаться к существовавшим укладам и ситуациям. Он не присоединился ни к одной партии межвоенной Польши. Он знал мир и людей, знал цену настоящим достижениям, настоящим усилиям. Он часто высказывал достаточно досадное мнение о некомпетентности тех, которые считали себя авторитетами. Для них он был опасен. Для посредственностей, которые становились министрами, директорами банков, советниками правителей. Его без конца старались спихнуть вниз, завидовали его славе, материальному достатку, организовывали нападки в прессе. И, может быть, литература была его спасением… Поиском компенсации за несбывшуюся мечту о научной работе в возрожденной Польше, о политической деятельности, за отсутствие потомства и за два не очень удачных брака.

Он закрывался в четырех стенах своего кабинета или в библиотечном зале, исследуя источники, карты, публикации авторов на разных языках. Четыре, пять, а в 1930 году семь изданных книг — это около 100 авторских листов или 2000 машинописных страниц. Около шести страниц ежедневно без праздников и выходных. И все же, известный своим общительным образом жизни на широкую ногу, он любил встречи с людьми и охоту. Много ездил по Польше, часто выезжал за границу.

Чтобы все время поддерживать такую среднюю писательскую «производительность», нужно было быть титаном работы. Он не работал бесцельно и бесплатно и не писал «в стол». Обычно ему удавалось угадывать вкус массового потребителя. Он умел отстаивать свои интересы и поддерживать популярность.

В 1939 году писатель сменил адрес в Варшаве, где его и застала война. Жена, не смирившаяся с продолжительным романом Оссендовского с Леонтиной Бжеской, врачом-стоматологом, переехала к своей старшей сестре, и они вместе давали уроки музыки.

Поручик Батоли и потомки «кровавого барона»

Камиль Гижицкий принадлежал к тем людям, которых слепой рок забросил в центр Азии, в край гор, степей и пустынь. В момент начала Первой мировой войны Гижицкий был свежеиспеченным выпускником иезуитской гимназии в Хирове. Уже студентом Политехнического института в Мюнхене его мобилизовали в австрийскую армию. Фронт, плен, лагерь, чешский корпус, V польская дивизия в Сибири под руководством генерала Валериана Чума — это дальнейшие эпизоды биографии молодого подпоручика саперов. После капитуляции V дивизии он находился в Минусинске, где руководил небольшой фабрикой сельскохозяйственных инструментов. Заметив интерес чекистов к своей особе, он сбежал в тайгу Урянхайского края и через горы Танну-Ола пробрался в Монголию. Там его мобилизовали в третий раз. Отказ грозил военным судом на месте. Кровавый барон очень нуждался в людях с техническим образованием. Принудительная служба под руководством полубезумного и верящего в гадания «Дедушки», как называли начальника Азиатской конной дивизии, оставила после себя глубокие впечатления и сильные эмоции. Их хватило бы на всю жизнь. Гижицкий описал их в изданных в 1928 году во Львове воспоминаниях «Сквозь Урянхай и Монголию». Оссендовский и Гижицкий должны были встретиться еще в Урге, поскольку первый собирался передать поручику технологию производства гранат с удушливым газом. После поражения Унгерна Гижицкий работал в Маньчжурии военным инструктором. Позднее он участвовал в зимней экспедиции генерала Пепелаева на реке Лене. Из нее вернулись очень немногие. Он возвратился на родину, по дороге посетив Аннам, как тогда называли Вьетнам, и Океанию, а также западное побережье Африки. Африка осталась его любовью до гробовой доски. Участие в сафари с кинокамерой позволило ему окончательно забыть о кошмаре, который он пережил в Азиатской конной дивизии. Отличный кавалерист и любитель-охотник был, как оказалось, натуралистом. Критики никогда не говорили, что «он отходит от истины и недооценивает читателей».

Уже после возвращения из Африки он прислал Оссендовскому библиографический список по Монголии и рассказывал о своих личных проблемах. В одном из писем Гижицкий говорит: «Мой монгольский шаман, который предсказал, что меня ждет 40 бед — был прав. В рождественский Сочельник на меня наехал локомотив, но меня отбросило в снег так, что, к счастью, я собрал свои кости. В другой раз при побелке квартиры взорвалось ведро с нега шеной известью, и я чудом спас свои глаза». В середине 30-х годов он стал консульским агентом в Marsylii, а вскоре плантатором в Либерии. Помощь и поддержка Оссендовского принесли свои плоды. Доктор Нвамди Азикиве, первый президент независимой Нигерии под конец 30-х годов, тогда молодой журналист, в публиковавшихся в США статьях атаковал Польшу за притязания на свободу Либерии!

Государственные сферы II Речи Посполитой были заинтересованы в получении новых рынков сбыта, стратегических источниках сырья, иностранных территориях и даже попытках урегулирования еврейского вопроса через массовое переселение за море граждан Моисеева вероисповедания. Внимание Морской и колониальной лиги концентрировалось в основном на определенных районах Южной Америки, Мадагаскаре (часть острова в определенный период даже намеревались купить у Франции) и Либерии.

Узнав о приближающейся войне, Камиль Гижиц-кий возвращается в Польшу. Он участвует в движении Сопротивления. Выполняя сложнейшие задания Отдела пропаганды Главного штаба Армии Крайо-вой, он часто выступает в мундире офицера вермахта. Играть такую роль ему очень помогает отличное знание немецкого языка. Он использует для конспирации псевдоним «Батоли». Перешагнув пятидесятилетний юбилей, он не утратил кавалеристской фантазии. После освобождения он обосновался с женой во Вроцлаве. Там появились его книги: «Змеиная гора», «Письма с архипелага Саломона», «В погоне за Мвой», «Хебанова любовь», «Львица Уанга, или Нил — река великих приключений».

Оссендовский несколько раз приглашал Камиля принять участие в экспедиции. Ничего удивительного: старые знакомые, которых объединяют пережитые вместе драматические события в Монголии. Молодой подпоручик и солидный ученый, политик, журналист и литератор нашли общий язык.

А если Камиль Гижицкий был тот, кто знал, где спрятано золото Унгерна или, может, он сам его спрятал? В последнем письме Унгерн-Штернберга, адресованном семье, упоминается о некоем поляке из его окружения, который знает, где находится тайник.

Целых три, если не больше, представителя рода Ун-герн-Штернбергов пребывало в Польше в 1944–1945 гг. Артур Доллерт, Роман Александер, погибший в Познани в 1945 году, и Юрген. Мы забыли о полковнике Константине, родном брате «кровавого барона». Он погиб в мае 1945 года. Может быть, каждый из них искал того поляка. Антоний Фердинанд Оссендовский был человеком известным, и установить его место проживания не составляло большого труда.

Оссендовский не был закадычным другом «кровавого барона». Лично они общались очень мало — около двух дней. Во время своего пребывания в Урге, он боялся за свою жизнь. И близкого контакта с начальником Азиатской конной дивизии он избегал. Очевидно, их объединяла общая цель — борьба с большевизмом. Но методы, которые использовал барон, он не одобрял. Неизвестно, как проходила встреча Артура Доллерта с Антонием Оссендовским в подваршавском Жулвине. По мнению свидетелей, она длилась достаточно долго. Вопрос должен быть важным, если оба посвятили ему столько времени. Пришли ли они к соглашению? Скорее всего целью одного из Унгерн-Штернбергов могли быть поиски информации и приблизительных данных о месте нахождения монгольского клада. Искатели обращались к Оссендовскому, а он мог рассказать только то, что сам знал, то есть немного. Ему не верили, когда он рассказывал о ловле щук, ползающих от озера к озеру, но естествоведам Уссурийского края известны путешествия рыб от одного водоема к другому, появившихся в результате обильных осадков, когда большие пространства суши и зарослей камыша заливаются водой..

В тот зимний предпраздничный вечер писатель мог говорить правду. Барон не доверял ему сокровищ Азиатской конной дивизии. Транспортировка золота на такое большое расстояние, как до Хайлар или Харбина, не под силу одному человеку. Снабжение его конвоем мало что дало бы, так как в Варге тогда уже правил личный враг Унгерна генерал Чжан Кий-Ю, который был бы не прочь завладеть богатством.

В секретариате Союза польских писателей мне дали адрес лауреата литературных наград, сотрудника редакций журналов «Новые сигналы» («Nowe Sygnaiy») и «Одра». На письмо ответила его жена. К сожалению, ее муж находился в больнице, а в 1968 году скончался. Таким образом, пропал, может быть, последний след.

«К моему мужу, — говорит Алина Гижицкая, — уже после того, как он вернулся из Африки, это было примерно в 1963 или 1964 году, — приезжали два господина. Они просили, — чтобы он рассказал им, где спрятаны какие-то бумаги, документы и ящики из этой его монгольской дивизии. Они даже обещали, что устроят ему поездку в Монголию или Китай. Но муж уже тогда плохо себя чувствовал и не принял предложение. Они разговаривали в кабинете. Я сначала сделала им кофе, а потом читала книгу в другой комнате».

Может быть, Камиль Гижицкий хотел указать какой-то след своим псевдонимом: Цаган Толгой — Белая вершина. Он утверждал, что клад был спрятан в Восточной Монголии, на границе с Китаем, недалеко от берегов озера Буир-нур. Или в том самом районе, о котором вспоминал Оссендовский. Он действительно мог не располагать точной информацией о месте нахождения клада, но участвовал в этом деле непосредственно. Он был одним из немногих офицеров, которым барон доверял.

Я еще раз возвращусь к содержанию трех писем о «кладе». Особенно к последнему от 1958 года. Обращает внимание уверенность, с которой Гижицкий выступает против версии о закапывании клада Азиатской конной дивизии, версии, опубликованной на страницах журнала «Вокруг света» («Dookola Swiata»). Он аргументирует это тем, что ламаистский обычай запрещает копать землю, считающуюся святой. Он вспоминает, что не так давно монголы носили обувь с загнутыми кверху носами, чтобы исполнить это предписание. Конвоиры не имели ни лопат, ни времени, и закопанный клад должен был быть сразу же обнаружен. Потомки номадов найдут в степи след хромого коня двухнедельной давности, а также свежевскопанную землю.

Подробное изучение карт позволило найти группу холмов Табун Тологой по дороге к Барге. Один из них носит название Каган Тологой. В той части Монголии находится много гор с пещерами и гротами природного происхождения. Взрывной заряд, помещенный у входа одной из них после внесения туда ящиков мог навсегда закрыть вход внутрь. Роман Унгерн фон Штернберг живет в песнях номадов. Он оставил после себя долгую память. Она жива до сих пор.

Тайна колчаковского золота

Фамилия Витачков надолго осталась в памяти жителей пригородной Варшавы. Основатели и владельцы Центральной лаборатории шелкопрядства в Милянувках во время оккупации, рискуя жизнью, выкупали шелком и спиртом детей, схваченных на улицах столицы и вывозимых в Германию. В конце войны они приняли в недостроенный, но убранный фабричный зал целый Дом для сирот им. Ксендза Бодуэна, эвакуированный из сражавшейся и погибающей Варшавы. Сами Витачки, выращивая шелк, занимали небольшой дворик в Жулвине. Во время восстания они приняли десятки беженцев. Среди них были: Мария Домбровская, Анна Ковальская, Станислав Полляк и… Антоний Оссендовский. Станислава Витачек сохранила письмо, датированное августом 1942 года, которое было началом их знакомства:

«Я решил остаться на родине, чтобы все видеть, все испытать и со временем принести этим пользу народу, объясняя всем свою роль в разыгравшейся трагедии. За все время болезни жены я не брал в руки пера, так как должен был гоняться за деньгами, работая по 18 часов в сутки. Теперь я должен как-то поправить свой бюджет и найти возможность литературной работы.

Длинное и дорогостоящее лечение, госпиталь, операция и в конце концов похороны (супруга Оссендовского умерла 27 августа 1942 года. — В.М.)…поставили меня в такую ситуацию, что я уже не в состоянии помогать своим сестрам и племянникам, которые финансово почти полностью зависят от меня.

В это тяжелое время я обратился к нескольким фирмам <…> с просьбой предоставить мне товар по средним или сниженным ценам, что позволило бы мне иметь некую прибыль при его продаже. За предоставленный товар я плачу сразу при его получении.

С такой же просьбой я обращаюсь к уважаемой пани и надеюсь, что Вы рассмотрите мое предложение»…

Товар, который хотел получить Оссендовский по оптовой цене, был милянувский шелк. Сестра, вдова министра Ященовского, у него была только одна, правда, она была достаточно обеспеченной. Племянников у него не было, хотя, может быть, он считал племянником внука вдовы проф. Залевского.

В период оккупации, чтобы выжить, не гнушались никаким трудом. В случае с нашим героем дополнительным допингом к увеличению доходов была женщина. Пани Леонтина, бойкая сорокалетняя врачиха, вдова с почти уже взрослой дочерью, решила, что будет идеальной музой для «польского Бальзака». Не исключено, что Оссендовский собирался жениться третий раз. В канцелярии прихода Св. Якоба в Варшаве 29 сентября 1942 года в присутствии свидетелей был составлен «акт возвращения» Оссендовского к католической церкви. С новой дамой сердца теперь он мог спокойно идти к алтарю.

В феврале 1943 года, когда Оссендовскому было уже 65 лет, он вступил в Столичную народную партию, где получил цифровой псевдоним 2029. На кандидатском собрании он сообщил в ведомство, занимавшееся шифрованием, что знает английский, французский, русский, немецкий, испанский, итальянский, китайский и монгольский языки. Как всегда, он преувеличивал. По-монгольски, кроме «добрый день», он точно ничего не знал. По-китайски, думается, тоже. Подготавливаясь к конспиративной работе, он прошел специальный курс. Переведенный в отдел образования и пропаганды, он получил руководство над педагогическим кружком, который разрабатывал учебные программы для будущей независимой Польши. Позднее, подчиняясь непосредственно Казимиру Прухнику, он начал организовывать литературный кружок. Казимир был членом Главного правления Народной партии и представлял эту партию в Департаменте просвещения под руководством Чеслава Выцеха. Оссендовский, поддерживая живой контакт с Прухником, был непреклонным антагонистом Выцеха, считая, что последний слишком хорошо относится к коммунистам.

Оссендовский боялся ареста, поэтому часто ночевал у своего друга Брошкевича. Неохотно выходил Оссендовский из дома в город, аргументируя это тем, что «имел лицо орангутанга и любой гестаповец мог идентифицировать его за секунду». Это нежелание выходить из дому было причиной того, что почти все собрания и совещания, в которых он принимал участие, проходили в его комнатах. Его товарищ по подпольной деятельности Тадеуш Ма-чиньски — «Прус» из батальона «Густав» оценивал его труды в этой области очень высоко и утверждал, что «он [Оссендовский] не только показывал юношеский энтузиазм и энергию, но и его разработки на тему направлений и программ обучения молодежи в возрожденной Польше имели большую ценность». В одном из последних писем к знакомым Оссендовский писал: «Я провожу бессонные ночи за написанием новой книги. Одну я уже закончил и начал новую: „Жизнь и движение должны продолжаться до последней минуты“».

К концу оккупации Оссендовский выглядел плохо. Он сник, барахлило сердце. Пессимистичные прогнозы врачей не удивляли писателя. Он верил в предсказание, которое когда-то услышал от хутух-ту — аббата монгольского монастыря, что он не умрет, пока Унгерн не напомнит ему, что пришел час расставания с жизнью. Он часто вспоминал это предсказание в кругу друзей, и они уверены, что оно сбылось. Свидетели утверждают, что в Жулвине Оссендовского нашел немецкий офицер, который представился как лейтенант фон Унгерн-Штерн-берг. Писатель умер вскоре после визита Унгерна — 3 января 1945 года и был похоронен на кладбище в Милянувках.

Существует версия, объясняющая факт посещения Оссендовского кем-то из Унгерн-Штернбергов. Это поиски завещания «последнего монгольского хана», о котором что-то должен был знать польский писатель. Он также мог подсказать, где «Кровавый барон» спрятал свой клад. Тема «сокровищ Кровавого барона» и «секрета Оссендовского» время от времени всплывает в сенсационных рубриках средств массовой информации.

11 апреля 1920 года иркутская газета «Власть труда» опубликовала сведения о том, что найдено примерно 20 ООО пудов золота на сумму около 410 миллионов рублей, или две трети из запасов золота, забранного Колчаком двумя годами раньше из сейфов казанского банка. Белые смогли в течение двух лет пустить в оборот свыше ста тонн золота. Командующий Азиатской конной дивизии тоже обладал частью «колчаковского» золота. Прибавилось к ним также конфискованное имущество жертв белого террора в Забайкалье, отнятые у китайцев трофеи и подарки от монгольских феодалов. Перед смертью барон вручил кому-то из верных соратников письмо, предназначенное для родственников, которые жили на Балтийском побережье. К письму было приложено завещание. Его исполнителем стал ху-тухту одного из крупнейших монастырей в Монголии. Если в течение 50 лет не объявятся законные наследники, то весь клад должен был пойти на нужды ламаизма. Полвека после экзекуции барона минуло 17 апреля 1971 года.

В середине 50-х годов журналист Ежи Каспшицкий на страницах журнала «Пшекруй» сообщил, что письмо с завещанием барона было передано немецким инженером из фирмы AEG, которая строила электростанцию в начале 30-х годов. После революции Монголия оказалась втиснутой между двух азиатских громадин и практически была отделена от мира. Единственную железную дорогу, проходящую по ее территории, построили только в 50-х годах.

Неизвестно, выяснится ли когда-нибудь, зачем «родственник» барона Унгерн-Штернберга в немецком мундире перед самым вступлением Красной Армии в Польшу искал Оссендовского. На следующий день после неожиданного визита писатель умер. Информация о поисках Оссендовского кем-то из рода Унгернов стала известна благодаря «Пшекрую» значительно позже. Пришло много писем от читателей. Под наиболее интересным стояла подпись «Шем-ли-Кетлинг С.З. подполк. В.П.» Его отправитель считался одной из наиболее ярких фигур движения Сопротивления. Преисполненный инициативы предводитель PLANa, сражавшийся в восстании во главе Павловской бригады и одновременно мнимый агент гестапо, которого военный суд Армии Крайовой приговорил к смерти. Приговор должны были исполнить солдаты из отряда капитана Матушчика. Кетлинг получил пулю в бок, но выжил. Так как существовало подозрение, что мотивом обвинений были интриги личного характера, продиктованные соперничеством разных подпольных организаций, генерал Грот-Ровецкий, предводитель Армии Крайовой, решил все это выяснить после войны. Приговор был отменен. После поражения восстания Шем-ли-Кетлинг использовал документы на имя Оскара Ромера. Во время драматических событий ему удалось вместе с группой друзей вырваться из разрушенного города и, чудом избежав арестов, добраться до Милянувок. Там его узнала какая-то фольксдойча и донесла. В гестапо узнали, что он является родственником графа Ромера, бывшего министра иностранных дел. Может быть, известны были также обвинения, направленные в его адрес кем-то из АК… Дело, однако, было слишком громким, чтобы его можно было представить к сведению немецких властей. Арестованного передали разведывательным органам IX штаба армии фон дем Бах-Залевского.

Им занялся зондерфюрер Дёлердт. Во время допроса он признался «родственнику» графа Ромера, что тоже происходит от курляндских баронов, обосновавшихся в России. Русским языком он владел бегло. На очередном допросе он просто спросил: «Я полагаю, что вы разделяете взгляды своего дяди на внешнюю политику?». Не получив вразумительного ответа, он продолжал: «Я говорю о вопросе войны с Советской Россией. Ваш дядя, граф Ромер, был сторонником „крестовых походов на восток“. Монолог продолжался: „Пожалуйста, рассмотрите все шансы. Я понимаю и хорошо оцениваю ваши сомнения по поводу возможного сотрудничества с Германией, но поймите, что только с Германией вы, поляки, можете отвернуть себя от советской опасности. В Берлине мы создаем польское правительство для войны с Советской Россией и предлагаем вам участие в этом правительстве.

Вы можете мне доверять. В последнее время я разговаривал со многими выдающимися представителями вашего общества. Вы, наверняка, слышали об Оссендовском. Он известен также и за границей. Вчера я был у него, и он принял мое предложение“. Офицер вынул из сумки экземпляр „По землям людей, зверей и богов“. На первой странице под свежей датой виднелась рукописная дарственная надпись. Он заслонил ладонью верхнюю часть текста: „Как вы видите, автор отнесся ко мне очень доброжелательно“. На следующий день он сообщил пленному, что получил известие о смерти Оссендовского.

Решительная антинемецкая позиция писателя, обозначенная еще со времен Первой мировой войны, принесла ему во времена оккупации немало проблем. Пару раз были произведены ревизии в его доме с целью найти доказательства его сотрудничества с подпольем. Рассчитывать на успех миссии, доверенной Дёлердту, в момент, когда „катюши“ уже штурмовали немецкие позиции за Вислой, могли только мечтатели с „мертвой головой“ на фуражках. В случае неудачи миссии свидетели должны быть ликвидированы. Таковы правила игры. Среди ближайших соседей усадьбы Витачков в Жулвине, которые не читали книг Оссендовского и ничего не знали о предсказаниях лам, до сих пор ходят слухи, что Оссендовского отравили. Вскрытия трупа не производилось.

В письме-завещании барона Унгерна отмечалось: „Единственным человеком, который после моей смерти будет знать место, где спрятаны сокровища, является поляк, которому я доверяю“. Это подтвердил летом 2000 года в Хельсинках Клаус фон Унгерн-Штернберг, сын моего друга, барона Эриха, племянника последнего хана Монголии. Свидетелями этого разговора, записанного на видеопленку, оказались члены съемочной группы, которая снимала документальный фильм „Польский Лоуренс“.

Существует еще один источник информации. Это сообщение инженера Казимира Гроховского, археолога и любителя этнографа. В его книге „Поляки на Дальнем Востоке“ о пребывании Оссендовского в Харбине мы не находим никаких упоминаний. Зато есть информация о событиях, которые много лет будоражили жителей Дальнего Востока. После захвата Урги революционными отрядами там не нашли денег Азиатской конной дивизии. Повсюду было известно, что она содержала значительное количество серебряных и золотых монет, а также пакеты с акциями разных торгово-промышленных обществ и много драгоценных камней. Барон также реквизировал взимаемую китайцами контрибуцию с жителей Халхы. Что стало с сокровищами дивизии, неизвестно до сих пор. Было сделано много попыток найти клад. Дюжины разных шарлатанов, аферистов и офицеров его бывшей армии обещали за определенное вознаграждение указать место тайника. Гроховский предлагает следующую версию: когда этот смелый воин-рыцарь увидел, что русские офицеры и солдаты на каждом шагу ему изменяют и его монгольская экспедиция закончится поражением, он начал обдумывать средства спасения. Видимо, он собирался добраться до Центрального Китая, а позднее через Японию ехать в Европу, чтобы там вступить в армию барона Врангеля. Первым делом он переправил сокровища с территории, охваченной войной, в безопасное место на востоке. Это он сделал в тайне от своих русских сподвижников, которым он никогда не доверял. Для проведения этого мероприятия он выбрал 16 преданных монголов и татар. Золото в 24 ящиках, каждый по 4 пуда, были погружены на монгольские двуколки. В каждом ящике находилось по 3,5 пуда монет чистого золота. Отряд быстро продвигался на восток, чтобы как можно скорее доехать до Хайлара, откуда ящики с золотом должны были переправить по железной дороге в Харбин и далее за границу. После нескольких дней этого путешествия экспедиция встретила отряд красных. Началась стрельба. Верные солдаты поняли, что вся надежда на выполнение поручения барона зависела от быстроты коней. Пару раз они добивали раненых. На расстоянии примерно 160 км к югу от Хайлара, после совещания они решили закопать золото. В немного холмистой местности, покрытой редко растущими кустами, было найдено небольшое углубление, в котором были сложены 24 ящика и обитый оловянной жестью сундук барона весом в 7 пудов.

Еще в период относительного военного успеха после взятия Урги частыми были убийства среди офицеров Азиатской конной дивизии, которые хотели обеспечить себе будущее благодаря награбленному богатству. Одного из адъютантов барона расстреляли вместе с женой за „одалживание“ фальшивого чека на 15 ООО царских рублей золотом. Полковник Ааврионов, воспользовавшись суматохой во время взятия Урги, спрятал часть найденных тогда запасов золота и заплатил за это своей головой.

Прапорщик Архипов, который вместе с Гижиц-ким и тремя другими добрался до Монголии из Урянхая и со временем стал есаулом, а затем заместителем командующего полка, был убит за утаивание „одного пуда серебра и 45 фунтов золота“ и так далее. Пуды золота и серебра. Фунты драгоценных камней. Но Монголия не была богатым краем. Монастыри обладали значительными богатствами, но их Унгерн открыто не грабил. Он не мог рубить сук, на котором сидел, так как ламаистская иерархия его очень поддерживала.

В конце 1918 года окруженные со всех сторон большевики собрали все царское золото в сейфах казанского банка. По мнению экспертов, оно составляло 650 миллионов рублей того времени. Около ста миллионов было в банкнотах и ценных бумагах. Белые, захватившие Казань, транспортировали этот ценный груз в Самару, а позднее в Омск, где находился тогда адмирал Колчак.

После распада СССР в прессе появились слухи, что белый генерал Павел Петров отдал 22 ящика на хранение японцам. Позднее он пытался их вернуть через суд в США. Безрезультатно. Умер он в нищете, что, однако, не помешало неизвестным пару раз перетряхнуть его гроб на кладбище в Нью-Йорке. Изучая архивные документы польского посольства в Вашингтоне 1921–1922 гг., бережно хранившиеся в Институте им. Пилсудского, я наткнулся в свое время на тайный доклад по вопросу золота, находящегося в руках большевиков. „… За время большевистской власти из России было вывезено 450 ООО ООО долларов золотом. На территории России осталось 50 ООО ООО долларов золотом. Часть находилась на счету Госбанка. С октября 1917 года Россия приобрела товары за границей на сумму, не превышающую 70 ООО ООО долларов в золоте. Встает вопрос: куда делась оставшаяся часть — 380 ООО ООО долларов?..“ Секретный рапорт без даты. Он хранится на микрофильме с другими важными документами. Судя по содержанию, он должен был быть написан до 22 июня 1922 года.

Более 60 лет назад соплеменники барона поступили точно так же. Сражающийся в африканских пустынях фельдмаршал Роммель в начале апреля 1943 года приказал грабить все музеи, дворцы, виллы и дома состоятельных жителей Туниса, Ливии и Алжира. Добыча была исключительно богатой. Ее ценность составляла 12 миллионов английских фунтов. Только малая часть была найдена после войны в Германии. Остальное, сложенное в шесть стальных ящиков, погрузили 16 сентября 1943 года на немецкую торпедную лодку. Но она не дошла до места назначения — корсиканского порта (Bastia), а была затоплена в море, в 15 милях к югу у устья реки Голо. Поиски этих сокровищ продолжаются до сих пор. Когда стало очевидно, что поражения нацистской Германии не миновать, власти Третьего рейха создали тайный клад для возрождения будущей „Великой Германии“. Состояние государственного банка, огромное количество награбленных во всей Европе произведений искусства, золота, драгоценностей были свезены в предместье Зальцбурга на территорию последнего оборонного бастиона „Аль-енфестунг“. Там нашлись также личные сокровища отдельных нацистских сановников. Геринг хотел укрыть свою добычу в подвалах замка недалеко от Нюрнберга. Некоторые выбрали заброшенные шахты, альпийские штольни, горные местности в Юго-Западной Германии. Судьба значительной части этих богатств неизвестна. Неизвестно также, где находятся богатства гестапо и РСХА. На основе описи, сделанной последним его шефом, Кальтен-бруннером, установлено, что была найдена только незначительная часть. По мнению некоторых экспертов, ценность спрятанных произведений искусства, золота и драгоценностей, которыми до сих пор располагают наследники высоких должностных лиц нацистской партии, колеблется от 750 миллионов до одного миллиарда долларов.

Роман фон Унгерн-Штернберг имел в своем распоряжении немного меньше. Наибольшую ценность составляли предметы древнего сакрального искусства Тибета, Китая и Непала. Восхитительные золотые статуэтки богов, выполненные руками монастырских ремесленников, украшения» и бижутерия женщин княжеских родов, табакерки, годами вырезавшиеся из нефрита, агата или кораллов. Вещи, обладанием которых гордился бы любой музей на земле.

Саперы Гижицкого должны были взорвать мосты и тоннели, идущие вдоль берегов Байкала Транссибирской магистрали, чтобы тем самым облегчить сражение с революцией на востоке Сибири. В первой своей книге он помещает фотографию одного документа. Маленькая, почти квадратная карточка с печатной надписью в левом верхнем углу: Начальник Азиатской конной дивизии. Дата, номер, внизу: Генерал-лейтенант. Круглая печать и подпись самого барона Унгерна.

Справка.

Предъявитель данного документа подпоручик Гижицкий откомандирован на Ван-Хур по служебным делам. Оказать любую помощь подпоручику Тижицкому с целью быстрого выполнения возложенных на него обязательств.

Это был действительно важный документ, в отличие от пропуска, выданного Оссендовскому в Хайларе. Все знали, с кем они имеют дело. Каким чудом этот документ уцелел, принимая во внимание тот факт, что Гижицкий дошел до Маньчжурии почти босиком, имея при себе только револьвер, остается загадкой. В самые трудные моменты он должен был иметь его при себе. А как же иначе? Сам сообщает, что во время переправы через Селенгу под обстрелом красных пошли на дно сокровища дивизии, взятые в дорогу. Они успели спасти только часть драгоценностей. «Утонуло 100 собольих шкур, 50 выдр, 5000 горностаев и более 10 000 белок, 75 пудов пороха, 4,5 пуда цианистого калия, значительное количество динамита, все хирургические инструменты, перевязи, несколько десятков пудов опиума, много других вещей». Сам он не утонул, но потерял значительное состояние, золотую фигурку Будды, ценные фотографии и дневники, личные бумаги, древние пергаментные книги, забранные из монастыря, и т. д. Переправа происходила где-то в середине августа 1921 года. Барон с 22 августа 1921 года был уже в руках казаков Рокоссовского.

Обратим внимание на хронологию. Приказ выехать в Ван-Хур был отдан по крайней мере месяцем ранее. Кусочек бумаги уцелел, а золотая фигурка Будды нет. Как это могло быть? А может быть, она стоила намного больше, чем целая лодка с сокровищами? Тогда все становится ясно. Приор монастыря Ван-Хур мог соблюдать указания барона даже после неподтвержденной вести о его смерти. Остановимся. Богатство дивизии гибнет в потоках реки, но неужели все? Утонуть могли деньги и награбленное именно во время этого путешествия — шкурки соболей, горностаев, выдр и снятая с женщин бижутерия. Основная же часть богатств дивизии должна была быть где-то спрятана еще до этого момента. На пути дивизии в районе холмов Ной-он-ул находились заброшенные рудники. Холмы Нойон-ул расположены на расстоянии почти 180 километров от Ван-Хура. Если не в самом монастыре, то там, вероятно, была сложена часть. Подпоручик Гижицкий мог после получения известий о поражении тотчас же сбежать в монастырь. Там, представив документ, он мог потребовать отряд вооруженных лам, караваны и… забрать сколько угодно ящиков из Нойон-ула. Потом он пробовал проскочить с ними до Барги и далее на восток. С севера и запада наступали красные. На юге находятся пустыня Гоби и Китай. Шансы на проведение всего мероприятия были минимальными. Приказ должен был быть выполнен. Будучи человеком чести, он не замарал своих рук присвоенным богатством.

Мы пойдем иным путем, нежели все предыдущие искатели сокровищ. Они обычно имели карту, на которой было отмечено некое загадочное место. Они бросали все свои дела, семьи и отправлялись в путь. Там они умирали от ножа компаньона или от пуль монгольских пограничников, если, конечно, до этого не успевали попасть в китайскую или маньчжурскую тюрьму. Потом была война, Хиросима, ну и «культурная революция». Но с этой стороны доступа к восточному рубежу Монголии не было. Советский Союз также в течение десятилетий не привык пускать первых попавшихся иностранцев во Владивосток, Хабаровск или Находку. Особенно если они были русскими эмигрантами.

Вопрос об унгерновских сокровищах поднимали также и те, кто занимался радиоактивными излучениями. В 1975 году я получил письмо от некоего господина Збигнева из Катовиц:

«Как человек, имеющий большой опыт в области исследований радиоактивности, я задумался над этой проблемой.

21 и 22 декабря 1971 года я проводил предварительные исследования, используя физическую карту. Я установил, что клад барона был спрятан в нескольких местах, а также тот факт, что Камиль Гижицкий скорее всего лучше ориентируется в данном вопросе, нежели Антоний Оссендовский. Часть клада в количестве 800 кг локализована около местности Даландзадгад в гроте, на глубине 250 см. Своими поисками я охватил часть Европы, Россию, Монголию и Китай. Затем ко мне присоединился мой многолетний знакомый, горный инспектор, находящийся на пенсии. Другая часть сокровищ весом около трех тонн зарыта около местности Там-саг-Булак (недалеко от границы с Китаем) на глубине 15 метров, а остальная часть находится на территории самого Китая. Во время дальнейших контрольных исследований мы обнаружили радиоактивные излучения от благородных металлов на озере Хар-ус-нор (Char-Us-nuur) на глубине 19 м. Это, скорее всего, золотые монеты весом около 500 кг. Этот клад не связан с бароном Унгерном».

Смерть помешала этому искателю сокровищ продолжить исследования.

В марте 1977 года я получил письмо из Германии от бывшего переводчика при штабе 9-й немецкой армии, с которой он прибыл в Польшу перед варшавским восстанием.

«По Вашему мнению, я встречался с Оссендовским после варшавского восстания. Это не так. Я только написал Оссендовскому о том, что хотел бы с ним встретиться. Я нашел его адрес и хотел доставить ему личные вещи, которые я вынес из его квартиры перед пожаром. В этот дом я забежал, когда он уже полыхал открытым пламенем. Он мне написал, что, к сожалению, из-за болезни прийти не может. Письмо я получил от одного из его родственников уже после того, как Оссендовский умер. Это было его последнее письмо. Он также прислал мне письмо одного офицера из Праги, бывшего подчиненного генерала Унгерна. О завещании генерала Романа Унгерна я ничего не знал, не думаю также, что оно существовало и могло сохраниться до сегодняшнего дня. Если Вас интересуют подробности, касающиеся Оссендовского, то я с удовольствием вам их опишу.

С уважением, Артур Дёллердт».

Жил ведь. Ничего, правда, не знал о завещании. Оссендовского лично никогда не видел. Какой тогда немецкий офицер навещал Оссендовского?

Неделю спустя я получил второе письмо от того же человека:

«Во время войны с повстанцами я получил приказ из штаба наладить контакт с Каминьским. <…> Я поехал в ту часть города, из которой повстанцы были уже вытеснены. Найти Каминьского было не просто. Когда я искал его в разных домах, я вдруг прочитал на дверях одной из квартир табличку „Фердинанд Оссендовский, литератор“. Это было на первом или втором этаже арендного дома. Так как в моей библиотеке находился экземпляр его книги „По землям людей, зверей и богов“, в которой он описал свою встречу с генералом Унгерном, с которым меня связывало далекое родство по материнской линии, я открыл незапертые двери, чтобы посмотреть, есть ли там Оссендовский. Видимо, жители покидали квартиру в спешке, так как на столе стояли чашки, а в ванной валялась кисточка для бритья. По приказу Гитлера мы должны были сровнять Варшаву с землей, а перед тем отряды СС ходили по домам и забирали все более или менее ценное, что там осталось. Поэтому я со своим начальником упаковал в сумки предметы, которые нам показались наиболее ценными. Затем по своим каналам я пытался узнать, где живет Оссендовский, если ему удалось спастись. Вскоре после этого я заболел желтухой и 4 недели пролежал в госпитале. После выписки из госпиталя я получил сведения о том, что Оссендовский жив и проживает у своих знакомых в Милянувках. Я отправил туда его вещи и приложил письмо, в котором написал, что являюсь родственником генерала Унгерна и с удовольствием поговорил бы с Оссен довским. Спустя неделю ко мне пришли мужчина и женщина в нищенской одежде. Они представились родственниками Оссендовского и сказали, что его уже нет в живых. Мне передали его последнее письмо, в котором он искренне благодарил за спасенные вещи и написал, что не может прийти из-за болезни. Написал также, что очень обрадовался бы нашему личному знакомству. К этому письму он приложил другое — от бывшего офицера генерала Унгерна, в котором тот описывал ситуацию Азиатской кавалерийской дивизии и жаловался на варварскую суровость Унгерна по отношению к своим офицерам. Это все, что было на самом деле. После войны я прочитал в швейцарском журнале статью о смерти знаменитых людей. По поводу Оссендовского там было написано следующее: „Смерть Оссендовского была такой же своеобразной, как и его жизнь. Буддийский монах предсказал ему и его другу Унгерн-Штернбергу, что барон скоро погибнет, а он, Оссендовский, будет долго жить, пока его мертвый друг не даст ему знак. Во время варшавского восстания к Оссендовскому пришел немецкий офицер, который представился Унгерн-Штернбергом. О чем они разговаривали, неизвестно, но через полчаса Оссендовский скончался“. Я же с Оссендовским никогда не разговаривал, не представлялся также Унгерн-Штернбергом, однако в своем письме указал на родственные связи с Унгерном. Если хотите, можете это толковать как исполнение предсказания буддийского монаха».

Я нашел бывшего полковника Войска Польского. В свете информации о его близких отношениях, с английской разведкой как «связного между подпольным движением и английской разведывательной службой» становятся понятны его натянутые отношения с правительством Польши. Я представил уже престарелому господину письмо-сочинение. Он решительно подтвердил, что написал 30 лет назад в «Пшекруе» то, что сам Дёллердт рассказал ему о визите к Оссендовскому. Зачем он тогда позднее от этого отрекался? Фигура Дёллердта вырисовывалась таинственной. С Шелли-Кетлингом он переписывался как Свен Штернберг-Дёллердт, а на страницах «Baltische Briefe» он поместил письмо, подписанное только первой частью своей новой, уже третьей фамилии.

На собрании городского совета 22 августа 1933 года было решено сделать Оссендовского почетным гражданином Варшавы, а улицу, ведущую к дому Ивановских, назвать его именем. Оссендовские, со своей стороны, также стараются поддерживать хорошие отношения с местной общественностью. Госпожа Зофья дает концерты в костелах, жертвует часть своего состояния сиротам. Оссендовский передает уже ненужные книги в местную библиотеку и выступает с докладами, которые удостаивает своим вниманием самая верхушка общества. Близкие отношения писатель поддерживал с Качиньским, полковником на пенсии, председателем городской библиотеки, а также нотариусом в одном лице. У него он оставил, продавая после смерти жены в 1942 году дом, весь свой «архив». Одна из газет сообщала, что «немцы живо заинтересовались бумагами Оссендовского, находящимися под чуткой опекой библиотекаря». После войны будто бы они попали в руки дальнего родственника и были сложены на чердаке деревянной виллы в одном из варшавских предместий. Лишь в начале 90-х годов архив писателя был передан (но неизвестно, весь ли) в Литературный музей в Варшаве. Нотариус погиб в концлагере.

Незадолго до начала войны произошло загадочное ограбление дома Оссендовских. Что было похищено, не знал никто из ближайших соседей. Зато точно не были тронуты охотничьи трофеи, оружие, картины и серебряные столовые приборы. Был разбит только письменный стол и рядом стоящий шкафчик. По удивительному стечению обстоятельств в это же время недалеко от Львова сгорел дом Камиля Гижицкого. Пропали рукописи, ящики с только что присланными в Польшу африканскими экспонатами. Улики указывали на поджог.

В 1980 году в Токио должна была выйти книга доцента Урсулы Ауфдерхаар, которая с группой американских и японских историков собирала и анализировала все доступные материалы, касающиеся барона Унгерн-Штернберга. Она обратилась и ко мне. Когда я ознакомился со списком вопросов, касающихся личности Оссендовского, у меня сложилось впечатление, что госпожа доцент имеет доступ к личному архиву писателя. Но книга не вышла. Какая-то неизвестная организация предложила ей очень интересную поездку в Австралию с целью проведения исследований явлений телепатии среди аборигенов.

А то, что предводитель Азиатской конной дивизии мог располагать очень большим имуществом, не вызывает сомнений. Было ли там именно 1477,5 кг золотых монет, как это старательно высчитал инженер Гроховский, нельзя проверить каким-либо способом. В СССР было организовано несколько экспедиций, чтобы найти «унгерновские сокровища». Безуспешно. Искали не только ящики с золотом, но также списки осведомителей Семенова, оставшихся на территории СССР.

Алексей Бурдуков

Человеческие жертвоприношения у современных монголов

Знамя Шидыр-вана у племени Мингыт

В 1911 году, осенью, во время осмотра мингытского монастыря (куре), находящегося на реке Кобдо, недалеко от нижнего конца Ундур-Коко, в одном из дугунов (храмов) служитель (донюр) показал мне знамя (тук) Шидыр-Вана[66]. Знамя находилось в алтаре с ламаистскими иконами (барханами). Перед знаменем трудно было рассмотреть, что наверху древка знамени торчал обычный треножник (сере, подобие трех копий, входящих одним общим стержнем в верх древка). Ниже был пучок волос (обычно они лошадиные). Все древко обвешано массой хадаков[67], весьма обветшалых и выцветших от времени. Но были среди них и свеие, обычные для всяких знамен.

Служитель сказал таинственно, что среди многочисленных хадаков есть и волосы людей. Это меня удивило. Мы чиркали несколько раз спички. Волосы действительно виднелись, но какие — на расстоянии в полумраке рассмотреть было невозможно. Мешало этому и большое нагромождение хадаков.

Дальнейшей бесцеремонностью можно было оскорбить религиозные чувства и испортить хорошие отношения. Пришлось ограничиться расспросами. Но служитель не мог объяснить, почему на знамени оказались человеческие волосы, высказал только предположение, что, может быть, в старину людей приносили в жертву знамени.

При расспросах у мингытов выяснилось, что мин-гыты считают себя оторвавшейся частью хошуна Дю-ракчи-Вана, кочующего по реке Тесингол, что слово «мингыт» означает «минган, мингат» — тысяча, с тысячу, что они были верной тысячью Шидыр-Вана. Казненный китайцами Шидыр-Ван завещал им свое знамя. Они его принесли с собой сюда в ссылку. Здесь они жили в непосредственном подчинении у китайского кобдосского губернатора и, как его данники, несли натуральную повинность поставкой дров и сена.

Потому у мингытов не было потомственного князя, как это было у других хошунов, у них существовало выборное начало[68]. Хошун выбирал правителя, а китайский губернатор Кобдо его утверждал.

По мингытским поверьям, знамя Шидыр-Вана считается главной хошунской святыней. Оно дает счастье и обилие мингытам, у них почти не выпадает снег, скот зимует всегда хорошо. Все это благодаря присутствию знамени Шидыр-Вана.

Ежегодно на лето монастырь с р. Кобдо выезжает в горы, верст на 25, в другой мингытский монастырь, Найдан-дащан; ежегодно туда торжественно перевозят знамя Шидыр-Вана и устраивают праздник в честь знамени.

Мне, побывавшему тогда полтора десятка лет среди монголов, казался странным разговор со служителем, буддийским ламой, представителем учения «щади все живое» и моим спутником мингытом Ун-дур-Еренцинджаном, разговор о возможности существования человеческих жертвоприношений знамени. Этому факту я тогда не придал серьезного значения.

Освящение нового знамени джа-ламой

Скоро жизнь Монголии резко изменилась. В то время, когда я ездил по мингытским кочевьям, в Урге совершались большие события: глава ламаистской церкви в Монголии — богдо-гэгэн — объявил независимость Монголии, провозгласив себя правителем; монголы изгнали из Урги китайского губернатора. Наступил бурный период. Зима и лето в Коб-доском округе прошли в борьбе с китайцами.

Кобдоский губернатор не захотел мирно уйти, не пожелал последовать примеру своих соотечественников и сослуживцев, которые без сопротивления сдали власть монголам в Урге и Улясутае и уехали в Китай. Монголам пришлось собрать до 5000 человек для того, чтобы взять город Кобдо.

В Кобдоском округе по борьбе с китайцами про явил большую энергию тодашний национальный герой — Дамби Джанцын-лама, который широко известен под именем Джа-ламы или Джа-Богдо. Коб-до после длительной осады 7 августа 1912 года был взят, китайцы разгромлены. Установилась власть богдо-гэгэна.

Джа-лама за подвиги под Кобдо получил награды и духовные титулы.

После победы над китайцами Джа-лама сделал себе новое знамя и устроил праздник его освящения. На празднике, кроме обычных молебствий, совершенных ламами, была принесена человеческая жертва. У подножия знамени был зарублен пленный китаец. Об этом необычном торжестве мне рассказывали как сам Джа-лама, так и его приближенные.

В лагерь к ним на р. Кобдо я приехал несколько дней спустя после этого празднества. Новое знамя — блестящее полотнище из парчи, прикрепленное к древку, красовалось у юрты Джа-ламы.

Кожа киргизского богатыря

Монголы быстро справились с китайцами, но долго боролись с киргизами. Весь 1913 год в Кобдоском округе был потрачен на борьбу с алтайскими киргизами. Киргизы, откочевав в сторону Шара-суме, поддерживаемые Палта-Ваном[69], китайским ставленником, делали набеги на Кобдоский округ, угоняли скот, убивали людей.

В борьбе с киргизами принимал деятельное участие Джа-лама. В одну из таких схваток, осенью 1913 г., по приказу Джа-ламы была снята целиком кожа с убитого киргиза, которую мне пришлось видеть в феврале 1914 года в ставке Джа-ламы, в 60 верстах к северу от Кобдо, в Монджик-Куре. Кожа висела в юрте, заменяющей склад для продовольствия. Вверху была подвешена кожа, внизу лежали мясо, мука и другие продукты; тут же были сложены и наши седла.

Об этом необычайном случае я услышал в Хан-гельцыке еще осенью 1913 года. Поступок буддийского ламы показался мне диким и непонятным.

Я доказывал местным ламам всю несуразность, жестокость и бессмысленность такого поступка.

Баитские ламы Джа-ламу в то время ненавидели. Джа-лама арестовал баитского отшельника-аскета, «даянчи», считавшегося святым, увез к себе в Монд-жик, где подверг его пыткам за то, что тот имел мужество написать обличительное письмо всемогущему тогда Джа-ламе, в котором обличал его за антирелигиозное поведение, дискредитирующее догматы буддизма. Баитские ламы и все население ненавидели Джа-ламу за непомерные налоги и повинности. И вот при такой личной неприязни к Джа-ламе ба-итский лама мне все же объяснил, что в ламаистском культе во время некоторых богослужений стелется белое полотно, вырезанное наподобие распластанной кожи Мангыса. (Мангыс в монгольском эпосе — одухотворенное злое начало. По могуществу и хитрости Мангыс почти не уступает героям и богатырям — представителям доброго начала. Богатыри обычно всегда побеждают, но с невероятными усилиями.)

Лама говорил, что в главных храмах Лхасы в Тибете у далай-ламы и Банчен-Богдо для совершения великих хурлов в честь грозных богов есть настоящие кожи мингысов, но больше их нигде нет, даже в Урге у богдо-гэгэна. В других местах всюду применяется имитация.

— Вот и Джа-лама снял кожу, вероятно, для об рядностей, а не по жестокости, — закончил лама.

В марте 1914 года Джа-лама был арестован русским отрядом, стоявшим тогда в Кобдо, увезен в Россию, где первые годы сидел по тюрьмам, потом был сослан в Якутск, позднее переведен в Астрахань, откуда в начале революции бежал в Монголию.

Из расспросов близких к Джа-ламе людей, в то время бывших с ним в походе, я выяснил следующее.

После боя киргизы разбежались, оставив несколько человек раненых. Один, очевидно, тяжело раненный, статный красивый молодой киргиз сидел гордо, опершись спиной о камень, и спокойно смотрел на скачущих к нему монголов, раскрыв грудь от одежды. Первый из подъехавших всадников ударил его копьем. Киргиз немного наклонился вперед, но не застонал. Джа-лама приказал другому сойти с коня и пронзить его саблей. И это не вызвало у него стона. Джа-лама приказал вырвать сердце киргиза и поднести к его же глазам. Киргиз и тут не потерял угасающей воли, глаза отвел в сторону и, не взглянув на свое сердце, не издав ни одного звука, тихо свалился. Поведение киргиза, по мнению монголов, выдавало в нем богатыря.

Джа-лама распорядился снять с богатыря-кирги-за кожу целиком и засолить. Засоленная и высушенная, она хранилась у него до его ареста. При аресте Джа-ламы кожа была сфотографирована и увезена русскими офицерами как вещественное доказательство, как иллюстрация жестокости Джа-ламы.

Жертвоприношение знамени Гендын-батором

При взятии Кобдо, кроме Джа-ламы, важную роль играл небольшой отряд баргинцев во главе с Бар-га-Джанджином. В этом отряде было восемнадцать отборных баторов (богатырей) из отряда Токтхо-тай-джи. Во главе этих восемнадцати человек стоял Ген-дын — человек, отличавшийся большой храбростью.

По взятии Кобдо Гендын и его спутник с обильными трофеями вернулись в Ургу. При отъезде на первом перевале в сторону Урги, с которого виден город Кобдо, Гендыном был принесен в жертву своему знамени и в благодарность духам гор Кобдо-ских пленный китаец.

Об этом жертвоприношении я узнал случайно летом в 1923 году. Я ехал верхом из Улясутая в Кобдо (450 верст). По дороге на монгольских станциях (уртонах) ко мне присоединялись попутчики. По мере приближения к Кобдо их набралось до тридцати человек. Среди ехавших оказались и участники битвы 1912 года под Кобдо. На последнем перевале перед Кобдо во время обычного привала один из участников и очевидцев жертвоприношения и рассказал о нем мне и всем моим попутчикам.

Съедение Чеджином трепещущего сердца врага

В ночь на 22 июля 1921 года восставшие монголы в Улясутае разгромили отряд атамана Казанцева — часть унгерновской дивизии.

Переворот монголам удался, Улясутай захвачен, но осторожность вынуждала временно отступить в горы, для обхода с тыла уцелевшей части белого отряда. К тому же и военачальники белых — Казанцев и Ванданов — скрылись во время переворота.

Был проделан большой дневной переход. Уставший отряд расположился ночевать в верховьях Бо-гдоин-гола, в ущелье, на опушке леса. Раскинули десятки походных палаток и шатров. В ущелье — ядро отряда, а кругом палатки гонщиков, пасущиеся тут же табуны лошадей, быков, баранов, верблюдов. Всюду разъезжают — часовые, разослана глубокая разведка. Не исключена возможность боя с белыми. К полуночи постепенно лагерь стихает, костры меркнут.

На дворе тихая лунная ночь, кругом громады лесистых и голых гор, отроги белков Очир-вани Бо-гдо-ул. На обширной площадке среди девственной природы раскинулся дремлющий кочевой лагерь монгольских воинов. Эта картина невольно переносит мысли к далекому прошлому человечества.

Вдруг раздается тревожный одинокий выстрел часового. Начинается тихое движение в лагере. В двух палатках зажглись огни. Большой тревоги нет, но что-то есть, что — неизвестно.

Вскоре послышались звуки дамыра[70], ритм молитв, шорох движений и грозное пофыркивание священнодействующего чеджина[71]. Все стихло.

Оказывается, бежавшего Ванданова монголы поймали и доставили в лагерь. При появлении в лагере Ванданова чеджин сразу же впал в транс, воплотившееся в него божество требовало себе в жертву трепещущее сердце Ванданова. Ванданова расстреляли, а вынутое сердце было поднесено беснующемуся чеджину, который в экстазе его съел. Позднее он говорил, что во время транса действует божество, а не он, оно и съело сердце Ванданова.

Ванданов — забайкальский бурят, буддист, бывший ученый лама, потом белый офицер Унгерна. Ванданов должен был убить военачальника и чед-жина и тем самым предотвратить возможность переворота. Но монголы успели предупредить события.

Таким образом, Ванданов являлся злейшим врагом, богоотступником, поднимающим меч против буддизма (в лице чеджина и военачальника) и свободы монгольского народа. Естественно поэтому, с точки зрения монголов, что божество чеджина потребовало сердце Ванданова.

Жертвоприношение знамени чеджин-ламой

Дальнейший ход событий развертывался в пользу красных монголов. Остатки белых под командой Сокольницкого и Казанцева, ограбив монастыри — Ебутун-куре и Батыр-бейсе, перебив несколько десятков ни в чем не повинных мирных лам, отступали в Кобдо на соединение с отрядами Бакича и Кайгородова.

Отряд красномонголов вскоре вернулся в Улясутай. В отряде, как и всюду, было развернуто красное знамя. Организовались погони почти до Кобдо, чтобы отогнать белых от Улясутая.

Наступило относительное успокоение. В лагере остался чеджин-лама. Военачальник уехал для переговоров с другими красными частями.

В улясутайский лагерь доставлялись бродящие по окрестностям, отбившиеся от отряда белые.

В лагере оказались два пленных офицера и несколько женщин. Они рассказывали об аресте капитана Придатко и фельдфебеля Филимонова, которые хорошо известны были монголам: первый — грубостью и хулиганством, второй — как начальник контрразведки (бывший служащий Второва в Бийске). Их, как активных белых, посадили в тюрьму. Придатко сам отравился в тюрьме, а Филимонов был принесен в жертву знамени чеджин-ламой во время праздника победы над белыми. Рассказывали о жертвоприношении и празднике в лагере все.

Заключение

По понятиям монголов, военное знамя является воплощением грозного бога войны, которому нужно бесконечное море крови. Здесь, несомненно, живет древний шаманский обычай с кровавыми жертвоприношениями. Современные монгольские шаманы во время ритуала царапают себе язык, достают каплю крови, которой мажут свой бубен.

Вышеприведенные случаи из современности, несомненно, носят ритуальный характер и дают основание предполагать, что обычай этот существовал и во времена Шидыр-Вана. Вот почему, очевидно, и появились человеческие волосы на знамени Ши-дыр-Вана.

Все случаи происходят в связи с войной, в честь бога войны. Приносятся в жертву только пленные враги; нет случаев жертвоприношений из единоплеменников.

Известен, правда, один случай, когда этот же чеджин хотел принести в жертву знамени одного провинившегося монгольского солдата. Но весь отряд упросил его помиловать (делалось это только для демонстрации, для поддержания дисциплины).

Рассказ с выниманием киргизского сердца нужно считать преувеличенным. С изъятием сердца едва ли может сохраняться сознание, даже на короткие моменты. По рассказам монголов, человек обязательно посмотрит на свое трепещущее сердце, когда его поднесут ему к глазам. И только исключительные герои-богатыри могут отвернуться. Таким героем оказался киргиз. Вероятнее всего, что киргиз был уже не в состоянии на что-либо реагировать.

Все эти рассказы выгодны были Джа-ламе, так как он тогда уже в Монджике начал строить большой монастырь (хотел создать центр Западной Монголии). Кожа, следовательно, ему нужна была для хурлов в будущем монастыре.

Второй случай — с сердцем Ванданова — несомненен. Об этом мне рассказывали исполнители, прибавляя, что Ванданов очень жирный, что его сало и мясо разобрали на лекарства. (В тибетской медицине мясо, сало, череп человека и многое другое употребляются в качестве лекарств. Человеческое мясо и сало преимущественно берутся от казненных.)

Притом чеджин говорил, что съевший сердце врага бывает храбр и невредим.

Интересно, что в современных случаях человеческих жертвоприношений инициаторами являются представители высшего ламства — Джа-лама и чеджин. Если Джа-лама пришелец, то чеджин — коренной халхасец, один из чеджинов богдо-гэгэна. Правда, чеджин — человек молодой, увлекающийся, неуравновешенный, ему явно хотелось подражать Джа-ламе.

Основоположником и инициатором современных человеческих жертвоприношений нужно считать Джа-ламу. Чеджин является только подражателем. Несомненно, только подражателем является и простой воин, гендын, человек с наклонностями хунхуза.

Я описал эти случаи современных человеческих жертвоприношений у монголов не для того, чтобы продемонстрировать жестокость кочевых народов Азии. Я хотел только показать, как живучи пережитки глубокой древности. Европейцам, так называемым культурным людям, удивляться тут нечему. Ведь они сами так недавно еще приносили в жертву богу войны десятки миллионов человеческих жизней…

Примечания

1

Цитируется по книге А. Юзефовича ・Самодержец пустыни・. М., 1993. С. 174.

2

А. С е н т — И в д’А л ь в е й д р. «Миссия Индии в Европе». Петроград, 1915. С. 25.

3

Знаменский Андрей Алексеевич (1886–1943) — член партии с 1905 г., участник Гражданской войны, с августа 1920-го — член Дальбюро ЦК РКП(б), с мая 1922-го — начальник Главупра РККВФ, затем на дипломатической работе.

4

РЦХИДНИ. Ф. 62, оп. 2, д. 245, л. 28.

5

Першин Д. П. «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Самара, 1999. С. 109.

6

Пули «дум-дум» (по названию предместья Калькутты) — разрывные пули с неполной (открытой) или надпиленной оболочкой, причиняющие очень тяжелые ранения. (Здесь и далее примечания переводчика.)

7

В пору 1918 г., т. е. еще до описываемых автором событий, Красная Гвардия, присоединенная к Красной Армии, уже не существовала.

8

Урянхай (Урянхайский край) — историческое название в XIX — начале XX в. современной территории Тувы.

9

Сойоты — название тувинцев в дореволюционной России.

10

Приветствие у сойотов.

11

Дабан (даба, даван) (монг.) — название труднодоступных перевалов в горах Средней Азии, Южной Сибири, МНР.

12

Сойотское название озера, по-монгольски — Хубсугул.

13

Кобдо — город в Монголии, расположенный на берегу одноименной реки.

14

Шакья (Сакья) — Муни — одно из имен Будды.

15

Урга — до 1924 г. название г. Улан-Батора, столицы МНР.

16

Торгуты — западномонгольская народность в КНР и МНР.

17

Кукунор — бессточное соленое озеро в Китае, в горах Наньшаня.

18

Живой Будда (богдо-гэгэн, богдохан) — глава ламаистской церкви в Монголии.

19

* Хутухта — высший чин ламаистских монахов.

20

Хонхо — молитвенный колокольчик.

21

^ Да пребудет вечно Великий Лама в цветке лотоса! (монг.)

22

Ф а т и л — редкое растение, корень которого с успехом применяется в китайской и тибетской медицине.

23

Хунхузы — разбойники (кит.).

24

Хубилай (1215–1294) — монгольский великий хан, внук Чингисхана; в 1279 г. завершил завоевание Китая.

25

Цзонкаба (1357–1419) — основатель ламаистской секты Гэ луг-ба («желтошапочников»),

26

П а с п а (Поксба-лама, Пакба-лама) — жил в XIII в.; один из зачинателей «желтой веры», ламаизма.

27

Внешняя Монголия — северная часть Монголии, захваченная маньчжурскими завоевателями в конце XVII в., в отличие от южной части Монголии, завоеванной ранее (Внутренняя Монголия). На территории Внешней Монголии в 1924 г. образовалась МНР.

28

X а л х а — историческое название Северной Монголии.

29

Цвет одежды лам.

30

Чахары — одна из этнических групп китайских провинций, вошедших в автономную область Внутренняя Монголия.

31

Laissez-passer — пропуск (фр.).

32

Ц и р и к — монгольский солдат.

33

Борсук — сладкое монгольское печенье.

34

Наган-хушуны — китайские фермы в Монголии.

35

Чан Чун — генерал (кит.), глава китайских войск в Монголии.

36

Г э т у д — третий чин в ламаистском монашестве.

37

Чайде, рабджампа — высокопоставленные монашеские священники, но еще не «воплощенные боги».

38

Канпо — настоятель ламаистского монастыря.

39

Зиккурат — культовая башня в архитектуре Древней Месопотамии

40

Пандита — высокий ранг буддистского монаха.

41

Т а ш у р — длинная бамбуковая палка.

42

Меймечен — китайский торговый центр в Урге, назван по местности.

43

Хонг — китайское торговое представительство.

44

Султан Бабер (или Бабур) (1483–1530) — основатель монгольской династии в Индии; по мужской линии потомок Тимура, по женской — Чингисхана.

45

Такие же рассказы слышали в Монголии д-р мед. В.Н. Бадмаев, начальник технического отряда Азиатской дивизии К. Гижицкий, майор А. Александрович и другие. О существовании легенды об «Агарте» в индийской литературе писал в «Atanor» (декабрь 1924 г., Рим) известный ученый проф. Rene Guenon.

46

Первое издание книги вышло в Соединенных Штатах Америки в 1922 году.

47

поверенный в делах (фр.)

48

Серошевский Вацлав Леопольдович (1858–1945) — польский писатель. За участие в революционном движении неоднократно ссылался в Сибирь, где занимался изучением быта местного населения, а свои труды посылал в Петербургское географическое общество. Благодаря ходатайству этого общества получил разрешение перебраться в Якутск, а затем и в Иркутск, где закончил большой научный труд на русском языке под названием «Якуты. Опыт этнографического исследования» (т. I. СПб., 1896), изданный и премированный Географическим обществом. В 1905 г. издал другой труд — «Корея».

49

Этот дневник Литературный музей в Варшаве приобрел в 1992 году у некой Ирены Блешиньской.

50

Винценты Витое (1876–1945) — премьер-министр Польши в 1920–1921, 1923 и 1926 годах. Один из руководителей (1913–1931) партии «Пяст».

51

Войцех Корфанты (1873–1939) — польский политический и государственный деятель. Предводитель III Силезского восстания (1921) и независимый глава Верхней Силезии. В 1922–1930 гг. депутат в сейме от «Христианской демократии». С октября по декабрь 1923 г. вице-премьер в правительстве В. Витоса.

52

«Звери, люди и боги».

53

фальшивый (нем.)

54

«Оссендовский и истина».

55

Григорий Николаевич Потанин(1835–1920) — русский исследователь Центральной Азии и Сибири. В период с 1863 по lf}99 г. совершил ряд экспедиций на озеро Зайсан, хребет Тарбагатай, в Монголию, Туву, Китай, Тибет, Б. Хинган.

56

Карл Мэй (1842–1912) — немецкий писатель. В юношеском возрасте попал в тюрьму, где и начал писать свои произведения. Прославился авантюрно-приключенческими рассказами о Диком Западе и об арабском Востоке. Северную Америку посетил лишь за четыре года до смерти.

57

Имеется в виду Польша.

58

Валленрод — герой поэмы Адама Мицкевича «Конрад Валленрод».

59

Роман Дмовский (1864–1939) — лидер польских националистов, организатор так называемого «Лагеря Великой Польши» (1926–1933).

60

Генри Мортон Стэнли (наст, имя и фамилия Джон Роуленде) (1841–1904) — журналист, исследователь Африки. Исследовал озеро Танганьика. Дважды пересек Африку: в 1874–1877 гг. с востока на запад, проследил все течение р. Конго, в 1887–1889 гг. — с запада на восток.

61

Г у р а л ь (польск. дуга) — житель горной местности, горец.

62

В 1241 г. татаро-монгольское войско вторглось в Польшу. Татары сожгли города Люблин, Сандомеж, Краков и устремились в Силезию. В том же году произошло крупное сражение под Легницей.

63

Сикорский Владислав (1881–1943) — премьер-министр и военный министр Польши в 1922—923 гг., премьер-министр польского эмигрантского правительства в 1939—943 гг., генерал. 30 июля 1941 г. подписал договор с СССР о возобновлении дипломатических отношений.

64

Имеется в виду до сентября 1939 г., когда началась Вторая мировая война.

65

Ян Игнацы Падеревский (1860–1941) — польский пианист и композитор, премьер-министр и министр иностранных дел Польши в 1919 г.

66

Шидыр-Ван (ценгунджан) — предок современного князя Дюрюкчи-Вана, недавнего правителя, теперь Тесинголь-ского хошуна, находящегося в Улясутайском округе. По народному преданию, в 1750-х годах Шидыр-Ван, Амур-Сан и Юн-Дзян-Джин задумали восстание против владычества Китая. Заговор китайцами был открыт, Шидыр-Ван пойман и казнен в Пекине. Амур-Сан бежал в Россию. Изменником оказался Юй-Дзян-Джин, женатый на китайской княжне.

67

Хадак — шелковый шарф, употребляемый монголами для приветствий.

68

До 1921 г. в Монголии хошунами (уделами) управляли наследственные князья, потомки Чингисхана. Мингыты, будучи элементом ненадежным, лишены были этого права. В таком же положении находились и их соседи дамби-олеты (также ссыльные за проступки князья. Сородичи их кочуют по берегам р. Тамир, хошун Олет-бейсе).

69

Палта-Ван (монгол) — торгутский князь, получивший образование в Китае и Японии, не перешел на сторону Монголии, а остался верным Китаю и был назначен тогда китайским губернатором в г. Шара-суме. Посылал неоднократно китайские отряды на Кобдо, но монголы каждый раз их разбивали.

70

Д а м ы р — небольшой барабанчик с прикрепленными к бокам двумя шариками. Употребляется во время богослужения ламами.

71

Чеджин — изменившийся под влиянием буддизма шаман. Чеджины — обычно ламы (редко бывают и миряне), в которых входят духи. Разница только в том, что в обычного шамана входят духи гор из первобытного пантеона богов, тогда как в чеджинов входят обычно грозные божества буддийского (ламаистского) пантеона. Через чеджина боги вещают верующим всякие откровения, производят лечение. Костюмы и телодвижения чеджинов отличаются от простых шаманов. На костюме и телодвижениях явно видно буддийское влияние.

Content

Антоний Фердинанд Оссендовски
Люди, Боги, Звери

Мифы, как звери

От автора

Игра со смертью

Бегство в леса

Тайна моего спутника

Борьба за жизнь

Рыбак

Опасный сосед

Ледоход на енисее

По советской сибири

Три дня на краю пропасти

К саянам и свободе

Битва на сейбе

Красная застава

В стране вечного покоя

Тайны, чудеса и новая схватка

Река дьявола

Марш призраков

В таинственном тибете

В стране демонов

Загадочная монголия

Таинственный лама-мститель

Дикие чахары

Демон джагистая

Логово смерти

Среди убийц

На вулкане

Кровавое возмездие

Тревожные дни

Банда белых хунхузов

Таинственное происшествие в маленьком храме

Дыхание смерти

Гулкое сердце Азии

Дорогой великих завоевателей

Арестован!

Путешествие с правом «урги»

Старик прорицатель

«Я вижу за твоей спиной смерть в облике бледнолицего человека»

Грязная война

В городе живых богов, тридцати тысяч будд и шестидесяти тысяч монахов

Потомок крестоносцев и пиратов

Лагерь мучеников

Пред ликом будды

«Человек с головой, похожей на седло»

Живой будда

«В саду счастья и радости»

Пыль веков

Книги чудес

Рождение живого будды

Из жизни живого будды

Видение живого будды 17 мая 1921 года

Тайна тайн — царь мира

Подземное царство

Царь мира пред ликом божьим

Действительность или религиозная фантазия?

Пророчества царя мира в 1890 году

Послесловие

Приложения

Кем был Антоний Оссендовский?

Предисловие к русскому изданию

Из Каменца в Петербург

Колыбель сатаны

На земле богов…

Монгольский кондотьер

Польский Индиана Джонс

Автор бестселлеров

Экспедиция на черный континент

Журналист с большой фантазией

Тридцатые годы

Поручик Батоли и потомки «кровавого барона»

Тайна колчаковского золота

Человеческие жертвоприношения у современных монголов

Знамя Шидыр-вана у племени Мингыт

Освящение нового знамени джа-ламой

Кожа киргизского богатыря

Жертвоприношение знамени Гендын-батором

Съедение Чеджином трепещущего сердца врага

Жертвоприношение знамени чеджин-ламой

Заключение

Примечания