Федор Львович Кандыба

Бетонщик Марусин

1. Боец Чапаевской дивизии

Лет пятнадцать назад в небольшом приморском городке Туапсе появился рабочий-строитель, по фамилии Марусин. Это был рослый человек с военной выправкой и серьезным лицом. Приехал он из тогдашней Саратовской губернии вместе с пестрой, разноголосой толпой рабочих-сезонников, искавших заработков в теплых краях, и поступил на работу в порт, на строительство.

Туапсинский порт был самым близким выходом к морю для богатой грозненской нефти, и строительство там по тем временам шло большое. Строились жилые дома, баки для нефти, склады, мосты, расширялись портовые сооружения…

Марусин там был чернорабочим, так как ничего другого делать не умел, поэтому же ему приходилось заниматься различными делами и часто менять место работы.

И вот он работал с каменщиками: носил на «козе» кирпич на леса, лотом возил воду, копал землю под фундаменты, перетаскивал с места на место железо, дерево и песок. После этого бил камень или помогал плотникам и сам понемногу плотничал, а затем опять переходил к каменщикам.

Строительное дело ему нравилось. Он присматривался к каждой работе и каждую старался делать по-военному — быстро и хорошо. Если это сразу не удавалось, он злился, но от своего не отступал, пока не добивался того, чего хотел.

Гаврил Васильевич Марусин был военным человеком и привык, что приказ — это закон, который надо выполнять во что бы то ни стало. Так учил своих бойцов Чапаев, под началом которого Марусину пришлось воевать в гражданскую войну, и Марусин усвоил это раз и навсегда.

Товарищи по работе быстро оценили исполнительного и аккуратного Марусина и заинтересовались им. Рассевшись вечером где-нибудь под деревом, они часто просили его рассказать о своей прошлой жизни, о гражданской войне и о Чапаеве.

— Рассказывать особенно не о чем, — отвечал Марусин, но потом увлекался, и слова у него лились сами.

— До гражданской войны никакой у меня жизни не было. Ну, был мальчишкой, пас скотину, как и все вы, бывал бит за то, что хвост теленку оторвал, за то, что верхом на поповском борове ездил, и за многое другое по любому случаю. Потом поехал в город Саратов, и снова ничего интересного — та же забитая жизнь.

Там попал в грузчики к подрядчику Клейменову, — может знаете, видный такой, который на тысячном вороном рысаке Змееныше носился по улицам и гикал страшным голосом, чтобы ему давали дорогу. Ну, так вот у этого самого хозяина я носил пятипудовые кольца проволоки и гнулся под мешками с мукой. А спал на нарах в землянке, подушкой мне были штаны, а матрасом и одеялом — грязный и рваный мой рабочий пиджак.

От этой жизни меня избавила Красная армия. Я попал в Пугачевский полк, и когда мы приехали на уральский фронт, Чапаев вышел к нам и начал так говорить, будто знал всю мою жизнь лучше меня самого, и его слова били мне в сердце. Вот тогда-то я и понял, от чего происходило все мое горе, и узнал, что надо делать, чтобы никогда и ни для кого не вернулась прошлая жизнь.

И как сейчас звучат в моих ушах слова, которыми закончил свою речь Василий Иванович:

— Теперь, товарищи, вы — бойцы Двадцать пятой чапаевской дивизии и должны знать наши правила. Правила простые: дисциплина, смелость и преданность делу революции. И порядок такой: вперед под нашей командой — сколько угодно, а назад ни шагу — иначе своя же пуля уложит на месте. Значит, вперед, всегда вперед и только вперед!

Вот эти слова Чапаева, — продолжал Марусин, — я запомнил крепко и дал себе слово стать настоящим чапаевцем, таким, чтобы мог Василий Иванович перед самим Лениным сказать: «Вот мой боец и ученик — Марусин».

Я старался всегда и во всем подражать Чапаеву, и когда мне приходилось трудно, я думал, как поступил бы на моем месте Василий Иванович, и вспоминал его гордые слова: «Вперед, всегда вперед и только вперед», и старался их выполнять, сколько было сил.

Чапаев был великий полководец, а я — простой, рядовой боец, и, может, смешно было мне тянуться за ним, но уж больно он мне нравился… А видел я его часто, чуть не каждый день. То он приходил к нам ночью на привал, говорил с нами, ел из одного котла и пел песни, то, сверкая шашкой, вел в атаку на белых, то устраивал нам смотр или вихрем мчался вдоль фронта…

После гибели Чапаева я не забыл его горячих слов. С ними два раза прошел с боями через Урал, воевал в Сибири, бился на польском фронте и доходил до самой Варшавы. Я помню свое обещание и сейчас, а чапаевские слова буду нести всю жизнь…

— Хорошо, боец, — сказал однажды старик-бетонщик, — а как же ты, военный человек, попал в строители?

— Очень просто, — отвечал Марусин. — Отвоевал четыре года, вернулся к обгорелым колышкам отчего дома и стал думать, как жить дальше. Подумал, подумал… От крестьянского хозяйства отстал, нужно что-нибудь другое искать. И поехал с сезонниками на строительство.

— И что же, доволен? — спросил старик.

— Отчего же не доволен? Я не жалуюсь. Только одно плохо — нет у меня профессии. Я думал: строить — всюду то же самое, что в деревне избу рубить и после мазать. А выходит, дело совсем не простое: всюду нужна специальность. Вот из-за этого я ни к чему не могу приспособиться и ничему еще не научился.

— Так за чем же остановка? Просись к нам бетонщиком, — предложил Марусину старик и прибавил не без гордости: — У нас, брат, такие мастера есть, которые строили первый в мире железобетонный маяк в Николаеве, когда ты еще под стол пешком ходил!

2. Жидкий камень

Бетонное дело понравилось Марусину больше всех других работ. Оно казалось ему самым интересным из всех, и он завидовал умению и знаниям бетонщиков.

Они брали мелко размолотый серый порошок — цемент, смешивали его с песком и щебнем или гравием на широком деревянном помосте. Получалась жидкая масса, которую они продолжали перемешивать лопатами, пока она не делалась ровной и одинаковой, как густая каша.

Эту кашу они накладывали в разрезанные пополам бочонки — окорёнки, торопливо несли наверх, на леса, и там укладывали в заранее приготовленные плотниками деревянные формы, внутри которых чернели сплетенные и связанные железные прутья. Деревянные формы назывались опалубкой и служили для укладки будущих колонн, балок, стен и перекрытий. А железное плетенье называлось арматурой и было скелетом будущих сооружений.

И вот бетонщики укладывали в опалубку бетон и плотно его утрамбовывали. Он тесно охватывал железный скелет и тут же начинал густеть и крепнуть, пока не превращался в единое тело — цельное, плотное и гладкое, как камень, высеченный из одной скалы.

Так в Туапсе делали тогда самый современный из строительных материалов нашего века — железобетон, соединявший в себе достоинства железа и камня, не горевший в огне, долговечный, покорный воле строителей в жидком виде и удивительно стойкий, когда затвердеет.

Приготовляли его самым примитивным, ручным способом. Однако быстро твердевший бетон подгонял людей, и бетонщики работали скорее всех других строителей и делали самые прочные сооружения.

Марусин, подносивший цемент, гравий и песок к помосту, где перемешивали бетон, и таскавший на леса окорёнки с бетонной кашей, часами приглядывался к тому, как работали бетонщики, и, забывая о ласково плескавшемся море, не уходил с постройки, даже когда бывал свободен.

Особенно любил Марусин смотреть, как снимали опалубку с готового железобетона и сооружения представали перед ним во всей своей красоте, стройности и легкости, недоступной никакому другому материалу.

Ни в чем другом не сказывалась так власть строителей. Кирпич и любой другой камень казались по сравнению с железобетоном тяжелыми и неуклюжими. Они никогда не могли дать таких смелых и строгих архитектурных форм.

Работа бетонщиков тогда была гораздо трудней, чем сейчас, так как никаких машин еще не было и все делалось руками. Но Марусин умел находить в ней радость и, по своему обычаю, старался делать ее быстро и хорошо.

Работа эта и тогда требовала от людей точности, быстроты и аккуратности. Как раз этими качествами обладал бывший чапаевец. Он пришелся ко двору у бетонщиков и наконец нашел специальность себе по душе.

Вместе со своими новыми товарищами Марусин закончил работу в порту, потом строил мосты и наконец перешел на строительство электрической станции.

Там наших бетонщиков ожидала заграничная новинка — машина для приготовления бетона, бетономешалка. Она была похожа на большую грушу на колесах, снабженную электрическим мотором и несколькими ручками.

Бетонщикам она вначале не понравилась. Но потом, когда студент-строитель, приехавший на практику, хитро подмигнув собравшимся строителям, пустил эту машину в ход, все невольно залюбовались ее работой.

Цемент, щебень и песок не надо было перемешивать лопатами. Достаточно было высыпать их в ковш, ходивший верх и вниз позади бетономешалки. Ковш поднимался и высыпал свое содержимое в короб, куда уже лилась вода из водопровода. Потом короб открывался, и то, что было в нем, ссыпалось в отверстие груши, оказавшейся при ближайшем рассмотрении вращающимся барабаном.

Студент включал мотор, и груша начинала вращаться с глухим бормотанием. Через несколько минут она наклонялась и выбрасывала уже совершенно готовую и отлично перемешанную бетонную кашу.

Все вместе это называлось циклом работы бетономешалки. Через каждые десять-пятнадцать минут машина выпускала новую порцию готовой бетонной каши — замес. За это время самые лучшие бетонщики не смогли бы приготовить и половины количества бетона, которое давал один замес бетономешалки.

— Вот какая штука капитана Кука! Смотрите и завидуйте, товарищи строители! — говорил студент.

Бетонщики смотрели и завидовали людям, которым придется работать на этой машине. Им оставалось только перевозить бетон на леса, укладывать и трамбовать его там. Их работа ускорялась втрое, а то и вчетверо.

К большому сожалению Марусина, такая машина была на постройке только одна, и ему долго пришлось дожидаться случая познакомиться с ней поближе.

Зато довольно скоро он подружился с практикантом, показывавшим бетономешалку строителям. Случилось это в одно из воскресений, когда Марусин отправлялся на море ловить рыбу и купаться. Практикант, который был страстным рыболовом, попросился с ним.

Они уселись на молу с удочками в руках и разговорились. Марусину нравился этот немного чудаковатый парень, так хорошо умевший обращаться с бетономешалкой, а студента заинтересовал серьезный бетонщик с выправкой военного.

Сначала они только смеялись и болтали о пустяках, но потом незаметно перешли к бетону, которым были одинаково увлечены, и студент начал рассказ о жидком камне.

— Вот он, будущий бетон, — указал студент на цепь гор, спускающихся к морю. — Некоторые из них чуть не наполовину состоят из мергеля, породы, содержащей известняк и глину. Его залежи тянутся от Новороссийска до Сочи. Его достаточно обжечь и размолоть, чтобы получить тот самый портландский цемент, из которого вы делаете бетон. Запасы мергеля здесь огромные — их хватит, чтобы построить из железобетона тысячи новых городов, десятки тысяч мостов, заводов, портов, плотин и крепостей. И бетон будет хороший — ведь на этих мергелях работают новороссийские цементные заводы, а их цемент славится не только у нас.

Если бы я был председателем Новороссийского горсовета, — продолжал студент, — я бы отлил из бетона памятник скромному шотландскому каменщику Аспдину, изобретателю портландского цемента. Ведь сколько от него богатства пошло, а его мало даже помнят, как и многих других изобретателей.

Тут Марусин впервые узнал, как много веков и сколько человеческого труда и настойчивости понадобилось, чтобы получить тот замечательный жидкий камень, из которого он теперь строил здания, мосты и другие сооружения.

Уже несколько тысяч лет назад египтяне скрепляли камни своих огромных пирамид раствором извести и гипса, твердевшим на воздухе.

Римляне научились добавлять к этим веществам вулканический пепел и обожженную размолотую глину и получали таким путем растворы, твердевшие не только на воздухе, но и в воде.

С особым удовольствием студент рассказывал о жившем в прошлом веке парижском садовнике Монье, который считается изобретателем железобетона.

Этот садовник был коммерческим человеком. Он выращивал цветы на продажу и очень сердился всякий раз, когда лопались или разбивались горшки и кадки, в которых росли его цветы. Это был чистый убыток.

Чтобы сделать горшки более долговечными, Монье оплетал их металлической сеткой. Но от поливки цветов разводилась сырость. Проволока, из которой была сделана сетка, ржавела и выглядела очень некрасиво. Цветы никто не хотел покупать — опять получался убыток.

Тогда Монье решил скрыть ржавое железо от глаз покупателей и начал обмазывать сетки на горшках и кадках цементным раствором. Он был искренне удивлен, когда обнаружил, что проволочная сетка прочно спаялась с цементом и превратилась в новый, удивительный материал, который не ржавел, как железо, не гнил, как дерево, не трескался и не лопался, как обычные горшки. Горшки из нового материала служили дольше, чем железные, и сделали бессмертным имя предприимчивого садовника.

На этот материал Монье взял патент и, не смущаясь неудачами, начал делать трубы, плиты, бассейны для воды, которые скоро получили большую известность.

Студент рассказывал дальше, как начинали делать из железобетона лодки и отдельные части сооружений, как пробовали строить из него целые дома, а затем, убедившись в преимуществах этого материала, стали строить из него огромные здания, прекрасные мосты, мощные крепости и даже баржи, паромы и пловучие доки.

Он описывал, как быстро и хорошо делают на заводах в Америке огромные блоки из железобетона, отливают колонны, целые лестницы и другие части сооружений, а затем привозят их на строительство и собирают из них целые здания, наподобие того, как ребенок складывает домик из кубиков. Такие же заводы, предсказывал тогда студент, появятся и у нас, так как строить мы будем больше, чем Америка, и железобетон сделается самым распространенным материалом.

— Наше бетонное дело вечное, — говорил он. — Если мы будем хорошо работать, сооружения, построенные нами, простоят столетия. Много воды утечет, много людей умрет и народится, наступит коммунизм на всей земле, а наши сооружения останутся на месте, и по ним наши потомки будут судить о нашем времени, о том, как мы жили и работали.

И если будут наши постройки хороши, люди станут дивиться и скажут: «Вот-то мастера были в далеком двадцатом веке!»

Мы еще не знаем железобетон как следует и не умеем с ним работать, — сказал он в заключение. — Вот погодите, через несколько лет и мы начнем делать с этим материалом чудеса. Вслед за бетономешалками появятся десятки других машин, которые будут быстро и легко делать всю тяжелую работу. Жидкий бетон помчится по насосам, и новые города, заводы, поселки, плотины и крепости станут расти из него быстро, как грибы после дождя. Вот какая штука капитана Кука! — повторил свою поговорку практикант и улыбнулся Марусину, совсем забывшему о своей удочке и не поймавшему ни одной рыбы в продолжение всего рассказа о жидком камне.

Через несколько дней после этого разговора Марусин начал работать при бетономешалке. Машина шумела, грохотала, барабан ее мчался и спешил. Непривычным к такой быстрой работе бетонщикам было трудно угнаться за ней, но Марусина это не смущало. Он был одним из первых на укладке, и если бы и другие работали, как он, понадобилась бы еще одна бетономешалка, чтобы всем хватило дела.

Работалось ему легко. Гораздо легче, чем вечером, когда он усаживался за книжки о бетоне, какие удавалось достать в Туапсе.

В книгах было много трудного и непонятного. У Марусина не раз опускались руки, и он отчаивался понять написанные там мудреные вещи. Но он вспоминал слова Чапаева, которым старался следовать всю жизнь, брал себя в руки и шел за разъяснениями к своему приятелю практиканту или к другому знающему человеку.

Настойчивость, с которой Марусин взялся за бетонное дело, не пропала даром. Каждый месяц приносил ему все новые успехи. Через год он считался одним из лучших мастеров-бетонщиков и стал бригадиром. Ему поручали самую сложную работу, и его признали даже старики, гордившиеся тем, что строили двадцать пять лет назад первый в мире железобетонный маяк в Николаеве.

Но то, чего добился Марусин, уже не удовлетворяло его. Ему хотелось развернуться пошире и показать настоящую работу набольшем строительстве, где можно было бы применить все то, что он надумал для ускорения и улучшения бетонных работ. А в Туапсе такой возможности не было.

3. Волчата

Харьковский тракторный завод только начинал строиться, когда туда приехал Марусин. До города, который теперь окружает завод, было тогда добрых пятнадцать километров, и сюда на стройку ездили по железной дороге и на неуклюжих громыхающих автобусах.

Теперешних трамваев, многоэтажных домов на новых улицах, ярко освещенных клубов, кино, парков с душистыми цветами, ровных линий электрических фонарей, отражающихся в накатанном до блеска асфальте, тогда еще не было и в помине.

Была только перерезанная дорогами степь, среди которой чернели высокие горы мокрой разрытой земли, зияли глубокие ямы котлованов, лежали кучи строительных материалов — красного и белого кирпича, желтых досок, серого камня, золотистого песка. Кое-где начинали тянуться вверх покрытые кружевом лесов громадины новых цехов.

День и ночь здесь раздавались пронзительные свистки паровозов и гудки грузовых автомобилей, подвозивших материалы. Круглые сутки пыхтели экскаваторы, разрывавшие землю, грохотали камнедробилки, жужжали транспортеры, похожие на кузнечиков на колесах, звенело и лязгало железо конструкций, поднимаемых сильными кранами, стучали молотки и топоры, визжали пилы, слышались голоса и смех строителей и ржание лошадей, терявшихся среди множества машин.

Вечером стройка заливалась сиянием электрического света, и работа продолжалась, пока вечернюю смену строителей не заменяла ночная, а затем на место ночной не становилась утренняя, работавшая снова при свете дня. Круглые сутки не замирала жизнь и в бараках деревянного города, выросшего рядом со стройкой, где жили пятнадцать тысяч строителей: плотников, каменщиков, землекопов, бетонщиков, штукатуров, главным образом крестьян-сезонников и молодежи комсомольского возраста — парней и девушек, съехавшихся сюда со всей страны.

Завод строился очень спешно. Строителям нельзя было терять даром ни дня, ни часа. Ровно за год они должны были возвести второй такой же завод, как Сталинградский, которому тоже предстояло выпускать пятьдесят тысяч тракторов ежегодно. В стране шла коллективизация, всюду организовались новые колхозы. Медлить с постройкой завода и с выпуском тракторов никак нельзя было.

Завод строился главным образом из железобетона. Это значило, что судьба нового завода и его будущих тракторов зависела от бетонщиков, среди которых теперь работал и Марусин. Им предстояло превратить в бетон сотни поездов с цементом, песком и щебнем и затем возвести из него все основные сооружения завода.

Но как раз с бетоном на строительстве не ладилось, и бетонщики работали там хуже всех. Недавно приехавшие из деревни строители никак не могли привыкнуть к быстроте и точности, которых требовал строгий и стремительный бетон, неуклонно превращавшийся из жидкой массы в твердый камень, независимо от того, успели с ним управиться люди или нет.

Грушевидные барабаны тринадцати бетономешалок, работавших на строительстве, вертелись с перебоями, словно колеса водяной мельницы в засуху, а бетонщики ходили какие-то сонные и отдыхали по любому поводу. Они ждали воды, цемента, песка, щебня, электрического тока, без которого не мог работать мотор бетономешалки, искали куда-то ушедшего бригадира, не могли найти затерявшиеся лопаты и трамбовки, дожидались, пока будет готова опалубка или арматура. А тем временем бетономешалки стояли без дела и готовый бетон густел вдали от опалубки.

Марусин, работавший бетонщиком в бригаде Мисягина, думал о том, как бы ускорить работу. В Сталинграде бетономешалки делали до ста шестидесяти замесов в смену, здесь же едва вытягивали по тридцати или сорока. А между тем они могли делать по двести сорок замесов, так было написано в паспортах этих машин.

Однако бетонщики попрежнему работали плохо, и из-за них задерживалось все строительство. Исключение составляла бригада старых бетонщиков под руководством Мисягина, лучшим мастером в которой считался Марусин.

Исполнительный, по-военному подтянутый, Марусин пользовался уважением товарищей. Он снова чувствовал себя, как на фронте, и старался подавать пример другим, как надо работать.

Скоро на Марусина обратили внимание, и он снова сделался бригадиром. Бригаду ему дали самую плохую из всех бывших на стройке. Он собрал своих бетонщиков, которых было сорок два человека, и сказал им:

— Вот что, друзья! Сегодняшний бетон — это завтрашний хлеб. Сегодня мы строим завод, завтра он будет делать тракторы, послезавтра они будут работать на колхозных нолях, которые дадут хороший урожай. Значит, от нашей работы зависит, чтобы была сыта страна. С этим шутки шутить не приходится. А вы — народ веселый, о вас разговор по всей стройке идет: то с полдня уйдете, то вовсе не выйдете на работу. Так вот, с этим покончено — бетон шуток не любит. Кто хочет работать со мной — пять шагов направо, кто собирается шутить — пусть остается на месте. Шагом марш!

После этого Марусин поговорил еще с каждым отдельно и отобрал из бригады ровно половину, остальных отправил.

— Вы говорили, что у вас нехватает людей, — обратился он затем к начальнику участка. — Так вот, возьмите двадцать этих орлов на земляные работы. Это веселые товарищи, им и там не будет скучно. А я с оставшимися дам вдвое больше бетона, чем раньше.

Подходила осень. Пожелтела трава в степи, целыми днями лил дождь. Работать строителям становилось труднее, но дела на стройке шли все веселей.

Теперь о бетонщиках заговорили. Бетонные работы отставали, и было сомнительно, чтобы бетонщики смогли управиться со своим делом в срок. Об этом писали в газетах, говорили на собраниях и в бараках.

Бетонщики понимали свою ответственность и старались работать получше. Они соревновались и спорили, кто сделает больше замесов и кто уложит больше бетона. Однако бетономешалки их плохо слушались. Своих возможностей бетонщики не знали и бывали от души рады, когда им удавалось сделать семьдесят или восемьдесят замесов в смену.

Только самые лучшие бригады делали больше. Бетонщики бригады Марусина, которых он упорно учил работать по-своему, приближались к сотне замесов в смену.

Но всего этого, конечно, было недостаточно. Бетонные работы продолжали оставаться больным местом строительства. Тогда за это дело решили взяться комсомольцы Тракторостроя. Они собрали со всех участков стройки молодых плотников, каменщиков, землекопов и чернорабочих, которые в бетонном деле понимали мало, но решили любой ценой ему научиться и превратиться в бетонщиков, раз это нужно стройке.

Из этих безусых строителей был организован комсомольский батальон бетонщиков. Они прослушали две лекции о бетоне и в один холодный осенний день появились на участке.

Старые бетонщики давились со смеху, глядя на неуклюжие фигуры и неуверенные движения комсомольцев. А те поначалу чувствовали себя неважно. Многие из комсомольцев попали на леса впервые, и на высоте у них с непривычки кружилась голова.

Целый день они таскали песок, цемент и щебень к бетономешалке, развозили по лесам тачки с бетонной кашей и там укладывали и трамбовали ее.

Им было нелегко. Работа была незнакомая — приходилось присматриваться, как работают другие, и то и дело спрашивать, как и что делается. Но комсомольцы держались крепко и старались сохранить достоинство.

К концу дня насмешки над новыми бетонщиками прекратились. А когда выяснилось, что за этот день они сделали и уложили шестьдесят замесов, комсомольцев начали поздравлять. Но они не принимали поздравлений. Бригада Марусина, работавшая рядом, сделала сто десять замесов.

— Марусина поздравляйте, а нас поздравлять не с чем, — мрачно говорили они.

Упорство комсомольцев понравилось Марусину, и он пошел их поздравить.

— Молодцы, волчата! — сказал он. — Хорошо начинаете грызть — видать, зубы крепкие. С такими ребятами, как вы, не то что сто, а двести пятьдесят замесов можно сделать, даром что этого не делают даже за границей!

— Вот подучимся у вас, Гаврил Васильевич, и сделаем. Честное слово, когда-нибудь сделаем, — отвечали комсомольцы.

У себя в бригаде Марусин поставил дело на военный лад.

— Победа даром не дается, — учил он своих бетонщиков. — Для нее нужна прежде всего дисциплина, смелость и хорошее оружие. А какое оружие бетонщика? Бетономешалка, лопата, трамбовка, тачка, терка. Все это должно быть исправное и чистое, как винтовка у бойца. Должен боец знать свою винтовку и беречь ее? Должен. Вот так и у нас каждому надо знать и беречь свой инструмент. К примеру, тачка — простая вещь. Чего, кажется, над ней мудрить? А смотрите, приходится. Если тачка у бетонщика одна и та же, постоянная, он к ней привыкает и легче везет ее. Он точно знает, сколько какого материала в нее надо, и уже не ошибется — сразу возьмет ровно столько, сколько нужно. Значит, из-за этой простой тачки скорей идет работа и улучшается качество бетона. Или возьмем лопату, что же может быть проще? А и к ней человек приспосабливается: одной работает лучше, другой хуже. Значит, береги свою лопату. Всем понятно?

— Понятно, бригадир! — хором отвечали бетонщики.

После каждого такого разговора бетономешалка, упорно не желавшая скорей работать, вдруг сдавалась и давала пять, а то и десять замесов лишних. Бетона получалось больше, бетонщики едва успевали его укладывать, и им казалось, что уже сделано все возможное.

Поздней осенью, когда морозы еще не наступили, на Тракторострое были организованы штурмовые ночи, чтобы любой ценой подогнать к зиме бетонные работы. Жидкий бетон боится мороза, поэтому важно было успеть уложить как можно больше бетона до наступления холодов, и все рабочие и служащие строительства решили помочь бетонщикам.

…Холодный дождь лил, как из ведра. Вода журчала на лесах, и капли ее горели, как бриллианты, в ярком свете электричества. Закончив свою дневную работу, пришли на помощь бетонщикам каменщики, землекопы, плотники, шоферы, служащие из контор и управления. Они горячо взялись за работу, и когда останавливались, от их мокрой одежды поднимался пар.

Там же, на лесах, сидел промокший до костей оркестр и безустали играл самые веселые, какие знал, польки, мазурки, гопаки и вальсы. Замерзшие музыканты останавливались, только чтобы вылить из труб скопившуюся там воду, и снова начинали играть.

Несмотря на холод, дождь и ночное время, работа шла с небывалой быстротой. Комсомольцы уложили в первую ночь сто девять замесов, но их далеко обогнала бригада Марусина, уложившая сто шестьдесят. Система бывшего чапаевца давала свои результаты.

Однако Марусину хотелось все большего и большего, аппетит к работе у него был огромный. Однажды ночью на леса, где работала его бригада, пришли инженеры и корреспонденты газеты. Они были заинтересованы словами Марусина о двухстах пятидесяти замесах.

Эти слова, сказанные в разговоре с комсомольцами, не были фразой, оброненной на ветер. Марусин давно думал о том, как обогнать иностранцев, работая на советской бетономешалке. В паспорте машины было сказано, что она может приготовлять полную порцию бетона в течение двух минут, значит делать двести сорок замесов за смену. Никому из бетонщиков еще никогда не удавалось достигнуть такой быстроты, но Марусина это не останавливало, и он доказывал, что не только можно, но и нужно делать на этой бетономешалке двести пятьдесят замесов в смену.

Об этом и говорил в ту ночь Марусин инженерам и корреспондентам, долго следившим с часами в руках за работой его бригады.

Дул злой северный ветер. Срывался первый снег. Ветер трепал листки с расчетами в руках молодого инженера и мешал ему говорить.

— Двести сорок замесов в смену — это только теоретическая возможность, — говорил инженер, — практически же у нас больше ста восьмидесяти замесов дать нельзя. Выше этого не прыгнешь. Даже лучшие иностранные бетонщики, работающие десятками лет, не могут выжать из бетономешалки того, что указано в ее паспорте.

— Я так думаю, что иностранные мастера нам не указ, — возражал Марусин. — Они люди подневольные: отработали, получили от хозяев деньги, и ладно. А строить для себя самих заводы и возводить своими руками новую жизнь им не приходится. Так работать, как нам, за границей никому смысла нет. Пусть теория говорит что угодно, а мы свою работу знаем и своего добьемся. Можно или нельзя, а мы всё рассчитали и двести пятьдесят замесов сделаем. Правду я говорю, товарищи бетонщики? — закончил он, обращаясь к своей бригаде.

— Сделаем! — подтвердили бетонщики.

— Ну что ж, желаю успеха, — недоверчиво пожал плечами инженер, но спорить не стал: пусть добиваются своего; если и не добьются, беды от этого не будет.

— Значит, можно написать: бригада Марусина будет работать вдвое быстрее, чем все другие. Она обещает сделать и уложить двести пятьдесят замесов в смену? — спросили корреспонденты.

— Можно. Пишите — не ошибетесь, — сказал Марусин.

4. Общество «Даешь 250 замесов!»

Зима того года была суровая. Были вьюги, трещали злые морозы, бураны заносили стройку снегом. Сугробы часто закрывали окна бараков рабочего поселка, и строители ходили на работу по снежным траншеям.

Белая степь вокруг стройки казалась бескрайной, точно замерзшее и засыпанное снегом море, а высокие корпуса строившихся цехов были похожи на океанские корабли, дрейфующие во льду. Сходство это еще усиливалось ночью, когда на лесах зажигались прожекторы и снежные хлопья бешено неслись в полосах света. Тогда можно было подумать, что все это происходит не на Украине, рядом с большим богатым городом, а где-нибудь в далекой Арктике в полярную ночь.

Несмотря на морозы, вьюгу и ветер, работы на Тракторострое не останавливались ни на один день. Строители боролись со стихией и отступать перед ней не собирались. Так же гудели паровозы, подвозившие бесчисленные составы со строительными материалами, так же шумели грузовики и перекликались на лесах люди, так же упорно все выше и выше тянулись леса, стены и корпуса цехов.

Больше всего морозы мешали бетонным работам. Молодой, не отвердевший бетон боится мороза. Замерзая, он делается непрочным и потом рассыпается на куски. Поэтому над местами укладки бетона были надстроены большие теплые сараи — тепляки, а материалы, из которых делали бетон, прогревали паром. Успехи штурмовых ночей были забыты, и работы шли еще медленней, чем летом.

Однако Марусин и комсомольцы-бетонщики были попрежнему увлечены смелой мечтой вдвое и втрое ускорить работу бетономешалки, перегнать лучших заграничных мастеров-бетонщиков и добиться, чтобы она давала двести пятьдесят замесов в смену.

В наше время такая мысль никого не удивила бы, так как все привыкли к тому, что стахановцы то и дело устанавливают небывалые рекорды. Но это было десять лет назад, когда стахановцев еще не было и в помине, а сам Стаханов еще жил у себя в деревне и не помышлял о шахте и отбойном молотке. Тогда эта мысль была очень смелой и даже дерзкой.

В Советском Союзе работало много иностранных специалистов. Были они и на Харьковском Тракторострое, жили в отдельном, «американском поселке», получали за свою работу золотом и считались высшим авторитетом во всем, что касалось техники.

Когда американцам-строителям рассказали о почине Марусина и комсомольцев-бетонщиков и спросили, можно ли сделать двести пятьдесят замесов на советской бетономешалке, те ответили совершенно категорически:

— Импосибл! Невозможно! Даже в Америке этого не делают на американских машинах.

После этого уже мало кто из инженеров сомневался в том, что двести пятьдесят замесов — это пустая и нелепая затея.

И очень многие на стройке считали Марусина фантазером, а комсомольцев — дерзкими и невежественными мальчишками, которые только потому берутся за такое дело, что ничего не смыслят в бетоне.

Однажды Марусин со своими молодыми друзьями из комсомольского батальона бетонщиков — строгим, подтянутым пареньком Сидоренко и его веселым и румяным товарищем Тимошей Литвиненко — пошли к главному инженеру строительства.

— Мы решили добиться двухсот пятидесяти замесов. Товарищ Марусин нас поддерживает, — сказал солидно Сидоренко и запнулся, увидев нахмурившееся лицо инженера.

— А я не поддержу, — недовольно сказал инженер. — Я уже слышал об этой вашей затее и считаю, что добра из этого не будет. Напрасно вы хотите быть умнее всех. Делайте по двести замесов, и это будет великолепно. А то вы будете добиваться двухсот пятидесяти, а делать пятьдесят, знаю я вас!

— Нет, не знаете! — выскочил вперед порывистый и горячий Литвиненко. — Совсем не знаете! Мы будем учиться бетонному делу и делать опыты. А потом поставим рекорд!

— А пока сломаете бетономешалку или покалечитесь сами? Нет, никаких опытов я не разрешу. Опыты — дело науки, а наука против вас. Она говорит, что двести пятьдесят замесов дать нельзя.

— Я беру на себя ответственность за то, что ничто не будет сломано и никто не покалечится. Опыты буду делать вместе с ними я в свободное время, — вмешался в разговор Марусин, увидевший, что дело принимает плохой оборот.

— Ну, ладно. Если вам не жаль своего времени, делайте, — смягчился наконец инженер.

— Вот тогда и будет видно, с кем наука! — задорно сказал на прощанье Литвиненко.

Действительно, в то время комсомольцы еще не слишком хорошо знали бетонное дело. Но они и не переоценивали своих знаний. Они были настойчивы и учились, как, пожалуй, никому не приходилось учиться бетонному делу. И, кроме того, они надеялись на помощь Марусина.

Марусин часто приходил к ним в барак и, увлекаясь, целыми вечерами разговаривал с ними, рассказывал интересные вещи.

— В прошлую империалистическую войну, — говорил он, — немцы осаждали французскую крепость Верден. Бывало с утра немцы наметят себе один из фортов этой крепости и бьют целый день по нему тяжелой артиллерией. Форт железобетонный, крепкий, но все же снаряды потреплют его и разобьют так, что уже можно итти на приступ. Немцы, конечно, рады; идут утром в атаку, подходят к форту и видят — что за чудо! — он снова целехонек и снова палит из всех пушек. Тогда они снова бомбардируют его, разбивают, а наутро он снова цел.

Только после войны выяснилось, в чем было дело.

Оказалось, что чудотворцами были такие же бетонщики, как мы с вами. Был изобретен новый, глиноземистый цемент, который твердел за одну ночь так, как обычный за неделю. Французские бетонщики делали из него железобетон и каждую ночь исправляли то, что было за день разбито снарядами. И к утру все успевало затвердеть так, что форт получался как новый.

Вот и мы с вами, — продолжал Марусин, — сегодня строим завод, завтра будем строить фабрику или электрическую станцию, а послезавтра, может быть, придется строить крепость или укрепления на фронте. Бетонщик должен все уметь и всюду мочь работать. Ведь если бы у нас были такие бетонщики, когда мы у Чапаева воевали с белыми, какие бы они чудеса нам делали! И, может быть, построив укрепления в Лбищенске, они помогли бы сохранить самого Чапаева в живых…

— Про Верден мы поняли. Но все-таки скажите, в чем секрет быстроты? Как вы думаете добиться двухсот пятидесяти замесов? — спрашивали молодые бетонщики.

— Секретов никаких нет, — отвечал Марусин. — Бетонное дело — это наука, мы со своей бригадой ее изучаем. Кроме того, мы много думаем, как организовать свою работу, заранее к ней готовимся и рассчитываем каждый шаг по часам. У нас каждый работает по плану. Ну, и, конечно, за временем гонимся: стараемся его не терять. Вот и все. А как это делается, приходите и смотрите…

Молодые бетонщики слушались своего шефа. Отработав смену, они не уходили домой, а усаживались около бетономешалок и смотрели, как другие держат лопаты, кто каким путем везет свою тачку к месту укладки и как засыпают материалы в ковш бетономешалки. Они смотрели на часы, делали подсчеты и записывали свои наблюдения, чтобы, вернувшись домой, обсудить все это с товарищами.

Они пользовались каждым случаем, чтобы зазвать к себе кого-либо из старых бетонщиков или молодых инженеров, и, пренебрегая правилами гостеприимства, вгоняли того своими расспросами в пот, несмотря на холод в бараке.

Чтобы объединить свои усилия, комсомольцы организовали специальное общество бетонщиков, которое называлось «Даешь 250 замесов!» и ставило себе одну единственную задачу — поскорей осуществить призыв, заключавшийся в его названии.

Это было удивительное общество, не похожу ни на какую другую организацию. Оно было и клубом, и школой, и спортивным отрядом.

Попрежнему выли вьюги и трещали морозы. Общество «Даешь 250 замесов!» собиралось в холодном бараке, где жили комсомольцы, в таком же холодном клубе и в не менее холодном здании конторы строительства, где еще не было готово центральное отопление.

Те, кому приходилось бывать на заседаниях общества «Даешь 250 замесов!», запоминали их надолго. Это были пестрые и шумливые сборища, на которые люди сходились со всего строительства.

Народу в комнате набивалось доотказа. Все сидели в полушубках, валенках и теплых шапках, из-под которых блестели возбужденные глаза. Безусые румяные пареньки радостно встречали стариков-бетонщиков, приходивших с седыми от инея бородами; девушки, мотористки бетономешалок, приветствовали инженеров, горячо споривших со своими более молодыми товарищами.

Сюда часто приходил Марусин, который из бетонщиков перешел в десятники по бетонным работам, но мечты своей о двухстах пятидесяти замесах не оставил и дружбы с комсомольцами не порывал. Из них ему особенно нравились строгий Сидоренко, солидный бригадир комсомолец Дзюбанов, порывистый Литвиненко, широкоплечий Мовлев и веселая, немного озорная мотористка Никифорова.

Частыми гостями были здесь Мисягин, Шевченко, Гужва и другие старые и молодые бригадиры-бетонщики.

Все они чинно рассаживались, но из-за холода никто не мог долго усидеть на месте. Каждую минуту кто-нибудь вскакивал и начинал прыгать, бегать и размахивать руками, чтобы согреться.

Расчеты, ряды цифр, технические споры, рассказы о работе бетонщиков на других стройках — вот что заполняло заседания нового общества, где встречались мастера бетона и их подрастающие товарищи со всеми, кто им хотел помочь.

Новое общество необычайно быстро завоевало себе популярность на строительстве. Об этом обществе писали и говорили, спорили о том, выполнят ли свое смелое обещание молодые бетонщики. Люди, раньше только отмахивавшиеся от комсомольцев, теперь приходили к ним сами, заинтересованные настойчивостью этих ребят.

Всюду на стройке висели огромные плакаты с надписью: «Строитель, давай свои предложения, как добиться двухсот пятидесяти замесов!» И плотники, делавшие опалубку, шли на заседания общества вместе с арматурщиками и вносили предложения, как ускорить работу.

Однажды комсомольцы-бетонщики набрались смелости и пошли к старшему из американских инженеров, пожилому и солидному мистеру Сваджану. Он любезно принял их, но заявил, что на замес надо пять минут, значит за восемь часов можно сделать девяносто шесть замесов.

— Простите, но мы уже делали почти вдвое больше, и сам мистер Сваджан хвалил качество нашей работы, — обратился к переводчику Сидоренко.

— Да, да, вспоминаю, — несколько смутился американец. — Видите ли, пять минут нужно, если делать все по очереди, то есть загружать, потом перемешивать и потом выгружать готовый бетон. Но если это совместить и хорошо наладить работу, дело пойдет скорей. Я думаю, что тогда можно сделать двести тридцать и даже двести пятьдесят замесов в смену, хоть такой практики еще не было.

— Скоро будет, мистер Сваджан! — улыбнулся Марусин, ходивший к американцу вместе с комсомольцами.

5. Веселая весна

И вот наконец пришла весна, пригрело солнце и растаял снег. Полная новой силы, гудела, стучала, грохотала огромная стройка.

Бетонщики ходили веселые и взволнованные. У них снова были развязаны руки и дела было по уши.

— Ну, теперь держись! Будет и на нашей улице праздник. Начинаем держать экзамены, — говорили они и хитро подмигивали друг другу, будто, знали какой-то секрет, который не хотели никому раскрывать.

— А вот ничего у вас и не выйдет! И напрасно секретничаете, все равно провалитесь, — отзывались маловеры.

Секрета никакого у бетонщиков не было. Просто они за зиму стосковалась по хорошей работе, а теперь им было где разойтись, и наконец настало время показать, чему они научились и что надумали в долгие зимние вечера.

Работы разворачивались все шире. Тракторный завод на глазах у всех одевался в камень, металл и стекло. Бетонировались полы в выстроенном за зиму механосборочном цехе, большие бетонные работы начинались на постройке электрической и тепловой станций, литейного и других цехов будущего завода.

Была веселая южная весна. От мокрой земли поднимался пар. Ветер приносил из степи бодрые запахи молодой травы и первых цветов. В такое время хорошо гулять в парке, но еще лучше работать на открытом воздухе.

Бодро грохотали бетономешалки, как бы проснувшиеся после зимней спячки. Члены общества «Даешь 250 замесов!» снова проверяли свои расчеты, готовясь к решительному бою.

Марусин был доволен наступлением весны и возлагал на нее большие надежды. Он с удовольствием наблюдал за своими учениками-комсомольцами.

Первыми показали себя комсомольцы, бетонировавшие полы в механическом цехе, которые в один из солнечных апрельских дней уложили двести один замес.

— Ну, наше время настало, — сказал. Марусин, вызвав после этого командира комсомольского батальона бетонщиков Сидоренко и бригадира-комсомольца Дзюбанова. — Я думаю, Дзюбанов, теперь твоя очередь показать работу. У вас на литейном делают фундаменты. Там двести пятьдесят замесов уложить можно смело.

Дзюбанов, бывший одним из организаторов общества «Даешь 250 замесов!» и известный своей солидностью молодой бригадир, вдруг оробел:

— Хорошо, я попробую, хотя трудно ручаться…

— Если ты не уверен в своей бригаде, лучше не браться. Наше положение сам знаешь какое, — предупредил Сидоренко.

— За бригаду я ручаюсь! Даю за нее голову на отрез! — вспыхнул Дзюбанов.

— Так в чем же дело? Пойди и попроси производителя работ и десятника, чтобы тебе получше подготовили работу, и действуй. Поговори с каждым из ребят. Если у кого есть какие сомнения, разберись и проверь. А завтра мне скажешь. Если все будет в порядке, я предупрежу партийный комитет. Мы тебя знаем и за тебя не боимся. Лишь бы ты сам был в себе уверен, — сказал решительно Марусин.

— Да я уверен. Только вот у моей мотористки Никифоровой руки короткие… — вырвалось у Дзюбанова.

— А тебе нравится, чтобы были длинные? — засмеялся Сидоренко.

— Совсем не в этом дело, — смутился Дзюбанов. — Она мне еще зимой говорила, что у нее короткие руки и она боится, что не управится со всеми рычагами бетономешалки, когда придется делать двести пятьдесят замесов.

В тот же вечер Дзюбанов договорился со своим начальством и сказал Марусину, что задержек никаких не предвидится.

Действительно, все как будто бы устраивалось наилучшим образом. Даже самый неуравновешенный из членов бригады — бетонщик Тимоша Литвиненко — держался спокойно и уверенно и только сказал, что напишет стихи, когда рекорд будет поставлен.

Наконец назначенный день настал. Бригада Дзюбанова должна была работать во вторую смену, с пяти часов дня. Однако уже в четыре вся она в полном составе собралась на участке, чтобы подготовить работу и еще раз проверить свои планы.

Пока кончала работу дневная смена, бетонщики убирали с дороги кирпич, который мог им помешать, оттащили в сторону лежавшие не на месте доски и критически рассматривали опалубку фундамента под котлы, куда им предстояло укладывать бетон. Раньше кучи цемента, щебня и песка наваливали далеко от места работы, и уходило много времени, пока их подносили к ковшу бетономешалки. Потом материалы стали складывать у самого ковша. Получалась давка и суета, из-за которой времени терялось не меньше. Сегодня же кучи материалов лежали на расстоянии четырех-пяти метров от машины и расположены были так удобно, что ни давки, ни лишней беготни не предвиделось.

Последние приготовления закончились. Все замерли на своих местах с тачками и трамбовками в руках, около вагонеток, опалубки и куч песка, цемента и щебня. Побледневшая от волнения мотористка Никифорова неподвижно застыла, положив свои короткие руки на рычаги бетономешалки.

Дзюбанов в последний раз окинул взором свой отряд, стоявший среди лесов литейного цеха, и перевел взгляд на стрелки часов.

— Пошли! — неожиданно звонко крикнул он и махнул рукой, будто рассекая невидимый канат, державший на месте бетонщиков.

Бетонщики ринулись вперед, как пловцы прыгают с вышки в воду. Через минуту на непривычно высокой ноте загудела бетономешалка. Еще через минуту, громыхая, покатились по рельсам вагонетки с бетоном.

Все взяли сразу с места в карьер.

Тракторострой никогда еще не видел такой работы, какая началась с первой же минуты. Люди не шли, а бежали, не видели ничего, кроме бетономешалки, материалов, которые они ссыпали в ее ковш, вагонеток с бетоном…

Мысли и чувства бетонщиков ушли в работу. В сознании, в сердцах, в каждом движении было одно: надо сделать двести пятьдесят замесов!

Было жарко. Солнце палило нещадно. Бетонщики обливались по́том. Но ни Литвиненко, волосы которого перестали развеваться по ветру и, слипшись, опустились ему на лицо, ни мотористка Никифорова, взмокшая от мысли, что вдруг ее руки все-таки окажутся слишком короткими, чтобы управиться со всеми рычагами бетономешалки, ни другие бетонщики не чувствовали пота и не видели солнца.

Если бы любого из них сейчас остановили и спросили, который час, каждый бы ответил одно: двести пятьдесят! Исключение мог составить разве только бригадир Дзюбанов, что-то бормотавший себе под нос и то и дело переводивший напряженные глаза с бетонщиков на часы, с часов на бетонщиков.

Марусин, который с волнением наблюдал за работой своих учеников, чувствовал к ним острую зависть.

Они ему живо напомнили, как в гражданскую войну бойцы бежали на выручку Чапаева, окруженного белыми в Лбищенске.

До Лбищенска было шестьдесят километров, и ни автомобилей, ни лошадей у части не было. Бойцы не соблюдали строя и не смотрели на дорогу. Они бежали, думая только о том, как бы помочь Чапаеву. Они падали, поднимались, у них горели черные от пыли рты, пот заливал глаза, лилась из стертых ног кровь, но они бежали и бежали вперед, движимые единой волей и единым желанием — во что бы то ни стало спасти Чапаева.

Не помня себя, бежал тогда вместе с другими и Марусин. Он впервые видел, какая сила пробуждается в человеке, если он всего себя отдает одному чувству и одному желанию.

Вот эту силу общего желания он видел и теперь. И Марусину хотелось, забыв обо всем, броситься к бетонщикам и с криком: «Вперед, бойцы!» повести их за собой.

Марусин сожалел в эту минуту, что он уже не простой бетонщик, а десятник.

Работа продолжалась, такая же стремительная и напряженная. Как публика в амфитеатре спортивного стадиона, расположились на лесах вокруг места работы зрители, сошедшиеся сюда со всей стройки.

Здесь были бетонщики других бригад, плотники, арматурщики, шоферы, монтажники, ребята из поселка строителей, продавщицы из магазинов, официантки из столовой, забывшие снять свои белые передники, инженеры, машинистки из управления, специально приехавшие из Харькова представители городского комитета комсомола, фотографы, журналисты…

Это были друзья наших бетонщиков, пришедшие, чтобы увидеть их славу, и люди, которые шли сюда, чтобы посмеяться над их провалом.

И те и другие с одинаковым интересом смотрели на развертывавшееся перед ними необычайное зрелище.

Главный инженер, тот самый, который не хотел давать разрешения на опыты, что-то подсчитывал в своем блокноте, качал головой и посматривал на быстро растущие фундаменты, где предстояло улечься огромным котлам, которые дадут силу и тепло будущему тракторному заводу и растущему вокруг него новому городу.

— Ребята, начало хорошее! За два часа уложили девяносто замесов! — крикнул Дзюбанов, стоявший около мотористки Никифоровой, которая управляла бетономешалкой, словно шофер гоночным автомобилем.

— Ура, бригадир! Сделаем двести пятьдесят! — раздались голоса бетонщиков.

С легкой руки американцев, тоже пришедших посмотреть на удивительных бетонщиков, начали заключаться пари — выполнит ли свое обещание бригада Дзюбанова. Зрители разделились на два лагеря, ревниво следивших за каждым шагом и каждым движением бетонщиков.

— Может быть, и вытянут, но качество дадут плохое, и придется все переделывать, — утешали себя скептики.

— Ну нет, — стояли на своем друзья бетонщиков. — Главный инженер видел, как отливали пробные кубики, и ничего не сказал. А у места укладки стоит Марусин и смотрит, как там идет работа. Он бы остановил все, если бы получалось плохо. И, наконец, посмотрите, как улыбается главный американец мистер Сваджан.

— А может, он злорадствует.

— Вместе с Марусиным и нашим главным инженером? Сказали такое!

Сгущались сумерки. В лучах заходящего солнца мокрые тела бетонщиков казались бронзовыми. Над степью тянулись легкие полоски тумана.

Наступил вечер. Расплавленным золотом брызнули загоревшиеся среди лесов сильные электрические лампы.

Бетонщики втянулись в работу. Она у них шла быстро и ровно.

— Сто сорок один, сто сорок два замеса, — отсчитывала и писала мелом на боку бетономешалки Никифорова, казалось составлявшая единое целое со своей машиной.

Каждая минута приближала бетонщиков к успеху.

Но вот где-то близко загудел паровоз, и вдруг погас свет, и сразу замолкло мерное бормотание бетономешалки.

Паровоз оборвал провода, слишком низко нависавшие над линией. Участок остался без тока. Остановились люди и машины, замерла работа. В темноте раздался отчаянный голос Никифоровой, просившей помочь ей перевернуть руками барабан бетономешалки, в котором могла застыть бетонная масса.

Бетонщики бросились на помощь Никифоровой и, справившись с барабаном, снова остановились.

Только теперь они увидели, что уже ночь, и почувствовали, что устали.

Начало десятого. Бо́льшая половина смены уже прошла, и каждые две минуты обозначали один потерянный замес.

«Вот то, чего я боялся. Провал, полный провал! Теперь все скажут, что мы — самонадеянные мальчишки и наше общество «Даешь 250 замесов!» — это общество молодых хвастунов», думал в смятении Дзюбанов.

Никифорова плакала, прислонившись к пустому барабану бетономешалки. Литвиненко, как только погас свет, умчался на поиски монтера.

— Монтера, монтера! — кричали бетонщики и рыскали это лесам в поисках повреждения сети.

Появился монтер, но повреждение не находилось.

Зрители, решившие, что комсомольцы провалились, начали расходиться. Спорившие, что двести пятьдесят замесов будут уложены, отдавали проигранные папиросы тем, кто утверждал, что это невозможно.

Марусин вместе с комсомольцами искал место, где были повреждены провода. Главный инженер, когда-то не позволявший производить опыты с бетономешалкой, звонил по телефону, требуя присылки других монтеров. Дзюбанов, взявший себя в руки, командовал бетонщиками, убиравшими с дороги рассыпавшиеся кирпичи и доски.

Минуты бежали одна за другой. Прошло полчаса, три четверти. Мечта о небывалом рекорде таяла и расплывалась. С каждой секундой надежды на успех оставалось все меньше.

Только через час было наконец найдено и исправлено повреждение сети. Снова засиял свет, и снова загудела бетономешалка. Опять набросились на работу бетонщики, знавшие, что до конца смены осталось меньше трех часов, а надо еще уложить больше сотни замесов.

Бетонщики нервничали. Работа разладилась, и прежней быстроты они достигнуть уже не могли.

— Спокойствие, прежде всего спокойствие! — кричал Дзюбанов. — Двести пятьдесят замесов от нас не уйдут. Не выйдет сегодня, сделаем завтра.

— Нет, сделаем сегодня, — отвечал Литвиненко, трамбовавший бетон.

— Сделаем! — подхватывали остальные бетонщики, и замес за замесом вываливался из барабана в вагонетки и затем сыпался из вагонеток в опалубку.

Весенняя прозрачная ночь дышала прохладой, и один за другим гасли огоньки в окнах бараков рабочего поселка, когда Никифорова неровно вывела мелом цифру «240». Бетономешалка продолжала работать. Ее теоретическая производительность осталась позади.

Смена подходила к концу. На лесах появился со своей комсомольской бригадой Шевченко, которому предстояло сменить Дзюбанова.

Уже уложено двести сорок пять, затем двести сорок шесть замесов.

Бетонщики напрягали последние силы. Напряжение росло с каждой минутой.

— Двести сорок семь, двести сорок восемь! — громко считали все.

Оставался один замес до мирового рекорда и две минуты до конца смены.

К мотористке Никифоровой подошел бригадир сменщиков Шевченко:

— Пусти, наша очередь. Ваше время кончилось.

— Нет, рано. Мы свое сделаем, — хрипло ответила Никифорова, и двухсотпятидесятый замес вывалился в вагонетку.

Бетономешалка, наславу поработавшая сегодня, остановилась, и обессилевшая Никифорова уселась прямо около нее на землю.

Мировой рекорд был поставлен.

Взмокшие, но сияющие комсомольцы расселись где кто стоял и смотрели на работу своих сменщиков. Им не хотелось уходить от своего рекорда.

Один только из них бросился прочь, хотя, как и остальные, не чувствовал под собой ног от усталости. Это был веселый Тимоша Литвиненко, приятель Марусина и организатор общества «Даешь 250 замесов!»

Он был переполнен счастьем, которое пело и переливалось у него в груди. Сам не зная зачем, он полез на сорокаметровую вышку, которую здесь образовали леса, и опомнился только, когда забрался на самый верх.

Вдалеке горело зарево ночного Харькова. Внизу мерцали лучистым убором из электрических лампочек леса Тракторостроя. И вдруг почувствовал Тимоша, что поздравляют бетонщиков с победой эти ночные огни, что передают они привет победителям от всей Советской страны.

И, не думая о том, к кому обращается, кто услышит его с такой высоты, Литвиненко закричал во весь голос:

— Есть двести пятьдесят замесов! Слышишь, Тракторострой, слышишь, Харьков, есть двести пятьдесят замесов!

6. Дорога рекордов

Мировой рекорд бригады Дзюбанова был только началом тех удивительных дел, которыми прославились харьковские бетонщики.

Возвращаясь в ту ночь вместе с Марусиным, Дзюбанов спросил у своего спутника:

— Ну, что вы скажете, Гаврил Васильевич? Как мы работали?

— Поздравляю и завидую, — ответил Марусин. — Работали вы хорошо, только у вас было слишком много футбола.

— Как так футбола? — удивился Дзюбанов.

— А очень просто. Вы бегали, прыгали и суетились. И, кроме того, брали не уменьем, а силой. Настоящая работа совсем не такая. Лошадь сильнее человека, но я не помню случая, чтобы лошадь была хорошим бетонщиком. Совсем не нужно бегать и надрываться. Настоящий мастер работает легко и красиво, словно на рояле играет, а не бетон укладывает. И уж, конечно, так не устает. Зато головой работает не меньше, чем руками: он все продумает, рассчитает и подготовит заранее. На все у него есть план, и нигде не будет ни одного движения лишнего. Тогда быстрота придет сама, и работа получится чистая и спокойная, без всякого футбола. А вы, ребята, больше нажимали, чем думали. Так далеко не уедете, и вас скоро опередят другие…

Слова Марусина оправдались раньше, чем он сам думал. Наутро, едва радио успело разнести по стране весть о небывалом рекорде Дзюбанова, выяснилось, что этот рекорд уже побит.

Он прожил лишь несколько часов. Сменившая Дзюбанова комсомольская бригада Шевченко работала гораздо спокойнее, но уложила на восемь замесов больше, и качество бетона было прекрасное.

Еще через некоторое время молодые бетонщики бригады Мовлева пришли к начальнику постройки литейного цеха и заявили, что берутся уложить триста замесов, если будут удовлетворены их требования.

Начальник, решивший, что бетонщики станут требовать прибавки заработка, строго сказал, что о повышении расценок не может быть и речи и не к лицу молодым ребятам быть рвачами.

Но бетонщики думали не о заработках. Они требовали, чтобы им хорошенько подготовили работу, сложили запас материалов около бетономешалки, проверили пути для подвозки бетона, смазали оси вагонеток и усилили освещение на участке. Кроме этого, они хотели, чтобы на случай поломки или аварии к ним приставили дежурного слесаря и монтера.

Они тоже были воспитанниками комсомольского батальона и учениками Марусина, эти бетонщики. Они знали, чего требовать.

Когда их требования были выполнены, они пошли в ночную смену и к утру без особого напряжения уложили триста шесть замесов и сделали бы еще больше, если бы не лопнула водопроводная труба, из-за которой они потеряли даром целых сорок минут.

После этого молодые бетонщики совсем осмелели. Они убедились, что не боги горшки лепят и что люди, преклонявшиеся перед заграницей, были неправы. Значит, наука, о которой им говорили инженеры, была ненастоящей. Эта наука учила, что больше двухсот сорока замесов нельзя дать и бетон будет плохой, а они уже частенько делали по двести пятьдесят, делали и триста, и бетон получался хороший.

Бетонщики ходили гордые и счастливые. Теперь они собирали силы и готовились укладывать по четыреста-пятьсот замесов в смену — предела их желаниям не было. Они знали, что каждый их успех пригодится не только Тракторострою, но поможет выстроить вдвое и втрое скорее тысячи заводов и сотни городов во всей Советской стране.

И действительно, вести об удивительной работе харьковских бетонщиков взволновали строителей во всех уголках Советского Союза. На Урале, в Донбассе, в Сибири и на Дальнем Востоке бетонщики слушали радио, читали газеты и изумлялись настойчивости Марусина и комсомольцев. Потом решали, что и они сами такие же советские строители, ничем не хуже харьковских, и начинали с ними соревноваться. Так на лесах сотен советских строек начиналось то же, что и на Тракторострое.

И вот в Кузнецке, а затем на постройке завода «Шарикоподшипник» в Москве тамошние бетонщики уже опередили харьковских.

Но харьковчане не унывали. Бригада одного из лучших воспитанников комсомольского батальона — Гужвы — вскоре уложила четыреста два замеса в смену, снова пристыдив «знатоков» бетонного дела, доказывавших теперь, что уж больше трехсот шестидесяти замесов за восемь часов бетономешалка дать никак не может.

— Держу пари, что можно сделать еще вдвое больше! Дайте мне бригаду, и я завтра уложу четыреста пятьдесят, а еще через несколько дней — пятьсот! — говорил Марусин, который продолжал оставаться десятником и с самой зимы бетона не укладывал.

Скоро настал праздник и для Марусина. Выбрав подходящее время, он пошел к производителю работ по своему участку и сказал ему:

— Москва, Кузнецк и другие города давно опередили меня… Дайте мне бригаду, и я уложу четыреста пятьдесят, а потом и пятьсот замесов!

Производитель работ понял Марусина и дал ему комсомольскую бригаду Коробкина, который в это время болел.

Около бетономешалки были устроены дощатые настилы, на которых лежали кучи материалов. Оттуда брать материалы было гораздо удобней и скорее, чем с земли. Лопата, которая не шла в твердый щебень, легко забирала его с гладких досок. По примеру других бригад, бетонщики обили планками вал, поднимавший ковш, и ковш стал двигаться много скорее. Путь каждого из бетонщиков был точно определен, все, что могло его задержать, было предусмотрено заранее.

В ночь на 30 мая Марусин привел двадцать восемь своих бетонщиков на леса будущей электрической станции.

Работа сразу пошла ровно и плавно; как по секундной стрелке поворачивала мотористка рычаги бетономешалки; словно маятник, двигался вверх и вниз ковш. Ритмичными волнами лился на свое место бетон. Бетонщики работали уверенно и спокойно, не позволяя себе ни одного лишнего движения, не делая ни одного нерассчитанного шага. Они были спокойны — с ними был Марусин. И они берегли силы, так как знали, что взялись за трудное дело.

Первые замесы заняли по полторы минуты. Марусин знал, что так даже четырехсот замесов дать нельзя, но не торопил бетонщиков. Они сами совершенно незаметно для себя начали прибавлять темп, и скоро каждая минута стала давать по новому замесу.

Еще громче загудела бетономешалка, еще быстрей полилась бетонная река в опалубку. Тяжелый бетон казался легче пены и подвижней воды в ловких руках бетонщиков. Они укладывали, разравнивали, трамбовали его и шли навстречу новым и новым вагонеткам, катившимся от неутомимой бетономешалки. Едва барабан ее успевал выбросить бетонную массу и снова выпрямиться, как в него ссыпалась новая порция материалов. Ковш опускался, еще когда барабан вертелся, а когда он останавливался, короб с материалами был уже полон. Раньше это делали все по очереди, а теперь все одновременно.

За первый час бетономешалки уложили шестьдесят замесов, за второй — семьдесят. Задержек никаких нет, но Марусин поднимает руку и останавливает работу. Десять минут отдыха, и бетонщики, поменявшись местами, снова берутся за дело. Они улыбаются, будто не чувствуют тяжести своей напряженной работы, перекликаются, смеются и, кажется, совсем не спешат, хотя Марусин сдерживает их пыл и время от времени приговаривает:

— Спокойнее, ребята! Не суетиться!

Бледнеет и розовеет небо на северо-востоке. Наступает утро, гаснут звезды, и поднимается солнце. Все так же бушует бетонная река, все так же шумят бетонные водопады. Уже сделано втрое больше, чем за целую осеннюю штурмовую ночь, больше, чем в день недавнего торжества комсомольцев. Уже позади рекорды бетонщиков Москвы и Кузнецка, позади и последний рекорд ученика Марусина, Гужвы, уложившего накануне четыреста два замеса.

— Ура, бойцы, — кричит Марусин, — слава за нами! Мировой рекорд уже наш.

— Ура! — нестройно отвечают бетонщики, и всё новые вагонетки с бетоном катятся по рельсам и возвращаются пустыми к бетономешалке, барабан которой каждую минуту бьет челом бетонщикам и их бригадиру, выбрасывая все новые и новые порции бетонной массы.

К семи часам утра было уложено уже четыреста двадцать замесов. Бригада Марусина превратила в бетон больше ста пятидесяти грузовиков цемента, песка и щебня. Щебня оказалось мало. Запаса, сложенного на участке, нехватило, и в последний час работы бетонщики брали щебень прямо с подвод, которыми его подвозили. Подводы не были приспособлены к рекордам и не могли подвезти столько щебня, сколько было нужно.

Работа пошла вдвое медленнее, но все же к концу смены было уложено четыреста пятьдесят два замеса.

Марусин свое слово сдержал и поставил новый мировой рекорд. Но с лесов ушел он хмурый. По всему было видно, что в этот раз можно было сделать четыреста восемьдесят, а то и все пятьсот замесов, и Марусин был недоволен собой. Не совсем были удовлетворены и бетонщики — они тоже ожидали большего.

На следующий день газеты разнесли по всей стране весть о новой победе в Харькове, а бетонщики всех других бригад, кроме отличившейся, прямо потеряли покой. Всем хотелось отбить первенство у бригады Коробкина.

Так было не только на Тракторострое и не только в Харькове. Точно ночной рапорт Тимоши Литвиненко с вышки лесов электрической станции услышала вся Советская страна. Соревнование бетонщиков началось на сотнях строек. Шла всесоюзная перекличка бетонщиков.

Тысячи людей, разворачивая свежие газеты, прежде всего искали сообщений о новых рекордах бетонщиков, имена лучших мастеров бетона повторяли всюду. Их портреты печатались в журналах и газетах, о них говорили и в трамваях столицы и на далеких пограничных заставах.

В Харьков приезжали делегации бетонщиков и инженеры-строители, чтобы поучиться настоящей работе. И дружные, хорошо тренированные бетонщики Тракторостроя ставили новые рекорды один за другим. Строительство тракторного завода подходило к концу: нужно было торопиться сделать все, что было в их силах.

Марусина скоро обогнал молодой бригадир Зозуля, уложивший в литейном цехе пятьсот один замес со сводной бригадой комсомольского батальона бетонщиков.

Марусин не остался в долгу. Он собрал другую сводную бригаду, из того же комсомольского батальона, и уложил с ней пятьсот сорок три замеса у себя на электрической станции.

Комсомольцы стройки литейного цеха несколько дней отбирали лучших бетонщиков и не спали несколько ночей, думая, как отвоевать первенство. Они устроили бункер — большую воронку, в которую ссыпался готовый бетон из бетономешалки. Теперь не нужно было ждать, пока подойдет вагонетка. А вагонетки из этого бункера загружались бетоном скорей, чем из бетономешалки. Потом вышли на леса и уложили шестьсот двадцать один замес — в десять раз больше, чем делали еще два месяца назад, но все же на сорок замесов меньше, чем было уложено накануне на постройке завода «Шарикоподшипник» московскими бетонщиками.

На следующий день лучшие силы литейного цеха и электрической станции были объединены в новую сборную бригаду. Бетонщики до хрипоты спорили, как действовать дальше, чтобы сохранить первенство Тракторостроя. Спорили, пока кто-то не погасил света в бараке, обругав при этом спорщиков:

— Да спите же вы, оглашенные! Какой же вы рекорд поставите, если не будете спать три ночи подряд?

Затем командир комсомольского батальона Сидоренко и его помощник Литвиненко повели эту отборную бригаду на работу и неожиданно для себя уложили восемьсот один замес — небывалое, невозможное количество бетона, о котором они и мечтать не смели в своем обществе «Даешь 250 замесов!»

7. Австрийский профессор

Строительные работы уже заканчивались. Новый огромный завод был почти готов. В пахнувших краской цехах начинали гудеть первые станки. Казалось, негде уже показать себя бетонщикам Тракторостроя и рекорды их закончились.

Но оказалось, что это не так. Известия о рекордах харьковских бетонщиков распространились уже по всему свету. Фотографии Марусина, Мисягина и комсомольцев-бетонщиков появились в американских и других иностранных газетах. «Это величайшее достижение в строительстве», писали газеты, удивляясь, как удалось безусым юношам добиться таких успехов, и недоумевали, в чем здесь секрет.

На Тракторострой съехались на Всесоюзный слет бетонщиков лучшие советские мастера бетона: бригадиры, техники и инженеры. Они приехали как ученики. Они хотели продолжить у себя на стройках то, что было начато здесь.

Из-за границы приехал австрийский профессор Залигер, ученый с мировым именем, выдающийся знаток бетона. По учебникам, написанным этим старым профессором, обучались студенты строительных институтов всего мира, и со всех концов земли строители обращались к нему за помощью, когда речь шла о самых трудных и сложных бетонных работах.

Вместе с другими делегатами профессор осматривал стройку, испытывал бетон и проверял его качество. Все было в порядке. Стройные огромные корпуса, аккуратно уложенный крепкий бетон — будто все это строилось не год, а два или три, спокойно, без напряжения и без всяких рекордов.

Строительство завода было почти закончено. Только в литейном цехе еще остались незабетонированными полы, и здесь решили показать свой последний рекорд комсомольцы.

В последний раз собрали лучших бетонщиков из лучших бригад Сидоренко и Литвиненко и повели прощаться с работой, сделавшей их мастерами и художниками бетонного дела.

Гости бетонщиков сидели в огромном, еще пустом цехе, как в небывалом театре. В последний раз гудела, ревела и выла бетономешалка, в последний раз мчались здесь ковши с бетоном, плавно и быстро двигались бетонщики.

В этот последний раз они уложили девятьсот тридцать семь замесов. Гости смотрели, дивились и завидовали хозяевам. Профессор Залигер задумчиво смотрел на загорелых худощавых юношей в полувоенной простой одежде, слушал их громкие голоса и вглядывался в их энергичные лица и в движения, точные и четкие.

Нет, профессор никак не мог понять этих юношей: кто они, зачем так стараются?

— Скажите, профессор, чем объяснить, что этим молодым людям удалось намного превысить предельную производительность бетономешалки, установленную теорией бетонного дела? — спросил главный инженер стройки.

Профессор замялся и так и не ответил прямо.

— Видите ли, у нас нет таких больших строительств, чтобы делать опыты в таком масштабе. Ваша работа — факт, значит надо ее изучить и внести поправки в теорию. Ведь теории приходится учиться у фактов, — сказал он с улыбкой.

Успехи молодых бетонщиков противоречили его учебникам. Но профессор был добросовестным человеком и признал, что харьковские бетонщики вписали новые страницы во все будущие учебники бетонного дела.

— Разве дело только в размере строительства? Ведь за границей нет и таких строителей! — сказал Марусин.

— Конечно, нет, — согласился профессор.

8. Через десять лет

С тех пор прошло десять лет. Много славных дел видала страна, много тысяч заводов, городов и плотин выросло во всех ее уголках. Железобетон, с которым только учились работать тогда, вытянулся вдоль каналов Москва — Волга, Беломорско-Балтийского и других, зарылся в землю с тоннелями и подземными дворцами московского метро, тянется вверх с величественным корпусом самого замечательного здания нашей эпохи — московского Дворца Советов — и прочно ложится в мощные сооружения Волгостроя.

Бетонщики строят новые города и преображают старые, возводят порты, мосты и крепости. Каждый год укладываются многие миллионы кубических метров бетона, и строительств, гораздо больших, чем Харьковский Тракторострой, теперь много.

И все же имена Марусина и его учеников, тогдашних комсомольцев, не забыты. Их рекорды вошли в историю бетонного дела, и каждый бетонщик пользуется тем, чего они добились, чтобы работать скорее и лучше. Пошла вперед жизнь, иначе пошла работа, профессия бетонщика стала спокойней, но в своей основе осталась той же.

Теперешние бетонщики уже не сезонники. Они — одни из первых среди постоянных рабочих-строителей, работают и лето и зиму, как рабочие на заводе. Некоторым из них действительно приходится работать на настоящих заводах.

Это бетонные заводы, где бетономешалки приготовляют бетон, который затем развозят на автомобилях по стройкам. Такие заводы есть в Москве, в Ленинграде и на некоторых больших строительствах. На бетонном заводе Волгостроя уже работают бетономешалки, каждый замес которых в двадцать раз больше тех, что делали в Харькове, а на наших дорогах можно встретить бетономешалки-автомобили, которые берут материалы, перемешивают их по дороге и привозят на место укладки уже готовый бетон.

Пошла вперед и укладка бетона. На больших строительствах его уже не трамбуют вручную, а уплотняют специальными машинами — вибраторами. Вибраторы часто и мелко трясутся и передают сотрясение бетону. От этого он оседает, уплотняется, делается прочней и скорее твердеет. Вместо лопат, трамбовок и длинных железных стержней бетонщики пользуются аппаратами, похожими на прессы и на отбойные молотки шахтеров. Работа идет скорей и легче, а бетон получается лучше.

Развитие техники не останавливается ни на один день. Появляются новые сорта цемента, которые дают бетон твердый, как чугун; машины, которые укладывают бетон под водой и под землей, едут по дороге, оставляя после себя гладкое бетонное шоссе. Из сборных железобетонных конструкций в несколько недель строятся огромные дома.

Трудно даже перечислить все те нововведения в бетонном деле, которые появились за эти десять лет. Однако все так же бормочут бетономешалки, превращая цемент, песок, щебень, гравий и воду в бетонную кашу; все так же возят бетон на тачках и в вагонетках к опалубке; так же он ложится вокруг железных стержней арматуры; так же снимают опалубку, когда он затвердеет.

И все так же вспоминают строители Марусина и харьковских комсомольцев, показавших первый пример, как надо обращаться с бетоном.

После окончания постройки Харьковского тракторного завода Гаврил Васильевич Марусин был награжден орденом Ленина и переехал в Москву.

Здесь он снова принялся за свое бетонное дело и стал десятником на стройке Автозавода имени Сталина. На этой стройке был специальный бетонный завод, но бетонщики работали так же плохо, как в свое время в Харькове, а стройка была такая же спешная, потому что автомобили были нужны стране не меньше, чем тракторы.

И снова Марусин по-чапаевски взялся за дело: стал учить бетонщиков, как лучше укладывать бетон, а мотористов, как ускорить работу бетономешалок на бетонном заводе. Снова он думал, как сделать, чтобы поскорее катились вагонетки с бетоном и чтобы нигде работа не задерживалась. Он советовался с инженерами, спорил с бетонщиками и сидел над книжками и чертежами.

И вот здесь тоже по-другому загудели бетономешалки, полилась обильная бетонная река, вдвое скорей побежали вагонетки и вдвое больше бетона стали укладывать бетонщики.

Многие из бывших учеников Марусина стали видными мастерами-бетонщиками, техниками, инженерами, производителями работ.

Сейчас у Марусина много новых учеников — молодых строителей и учащихся школ фабрично-заводского обучения. Они приходят на строительную выставку, а он отрывается от всех своих дел, чтобы приехать и рассказать ребятам о жидком камне — бетоне.

Content

Федор Львович Кандыба
Бетонщик Марусин

1. Боец Чапаевской дивизии

2. Жидкий камень

3. Волчата

4. Общество «Даешь 250 замесов!»

5. Веселая весна

6. Дорога рекордов

7. Австрийский профессор

8. Через десять лет