Иван Жагель

Состязание в непристойностях

Глава 1

Склонившаяся над Петром Калачниковым молодая, симпатичная сучка в белом халате со шприцем в руке собиралась не просто его прикончить, но и сделать это в особо извращенной форме, доставив ему массу страданий. Петру было так плохо, что он бесхитростно озвучил свою мысль:

— Вы хотите моей смерти?

На нежном, пергаментном лбу докторши на мгновение обозначилась складка — ее явно озадачили. Однако она закончила делать укол и лишь затем переспросила:

— Я хочу вашей смерти?! Что за чушь?! Как раз наоборот, я пытаюсь вам помочь! По всем признакам, у вас серьезные проблемы с сердцем, а точнее, с сосудами. Чтоб вы знали, это называется ишемическая болезнь. Подозреваю, вы ведете не очень здоровый образ жизни, злоупотребляете спиртным, сигаретами, — не удержалась она от менторского замечания. — Еще лет тридцать назад вы были бы обречены — если не на смерть, то на малоподвижное существование. Но сегодня с подобными заболеваниями можно успешно бороться. Вам прочистят артерии от всяких склеротических образований, причем даже не делая полостную операцию, и через неделю вы будете здоровы как бык. Тогда опять сможете участвовать в этом дурацком шоу… как его… — еще раз наморщила она мраморный лоб, — ах да, «Танцуют звезды».

Докторша кивнула в сторону — туда, где через коридор находилась телевизионная студия. Двадцать минут назад Калачников покинул ее, едва не теряя сознание и чувствуя себя так, словно кто-то просунул руку в его грудную клетку и изо всех сил сжал там все, что поместилось в ладонь.

Боль появилась в самом конце быстрого танго, которое Калачников исполнял вместе со своей партнершей Вероникой — бывшей чемпионкой страны по латиноамериканским танцам. Одновременно с последними тактами зажигательной мелодии Вероника подпрыгнула, обхватила Петра своими длинными, мускулистыми ногами и откинулась назад, а он придержал ее за талию — наверняка в этот момент эротические фантазии многих сидевших в студии мужчин пополнились еще одной сексуальной позой. Эффектное па Петр и Вероника множество раз повторяли на репетициях без каких-либо последствий, но в этот раз ему пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не выронить партнершу из внезапно ослабевших рук и не упасть самому.

Вероника сразу поняла, что с ним что-то не так, что он едва держится на ногах.

— Что случилось?! — негромко спросила она, кланяясь в ответ на бурные аплодисменты.

На съемках подобных телепрограмм приглашенная в студию публика всегда бывает очень благодарной. Ну а если ее энтузиазм угасает, если она начинает вести себя вяло, то ассистенты режиссера не особо церемонятся в выражениях и не обращают внимания на то, что в зале могут присутствовать дети.

— Выведи меня из студии, — сквозь зубы попросил Петр, тоже кое-как кланяясь.

По сценарию телешоу он и Вероника еще должны были подойти к ведущим программы и все вместе посмотреть и обсудить выставленные судьями оценки за танец. Поэтому, когда Калачников с партнершей направились к выходу, все немного растерялись, но быстро замяли неловкий момент, объявив очередную танцевальную пару.

Вслед за Петром и Вероникой в коридор поспешили несколько человек из съемочной группы. Узнав, что Калачникову плохо, его завели в одну из комнат напротив студии, где уложили на стоявший в углу диван и вызвали «скорую помощь». И вскоре появилась эта неприятная докторша в сопровождении фельдшера — флегматичного, наголо остриженного малого.

Врачиха «скорой помощи» показалась Калачникову неприятной вовсе не из-за того, что была уродиной. Как раз наоборот, у нее была очень броская, даже необычная внешность: смуглая, как у мулатки, кожа, антрацитовые, прямые волосы и бледно-голубые, дымчатые глаза, а из разреза белого халата заметно выпирали большие груди. Поработав на телевидении более двадцати лет ведущим многих популярных программ и снявшись не в одном десятке фильмов, Калачников был избалован вниманием поклонниц, обладал богатым сексуальным опытом и такие вот грудастые худышки нравились ему больше всего — как правило, они были неутомимы и даже яростны в постели. А неприязнь у Петра докторша вызвала потому, что во всех ее словах, жестах сквозила какая-то плохо скрытая снисходительность и даже брезгливость, словно он пострадал, занимаясь чем-то аморальным, постыдным, скажем, забрался на дерево, чтобы подглядывать за женщинами в бане, упал и сломал себе ногу. Калачников не привык, чтобы с ним так обращались, а тем более дамы.

— Сейчас мы поедем в больницу, — назидательным тоном продолжила докторша, укладывая свой чемоданчик, — там вы пройдете более детальное обследование и вам поставят окончательный диагноз. Хотя, думаю, я не ошиблась.

— Никуда я с вами не поеду! — твердо возразил Калачников. — Этот вопрос даже не обсуждается!

Его собеседница как раз скручивала прибор для измерения давления, да так и замерла, держа его на весу.

— Вы что, шутите?! — вырвался у нее нервный смешок.

У этой сучки действительно не было к Калачникову никакого почтения. В принципе Петр допускал, что кто-то может его не любить и в целом презирать весь шоу-бизнес, но как врач она все же должна была вести себя с больными помягче. Скорее всего ей не часто выпадал такой шанс самоутвердиться, покомандовать знаменитостью, оправдать свое серое существование, и она хотела выжать из него максимум. Можно было только догадываться, с каким сарказмом докторша будет потом рассказывать об этом случае своим товаркам в какой-нибудь подсобке «Скорой помощи», где они будут пить чай из казенных, разномастных, выщербленных чашек.

Калачников оглянулся на сидевшего у двери фельдшера. На его бледном, простоватом, веснушчатом лице не отражалось никакого интереса к их разговору, было похоже, что он дремлет с открытыми глазами, но Петру все же не хотелось откровенничать при посторонних.

— Пусть он выйдет, — кивнул Калачников в сторону дебильного фельдшера.

— С чего это?! — не поняла докторша.

— Я очень прошу, пусть он выйдет! — упрямо повторил Петр. — Неужели это так трудно сделать?!

Она пожала плечами и обронила:

— Сережа, пожалуйста…

Ни слова не говоря и не меняя выражения лица, фельдшер поднялся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Было очевидно, что этот флегматик потом даже не поинтересуется, почему это больной пожелал от него избавиться, какие страшные тайны он хотел скрыть.

— Ну? — подогнала Калачникова докторша.

— Когда я говорил, что вы хотите меня убить, я имел в виду не физическую смерть. Человека творческого можно прикончить и иным способом, — туманно заговорил Петр. Ему самому стало это очевидно, и он рубанул: — В общем, мне нельзя сейчас покидать шоу «Танцуют звезды», ни в коем случае! А если вы повезете меня в больницу и все узнают, что у меня проблемы с сердцем, то я вылечу из программы автоматически! Понимаете?!

— Вам действительно так важно участвовать в этом балагане?! — изумилась она. — Даже рискуя жизнью?!

— Этот, как вы выразились, балаган имеет сейчас самые высокие рейтинги. Каждый субботний вечер программу смотрит полстраны. Любой человек из мира шоу-бизнеса многое отдал бы, чтобы оказаться на моем месте.

Калачников говорил вполне серьезно, но докторша опять презрительно хмыкнула. Она словно никак не могла поверить своим ушам.

— А вам что, это танцевальное шоу не нравится? — с адекватной неприязнью поинтересовался Петр.

— Нет.

— И почему же, если не секрет?

— Не люблю самодеятельность, — коротко пояснила она.

Это была чистой воды провокация. Примитивная женская уловка, нацеленная на то, чтобы втянуть Калачникова в спор, в котором у него не было ни малейшего шанса на победу. Ведь его заносчивая собеседница собиралась оперировать не профессиональными критериями, а скользкими аргументами из разряда «нравится — не нравится», «люблю — не люблю». Петр понял, что он должен немедленно остановиться первым, иначе его потери будут слишком большими — он так и не сможет завербовать докторшу в союзники.

— Хорошо, пусть вам эта программа не нравится, — пошел Калачников на попятную, — это не принципиально. Но повторяю, я ни в коем случае не должен из нее вылететь. Сейчас у меня просто нет времени все подробно объяснить вам, так что поверьте мне на слово. Если хотите, я завтра приеду в ваше отделение «Скорой помощи» и мы обстоятельно поговорим. Заодно вы посмотрите, послушаете меня еще раз.

— Завтра я не работаю, — парировала докторша.

— Тоже неплохой вариант. Тогда мы встретимся где-нибудь в городе, пообедаем, и я по секрету раскрою вам все свои маленькие профессиональные тайны.

Теперь уже использовал запрещенный прием Калачников. От приглашения на обед со звездой шоу-бизнеса вряд ли могла отказаться хотя бы одна женщина, но чтобы удостоиться такой чести, она тоже должна была сделать ему одолжение — прикрыть от подозрений в существовании проблем со здоровьем. Однако докторша ничуточки не растаяла, ее бледно-голубые глаза остались холодными — примерно такие же были у собаки породы хаски, которую часто выгуливали рядом с домом Калачникова. Встречаясь с этой тварюгой взглядами, Петр всегда испытывал дискомфорт и радовался, что ее не спускают с поводка.

— Вы толкаете меня на должностное преступление! — сухо заявила докторша.

— В смысле?

— А если с вами что-то случится?! Как и вы, я не хочу лишиться своей работы! Были б вы нормальным человеком, это могло бы сойти мне с рук, а так — неприятностей не оберешься! Будут обвинять меня в непрофессионализме, мол, осматривала, но не заметила, что случай серьезный, не сумела поставить правильный диагноз, спасти национальное достояние.

Она выразилась именно таким образом: «Были б вы нормальным человеком», — а не, скажем, никому не известным. А чего стоило ее «национальное достояние»?! Ну разве ж не последней сучкой она была?! Очевидно, что в ее глазах принадлежность к шоу-бизнесу была характеристикой однозначно отрицательной: с людьми из этой сферы она предпочитала общаться с такой же осторожностью, как с буйно помешанными или больными проказой.

— Ничего со мной не случится! Тьфу-тьфу, не накаркайте! — категорично отверг ее аргументы Калачников. — Я чувствую себя уже вполне сносно.

Острая боль в груди действительно исчезла. Вероятно, помог сделанный ему укол. А вместе с болью испарился и тот панический страх смерти, который Петр ощущал, ожидая приезда «скорой помощи». Ничего подобного за сорок три года своей жизни Калачников не испытывал. Впервые он четко понимал, что вот еще немного, еще чуть-чуть — и его не станет. И слава Богу, этот ужас закончился. Разве что теперь по всему телу растеклась предательская слабость, но с ней уже можно было бороться.

Пересиливая немощь, Калачников спустил ноги на пол и сел. Только сейчас он заметил, каким потрепанным был под ним диван, как, впрочем, и вся остальная мебель в этой комнате. Хорошо еще, что никто не успел заснять его на этом жалком ложе — с современными мобильными телефонами это просто. За такую фотку многие «желтые» журнальчики отвалили бы приличные деньги и обязательно вынесли ее на первую полосу. А сколько их читателей испытали бы ни с чем не сравнимое удовольствие, увидев, как известный шоумен в буквальном смысле подыхает на грязной подстилке. Таким людям, как Калачников, всегда безумно завидуют за то, что судьба без меры отвалила им славы, женщин, денег, и многие будут считать, что наконец-таки высшая справедливость восторжествовала.

— Вам лучше пока не вставать! — воскликнула докторша, но видя, что ее не слушают, лишь махнула рукой.

Придерживаясь за засаленный валик дивана, Калачников поднялся. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь к себе, к тому, что делалось у него в груди. Боли по-прежнему не было, и это его обрадовало.

— В общем, о моей болезни ни слова, — еще раз предупредил докторшу Петр. — И давайте пойдем сейчас в студию: чем дольше мы отсутствуем, тем больше вызываем подозрений.

Они вместе вышли из комнаты. В коридоре, опершись о стену, скучал флегматичный фельдшер. Он вопросительно взглянул на докторшу.

— Жди меня в машине, — бросила она ему.

Съемки программы «Танцуют звезды» уже закончились, мощные софиты в студии были выключены, и лишь на потолке горело несколько обычных ламп. Трибуны для зрителей давно опустели, но в центре зала стояла небольшая группка людей, ожидавших, что скажет прибывший по срочному вызову врач «скорой помощи». Среди них находилась и партнерша Калачникова Вероника, а также генеральный продюсер телеканала НРТ Лев Дурманов и режиссер программы Семен Мытарь.

Мытарю было около шестидесяти, он относился к еще доперестроечным титанам телевидения и имел весьма колоритную внешность: большую лысую голову, окладистую бороду и необъятный живот. По обыкновению, одет режиссер был в джинсы и просторную клетчатую не заправленную за пояс рубашку, из расстегнутого воротника которой выбивалась буйная растительность. Рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая мощные волосатые руки молотобойца с толстыми короткими пальцами. Тем не менее по своей душевной организации Мытарь был очень тонким, чувствительным человеком, что пытался прикрывать нарочитой грубостью.

В свою очередь, двадцатидевятилетний Лев Дурманов являлся полной противоположностью Мытарю. Хотя внешне генеральный продюсер канала НРТ был строен, изящен, носил безукоризненные темные костюмы, модные итальянские галстуки и никогда не ругался, но его цинизму не было предела. Во всяком случае, он имел множество важных деловых партнеров, но легко обходился без близких друзей.

Вероника первая заметила появление в студии Калачникова. Она все еще была в черном облегающем платье, в котором танцевала танго.

— Ну, как ты?! — подалась Вероника навстречу Петру.

Все остальные тоже повернулись в его сторону, и на их лицах тоже обозначился вопрос.

— Пустяки, — постарался как можно беспечнее улыбнуться Калачников, подходя к собравшимся.

— Так что же с тобой было?! — не отставала партнерша.

Калачникова бросило в жар. Он вдруг подумал, что не заготовил никакой более или менее правдоподобной версии, подтверждавшей ничтожность произошедшего с ним. И виновата в этом была, конечно, докторша: если бы она не изводила Петра своими язвительными замечаниями, он не допустил бы такой непростительной ошибки. Калачников с ненавистью и в то же время с надеждой посмотрел на нее.

Возникла небольшая пауза. Петр почувствовал себя игрушкой в руках этой надменной стервы: сейчас она могла уничтожить его одним словом. Многие из его бывших пассий пожертвовали бы большими деньгами, чтобы оказаться на месте докторши. Наконец та пожала плечами и обронила:

— Межреберная невралгия. — Так как все продолжали смотреть на нее, она развила тему: — Господин Калачников сказал мне, что во время танца он поднял свою партнершу и сразу почувствовал в груди острую боль. К счастью, произошло всего лишь защемление нерва между ребрами. В таком случае человек грешит на сердце и ему кажется, что он вот-вот умрет.

— Ну да, ты привык, чтобы не ты, а тебя бабы носили на руках, — в обычной для себя грубоватой манере заметил Мытарь.

Все засмеялись, и напряжение в студии как-то сразу спало. Вместо неприятной, обременительной перспективы изображать сочувствие к больному, а то и посещать его в госпитале теперь можно было повеселиться, что было гораздо приятнее. Лишь Лев Дурманов продолжал внимательно смотреть на Калачникова, и в ответ Петр излишне развязно подмигнул продюсеру. Это выглядело глупо, но, слава Богу, Калачников удержался от других жестов и слов, способных вызвать подозрения.

— Значит, никаких ограничений по здоровью на участие в нашей программе у него нет? — все же поинтересовался Дурманов.

— Думаю, нет, — сказала докторша. — Так я пойду? Всего хорошего.

Даже не взглянув на Калачникова, она направилась к выходу. Петр в очередной раз отметил, что у нее по-настоящему классная фигура, которую не мог скрыть белый халат.

— Спасибо! — бросил он ей вслед.

— Не за что, — не останавливаясь, через плечо ответила она.

Такую стерву еще надо было поискать. Даже своим благородством она умела оскорбить.

И еще одна мысль с опозданием посетила Калачникова: упрашивая докторшу скрыть его диагноз, он обещал завтра же ей позвонить и пригласить на обед, чтобы в спокойной обстановке объяснить свое странное поведение. Но вот номера ее телефона он не взял, и бежать за ней следом было бы сейчас, конечно, глупо. Наверняка эта манерная сучка думает, что он мелочно ее обманул, и упивается еще больше.

«Ну и хрен с ней!» — мысленно ругнулся Петр.

Глава 2

Программа «Танцуют звезды» была одной из многих примерно таких же развлекаловок, расплодившихся в последнее время на телевидении. Принцип этих телешоу был довольно прост: собирали известных музыкантов, актеров, телеведущих, спортсменов и даже политиков, которые соревновались между собой в том, что им было несвойственно: пели, плясали, боксировали, показывали нехитрые цирковые номера, катались на коньках. И в «Танцуют звезды» тоже участвовало немало знаменитостей, коим в пару придали профессиональных спортсменов-танцоров. В результате еженедельных состязаний одна пара отсеивалась, хотя по желанию телезрителей или судей ее можно было и возвратить в конкурс, что позволяло растянуть все телешоу минимум на полгода или даже больше.

Справедливости ради надо сказать, что некоторые выступления приглашенных звезд были оригинальны и даже почти профессиональны. К тому же участие в шоу «Танцуют звезды» вовсе не являлось легкой прогулкой, а требовало определенной самоотверженности, самоотречения. Петру Калачникову, когда еще летом его включили в эту программу, пришлось два месяца учиться танцам, а с началом съемок репетиции стали практически ежедневными, да по нескольку часов, — ведь каждую неделю надо было выдавать что-то новенькое. Но возможность регулярно появляться на одном из центральных телеканалов дорогого стоила: такой рекламы еще надо было поискать, и, несмотря на большие физические, временны́е затраты, от предложения поплясать, попеть или покататься на коньках мало кто отказывался.

Естественно, программа «Танцуют звезды» шла не в прямом эфире. Ее запись делали по пятницам, а показывали по субботам, в лучшее эфирное время. И когда на следующий день после случившегося с ним на съемках шоу сердечного приступа Калачников проснулся у себя дома, в своей родной постели, он был очень рад, что наступили выходные и можно было немного передохнуть, расслабиться. В данном случае он был похож на боксера, попавшего в нокдаун почти одновременно с ударом гонга и вместо немедленного позорного поражения получившего шанс восстановиться к следующему раунду.

Бреясь, принимая душ, завтракая — кукурузные хлопья с молоком и чашка чаю с ложкой меда, — Петр все время прислушивался к себе: не кольнет ли в груди, не застучит ли в висках? К счастью, та пугающая, обезоруживающая боль, так некстати посетившая его вчера, больше не возвращалась.

Проживал Калачников на Остоженке в собственной квартире, состоявшей из двух спален, кабинета, кухни и просторной гостиной, из окон которой просматривались купола храма Христа Спасителя. За этот роскошный вид он заплатил на четверть дороже, чем если бы купил точно такие же апартаменты, но двумя этажами ниже. Как говорится, ему жалко было денег на необходимое, но он не мог обойтись без излишеств.

Стремление выпендриться было заметно и в обстановке квартиры. В гостиной стояла белоснежная мебель в стиле ампир с золотыми завитушками, а диваны и кресла были обтянуты розово-голубой атласной материей. У многих профессиональных дизайнеров этот явный кич вызвал бы нервный тик, но он на ура проходил у редакторов пестрых журнальчиков, подробно отслеживавших суетную жизнь звезд шоу-бизнеса. Калачникова много раз снимали в этих псевдодворцовых интерьерах, и фотки, где он то возлежал на полосатом диване, то принимал ванну, чем-то похожую на средних размеров бассейн, то задумчиво стоял у окна на фоне золоченых луковок храма Христа Спасителя, обильно сопровождали его пространные интервью о том, как он добился успеха и какой он вообще крутой парень.

После завтрака Калачников сделал пару телефонных звонков. Во-первых, он связался с женщиной, два раза в неделю — по средам и субботам — убиравшей у него в квартире. Ему хотелось отлежаться в тишине и покое, и он сказал ей, чтобы сегодня она не приходила: мол, у него и так чисто. Во-вторых, Петр позвонил друзьям и коллегам по работе супругам Маминовым, еще дня три назад пригласившим его к себе за город на шашлыки, и под предлогом, что ему надо встретить в аэропорту дальнюю родственницу, отказался от поездки к ним. Наверняка там соберется теплая компания, и воздержаться от злоупотреблений в еде и выпивке будет сложно, а он все же должен был окончательно восстановиться.

Потом Калачников валялся на диване в гостиной, с помощью дистанционного пульта переключая телевизионные каналы. После продолжительных поисков остановился он на старой, доброй программе «В мире животных», но и ее смотрел всего несколько минут, так как вскоре задремал.

Разбудил его телефонный звонок. Оказалось, это была Вероника. Партнерша по танцам поинтересовалась самочувствием Петра и выразила желание проведать его, но он сказал, что уезжает к друзьям на дачу. Впрочем, она готова была сопровождать его и туда, так что Калачникову пришлось довольно грубо ее отшить, иначе бы она не отстала.

Попытки Вероники переспать с ним повторялись регулярно, и он прилагал немалые усилия, чтобы держать ее на безопасной дистанции. В принципе она была очень привлекательной женщиной с рельефными, тугими, как резиновая шина, ляжками, и Калачников давно бы трахнул ее, если бы не надеялся еще хотя бы месяц-полтора, а то и два продержаться в шоу «Танцуют звезды». Иметь же в качестве партнерши по танцам еще и любовницу — это значило обрекать себя на ежедневные выяснения отношений, на пошлые приступы ревности и необоснованные притязания на его личную жизнь. К таким огромным жертвам Калачников не был готов. И если бы Вероника в любовном раже окончательно его достала, он не смог бы ее просто бросить, как обычно поступал со многими другими женщинами, так как менять партнеров в танцевальном конкурсе было запрещено.

Но когда около двух часов дня Калачникову позвонила еще одна его знакомая — некто Соня Корзун — и сказала, что она сейчас неподалеку от Остоженки и собирается со своей новой подругой зайти к нему в гости, Петр ей в этом не отказал. Причин тому было две: во-первых, за полдня ему уже надоело вести здоровый образ жизни, а во-вторых, визиты Сони ни к чему его не обязывали, так как она была не просто замужем, а замужем за очень, за очень-очень богатым человеком. От таких не уходят к шоуменам, во всяком случае, добровольно.

Историю Сони Корзун — в девичестве Сопляковой — можно одновременно назвать и уникальной, и вполне типичной, особенно для времени экономических реформ в России. Родилась она в глухой провинции, в неблагополучной семье с сильно пьющими родителями, и в младших классах мальчишки дразнили ее «палкой» — за худобу и высокий рост. Но в старших классах подруги стали говорить Соне, что она обязательно станет моделью и выйдет замуж за богача. Примерно так все и произошло.

Уверовав в светлое будущее, Соня после окончания школы приехала в Москву. При этом она забыла свой аттестат дома, да он ей — с четверкой по физкультуре и тройками по всем остальным предметам — не очень-то и помог бы. В столице Соню приняли в небольшое модельное агентство, в котором девушки не столько демонстрировали наряды модных дизайнеров, сколько занимались так называемыми эскорт-услугами. Один из клиентов агентства и женился на Соне.

Этот человек тоже прибыл в Москву с периферии, где в свое время заведовал областной сетью аптек. Во время бандитской приватизации девяностых годов он присвоил большую часть подведомственных заведений и за короткий срок заработал кучу денег. Ошалев от внезапно свалившегося на него богатства, он стал скупать дома в Москве, в Лондоне, на побережье Средиземного моря рядом с Барселоной, а также машины, драгоценности, антиквариат. Ему всучивали много туфты, подделок, но среди них попадались и стоящие вещицы. Заодно приобрел он и молодую, эффектную жену, что обошлось ему дороже всего.

Муж к Соне вскоре охладел, но продолжал оплачивать все ее расходы. И она наконец на полную катушку занялась тем, о чем мечтала со своими товарками из модельного агентства, к чему стремилась всю жизнь, что считала мерилом успеха, единственной достойной целью человеческого существования: стала таскаться по престижным клубам, по светским вечеринкам и трахаться со всеми встречными мужиками.

Что касается Калачникова, то он впервые пересекся с Соней Корзун в Куршевеле. Все приличные люди знают, что этот знаменитый французский горнолыжный курорт состоит из нескольких одноименных деревушек, расположенных на разной высоте, и наиболее престижной является самая верхняя. Именно сюда и спустился на лыжах с гор два года назад Калачников, отбившись от шумной компании, с которой приехал из Москвы.

Сразу за станциями подъемников сплошь шли рестораны с выставленными на улицу столиками, и, несмотря на то что чашка чаю или кофе в них стоила раза в два дороже, чем в таких же заведениях, в изобилии разбросанных по склонам, почти все места здесь были заняты. Публика нежилась под лучами яркого высокогорного солнца и почти отовсюду слышалась русская речь.

Оставив лыжи у одного из подъемников, Калачников занял столик на открытой площадке ближайшего ресторана и заказал горячий шоколад. По соседству с ним сидела симпатичная высокая девица, которая явно узнала его — а кому из жителей России не было известно лицо Калачникова, — и, поймав взгляд Петра, она приторно, интригующе улыбнулась. Этой улыбчивой молодой дамой как раз и оказалась Соня Корзун.

Вообще-то в компании, от которой в этот день отстал Калачников, у него была подруга, но не мог же он не отреагировать на столь явный вызов.

— А вы почему не катаетесь? — поинтересовался Петр у девицы.

В отличие от большинства присутствовавших в ресторане, заглянувших сюда в перерывах между спусками с горы, чтобы выпить чего-нибудь согревающего или просто дать отдых ногам, она была без горнолыжных ботинок, а ее отороченная натуральным мехом и расшитая стразами курточка тысяч за пять баксов вряд ли предназначалась для занятий спортом.

Только позднее Калачников узнал, что дорогие проститутки, приезжающие на промысел в облюбованный богатыми россиянами Куршевель, как правило, никогда на лыжи не встают. Светлое время суток для них — самое горячее время. Своих клиентов они находят на горнолыжном курорте не столько вечером, сколько днем, в праздной толпе, заполняющей расположенные на открытом воздухе питейные заведения, и отсутствие горнолыжных ботинок является одной из их отличительных особенностей. Однако Соня Корзун вела себя как проститутка не по материальным, а по идейным соображениям.

— А вы заметили, что японцы здесь тоже не катаются, — загадочно ответила Петру незнакомка.

Эти слова заинтриговали Калачникова. Ему было непонятно, на кого он нарвался: на интеллектуалку с крайне оригинальным стилем мышления или на смазливую дурочку, не способную связно поддерживать разговор. Но, поразмыслив, он вынужден был признать точность только что сделанного замечания.

— Действительно, — удивленно усмехнулся Калачников, — во Французских Альпах я встречал негров, мулатов, жгучих блондинов из Скандинавии, но, кажется, никогда — японцев! Может, мне просто не везло? — хохотнул он. — Как вы думаете, почему они сюда практически не приезжают?

— Одна подруга говорила мне, что японцы преклоняются перед Монбланом, поэтому и не вытаптывают Альпы, — без тени улыбки заметила соседка.

— Ну да, а на Фудзияму они просто плюют, — вырвалось у Петра.

Позднее Калачников уже не пытался понять логику Сониных высказываний, если она — эта логика — вообще существовала. Он удовлетворился изощренными сексуальными экспериментами с новой знакомой, к которым они приступили в ее гостиничном номере уже через час после дискуссии о странных религиозных предпочтениях японцев. Соня специально приехала в Куршевель одна, без мужа, и помешать им никто не мог.

Довольно регулярно встречались они потом и в Москве. Нельзя сказать, что Калачников в сексуальном плане очень уж поразил Соню, открыл для нее что-то новое, необычное. Просто он стал для нее чем-то вроде доказательства достигнутого ею жизненного успеха: не каждая даже очень богатая женщина имеет в любовниках звезду шоу-бизнеса, популярного телеведущего. И это доказательство предъявлялось направо и налево.

Дело в том, что Соня не только была адептом праздного, бесцельного времяпрепровождения и беспорядочных половых связей, но и самоотверженно приобщала к своему образу жизни, к своей вере многих новых подруг. Заимев очередную послушницу, она таскала ее по злачным местам, пытаясь поразить воображение, а коитус с Калачниковым использовала как главную козырную карту: «Хочешь зайдем к моему другу?» — «К какому?» — «К Пете Калачникову». — «К самому Калачникову?!» — изумлялась подруга. «К самому, к самому!» — внутренне торжествуя, подтверждала Соня. И иногда они даже устраивали веселые групповухи.

Вот и в этот раз Соня пришла в гости с милой, симпатичной, веснушчатой девушкой, которую звали Ниной. В присутствии Калачникова Нина поначалу очень робела и поэтому пыталась казаться развязной. Она громко, вульгарно смеялась и не к месту рассказывала скабрезные анекдоты, а потом поведала, с какими приключениями ехала вчера с загородной Рублевки в один модный, недавно открытый ресторан. Принципиальным в этой истории было то, что она обитала на пафосной Рублевке и посещала престижные рестораны.

— Ну, значит, еду я туда и на светофоре поворачиваю налево, — щебетала Нина.

— Направо… — машинально поправил ее Калачников, хорошо знавший и эту дорогу, и этот ресторан.

— Нет, налево, — вмешалась Соня.

— Прошу прощения, но направо, — настоял Петр.

— Если ехать с Рублевки в центр города, то тогда действительно надо повернуть направо. Но мы-то сейчас в Москве и если смотреть отсюда, то Нина свернула налево, — легко объяснила Соня логику мышления своей подруги: они были одной крови.

За болтовней компания раздавила бутылочку шампанского. Помня о вчерашнем сердечном приступе, Петр пригубил свой бокал совсем чуть-чуть, а остальное выпили дамы. Это настроило их на игривый лад: они спустили с Калачникова штаны и с двух сторон стали лизать его огурец. Для Сони, с большой охотой пускавшейся даже на рискованные эксперименты, это было почти пуританское развлечение, что-то вроде невинной игры. Снизу она лукаво посматривала на Петра, тогда как ее молодая товарка работала языком чрезвычайно добросовестно, не отрываясь, даже с каким-то благоговением — было очевидно, что ее просто переполняет сознание, к какой святыне ее допустили.

От усердия язычок Нины покрылся пупырышками и стал фиолетовым, и точно такого же окраса была от натуги головка калачниковского бойца. Это совпадение цветов почему-то вывело Петра из себя — чертова артистическая натура, — и он никак не мог кончить. Нина чувствовала свою вину и старалась еще больше, отчего ее язык становился еще более фиолетовым и пупырчатым, а раздражение Петра все более сильным.

В какой-то момент Калачникову показалось, что в груди у него опять появилась та самая боль. Он очень испугался и подумал, что напрасно-таки не записал телефон приезжавшей вчера в телецентр докторши. В случае ухудшения ситуации можно было бы позвонить ей и хотя бы проконсультироваться, что ему делать. Ну естественно, не рассказывая в деталях о причинах, вызвавших новое обострение. Боязнь внезапной смерти делала нечувствительными его эрогенные зоны, и вся тройка прилично намучилась, совершая этот примитивный минет.

Наконец для Калачникова все благополучно закончилось, и он с облегчением выставил своих гостей, соврав, что ему надо ехать на работу, что сегодня у него еще какие-то съемки. Впрочем, девушки тоже не настаивали на том, чтобы задержаться, так как в этой жизни им очень многое надо было успеть. В конце концов, если ты поставила перед собой цель превзойти всех остальных женщин в распутстве, то важно не качество каждого конкретного коитуса, а их количество.

Оставшись один, Калачников еще пару часов успокаивался, ругая себя за безрассудство, за наплевательское отношение к своему здоровью. Все-таки он был уже не мальчиком, чтобы на следующий день после сердечного приступа не мог отказаться от минета с двумя шлюшками. Только в восемь вечера, когда по ящику начали показывать записанное вчера шоу «Танцуют звезды», Петр наконец отвлекся.

Естественно, в ходе монтажа программы из нее убрали все лишнее, все длинноты и паузы, отчего она превратилась в конфетку. Что бы ни говорили недоброжелатели, мысленно отметил Петр, режиссер программы Семен Мытарь, несмотря на свой простецкий, мужиковатый вид, настоящий профессионал, и, учитывая его искреннюю любовь к спиртному, начинаешь верить, что пропить талант невозможно.

Неплохо смотрелось и быстрое танго в исполнении Петра и Вероники. И даже тот досадный эпизод в самом конце танца, когда Калачников подхватил свою партнершу за талию и почти сразу же уронил ее, не выпадал из общей канвы, казалось, так и надо, так и задумано. Ну а чтобы не была видна гримаса боли на лице Петра, финальную часть их выступления показали общим планом — запись программы велась шестью камерами, и режиссеру было из чего выбрать.

Тут Калачников почему-то опять вспомнил смуглую докторшу из «Скорой помощи», отчего серьезно разозлился. Он не сделал этой голубоглазой сучке ничего такого, чтобы целый день испытывать чувство вины. Ну разве что попросил ее скрыть от окружающих его заболевание, пообещав пригласить на следующий день в ресторан. Но ведь и прежде он нередко обманывал женщин, давал им пустые обещания, жил сразу с тремя-четырьмя, вообще бросал их без каких-либо объяснений, сюсюканий и никогда не мучился угрызениями совести.

В конце концов, уже около десяти Калачников взялся за телефон. Он сделал не менее семи-восьми звонков, каждый раз подробно представляясь, — это действовало безотказно, — прежде чем ему сначала указали отделение «Скорой помощи», из которого вчера посылали машину в телецентр, а потом назвали фамилию и имя врача, возглавлявшей бригаду, и даже сообщили ее домашний номер. Просто удивительно, подумал Калачников, какими доброжелательными становятся люди, узнав, что разговаривают со знаменитостью. Видимо, всем приятно потом рассказывать, что звезда телевидения их о чем-то просила.

Звали докторшу Мариной Волкогоновой. Петр тут же перезвонил ей, и, к счастью, она сама взяла трубку.

— Кто-кто?! — недовольно переспросила Волкогонова, когда он назвал себя.

— Это Петр Калачников, — повторил он. — Помните, вы вчера приезжали в телецентр и помогли мне?

После этого в трубке залегла продолжительная, подозрительная пауза.

— У вас какие-то претензии?! — наконец выдохнула она. — Так я и знала, что с вами у меня будут неприятности!

Надо было слышать тембр ее голоса. Докторша явно пожалела, что вчера сама не сломала себе ногу или не слегла с какой-нибудь тяжелой болезнью, освободившей бы ее от дежурства в «Скорой помощи».

— Нет-нет! О чем вы говорите, никаких претензий у меня нет, — поторопился Петр развеять ее страхи.

— Тогда что вы хотите?!

— Я звоню только потому, что обещал сегодня куда-нибудь пригласить вас и подробно объяснить, почему мне так важно, чтобы никто не знал о моих проблемах со здоровьем. Ну хотя бы еще месяц-полтора.

Волкогонова опять надолго замолчала. Или она была туповата, или что-то случилось со связью.

— А почему вы думаете, что мне это интересно? — опять возник в трубке ее голос. — Нравится вам рисковать своей жизнью, ну и на здоровье…

— Мне не хотелось, чтобы вы считали меня лгуном: мол, пообещал и пропал.

— Ах, вот оно что, — устало вздохнула она. — Не думала, что люди на телевидении такие щепетильные.

— Не все, но некоторые…

— Я на вас совсем не обиделась. Честно говоря, я даже забыла о вас, так что успокойтесь. Никаких обязательств у вас передо мной нет.

Ее равнодушие добило Калачникова, он засуетился, заговорил еще путанее:

— Нет, это дело принципа: вы пошли мне навстречу, и я должен ответить вам тем же! Сегодня я был очень занят — опять пришлось ехать на съемки — и не мог связаться с вами, но завтра давайте обязательно встретимся. Посидим в каком-нибудь уютном ресторанчике.

Опять пауза. Все-таки она была туповата.

— Ну хорошо, — вздохнула Волкогонова, — давайте встретимся. А во сколько?

— Скажем, вечерком. — Игривый тон сейчас был ни к чему, и он поправился: — Я говорю, вечером.

— Нет, только не вечером, — уже без колебаний ответила она. — По вечерам мне вырываться труднее, да и в понедельник мне надо рано вставать: у меня дежурство.

У Калачникова едва не вырвалось грубое ругательство. Уже давно ему не приходилось уламывать женщин, тем более таких — ничего собой не представляющих. Как будто этой стерве каждый день звонят известные телеведущие, звездные шоумены и приглашают в рестораны.

— Нет вопросов, — с фальшивой покладистостью бросил он в трубку, — не можете вечером, тогда встретимся днем. В это время мне тоже удобно. Пообедаем, поговорим… Я заеду за вами, скажем, в два, нормально?

— Да.

— Только скажите куда.

Она назвала улицу и дом, однако ни подъезд, ни номер квартиры не указала.

— Подождите меня на углу дома, я сама к вам выйду. У вас какая машина?

— «Мерседес»… белый, — обретая уверенность, ответил Калачников.

Его машина сбивала спесь с любой сучки, а тем более эта докторша никогда, наверное, на таких не ездила. Повесив трубку, Калачников лег спать, однако долго ворочался. Он думал, как наказать Волкогонову за испытанные унижения, за то, что ему пришлось уламывать ее. Ничего путного ему в голову так и не пришло, но в принципе у него было еще время придумать что-то особенное.

Глава 3

Оказалось, что Волкогонова жила неподалеку от главного здания МГУ в одном из так называемых сталинских домов. Их строили вскоре после Второй мировой войны, и советско-имперскому стилю этих зданий характерна была не только богатая лепнина на фасадах, но и довольно роскошное нутро — просторные комнаты, высокие потолки, огромные окна, впускавшие много света. Не случайно квартиры в «сталинках» стоили сейчас почти так же дорого, как и в современных домах бизнес-класса, и врач «Скорой помощи» вряд ли могла купить здесь что-то на свою нищенскую зарплату.

Как и было договорено с Волкогоновой, Калачников остановился на углу дома, у одной из ведущих во двор арок, и, не выходя из машины, стал ждать. Сам факт, что докторша не позволила ему подъехать к ее подъезду, а тем более зайти за ней в квартиру, раздражал Петра. Она словно не хотела афишировать их знакомство, и конечно, не потому, что была замужем — иначе бы эта встреча вообще не состоялось или была бы назначена в другом месте, где нельзя попасться на глаза соседям. Просто Волкогонова демонстративно подчеркнула существование определенной дистанции между ними, которую не собиралась укорачивать: мол, едва знакомым людям не принято сообщать подробности своей личной жизни, в том числе свой точный адрес, номер квартиры и подъезда.

И еще Калачников немного злился на себя. Ему было непонятно, зачем он вообще назначил это рандеву. Да, Волкогонова была красивой сучкой, но мало ли привлекательных, сексуальных баб на белом свете?! И даже если он не почувствовал с ее стороны привычного для себя женского обожания, то стоило ли ради исправления этого пустячного казуса прилагать сверхъестественные усилия: просидеть вчера на телефоне целый вечер, а сегодня торчать у этого дома?!

Впрочем, ждал он недолго — Волкогонова появилась из арки практически в точно назначенное ею время. Без белого медицинского халата она смотрелась еще моложе. Наверняка ей было не больше двадцати семи — двадцати восьми лет. На ней были светлая юбка и короткий розовый пиджачок, оттенявшие ее смуглую кожу. А когда Калачников вышел из машины, он обратил внимание, что Волкогонова выше его на полголовы. Во время ее приезда в телецентр он этого не заметил — возможно, потому, что на работу она надевает туфли с более низкими каблуками. Сейчас же на ее ногах были шикарные белые шпильки.

— Рад вас видеть! — приветствовал ее Петр.

В ответ он получил сдержанный, едва заметный кивок. Волкогонова остановилась в метре от него, и взгляд у нее был такой, словно она ожидала какого-то подвоха, дурацкого розыгрыша. По крайней мере ей тоже было непонятно, зачем он настоял на этой встрече.

— Еще раз извините, что позвонил вам вчера поздно вечером… — любезно продолжил Калачников, пытаясь сгладить неловкость первых минут.

На улыбку приличные люди обычно отвечают улыбкой, но пассаж Петра был удостоен лишь очередного сухого кивка. Несомненно, что, если бы на месте Калачникова оказался какой-нибудь занюханный инженер, бухгалтер или даже дворник, Волкогонова была бы более любезной. «Ах ты, заносчивая стерва! — мысленно ругнулся Калачников. — Ты у меня еще попляшешь!» — а вслух он произнес:

— Ну что, как мы и договаривались, пообедаем где-нибудь? У вас есть какие-нибудь предпочтения?

У Калачникова был такой богатый опыт охмурения женщин, что у него уже выработалась определенная технология этого специфического процесса. И точно так же, как слесарю-профессионалу достаточно одного взгляда на гайку, чтобы выбрать соответствующий по размеру ключ, так и Петр с ходу мог определить, в какой ресторан надо везти ту или иную шлюху, сколько денег придется на нее потратить.

— Мне все равно, — пожала плечами Волкогонова.

— Тогда доверьтесь вашему покорному слуге, — распахнул Калачников переднюю дверь своей машины.

Конечно, лишь отдельные телки понимали, что у него не просто «мерседес», а тюнинговый вариант известной немецкой фирмы «Брабус», превращавшей машину в изящную ракету на колесах. Но все же, попадая внутрь, большинство женщин, как правило, начинали энергично вертеть головой, рассматривая роскошный салон, трогать пальцами шелковистую, цвета топленого молока кожу сидений и глупо улыбаться. В принципе Петр был бы вполне удовлетворен, если бы ему удалось таким нехитрым способом сбить спесь с докторши. Однако Волкогонова проявила не больше эмоций, чем если бы она села в обшарпанный троллейбус или пригородную электричку.

Отъезжая от бордюра, Калачников заметил:

— Мне нравится ваш район — один из самых зеленых в Москве. Здесь есть чем дышать. А квартиры в вашем доме наверняка обходятся в копеечку.

— Не знаю, не покупала, — отрезала Волкогонова. — Квартиру мне оставил в наследство мой дедушка.

Теперь Калачникову многое стало понятно. Когда «сталинки» только строились, квартиры в них бесплатно давали тем, кто верой и правдой служил социалистической Родине, — ученым всяких закрытых КБ, ковавшим ракетно-ядерный щит страны, писателям, артистам, художникам, создававшим шедевры соцреализма, ну и немного передовикам производства, так называемым стахановцам. Рабочими предки Волкогоновой, конечно, не были. Никакого отношения к искусству они тоже скорее всего не имели, иначе бы она не выказывала такое пренебрежение к представителям шоу-бизнеса. А вот главными специалистами каких-нибудь «номерных ящиков» они вполне могли быть.

Такие люди в советское время жили лучше, сытнее всех в стране, но после экономических реформ стали нищими, их номерные заводы и секретные конструкторские бюро плохо вписались в реалии рынка, и все, что они могли передать потомству, — это квартира, старый «жигуленок» и спесь. Один знакомый Петра, родители которого были учеными, даже шутил, что в материальном плане он фактически сирота.

Всю дорогу до ресторана Калачников пытался развлекать Волкогонову, рассказывая забавные истории из своей телевизионной и киношной жизни, но расшевелить ее он так и не смог. Она отделывалась снисходительными междометиями и ни разу не рассмеялась. Слава Богу, что по воскресеньям на городских магистралях становилось посвободнее, и они быстро добрались до места.

Дорогое питейное заведение также не произвело на докторшу никакого впечатления: ни тяжелые цветные скатерти, ни музейная посуда, ни изощренное меню. Кстати, едва заглянув в него, Волкогонова заказала себе салат «Цезарь» с креветками и минеральную воду. Калачников попытался обратить ее внимание на другие блюда, но она восприняла его замечания с рассеянной невнимательностью, так что от своей суетливой настойчивости Петр в очередной раз испытал конфуз, и ему захотелось треснуть докторшу по голове тяжелым меню.

Теперь они сидели напротив друг друга, и Калачников мог повнимательнее рассмотреть свою собеседницу. Ее странные бледно-голубые глаза по-прежнему вызывали в нем смутную тревогу, видимо, в роду у нее был какой-то пришелец из космоса. Но в целом она производила впечатление очень здорового человека — и душевно, и физически: прямые, антрацитовые, прихваченные с одной стороны перламутровой заколкой волосы блестели даже при приглушенном свете, черные брови круто разлетались от тонкой переносицы, а на длинной шее не видно было ни единой морщины. Но все же, отметил еще раз Петр, главной ее изюминкой являлись эти два смуглых, аппетитных полушария, выпиравших из розового пиджачка, как поднявшееся тесто из кастрюли.

Обладая богатым опытом близкого общения с женщинами, Калачников мог дать голову на отсечение, что груди у Волкогоновой большие, упругие, с темно-коричневыми сосками. Они не расплющиваются, даже когда докторша ложится на спину, ну в крайнем случае слегка отваливают в стороны, как горбы у сытого верблюда.

Петр так был поглощен своими мыслями, что даже не понял, что сказала Волкогонова.

— Простите? — извинился он, возвращаясь в реальность из чрезвычайно увлекательного виртуального путешествия под платьем собеседницы.

— Так что вы хотели мне рассказать? — повторила Марина. — Какие у вас проблемы?

Откладывать объяснение действительно не имело смысла, и Калачников с несколько натянутой улыбкой начал излагать причины своих нелогичных поступков, тщательно подбирая слова:

— Еще раз хочу подчеркнуть, я вытащил вас сегодня в ресторан только потому, что от прежней нашей встречи в телецентре у меня остался неприятный осадок, — сказал он, вычерчивая что-то на скатерти обратной стороной вилки. — Виноват в этом я сам, мое поведение было по-настоящему свинским: вы серьезно помогли мне — сняли сумасшедшую боль и скрыли от окружающих мои проблемы со здоровьем, а я не нашел ничего лучшего, как наорать на вас. Естественно, как любому нормальному человеку, мне захотелось как-то загладить свою вину, объяснить, почему я так нервничал, злился и почему мне так важно остаться в программе «Танцуют звезды», а не валяться на больничной койке.

— Только учтите, я всего лишь терапевт, а не психоаналитик, — вырвалось у Волкогоновой.

Калачников опять почувствовал, как в нем волной поднимается приступ ненависти к этой несносной докторше. Возможно, он не удержался бы от каких-то резкостей, но в этот момент официант принес заказанные напитки: ей — минеральную воду без газа, ему — бокал белого французского вина. Минутная пауза пошла обоим на пользу.

— С психоаналитиком я, кажется, переборщила, — поспешила заметить Волкогонова, как только официант отошел. — Простите. Так почему же вы стараетесь скрыть от окружающих свое заболевание? В вашем возрасте вам все еще хочется поплясать?

Возможно, она и пыталась не быть стервой, но ее гадкая натура брала свое. Тем не менее продолжать склоку не имело никакого смысла. Более того, Калачников понял, что должен раскрыть все карты, иначе докторша его не поймет и действительно примет за полного идиота.

— Буду с вами откровенным, — решился Петр, — остаться в танцевальном шоу — важная, но не главная моя цель. Дело в том, что я работаю на телевидении уже больше двадцати лет и за это время со мной случалось всякое. Был период, когда я вел сразу две программы на ТВ и еще одну на радио, а кроме того, успевал сниматься в кино, вел концерты, даже пел. Но постепенно все как-то сошло на нет. С нового года закрылась последняя моя передача. На канале НРТ мне обещали, что вот-вот запустят что-нибудь новенькое и я буду там ведущим, но реализация этих планов все затягивалась и затягивалась. Естественно, я делал вид, что все идет нормально, но нервы у меня, как вы понимаете, не железные. Таких длительных простоев в моей карьере еще не было, я стал комплексовать, плохо спать, опять же рычать на людей без особого повода. Наконец, три месяца назад было принято решение о подготовке нового телевизионного проекта — шикарного шоу. Программа будет гвоздевая, и идти она будет в самое лучшее время. Но, как оказалось, на роль ее ведущего рассматриваюсь уже не только я, а и еще один молодой парнишка. Он не так раскручен, как я, однако молод и смазлив, так что шансы мои далеко уже не стопроцентные. А если я еще загремлю в больницу, они вообще превратятся в ноль, понимаете?!

Чтобы промочить пересохшее горло, Петр отхлебнул из бокала, совсем не чувствуя вкуса вина.

— Полная ерунда! — горячо воскликнула Волкогонова, и, кажется, впервые с начала их разговора в ее голосе почувствовалось неподдельное участие. — Вы как будто не слышали, что я говорила в прошлый раз: две недели в больнице — это вместе с предварительным обследованием и самой операцией… ну в крайнем случае три — и вы здоровый человек!

— Ах, Марина, бросьте! — горько отмахнулся Калачников. — Вы просто не знаете мира шоу-бизнеса. За три недели все эти глянцевые журнальчики припишут мне еще сто болезней и благополучно похоронят. После этого со мной уж точно никто не станет затевать миллионный проект, мне скажут: прости, старик, ничего личного — это просто бизнес… — Он опять взялся за бокал и, вдруг отставив его, горячо добавил: — Да и в тактическом плане исчезнуть сейчас на три недели было бы большой ошибкой! Наоборот, когда решается вопрос о ведущем новой программы, я должен постоянно быть на виду, постоянно мелькать на экране. Шоу «Танцуют звезды» — идеальный для этого вариант. А с больным сердцем меня выгонят и оттуда. Кстати, у меня много друзей на разных каналах, и я договорился с ними, что в ближайшие несколько недель буду участвовать и в других рейтинговых развлекаловках — так, по мелочам, но это позволит мне появляться в ящике почти каждый день. И что же, теперь все это надо пустить псу под хвост?! Нет, я сейчас никак не могу ложиться в больницу!

Какое-то время Волкогонова сосредоточенно переваривала услышанное, нервно покусывая губы. Чувствовалось, она лихорадочно ищет выход из положения, она окунулась в свою родную стихию — доктора «неотложки» — и пытается немедленно оказать первую помощь пострадавшему.

— А что это будет за передача? — поинтересовалась она между прочим. — Ну, в которой вы хотите быть ведущим.

— Телевизионная игра. Предварительное ее название — «Волшебное колесо».

У Марины вырвался непочтительный смешок. Это было так бестактно, что она даже прикрыла рот узкой ладонью с ухоженными пальчиками.

— Что? — не понял он.

Ей бы промолчать, но бес тянул ее за язычок:

— Крутить колесо — это очень оригинально.

— Нет-нет, — решительно запротестовал Калачников, — в этой игре очень много нестандартных ходов, неожиданных поворотов, она очень необычная… хотя крутить колесо участникам программы все же придется. Но стрелка будет указывать не просто на цифру или там на букву, а на билет с вопросом. Тут придется поломать голову. Если же правильно отвечаешь на вопрос, то по специальной лестнице ты поднимаешься на ступеньку вверх, а она ведет в алмазный замок. Если не отвечаешь — опускаешься вниз. А когда выпадает билет «Сокровища Аладдина», то играющий перепрыгивает сразу через несколько ступенек…

Нет ничего глупее, чем пересказывать сюжет книги или какого-то сценария. Калачников и сам понял, что выглядит по-дурацки, отчего его объяснения стали еще более сбивчивыми, он окончательно запутался в каких-то несущественных деталях, в важных только для телевизионщиков нюансах, а когда наконец закончил, Волкогонова недоверчиво воскликнула:

— И ради этого вы рискуете своей жизнью?!

— Что вы понимаете! — психанул Петр. — Это будет бестселлер! Телезрителям как раз и надо такое вроде бы примитивное, но яркое зрелище.

— При чем тут телезрители?! — возразила Марина. — Меня интересуете лично вы! Еще раз спрашиваю: это предел ваших мечтаний?! Чтобы стать ведущим этого шоу, вы готовы поставить на кон самое важное, что вообще есть у человека?!

Излишне патетически прозвучавшие вопросы задели Калачникова. Он отчеканил:

— Мне жрать скоро будет нечего, а вы — о высоком! Простите за грубое слово.

— Продайте свой «мерседес» и купите что-нибудь попроще. На оставшиеся деньги нормальный человек может прожить несколько лет.

Она опять употребила словосочетание «нормальный человек», как бы подчеркивая, что все его проблемы — чистой воды интеллигентская рефлексия. И еще Калачников отметил про себя, что эта сучка все же разбирается в машинах и знает, сколько они стоят. Он подался вперед, чтобы сказать все, что о ней думает, но в этот момент у него зазвонил мобильный телефон. Его собеседницу явно хранила судьба.

Петр вытащил трубку из кармана и посмотрел на дисплей, однако высветившийся номер был ему не знаком. Он помедлил, так как ему не хотелось оставлять докторшу безнаказанной, но в его положении каждый звонок мог оказаться судьбоносным, и он все же приложил телефон к уху.

— Алло, — хмуро бросил Петр.

В следующее мгновение Волкогонова увидела, как благообразное лицо шоумена стало наливаться краской. Это было заметно даже при приглушенном освещении ресторана. Калачников резко выпрямился, толкнув животом стол и едва не перевернув стоявший перед ним бокал. Не дослушав, что ему говорили по телефону, он прошипел:

— Каким образом вы достаете мой номер?! Что значит, не важно?! Как раз для меня это чрезвычайно важно! Нет! Я сказал, нет! — категорично отверг он какой-то аргумент с той стороны. — Я не желаю с вами встречаться! Клуб?! Какой, к черту, клуб?! Перестаньте меня терроризировать! — А в следующий момент он буквально заорал, заставив официантов, уже подносивших им еду, замереть на почтительном расстоянии с тарелками в руках: — Мне плевать на ваши гнусные чувства! Я требую, чтобы вы мне больше не звонили! Иначе я подам на вас в суд!

Калачников отключил телефон и с отвращением бросил его на стол, словно трубка была в чем-то виновата.

— Поклонница? — догадалась Волкогонова.

— Сумасшедшая, — возразил Петр. — Звонит мне уже два года. Из-за нее мне приходится менять телефонные номера чуть ли не каждый месяц, но она все равно их узнает.

— Откуда?

— Хороший вопрос, — дернул он головой. — Не знаю. Но это — проклятие всей моей жизни!

Только сейчас официанты решились подойти. Они поставили тарелки с едой и быстро удалились, чтобы не попасть под горячую руку разбушевавшемуся Калачникову.

— А что этой женщине надо? — осторожно поинтересовалась Волкогонова, расправляя накрахмаленную салфетку и укладывая ее на колени.

— Говорит, что организовала клуб моих поклонниц и они хотят регулярно со мной встречаться.

— Может, лучше было бы действительно с ними встретиться и как-то отрегулировать ваши взаимоотношения? — предположила Марина.

— Щас! — категорично отверг подобный вариант Калачников. — Тоже сказали, взаимоотношения! Этим так называемым поклонницам только сунь палец в рот, так они всю руку откусят, по локоть! Не хочу давать им даже малейшего повода надеяться на что-то большее, чем моя ругань. Да и хрен с ними… Простите… — Петр потер лоб. — Так о чем мы говорили? Ах да, — встрепенулся он, — вы считаете, что я занимаюсь чем-то пошлым и ради этого не стоит рисковать своим здоровьем, а то и жизнью. Но согласитесь, чтобы судить о шоу-бизнесе, надо хотя бы немного в нем разбираться. Думаю, вы просто предвзяты. Даже такая рейтинговая программа, как «Танцуют звезды», вам не нравится. Как вы сказали в прошлый раз? Вспомнил: это, мол, самодеятельность. Надо же! — саркастически помотал он головой.

— А что, не самодеятельность? — тут же заспорила Волкогонова, беря вилку и подцепляя листик салата и розовую креветку. — Уже немолодые люди, к тому же абсолютные дилетанты в танцах, демонстрируют по субботам всей стране, чему они научились за прошедшую неделю! Какие-нибудь районные соревнования и то интереснее. Постыдились бы вылезать на всеобщее обозрение! Возможно, их престарелые родители могли бы еще умиляться способностям своих отпрысков, но я-то почему должна смотреть на это убожество снисходительно?!

— Вы перегибаете палку.

— Ни капельки! Знаете, мой дедушка — как раз тот, который оставил мне квартиру — был известным хирургом…

«Ага, — подумал Калачников, — значит, он был не конструктором каких-нибудь ракет или самолетов, а врачом, и она пошла по стопам деда. В советское время она наверняка была бы комсомольской активисткой, — и еще у него почему-то мелькнуло: — Такую в постель можно затащить только через ЗАГС».

— …он прекрасно играл на фортепьяно, — продолжала Волкогонова, — и любил помузицировать в семейном кругу, но никогда не делал этого на публике. Однажды, еще девчонкой, я была с ним на вечере, посвященном юбилею их госпиталя, — меня просто не с кем было оставить, — а после этого состоялся концерт. Все стали просить моего деда сесть за рояль, но он категорически отказался. Потом он сказал мне, что не считает возможным утруждать слух коллег своими упражнениями, хотя играл он лучше, чем многие профессионалы.

Калачников ухмыльнулся. Его собеседница подставилась, и он не собирался упускать такой удобный случай. Надо было указать нахалке на ее место, а также на место всех ее долбаных родственников.

— Не хочу обижать вашего дедушку, — промурлыкал Петр, — но между ним и участниками шоу «Танцуют звезды» есть одна существенная разница. — Калачников сделал паузу, надеясь, что Волкогонова спросит: какая? Но она промолчала, и ему самому пришлось продолжить: — В отличие от вашего дедушки в шоу принимают участие знаменитости, и всем интересно за ними наблюдать, как бы плохо они ни танцевали.

Лучше бы он этого не говорил. В голубых глазах напротив появился стальной отлив, и Калачников опять вспомнил собаку породы хаски, которую регулярно выгуливали в сквере рядом с его домом.

— Знаменитости?! — презрительно передразнила его Волкогонова. — Вы назвали их знаменитостями?! Ха-ха! Вот мой дед действительно был знаменитостью. У него в шкафу висели три или четыре мантии самых престижных зарубежных академий и университетов! А эти плясуны из вашего шоу, чем они занимаются, кто их знает?!

— Вся страна! Пожалуйста, я вам напомню, кто в нашей команде. — Калачников стал загибать пальцы. — Популярный композитор, известный режиссер, телеведущий…

Утробный хохот, который издала Волкогонова, ее совсем не красил. Но она и не пыталась понравиться Калачникову — они сцепились уже не на шутку.

— О чем вы говорите! — отмахнулась Марина. — Ваш режиссер снял всего пару ублюдочных фильмов, которые и смотреть-то невозможно. Вот вы помните, о чем они?

— Ну… — свел брови Калачников.

— То-то же! — не дала она ему время на раздумья. — А ваш композитор?! Его песни может исполнять только он сам. Вообще как только у ваших, прости Господи, звезд берут интервью, они все как один говорят, что выросли на песнях «Битлз», «Лед Зеппелин», а потом затягивают такое, что уши вянут. Вашим коллегам по шоу и другим таким передачам надо быть самокритичнее, чтобы не выглядеть смешными.

— Почему вы так жестоки?! — возмутился Петр. — В конце концов, вы сами-то что собой представляете?! Доктор «Скорой помощи»?! Это круто! И еще, запомните: категоричность не является признаком большого ума.

— Возможно, я излишне горячусь, но меня вывело из себя это слово: «знаменитости»! Все они известны только тем, что их с утра до вечера показывают по телевидению, хотя уже никто не помнит, за какие заслуги! — Волкогонова никак не могла успокоиться. — Вы называете знаменитостями людей, которые после себя не оставят ни одного гениального фильма, ни одной гениальной книги. Да что там книги — ни одной запомнившейся людям шутки. Фразы Черчилля цитируют до сих пор, а что говорят ваши звезды, никто не помнит уже через десять минут. Потому что они способны исторгать только пошлый стеб, да и только!

— В чем-то я с вами согласен, — пошел на попятную Калачников, — в мире шоу-бизнеса очень много пустышек, дутых величин. Как говорится, при желании и хороших деньгах можно раскрутить даже козла…

— И вы хотите, — немедленно вставила Марина, — чтобы я восхищалась, как эти козлы отплясывают на телеэкране?! Вот вы сами…

Она осеклась, но было уже поздно. Лицо Калачникова окаменело.

— Что я сам? — сухо поинтересовался он. — Ну давайте, давайте, раз уже начали, говорите до конца. Чего же вы так сразу оробели?

Волкогонова колебалась, но совсем недолго, а потом с напором выложила:

— Вы снялись всего в одном приличном фильме лет двадцать назад. Да-да, я имею в виду «Водоворот». Сколько я его ни смотрела, всегда плакала. Это как раз тот случай, когда, проснувшись, вы сразу стали знаменитым. Ну а что потом? Потом-то что?! Стыдно сказать, чем вы после этого занимались, как распорядились своей известностью.

— Вы просто психопатка! — сорвался все же Калачников. — Злобный, завистливый человек!

— Ну да, вам хотелось услышать очередную порцию комплиментов, а тут вам говорят правду в глаза.

— Чего вы завелись?!

— Потому что вы всех телезрителей считаете идиотами, и меня в том числе! Пичкаете нас пошлым суррогатом, который пытаетесь выдавать за настоящее искусство. Да еще хотите, чтобы я прониклась вашими проблемами, а они не стоят и выеденного яйца. Станете вы ведущим нового игрового шоу или не станете?! — передразнила она. — Спасибо за обед!

Волкогонова поднялась, бросила салфетку на стол и, не прощаясь, пошла к выходу.

— Ну и проваливай! Это не мне, а тебе надо лечиться! — заорал ей вслед Петр.

Оставшись один, Калачников еще некоторое время пытался разобраться, почему он облажался с этой стервой в очередной раз, и в конце концов пришел к выводу, что во всем виноват он сам: не надо подставляться и не надо добиваться, чтобы тебя любили абсолютно все.

Глава 4

По замыслу организаторов шоу «Танцуют звезды», все его участники, дабы заинтриговать, завести телезрителей, должны были изображать на публике, что в каждой танцевальной паре складывается не только прекрасный творческий союз, но и что-то большее — в диапазоне от легкого флирта до роковой страсти. Ведь за интрижками знаменитостей простым людям всегда любопытно наблюдать.

Подобная установка телевизионных начальников давала Веронике карт-бланш на продолжение преследования Калачникова. Несмотря на свои предыдущие неудачи, она все-таки верила, что ей удастся затащить Петра в свою постель, рано или поздно склонить его к сожительству. Для проявления такого упорства у нее имелись веские основания.

Еще каких-нибудь пару лет назад Вероника была вполне довольна своей жизнью. Она профессионально занималась танцами, и у нее имелся прекрасный партнер, с которым она ездила по всему миру, выигрывая немало танцевальных конкурсов самого высокого ранга. Это давало неплохой доход: денег хватало и на тряпки, и на аренду симпатичной двухкомнатной квартирки в Сокольниках, и на отдых в престижных местах. Но потом случилось несчастье: партнер Вероники и фактически ее гражданский муж оступился на лестнице и сломал ногу. Причем перелом получился ужасный, с раздроблением и смещением костей. Что ж, так бывает, иной водитель на скорости за сто километров в час врезается в стену и не получает даже крохотной царапины, а кто-то на ровном месте сворачивает себе шею.

Партнеру Вероники сделали четыре операции, и вроде бы успешно — через пару месяцев он встал на ноги, а через полгода даже отбросил палку. Но, несмотря на изнурительные тренировки, до прежнего своего уровня в танцах он так и недотянул: перелом все же сказывался. А ничего другого этот парень делать просто не умел. В конце концов он запил, запил вчерную, и Вероника, помучившись с ним и растратив кучу денег на всяких лекарей-шарлатанов, бросила его, что потянуло за собой еще и разорительный переезд на новую квартиру.

Какое-то время она пыталась найти нового приличного партнера, но когда тебе уже за тридцать — это не так-то легко сделать. Будущее представлялось Веронике мрачным, беспросветным, она даже впала в глубокую депрессию, стала посещать психоаналитика и тоже чуть не запила, но в самый критический момент судьба вновь улыбнулась ей.

В середине прошедшего лета Веронике позвонил один из прежних ее тренеров, некто Аркадий Мухамедшин, и пригласил поучаствовать в новом телевизионном проекте канала НРТ под названием «Танцуют звезды», где она должна была составить пару какому-нибудь известному «чайнику». Самому же Мухамедшину поручили в этом шоу отвечать за творческую часть, то есть ставить все танцы.

— Если ты, моя дорогая, сейчас не занята — это пиз…цовый шанс подрубить немного капусты, — сказал бывший тренер.

Его можно было назвать «восторженным циником», так как он постоянно находился в возбужденном эмоциональном состоянии и постоянно использовал мат. Даже вне репетиций Мухамедшин говорил пронзительным фальцетом, удивительным образом вставляя скабрезные слова в самые нежнейшие речевые обороты.

Естественно, Вероника сразу согласилась на столь заманчивое предложение, и даже сходила в церковь и поставила там свечку. А когда в партнеры по танцевальному конкурсу ей отвели Петра Калачникова — известного всей стране телеведущего и к тому же холостяка, — она дала себе слово, что использует этот шанс на сто процентов, даже если ей придется вывернуться наизнанку. Последнее ее намерение относилось в том числе и к сексу. Максимум, чего хотела добиться Вероника, — это женить Калачникова на себе, хотя она, конечно, понимала, что окрутить сорокалетнего холостяка, избалованного женским вниманием, не так-то просто. Ну а ее задачу-минимум можно было сформулировать так: заиметь устойчивые связи на телевидении, стать здесь своей и на этой основе сделать карьеру в шоу-бизнесе.

Надежды Вероники были не такими уж беспочвенными, и прежде всего потому, что выглядела она очень привлекательно. У нее было стройное, гибкое, мускулистое тело, смоляные волосы, которые она собирала в небольшой пучок на затылке, и черные, блестящие глаза — жгучая испанка, да и только. Правда, ее рот и зубы были несколько великоваты, но когда в облегающем платье с глубокими разрезами по бокам она выходила на сцену или когда она надевала свои любимые мини-юбки, то редкий мужчина мог остаться равнодушным.

То, что Калачников держался на солидной дистанции, не отвечал на откровенные заигрывания, вначале очень смущало Веронику. Она даже подумала, что ее партнер, как и многие представители шоу-бизнеса, является сторонником нетрадиционной сексуальной ориентации. Но потом она поняла, что причина в чем-то другом: ведь когда на репетиции у них все получалась и Калачников пребывал в хорошем расположении духа, он мог поцеловать ее или даже незаметно для других схватить за ягодицу — вряд ли это было бы приятно гею. Поэтому Вероника не унывала, по своему опыту она знала, что нет лучше способа соблазнить мужчину, чем заполучить его в партнеры при разучивании и исполнении танцев. Сам этот процесс предполагал почти интимную близость, со множеством прикосновений телами, с возбуждающими поглаживаниями, с крепкими объятиями. К тому же Вероника, как любая другая женщина, прекрасно знала все свои достоинства и умело выставляла их напоказ.

Вот и в понедельник, когда Калачников приехал в телецентр на очередную репетицию, его партнерша начала занятие с весьма откровенной гимнастической разминки. В отсутствие балетного станка, она поочередно забрасывала ноги на спинку стула, и черное шелковистое трико рельефно обтягивало не только ее фигурные ляжки и ягодицы, но и крупные половые губы — трусы под трико она специально не надевала. При этом Вероника томно, призывно улыбалась Петру.

После того как на прошлой неделе Калачников и Вероника исполнили на конкурсе быстрое танго, тренер предложил им разучить для следующего выступления что-нибудь контрастное с предыдущим танцем.

— А что, милые мои, если нам взяться за пасодобль?! Многие его не любят, но танец, я вам скажу, оху…ный, в нем есть изюминка! — в обычной своей матерщинно-романтической манере воскликнул Аркадий Мухамедшин, и от избытка нахлынувших эмоций он даже изобразил пару характерных па, отсчитывая себе такт щелчками пальцев.

Танцевальное искусство он не просто хорошо знал, но и боготворил, легко переходя из мира обыденных, приземленных чувств в волшебное царство Терпсихоры. Впрочем, многими другими сокровищами человеческой культуры тренер не был обременен, а последнюю книжку Аркадий читал еще в школе.

В конце концов, на пасодобле они и остановились. Почти всю репетицию Петр и Вероника разучивали отдельные движения этого танца, основные связки, переходы, и если для Вероники это было повторением давно известных ей вещей, то Калачникову пришлось серьезно попотеть. Только в конце занятия у него стало получаться что-то похожее на пасодобль, и они даже в черновую прошли под музыку весь танец.

— Ты просто загубил свой талант танцора! — томно сказала Вероника Петру, когда они выходили из студии, и предложила вместе пообедать, но у Калачникова в этот день были еще дела, и, чмокнув партнершу в щечку, он убежал.

В этот раз Калачников не лгал ей. Ровно в четыре часа на другом этаже бескрайнего телецентра начиналась запись еще одного телешоу, называвшегося «В субботу вечером», в котором должен был поучаствовать и Петр. Впрочем, поучаствовать — это, пожалуй, слишком громко сказано.

Субботняя программа была чистой воды развлекаловкой, и состояла она из самых разнообразных концертных номеров, связанных между собой плоскими шутками ведущих. Артисты различных жанров выступали на небольшой, ярко украшенной сцене, а перед ней полукругом были расставлены столики, за которыми сидели зрители, — получалось что-то вроде кабаре. Понятно, что как сами концертные номера, так и зрителей, их реакцию на выступления артистов нередко снимали отдельно друг от друга, иногда даже в разные дни, а потом монтировали все эти куски во что-то удобоваримое.

За первым от сцены рядом столиков рассаживали, как правило, людей известных, а дальше — всех, кого придется. Естественно, что знаменитости и попадали в кадр чаще всего. Реклама не бог весть какая, но Калачников считал, что сейчас, когда решается его судьба, когда вот-вот утвердят ведущего «Волшебного колеса», будет совсем не лишним засветиться в популярной передаче. Вот почему неделю назад он не поленился и зашел в телецентре к режиссеру программы «В субботу вечером» — своему старому знакомому — и напросился на участие в ней.

В студии, где записывалось субботнее шоу, Калачников встретил несколько известных личностей из мира шоу-бизнеса — они также должны были изображать «зрителей». И почти перед каждым из этих людей Петр посчитал нужным оправдаться, что сюда он попал почти случайно, его, мол, попросили «поторговать рылом». Впрочем, его собеседники тоже смущались и тоже подозрительно оправдывались.

Но едва съемки программы «В субботу вечером» начались, Калачников стал вести себя очень активно и не был похож на человека, которого почти насильно затащили в студию. Особенно Петр усердствовал, когда одна из телекамер направлялась в его сторону: он громко подпевал выступавшим на сцене артистам, в такт музыке двигал плечами, руками, головой, хлопал в ладоши. Это был лучший способ попасть в окончательный вариант шоу, ведь монтажеры всегда выбирают картинку поживее, и чем энергичнее будет он, тем продолжительнее окажутся вставки с его жизнерадостным лицом.

В общем, все прошло как обычно и закончилось не очень поздно. Разве что немного достала Калачникова сидевшая поблизости девица. Очевидно, она впервые попала в телецентр, и ее просто распирало от впечатлений, от соседства со множеством знаменитостей. Увидев Петра, она даже взвизгнула и немедленно попросила у него автограф, а когда в съемках из-за перегоревшей в одном из осветительных приборов лампы наступил небольшой перерыв, девица буквально прилипла к Калачникову и стала сбивчиво рассказывать, как она его обожает.

Петру хорошо был известен этот тип почитательниц. Они не только звонили ему по телефону, но и нередко ловили его у телецентра, у дома. Их вполне можно было сравнить с кусочком наэлектризованного полиэтилена, от которого просто невозможно избавиться: стряхиваешь его с одного рукава, а он перескакивает на другой, бросаешь его в урну, а он оказывается на брюках. Впрочем, девчонка была весьма миленькой — с веснушками на остреньком носике, с коротко подстриженными светло-русыми волосами и большими зелеными глазами. В постели она скорее всего еще не очень умелая, но это-то и завело вдруг Калачникова — старого, усталого развратника.

— Тебя как зовут? — поинтересовался он, когда по окончании записи шоу девица еще раз подкатила к нему, сияя своими ровными, крепкими зубками.

— Нина! — зарделась зеленоглазая.

— А ты как сюда попала?

— Моя бывшая одноклассница работает в буфете телецентра, — честно призналась та. — Она достала мне пригласительный на съемки этой программы.

Теперь с ней все окончательно было ясно.

— Пойдешь со мной… — то ли спросил у нее, то ли приказал Калачников.

Нина совсем уж залилась краской, но не от возмущения за откровенно скабрезное предложение, а от удовольствия. Сказка для нее в отличие от большинства других приглашенных в телецентр женщин не заканчивалась, она только начиналась и обещала волшебную концовку. Стараясь не отставать ни на шаг, девушка засеменила за Петром.

Справедливости ради надо сказать, что многие его почитательницы проявляли такое горячее желание с ним переспать, что Калачников давно уже был убежден: он больше дает им, чем от них получает. Благодаря ему у этих дурех остаются волшебные воспоминания на всю их оставшуюся серую жизнь и фантастический повод посплетничать с подругами.

Как уже не раз бывало, белый «мерседес» Калачникова с тюнингом от «Брабуса» произвел на девчушку неизгладимое впечатление. Очевидно, сбывались ее самые сокровенные, нескромные мечты. Расположившись на переднем сиденье, Нина сразу же достала пачку тоненьких золоченых сигареток и, на всякий случай спросив разрешения, закурила. Не то чтобы ее молодой организм требовал никотина, но в своих грезах о путешествии с прекрасным принцем на край света она представляла себя именно с сигареткой в руке. Причем в правой, чтобы пепел небрежно стряхивать в открытое окно.

Нина даже не поинтересовалась, куда они направляются, — в данный момент ей это было абсолютно безразлично. Однако она была очень удивлена и заинтригована, когда Калачников подъехал к дорогому цветочному магазину и купил огромный букет роз в изящной упаковке.

— Это мне?! — простецки ахнула девчушка.

Калачников поморщился от такой наивности, но все же ему не хотелось вести себя с этой симпатичной дурочкой совсем уж по-хамски, и он пообещал:

— Тебе я тоже как-нибудь куплю цветы… А эти мне надо завезти в одно место…

Чтобы быть своим в шоу-бизнесе, Калачников поддерживал контакты с огромным количеством людей из этой сферы. С некоторыми из них Петр встречался более или менее регулярно — на светских вечеринках, на клубных тусовках, на футболе, на съемках различных телепрограмм, с другими не виделся месяцами, а то и годами. Но он никого и никогда не забывал поздравлять с днем рождения. Одни удостаивались телефонного звонка, а персоны поважнее — роскошных букетов цветов.

Естественно, держать в голове такое количество дат было бы невозможно. Все они были аккуратно занесены в специальную книжечку, которую Калачников регулярно просматривал. Своих знакомых он вписывал туда не в алфавитном порядке, а по месяцам рождения. Это было очень удобно: открыл, скажем, июнь или сентябрь — и сразу видно, сколько человек и кого конкретно надо поздравить в ближайшее время. Случись пожар или наводнение, Петр вынес бы свою книжечку в первую очередь вместе с важнейшими документами, так как без нее он уже не был бы тем немного нахальным, но в общем-то замечательным мужиком, никогда не забывающим друзей.

Так вот, как раз сегодня исполнялось восемьдесят лет одной известной актрисе, по удивительному совпадению являвшейся еще и матерью генерального директора канала НРТ Бориса Иосифовича Ткача. Впрочем, престарелая женщина давно уже не снималась и не появлялась на театральных подмостках, и она была бы успешно забыта, тем более что в прошлом ее роли можно было пересчитать на пальцах, однако семь лет назад, когда ее сын стал шишкой на телевидении, все волшебным образом изменилось. Нашлись люди, снявшие о старушке фильм, из которого следовало, что без нее и театра-то русского не было бы, и наше киноискусство оказалось бы ущербным.

Калачников познакомился с пожилой актрисой у кого-то на юбилее и сразу же признался ей, что всегда преклонялся перед ее творчеством — не любил его, а именно преклонялся перед ним. Потом он выяснил, когда у нее день рождения, и привез ей цветы, и с тех пор делал это регулярно.

Подъехав к дому актрисы, Калачников оставил Нину в машине и поднялся наверх. Юбилярша встретила его благосклонно: цветы похвалила и позволила приложиться к ручке. Потом даже крикнула куда-то в коридор цыплячьим, но властным голосом, чтобы принесли чаю. Но в праздничной суете дело до чаепития так и не дошло, и когда подоспел кто-то еще с очередным букетом, Калачников с облегчением ретировался.

Довольный, что все прошло не очень унизительно для него, Петр не стал дожидаться лифта, а побежал по ступенькам вниз. Несмотря на тяжелый, длинный, плотно заполненный делами день, он испытывал эмоциональный подъем и прилив сил, но где-то между вторым и третьим этажом его буквально повело. Перед глазами поплыли разноцветные круги, ноги задрожали, ослабли, перестали слушаться, и, чтобы не упасть, ему пришлось обеими руками ухватиться за перила.

Но самое страшное, что у Калачникова в груди опять появилась та самая пугающая, обезоруживающая, ни с чем не сравнимая боль, которую он впервые испытал в прошлую пятницу, во время записи программы «Танцуют звезды». Петр мгновенно стал таким беспомощным, что не смог даже преодолеть еще пару этажей и выйти на улицу, хотя несколько глотков свежего осеннего воздуха ему совсем не помешали бы.

Осторожно, боясь потерять от боли сознание, Калачников опустился на ступеньку. Его охватила паника. Он понимал, что еще чуть-чуть, еще немного — и его организм не выдержит, отключится, и ему в голову невольно полезли самые кошмарные мысли.

Петр представил, что он сейчас умрет и кто-нибудь найдет его здесь, на грязных ступеньках. Поднимется шум, из ближайших квартир сбегутся люди и вызовут «неотложку». Пока она приедет, все будут пялиться на него, говорить разные пошлости, — ведь наверняка его узнают, — может, даже грубо, жестоко шутить. Найдется мерзавец, сукин сын, который заснимет нелепо распластавшееся на лестнице тело.

Тут Калачников вспомнил, что умершие люди, как правило, обделываются, так как они, естественно, уже не могут контролировать различные выделения из своих внутренних органов, работу своих мышц. То же самое будет и с ним, причем, как назло, в этот день он был в светлом костюме, а значит, темное пятно мочи хорошо будет видно на его брюках, даже при плохом качестве снимка. Привычка появляться на телеэкранах и вообще на людях только в идеальной форме сказывалась даже в такой критический для него момент.

Словно со стороны Петр увидел, как санитары с плохо скрытой брезгливостью укладывают его беспомощное тело на носилки, прикрывают несвежей, уже испачканной где-то простыней — воображение дописывало ужасную картину все новыми сочными мазками — и везут в морг. А толпа жильцов еще долго будет толпиться у подъезда, перемывая ему косточки, высказывая самые невероятные, бредовые предположения относительно его безвременной, бесславной кончины.

Нет, очень не хотелось Калачникову умирать, а тем более здесь, на лестнице, да еще и в светлых брюках. Глупо было бы и звать кого-то на помощь, тогда уж точно о его проблемах со здоровьем узнает вся страна, — ведь дом был непростой, в нем проживало немало артистов, музыкантов, чиновников от искусства. От них новость распространится по городу за один вечер. Да что там за вечер — всего за час-полтора.

Внезапно ему пришла спасительная мысль. Она была неожиданной и немного неловкой, но Петр сразу же почувствовал облегчение, так как ничто не угнетает так человека, как безвыходные ситуации, невозможность получить помощь.

Превозмогая боль, Калачников достал из кармана пиджака сотовый телефон. В его электронной памяти должен был сохраниться номер Марины Волкогоновой. Едва попадая трясущимися руками на маленькие кнопки, Петр нашел то, что ему было нужно, и без раздумий послал вызов.

Так же, как и в прошлый раз, гудки в трубке продолжались бесконечно долго — не меньше минуты уж точно. Калачников даже решил, что ему не ответят, но наконец он услышал щелчок и озабоченное:

— Алло?

— Это Калачников, — выдохнул он с облегчением и заметной радостью.

В трубке воцарилось молчание. Волкогонова словно не верила своим ушам или заподозрила какой-то подвох. Петру пришлось взять инициативу в свои руки:

— У меня проблемы. Опять появилась та самая проклятая боль в груди.

Теперь пауза оказалась покороче.

— А почему вы звоните именно мне? — сухо поинтересовалась Марина. — Я сегодня не работаю, не мое дежурство. Обращайтесь в «неотложку».

— Вы что, издеваетесь?! — разозлился Калачников. — В воскресенье в ресторане я потратил битых два часа, чтобы объяснить вам, почему о моих проблемах со здоровьем никто не должен знать, а вы отправляете меня в «Скорую помощь»!

Немедленно последовало язвительное:

— Представляю, насколько драгоценны эти ваши два часа. Ну уж извините меня за бестолковость.

В прошлый раз он, конечно, обидел ее, и, возможно, ему стоило бы извиниться. К тому же Калачников по своему опыту знал: чем красивее сучка, тем она стервознее, злопамятнее, тем более тонкого требует подхода. Но в данном случае он обращался к ней не как к женщине, а как к врачу.

— Послушайте, сейчас не время пикироваться, — с досадой пробормотал Калачников. — Я с трудом ворочаю языком. Вы должны мне помочь.

— Ничего я вам не должна, — уже неуверенно огрызнулась Марина.

— Если я умру здесь, на лестнице…

— Где-где?!

— …на грязной, заплеванной лестнице, моя смерть будет на вашей совести!

— На какой это вы лестнице? — еще раз переспросила она.

Последний вопрос прозвучал совсем жалобно и означал полную и безоговорочную капитуляцию. Калачников тут же назвал адрес и добавил:

— Но лежать мне здесь нельзя. Кто-нибудь увидит — поднимет шум. Я сейчас все равно спущусь вниз, к машине. Вы знаете мой белый «мерседес», я буду там.

Не дожидаясь реакции с противоположной стороны, Калачников отключил телефон и спрятал его в карман. Собравшись с силами, он встал. Разноцветные круги уже не застилали ему глаза, но боль в груди еще осталась. Цепляясь обеими руками за перила, Петр спустился вниз.

Забравшись в свой «мерс», Калачников обнаружил там Нину. Он уже забыл о существовании этой девушки.

— Ну что, поздравили свою актрису? — кокетливо поинтересовалась она.

Калачникову было не до церемоний.

— Проваливай! — рявкнул он.

— Что?!

— Проваливай!!

Очевидно, в его интонации было что-то особенное, Нина мгновенно испарилась, забыв свои тоненькие сигаретки на передней панели.

Глава 5

Ждать Калачникову пришлось не больше двадцати минут. Даже для «скорой помощи», учитывая московские расстояния и пробки на дорогах, такой результат можно было бы считать вполне нормальным, ну а для Волкогоновой, добиравшейся на обычном таксомоторе, без использования сирены и мигалки на крыше, он был просто отличным.

Максимально откинув водительское кресло — слава Богу в «мерседесе» все регулировалось с помощью кнопок, и никаких физических усилий прилагать не надо было, — Калачников почти лежал за рулем, но в зеркальце над ветровым стеклом ему было видно, как сзади подъехала желтая «Волга» и из нее выскочила Марина. Она была в джинсах и ветровке, а в правой руке держала большую коричневую кожаную сумку, вполне пригодную для похода на рынок.

Калачникову вдруг пришло в голову, что все женщины, даже самые красивые и стройные, в моменты крайней озабоченности становятся похожими на куриц, защищающих цыплят от опасности, — в их движениях появляется та же птичья суетливость, потешность. В следующее мгновение Петр устыдился своих фривольных мыслей, ведь Волкогонова сломя голову примчалась, чтобы помочь именно ему, и, дабы загладить свою вину, он с нарочитой благодарностью подумал: «Все-таки у нее не только большие сиськи, но и большое сердце».

Марина быстро подошла к водительской двери «мерседеса», она явно была готова к самому худшему, но, увидев в приоткрытое окно, что Калачников в сознании и даже улыбается, обошла машину и села рядом с ним.

— Спасибо, что приехали, — сказал он.

Она демонстративно пропустила его слова мимо ушей и сразу перешла к главному:

— Как вы себя чувствуете?

— Теперь уже значительно лучше… Боль в груди немного унялась.

— Но еще осталась?! — насторожилась Волкогонова.

— Да.

— Понятно… — пробурчала она себе под нос и полезла в свою необъятную сумку.

Оттуда Марина извлекла аптечку, а из аптечки — одноразовый шприц, ампулу, вату и флакон со спиртом. Ловко отломив у ампулы горлышко, она заправила шприц и приготовила ватку, намоченную спиртом. Во время этих манипуляций Волкогонова заметила сигареты, забытые Ниной на передней панели.

— Вы что, курили, дожидаясь меня? — строго спросила она.

— Нет, я подвозил одну знакомую, это она оставила, — пояснил Петр.

Ему почему-то не хотелось, чтобы докторша узнала, что он катает в машине всяких шлюшек, но ее это, видимо, мало интересовало.

— Расстегните штаны и лягте на бок! — скомандовала она Калачникову.

Тот хотя и выполнил вроде бы приказ, но развернулся в откинутом кресле явно недостаточно, да и оголил свою задницу совсем чуть-чуть.

— Ну и куда я вас уколю? — не без сарказма поинтересовалась Волкогонова. — Обнажите же ягодицу… Еще… еще… Вы что, стесняетесь?! — воскликнула она.

Петр действительно ощущал себя весьма неловко. Это было удивительно, так как прежде он снимал штаны перед таким количеством самых разных женщин — и молодых, и не очень, что чувство стыда у него давно уже должно было атрофироваться. Еще чуть-чуть оттянув брюки вместе с трусами, он почувствовал на ягодице холодок от спирта, а затем жало иглы проникло ему под кожу. Боль оказалась совсем не сильной — уколы Волкогонова делала очень умело.

— Ну вот и все, — удовлетворенно сказала она. — Можете прятать свое небритое сокровище.

— Послушайте! — вспылил Калачников, поспешно натягивая брюки, которые, как назло, поддавались в этот раз очень плохо, за что-то цеплялись. — Вы не могли бы для упражнений в остроумии найти какой-нибудь другой объект?

— Кроме вас, никого поблизости нет! — продолжала насмехаться Волкогонова.

— Ну да, пока не доконаете — не перестанете! Одной рукой лечите, а другой — калечите!

Впрочем, гнев Калачникова был несколько показушным. Он был несказанно рад присутствию докторши, так как с ее появлением животный страх смерти наконец отступил от него и затеплилась уверенность, что в присутствии этой колючки ничего плохого с ним не случится: она вытащит его даже с того света. Такое чувство защищенности он испытывал разве что в детстве, когда была жива его мать.

Тем временем Волкогонова сложила аптечку, спрятала ее в сумку и посмотрела на часы.

— Мне пора, — сказала она.

— Как, вы хотите меня бросить?! — Голос Калачникова предательски дрогнул.

— Не вижу других вариантов, — пожала плечами Волкогонова. — Обычно, оказав человеку первую помощь, я везу его в больницу для более детального обследования и лечения. Но вы-то ехать в больницу категорически отказываетесь, разве не так?

— Да, отказываюсь.

— Ну вот, это мы уже проходили! Тогда какой смысл мне здесь сидеть?!

Ее аргумент был железобетонным, с ним трудно было поспорить.

— С вами мне спокойнее, — вырвалось у него.

Откровенность всегда обезоруживает.

— Ах вот как, — невольно улыбнулась Волкогонова. — Но я же не могу быть при вас постоянно.

— А что, отличная идея! — загорелся Калачников. — Давайте я вас найму, а?! Наверняка в «Скорой помощи» вы получаете не так уж много. Я буду платить вам в два, нет — в три раза больше. И график дежурств у вас там, думаю, дурацкий: сутки работаете, а потом пару суток отходите дома, так?

— Я пошла в «Скорую помощь» только потому, что пишу диссертацию, — пояснила она, — и мне необходимо несколько свободных дней в неделю — для библиотеки, для встреч со своим научным руководителем.

Ну да, Волкогонова была такая правильная, что обязательно должна была заниматься наукой или сдавать кровь, а то и костный мозг для детей, больных раком. Калачников же безвозмездно раздавал только сперму, да и то лишь женщинам, не обремененным вопросами морали.

— А какая тема диссертации, если не секрет? — поинтересовался Петр.

— Вам она вряд ли что скажет, — поморщилась Марина, явно недовольная его настойчивыми попытками проникнуть в ее личную жизнь.

— Как говорил Райкин, что-то там в носу? — отшутился Калачников.

— Примерно.

— Ну и пишите свою диссертацию на здоровье, ведь рядом со мной вам надо будет проводить всего несколько часов, когда у меня будут проходить тренировки или мне придется выступать на танцевальном конкурсе. Ну может быть, еще в каких-то стрессовых ситуациях я не отказался бы от вашего присутствия. Но все это будет днем, а не ночью. Удобнее графика и придумать трудно! — продолжал искушать ее Калачников. — Да и нанять-то я вас собираюсь не навсегда, мне-то и надо продержаться всего две-три недели, максимум — месяц. За это время вопрос с ведущим новой программы будет решен, и я уже не буду вас обременять. В конце концов, вы можете и не бросать свою нынешнюю работу совсем, а взять отпуск. Проведете это время со мной — и на жизнь заработаете, и ночных смен избежите. Соглашайтесь!

Предложение было весьма заманчивым — повсюду сопровождать звезду шоу-бизнеса, присутствовать на съемках различных рейтинговых телепрограмм, куда пускают далеко не всех, да еще и хорошие деньги за это получать. Многие женщины ухватились бы за него обеими руками, но Волкогонова категорично замотала головой:

— Нет-нет! Никогда! Я не любительница авантюр.

— Какая же это авантюра?! — заспорил он, уже немного раздражаясь от ее упрямства. — Обычная работа. В моем кругу у многих людей есть домашние доктора, они постоянно присматривают за детьми, стариками, а вы будете при необходимости лечить меня, хотя я надеюсь, что ваши услуги не понадобятся.

— Я сказала: нет! И давайте оставим эту тему!

Было видно, Волкогонова не ломается, она искренне недовольна тем, что Калачников продолжает настаивать, давить на нее.

— Проводите меня хотя бы до моего дома, — попросил Петр. — Там я вызову вам такси. Пожалуйста…

Волкогонова замялась. Действительно, бросить посреди улицы человека, только что пережившего сердечный приступ, было как-то неприлично, особенно для врача.

— А вы собираетесь сами вести машину? — подозрительно поинтересовалась она.

— Естественно, — кивнул он. — Я чувствую себя уже вполне сносно. Вы умеете творить чудеса.

— Примитивная лесть! — констатировала Волкогонова, но все же смягчилась. — Ну хорошо, я поеду с вами. Только, пожалуйста, не гоните.

Калачников и сам не намерен был лихачить. Он все еще опасался, что боль в груди вернется, и вел машину с максимальной осторожностью — не срываясь со светофоров и не бросаясь из ряда в ряд, что обычно он любил делать. Периодически он косился на свою соседку, но она словно не замечала его взглядов. Сейчас, в вечерних сумерках, кожа у нее вообще была как у мулатки, а бледно-голубые глаза светились как у волчицы.

— Извините за воскресный обед, — попытался расшевелить ее Петр.

Волкогонова опять промолчала.

— И за все то, что я вам там наговорил.

Теперь последовал легкий кивок.

— Кстати, мне было приятно, когда вы сказали, что видели фильм «Водоворот» и он вам понравился. Кажется, вы даже признались, что плакали?

Волкогонова могла опять промолчать, но Калачников так старался наладить хоть какой-то диалог, что она сделала ему одолжение.

— Плакала все десять раз, которые его смотрела, — подтвердила Марина.

— Десять?! — не поверил он.

— Ну, пять или четыре.

Четырех раз тоже было вполне достаточно, чтобы Петр покраснел от удовольствия.

— Я сам иногда думаю: съемки в этом фильме — лучшее, что было в моей жизни… — заметил он. — Хотя, согласитесь, в шоубизе я тоже сделал немало.

— Где-где? — переспросила она.

Калачников улыбнулся этому вопросу. Сидевшее рядом с ним существо было словно с другой планеты и не знало элементарных вещей. И он с радостью готов был показать Волкогоновой свой яркий, сверкающий, соблазнительный мир, только, конечно, если она не будет такой злючкой.

— В шоу-бизнесе, — расшифровал Петр. — Чего мне только не приходилось делать за прошедшие двадцать лет! Я и пел, и плясал, и вел концерты, и пытался выжить на необитаемом острове — помните, была такая передача — «Последний герой»? Я даже участвовал в международных состязаниях во Франции.

— По какому виду спорта?

— Да ни по какому. Организаторы-французы придумали смешные конкурсы, чтобы телезрители не скучали. Тогда несколько команд из разных стран бегали наперегонки в дурацких, громоздких костюмах, ходили по доске над бассейном, таскали воду через арену, по которой носился настоящий бык. Кстати, эта тварь рогом пропорола мне ногу.

— Какой ужас! — воскликнула Волкогонова.

— Пустяки, рана скоро зажила как на собаке, — не смог удержаться от самодовольных интонаций Калачников.

— Я не о вашей травме, а о ваших занятиях: какой ужас!! Уже не молодой мужчина, а тратите время на такую ерунду…

Она все-таки была неисправима. Впрочем, Петр был так рад, что докторша поехала с ним, что и на эту ее колкость отреагировал счастливой улыбкой.

Когда они подъехали к дому Калачникова, он не останавливаясь нырнул в подземный гараж. Услышав протестующее восклицание своей спутницы, Петр заметил:

— Ну не ждать же вам такси на улице. Давайте поднимемся ко мне, вдруг машина задержится.

Логика в его словах была. На лифте они поднялись на пятый этаж. Пока Калачников связывался с диспетчерской службой таксопарка, Марина побродила по его гостиной. Белая выпендрежная мебель с золотыми завитушками вызвала у нее кривую ухмылку. А вот вид из окна на купола храма Христа Спасителя ей явно понравился. Вечером золоченые луковки подсвечивались прожекторами и ярко горели на фоне темного неба.

— Такси будет через пять минут, — тоже подошел к окну Калачников. — Когда подъедет машина, нам перезвонят. Может, чаю?

Он был бы не против, если бы Волкогонова задержалась у него подольше.

— Спасибо, не хочу, — отказалась она.

— Послушайте, а почему бы вам все же не поработать на меня? — еще раз закинул удочку Петр. — Если отбросить чисто эмоциональные моменты, а именно, что вы не любите весь шоу-бизнес и отдельных его представителей, мое предложение очень и очень неплохое. Оно многим показалось бы весьма соблазнительным. Будьте прагматичны.

— Если быть прагматичной, то мне очень неудобно добираться до телецентра — ехать надо через весь город. Вы же в телецентре чаще всего пропадаете? — уточнила она. — Ну вот, я права, именно там. Своей машины у меня нет, а метро уже в печенках сидит…

— Каждый раз, когда вы мне понадобитесь, я буду забирать вас у вашего дома и привозить назад, — вставил Петр.

Волкогонова опять замотала головой, однако Калачникову показалось, что она уже колеблется. Стоило еще немножко надавить, но в этот момент раздался телефонный звонок. Подняв трубку и послушав, Петр усмехнулся:

— Такси уже внизу. Оно всегда приходит не вовремя.

Глава 6

Среди многочисленных ток-шоу, которые ежедневно шли по ящику, программа «Откровенный разговор» особо выделялась своей массовкой — три высокие трибуны зрителей в студии, приглашенные эксперты, аналитики, юристы. Руководство канала НРТ не жалело на нее денег, по всем параметрам она должна была быть лучшей, и, если бы потребовалось, на передачу доставили бы даже папуасов из джунглей Амазонки.

Съемки очередного выпуска «Откровенного разговора» начались с традиционной звуковой заставки, и она еще не закончилась, как из глубины студии под бурно-продолжительные аплодисменты собравшихся выпорхнул ведущий ток-шоу Максим Бутырский. Он был чрезвычайно популярен в народе, постоянно попадал из-за своих многочисленных романов в светскую хронику, хотя назвать его красавцем можно было лишь с определенной натяжкой. Да и, по правде говоря, к интеллектуалам он тоже не относился. Но большие умники никогда и не становятся кумирами миллионов, они просто не могут быть близки широким массам телезрителей, тогда как Бутырский был понятен даже дворнику. А еще он имел широкую, простецкую улыбку, задорно смеялся, и если попытаться охарактеризовать его максимально коротко, то больше всего ему подходило слово «симпатяга».

Остановившись перед зрительскими трибунами, Бутырский довольно долго впитывал флюиды всеобщего обожания, лицо его сияло, но наконец он все же поднял руку, настойчиво требуя тишины. Когда же овации неохотно стихли, Макс вдруг как-то сразу помрачнел, закручинился, в его глазах, в уголках мясистых губ залегла глубокая печаль, и он с болью в голосе обозначил тему сегодняшнего «Откровенного разговора»:

— Друзья, все вы знаете, что две недели назад погиб известный артист театра и кино Глеб Парфутьев. Он выпал из окна своей московской квартиры, расположенной на девятом этаже. Причины этой трагедии до сих пор не установлены, хотя известно, что городская прокуратура завела уголовное дело и ведется следствие. Нисколько не пытаясь подменить его, мы сегодня все же постараемся хотя бы в общих чертах разобраться в случившемся. Уж слишком возбуждена общественность, слишком много самых невероятных слухов породила эта нелепая смерть. Одни говорят о самоубийстве, — тут ведущий пожал плечами, мол, не я это придумал, за что купил, за то и продаю, — другие — о несчастном случае, тем более что Глеб не оставил предсмертной записки. Полностью исключить можно разве что версию об убийстве, так как входная дверь в квартире Парфутьева была закрыта изнутри на щеколду.

Макс Бутырский на секунду замолчал, якобы собираясь с мыслями. Хотя он оговорился, что не намерен вмешиваться в следственный процесс, однако всем было очевидно, что как раз этим он сейчас и займется. Во всяком случае, личная жизнь трагически погибшего актера будет вывернута наизнанку, препарирована скальпелем на предметном столике, и это только подогревало интерес присутствующих.

Далее Бутырский стал поочередно вызывать в студию людей, с которыми он и собирался поговорить о Парфутьеве. Первым был представлен собравшимся артист театра и кино Юрий Малкин — крупный, сильно потеющий молодой мужик с пивным животом, заметно переваливавшимся через ремень, и с длинными, неопрятными волосами, стянутыми на затылке в хвостик. В центре телестудии стояли три больших кожаных кресла, и по знаку ведущего Малкин занял среднее из них.

Следом за ним перед телекамерами появилась известный кинорежиссер Ирина Талбадзе. У нее были густые, слегка вьющиеся черные волосы с заметно пробивающейся незакрашенной сединой — то ли она так оригинальничала, то ли ей было наплевать на свой внешний вид. Хрупкая Талбадзе заняла кресло справа, которое оказалось ей слишком велико, и, поерзав, она примостилась на самом краю, словно птичка на карнизе, как-то странно опершись обеими руками на один подлокотник.

Наконец, третьим в студию вызвали Калачникова. Вообще-то Бутырский обещал Петру, что пригласит его в свою программу еще две недели назад, когда обсуждали проблему роста венерических заболеваний среди молодежи. Потом все было сдвинуто на неделю, и Калачников должен был поучаствовать в дискуссии о неудачном выступлении сборной страны по футболу — в принципе тоже очень выгодная тема, способная собрать у телеэкранов миллионы зрителей. Однако режиссер «Откровенного разговора» каждый раз пропихивал в передачу своих людей — всем надо было пиариться, — так что Петру пришлось постоять в очереди. Правда, и сейчас существовала небольшая проблема, а именно: Калачников плохо знал погибшего. Но из-за такого пустяка ему не хотелось откладывать свое появление в рейтинговой программе. Да и кто знает, что будет в следующий раз, не подвинут ли его опять?

Заняв оставшееся свободным кресло слева, Калачников огляделся. Опытным взглядом он мгновенно отыскал на одной из трибун Марину Волкогонову. Кажется, она была в этой огромной студии единственным человеком, кто не удостоил его даже символическими аплодисментами. Но в данный момент Калачникову достаточно было уже того, что она все же согласилась сопровождать его везде, где из-за повышенных эмоциональных и физических нагрузок ему могла срочно понадобиться квалифицированная медицинская помощь.

Петр еще дважды звонил Волкогоновой, прежде чем уломал ее. Лишь вчера они окончательно обо всем договорились. Марина потребовала тройную оплату по сравнению с той, которую она получала в «Скорой помощи». Именно столько и предлагал ей Калачников ранее, и то, что она запомнила его слова, доставило ему большое удовольствие: значит, ее принципиальность была показушной, и с самого начала она готова была пойти на компромисс, принять его предложение, но меркантильно просчитывала свою выгоду. Радость Петра была злобной, мелкой, пошлой, но от этого не менее приятной. Еще Волкогонова поставила условие, что будет занята не более четырех часов в день. Получив согласие, она сразу же взяла на своей работе отпуск и поступила в полное распоряжение Калачникова.

Тем временем в телевизионной студии приглушили свет и в качестве затравки к предстоящему разговору стали показывать на большом экране дом, где проживал до своей смерти Парфутьев. Честно говоря, домик был так себе, весьма скромненький — обычное панельное жилище миллионов москвичей. После общего плана камера крупно взяла окно на девятом этаже, из которого выпал актер, а также асфальтовую дорожку с уже засохшими букетиками цветов на обочине — именно в этом месте нашли изуродованное от страшного удара о землю тело, и именно сюда продолжали наведываться почитатели.

Когда экран погас и в студии опять добавили света, ведущий программы покачал головой, словно никак не мог поверить в реальность кошмарного происшествия, словно это ему привиделось в страшном сне.

— Так что же все-таки случилось с Глебом Парфутьевым?! — с трагическими интонациями произнес Бутырский, поворачиваясь к сидевшим в центре студии гостям. — Самоубийство это или нелепая случайность? Чем жил, дышал Парфутьев в последние дни, недели перед смертью, каково было его моральное состояние? Все эти вопросы я обращаю к Юрию Малкину — коллеге и самому близкому другу Глеба.

Толстый, неприятный Малкин сразу же запыхтел, заерзал в кресле.

— Это, конечно, несчастный случай! — с ходу рубанул он, бегая по студии маленькими глазками.

Предположение о том, что Парфутьев мог наложить на себя руки, казалось ему кощунственным, оскорбительным для памяти погибшего. Всем своим видом Малкин продемонстрировал, что он не допустит злокозненных происков мерзких клеветников, прищемит их гнусные змеиные языки.

— Но ведь известно, что последние пару лет Парфутьев как актер не был востребован, — возразил Бутырский. — Он ушел из театра, да и в кино давно не снимался. Не могло ли все это надломить его психологически?

— Да, Глеб давно не снимался, — неохотно согласился Малкин, — но у него было много творческих планов.

— Каких конкретно?

— Разных. Например, он мне говорил, что начал писать сценарий.

— На какую тему?

Малкин воздел глаза в потолок, покраснел и виновато признался:

— Не помню.

— А как часто вы общались с ним?

— Ну… — пожевал губы уже совсем потный толстяк. — Я получил роли сразу в двух новых спектаклях, так что мне приходилось много репетировать, даже по выходным. Времени на что-то еще у меня практически не оставалось, но мы с Глебом регулярно созванивались.

Малкин, видимо, забыл носовой платок и утирал мокрое лицо ладонью, изящно отставляя мизинец.

— Может быть, во время этих телефонных разговоров вы заметили в нем какие-то перемены, что-то необычное? — не отставал ведущий.

— Что вы имеете в виду?

— Ну возможно, Парфутьев стал молчалив, замкнут или на что-то жаловался, был в плохом настроении? — пояснил свою мысль Бутырский.

— Наоборот! Как раз я чаще жаловался ему на свои проблемы. У меня не шла одна роль, и где-то неделю назад мы говорили об этом по телефону почти час! — воскликнул Малкин, радуясь, что вспомнил такое весомое подтверждение их регулярному общению. — Да и буквально накануне гибели Глеба мы созванивались: я потерял номер телефона одного нашего общего знакомого, и он мне его дал. Глеб был весел и сказал, что у него все в порядке, а потом даже рассказал какой-то анекдот.

Оправдывающийся Малкин всем уже прилично надоел, и ведущий решил сменить мизансцену. Скрестив руки на груди, он задумчиво пересек студию и уже из другого угла обратился к затерявшейся в кресле Талбадзе:

— Скажите, Ирина, если я не ошибаюсь, Парфутьев снялся в трех ваших фильмах, так?

— Да, — надменно подтвердила та, высоко задрав острый подбородок.

Эта надменность являлась не столько порождением плохого характера Талбадзе, сколько ее комплексов по поводу своей миниатюрности. Особенно в молодости, когда она выглядела непонятно как пробравшейся на съемочную площадку школьницей, ей трудно было заставить людей воспринимать ее всерьез, и приходилось ежесекундно самоутверждаться, вступая в конфликты с окружающими.

— Почему же в последнее время вы перестали приглашать Глеба? Почему он вообще перестал интересовать режиссеров? Впрочем, — ведущий жестом остановил Талбадзе, — прежде чем вы ответите на эти вопросы, мне бы хотелось показать несколько замечательных, всеми любимых кадров. Прошу… — обронил Бутырский куда-то в пространство.

Свет в студии опять приглушили, и на экране пошла нарезка из фильмов, в которых снимался Парфутьев. Короткими сюжетами всегда трудно передать глубину актерской работы, уровень мастерства исполнителя, поэтому, как бывает в подобных случаях, упор сделали на тех кадрах, где Глеб производил много шума: что-то кричал и яростно стрелял из автомата, рвал на груди рубашку, с кем-то дрался.

Вежливые зрители сопроводили этот винегрет аплодисментами, а ведущий опять повернулся к Талбадзе, предлагая ей продолжить свой рассказ.

— Мне безумно жаль Глеба! — с надрывом произнесла та, сцепив крохотные ручки. — Что я могу о нем сказать… Он был очень талантлив, но в тех фильмах, которые я снимала в последнее время, для него просто не имелось подходящих ролей. Так что никакой дискриминации с моей стороны не было… Но мне кажется, здесь важно подчеркнуть другое: любая человеческая судьба — это цепь случайностей. Судьба же лицедея — случайность, возведенная в квадрат. Ни в какой иной профессии успех и забвение не бывают так близки. Возможно, Всевышний специально испытывает нас, чтобы мы познали самые сильные человеческие чувства, а потом донесли их до других людей…

Как раз о таких выступлениях говорят: ни словечка в простоте. Актеров Талбадзе называла исключительно лицедеями, и они не просто оставались без работы, а их постигало забвение.

Этот выспренний разговор мог бы продолжаться еще долго, если бы не вмешательство Калачникова. До сих пор в его активе имелось всего два-три коротких замечания, и телекамеры на нем практически не останавливались, он словно вообще не присутствовал в студии. Такое положение вещей Петра, конечно, не устраивало, тем более что передача уже приближалась к своему экватору. Еще пара рекламных вставок, еще несколько сопливых сентенций — и она закончится.

— Давайте наконец-таки перестанем врать! — перебивая всех, громко заявил Калачников, хотя слова ему не давали. — Хватит дурачить себя и окружающих!

В телестудии установилась тревожная тишина, все взоры обратились на него.

— Н-не понял! Что в-вы имеете в виду?! — слегка заикаясь от неожиданности, спросил Бутырский.

— Все мы прекрасно знаем, что случилось с Глебом Парфутьевым! — веско бросил Петр. — Только боимся заявить об этом прямо, открыто. Слишком уж неудобная, слишком колючая для всех нас будет эта правда.

— И что же… это… с н-ним с-случилось? — Ведущий ток-шоу никак не мог избавиться от внезапно возникшего у него дефекта речи.

Теперь уже можно было не спешить, передача не могла продолжиться, пока Калачников не удовлетворил бы любопытства присутствующих. Наслаждаясь всеобщим вниманием, Петр поддернул рукава, словно готовясь к серьезной работе, и стал выкладывать свои соображения:

— Человек оказался без работы, а может, и без средств к существованию, причем надолго. На него навалилась депрессия. И кстати, тот факт, что Парфутьев взялся за написание сценариев, только подтверждает: он мучительно искал себе занятие, пытался отвлечься. К сожалению, рядом с ним не оказалось никого, кто способен был ему помочь, поддержать. Его фактически все бросили! Вот он и сиганул из окна.

— Чушь собачья! Это ж надо такое придумать?! — сразу окрысился Малкин, воспринявший пассаж об одиночестве Парфутьева как выпад в свою сторону. — Говорю же вам, я часто созванивался с Глебом, и он ни единого раза ни на что не пожаловался.

Калачникова ором было не запугать. Петр не менее саркастически отмахнулся: мол, и он большей ерунды в жизни не слышал.

— Любой психоаналитик вам скажет, что человек в состоянии глубокой депрессии становится очень скрытным, — заметил Петр. — Такой больной не только мучается от различных фобий, но и боится, что это заметят окружающие. Ему бы излить кому-нибудь свои проблемы, потихоньку спустить пар, а он копит его в себе, пока ему не сносит башку. Наступает момент, когда таким людям, вместо того чтобы продолжать мучиться изо дня в день, кажется проще шагнуть в открытое окно. И они даже делают это с радостью, с огромным облегчением!

— Ерунда! — продолжал упорствовать Малкин. — Глеб не был одинок накануне своей смерти, и с психикой у него было все в порядке!

Его истошные выкрики слились с поднявшимся в студии гомоном. Пассивная прежде публика заметно оживилась, люди переговаривались между собой, что-то доказывали друг другу, даже кричали о чем-то прямо с трибун. Можно сказать, скандал зарождался прямо на глазах.

— Перестаньте себя выгораживать! — тоже заорал Калачников. — Всем нам безразлично, каким вы были другом — плохим или хорошим!

— Мы были отличными друзьями!

— Это вы уж разбирайтесь со своей совестью! Мы говорим не о вас, а о Парфутьеве, о его глубоком душевном кризисе, который привел к самоубийству.

От бесконечного возмущения поросячьи глазки Малкина вылезли наружу, он весь раздулся, побагровел и обратился за помощью к ведущему:

— Почему этот… этот… пида… человек, — воспользовался он все же приличным словом, — нападает на меня?! Он сам, что ли, близко знал Глеба или часто общался с ним перед его смертью?! Какого хрена он выпендривается здесь?!

— Да, Петр, — тут же подхватил Бутырский, — какие у вас основания для таких категоричных суждений? Вы сами-то хорошо знали Парфутьева?

— Мы неоднократно встречались с ним, — туманно ответил Калачников.

— Ха, встречались! — передразнил его Малкин. — С кем с кем, а с тобой Глеб точно не стал бы говорить по душам!

— А после разговора с тобой он прыгнул в окно! Поговорил — и прыгнул! Фьють! — рукой изобразил Петр, как, по его мнению, люди сигают с девятого этажа.

Они оба окончательно перешли на ты, гневно бросая друг в друга обвинения вперемежку со слюной. На всякий случай Бутырский встал между их креслами, и это оказалось совсем не лишним.

— Ах ты, ублюдок! — полез Малкин на Калачникова. — Я сейчас вырву твой поганый язык!

— Самовлюбленный козел! — последовал достойный ответ.

— Спокойно! Спокойно! — тоже истошно заверещал Бутырский, разнимая перевозбудившуюся парочку.

Однако понадобилась еще помощь других участников передачи, ассистентов и просто охранников, чтобы не допустить рукоприкладства. Центр студии заполнила приличная толпа, и все стало похоже на потасовку на хоккейном матче, не хватало только разбросанных повсюду клюшек, перчаток и шлемов. Но самое интересное, что телеоператоры, повинуясь команде режиссера, продолжали съемку.

Постепенно ситуация была взята под контроль, но мирный ход дискуссии все равно уже был бесповоротно нарушен. До конца программы все продолжали скандалить и грызться между собой, как собаки за кость.

…Когда Калачников и Волкогонова вышли из телецентра, было уже темно. Они молча направились на автомобильную стоянку, где находился «мерседес» Петра. Сам Калачников был абсолютно спокоен, даже весел, тогда как его спутница явно чувствовала себя неловко, прятала глаза.

Уже выехав на дорогу, Петр не без иронии поинтересовался:

— Ну и что случилось? Какая-такая вселенская трагедия?

— Вы были просто ужасны! — вырвалось у Марины.

— На этом ток-шоу? — уточнил Петр. — Ерунда! — Но так как Волкогонова продолжала смотреть куда-то в сторону, он развил свою мысль: — Я уже говорил вам, что сейчас мне надо быть как можно заметнее.

— Получается, вам все равно, каким способом завоевывать популярность?!

— Абсолютно.

— Кошмар! Кстати, признайтесь, вы действительно плохо знали Парфутьева?!

Она явно думала, что Калачников будет увиливать от честного ответа, но тот легко подтвердил:

— Я вообще его не знал. Один раз на какой-то тусовке мы минут пять стояли в одной компании. Нас представили друг другу, но мы даже парой слов не обменялись. И вообще, по-моему, он был занудой, царство ему небесное!

— Какое тогда вы имели право говорить о нем, тем более после всего, что с ним случилось?!

— А кого мы вообще знаем? — ухмыльнулся Петр. — Мы сами для себя загадка!

— Демагогия! Чистой воды! В своем шоу-бизнесе вы привыкли забалтывать даже самые серьезные вещи… — Тут Волкогонова, видимо, решила, что спорить с ним бесполезно и опять отвернулась, но, не выдержав, добавила: — Настанет день, когда вас перестанут пускать в приличные дома даже на порог! Думаю, на эту передачу вам уж точно дорога заказана.

Калачников совсем уже развеселился, замотал головой и даже несколько раз ударил ладонью по рулю. Казалось, он услышал лучшую шутку за сегодняшний день.

— Ничего подобного, — возразил Петр. — Фактически я один вытащил ток-шоу. Так бы и продолжалась эта нудота, если бы я не зацепил актеришку. Он чуть не лопнул от ярости! Ха-ха-ха! Уверен, уже через неделю-другую Макс Бутырский позвонит мне и опять пригласит на свою очередную программу. Мне даже не придется угощать его обедом.

— А в этот раз вы его угощали? — насторожилась Марина.

Калачников насупился. Он был недоволен, что сболтнул лишнего этой рафинированной цыпочке, выросшей, кажется, не в большом городе, а в стерильном, изолированном боксе. Судя по всему, ее дедушка-хирург держал внучку в клетке вместе с подопытными крысами, оттуда и характер ее.

— Да, — все же кивнул он. — Кстати, может быть, перекусим где-нибудь? У нас по пути будет отличный ресторан.

Петр возил туда немало своих пассий, там готовили отличные десерты, и на многих женщин это действовало безотказно.

— Я хочу домой! — твердо возразила Волкогонова.

— Воля ваша. Только учтите, я не сделал ничего такого, чего не делают на телевидении другие, — отметил Калачников. — Я не пытаюсь оправдываться, а хочу только предупредить, что в ближайший месяц вам еще не раз придется столкнуться со всем тем, что вы видели сегодня. Привыкайте…

Глава 7

Нет существа опаснее и мстительнее, чем отвергнутая женщина, — она порой бывает пострашнее раненой тигрицы. Причем дамы считают, что им нагло, вероломно изменили даже в том случае, когда свои особые отношения с какими-то мужчинами они всего лишь выдумали, нафантазировали. Не случайно многие известные певцы, музыканты, актеры до самого последнего момента скрывают факт своего вступления в брак. Новость об этом разбивает сердца тысячам и тысячам представительниц прекрасного пола, которые перестают ходить на концерты, на спектакли или смотреть фильмы с участием «гнусных обманщиков».

Что же касается Вероники, то ее притязания на Калачникова были не такими уж и виртуальными. Она не просто мечтала о каком-то прекрасном принце, а в буквальном смысле почти ежедневно по нескольку часов держала Петра в своих руках. У них уже появились общие победы и поражения, общие проблемы, общие шутки, общие особые словечки, смысл которых для них двоих был гораздо шире, чем для остальных людей. Их глаза уже привыкли к каким-то мелким недостаткам друг у друга, на которые обращаешь внимание при первой встрече. В общем, произошло все то, что и приводит в конце концов к служебным романам. Как тут не зародиться самым смелым надеждам?!

И пусть за три месяца их совместного участия в программе «Танцуют звезды» — включая подготовительную часть — Калачников так и не стал ее любовником, но каждый день Вероника фиксировала множество признаков, свидетельствовавших, что Петр вот-вот окажется в ее постели, что иного итога просто не может быть. Поэтому, когда он заявился на очередную репетицию в сопровождении какой-то смазливой девицы, Вероника почувствовала себя жестоко обманутой. Все ее хитроумные планы наконец-таки устроить личную жизнь разбивались вдребезги, превращались в пыль. Более того, она почувствовала себя так, словно ее суженый сбежал с крыльца ЗАГСа.

Вероника не узнала в спутнице Калачникова ту самую докторшу «неотложки», которая недавно приезжала в телецентр после случившегося у Петра приступа. Сейчас Волкогонову вообще трудно было принять за медицинского работника: собираясь сопровождать Калачникова на репетицию, Марина натянула голубые джинсы, бордовую майку и светлую ветровку и больше походила на легкомысленную студентку, чем на эскулапа. А на плече у нее висела ее любимая коричневая кожаная сумка, куда поместилась не только аптечка со всем необходимым для оказания экстренной медицинской помощи, не только обычный походный набор женской косметики, но и несколько толстых книг, которые Марина захватила, чтобы заниматься своей диссертацией.

Зайдя в телевизионную студию вслед за Калачниковым, Волкогонова невнятно поздоровалась с оторопевшей Вероникой и с расплывшимся в любезной улыбке Аркадием Мухамедшиным, а затем отправилась на самый верх пустовавших зрительских трибун, где углубилась в свои фолианты. Было очевидно: все, что происходит внизу, ее не очень-то и интересует.

— Это Марина, — невнятно представил ее Калачников, нисколько не прояснив ситуацию. — Она побудет здесь немного… Так надо…

Казалось бы, репетиция начинается как обычно, но присутствие Волкогоновой сразу же внесло в атмосферу студии высочайшее напряжение. Было такое впечатление, что прошедшей ночью под полом и потолком съемочного павильона протянули высоковольтные провода, между которыми вот-вот начнут пробивать электрические разряды, рассыпая снопы искр и наполняя воздух едким, зловонным дымом. И единственным человеком из присутствующих, кто не прочувствовал взрывоопасности ситуации, был Мухамедшин. А на что вообще он обращал внимание, кроме бальных танцев?! Довольный тем, что его подопечные в этот раз не опоздали, тренер немедленно взялся за дело.

— Итак, милые мои! — бодрым фальцетом воскликнул он. — Давайте для начала поработаем над финальной частью пасодобля. С ней у нас пока получается полная ху…ня, она мне нравится меньше всего.

Отказаться от употребления матерных выражений его не могло заставить даже присутствие посторонних, да Мухамедшин и не считал, что ругается.

— Кто это?! — недобро поинтересовалась Вероника у Петра, едва в танце они отошли от тренера на несколько шагов и Аркадий уже не мог их услышать.

— Я же сказал — Марина.

— Не притворяйся идиотом!

— Это одна моя знакомая, — постарался не вдаваться в детали Калачников.

Он встал на одно колено и обвел Веронику вокруг себя — того требовал танец. Но как только он опять поднялся и их глаза оказались на одном уровне, немедленно последовал следующий ядовитый вопрос:

— А зачем ты притащил ее сюда?

Вероника выразилась именно так: притащил, а не, скажем, привел, пригласил.

— Она… м-м-м… она, так сказать, хотела посмотреть на нашу репетицию.

— И для этого захватила с собой гору книг?! — хмыкнула Вероника. — Бесстыдник, уже переквалифицировался на девчонок! Педофил!

— Что за дурацкие нападки?! — возмутился Калачников. — Ей двадцать восемь лет!

— Стоп-стоп-стоп! — захлопал в ладоши тренер. — Что происходит?! Мы будем танцевать или пиз…аболить?! — Он помолчал немного, давая возможность сварливой парочке прочувствовать свою вину, при этом Мухамедшин буквально испепелял глазами своих подопечных. Наконец, решив, что им этого урока достаточно, он скомандовал: — Повторим еще раз последний кусок, то есть поворот и дорожку шагов. Прошу, будьте внимательны! И-и-и… Раз-два-три! Раз-два-три!

Молчали Петр и Вероника недолго.

— И давно ты с ней спишь? — язвительно спросила Вероника, оказавшись спиной к Мухамедшину.

— Я с ней не сплю.

— Тебе самому не противно от своего вранья?!

Она сморщилась так, словно ее вот-вот стошнит. В этой гримасе сконцентрировалось все: и смертельная обида, и разбитые надежды, и даже ненависть.

— А почему я вообще должен перед тобой оправдываться?! — возмутился Петр.

— Как это почему?! — ахнула Вероника. — Ты же подавал мне надежды!

— На что?!

— Ну, на особые отношения.

— Когда подавал?!

— Каждый день!

— Каким образом?!

Вероника заметила, что Мухамедшин опять собирается прочитать им нотацию, поэтому дождалась, когда в танце она в очередной раз отвернулась от тренера, и прошипела:

— Ты все время пялился на мои ноги, на мою задницу, на мою грудь!

— Я пялюсь абсолютно на все женские задницы! — парировал Калачников.

— Ты постоянно щупал, тискал меня своими лапищами, все время прижимался ко мне, и я чувствовала, как возбуждается твой член!

— Если бы ты не терлась об него, он бы не возбуждался! — в сердцах брякнул Петр.

Лучше бы он этого не говорил. Вероника тут же наступила ему на левую ногу. Несомненно, она сделала это намеренно. Жало ее каблука едва не проткнуло Калачникову туфлю и расплющило его пальцы. Если бы в Средние века существовали женские шпильки, то инквизиторы, несомненно, использовали бы их для своих пыток. От боли у Петра помутилось в глазах, он громко вскрикнул и запрыгал на одной ноге.

— Что, бля, опять случилось?! — воскликнул Аркадий. — Милые мои, вы сегодня ужасно несобранные! Что с вами происходит?! Когда это закончится?!

Насторожилась на зрительской трибуне и Волкогонова. Она даже привстала, но, убедившись, что с Калачниковым ничего страшного не произошло, так сказать, жить будет, опять уткнулась в свои книжки.

Мухамедшин же произнес перед своими воспитанниками пламенную речь:

— Значит, так, друзья-товарищи! Если вы немедленно не соберетесь, то следующее ваше выступление на конкурсе окажется последним! Никогда еще вы не были так плохо готовы! Просто комплит пиз…ец!!

В переводе с российско-английского это означало: полный пиз…ец.

Перспектива досрочного вылета из программы «Танцуют звезды» не устраивала ни Веронику, ни Петра, это рушило планы обоих. Все еще морщась от боли и прихрамывая на левую ногу, Калачников сказал:

— Со мной все в порядке. Кажется… Ну что вы на меня уставились? Я готов продолжать.

— Ну слава Богу! — мрачно подытожил эпизод Мухамедшин. — Давайте еще раз повторим дорожку шагов. Постарайтесь сделать ее вот так.

Еще секунду назад тренер был чернее самой черной тучи, но как только он сделал первое па, произошло волшебство: на его лице появилась улыбка, глаза засияли, спина распрямилась, и он буквально запорхал по паркету.

Глава 8

Генеральный директор канала НРТ Борис Ткач и генеральный продюсер Лев Дурманов уже почти час обсуждали проблемы, накопившиеся при подготовке новых телевизионных программ, которые должны были появиться в их сетке с первого января будущего года. Вопросов было множество: сроки реализации каждого телепроекта, их бюджеты, команды исполнителей, вынужденные кадровые перестановки: кто-то уходил в декретный отпуск, кто-то серьезно болел, кого-то надо было заменить по творческим соображениям.

Разговор происходил в кабинете гендиректора. Двум телевизионным начальникам практически никто не мешал — Ткач приказал своей секретарше ни с кем его не соединять, и за прошедший час она отказала не менее десятку человек, желавших по телефону пообщаться с ее шефом, в том числе депутату Госдумы, представителю крупной иностранной фирмы и даже послу одного африканского государства.

Прерывалась беседа лишь дважды, когда Ткачу звонили напрямую на его особый мобильный, номер которого был известен только самым близким и важным людям. В первый раз это была мать гендиректора — престарелая актриса. На днях ей исполнилось восемьдесят, и хотя юбилей уже прошел, почитатели и просто лизоблюды продолжали привозить цветы. Так вот, актриса пожаловалась сыну, что у нее уже не хватает ваз, чтобы ставить букеты, и Ткачу пришлось пообещать, что он решит эту проблему. Ну не начинать же читать ей нотации. А завтра половина цветов увянет, и вопрос решится сам собой.

Второй звонок был от одного из самых влиятельных чиновников в Администрации президента. Внучка этого человека посмотрела по телевизору мультфильм и потребовала, чтобы кассета с ним уже сегодня была у нее дома. Правда, девочка не запомнила, как называется мультик и по какому он шел каналу, но это, конечно, не остановило ее дедушку, привыкшего решать все вопросы только на самом высоком уровне. Под его диктовку Ткач добросовестно записал вольный пересказ содержания мультфильма: «Там два таких зеленых чертика… что?.. нет, внучка вот говорит, два таких зеленых человечка похищают принцессу. Принцесса, кстати, в розовом платье. А ее спасают… кто-кто? Ага! Ее спасают Микуша и Гоша — это собачка и лисенок».

Отключив сотовый, Ткач смущенно улыбнулся сидевшему напротив Дурманову и сокрушенно пожал плечами: мол, приходится заниматься и такой ерундой. Он, конечно, мог бы добавить что-нибудь типа: «Старый хрыч! Пользуется своим положением, морочит голову». Однако гендиректор промолчал, не желая давать лишних козырей Дурманову, — кто знает, как потом использует продюсер его слова. А то, что этот молодой человек может абсолютно все пускать в дело, Ткач уже убедился.

Лев Дурманов пришел работать на НРТ всего два года назад по настойчивой рекомендации одного крупного акционера канала. Ткач тогда сразу понял, что к нему приставляют надсмотрщика, однако виду не подал. Ни опыта работы на телевидении, ни богатого послужного списка в свои двадцать девять лет Дурманов, естественно, не имел, тем не менее он уже успел не только окончить МГУ, но и поучиться в престижном западном университете. Помимо хорошего образования, у Дурманова имелась и редкая деловая хватка. Не случайно за короткий срок он успел стать едва ли не главной фигурой канала, определявшей пути его развития, а также направлявшей живительные финансовые потоки, способные создавать оазисы в пустыне.

— Так на чем мы остановились? — потер подбородок Ткач, сбитый с толку вольным пересказом дурацкого мультика.

— На «Волшебном колесе», — подсказал Дурманов.

— Да-да, на «Волшебном колесе». Насколько я понимаю, с этой игрой у нас проблем нет?

— Никаких, — заверил шефа продюсер. — Программа еще только готовится, а рекламодатели уже выстроились в очередь. Думаю, через месяц мы ее уже анонсируем, ну и, естественно, в первую субботу января она выйдет в эфир.

— Прекрасно… прекрасно… — задумчиво пожевал губами гендиректор. — Кстати, — вспомнил он, — а кто будет ведущим «Волшебного колеса»? Кажется, на это место мы рассматривали две кандидатуры — Калачникова и этого… как его?

— Влада Сестринского.

— Точно. А ты что думаешь по этому поводу?

Учитывая примерно двадцатилетнюю разницу в возрасте, гендиректор канала обращался к продюсеру на ты, а тот, в свою очередь, хотя и называл Ткача по имени, но употреблял вежливое «вы».

— Думаю, нам оптимально подойдет Сестринский, — сказал Дурманов.

Так однозначно вопрос с ведущим новой программы решался впервые, и Ткач поверх очков внимательно посмотрел на подчиненного.

— Почему Сестринский? — спросил он. — Калачников — весьма популярная фигура.

— В общем-то да… — кисло признал продюсер, всем своим видом показывая, что лично он придерживается противоположного мнения.

— К тому же Калачников — настоящий профессионал, — привел Ткач еще один весомый аргумент. — На днях я видел, как он участвовал в ток-шоу. Это было забавно, весьма и весьма. Калачникову удалось организовать там грандиозный скандал — переругались абсолютно все, даже чуть не подрались. Без его провокаций это ток-шоу было бы очень пресным.

Дурманов прищурился и неопределенно покачал головой: мол, все так, но надо учитывать и другие факторы, другие не менее важные обстоятельства.

— Мне бы хотелось, чтобы мы пошире захватили молодежную аудиторию, — заметил он, — а для нее Калачников уже староват. Ну а что касается популярности, то я как раз сейчас раскручиваю Сестринского.

— Кстати, где он? Может, загулял?! Что-то я давненько его не видел.

— Он уже второй месяц торчит на необитаемом острове, где проводятся съемки нашего очередного конкурса на выживание, — защитил Дурманов Сестринского. — Там осталось всего семь человек, и среди них Влад. Победителем он не станет, но в тройку призеров войдет: я поговорил с режиссером программы. А как только Сестринский вернется в Москву, мы втиснем его в еще одно игровое шоу. Так что к новому году он будет не менее узнаваемой фигурой, чем Калачников.

Гендиректор взял со стола листок с перечнем будущих программ канала и углубился в него. Казалось, он собирается перейти к следующему пункту, но ему просто нужна была пауза, чтобы обдумать ситуацию.

— Получается, на Калачникове ты поставил крест уже давно? — бесцветным голосом поинтересовался Ткач, не отрывая глаз от бумажки.

— Почему вы так решили? — насторожился Дурманов.

— Иначе бы ты не возился с Сестринским. Ты ведь начал натаскивать его заранее, еще полгода назад.

У Ткача был богатый опыт закулисных интриг, а уж разобраться в маленьких хитростях продюсера для него тем более не составляло труда. Какое-то время Дурманов оставался невозмутимым, но переигрывать тоже было опасно. Он простецки улыбнулся и подтвердил:

— Да, мне изначально не хотелось, чтобы «Волшебное колесо» вел Калачников.

— Почему?

— Ну не нравится он мне, и все! Хоть пилите, хоть режьте меня, хоть ешьте с маслом!

— А как же его опыт?! — повторился Ткач. — Я же говорю, на недавнем ток-шоу он организовал такую заваруху, что любо-дорого было посмотреть! И вообще, что за постановка вопроса: нравится — не нравится?!

Не находя больше весомых контраргументов, Дурманов от частностей перешел к общему:

— Вы всегда защищаете наших стариков.

— Во-первых, Калачников не старик! А во-вторых, да, меня волнует, что у нас началась резкая смена поколений. Уходят те люди, которые фактически и создали наш канал, которые долгое время определяли его лицо.

По интонациям Ткача вдруг почувствовалось: он высказал то, что накопилось у него на душе, что действительно его очень волнует. А возможно, гендиректор продублировал жалобы тех сотрудников, кто давно работал на канале НРТ и кто имел прямой доступ в его кабинет. Вопрос был принципиальный, и в этот раз Дурманов не стал уступать.

— Лицо канала — это абстракция! — веско бросил продюсер. — Что-то такое эфемерное, что невозможно положить в банк. Реальность же — наше финансовое состояние. И вы прекрасно знаете, что за последние два года оно значительно улучшилось. Значит, мы поступаем правильно, значит, наша кадровая и творческая политика абсолютно верная.

— Не все можно мерить деньгами…

— Все! — не громко, но твердо настоял Дурманов. — Вы скажете, что я циник…

— Скажу, — мгновенно отреагировал Ткач.

Продюсер хохотнул, но это не остановило его от изложения своей позиции:

— Согласен, я циник. Более того, признаюсь, что некоторые из так называемых старожилов канала вызывают у меня раздражение. Знаю также, что за моей спиной ходят всякие разговоры: мол, убирает звезд, а на их место набирает молодую шушеру — тех, кто будет заглядывать ему в рот, выполнять самые бредовые поручения. И мне действительно нужны такие люди, потому что только с ними можно заниматься настоящим бизнесом.

— Ты что же, полностью отвергаешь такие вещи, как талант, мастерство, творчество? — почти неприязненно поинтересовался у него Ткач.

— Мне кажется, шеф… — Дурманов на секунду замялся. — Только я сразу прошу прощения за откровенность… В общем, на мой взгляд, вы слишком долго варились в этом мутном бульоне, среди так называемой творческой интеллигенции. Слава Богу, лично я никаких театральных и прочих гуманитарных заведений не заканчивал. Зато получил добротное финансовое образование и, поверьте, знаю, как сделать наш канал успешным… Конечно, если нам попадется способный человек, мы попытаемся его использовать, но время талантливых актеров, режиссеров безвозвратно прошло. Двадцать первый век — это век продюсеров, или проще — менеджеров, которые не подстраиваются под вкусы толпы, а сами формируют потребности общества. Именно они определяют, что мы пьем, едим, на чем ездим, спим, какие фильмы смотрим. И я тоже хочу сделать так, чтобы наш канал не трясся над каждой ублюдочной звездой, а создавал их столько, сколько нам надо. Звезд мы будем не воспитывать, а назначать!

— Ну, не знаю… — начал сдаваться Ткач.

Этот разговор со стороны мог показаться несколько странным: молодой зам учил жизни генерального директора. Но Ткач ни на секунду не забывал, что за его продюсером стоят крупные акционеры и кто-то из парламента, что вообще появление на канале этого нагловатого парня может быть частью какой-то большой игры против него, началом передела важнейших в стране средств массовой информации. Поэтому гендиректору приходилось играть роль мудрого наставника, снисходительно относящегося к категоричным высказываниям своих подопечных.

— Вообще, шеф, не обижайтесь, но вам надо почитать что-нибудь популярное о современных методах ведения бизнеса. В этой сфере появилось столько интересного. Взять те же хедж-фонды. — Глаза у Дурманова загорелись, чувствовалось, он затронул волнующую его тему. — Вы слышали о них?

— Да, кое-что, — соврал Ткач.

— Это просто гениальное изобретение! — заливался продюсер. — Хедж-фонды работают на глобальных рынках и, как правило, не подконтрольны финансовым властям отдельных стран. Принцип деятельности их таков: они находят жирненькую фирму и покупают столько ее акций, сколько надо, чтобы в ее руководство пропихнуть своих людей. Карманный совет директоров урезает все расходы фирмы — на зарплаты, на развитие, а сэкономленные деньги выплачивает в виде дивидендов хедж-фонду. Фактически действует принцип пиявки: сосать кровь до последней капли. В результате через два-три года от процветающей фирмы остается одна шкурка, и ее банкротят или в лучшем случае переводят куда-нибудь в Юго-Восточную Азию. А хедж-фонд набрасывается на следующую жертву.

— Но ведь это же жестоко и даже аморально! — невольно воскликнул гендиректор.

— Возможно, — усмехнулся Дурманов, — но у хедж-фондов максимальная прибыль. А победителей, как известно, не судят. Вот и из нашего канала я хочу сделать идеальный механизм для зарабатывания денег. При этом мы не должны зацикливаться на мелочах типа: удалось ли нам пристроить куда-нибудь нашу стареющую звезду Петра Калачникова или нет. Производство звезд мы поставим на поток…

Удивительно, но как раз в тот момент, когда Дурманов произносил свой приговор Калачникову, сам Петр зашел в приемную Ткача. Он не искал встречи ни с гендиректором, ни с генпродюсером — цель его была гораздо прозаичнее.

Вчера вечером ему опять позвонила его заклятая почитательница, называвшаяся Тамарой, хотя совсем недавно он в очередной раз сменил номер телефона. Эта девица снова добивалась встречи с ним, однако Петр отверг ее просьбу, сославшись на важное обстоятельство.

— Какое именно? — поинтересовалась Тамара.

— Как только я с тобой, сука, встречусь, я сразу же задушу тебя своими руками!! — завизжал Калачников. — А я не хочу пока садиться в тюрьму!

Успокоившись же, он решил поискать, где эта несчастная может доставать его телефон. Единственное место, куда Калачников сообщал каждый свой новый номер, была приемная генерального директора канала НРТ, — Петр все еще надеялся, что о нем вспомнят и позвонят. Именно этим обстоятельством и был обусловлен его визит сюда.

Секретарем Ткача была невзрачная дама лет сорока. Вообще, как известно, секретарши бывают двух типов. К первому относятся молодые, длинноногие, грудастые красавицы, заставляющие уважительно подозревать их начальников в необузданной половой мощи. Ко второму — состарившиеся в приемных серые мыши, личная жизнь которых никому не известна, да и не интересна, в том числе их шефам. Как раз такое бледное, безбровое и почти бестелесное существо и сидело в «предбаннике» главного телевизионного начальника.

При появлении Калачникова секретарша Ткача неприязненно выдавила из своей тощей груди ответное приветствие и застыла с занесенной над клавиатурой компьютера рукой: мол, давай скорее, у меня полно дел. Она недолюбливала мужчин-красавцев, никогда не обращавших на нее внимания без крайней необходимости, и старалась первой уязвить их самолюбие.

Когда же Калачников, деликатно подбирая слова, стал выспрашивать: не могут ли всякие посторонние люди каким-то образом узнавать здесь, в приемной, номера сотрудников канала? — секретарша наградила его еще одной презрительной ухмылкой. Она заявила, что чужие телефоны никому не раздает, так что Петру пришлось уйти несолоно хлебавши, хотя он так и не избавился от подозрений, что гадости ему делает именно эта бледная поганка. Но достоверно выяснить это не было никакой возможности.

Как не мог Калачников узнать и то, что только что за стеной приемной окончательно решилась его судьба: место ведущего в «Волшебном колесе» ему уже не светило!

Глава 9

Если с пасодоблем у Калачникова были большие проблемы и только благодаря мастерству и стараниям Вероники они не вылетели из телевизионного конкурса, то выбранный ими на следующей неделе венский вальс стал, пожалуй, лучшим танцем в их исполнении. Петру удалось абсолютно точно схватить основное движение вальса — широкий, плавный, тягучий шаг. Он сам получал огромное удовольствие, скользя по паркету и кружа свою партнершу, чутко отзывавшуюся на каждое прикосновение, на каждый посыл. Возможно, количество тренировок наконец-таки стало переходить у них в качество.

Свою положительную роль, безусловно, сыграло и то, что всю неделю, в течение которой Калачников старательно осваивал венский вальс, на репетициях присутствовала Волкогонова. Это успокаивало Петра, он не сачковал, а наоборот, с максимальной пользой использовал каждую минуту занятий. Да и Вероника почти перестала терзать его приступами ревности, хотя каждый раз, увидев на пустых трибунах Марину с неизменной стопкой книг, она зло фыркала.

Впрочем, однажды Вероника попыталась поскандалить, заявив, что ей мешает присутствие посторонних на репетиции. На это Калачников сухо заметил, что если уйдет его знакомая, то уйдет и он. Тон Петра не оставлял сомнений, что он не шутит, и бунт на корабле был подавлен в зародыше.

В пятницу, во время записи очередной программы «Танцуют звезды», Петр и Вероника со своим романтическим венским вальсом заняли в конкурсе почетное второе место, чего прежде с ними никогда не случалось — обычно они не входили даже в пятерку лучших. Ну а главными неудачниками в этот раз стали молодая грудастая певичка с вульгарно накачанными гелем губами и составлявший ей пару изящный блондин, когда-то танцевавший в ансамбле Игоря Моисеева.

Певичку кто-то пытался усиленно раскручивать. Полгода назад она уже участвовала в международном музыкальном конкурсе, который с треском провалила. Теперь же певичка опозорилась и с танцами: исполняя со своим партнером модный фанк, она умудрилась дважды упасть, так что судьи единодушно поставили эту пару на последнее место со всеми вытекающими последствиями. Ведущие шоу, правда, посочувствовали проигравшим: мол, вас нам будет очень недоставать, но это были не более чем дежурные слова — кого-кого, а эту толстогубую, вульгарную проститутку никому не было жаль.

Что же касается Петра и Вероники, то, как одни из победителей этого дня, они были вознаграждены продолжительным интервью с ведущими, в котором в адрес их пары было высказано немало комплиментов. Но главное, что по времени эта беседа заняла столько же, сколько и исполнение самого венского вальса, а значит, в этот раз в ящике Калачников должен был светиться в два раза дольше, чем обычно, — чего он и добивался.

По окончании записи телевизионной программы Семен Мытарь из своей режиссерской кабинки попросил всех участников съемок, чтобы они немного задержались. Появившись через минуту в студии, он дождался, когда трибуны покинули последние зрители, и громогласно объявил:

— Друзья! У нас сегодня юбилей, поздравляю!

Все немедленно зашумели:

— Какой юбилей?! О чем речь?! Не томи публику!

— Спокойно, спокойно! — поднял вверх свои волосатые короткопалые руки Мытарь. — В общем, сегодня мы сняли десятую программу нашего еженедельного шоу!

— Как десятую?! Не может быть! Ба, и впрямь десятую! — опять загалдели присутствующие. — Значит, мы уже выучили по десять танцев?!

За почти ежедневными тренировками и еженедельными конкурсами время пролетело как один миг.

— Все точно, — подтвердил главный режиссер. — Это я могу просчитаться, а бухгалтерия — никогда. Оттуда мне и напомнили. Но это не единственное знаменательное событие. Если учесть и подготовительный период, над проектом мы работаем уже пять месяцев. Я решил, что это надо отметить и поставил перед руководством канала вопрос ребром. Так что сейчас сюда принесут из нашего буфета шампанское и кое-какую закуску. Я уже позвонил туда и сказал, что с танцами мы закончили, пора и выпить.

— Ура! — крикнул кто-то, и все засмеялись.

Воспользовавшись возникшей после этого суетой, Калачников вышел из студии, чтобы найти Волкогонову. По уже укоренившейся за последние недели традиции Петр сегодня забрал Марину у ее дома и привез в телецентр, а перед тем как она ушла на трибуны к зрителям, они договорились, где встретятся после съемок.

Волкогонова стояла у лифтов со своей безразмерной, коричневой сумкой, в которой прятала аптечку.

— Возникла небольшая проблема, — подходя к ней, сказал Калачников.

Марина встревожилась.

— Опять почувствовали себя плохо? — спросила она.

— Нет-нет, — поспешил он успокоить ее, — с этим все в порядке. Когда вы со мной, у меня ничего не болит.

Этот легкий подхалимаж она пропустила мимо ушей.

— Тогда что случилось?

— Оказывается, сегодня мы сняли десятую программу нашего танцевального шоу.

— Ну и?..

— Мытарь — наш главный режиссер — устраивает в связи с этим небольшой сабантуй, прямо здесь, в телестудии. Мне обязательно надо побыть со всеми хотя бы полчасика. Не хочу, чтобы меня считали снобом.

— Ну надо так надо, — пожала плечами Волкогонова. — Я и сама прекрасно доберусь домой.

Марина действительно нисколько не обиделась. Недавно она даже думала, что злоупотребляет зависимостью от нее Калачникова. Он регулярно платил ей по понедельникам оговоренную между ними сумму, да еще и превратился во что-то типа ее персонального водителя, причем очень пунктуального. Такая услуга с учетом ежедневно преодолеваемых солидных расстояний и затрачиваемого им времени сама по себе немало стоила.

— Вы меня не так поняли, — запротестовал Петр. — Я не собирался от вас избавиться — раз я обещал, значит, обязательно отвезу домой. Я просто хотел предложить вам составить мне компанию. Это не займет много времени. А через полчасика мы вместе уедем, идет?..

— Нет, это неудобно… — начала Марина, но ее перебили.

— А что это вы здесь стоите? — раздался сбоку веселый, самоуверенный голос.

Калачников повернулся и увидел Льва Дурманова. Тот только что вышел из подъехавшего лифта. Практически одновременно с ним из соседней кабинки появились две буфетчицы с тележкой, на которой стояли ящик шампанского и пара подносов с разнообразными закусками, прикрытыми салфетками. Буфетчицы проследовали в студию, а Дурманов подошел к Петру и Марине. Было очевидно, что спутница Калачникова заинтересовала его.

— Петр, давай-ка приглашай свою подругу к нам в гости, — с любезной улыбкой, что было для него совсем не характерно, сказал Дурманов.

— Она считает, что это неудобно, — машинально поддержал его фривольные интонации Калачников, но тут же перешел на более официальный тон: — Кстати, познакомьтесь, это Лев, генеральный продюсер канала, а это Марина… м-м-м… моя хорошая знакомая.

— Мне кажется, я вас где-то видел, — продолжал трепаться Дурманов.

— Возможно, — неопределенно пожала она плечами, не желая выдавать Калачникова.

— Смотрели наше шоу?

— Да, — подтвердила Марина.

— Ну и как, понравилось?

— Конечно, нет!

Ее ответ прозвучал резковато. Дурманов немного оторопел, но потом рассмеялся, продолжая разыгрывать приятного во всех отношениях парня.

— Любопытно, — дернул он головой. — Мне, как продюсеру этой программы, было бы полезно с вами поговорить. Может, все-таки сделаете нам одолжение?

Это был как раз тот случай, когда женщине проще уступить, чем сопротивляться настойчивым просьбам, причем сразу двух мужчин. Не вступая больше в дискуссии, Волкогонова направилась к двери студии. Продюсер двинулся следом, и замкнул эту небольшую процессию Калачников.

Настроение Петра резко ухудшилось, он уже пожалел о том, что решил затащить Марину на неожиданно организованную вечеринку. Ему не понравилось чрезмерное дружелюбие Дурманова, оно явно было неспроста. Когда этот наглый малый только появился на канале НРТ, он еще соблюдал рамки приличия — первым здоровался, радушно улыбался, но, освоившись, продюсер стал общаться с Калачниковым все прохладнее и прохладнее, явно демонстрируя, кто в доме хозяин. Петра это бесило, однако ничего поделать он не мог. А теперь Дурманов вообще зашел за все допустимые рамки: стал флиртовать с чужой женщиной, причем на глазах у того, кто ее привел. Это уже было похоже на поведение феодального князька, трахавшего всех, кто появлялся на его территории. И пусть между Калачниковым и Волкогоновой ничего не было, но Дурманов-то этого не знал!

В центр телестудии уже успели вытащить несколько столов, на которых буфетчицы заканчивали расставлять тарелки с закусками и бутылки. Появление Волкогоновой в сопровождении Калачникова и Дурманова не вызвало у присутствующих особого интереса, разве что Вероника, узнав соперницу, не удержалась от презрительной гримасы. А уже вскоре внимание всех сосредоточилось на Семене Мытаре.

Главный режиссер программы, чтобы быть повыше и позаметнее, забрался на первый ряд зрительских трибун и, воздевая пластиковый стаканчик с шампанским, произнес пламенную речь о том, что лучшего телевизионного проекта он еще не делал в своей жизни и что постоянно повышающийся рейтинг шоу «Танцуют звезды» — заслуга всех его участников. Вообще Мытарь был очень эмоциональным человеком, и когда позднее он пошел по студии, его передвижение в толпе можно было проследить по громким тостам и взрывам смеха.

Калачников и Волкогонова вначале стояли вдвоем, чуть в стороне от всех — к счастью, Дурманова почти сразу кто-то отозвал, — но потом к ним подошел известный музыкант и композитор по фамилии Дереза — он тоже участвовал в шоу и из-за своей неуклюжести практически в каждом туре состязаний был потенциальным претендентом на вылет. Его партнерша по танцам шумно развлекалась в кругу собравшейся в центре студии молодежи, а музыканту там, видимо, было скучно, и он поговорил с Калачниковым на такую интересную тему, как пробки на дорогах: мол, если бы не эта вечеринка, они успели бы проскочить, а так ехать из телецентра придется в час пик, и наверняка они проторчат в машине несколько часов.

Когда музыкант наконец отстал, к Калачникову и Волкогоновой подошла еще одна пара. В ней организаторы шоу удачно объединили известного гимнаста, олимпийского чемпиона, совсем недавно покинувшего большой спорт, и молоденькую профессиональную танцовщицу. У этих симпатичных ребят за время участия в шоу действительно завязался бурный роман, который они ни от кого не скрывали и даже сейчас ходили по студии, обнявшись за талии, чокаясь со всеми встречными пластмассовыми стаканчиками: он — левой рукой, а она, естественно, правой. Было очевидно, что на шоу-бизнес и на свои перспективы в нем они все еще смотрят сквозь розовые очки, и, желая им добра, хотелось, чтобы этот романтический период у них поскорее закончился.

Гимнаст и его подруга не нашли ничего лучшего, как горячо признаться Калачникову в любви. Они буквально так и сказали: «Мы любим вас!» — явно имея в виду не его лично, а то, чем он занимался в своей жизни. Конечно, избыток гормонов в крови делал их неадекватными и смешными, но Петру все равно было приятно, особенно потому, что свои откровения они излили в присутствии Волкогоновой.

Тем временем, выпив по два-три стаканчика шампанского, публика еще больше разошлась, и теперь уже тосты пошли один за другим. Поочередно взбираясь на первый ряд зрительских трибун, выступавшие говорили о том, что участие в шоу «Танцуют звезды» коренным образом изменило их жизнь, что они многому научились, приобрели новых друзей, новый ценный опыт и прочие милые глупости, хотя на самом деле большинство из присутствующих в студии многим бы пожертвовали, чтобы их конкуренты по танцевальному конкурсу поломали бы руки и ноги. В общем, наступило самое оптимальное время, чтобы смыться с этой вечеринки. Калачников и Волкогонова переглянулись, поставили свои стаканчики на стол и уже направились было к выходу, но в этот момент на их пути материализовался Лев Дурманов.

— Ну, давайте начинайте топтаться на мне и моем шоу, — шутливо обратился он к Марине, продолжая еще в коридоре начатый разговор.

Дурманов умел, да и любил заставлять людей оправдываться перед ним. В таком случае у него всегда появлялось преимущество, как при игре в шахматы белыми фигурами. Но Волкогонова не поддалась на его уловку.

— Если вы думаете, что я горю желанием обсуждать эту тему, то вы глубоко заблуждаетесь, — в тон ответила она.

— Тогда сделайте мне одолжение, — продолжал продюсер разыгрывать простецкого парня. — По долгу службы я просто обязан выяснить, почему программа «Танцуют звезды» не нравится молодой красивой женщине. На таких, как вы, мы, собственно говоря, и рассчитываем, вы и есть наша целевая аудитория.

Марина вдруг рассмеялась.

— Что?! — насторожился Дурманов.

— Я подозревала, что люди творческих профессий болезненно воспринимают критику, но не думала, что этим недостатком они страдают поголовно.

— Петр уже пытал вас на эту тему? — догадался продюсер. — Я прав?

Он мельком взглянул на Калачникова, впрочем, без особого интереса.

— Да, — подтвердила Волкогонова. — Ну хорошо, — не стала она ломаться, — я повторюсь. Как я уже говорила Петру, мне совершенно не интересно наблюдать за танцевальными упражнениями дилетантов. — Марина оглянулась, не слышит ли ее кто-нибудь, но в студии стоял такой гвалт, что можно было не осторожничать. — А ваши так называемые звезды — именно дилетанты. Их уровень — соревнования районного масштаба.

— Вы необъективны…

На лице Дурманова появилась обида, но она была не смертельной, а скорее игривой: он не хотел, чтобы разговор прервался, едва начавшись.

— Абсолютно объективна! — настояла Марина на своем. — Пусть бы эти люди отплясывали на творческих капустниках в своих организациях или на днях рождения у друзей, так нет же, они нагружают всех телезрителей!

— Нагружают?! — саркастически переспросил Дурманов. — Побойтесь Бога! Вы же были сегодня на записи нашей программы, а значит, слышали, как им аплодируют.

И опять Волкогонова не уступила, можно даже сказать, она полезла в бутылку:

— Это означает только одно: все остальные ваши телепередачи настолько примитивны, что на их фоне танцевальные упражнения, простите, звезд кажутся интересными. Но самое ужасное, что их дилетантизм становится все более и более агрессивным, воинствующим.

— Что вы имеете в виду? — не понял Дурманов.

— Да, воинствующим! — повторила Марина. — Как бы вам объяснить…

— Да уж, постарайтесь.

Продюсер хохотнул и покачал головой: мол, бывают же на свете такие злючки.

— Хорошо, вы сами напросились! — подбоченилась Волкогонова. — В общем, телешоу, где дилетанты соревнуются в танцах, вначале претендовали всего лишь на роль милой шутки, от телезрителей как бы ждали снисхождения. Но потом ваши доморощенные звезды освоились на телеэкране и вообще потеряли всякий стыд! Теперь они не только танцуют на всех каналах, но еще и поют, показывают примитивные цирковые упражнения, боксируют, участвуют в других дурацких состязаниях. Им отводят лучшее время, их везде рекламируют, и все это преподносится в качестве первосортного зрелища. Нам внушают, что это и есть настоящее искусство, то есть суррогат практически полностью вытеснил все остальное. Вот почему я и говорю, что их дилетантизм стал воинствующим.

Калачников хотел что-то вставить в этот гневный монолог, но Марина так распалилась, что оборвала его на полуслове:

— И не надо со мной спорить! Постыдились бы! Как будто не понимаете, что с этими танцами вы не только выглядите по-дурацки, но и подаете дурной пример молодым. Юноши и девушки смотрят такие шоу и приходят к выводу: чтобы стать знаменитым, нет нужды много работать, не надо годами учиться петь, как Вишневская, или танцевать, как Васильев. Достаточно, как это принято говорить, раскрутиться любыми, даже самыми отвратительными, мерзкими способами, и ты гарантированно попадешь на телевидение, где сможешь и петь, и танцевать, и показывать фокусы, даже не обладая соответствующими талантами. Это агрессивное, массовое нашествие дилетантов на телеэкраны напоминает мне ситуацию с геями…

Дурманов как раз хотел сделать глоток шампанского, но подавился и закашлялся, расплескивая содержимое своего пластикового стаканчика.

— С кем, с кем?! — переспросил он, доставая носовой платок и вытирая рот, руки, лацканы пиджака.

— С геями и в целом с гей-культурой! — решительно повторила Волкогонова.

Она была так возбуждена, что даже сквозь ее смуглую кожу на щеках проступил румянец.

— Но они-то здесь при чем?! — удивился продюсер.

— При том! Я где-то читала очень точное наблюдение о поведении секс-меньшинств. Вначале люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией говорили, что, мол, никого не касается, чем мы занимаемся у себя дома и в своих клубах, — это наше личное дело. Но, отстояв свои права, они не остановились, а пошли дальше: из гей-клубов вышли на улицы. Теперь же они повсеместно устраивают пышные гей-парады, пытаясь приобщить к своим, так сказать, ценностям всех окружающих. Им уже мало, что их не трогают, они хотят, чтобы все танцевали под их дудку! Примерно так же поступают и ваши доморощенные звезды: если первые свои опыты они выдавали за милый эксперимент, то теперь, какой телевизионный канал ни включишь, обязательно наткнешься на них. Знайте, все ваши телеконкурсы — это бесконечное состязание в непрестойностях, пошлости.

Гневный пассаж Марины, кажется, совсем не обидел Дурманова, или он хорошо притворялся. Закончив вытирать руки, продюсер спрятал платок в карман и сказал:

— Общаться с вами чрезвычайно занятно. У вас цепкий ум, вы начитанны, да и с логикой все в порядке. О внешности я уже и не говорю. Вы могли бы работать на телевидении.

— Полегче! Полегче! — немедленно встрепенулся молчавший до этого Калачников. — Совращение малолетних преследуется в уголовном порядке!

— А ты что, ее дедушка? — не спустил ему Дурманов. — Никогда бы не подумал, что ты заботишься о нравственности подрастающего поколения.

Слово «дедушка», безусловно, было из арсенала запрещенных приемов — недвусмысленный намек на заметную разницу в возрасте у Петра и Марины.

— Я привел ее в этот бордель, а значит, несу за нее полную ответственность, — с улыбкой парировал Калачников.

В этом вроде бы легком пикировании, праздном трепе вдруг почувствовался злой нерв. И если бы у Калачникова спросили, зачем он полез в бутылку, Петр вряд ли смог бы дать вразумительный ответ. Он не имел на свою спутницу никаких прав, и ограждать ее от других мужчин было просто глупо. Но еще глупее было в его положении ссориться с генеральным продюсером канала, от которого зависело практически все. Тем не менее Петр ясно дал понять Дурманову, что здесь он не уступит.

Возникшее напряжение разрядила Волкогонова, причем сделала она это самым простым и естественным образом.

— Ну что ж, мне действительно пора, — сказала она и обратилась к Калачникову: — А вы идете?

— Конечно, — подтвердил он.

— Надеюсь, мы еще увидимся. Заходите при случае, — слегка кланяясь, любезно осклабился Дурманов.

И пока Петр и Марина шли к выходу из студии, продюсер смотрел им вслед с недоброй улыбкой на лице.

Глава 10

Чтобы добраться от телецентра до дома Волкогоновой, надо было пересечь практически всю Москву, строго с севера на юг. Для любого автомобилиста это было непростым испытанием, так как даже поздним вечером дороги в городе были перегружены — композитор Дереза знал, о чем говорил. Петр и Марина ехали почти полтора часа, и большую часть этого времени они провели в напряженном молчании.

Калачников все еще переживал свою стычку с генеральным продюсером, понимая, что она дорого ему обойдется. Этот молодой, сухощавый, самоуверенный хлыщ, два года назад свалившийся на голову всем сотрудникам канала НРТ, уже успел сломать судьбы многим людям. И хотя официально чистка коллектива осуществлялась под девизом творческого обновления, создания новых, оригинальных программ, все понимали, что Дурманов просто убирает неугодных. Сукин сын действовал нагло, изощренно жестоко и, кажется, даже получая удовольствие от своих действий, как хирург-садист, отрезающий людям руки, ноги без особой на то необходимости.

Волкогонова тоже была не в своей тарелке. Несмотря на вроде бы шутливый обмен колкостями между Калачниковым и Дурмановым, Марина поняла, что присутствует при серьезной схватке двух самцов и что сцепились эти мужики именно из-за нее. Женщины такие вещи чувствуют очень тонко, их интуиция оттачивалась веками. Догадывалась Марина и о том, что Калачников теперь может серьезно пострадать, и его бесшабашный поступок смущал ее.

В Средние века победителям рыцарских турниров дамы отдавали руку и сердце. Современных же женщин глупыми, безмозглыми выходками уже не очень-то и впечатлишь, но все же Волкогоновой захотелось хоть как-то поддержать Калачникова, хотя бы чуть-чуть приподнять ему настроение, показать, что она на его стороне. Марина долго не знала, как конкретно это сделать, пока на одном из светофоров Петр едва не врезался в багажник остановившейся перед ним машины.

— Вы думаете, в ней сидит ваш продюсер? — поинтересовалась она, кивая вперед.

Калачников, еще секунду назад представлявший собой комок нервов, гранату с выдернутой чекой, громко засмеялся и наконец-таки немного расслабился.

— Чертов выскочка! — ругнулся он. — Я его просто не переношу!

— А он вас?

— Это единственное, что нас роднит…

И хотя после этого Петр и Марина опять не разговаривали, их молчание было уже совсем другим — дружелюбным, что ли, и вполне комфортным.

На углу громадного, днем серого, а сейчас темного дома Волкогоновой Калачников притормозил. Именно здесь он всегда встречал ее и именно сюда привозил после своих танцевальных репетиций.

— Уже поздно, идти домой мне будет некомфортно, — сказала она. — Пожалуйста, подвезите меня к подъезду.

— Не вопрос. Только знать бы к какому… — пошутил Калачников.

— Сверните во вторую арку, а потом направо и до конца здания.

Он в точности выполнил все ее указания. Когда «мерседес» остановился, Волкогонова попрощалась и открыла дверь.

— Марина! — вдруг окликнул ее Петр.

— Что? — повернулась она, уже ступив одной ногой на тротуар.

— Можно, я ненадолго загляну к вам? — попросил Калачников. — Буквально на пять минут. Что-то я не в своей тарелке, а вы действуете на меня успокаивающе.

Волкогонова замерла, что-то обдумывая, но потом все же улыбнулась:

— Хорошо, пойдемте…

На доисторическом, жестко лязгнувшем металлической дверью лифте они поднялись на третий этаж. Как и ожидал Калачников, в этих старых, в стиле советского ампира домах были очень высокие потолки. Чтобы сменить перегоревшую лампочку, здесь недостаточно было стула, а требовалась стремянка. Неожиданным для Петра оказалось лишь то, что, когда они зашли в квартиру Волкогоновой, он увидел, что свет в прихожей и в просматривавшейся дальше гостиной был включен. Но вскоре все прояснилось: на звук их голосов откуда-то из глубины появилась невысокая, полненькая, круглолицая девушка в джинсах и мешковатом, вручную связанном свитере — по виду студентка.

— Как дела? — спросила у нее Волкогонова, сбрасывая туфли и босиком проходя в гостиную, а оттуда еще куда-то.

— Все нормально, спит, — бросила ей вслед незнакомка, не отрывая глаз от Калачникова.

Несомненно, она узнала Петра и теперь глуповато улыбалась ему, кокетливо сцепив руки за спиной. Впрочем, это была обычная реакция дам на его появление. Известный, успешный, богатый мужчина мгновенно вызывал у них течку, о чем они ему давали знать всеми возможными способами, порой даже выходившими за рамки приличий.

Что же касается Калачникова, то он был слегка озадачен. Судя по коротким фразам, которыми на ходу обменялись молодые женщины, в квартире находился кто-то еще, и этот кто-то уже почивал, хотя было еще не поздно. Но к какому-либо конкретному выводу он не успел прийти, так как Волкогонова опять появилась в прихожей.

— Что же вы здесь стоите? Проходите, — сказала она Петру и обратилась к пухленькой девушке: — Танечка, ты можешь идти, спасибо.

— Ага, — кивнула та, все еще не отрывая глаз от Калачникова. — А завтра я нужна?

— Да, — подтвердила Марина, — приезжай как обычно.

— Хорошо…

Девушка взяла в прихожей свою сумку и, щелкнув замком, вышла на лестничную площадку. Последнее, что было видно в проеме закрывавшейся двери, — ее кокетливый взгляд, направленный на Калачникова.

— Поздравляю, вы явно понравились няне моего сына, — подколола Петра Марина и еще раз жестом пригласила его в гостиную: — Да проходите же. Только, пожалуйста, не шумите, а то разбудите Илью.

Теперь все прояснилось: у Волкогоновой был сын и звали его Ильей. Собственно говоря, Петр мог догадаться об этом и раньше, из отдельных заявлений Марины: то она не могла вырваться вечером, то ей надо было срочно ехать домой.

— Может, у вас имеется еще и муж? — пряча смущение за развязными интонациями, спросил Калачников, проходя в соседнюю комнату.

Гостиная была обставлена добротной, но старой мебелью в стиле советского ар деко — кожаные диван и два кресла, мощный стол с коренастыми стульями, сервант с набором цветных хрустальных бокалов и рюмок. В другом помещении все это выглядело бы несуразно, однако для квартиры в «сталинке» подходило идеально. Калачников сразу вспомнил рассказ Волкогоновой о своем дедушке-профессоре, от которого ей и досталась квартира. Впрочем, кое-где виднелись и симпатичные антикварные штучки — трюмо, люстра, напольные часы с маятником, но вряд ли их покупали специально, для создания определенного антуража, скорее всего они были оставлены в наследство прежними поколениями этой семьи. И уж во всяком случае, эти старинные вещи не могла приобрести сама Марина, с ее доходами это было невозможно.

— Мужа у меня нет… и не было, — легко ответила Волкогонова: чувствовалось, эта тема ее не волнует. — Мой сын — плод бурной, но короткой студенческой любви.

— Студент сбежал от вас?

— Нет, я сама от него избавилась, — сказала она и без паузы спросила: — Хотите чаю?

— Было бы неплохо…

Хозяйка квартиры опять вышла из гостиной. Пока она отсутствовала, Калачников думал о том, что надо обладать завидной целеустремленностью, чтобы родить ребенка в студенческие годы и не бросить институт, а потом, воспитывая мальчишку одной, взяться за диссертацию. Но и без знания таких подробностей личной жизни Волкогоновой Петр уже успел убедиться, что упрямства ей не занимать.

Появилась Марина с пузатым фарфоровым чайником в руках, на боку которого болтались две ярко-желтые этикетки от заварных пакетиков. Она достала из серванта вазочку с конфетами и чашки, но пока не стала их наполнять, давая возможность чаю как следует настояться. Так как Калачников устроился на диване, она села сбоку от него в кресло.

— Сколько вашему сыну лет? — поинтересовался Петр.

— Пять.

— Илья — это в честь кого-то?

— В честь деда.

— А ваши родители вам помогают?

— Они умерли… Давно… — без особых эмоций ответила Волкогонова.

Но Калачников все же нахмурился, выдержал приличествующую паузу и задал очередной вопрос:

— Няня обходится дорого?

— Не дешево. Впрочем, все относительно. Теперь, когда вы меня наняли, я могу себе это позволить.

— Хотите, я прибавлю вам зарплату?

— С чего это?! — не удержалась от улыбки Марина. — Вы сегодня вообще какой-то странный… ну, не такой, как обычно. Вначале попытались оградить меня от вашего продюсера, теперь предлагаете деньги.

— Мне было бы очень жаль, если бы вы попали в сети этого мерзавца, — поморщившись, заметил Калачников. — Ничего, кроме гадостей другим людям, Дурманов делать не умеет, его лучше сторониться. И вообще мне вдруг захотелось избавить вас от многих жизненных невзгод.

Признание было довольно откровенным, и, чтобы замять возникшую неловкость, Волкогонова поднялась и потянулась за чайником, но Петр перехватил ее руку и притянул к себе. Она упиралась совсем не сильно и совсем не долго — секунды три, а потом покорно опустилась рядом с Калачниковым. И так же покорно она восприняла то, что он начал ее раздевать, целуя в губы, в шею, потом в грудь, в живот.

Тело у Волкогоновой оказалось таким, каким его и представлял Калачников: смуглым, худым, мускулистым, но, к счастью, не костлявым. Казалось, в нем нет ни капли жира, и было просто удивительно, откуда могли взяться эти две большие, нежные округлости спереди?! Марина на секунду привстала с дивана, чтобы перебросить на кресло их одежду, и Петр увидел над ее не менее нежными ягодицами две кокетливые ямочки, словно на щеках, отчего он так воспылал страстью, что почти сразу кончил и стыдливо улизнул в ванную. Но когда он вернулся, инициативу перехватила Марина.

Она буквально потащила его за руку в спальню. Здесь стояли большая дубовая кровать, массивный платяной шкаф и внушительных размеров прикроватные тумбочки — тоже, очевидно, наследие деда. Сорвав покрывало, Марина опрокинула Калачникова на кровать и взгромоздилась сверху.

С закрытыми глазами она исступленно скакала на Петре, раз за разом доводя себя до оргазма. Потом он лежал на ней, чувствуя, как ее короткие, но острые ноготки — а какие еще могли быть у докторши — раздирают ему спину, как ее сильные ноги сжимают его туловище и даже обвиваются вокруг шеи. Он складывал ее чуть ли не вдвое, но ей от этого, кажется, было только приятно.

Этот яростный секс продолжался очень долго — может, час, может, полтора, а может, и два. От многократной смены поз простыня скомкалась, одеяло давно валялось на полу. Петр уже сбился со счета, сколько оргазмов испытала его партнерша. Но вот когда Марина опять оказалась наверху, ее таз задвигался еще быстрее, еще исступленнее, и сам Калачников, уже вроде бы измочаленный вконец, тоже задергался, запрыгал, стараясь уловить заданный ему ритм. Они работали, как хорошо отлаженная машина, понимая друг друга на каком-то подсознательном уровне, и их тела одновременно испытали что-то похожее на средних размеров термоядерный взрыв. При этом Марина издала пронзительный крик, замерла и откинулась назад, чуть не сломав Калачникову член. А поняв, что Петру больно, буквально упала на него.

Они долго лежали, обессиленные, вымотанные, мокрые от пота, слизывая с губ соленую влагу. Наконец Марина сползла с Калачникова, перевернулась на спину, раскинула руки и ноги и словно отключилась. Они молчали несколько минут, и Петр даже подумал, что она задремала.

— Ты спишь? — спросил он.

— Нет, — ответила она и добавила: — Тебе пора.

— Почему?! — удивился Калачников. Он привстал на локте, чтобы проверить, не шутит ли она. — Уже поздно, может, я останусь у тебя до утра?

— Нет-нет! — решительно запротестовала Марина, при этом даже не открывая глаз. — Я не хочу, чтобы сын видел кого-то в моей постели. Илья иногда прибегает утром сюда. Он потом замучает меня вопросами.

Свои брюки и пиджак Калачников сбросил еще в гостиной. Здесь же на кресле живописно были разбросаны и его трусы вперемешку с носками. Одевшись, Петр вернулся в спальню и попытался поцеловать Марину, но она отвела губы и сонно пробормотала:

— Уже поздно… Захлопни, пожалуйста, за собой дверь…

Спускаясь по лестнице, Калачников буквально кипел от обиды. Обычно женщины были счастливы иметь с ним секс и всячески демонстрировали это. Волкогонова же после всех его героических подвигов не выразила и грамма благодарности и даже прогнала. Она словно использовала его — примитивно и тупо, как какой-то неодушевленный предмет. Так можно использовать вибратор, а потом без всяких чувств спрятать прибор в тумбочку. Петр невольно представил себя в качестве розового резинового члена из дешевого секс-шопа — воображения ему было не занимать — и от ярости громко, грязно выругался.

И еще Калачников вспомнил студента, от которого Волкогонова родила сына. Как она сказала: «Я избавилась от него»? Это очень было похоже на его случай.

Глава 11

Открытие нового шоу-рума крупного московского автодилера, продававшего машины самых престижных марок, было обставлено с максимальной пышностью, со всеми возможными прикидами. Вход в только что построенное, похожее на голубой стеклянный куб здание обрамляла арка из разноцветных воздушных шаров, уже на тротуаре перед автоматически раздвигавшимися дверями лежали ярко-красные ковровые дорожки, а кроны всех близлежащих деревьев были увиты гирляндами горящих лампочек.

Множество разноцветных шаров висело и внутри, под высоким потолком шоу-рума, а внизу, на специальных постаментах, красовались надраенные до блеска лимузины, между которыми уже прогуливалась с бокалами в руках разношерстная публика: известные политики, высокопоставленные чиновники, бизнесмены, звезды кино и эстрады — в общем, все те, кого можно было рассматривать в качестве потенциальных клиентов. Впрочем, гости еще прибывали, и на входе их встречали хозяева этого автомобильного дворца — серьезные молодые люди в смокингах. Всем своим видом они давали понять, что с ними можно иметь дело и никого не касается, как они заработали первые свои деньги.

Здесь же, у входа, крутилась и съемочная группа программы «Жизнь удалась», которая шла по одному из музыкальных телеканалов. Обычно в ней показывали различные крутые тусовки с пошловатыми интервью и неожиданными ракурсами известных лиц. Создатели программы всегда старались шокировать телезрителей, их основным приемом была провокация, а их речь состояла из тусовочного сленга вперемешку с самым обычным матом, заглушаемым в эфире пиканьем, — кстати, содержание высказываний от этого совсем не страдало.

Приглашенные на торжество, заходя в шоу-рум, вначале здоровались с руководством дилерской фирмы, а затем сразу же попадали в лапы ведущего программы «Жизнь удалась» Филиппа Целовальникова. Хотя, понятно, этот разбитной парнишка с рыжими, взъерошенными волосами цеплял не всех, а только тех, кто мог заинтриговать телезрителей. Вот и очередной гость вызвал его неподдельный интерес.

— Серега, давай! — быстро сказал Целовальников своему оператору, делая шаг навстречу только что появившемуся на вечеринке мужчине с изумрудной бабочкой на шее и с благородной сединой на висках.

Это был известный всей Москве бизнесмен по фамилии Нефедов, владевший несколькими крупными универмагами. Он часто появлялся на страницах светских журналов, так как не пропускал ни одной вечеринки и обычно его сопровождала целая вереница смазливых девиц. Но сейчас за спиной бизнесмена видны были всего лишь две длинноногие красавицы.

— Господин Нефедов, пару слов для программы «Жизнь удалась», — ткнул ему микрофон под нос Целовальников.

Бизнесмен был в хорошем расположении духа и не отказал телевизионщикам. Он остановился, с легкой улыбкой посматривая в объектив уже направленной на него камеры, но глаза его, впрочем, оставались холодными — такого нахрапом, всего лишь на хлебный мякиш, не возьмешь.

— Решили присмотреть себе новую машину? — не теряя времени, спросил Целовальников.

— В том числе… — продолжал усмехаться Нефедов.

— А сколько их уже у вас, вы хоть помните?

Последовал взгляд в потолок, потом бизнесмен хохотнул и честно признался:

— Нет.

— А в Африке дети умирают от голода! — подколол его телевизионщик.

Но и это нисколько не вывело из себя Нефедова. Он неспешно двинулся дальше, вполоборота бросив:

— Обратитесь в мой офис. Вам дадут подробную справку о моих спонсорских программах, в том числе по поддержке детских домов…

Целовальников в камеру подытожил эпизод:

— Две девчушки с ним — тоже, видимо, из детского дома. Ну что ж, одеты они хорошо и, чувствуется, не голодные.

Следующими, на кого обратила внимание съемочная группа, была певичка Маша Шаман, державшая под руку совершенно неизвестного молодого человека. Декольте ее вызывающе красного платья было чуть ли не до пупка, и, по правде говоря, ей было что показывать, хотя и скрывать уже тоже, так как она явно не изнуряла себя диетами.

— Маша, вы не просветите нас, как зовут вашего нового кавалера? — встал у нее на пути Целовальников, но так, чтобы не помешать оператору заснять звездную парочку.

— Это Олег, — кротко, словно невинная девочка, прощебетала певичка, хлопая глазками.

Псевдоним Маша Шаман ей придумал продюсер, а в действительности она была Любой Уткиной — простой сибирской девушкой с голосом, которым можно было докричаться от одного села до другого.

— Как, просто Олег?! — дожимал ее Целовальников.

— Нет, не просто! — оскорбилась Маша. — Рядом со мной простых людей не бывает.

— Он тоже поет или вышивает крестиком?

— Он коллекционер. Собирает зеленые бумажки.

Продавив съемочную группу мощной грудью, певица проследовала дальше.

Потом довольно долго никто из известных личностей на вечеринку не приезжал — так, одна мелочь пузатая. Пользуясь вынужденной паузой, Целовальников сказал оператору, чтобы тот заснял мило беседовавших неподалеку депутата Госдумы и крупного банкира.

— На наших глазах зарождается прочный союз власти и капитала, — прокомментировал Целовальников.

Но вдруг он резко и бесцеремонно двинулся наперерез прибывавшим гостям, за рукав потянув за собой оператора. Такую его реакцию вызвал Петр Калачников, как-то незаметно уже проникший в глубь шоу-рума.

— Господин Калачников! — окликнул его Целовальников. — Калачников!!

Петр повернулся на крик и, увидев, кто его зовет, охотно подставился под объектив телекамеры. В таких случаях его не надо было уговаривать.

— Вы здесь по работе? — поинтересовался Целовальников.

— Нет.

— Слава Богу, оказывается, и наши люди иногда отдыхают. Я имею в виду телевизионщиков.

— Бывает…

Целовальников вспомнил, что уже очень давно не хамил и врезал:

— Собираетесь посмотреть машины или просто похавать черной икры?

— Просто похавать икры, — в тон ответил Петр.

— А почему вы один, без подруги… или вы предпочитаете иметь близкого друга?

— Да, и я надеялся снять здесь тебя, — прекрасно понимая, для какой передачи его интервьюируют, заявил Калачников, хищно надвигаясь на собеседника.

Можно было быть уверенным, что именно эти его слова не вырежут при монтаже: скабрезности в программе «Жизнь удалась» приветствовались особо. Целовальников с картинным испугом замахал руками, но не нашел что ответить и отстал.

Вообще-то Калачников собирался пригласить на эту вечеринку Волкогонову, и совсем не как персонального доктора. Ему давно хотелось сделать для нее что-нибудь приятное и, если уж быть до конца откровенным, хотелось продемонстрировать ей, в каких кругах он вращается. Иногда Петру казалось, что снисходительное отношение к нему Марины обусловлено тем, что она просто не знает, с кем свела ее судьба, ведь, кроме убогого мирка врача «Скорой помощи», она ничего не видела. Все женщины, которых он затаскивал ранее на подобные светские мероприятия, были под впечатлением от роскошной еды, напитков, от окружения и потом долго рассказывали подругам, где они побывали. Однако после того как прошедшей ночью после нескольких часов бурного секса Марина бесцеремонно выставила его на улицу, Петр все еще чувствовал себя смертельно обиженным и, в конце концов, решил наказать, что ли, Волкогонову, не брать ее на этот прием.

«Кем она себя возомнила?! — целый день кипятился Калачников. — Принцессой пилюль и клизм?! Королевой слабительного?! Подумаешь, ее сын может увидеть меня в ее постели! Раньше надо было гнать оттуда мужиков, еще до того, как они тебя обрюхатили!»

Он был так сердит на Марину, что демонстративно не позвонил ей с утра, хотя за последнее время, даже когда не было репетиций и они не встречались, Петр по крайней мере связывался с ней по телефону и в общих чертах сообщал о своем самочувствии. И порой они довольно долго болтали на темы, совсем не связанные с его здоровьем, — о кино, театрах, выставках. Но сегодня перебороть свою гордыню он все же не смог.

Впрочем, оказавшись в новом, шикарном автомагазине, Калачников на какое-то время забыл о своей несносной докторше. Как истинный автолюбитель, он с интересом осмотрел выставленные здесь машины, а в некоторых даже посидел за рулем, любуясь роскошными интерьерами, великолепным дизайном каждой, даже самой мелкой детали внутреннего убранства. Надо сказать, что и другие гости проявляли любопытство: дорогие тачки были важной составляющей их жизни.

У одного из лимузинов Петр нос к носу столкнулся с Соней Корзун, которая была со своим мужем-аптекарем — веселым, плюгавым толстячком, едва доходившим ей до плеча. Соня расцеловалась с Калачниковым и без всякого смущения представила мужчин друг другу.

Толстячок тоже нисколько не удивился знакомству жены с известным шоуменом, а возможно, он просто устал удивляться. Энергично пожав руку Петру, он кивнул на черный лимузин, рядом с которым они стояли, и заявил:

— А у меня такой уже есть! — после чего победно рассмеялся.

— Классная машина, — потрафил самолюбию аптекаря Калачников.

— А вы на чем ездите? — поинтересовался Корзун.

— Тюнинговый «мерс», двенадцать цилиндров!

Аптекарь многозначительно поцокал языком, было видно: он действительно понимает, о чем идет речь, и очень уважает людей, обладающих такими игрушками.

— А в нашей новой машине есть холодильник для шампанского! — со своей неповторимой логикой вмешалась в мужской разговор Соня.

И вообще она была верна себе. Уже отходя, Соня за спиной мужа кокетливо изобразила указательным пальчиком, что позвонит Калачникову. Тот, в свою очередь, продемонстрировал, что очень рад этой новости.

Заданный Калачникову вопрос ведущим программы «Жизнь удалась» относительно «похавать икорки» был совсем не журналистской аллегорией. Столы с выпивкой и едой стояли во всех углах шоу-рума, и почетное место на них занимали прямо-таки неприличных размеров бадьи с черной икрой. Эти посудины были помещены в крупно колотый лед, и их серебряные стенки матово лоснились от осевшей росы.

Закончив осматривать машины, Калачников вооружился огромной тарелкой и положил себе две большие ложки черной икры, под которую взял в баре шампанского — естественно, французского. Петр не выпил еще и половины бокала, как его тарелка опустела и он опять подошел к столам с закусками. В этот раз Калачников положил себе уже три ложки икры и несколько ломтиков вареной осетрины. Естественно, теперь ему уже не хватило шампанского, и он взял в баре еще один бокал, а потом вынужден был сходить за икрой, а потом опять за шампанским.

Перемещаясь между баром и буфетом, Калачников повстречался и поговорил со множеством знакомых, в том числе с главным режиссером небольшого и не очень известного театра, который лет пять назад приглашал Петра поучаствовать в антрепризе. В то время театральный начальник не столько был заинтересован в актерском таланте Калачникова, сколько в его раскрученной физиономии. «Представляешь, как будет смотреться твоя фамилия на театральной афише?!» — говорил он тогда. Теперь же Петру не поступило даже такого скромного предложения.

Затем Калачникова долго не отпускал губернатор одного из сибирских регионов. Он наговорил Петру кучу комплиментов и все приглашал приехать к нему в Сибирь в гости, где обещал показать настоящую охоту и рыбалку. Слово «настоящую» подвыпивший чиновник повторил несколько раз, при этом сжимая кулаки и делая свирепое лицо.

Поболтал Калачников и с известным в Москве ресторатором. Тот близоруко посмотрел в тарелку Петра и переспросил: «Это что, икра?» — после чего изобразил, будто бы его стошнило. То ли он когда-то пережрал ее, то ли хотел сказать, что в его ресторанах кормят лучше. Впрочем, Калачникову эта дурацкая выходка аппетита не испортила.

Тем временем праздник в честь открытия нового автомобильного шоу-рума достиг своего апогея. Хозяева фирмы не стали утруждать гостей длительной официальной церемонией: они сказали всего лишь пару слов о том, что рады видеть своих лучших друзей, и выразили надежду, что те не забудут сюда дорогу, — а потом сразу же перешли к неофициальной части. Обеспечивали ее несколько популярных певцов и вокально-инструментальных ансамблей, которые, сменяя друг друга на специально сооруженной к торжеству сцене, начали ублажать присутствующих.

Подвыпившая публика немедленно пошла танцевать, и все стало похоже на клубную вечеринку, тем более что свет в шоу-руме приглушили и по залу заметались разноцветные, нервные лучи лазера. К этому моменту Калачников прибился к одной развеселой компании. Заводилой здесь был относительно молодой политик, когда-то входивший даже в правительство, но с тех пор, как страна разочаровалась в либеральных реформах, его рейтинг существенно упал. С ним тусовались пять или шесть молоденьких девиц — скорее всего это и был сейчас весь его электорат. Тут же крутился и еще какой-то мужик, фамильярно называвший политика по имени. Кажется, он был крупным бизнесменом, но вспомнить, как его зовут, Калачников так и не смог.

В такой компании, да и в такой обстановке ни о чем серьезном, безусловно, говорить было нельзя. Политик, по привычке никому не дававший открыть рот, травил анекдоты, потешался над окружающими, а еще настойчиво рекомендовал всем Калачникова как лучшего танцора на телевидении:

— Девочки, приглашайте моего друга, — говорил он. — Вы с ним просто кончите.

— Перестань! — отмахивался Петр. — Не преувеличивай мои достоинства.

— Как же ты не лучший?! — хохотал политик. — Тебя же каждую неделю показывают по ящику танцующим. Когда ты выступаешь, я все бросаю и наслаждаюсь твоим великолепным мастерством! — Лицом он изобразил, как преданно, как взволнованно в такие минуты смотрит на экран. — Покажи-ка нам что-нибудь, ну пожалуйста, не ломайся!

Симпатичная длинноногая блондиночка из окружения политика купилась на его рекламу и несколько раз приглашала Калачникова танцевать, а потом так воспылала страстью, что попыталась затащить Петра на заднее сиденье одного из стоявших в шоу-руме лимузинов — видимо, по привычке. Однако ушлая администрация заведения предусмотрела такой вариант, а может, уже была научена горьким опытом, и еще до начала всеобщего загула закрыла машины на все замки.

Уже где-то в первом часу ночи к компании, в которой находился Калачников, опять подкатила съемочная группа программы «Жизнь удалась» — весь вечер ребята работали не покладая рук. В руках у Филиппа Целовальникова был большой плюшевый медведь, на которого натянули розовые кружевные женские трусики.

— Это у тебя девочка?! — заорал политик. — Тогда дай ее нам! С нами ей будет хорошо!

— Не могу, — демонстративно спрятал за спину игрушку Целовальников.

— Почему?

— Потому, что это приз.

— Что за приз?! Кому?!

— Мы вручим его самому крутому человеку на этой вечеринке. Его мы и пытаемся как раз найти.

— А что его искать?! Посмотри на нас. Мы и есть самые крутые здесь парни.

— Все не так просто, — заявил телевизионщик ухмыляясь. — Мы долго думали, как определить самого-самого, и в конце концов решили: им будет тот, у кого самые крутые трусы с самой крутой лейблой.

— Тогда это точно я! — заржал политик.

— Вы можете предъявить нам доказательства?

— Легко!

Политик расстегнул ремень, а потом брюки и вытащил край светлых трусов, на широкой резинке которых было что-то написано. Он так привык к тому, что на телевидении регулярно полоскают его грязное белье, что уж чистое исподнее ему показать было пара пустяков. Да и кто сейчас отказывается от популярности, пусть даже скандальной.

— Нет, у меня самые крутые трусики! — задрала юбку одна из девиц.

— Нет, у меня! — заспорила ее подружка.

Всем присутствующим было безумно весело.

…Когда Калачников проснулся на следующее утро у себя дома, первое, что он увидел, был большой плюшевый медведь в женских трусиках, сидевший на стуле в углу его спальни. Голова у Петра раскалывалась, и минут пятнадцать у него ушло на то, чтобы заставить себя оторваться от подушки, спустить ноги на пол и сесть в кровати. По пути в ванную он с отвращением забросил медведя в платяной шкаф. Побрившись и приняв душ, Петр сел на кухне завтракать. Однако мысль о спрятанном в шкафу медведе настолько раздражала его, что, бросив недопитым чай, он натянул джинсы, куртку и, завернув игрушку в пару разорванных полиэтиленовых пакетов, вышел на улицу. Пройдя несколько кварталов, Калачников огляделся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, выбросил сверток в мусорный ящик.

Глава 12

Понедельник, как обычно, начался для Калачникова с разучивания нового танца. Вначале Мухамедшин предложил Петру и Веронике взяться за сальсу. Вероника с восторгом восприняла эту идею, так как она собаку съела в латинских танцах и не раз побеждала в них даже на международных конкурсах. Но, понаблюдав немного за Калачниковым, старательно пытавшимся повторить показываемые ему движения, Аркадий с присущим ему артистизмом визгливо выматерился и заменил сальсу на румбу — та же латина, но здесь тренер видел больше возможностей вытащить пару за счет мастерства и энергии партнерши.

В последующие полтора-два часа Петр узнал о латинских танцах очень много нового, необычного, тем более что прежде его познания в этой области были близки к абсолютному нулю. Например, ему доходчиво объяснили, что, танцуя ту же румбу, надо быть сексуальным, но не агрессивным, что вульгарно вертеть задом совсем не обязательно, — «ты же не пидар!» — а характерное движение бедра легко достигается переносом веса с одной ноги на другую, при этом туловище надо постараться сохранить прямым и неподвижным. Вообще, как выразился Мухамедшин, «ты должен, бля, держаться так, чтобы тебе можно было вонзить копье в середину черепа и оно прошло бы через весь твой позвоночник, далее, через опорную ногу, и вышло бы наружу в середине твоей стопы».

Однако подобная информация не только не помогала Петру осваивать динамичный танец, но даже мешала. Она была избыточной, утомительной, плохо запоминаемой, и он не понимал, зачем все это ему надо держать в голове, а тем более с какой стати в его макушку надо вонзать копье?! Может быть, впервые в жизни Калачников вдруг подумал, что действительно занимается ерундой, о чем ему не раз говорила Волкогонова.

Разве ж для того он появился на свет, чтобы научиться, как правильно поставить ногу, как вильнуть бедром и узнать, в какой части спины надо поддерживать партнершу. Благо бы танцы были его основной профессией — как у того же Мухамедшина, — единственным средством заработать на кусок хлеба или страстным увлечением, но он никогда не танцевал до этого телевизионного проекта и точно знал, что немедленно забросит бальные эксперименты по окончании конкурса. Получалась суета сует, да и только!

А сколько других пошлых, случайных, никому не нужных обрывочных знаний, полупрофессиональных навыков он приобрел с тех пор, как пришел на телевидение и стал заниматься этим проклятым шоу-бизнесом! Сколько сил, нервных клеток, сколько самых плодотворных лет своей жизни он на это растратил. И все для чего?! Для того, чтобы купить очередной навороченный «мерседес», засветиться на страницах какого-нибудь пошлого журнальчика и трахнуть дополнительно дюжину-другую полоумных девиц, имен которых он не помнил уже назавтра и от непроходимой глупости которых его буквально тошнило?!

В самом деле, разве ж была у него хотя бы одна приличная женщина?! Нет, и еще раз нет! У его многочисленных любовниц встречались потрясающие ноги, восхитительные попки, идеальной формы груди, носы, губы, шеи, но разве хоть раз у него появлялось желание провести с одной из этих дам не ночь, а всю оставшуюся жизнь, до самого смертного часа?! И проблема была не в том, что он превратился в закоренелого циника, — он просто не питал иллюзий в отношении своих подруг.

Любая из них легко выскочила бы за него замуж — только скажи. Но не потому, что они мечтают о вечной, нежной любви, о каких-то прочных взаимоотношениях, о детях. Брак со звездой шоу-бизнеса был для них всего лишь средством для саморекламы, поводом для пустого тщеславия, способом урвать еще больше примитивных удовольствий, дорогих побрякушек, посетить еще больше светских вечеринок.

Калачников хорошо знал подобный тип женщин, испорченных тем виртуальным представлением о сладкой жизни, который агрессивно внедрялся в общественное сознание пошлыми кинофильмами, телевидением, «желтой прессой». Они легко ложились под нож хирурга, если в моду входили определенная форма губ, разрез глаз, размер бедер или талии. Они наизусть знали марки самых дорогих машин, часов, мобильных телефонов, и, обладая набором таких символов успеха, можно было с легкостью затащить в постель любую из них. Причем, отдаваясь, эти женщины могли даже не испытать оргазма, но уйти потом в полной уверенности, что прикоснулись к чему-то настоящему, что пережили один из лучших, самых волшебных дней в своей жизни.

Неприятные мысли отвлекали Калачникова от разучивания нового танца, он пропускал команды тренера, двигался невпопад, не в такт с Вероникой. Мухамедшин, отчаявшись докричаться до Петра, в конце концов схватил его за руку.

— Что? — очнулся Калачников.

— Я тебя, е… твою мать, в двадцать пятый раз прошу, дай мне спину! — с раздражением повторил Аркадий.

Это означало, что Калачников должен был держать туловище прямо — ну, чтобы можно было вонзить копье в его темечко, а оно бы прошло через его позвоночник, опорную ногу и так далее. Петр попытался выполнить требования Мухамедшина, но последовал новый злобный окрик:

— Расслабь плечи!

— Как, и дать тебе спину, и расслабить плечи?! — огрызнулся Петр.

— Именно! — язвительно подтвердил тренер, испепеляя нерадивого ученика взглядом.

Но рассеянность Калачникова в этот день можно было объяснить не только жгучими мыслями о смысле своей жизни, но и еще одной серьезной причиной: впервые за последние несколько недель на танцевальной репетиции не присутствовала Волкогонова со своей безразмерной сумкой, в которой, помимо книг, косметики и прочей женской ерунды, лежала еще и аптечка. Не дай Бог что, Петра просто некому было сегодня спасать. Вот почему он невольно осторожничал, не выкладывался полностью, как того требовал экспрессивный Аркадий Мухамедшин.

С Волкогоновой Калачников не только не виделся, но даже не разговаривал по телефону с прошедшей пятницы. Если в субботу Петр всего лишь обижался на Марину из-за того, что накануне она выставила его ночью на улицу, и именно по этой причине не позвонил ей и не пригласил на вечеринку в автомобильном шоу-руме, то в воскресенье он был неприятно поражен, что она до сих пор не обеспокоилась его долгим молчанием. «Может, у нее самой какие-то проблемы, скажем, с ребенком?! А может, она тоже чем-то заболела?! — спрашивал он себя и с неприязнью отвечал: — Не суетись! Она прекрасно понимает, что я обижен, и показывает характер! Ну хорошо, посмотрим, у кого упрямства больше!»

Накрутив себя до предела, Калачников поклялся, что не будет звонить Волкогоновой до тех пор, пока она первая не позвонит ему и не извинится. Или она должна была хотя бы обозначить попытку к примирению. Однако напрасно он ждал инициативы с ее стороны — Марина словно испарилась. Петр постоянно проверял, не забыл ли мобильный телефон, включен ли он, брал его даже в ванную и туалет, но звонка от Волкогоновой так и не дождался. «Чертовы женские уловки! — говорил он себе. — В такие игры тебе, девочка, надо было играть с мальчиками в школе или в институте, но меня ты ими не проймешь, не на того напала!»

Ярость Калачникова была настолько сильной, что в понедельник он уехал на репетицию один. В отместку он даже хотел переспать с Вероникой, но потом решил отложить эту страшную кару до следующего раза. А вечером он все же не выдержал и набрал номер Марины.

— Ну и что все это значит?! — сухо поинтересовался Петр.

— О чем ты? — не поняла она или притворилась, что не понимает.

В принципе Калачников допускал, что Марина выставляет ночью всех своих любовников, но он-то был не всяким! И она должна была догадаться, что он оскорбился. Так что ее наивное удивление не что иное, как все та же примитивная женская игра.

— Почему ты оставила меня на репетиции одного? — продолжил он допрос.

— Ты же не позвонил мне — ни утром в понедельник, ни накануне. Вот я и подумала, что у тебя возникли другие дела и репетиции не будет.

— А ты не подумала, что со мной что-то случилось?! Неужели так трудно было самой поднять трубку?!

— Но с тобой все же ничего не случилось, ведь так? — сразу расставила она точки над i. — Иначе бы ты не смог так орать на меня!

Калачников чуть не задохнулся от гнева.

— Как это не случилось?! На репетиции я чуть не потерял сознание! — соврал Петр.

Он ждал, что Марина испугается, начнет расспрашивать его о характере боли, как она обычно делала, а может, даже просить прощения, но в трубке вдруг возникла тишина. А потом где-то вдалеке послышалось:

— Немедленно слезь с дивана! Я запрещаю тебе оттуда прыгать! Вот так, молодец, а теперь собери все свои игрушки… — И уже в трубку Марина переспросила: — Так о чем ты говорил? Прости, я отвлеклась: мой сын шалит.

Никаких сомнений не оставалось: на Калачникова ей было наплевать! С таким равнодушием, даже пренебрежением к нему давно уже никто не относился.

— Я сказал, что на репетиции мне опять стало плохо! — почти взвизгнул Петр, не замечая, что становится смешным. — Не исключено, что вместо того, чтобы звонить тебе сейчас, я лежал бы уже в морге!

— Думаю, ты достал бы меня и оттуда! — тоже нагрубила Марина.

Он давно уже заметил, что стоило на Волкогонову немного надавить, как она тут же отвечала в два раза сильнее, резче. Возможно, в данном случае сказывалось то, что Марина рано осталась без родителей и на защиту со стороны ей нечего было надеяться: обороняться она привыкла сама, всеми возможными способами, порой даже выходя за рамки допустимого.

От неожиданности Калачников бросил трубку и минут двадцать метался по квартире. Он говорил себе, что она не врач, так как врач никогда не позволил бы себе так обращаться с больным человеком, что она просто истеричка, что в его интересах немедленно порвать с ней, иначе все это плохо кончится. Однако потом Петр опять взялся за телефон и еще раз позвонил Волкогоновой.

— Ответь мне всего на один вопрос, — ледяным голосом попросил он.

— Постараюсь, — в тон ответила Марина.

— Скажи, все то, что произошло между нами в пятницу вечером, для тебя ничего не значит?

Люди, знавшие Калачникова, пришли бы в немалое удивление, услышав, как он добивается любовных признаний от женщины, а может, даже посчитали бы его больным.

— А для тебя? — задала она встречный вопрос.

После продолжительной паузы он внятно произнес:

— Для меня значит очень много.

Трудно сказать, чего в словах Калачникова было больше: искреннего чувства или желания все же сломить эту несносную гордячку.

— Я обещаю, что не пропущу больше ни одной твоей репетиции, а за прошлую можешь вычесть из моего недельного жалованья, — сказала Марина и положила трубку.

Вначале Калачников почувствовал себя счастливым, но, долго ворочаясь в постели, он не мог избавиться от мысли, что Волкогонова все же не извинилась перед ним, что из их первого крупного скандала она вышла победительницей.

Глава 13

— Он просто прелесть! — сказала Тамара Моргун своей подруге Розе Ибрагимовой, вместе с которой она смотрела по телевизору программу «Танцуют звезды».

Речь шла о Петре Калачникове, довольно лихо, без заметных ошибок исполнившем заключительную часть румбы и застывшем в эффектной позе, упав на одно колено перед своей партнершей. На экране крупно появилось его благородное лицо с увлажненным лбом, с прилипшими к вискам локонами и с горящими вдохновением карими глазами — он все еще не отошел от зажигательного танца, все еще был в образе.

— Так бы и затискала его всего, зацеловала во все места! — от избытка чувств добавила Тамара.

Если бы Калачников каким-то образом увидел, кто им соблазнился, он вряд ли бы обрадовался. Тамара Моргун, несмотря на относительную молодость — точнее определить возраст таких женщин невозможно, — имела двойной, поросший черными волосками подбородок, пухлые, дряблые руки и внушительный живот при узком, почти мужском тазе. К тому же, просматривая любимую телевизионную передачу, она пила чай с шоколадным вафельным тортом, и крошки обильно усеивали цветастый, не очень свежий халат на ее пышной груди.

— Как же, зацелуешь его, затискаешь! Эта сучка наверняка не подпускает к нему других баб ближе, чем на пять кварталов, — хмыкнула Роза, саркастически кивая на экран, где Вероника, радуясь высоким оценкам судей, выставленным за румбу, обнимала Калачникова.

В отличие от Тамары Роза налегала не на вафельный торт, а на дешевый грузинский коньяк, который сама же и принесла, приехав в гости к подруге, жившей в крохотной однокомнатной квартирке в панельном доме на окраине Москвы. Эти женщины работали продавщицами на одном городском рынке, только Тамара торговала молочными продуктами, а Роза — мясом. Схожим у них было и то, что в данный момент их личная жизнь складывалась далеко не лучшим образом, а проще говоря, они обе были абсолютно свободны, отчего и проводили субботний вечер вдвоем.

Тамара уже месяц, как выставила своего хахаля — рябоватого грузчика с их же рынка, периодически страдавшего запоями, во время которых он становился просто невменяемым и мог продать даже родную мать. А любовник Розы, рубщик мяса, попался прошедшим летом на воровстве — стащил со склада половину свиной туши — и был осужден на год, с отбыванием в колонии общего режима. И в этот период вынужденного простоя любвеобильные сердца подруг всей своей нерастраченной силой, всей своей неуемной страстью были направлены на Калачникова. Они не пропускали ни одной передачи «Танцуют звезды» и горячо болели за победу Петра в этом телевизионном конкурсе.

Справедливости ради надо сказать, что увлечение Тамары Моргун Калачниковым случилось не сейчас и не вдруг. Еще сожительствуя с непутевым грузчиком, она была горячо влюблена в Петра. И даже когда до грузчика у Тамары был один вполне приличный, непьющий, хорошо зарабатывавший сантехник, уже тогда на двери ее кухни висела вырезка из журнала с большой фотографией шоумена. Это именно Тамара уже несколько лет подряд регулярно названивала Калачникову, заставляя Петра едва ли не ежемесячно менять номера телефонов, но она все равно умудрялась их узнавать, так как у нее был надежный источник, и заполучить его, как всегда в жизни, помогли случай и ее доброе сердце.

Много лет назад, когда Тамара Моргун только пришла работать на рынок, у нее стала покупать творог одна статная пожилая дама, преподававшая в МГУ французский язык. В годы экономических реформ в стране француженка сильно обнищала, и Тамара отпускала ей творог с большими скидками, как говорится, Христа ради. Из чувства благодарности пожилая дама подолгу болтала с Тамарой и однажды, разоткровенничавшись, она поведала, что ее любимая ученица работает на телевидении секретаршей генерального директора канала НРТ.

Использовать старушку, естественно, оказалось проще простого, тем более что ее бывшая ученица в отличие от Тамары ненавидела Калачникова и с удовольствием готова была делать ему гадости. Эта серая мышь испытывала особый кайф, когда шоумен приходил к ней скандалить, но, не обладая доказательствами, что утечка номеров его телефона происходит именно в приемной босса, каждый раз позорно ретировался. Вот так любовь преподавательницы французского языка к творогу обернулась для Петра постоянной головной болью.

Тем временем на экране телевизора стала танцевать другая пара, и интерес к передаче у Тамары несколько снизился. Это было все равно, как смотреть футбольный матч, где не играет твоя любимая команда: вроде бы и поле зеленое, и мяч круглый, и голы забивают, а удовольствие уже не то.

— Будешь еще торт? — спросила она у подруги, подкладывая себе солидный кусок.

— А тебе подлить? — вопросом на вопрос ответила флегматичная Роза, наполняя свою рюмку подозрительно желтым коньяком, купленным по дешевке на их же рынке. — Ну, давай, — начала она свой коронный тост, — за то, подруга, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было!

Женщины выпили, поморщились, закусили тортиком, запили чаем и опять уставились в телевизор, но мысли Тамары витали где-то далеко.

— А сегодня костюм у Петра был лучше, чем в прошлый раз, правда? — задумчиво заметила она.

— Гораздо лучше, — поддержала ее Роза. Она недобро вспомнила своего рубщика мяса и добавила: — Мне вообще нравится, когда мужчины чисто одеты.

— А эта его партнерша по танцам становится все вульгарнее и вульгарнее. Крыса крашеная!

— Свои сиськи подожмет платьем снизу и думает, что так они у нее кажутся больше.

Подруги захихикали, заерзали в креслах, хотя их насмешки были не вполне справедливы: у Вероники за пазухой было вполне достаточно.

— С моими этой бля…ще не сравниться, — с гордостью заявила Тамара.

— Да куда ей до тебя! — махнула рукой Роза. — Два прыщика! Лучше бы уже прижгла их зеленкой и не мучилась!

Женщины вновь развеселились, тряся своими телесами. Трудно даже перечислить все те насмешки, которых удостоилась партнерша Калачникова с тех пор, как шла программа «Танцуют звезды». Но потом подруги опять тупо уставились в телевизор, где начала выступать еще одна пара.

— И что же это другим бабам везет, а у меня одни пролеты! — вдруг в голос пожаловалась на судьбу Тамара, то ли дурачась, то ли всерьез, а затем у нее вырвалось сокровенное: — Хоть бы день покуролесить с Петенькой Калачниковым, скажем, где-нибудь на курорте. Вообрази картину, — завела она глаза в потолок и стала фантазировать, помогая себе рукой с изящно оттопыренным мизинцем, — роскошный отель, пальмы, пляж, и мы лежим с ним рядышком в этих, как их… в шезлонгах…

Роза с сомнением взглянула на подругу, представляя, как ее упитанное тело будет смотреться в обнаженном виде на пляже роскошного отеля, среди пальм. Картина, видимо, оказалась не очень привлекательной, однако она ничего не сказала.

— Петенька приносит мне коктейль, — продолжала мечтать Тамара, — знаешь, такой, как в кино, с маленьким зонтиком, а потом мы идем купаться…

— Чёт ты, мать, размечталась! — все же не сдержалась и хмыкнула Роза. — Кстати, ты этой бабке весь творог отдашь за номера телефонов.

— А тебе что, жалко? Я же плачу из своего кармана.

Возразить тут было нечего, поэтому Роза опрокинула еще рюмку и кисло поинтересовалась:

— Когда ты последний раз ему звонила?

— На прошлой неделе.

— И что?

— Что-что?! Поболтали… Кажется, в этот раз он был уже помягче, — соврала Тамара.

— Что, и трубку не бросил?

Тамара надулась, помолчала, а потом призналась:

— Бросил, собака! Мне бы с ним хотя бы раз поговорить… ну, в смысле, поговорить напрямую, а не по телефону. И он был бы мой! Ты же меня знаешь.

— Так в чем же дело?!

— В чем?! Категорически отказывается встречаться.

Подруги опять помолчали.

— А ты знаешь, где он живет, по какому адресу? — поинтересовалась Роза.

— Естественно. Но ловить его — дохлый номер! Я уже два раза это делала. Даже хватала его за руку. Но он вырвался и ушел. Он ничего не хочет слушать.

— А вот и не дохлый! — возразила Роза. — Он у нас, голубчик, еще попляшет!

— Что ты имеешь в виду? — подозрительно нахмурилась Тамара.

— У меня есть план…

Глава 14

Когда репетиции у Калачникова по каким-то причинам затягивались и заканчивались поздно, он сразу вез Волкогонову домой: она торопилась подменить няню, присматривавшую за ее сыном. Но если они покидали телецентр часа в три-четыре или около того, Петру еще удавалось куда-нибудь затащить Марину на часик-другой.

Пожалуй, с тех пор как Калачников и Волкогонова стали любовниками, это был самый лучший период в их взаимоотношениях. Они оба явно не хотели новых ссор, скандалов и хотя по-прежнему нередко пикировались, но вовремя останавливались, где-то даже уступая друг другу, идя на взаимные компромиссы.

Выпадавшее после рано заканчивавшихся репетиций время они проводили по-разному. Иногда заезжали в какие-то модные рестораны, бары, в коих Калачников был большим специалистом и мог на память составить неплохой путеводитель по злачным местам города. Один раз они посетили выставку современного искусства в Манеже. И три раза Марина соглашалась приехать к Калачникову домой.

Все эти три раза у них был секс — такой же яростный, как и в первый раз. Можно даже сказать, что ничем другим, кроме секса, они на квартире Калачникова и не занимались, прямо от входной двери направляясь в спальню и буквально не слезая с кровати. Но примерно в шесть Марина словно выключалась, облачалась в свою одежду и требовала, чтобы Петр вез ее домой, мол, «Илья будет плакать». Ему, никогда не имевшему детей, казалось это удивительным, и он даже немного недолюбливал сына Волкогоновой, которого до сих пор так и не видел. «Тебе же нравится трахаться со мной, — мысленно ругался Петр, — чего же ты убегаешь сломя голову?! Неужели же с твоим ребенком что-нибудь случится, если ты побудешь со мной еще часик, ведь он же не один, а с няней?!»

После очередной репетиции Калачников и Волкогонова также покинули Останкино довольно рано — не было еще и четырех, — и на полпути Петр поинтересовался: не завернут ли они к нему?

— О нет! — с такой решительностью воскликнула Марина, словно он предлагал ей что-то неприличное.

— Почему? — спросил он, стараясь ничем не проявить вскипевшие в нем эмоции.

— Иногда я должна заниматься и домашним хозяйством. У меня дома абсолютно пустой холодильник. Мне надо чем-то кормить своего сына, — пояснила она.

Калачников тут же мысленно представил себе маленького, злобного и очень толстого мальчика, поглощавшего гору продуктов, которые мать не успевала ему подносить, — пирожные, мороженое, гамбургеры, чипсы, жирные шоколадные коктейли, сладкие шипучки и прочую современную гадость.

— Может быть, тогда я зайду к тебе в гости? — буркнул Петр. — Угостишь меня чаем.

— И это не получится… Я же тебе уже говорила: не хочу, чтобы в детских воспоминаниях моего сына осталось, что его маму посещало много разных мужчин.

Теперь Калачников саркастически хмыкнул. Он явно рассчитывал ее задеть, и у него это получилось.

— Что тебе кажется таким уж смешным?! — повернулась к нему Марина.

— Много мужчин? — переспросил он. — Значит, я уже далеко не первый, кто наведывался к тебе?

— Ты не первый, кому я отказала.

Калачников на время прекратил эту опасную, бесперспективную пикировку, тем более что на повороте ему пришлось быть повнимательнее. Но когда впереди показался шпиль университета, он сказал:

— Некоторые твои слова, поступки бывают очень обидными для меня.

— Например? — удивилась Марина.

— Например, ты с таким упорством не хочешь познакомить меня со своим драгоценным сыном, словно я болен проказой или могу научить его чему-то дурному. А может, ты давно уже решила, что как только закончится действие нашего договора, мы сразу же расстанемся? Тогда и в самом деле знакомить его со мной не имеет никакого смысла.

— Говорю же тебе, я просто не хочу, чтобы он считал маму шлюхой.

Петр отметил про себя, что Волкогонова так и не прояснила, что же будет по окончании их делового соглашения, продолжатся ли их встречи, но решил не акцентировать пока на этом внимание, а зайти с другой стороны.

— Из пятилетнего возраста у людей не остается практически никаких воспоминаний, — заявил он. — Я вот лично ничего с того времени не помню, абсолютно ничего! Ну разве что дворнягу с обрубленным хвостом, которая жила у нас во дворе. Почему же у твоего сына должно быть по-другому?! Да и это ненормально, если мальчишка воспитывается только среди женщин. Ты кого хочешь из него вырастить? Неужели же у тебя не может быть друзей-мужчин?

Есть вещи, с которыми трудно спорить.

— Может, — согласилась Марина. — Но сын должен знакомиться с ними не в моей постели.

— А где?

— Ну, не знаю…

Еще минуты три они ехали молча.

— Хорошо, давай вместе с твоим сыном в воскресенье сходим в зоопарк, — сказал Калачников. — Такой вариант нашего знакомства тебя устраивает?

— Ты пойдешь в зоопарк?! — удивилась она.

— А что тут странного?

Волкогонова не ответила, но было видно, что она восприняла это его предложение почти как акт самопожертвования. В глазах Марины появились смущение и какая-то особая теплота, как тогда, когда Калачников безрассудно схлестнулся из-за нее с Дурмановым. Все-таки чтобы завоевать женщину, совсем не надо прожить с ней всю жизнь, достаточно ей это пообещать или притвориться, что ты любишь ее детей.

— Хорошо, я согласна, — сказала она. — В воскресенье мы все вместе сходим в зоопарк.

При прощании Волкогонова нежно поцеловала Калачникова и быстро взбежала на крыльцо своего подъезда, а он, отъезжая, подумал, что сейчас вполне мог бы добиться от нее и большего, и они впервые сделали бы это в машине.

Впрочем, поднялась Волкогонова к себе совсем ненадолго. Посмотрев на сына и убедившись, что с ним все в порядке, она предупредила няню, что скоро вернется, и отправилась за покупками. В расположенном неподалеку супермаркете Марина набрала целую тележку всяких продуктов, моющих средств, парфюмерии, других необходимых в домашнем хозяйстве вещей и уже направилась было к кассам, как у нее зазвонил мобильный телефон. Это оказался Калачников.

— Ты должна срочно приехать ко мне! — сдавленным полушепотом произнес он.

Казалось, на его груди лежит платяной шкаф. Такого испуга в его голосе она еще ни разу не слышала.

— Что случилось?! — встревожилась Марина. — Опять болит сердце?!

— Хуже!!

— Что может быть хуже?

— Я покалечил человека! Женщину! — чуть не плача, объяснил Калачников.

Чувствовалось, он охвачен паникой.

— Сбил машиной?

— Нет, просто толкнул.

— Где?

— У своего дома.

— Послушай, — разозлилась Марина, — ты можешь более или менее связно все объяснить?! Не заставляй меня вытаскивать из тебя по одному слову!

— Да я не знаю, что тут объяснять! — тоже стал сердиться Петр. — Мы с тобой попрощались, я поехал домой и у своего подъезда наткнулся на двух теток — ну из этих, в бесформенных вязаных кофтах. Им можно дать и тридцать лет, и сорок, и пятьдесят. Одна из них заявила, что является моей давней поклонницей и я просто обязан с ней поговорить. Думаю, это именно она терроризирует меня по телефону. Я пытался уйти домой, но она буквально вцепилась в меня. Тогда я ее оттолкнул — а что мне было делать?! Она упала и… кажется, сломала ногу.

— О Господи! — выдохнула Марина. — И где она сейчас?

— Мне пришлось вместе с другой женщиной затащить ее к себе домой.

— Зачем?!

— Ну не бросать же ее на улице?! Сейчас эти две тетки сидят у меня в гостиной, точнее, одна лежит на диване, а другая сидит, а я звоню тебе из спальни.

Теперь стало понятно, почему Калачников говорит вполголоса, сбиваясь на свистящий шепот.

— А почему ты не вызвал «скорую» и не отправил пострадавшую в больницу?

— Ты что, шутишь?! Для «желтой прессы» это еще лучший повод потоптаться на мне, чем если бы меня самого забрала «неотложка»! — подивился Петр наивности Марины. — Из меня сделают насильника и злостного хулигана. Ну пожалуйста, приезжай, — с мольбой добавил он.

— Но я не травматолог… Хотя, конечно, посмотреть, что у нее, да и наложить шину я могу.

— Вот видишь, — непонятно чему обрадовался Калачников. — Спаси меня! Я просто обезумел!

В трудных ситуациях у мужчин появляются те особые интонации, с которыми они обращались в детстве к своим матерям. При этом женщины просто не могут остаться равнодушными, у них срабатывает веками выработанный рефлекс. Бросив в магазине тележку с продуктами, Волкогонова выбежала из супермаркета, поймала машину и уже через пятнадцать минут позвонила в квартиру Калачникова.

Когда Петр появился на пороге, вид у него был чрезвычайно растерянный: в таком состоянии людей еще называют пришибленными, заторможенными. Вместо приветствия Калачников пожал плечами и смущенно повел рукой внутрь квартиры, приглашая Марину войти, он словно говорил: я ничего не придумал — убедись сама.

В гостиной Волкогонова увидела весьма необычную картину. На полосатом розово-голубом диване возлежала упитанная женщина с двойным подбородком и с вульгарными, ярко-рыжими волосами. На ней были цветастая юбка и бордовая вязаная кофта. Возраст этой особы действительно очень трудно было определить, но скорее всего ей было слегка за тридцать. Под ее правую ногу без туфли была заботливо подсунута подушка.

Рядом в кресле сидела еще одна женщина — жгучая брюнетка с крючковатым носом, густыми, почти сросшимися бровями и заметно пробивающимися усиками. Перед незнакомками стояли две чашки чаю и ваза с шоколадными конфетами. Судя по множеству разбросанных по столу разноцветных оберток, они не очень берегли свои фигуры.

— Вот, — неловко констатировал Калачников. — Это Тамара, — указал он на лежавшую на диване рыжеволосую женщину. — А это… э-э-э…

— Роза, — подсказала другая.

— Да-да, спасибо, это Роза.

Уже освоившиеся было в чужой квартире незваные гостьи немного засмущались, заерзали. Появление Волкогоновой не входило в их планы и несло потенциальную угрозу: если это любовница Калачникова, то она могла закатить скандал. Впрочем, на своем рынке подругам приходилось общаться и с гораздо более опасными людьми — с милицией, с мелкими рэкетирами, с попрошайничавшими бомжами, а то и просто воришками. На всякий случай Роза обозначила их защитные позиции.

— Мы — горячие поклонницы Петра. Каждую субботу мы смотрим программу «Танцуют звезды» и болеем только за него, — пробубнила она.

— Да, — подтвердила Тамара, — мы его поклонницы… горячие. Хотели подарить ему цветы — красные гвоздики, а он меня толкнул, и вот… — кивнула она на свою ногу.

— Давайте-ка я ее посмотрю, — сказала Волкогонова.

— А вы что, разбираетесь в этом? — подозрительно прищурилась Роза.

— Разбираюсь, разбираюсь… Я врач. Работаю в «Скорой помощи».

— Что-то непохоже… — подала голос Тамара.

Она посмотрела на подругу, ища поддержки. Дело принимало нежелательный оборот, к такому варианту развития событий они явно не были готовы.

— Да, что-то непохоже, — поддержала ее Роза. — А вдруг ей станет хуже?

— Очевидно, вы всегда лечились только в самых лучших платных клиниках, у самых лучших профессоров, — съязвила Волкогонова, — но в этот раз вам придется снизойти до простого доктора «неотложки».

Марина решительно подошла к Тамаре и склонилась над ее ногой. Первое же прикосновение к ступне пострадавшей вызвало громкий вопль:

— Ой!

— Что, болит?

— Естественно, — страдальчески сморщилась Тамара.

— А здесь?

— Ой!

— И здесь?

— Ой-ой-ой!!

— Понятно, — выпрямилась Волкогонова. — Так, милые дамочки, — решительно заявила она, — или вы сейчас же уходите из этой квартиры, или я вызываю милицию!

Всем своим видом Марина давала понять, что шутить не намерена. Конечно, она не прошла закалку колхозным рынком, но, работая в «Скорой помощи», ей тоже приходилось встречаться с самыми разными людьми, иногда даже не всегда трезвыми, и она умела ставить их на место.

— А как же нога?! — возмутилась за подругу Роза.

— С ногой все в порядке. Эта женщина притворяется.

— Как ты можешь знать, что у меня там внутри?! У тебя что, вместо глаз рентген?! — буквально заорала Тамара, переходя на ты.

Когда на рынке у нее возникали конфликты с товарками — из-за места или весов, — не многие могли ее перекричать. И вообще, даже грузчики не рисковали с ней связываться, так как можно было и в глаз получить.

— Если бы это был перелом или вывих, то на поверхности кожи обязательно появилась бы гематома, — отчеканила Волкогонова, скрестив руки на груди. — Да и нажимала я там, где болеть не должно было. Ну что, звонить все-таки в милицию? — поинтересовалась она, подходя к стоявшему на тумбочке телефону и берясь за трубку. — Кстати, Петр, проверь: ничего у тебя здесь не пропало: деньги, документы, другие ценности?

Встреча со стражами порядка подругам совсем не улыбалась. Это могло стоить им работы на рынке, да и не исключен был вариант, что до утра они просидят в камере в ментовке: рабочий день давно закончился и кто ими сейчас будет заниматься, кто будет разбираться в ситуации?

— Ой-ой-ой, испугала! Щас упаду в обморок! — загнусавила Тамара, тем не менее вставая.

Она натянула туфлю, крепко притопнула и как ни в чем не бывало направилась к двери. По пути Тамара прихватила полную горсть конфет из вазы и подарила обворожительную улыбку Калачникову:

— Дорогой, не скучай, я буду регулярно тебе звонить.

А Роза, развязной походкой следуя за подругой, пригрозила уже Волкогоновой:

— Ты еще поплатишься, сучка медицинская! У нас все здесь было тихо-мирно, мы просто хотели познакомиться с Петей поближе, может быть, выпить и закусить, а ты пришла и все людям испортила…

Когда дверь за ними наконец закрылась, Калачников, в течение всей этой трагикомедии простоявший у стены, с облегчением вздохнул и утер пот со лба.

— Как это я мог так дешево купиться! — нервно хохотнул он, подходя к бару и доставая бутылку виски и стакан. Наливая себе, Петр поинтересовался у Волкогоновой: — Будешь?

— Нет уж, спасибо, — отказалась Марина.

— А мне надо снять стресс. — Еще не поставив бутылку обратно в бар, Петр прилично отхлебнул из стакана. — Провели меня буквально на ровном месте. Просто удивительно. Пошлые и мерзкие шлюхи!

— Выбирай выражения! — осадила его Марина.

— Нет, они именно пошлые и мерзкие! — настоял на своем Калачников. — А ты видела их прически, их одежду?! Жуть! — передернул он плечами.

Он сел на диван как раз в том месте, где еще несколько минут назад возлежала Тамара, и, осознав это, опять вскочил, брезгливо отряхнул брюки и пересел в кресло. Даже когда у него был всего один зритель, он не мог избежать эффектных поз, жестов, картинных действий.

— Кстати, чтобы ты знал, — внятно произнесла Волкогонова, стараясь, чтобы до него дошел смысл этих слов, — пять минут назад ты видел свою зрительскую аудиторию, ее, так сказать, обобщенный образ.

— Тебе хочется меня обидеть?

Калачников был недалек от истины. Бросив все свои дела и в очередной раз приехав его спасать, Волкогонова в данный момент не испытывала к нему симпатии и совсем не собиралась щадить его самолюбие.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты трезво взглянул на положение вещей, — сказала она. — Именно для таких людей, — последовал кивок в сторону дивана, — ты уже четыре месяца почти ежедневно разучиваешь танцы. И вообще все, что ты делал, попав на телевидение, ты делал именно для них.

Заявка была на серьезный аналитический диспут. Калачников никогда к ним не был склонен, а сейчас — тем более.

— Не утрируй! — отмахнулся он, делая еще один солидный глоток спиртного.

— А что же ты думаешь, твои зрители — интеллектуалы?! Или творческая интеллигенция?! А может быть, продвинутая молодежь?! — поинтересовалась Марина.

— Почему нет?! — без особой уверенности пробурчал Калачников.

— Не смеши! Именно такие забитые, обиженные жизнью и обществом женщины и составляют твою основную аудиторию. И когда ты и подобные тебе звезды упиваются своей славой и своими гонорарами, они должны помнить, в какой среде они популярны, на каком блеклом фоне им удается блестеть.

— В какую бы компанию я ни попал, почти каждый человек говорит мне, что смотрит мои передачи и любит их!

— Тебе врут! В глаза говорят одно, а за спиной — совершенно другое! Иногда над тобой просто смеются. И ты сам это прекрасно знаешь.

Калачников, кажется, был убит той картиной, которую нарисовала Волкогонова. Его угнетала ее прямота. Но аргументированно спорить с Мариной было трудно: в самом деле, на интеллектуалов его передачи не были рассчитаны. Не найдя ничего лучшего, Петр нервно заявил:

— Это становится невыносимо! С чего бы мы ни начинали разговор, все заканчивается насмешками надо мной и над тем, чем я занимаюсь. В конце концов, ты пришла ко мне домой и могла бы быть повежливее.

— О чем ты говоришь?! — воскликнула Марина. — Сегодня я бы здесь не оказалась, если бы ты сам не позвонил и не упросил меня приехать к тебе!

Она в упор посмотрела на Калачникова, словно пытаясь разглядеть в нем хоть каплю совести, а потом резко повернулась и направилась к выходу. В своем гневе Марина была так прекрасна, что Петр ощутил страстное желание. Ему захотелось догнать эту дикую кошку, повалить ее на ковер и трахнуть, даже если она будет вырываться, царапаться и кусаться, — может, так будет еще лучше.

Волкогонова была уже в дверях гостиной, когда Калачников с такой силой опустил стакан на журнальный столик, что его содержимое выплеснулось наружу. Громкий стук привлек внимание Марины, она обернулась и увидела, как Петр медленно повалился боком на диван.

— Тебе плохо?! — испугалась она.

В ответ раздался лишь тихий стон. Пусть Калачников давно уже не снимался в серьезных кинофильмах, но актером он оставался все же неплохим — получше, чем ушедшие тетки. Чтобы окончательно вернуть Волкогонову, он опять застонал.

— Ну вот, пожалуйста! — всплеснула Марина руками. — А я без аптечки!

— Скажи еще, что в этом я тоже виноват, — жалобно посетовал он.

Она проглотила его очередную язвительную фразу и опустилась у дивана. Фактически Волкогонова встала перед Калачниковым на колени, чего он всегда и добивался.

— У тебя есть дома какие-нибудь лекарства? — поинтересовалась Марина.

— Аспирин… и что-то от желудка.

— Тогда я вызываю «скорую»!

— Нет-нет, мне уже лучше. Посиди рядом со мной, на меня это всегда действует успокаивающе.

Калачников вяло похлопал ладонью по дивану, показывая, куда она должна сесть. Марина послушно выполнила его просьбу. Петр немного продвинулся вперед и положил голову ей на колени, но так, чтобы она не видела его бесстыжие глаза. Довольно долго они молчали.

— Ну вот, — наконец сказал Калачников, — мне уже совсем хорошо. Ты бы только знала, как я тебе благодарен за все, что ты для меня делаешь.

Она ласково потрепала его волосы, а он как бы в ответ стал гладить ее круглое колено, а затем и внутреннюю часть бедра. Вскоре рука Марины застыла на его голове, а Калачников все гладил и гладил ее ногу. Но делал это чрезвычайно осторожно, боясь спугнуть. Но вот Петр почувствовал, как ее колени дрогнули и раздвинулись, и он стал гладить дальше, дальше, пока не дошел туда, где было уже совсем мокро.

Тогда Калачников поднялся, отвернул Марину от себя, задрал ей юбку и стянул трусики. Они так и болтались на ее левой ноге, пока Петр делал свое дело. Кокетливые ямочки над ее смуглыми, нежными ягодицами опять довели его до исступления, и много времени их коитус не занял.

Сбегав в ванную, Марина теперь уже решительно собралась уходить, и Калачников больше не стал ее задерживать, понимая, что и так добился слишком многого. Он вызвал ей такси и, пока машина не приехала, терпеливо выслушивал причитания о голодном сыне, о няне, просившей отпустить ее сегодня пораньше, и о том, что в супермаркете Марина бросила целую кучу продуктов, которые теперь опять придется набирать.

Оставшись один, Калачников тоже сходил в ванную, а потом уселся перед телевизором со стаканом виски. Однако он так и не запомнил, что смотрел в тот вечер, — его мысли витали очень далеко. Петр никак не мог забыть, что сказала ему Волкогонова о его зрительской аудитории. Это было очень неприятно, и Петр попытался найти какие-то контраргументы. «Твои пациентки ничем не лучше, чем мои почитательницы, — такие же тетки в вязаных кофтах», — спорил он с Мариной, но сам же понимал, что лечить убогих и добиваться их любви, обожания — это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Было просто удивительно, как эта смуглая, голубоглазая, язвительная женщина могла одновременно и доставлять Петру столько радости, и так угнетать его, так давить на психику. Он никогда прежде не занимался самоуничижением, но с тех пор как Волкогонова появилась в жизни Калачникова, это стало для него обычным делом. «Но ведь у нее самой полно недостатков, чего же я перед ней комплексую?! — возмущался Петр и вспоминал что-то нехорошее у Марины. — Например… например, она очень слаба на передок!» Но тут же Петр стыдился своих мыслей, ведь сначала он обманом добивался ее близости, а потом ставил это ей в вину. В конце концов, для него самого секс был одной из высших ценностей в жизни, а для нее при всей ее сексуальности чем-то второстепенным. А выше секса стояло много других вещей, например, диссертация и, конечно, сын — этот маленький негодник, которому так завидовал Калачников.

Глава 15

Подъехав к дому Волкогоновой, Калачников позвонил ей по сотовому телефону.

— За вами подняться? — спросил он.

— Нет, мы уже выходим, — ответила Марина.

И действительно, через пять минут она появилась в дверях своего подъезда, держа сына за руку. Мальчишка едва доходил ей до пояса. У него была большая, круглая, с коротко подстриженными светлыми волосами голова, которая, казалось, с трудом удерживается тоненькой шейкой. Рядом со смуглой, энергичной матерью он был похож на одуванчик: дунь — и рассыплется. Одето же это недоразумение было в вельветовые брючки, клетчатую рубашку и свитер с овальным вырезом — этакий джентльмен, собравшийся на прогулку.

Ранее Калачников неоднократно пытался представить сына Марины и теперь был рад, что мысленно нарисованные им образы оказались очень далеки от реальности. Наверное, главной причиной такого несовпадения являлось то, что Петр всегда рассматривал мальчишку в качестве соперника. Но увиденное им существо было настолько беспомощным, что выиграть у него сражение за его мать было просто невозможно: Марина в любом случае отдала бы мальцу пальму первенства.

Волкогонова с сыном сели сзади.

— Илья, познакомься — это дядя Петя, — сказала Марина, заученным движением одергивая ему свитерок.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался мальчик и даже кивнул головой.

Однако новый знакомый большого интереса у него не вызвал. Как только они отъехали, Илья сразу же прилип к окну, с любопытством наблюдая за проплывающими за стеклом домами, за прохожими, за мчавшимися рядом машинами. Столько же внимания он мог уделить водителю троллейбуса или такси, которое вызвали для поездки в зоопарк.

По дороге сын Волкогоновой пару раз издавал какие-то звуки типа радостного повизгивания и тыкал в окно крохотным указательным пальчиком, привлекая внимание матери. Та кивала в ответ: мол, вижу, что ты хочешь мне показать, это мне тоже очень нравится, — и гладила сына по голове. Кажется, в первый раз мальчишка отреагировал на большую, лохматую собаку, которую выгуливали в сквере, а во второй — на проехавшую навстречу красную пожарную машину.

Калачникову тоже хотелось пообщаться с мальчишкой, как-то привлечь его внимание, но, во-первых, Петр не знал, о чем с ним говорить, а во-вторых, чувствовал непонятную скованность — такого с ним давно не случалось, даже перед многомиллионной телевизионной аудиторией. И Марина не собиралась ему помогать, а может быть, просто не замечала, что он находится в затруднении, — для нее-то общение с детьми было делом вполне обыденным. Наконец Петр вполоборота спросил:

— Илья, ты любишь кататься на машинах?

— Да, — однозначно ответил мальчик, по-прежнему не отрываясь от окна.

— А какие машины тебе нравятся?

— Разные.

Так дипломатично мог ответить разве что взрослый человек на вопрос ребенка, они словно поменялись местами. Калачников слегка покраснел, но сделал еще одну попытку:

— А ты знаешь, куда мы сейчас едем?

Последовало немедленное:

— Да, в зоопарк.

— Ты уже бывал в зоопарке?

— Да.

— Сколько раз?

Теперь уже мальчик подумал и показал два пальца — мизинец и безымянный. Одновременно он посмотрел на мать, проверяя, правильно ли он ответил, не ввел ли в заблуждение назойливого дядю.

— Это только в этом году ты был в зоопарке два раза, — сказала Марина. — А раньше мы тоже туда ходили.

— Два раза это только в этом году, — продублировал Илья, вновь отворачиваясь к окну.

На этом вопросы у Калачникова иссякли. Он действительно старался придумать что-нибудь нестандартное, живое, но кроме банальных фраз типа: «А сколько тебе лет?», «Когда ты пойдешь в школу?» или «Кем ты хочешь быть?» — в голову ему ничего не приходило, и Петр решил не мучить мальчишку, не пытаться наладить с ним контакт с первой минуты знакомства. А еще больше ему не хотелось выглядеть глупо в глазах его матери, демонстрировать ей свою беспомощность.

В воскресенье в середине дня попасть в зоопарк оказалось не так-то просто — им пришлось отстоять огромную очередь в кассы. Да и внутри зоопарка было буквально не протолкнуться, и, конечно, большую часть посетителей составляли дети. Эта кричащая, смеющаяся, плачущая, жующая, пьющая публика хаотически перемещалась от клетки к клетке, от вольера к вольеру, спала в колясках, каталась на осликах и каруселях, просто носилась от избытка энергии и, кажется, впервые совсем не раздражала Калачникова.

Илья оказался очень любопытным и последовательным мальчиком. Он не пропустил ни одной клетки, ни одного зверя, ни одной птицы, а когда Марина попыталась миновать павильон с мелкими рептилиями, он остановился и, опять же тыча указательным пальчиком, укоризненно заявил:

— Там мы еще не были!

Больше всего времени они провели у вольеров со слонами, у попрошайничавших жирафов — на заборе было написано, что кормить животных категорически нельзя, но почти все бросали им хлеб, фрукты — и у двух белых медведей, плескавшихся в бассейне. Медведи отбирали друг у друга изодранный резиновый мячик, видимо, специально принесенный служителями зоопарка. Играя, эти огромные хищники иногда выбирались из бассейна наружу, а потом опять плюхались в воду, выплескивая ее через край.

Илья наблюдал за белыми медведями с восторженной улыбкой, повизгивая от удовольствия, а то и прихлопывая в ладоши и, конечно, не замечал, как внимательно посматривает на него новый знакомый мамы. И трудно сказать, кому было интереснее — мальчику или взрослому дяде.

Во время прогулки по зоопарку Калачников предпринимал множество попыток, чтобы завоевать доверие, симпатии сына Марины. Петр предлагал ему воду, мороженое, поднимал повыше, чтобы можно было увидеть животных через головы столпившихся у клеток людей, но особого успеха эти приемы не имели. Мальчик воспринимал их как что-то само собой разумеющееся и лишь иногда, по требованию матери, говорил: «Спасибо!» — явно не вкладывая в слова никакого чувства.

Когда они подошли к горбатому мостику, соединявшему старую и новую территории Московского зоопарка и проложенному прямо над улицей, Калачников предупредительно взял Илью за руку, дабы он не затерялся в толпе или его не затолкали, — слишком много собиралось людей в этом узком месте. Однако мальчишка тут же вырвался и сам ухватился за ладонь Марины. Скорее всего в этом поступке не содержалось какого-то негативного отношения к Калачникову, просто Илье так было привычнее, комфортнее, но Петру стало досадно. Он даже с иронией подумал, что ухаживать за женщиной с ребенком вдвойне хлопотно, так как приходится завоевывать симпатии сразу двоих.

Показал Илья свой характер и когда Калачников попытался не пустить его к вольеру с горными козлами — те опасно просовывали рогатые головы сквозь ограждение. Мальчишка обежал Петра, и хотя потом он сам испугался и остановился на приличном расстоянии от животных, но все же ближе к ним, чем позволял мамин знакомый дядя.

Небольшой перелом в их взаимоотношениях наступил лишь чуть позднее, когда они уже покинули зоопарк и зашли перекусить в находившийся поблизости итальянский ресторан. В ресторане имелась детская комната с игрушками и телевизором, и, съев порцию спагетти с грибным соусом, Илья убежал к своим сверстникам. Минут пятнадцать он отсутствовал, а потом ненадолго вернулся, чтобы попить воды. Но подошел он не к матери, а к Калачникову: опершись одной рукой об его колено, Илья другую руку протянул в сторону своего бокала, мол, подай, и, жадно глотая потом воду, он продолжал держаться за ногу Петра.

Калачников замер, чтобы не спугнуть чем-то мальчишку. Да что там, он превратился в соляной столб. Ситуация была весьма комичной. По улыбке Марины Петр догадался, что она все поняла, и, когда Илья опять убежал, поинтересовался:

— Он признал меня?

— Возможно, — пожала она плечами. — Хотя мне иногда кажется, что он не признает даже меня. Ты не представляешь, как он может показывать свой характер.

Это был один из самых замечательных обедов, которые случались у Калачникова за последнее время. Они ели душистые, сваренные в чем-то остром мидии, запивали их хорошим белым вином и не спеша болтали о жизни. И что удивительно, Петру давно уже не было так интересно.

Если сын Волкогоновой еще, возможно, и не признал Калачникова, то сама Марина относилась к нему уже с большим расположением и поведала много личного, что рассказывают только очень близким людям или хотя бы хорошим знакомым. Он узнал, что Марина родилась в Москве, в доме, окна которого выходили на Бульварное кольцо, но этот старинный особняк из-за крайней ветхости давно уже снесли. Что в детстве у нее была собака — обычная дворняга — по кличке Профессор, так как вокруг левого глаза у псины имелось черное пятно, похожее на монокль. Что лет до двенадцати Марину каждое лето отправляли в деревню к родителям отца и однажды она наступила там на борону — ногу проткнуло насквозь, и ее пришлось даже зашивать. Что когда ей было семь лет, умерла от рака ее мама, а когда исполнилось пятнадцать, от инфаркта скончался и ее папа, и она переехала к дедушке — маминому отцу, но после этого еще два года ездила через весь город в старую школу, где у нее осталось много друзей. Дорога отнимала много времени, и дедушка вначале хотел запретить такие ежедневные путешествия, но потом уступил настойчивым просьбам Марины с условием, что она будет учиться на одни пятерки. И она-таки закончила школу с золотой медалью.

— У тебя вообще чувствуется мужское воспитание, — пошутил Калачников.

— Если ты намекаешь, что я бываю жестковата или упряма, то так воспитал меня не дедушка, а жизнь. Кстати, я только поступила на первый курс мединститута, когда умер и он.

— О Господи! — воскликнул Петр. — Сколько же тебе пришлось пережить?! Я сейчас разрыдаюсь! На примере твоей жизни можно написать душераздирающий английский роман о маленькой девочке, на которую обрушились всевозможные невзгоды, но, преодолев их, она все же стала кандидатом медицинских наук и вырастила прекрасного сына.

— Я не была идеальной, — засмеялась Марина. — На втором курсе на студенческой вечеринке я напилась так, что меня потом подобрала на улице милиция. Об этом сообщили в деканат, и меня едва не исключили из института. Спасло меня то, что ректор был старинным другом моего деда. А на четвертом курсе мне пришлось уйти в декретный отпуск.

— Хотя бы раз в жизни напиваются все, — поддержал ее Калачников. — А с сексом все еще сложнее. Я впервые сделал это в шестнадцать лет с двоюродной сестрой.

— С сестрой?! Как ты мог?!

— Я же сказал, с двоюродной!

— Какая разница?!

— Мы оба этого очень хотели.

— Все равно бесстыдник!

— Кто бы говорил…

После ресторана они по требованию Ильи заехали еще в парк Горького и посетили практически все имевшиеся там аттракционы. В другой ситуации Марина вряд ли бы устроила сыну такой праздник — удовольствий, как и сладкого, должно быть в меру, — но она понимала, что делает одолжение еще и Петру.

На большинстве аттракционов Калачников катался вдвоем с Ильей, а Марина оставалась внизу. И теперь уже мальчишка, когда ему становилось страшно, сам вцеплялся в ладонь нового маминого знакомого, сам прижимался к нему.

К дому Волкогоновой Калачников подъехал уже около десяти вечера. После целого дня, проведенного на свежем воздухе, и массы ярких впечатлений Илья заснул на заднем сиденье еще на полдороге. Петр сказал, чтобы Марина не будила сына, и на руках отнес его наверх. Поднимаясь в лифте, он думал о том, что еще ни одно существо в мире не доверялось ему так, как этот белобрысый мальчишка.

Пока Марина в детской раздевала и укладывала сына, Калачников сидел в гостиной на диване. Потом она появилась в проеме двери и спросила:

— Хочешь чаю?

— Нет, я хочу тебя, — ответил Петр.

В этот раз она не стала возражать, а деловито, как после десяти лет брака, заявила:

— Подожди, я приму душ.

Вскоре Калачников услышал, как в ванной комнате зарычали старые трубы и зашумела вода. Тогда он тоже разделся и пошел к Марине.

Ничего путного под душем у них не получилось, только налили много воды на пол. Так что, прежде чем пойти в спальню, им пришлось поработать тряпками — Марина боялась, что зальет живших снизу соседей.

Наконец они добрались до кровати. После душа тело у нее было еще прохладным. Он стал целовать ее в губы, в шею, но вдруг Марине показалось, что он хмыкнул.

— Что? — отстранилась она.

— Мне очень понравилось ходить в зоопарк, — честно признался Калачников. — Мы обязательно это повторим.

Глава 16

Если моральная усталость от участия в шоу «Танцуют звезды» поселилась в Калачникове уже давно и он все больше сомневался в целесообразности своих ежедневных бальных упражнений, в том, что эта суета поможет ему заполучить место ведущего «Волшебного колеса», придаст новый импульс его карьере, то в одно прекрасное утро Петр вдруг почувствовал и невыносимую физическую усталость. Он проснулся поздно, когда нежаркое осеннее солнце уже заливало бледным светом его квартиру, и понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

Вроде бы и спал он этой ночью вполне нормально, лишь однажды поднявшись в туалет, а потом сразу же задрыхнув опять, и кошмары его не мучили, и проспал он почти восемь часов, а все же не чувствовал себя полностью отдохнувшим. В нем не было той бодрости, свежести, которые человеку свойственно ощущать по утрам.

Вчера они с Вероникой репетировали дольше обычного. До очередного телевизионного конкурса оставалось всего два дня, а танец квик-степ у них совершенно не шел. Он требовал легкости, можно даже сказать, порхания над паркетом, что являлось непосильной задачей для налитых чугунной тяжестью ног Петра. С таким же успехом можно было танцевать с гантелями в руках. Аркадий Мухамедшин нервничал, витиевато матерился, заставлял их повторять отдельные куски квик-степа снова и снова и, в конце концов, отправил отдыхать, понимая, что большего в этот день он уже от своих подопечных не добьется — только загонит их окончательно.

Подняться с кровати Калачникову удалось лишь благодаря огромному усилию воли. Чистя зубы, принимая душ, Петр думал о том, что с его стороны было большой авантюрой ввязаться в дело, требовавшее ежедневных многочасовых тренировок в течение нескольких месяцев. Такой режим был бы непростым даже для профессиональных спортсменов, а что уж говорить о нем, любителе. Когда-нибудь его уже немолодой организм должен был забастовать, выбросить белый флаг.

После завтрака Калачников залег на диване в гостиной, намереваясь не вставать с него вплоть до того времени, когда надо будет ехать на очередную репетицию. Единственное, что он сделал, — позвонил Волкогоновой, чтобы уточнить, где и во сколько ее подобрать, и Марина его немного обрадовала: оказалось, что ей нужно съездить в библиотеку за книгами для своей диссертации и она уже выходит из дома, ну а потом ей проще будет своим ходом добраться до телецентра.

В том разобранном физическом состоянии, в котором находился в это утро Калачников, даже такое незначительное сокращение обязанностей доставило ему удовольствие. Если не надо было ехать за Волкогоновой, значит, на диване можно было поваляться на час дольше. Но одновременно это означало и дополнительный час самокопаний, обычных для него в последнее время.

Что-то сломалось в его размеренной, счастливой прежде жизни. И дело было даже не в том, что вскоре он мог лишиться привычной — двадцать лет в эфире — и весьма доходной работы на телевидении. Он вдруг засомневался: действительно ли стоит держаться за нее всеми возможными способами?! А если брать шире, то Калачников все чаще стал задумываться о своих непростых взаимоотношениях с шоу-бизнесом.

Ранее он однозначно считал, что шоубиз позволяет ему получать от жизни максимально много. И этот вывод вроде бы даже не требовал доказательств: Калачников никогда не имел проблем с деньгами, менял шлюх почти так же часто, как носовые платки, не сходил со страниц «желтой прессы» и не вылезал со светских вечеринок. Теперь же Петр не мог избавиться от мысли, что шоубиз у него гораздо больше взял, чем дал.

Был в жизни Калачникова один эпизод, о котором он никогда и никому не рассказывал, но который никак не мог забыть. Примерно через год-полтора после того, как Петр снялся в «Водовороте», ему позвонил режиссер этой картины и пригласил поучаствовать в его новом фильме. Сценарий был отличный, предлагаемая роль — выше всяких похвал, но для съемок надо было на полгода уехать в Сибирь, жить в палатке, кормить собой комаров. А Калачников тогда уже вел две телепрограммы, что требовало почти постоянного присутствия в Москве, и после недолгих и не очень мучительных колебаний он отказался.

Но когда фильм вышел и Петр посмотрел картину, в сердце у него засела крупная заноза. Конечно, со временем острота боли притупилась, однако теперь Калачников все чаще вспоминал этот случай и думал, что еще важного он пропустил в мелкотравчатой суете? И главное, каких еще жертв потребует от него шоубиз? Еще одного замечательного фильма? Вряд ли. На съемки его давно уже никто не приглашал, даже на совсем маленькие, второстепенные роли. Тогда, может быть, на алтарь дешевой популярности он должен будет положить здоровье? Так его уже нет. И Петр весь холодел от мысли, что этой жертвой может стать Марина! Она и шоу-бизнес были просто несовместимы, и рано или поздно ему придется выбирать.

…Подъезжая к телецентру, Калачников еще издалека увидел Волкогонову. Она стояла у входа, всматриваясь в подъезжавшие машины. На ней были белый плащ, короткие сапожки, а на плече висела ее огромная коричневая сумка, весившая, кажется, больше ее самой.

В студии Марина, как обычно, устроилась на самом верху пустой зрительской трибуны и, обложившись извлеченными из сумки книгами, справочниками, углубилась в свою диссертацию. Естественно, Петр и Вероника тоже занялись своим делом, и возможно, репетиция так бы и прошла — без эксцессов и сюрпризов, но примерно через полчаса после ее начала к ним неожиданно заглянул Лев Дурманов. Это был первый случай, когда он появлялся во время подготовки танцевальных номеров, обычно этот процесс его совершенно не интересовал.

Продюсер поздоровался со всеми, отдельно помахал Волкогоновой и сказал, что зашел случайно, на звуки музыки, а потом заботливо справился, нет ли каких-либо проблем.

— Проблема только одна — ты нам мешаешь, — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Калачников. — Выступать надо уже послезавтра, а танец у нас совершенно сырой.

Дурманов воспринял эти слова вполне дружелюбно, не стал разыгрывать из себя большого начальника.

— Занимайтесь, занимайтесь, — хохотнул он.

Но вместо того чтобы уйти из студии, продюсер поплелся на трибуну и подсел к Волкогоновой. Находился он там минут десять, а то и больше, у них с Мариной завязался какой-то живой разговор, пару раз она даже довольно громко засмеялась, что неприятно поразило Калачникова. Он держался сколько мог, но потом все же остановился прямо посреди танца и язвительно крикнул мило беседовавшей парочке:

— Я, конечно, извиняюсь, но вы не могли бы там потише?! Как-никак у нас репетиция!

Дурманов примирительно поднял руку, и хотя он сразу же встал, но еще какое-то время торчал рядом с Волкогоновой — было такое впечатление, что он в чем-то убеждает Марину, уговаривает ее, а она с ним не соглашается, явственно качая головой. Но так как Калачников тоже демонстративно стоял, не собираясь продолжать танцевальные упражнения, пока в зале будут посторонние, продюсеру все же пришлось уйти.

После репетиции Калачников и Волкогонова спустились в буфет телецентра, чтобы выпить по чашке чаю. Когда они расположились за столиком у стены, Петр все же не выдержал и спросил:

— Чего это Дурманов хотел от тебя?

— Да так, мы просто поболтали… — отмахнулась Марина, только разжигая в Калачникове ревность.

— Мне показалось, тебе было весело.

— А что, мне надо было заплакать?

— Он чего-то от тебя добивался, так?

— Послушай! — рассердилась Марина. — А тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?! Может, я должна давать тебе еще и письменный отчет, с кем и о чем я говорю в течение дня?!

Она, безусловно, была права: допрашивать ее у Петра не было никаких оснований. В конце концов, он сам познакомил Марину с продюсером, и при встрече они вполне могли поболтать несколько минут. И хотя Калачников был уязвлен, ему хватило ума не раздувать размолвку до крупного скандала. Но в этот день она оказалась не последней.

Отвозя Волкогонову домой, Калачников по пути заскочил в мастерскую известного портного Федора Лабзынюка, в которой шили костюмы для всех участников шоу «Танцуют звезды», и по мере необходимости они должны были являться на примерку. Чтобы не оставаться в машине одной, Марина пошла с Петром.

Понятно, что сам Лабзынюк за швейной машинкой не сидел и мерки не снимал. Он уже давно превратился из портного в модный брэнд, и организаторы шоу пошли на сотрудничество с ним во многом лишь для того, чтобы заполучить его фамилию в титры программы: мол, у нас все только самое лучшее, самое первоклассное. Непосредственно же шил костюмы для танцевальных пар один из ближайших подручных мэтра — худой, намеренно небритый мужчина лет сорока пяти, с намеренно неряшливо выкрашенными в белый цвет волосами.

Он радушно встретил Калачникова и его спутницу и немедленно взялся за работу. Костюм для нового танца в принципе был уже готов, надо было лишь кое-где его подогнать. И портной с такой скоростью стал наносить на ткань свои пометки, словно действовал не мелком, а шпагой.

Примеряя костюм, Петр вдруг заметил в зеркале насмешливый взгляд Волкогоновой. Когда они уже вышли из мастерской, он спросил:

— Я показался тебе смешным?

— А ты хотел бы, чтобы я восхитилась тем, как ты крутился перед зеркалом в этом дурацком жабо?! — задала Марина встречный вопрос.

Он опять обиделся и до самого ее дома не разговаривал.

Глава 17

Многолетний ведущий утренней информационно-развлекательной программы «Здравствуй, страна!» канала НРТ Борис Маминов позвонил Калачникову еще в среду и пригласил приехать к нему в воскресенье в гости, так сказать, на шашлыки. Маминов, его жена Наташа — редактор той же утренней программы — и двое их детей жили за городом в большом двухэтажном доме из красного кирпича, стоявшем в пятидесяти метрах от берега реки. Они были, пожалуй, самыми близкими друзьями Калачникова, и он довольно часто наведывался к ним.

Впрочем, как известно, все в мире относительно: если в двадцать лет лучшими друзьями называют тех, с кем каждый день сидят на занятиях в институте или хотя бы каждые выходные ходят на вечеринки, то в сорок три года достаточно и одного визита в месяц, чтобы говорить об особой близости отношений. А уж Калачников бывал у Маминовых никак не реже, ну разве что случалось что-то очень серьезное, как, например, в прошлый раз, когда Петр отказался от поездки за город из-за пережитого накануне сердечного приступа, свалившего его прямо на съемках программы «Танцуют звезды».

Калачников пообещал Маминову, что обязательно приедет, и поинтересовался: не будут ли хозяева против, если он заявится не один?

— Пошел ты! — ругнулся в ответ Борис.

Зная этого человека очень давно, Калачников понял, что недовольство Маминова вызвали не его планы приехать с кем-то, а дурацкий вопрос: в этом доме его рады были видеть с кем угодно и когда угодно. Однако заручался формальным разрешением Петр совершенно напрасно. Когда в субботу он пригласил Волкогонову съездить на следующий день к его друзьям за город, подышать свежим воздухом, погулять по берегу реки, поесть шашлыков, она отказалась, сославшись на то, что Илья уже второй день температурит и ей бы не хотелось оставлять сына в таком состоянии, да и не с кем, так как его няня-студентка уехала на выходные в Курск проведать своих родителей.

Уже не в первый раз Марина отказывалась составить компанию Калачникову, но сейчас Петр практически не обиделся. С тех пор как он увидел сына Волкогоновой, пообщался с ним, ему стало проще входить в ее положение.

В доме Маминовых имелась просторная застекленная веранда, обращенная к реке, и в связи с тем, что уже похолодало, она отапливалась сразу двумя электрокаминами. Здесь и расположились хозяева и их гость после первых дружеских объятий и стандартных приветствий. Из уютного тепла веранды, прихлебывая «Блэк лейбл», приятно было наблюдать за свинцовой рекой, за свежевспаханным полем на другом берегу, за стаей каких-то черных птиц, беспокойно круживших над черной землей, за игравшими у дома детьми Маминовых — тринадцатилетней Ольгой и семилетним Иваном в компании с бело-рыжей колли.

— Ну, давай колись! — сразу взяла быка за рога Наташа. — Кого это ты собирался к нам привезти?

Она носила большие роговые очки, обладала энциклопедическими знаниями — бесценное качество для редактора — и считалась в кругу друзей интеллектуалкой, но возможность узнать чужую любовную историю сделала ее просто сгорающей от любопытства женщиной.

— Так, одну знакомую, — попытался отвертеться Калачников. — Но у нее возникли проблемы.

— Господи, неужели же ты наконец решил жениться?!

— Почему сразу жениться? — скривился Петр, прикрываясь стаканом.

— Потому, что ты никогда не приезжал к нам с дамами. Значит, это что-то особое! — продолжала давить на него логикой хозяйка дома.

— Как раз потому, что со мной никогда не было женщин, я и решил привезти к вам хотя бы одну, чтобы вы не считали меня голубым…

Калачников и сам с удивлением осознал, что в этот дом при всей терпимости хозяев он всегда заявлялся один: здесь просто неуместны были его обычные веселые, не обремененные комплексами подружки, от них он здесь отдыхал. Но Петр вряд ли отделался бы от Наташи шуткой, если бы их разговор не прервался появлением других гостей — уже немолодой пары, проживавшей по соседству с Маминовыми.

Это были некто Подкопаевы. Глава семьи Василий Данилыч лет двадцать назад был очень известным журналистом-международником. Тогда у Подкопаева имелась собственная еженедельная программа на телевидении, большой вес в журналистских кругах и хорошие доходы. С тех пор у него сохранился надменный взгляд и роскошный темно-синий клубный пиджак несколько устаревшего покроя. Но плейбои, как известно, не стареют: собираясь в гости, Василий Данилыч повязал на свою шею вместо галстука голубой шелковый платок в кокетливый белый горошек.

Жену Подкопаева звали Изольдой — удружили родители-театралы. Она на четверть века была моложе своего супруга, но тем не менее давно уже нигде не работала, да и весь ее стаж насчитывал три года в отделе кадров канала НРТ. Вот ее-то интеллектуалкой уж точно назвать было нельзя, но она была очень красива и практична. Попав на телевидение почти с черного хода, Изольда отхватила пусть и не молодого, но очень знаменитого мужа и всю жизнь просидела за его спиной. Да и в этот вечер она не очень-то высовывалась, отлично усвоив народную мудрость, что молчание — золото.

Так как больше гостей не ожидалось, Борис Маминов вскоре пригласил всех к столу, накрытому здесь же, на веранде, а сам ненадолго отлучился на улицу, чтобы разжечь мангал, установленный на заднем дворе. Пока дрова прогорали, гости пробавлялись закусками и вели праздные разговоры.

Калачников еще раз восхитился видом, открывавшимся с веранды, на что Маминов поведал целую историю о том, как лет двадцать назад в профкоме телецентра эти земельные участки раздавали почти задаром и тогда не многие хотели сюда ехать. А сейчас их поселок растянулся вдоль реки уже километров на пять, здесь появилось много магазинов, рестораны, заправки, хорошая дорога и каждая сотка земли стала стоить сумасшедших денег. В общем, из рассказа было понятно, что Маминов — ловкий мужик и умеет жить на этом свете.

Международник Подкопаев, тоже получивший свой участок в приснопамятные времена от профкома, с мрачным, даже с каким-то угрожающим выражением лица слушал треп соседа. Но по его редким замечаниям и уточнениям можно было сделать вывод, что он тоже чрезвычайно горд обтяпанным тогда дельцем и тоже считает себя парнем не промах.

Закончив наконец историю о том, как ему удалось здесь поселиться и как он озолотится при продаже своего дома, Маминов с не меньшим энтузиазмом стал рассказывать о новом телевизионном проекте, в подготовке которого он сейчас участвовал, — начав хвастать, очень трудно остановиться.

— Ты что же, ничего об этот проекте не слышал? — удивленно отреагировал Борис на уточняющие вопросы Калачникова. — Ты меня разыгрываешь!

— Ну не слышал, и что?! — огрызнулся Петр. — Это будет что-то новое, что-то помимо твоей утренней программы?

— Нет, вместо нее. В принципе та же «Здравствуй, страна!», но с совершенно новой графикой, с совершенно новыми темами. Пора уже дать зрителям свежатинки. Я уверен, мы просто угробим всех наших конкурентов. Дурманов это понимает и всячески нас поддерживает, не жалеет на нас денег!

Иногда у людей все так ладится — и в личной жизни, и на работе, — что смотреть на них просто противно.

— Ты Дурманову не очень-то и доверяй, — не сдержался Калачников.

— Знаю-знаю, ты его не любишь, — отмахнулся Маминов. — Но, старик, давай будем объективными: у этого парня отличная деловая хватка, отличный нюх на людей. Посмотри, как преобразился за последнее время наш канал.

Сколько людей, столько и мнений.

— То-то и оно, — саркастически процедил сквозь зубы Петр, — изменился он до неузнаваемости.

Однако тут в защиту продюсера высказался и международник Подкопаев. Оказывается, он уже лет тридцать знал отца Дурманова, когда-то работавшего в аппарате ЦК КПСС, а теперь ставшего сенатором, и был очень высокого мнения обо всем этом семействе. «Достойные люди! Очень достойные!» — несколько раз хмуро повторил Василий Данилыч. Калачников понял, что союзников он вряд ли найдет, и вынужден был сменить пластинку.

Вскоре Маминов еще раз сбегал на улицу и, заявив, что угли в мангале дошли до нужной кондиции, забрал с кухни уже нанизанные мясом вперемежку с луком и помидорами шампуры и отправился готовить шашлык. Калачников поплелся вслед за Борисом, но так как помощи никакой не требовалось, он какое-то время гонял мяч с детьми и собакой.

Когда Петр вернулся к мангалу, мясо уже подрумянилось и издавало аппетитный запах, способный вызвать слюноотделение даже у плотно пообедавшего человека. Переворачивая шампуры и щурясь от дыма, Маминов спросил:

— Так кто это там у тебя появился?

Он был в курсе многих романов и просто блядских похождений Калачникова, о которых из мужской солидарности и здравомыслия никогда не рассказывал своей жене. Поэтому Борис и сейчас рассчитывал на откровенность.

— Да не о чем говорить, — отмахнулся Петр.

— Ты это брось! Я чувствую, что с тобой что-то происходит. Ты стал какой-то не такой. Откуда она? Из наших, что ли, из телевизионщиков?

— Нет, она врач.

— Любопытно, — не отрывая глаз от мангала, сказал Борис, — а сколько ей лет?

— Нет и тридцати.

— Ну и что! Возьми моего соседа, Подкопаева, у него с женой разница в возрасте еще больше.

— У меня другой случай, — с непонятной досадой возразил Калачников. — Марина не просто доктор и красивая женщина, она еще и умница.

— Ну, судя по тому, как она тебя накрутила, явно не дура… — С мяса на угли закапал жир, и раздалось яростное шипение. Маминов покрутил шампуры и только после этого задумчиво добавил: — Марина — хорошее имя, хотя был период, когда всех девочек так называли, и тогда оно казалось немного вульгарным.

— И еще у нее ребенок. Сын. Ему пять лет, — вернул разговор от общих философствований к конкретике Петр.

— Ты считаешь это недостатком?

— Как раз наоборот. Мальчишка очень забавный. Да и в Марине меня все устраивает. Но я боюсь, что мне придется выбирать — или она, или шоу-бизнес.

Маминов вскинул глаза. Разговор все больше заинтриговывал его.

— Она уже ставит тебе условия: или — или?! — удивился он. — Этого я не люблю в женщинах больше всего! Плохой симптом… Знаешь, мой тебе совет: чем раньше ты с ней завяжешь, тем для тебя будет лучше.

Калачников запротестовал:

— Никаких условий она мне не ставит…

— Нет-нет! — в свою очередь, перебил его Маминов. — Внешне это может выглядеть как угодно, но раз перед тобой такая дилемма возникла: быть или не быть в шоубизе? — значит, твоя пассия нашла способ поставить жесткое условие. Фактически она требует от тебя жертв, и немалых! Женщины вообще любят требовать от мужчин жертв, но никогда не бывают им за это благодарны. — Дым опять попал Борису в глаза, и он утер выступившие слезы тыльной стороной ладони. — Ты помнишь этого английского короля… или принца… ну, который отказался от короны ради женитьбы на какой-то простолюдинке-американке. Это, кажется, было перед Второй мировой или сразу после нее — можешь уточнить у Наташки, она такие вещи знает. И что же?! — сделал он торжествующую паузу. — Сразу же после свадьбы гребаные молодожены стали грызться между собой, как кошка с собакой. Думаю, мысль о несоразмерности своей жертвы отравила этому выпендрежнику… ну, этому несостоявшемуся королику остаток дней. Он не жил, а доказывал всем, и себе в первую очередь, что поступил правильно. Ты хочешь, чтобы с тобой было то же самое?! Учти, в твоем возрасте вообще вредны радикальные перемены. Да и что ты будешь делать без шоу-бизнеса — пойдешь работать медбратом?!

— Ну-у-у, наверное, не пропаду, — неуверенно протянул Калачников.

Он зябко похлопал себя по бокам, передернул плечами, так как вышел на улицу без куртки.

— Не пропаду-у-у! — передразнил его Борис. — Учти, твоя дамочка и внимание-то обратила на тебя лишь потому, что ты знаменитость. Можно сказать, звезда. Кстати, где вы познакомились? — поинтересовался он.

— На съемках программы «Танцуют звезды» мне стало плохо, вызвали «скорую помощь», и приехала она, в смысле Марина, — опуская детали, ответил Петр.

— У тебя проблемы со здоровьем? — встревожился Маминов. — Чего же ты раньше ничего не говорил?!

— Так, ерунда, — отмахнулся Калачников. — Что-то вроде межреберной невралгии. Жить буду.

Беспокойство за друга на лице Маминова сменилось озорной улыбкой.

— Ну, ты силен! — заржал он. — Половой террорист! Сексуальный гангстер! Снимаешь даже врачих «Скорой помощи», приезжающих тебя спасать.

Тут Борис снова переключился на шашлык и, по каким-то своим признакам решив, что мясо уже готово, стал перекладывать шампуры с мангала на огромную металлическую тарелку, или круглый поднос, — судя по вязи, выбитой по краям этого предмета, вещь была сделана где-то в Азии и привезена в качестве сувенира из загранпоездки.

— Понимаешь, у меня из головы не идет один недавний случай, — произнес Калачников, пытаясь объяснить другу суть своих проблем и в целом своих взаимоотношений с шоу-бизнесом: у него вдруг появилось огромное желание высказаться до конца.

— Ну, — буркнул Маминов, не прекращая манипулировать шампурами.

Петр вкратце рассказал, как на днях у своего дома встретил двух почитательниц, как одна из них притворилась, что он сломал ей ногу, и как Волкогонова выставила мошенниц. Но вот последовавший затем разговор с Мариной о том, что это и есть его зрительская аудитория, Калачников изложил в мельчайших деталях, для него это было важно.

— Ну и что?! — удивился Маминов. — Было бы с чего расстраиваться.

— Неужели же действительно тогда у меня случилась встреча с моими основными зрителями?! Ты тоже считаешь, что я всю жизнь работал для развлечения таких вот баб?!

— А кто смотрит мою утреннюю передачу?! — возопил Борис. — Особенно когда я беру интервью о том, как ставить клизму кошке, выводить у нее блох или как устроить сортир на даче?! Что же мне теперь, вешаться?! Старик, я начинаю о тебе беспокоиться. Эта твоя сучка…

— Она не сучка.

— Эта твоя сучка, — упрямо повторил Маминов, — рядом с тобой — никто! Круглый ноль! Она не может подняться до твоего уровня и пытается опустить тебя до своего. Есть такие стервы! Им это доставляет огромное удовольствие. Но учти: как только у нее это получится, она потеряет к тебе всякий интерес. В тот же день! И вообще, ты цельный, состоявшийся человек, а все остальное выбрось из головы!

Последние слова прозвучали несколько невнятно, так как Борис стал стаскивать для пробы с одного из шампуров кусок мяса. Обжигаясь, он разжевал его.

— Уй, вкуснятина! — застонал он. — Пойдем, пока шашлык не остыл, пропустим под него по стопарику. — И уже продвигаясь к дому с дымящейся тарелкой в руках, он крикнул игравшим с собакой детям: — Кто хочет шашлык, бегом мыть передние лапы!

Глава 18

— Сейчас вы увидите самое забойное, самое крутое шоу, которое когда-либо появлялось на российском телевидении! — распинался ведущий, бегая перед рассаженными в студии зрителями. — Это будет фантастическое зрелище! О нем вы будете рассказывать своим детям, внукам и правнукам, ну если, конечно, не выживите к тому времени из ума.

Безусловно, он бесстыдно врал. Шоу было из категории второразрядных, а то и третьеразрядных, да и называлось оно пошловато: «Поставь свой рекорд». Аналогичные малобюджетные программы десятками запускаются и, не просуществовав и нескольких месяцев, умирают на тех дешевых канальчиках, на каждый из которых приходится не более одного процента зрительской аудитории. Да и то эти цифры небескорыстно завышают рейтинговые агентства.

Однако солидные рекламодатели все равно обходят такие телевизионные каналы стороной, и, не имея приличных доходов, они вынуждены заполнять свою сетку старыми, давно протухшими импортными программами, приобретаемыми за копейки, или делать примитивные собственные, не требующие больших затрат, серьезной подготовки. Что же касается шоу «Поставь свой рекорд», то оно состояло из всяких дурацких псевдоспортивных конкурсов, которые можно было проводить в телевизионной студии. Их участники, скажем, пролезали под все ниже и ниже опускавшейся планкой, держа на голове стакан с томатным соком, или жонглировали сырыми яйцами, а то и прыгали через составленные вместе тазики с водой. Стоит ли говорить, когда в подобных состязаниях наступал самый смешной момент.

Похожий на попугая ведущий программы «Поставь свой рекорд» — на нем были ярко-желтый пиджак и зеленые брюки — объявил, что сегодня первым конкурсом будет поднятие тяжестей. Но не каких-то там примитивных гирь или гантелей, а… свиньи! Называя животное, малый выпучил глаза и развел руки: мол, как вам этакий фортель?!

Ассистенты тут же вытащили на всеобщее обозрение симпатичную беленькую хрюшку. Испугавшись большого количества людей, яркого освещения, громкой музыки, свинья заметалась по студии, что было встречено смехом и аплодисментами непритязательных зрителей. Телеоператоры крупно взяли полную женщину на трибунах, хохотавшую до слез и утиравшую глаза платком, — таких дам можно развеселить, даже просто показывая им палец.

Затем несчастное животное, чтобы его было удобнее поднимать, стали засовывать в средних размеров спортивную сумку. Естественно, свинья испугалась еще больше и начала истошно визжать, вырываться, брыкаться. Восторгу зрителей теперь уже не было предела, трибуны в студии буквально ходили ходуном, а шум стоял такой, что полностью заглушал комментарии ведущего. В конце концов ассистенты с хрюшкой справились — поместили-таки в сумку — и для надежности закрыли ее на замок, так что наружу торчала только белая голова с розовым пятачком.

С помощью самого обыкновенного безмена свинью взвесили. Как оказалось, в ней было немногим больше шестнадцати килограммов — классического веса спортивной гири. Хотя, конечно, это не имело никакого значения, такие рекорды нигде и никем не фиксировались. Главное было всех позабавить, что пока вполне получалось.

После издевательств над свиньей присутствующим в студии и телезрителям представили двух участников предстоящего состязания: обнаженных по пояс молодых мужиков, навеивавших ассоциации с платяными шкафами, так как в каждом было килограммов по сто двадцать — сто тридцать. А их бицепсы были таких размеров, что они даже не могли прижать руки к своим туловищам. Наименее развитой частью тела у этих ребят оказались мозги: на все вопросы ведущего они отвечали односложно, заметно напрягаясь и настороженно хмурясь.

Ну а, так сказать, на десерт ведущий вызвал в студию еще одного человека, который хотя и не принимал непосредственного участия в предстоящем конкурсе, но, безусловно, должен был украсить соперничество двух угрюмых силачей, привнести в шоу хотя бы капельку юмора, интеллекта.

— Давайте поприветствуем главного рефери наших сегодняшних умопомрачительных баталий, — подогрел ведущий собравшихся в студии. — Это любимец всех телезрителей, суперзвезда, нет, мегазвезда шоу-бизнеса… — и после небольшой интригующей паузы он выкрикнул: — Пе-е-е-е-етррр Калачников!! Встречайте!!

Трибуны тут же взорвались бурными аплодисментами, кое-кто даже встал, а Калачников буквально выпорхнул в залитый ярким светом софитов центр студии. В такие минуты Петр не чувствовал ни своих болячек, ни своего возраста, ради таких мгновений он, собственно говоря, и жил.

Дождавшись окончания оваций, ведущий обратился к мегасупергостю программы с этаким лукавым, интригующим выражением лица, свидетельствовавшим, что сейчас он скажет что-то очень смешное:

— Петр, дружище, ты участвуешь в нашем шоу уже не в первый раз. Значит, тебе у нас нравится?

По правде говоря, это был всего второй раз, но Калачников уточнять сей факт не стал.

— Ты попал в самую десятку! — витиевато подтвердил он. — У вас здесь круто! Полный отпад!

Видимо, чтобы развеять последние сомнения телезрителей в том, что он балдеет на этой передаче, Петр издал странный горловой звук, типа: «И-и-и-й-й-о хо-хо!», — и покрутил перед собой сжатыми кулаками.

— А как тебе нравится эта зверюга? — кивнул ведущий на торчавшую из сумки голову свиньи.

— Симпатяга! Может, ты в конце своей замечательной программы подаришь ее мне?

Просьба Калачникова была категорично, с ярко выраженным возмущением отвергнута:

— Даже не надейся!

— Почему?

— Ты ее сожрешь!

Студия грохнула, и вместе со всеми засмеялся и Калачников. Он опять покрутил перед собой кулаками, демонстрируя, что никогда ему не было так весело.

— Так я прав, ты хотел зажарить эту милашку?! — показушно нахмурился ведущий.

— Как раз наоборот… — запротестовал Петр.

— Что, сварить?!

— Нет, ничего плохого я не собирался ей делать. Просто у меня нет ни собаки, ни кошки, ни даже крохотного хомячка, хотя я давно хотел завести у себя какое-нибудь домашнее животное. Если бы ты подарил мне эту свинью, мы бы стали с ней друзьями и я бы выгуливал ее на поводке.

— Ну да, после стольких лет в шоу-бизнесе свинья вполне может показаться тебе лучшим другом!

Хохма была так себе, но благодарные зрители долго не успокаивались, аплодировали, топали ногами. Калачников намеревался что-то ответить, но тут его взгляд наткнулся на сидевшую на трибуне Волкогонову, и он осекся. Лицо Марины было буквально черным, она смотрела на Петра и, кажется, не верила своим глазам, не узнавала его.

Сегодня днем, как и всегда по будням, состоялась очередная танцевальная репетиция, и после нее Марина хотела уехать домой, но Петр с утра чувствовал себя неважно и попросил ее сходить с ним на запись шоу «Поставь свой рекорд» — неделю назад он договорился, чтобы засветиться и здесь. Это не должно было занять много времени, перезаписи таких программ из экономии средств практически никогда не делали. Но теперь он пожалел о своей просьбе.

Сглаживая заминку Калачникова, ведущий взял инициативу в свои руки:

— Хватит болтать, вернемся к нашим баранам, точнее, к нашей свинье! — заявил он, поворачиваясь к угрюмо стоявшим рядом атлетам. — Итак, мужики, давайте наконец выясним, кто из вас по-настоящему крут!

Он бросил монетку, чтобы определить очередность подъема свиньи конкурсантами, и состязание началось. Бедная хрюшка, уже было успокоившаяся в сумке, опять начала пронзительно визжать и брыкаться, затрудняя задачу спортсменам. Тем не менее один из них поднял сумку над головой сто сорок восемь раз, а другой — сто шестьдесят два. Парни подошли к конкурсу чрезвычайно серьезно, ответственно, было понятно, что их звездный час наконец настал. Не для того они сутками пропадали в спортивных залах, чтобы сейчас ударить в грязь лицом. Победа для каждого из них была делом принципа.

Следующий конкурс был таким же интеллектуальным, как и первый. Ассистенты закатили в студию «горбатый» «Запорожец», и две команды молодых балбесов стали по очереди забираться в него, стараясь в конце концов закрыть за собой все двери и окна. Из одной команды в машину поместилось восемь человек, а из другой — девять. При этом ведущий программы сыпал остротами по поводу лишнего веса и комплекции некоторых девушек и заявлял, что подобные конкурсы помогают практическому освоению «Камасутры». Кое-какие шутки вставлял и Калачников, но настроение у Петра было отвратительным.

После съемок он, как уже стало обычным, разыскал Волкогонову в холе у лифтов и сразу же полез на рожон.

— С меня хватит! — почти заорал Калачников. — Я не для того прошу тебя сопровождать меня, чтобы ловить твои презрительные взгляды. Даже спиной я чувствую твою ухмылку. Почему ты считаешь, что все люди как люди и только я занимаюсь чем-то непотребным?! Учти, я делал, делаю и буду делать то, что мне нравится, что я считаю нужным!

Этот гневный монолог вызревал в нем все последние дни, а поездка за город к Маминовым окончательно настроила его против Волкогоновой. У него в голове все еще звучал голос Бориса: «Эта сучка не может подняться до твоего уровня и пытается опустить тебя до своего!» Возможно, Петр просто сильно устал от бесконечного ожидания хоть каких-то положительных новостей относительно своих перспектив работы на телевидении: в таком состоянии люди, как известно, разряжаются на тех, кто рядом. «Я действительно цельный, состоявшийся человек, — думал Калачников, — и мне нет нужды перед кем-то оправдываться, а если кому-то не нравятся мои занятия, то пусть он катится ко всем чертям!»

Марина вначале оторопела от его неожиданной и, казалось бы, ничем не мотивированной вспышки ярости, но быстро взяла себя в руки.

— Ты можешь заниматься чем угодно, хоть душить руками кроликов перед телекамерой, — сухо парировала она, — но не претендуй тогда на роль властителя умов! Высокие рейтинги и высокая нравственность — понятия не тождественные. Кстати, я тоже устала… нет, я безумно устала от твоей двойственности. Когда мы встречаемся вне телевидения, ты остроумный, начитанный, интересный человек. А потом ты идешь и принимаешь участие в передаче, где люди поднимают свинью! Так где ты настоящий?! Где ты не притворяешься?!

— Если ты устала, я не буду тебя утомлять! — резанул он.

— Что это значит? — нахмурилась Марина.

— Это значит, что я уже не нуждаюсь в услугах персонального доктора! Баста!

Сорвавшись, он шел до самого конца, с громким свистом выпуская пар.

— А как же твое сердце? — растерянно спросила она.

— Я думаю, что в твоем присутствии у меня больше шансов заполучить очередной сердечный приступ, чем без тебя, — съехидничал Калачников.

Волкогонова залилась краской. Она хотела что-то сказать, но потом передумала и, не дожидаясь лифта, побежала по лестнице вниз.

Глава 19

Года четыре назад Калачникову довелось поучаствовать во французской игровой телевизионной программе под названием «Форт Баярд». Съемки этого шоу проходили на юге Франции, в расположенной на крохотном острове старинной крепости. А суть игры заключалась в том, что команды из различных стран должны были преодолеть в этих необычных декорациях множество разнообразных препятствий, найти все ключи от кованых дверей, ведущих в подземелья крепости, и добраться до спрятанных там сокровищ.

Впрочем, если не принимать во внимание присущие «Форту Баярду» сводчатые потолки, замшелые каменные стены, омываемые снаружи морем, полуразрушенные лестницы без перил и многих ступенек, ржавые металлические решетки, то французское шоу ничем не отличалось от каких-нибудь российских «Веселых стартов», где тоже надо было бегать, прыгать, ползать, лазать по канатам. В общем, не игра, а скука смертельная, да и только. Кое-как вытягивал программу именно антураж и более или менее знаменитые участники состязаний.

Тогда во Францию выезжала целая команда российских звезд шоу-бизнеса, в числе которых был и Калачников. Петру эта поездка запомнилась страшной жарой и бесконечными ожиданиями в автобусе, так как собрать всех этих дешевых выпендрежников быстрее, чем за полчаса не удавалось, даже если было назначено точное время отъезда на съемки из гостиницы и всех заранее просили не опаздывать. И попробуй сделать кому-нибудь замечание — тут же в слезы или в мат! У всех характер, у всех самолюбие!

В состав группы входила и некто Ася Козловская. В то время она вела молодежную программу на одном из второстепенных телеканалов, но была весьма популярна, или, точнее будет сказать, хорошо раскручена. Однако вскоре ее программу закрыли, и Ася вдруг как-то сразу исчезла — как с телеэкранов, так и со страниц журналов, печатавших светскую хронику. Пустышка сдулась, и этого никто и не заметил.

Калачников тоже ничего не слышал о Козловской несколько лет и, естественно, даже не вспоминал о ней, и когда Петр случайно встретил Асю в вестибюле телецентра, то в первый момент хотел сделать вид, что не заметил ее, но они столкнулись буквально лоб в лоб. В такой ситуации отворачиваться, прятать глаза было бы неприлично.

— О, привет! — изобразил он труднообъяснимую радость. — Кого я вижу?!

— Привет! — не менее притворно-восторженно осклабилась Козловская.

Во время съемок программы «Форт Баярд» им не раз приходилось обниматься и дружно кричать вместе со всеми: «Мы одна команда!», — но как только камеры выключались, Калачников и Козловская практически не общались между собой. У них была солидная разница в возрасте, они принадлежали к разным поколениям телевизионных ведущих и между ними не было ничего общего, так что и сейчас, помимо фальшивых приветствий, обменяться им было нечем.

— Ну, ты как? — попытался поддержать разговор Калачников. — Что-то я давненько тебя не видел.

— Я ушла с телевидения… уже около двух лет назад, — презрительно скривила Ася свои симпатичные пухленькие губки, словно ее заставили говорить о чем-то неприличном. — А ты что, не знал?

— Конечно, я слышал об этом, но как-то не верилось… И что же, ты совсем нас бросила?!

— Ну, если мне предложат что-то стоящее, то, может быть, я еще вернусь в контору, — заявила она тоном человека, не привыкшего размениваться на мелочи, и величаво добавила: — Сейчас я занялась литературой.

— Чем-чем? — немного суетливо переспросил Петр, решив, что он ослышался.

— Ли-те-ра-турой! — вызывающе подтвердила Ася. — Сегодня вечером, кстати, состоится презентация моей только что изданной книги.

Даже обладая богатым воображением, трудно было представить, что Козловская могла провести за письменным столом больше пяти минут. Полдня в парикмахерской — это да, ночь в модном клубе — безусловно, но не по нескольку же часов изо дня в день за написанием всяких буковок.

— А в каком она жанре? Это женский роман? — приличия ради уточнил Калачников.

— Обижаешь.

— А что?

— Что-то вроде мемуаров.

— В твоем-то цветущем возрасте ты решила взяться за мемуары?! — удивился Петр.

Этот вопрос Козловской, очевидно, задавали чаще всего, и она уже привычно отчиталась:

— Я описала встречи со всеми теми мужиками, которые крутились вокруг меня, когда я вела свою телепрограмму. А их, как ты понимаешь, было предостаточно — и из мира шоу-бизнеса, и из числа высших чиновников. Забавные были эпизодики, и, поверь мне, я не пощадила никого!

Трахнуть эту симпатичную, стройную дурочку хотели, конечно, многие, но вряд ли среди них были лица первой величины — они и Ася существовали в параллельных мирах, на разных планетах. Так что оставалось абсолютно непонятным, чем могли заинтересовать книгоиздателей дешевые, пошлые истории Козловской. Именно об этом в первую очередь подумал Калачников, а вслух он уважительно произнес:

— Любопытно! Как я догадываюсь, это будет оглушительная такая бомбочка! Маленький ядерный взрыв! Ты наживешь себе много влиятельных врагов.

Тут он поймал на себе оценивающий взгляд Аси. Так смотрят на входах в модные клубы всякие ублюдки, осуществляющие фейс-контроль: мол, можно тебя пускать в приличное общество или нет, достаточно у тебя в карманах зелени или ты только притворяешься крутым?

— Кстати, — сказала Козловская, — я приехала сейчас в контору, чтобы лично вручить кое-кому приглашения на презентацию книги. Искала, естественно, и тебя. — Тут Ася достала из сумочки узкий длинный конверт и, зажав его между средним и указательным пальцами, жеманно протянула Петру: — Придешь?

— А куда?

— Презентация пройдет в одном из ресторанов отеля «Мариотт».

— Это на Тверской?

— Нет, в другом «Мариотте», в том, что на Петровке — напротив Петровского пассажа. Начало в семь вечера. Впрочем, в приглашении все написано. Там будет очень много достойных людей и неплохой ужин. Так ты придешь? — Теперь вопрос прозвучал почти униженно.

— Обязательно! — заверил ее Петр. — Очень любопытно посмотреть, что ты там соорудила.

— Ну, тогда буду ждать тебя. Пока…

Когда Козловская исчезла из поля зрения, Калачников заглянул в только что полученный конверт — он был не запечатан. Внутри оказалась открытка из дорогой мелованной бумаги с золотым тиснением. Без преувеличения ее можно было назвать образцом полиграфического искусства, и весь тираж приглашений наверняка обошелся в копеечку. Невольно возникал вопрос: как все эти солидные расходы можно окупить? Не за счет же издания какой-то дрянной книжонки?

И еще Калачников подумал, что Козловская явно соврала, когда сказала, что изначально хотела видеть на презентации и его. В таком случае она вручила бы ему приглашение сразу, а не в конце их разговора, да и вообще такие вещи не делаются в последний день, на бегу, — ведь люди уже могут что-то наметить на вечер, и потом менять эти планы бывает сложно. Скорее всего ей не удалось затащить на свое мероприятие каких-то важных и нужных персон, которых она заранее намеревалась привлечь, и, попав в цейтнот, Ася начала раздавать приглашения первым встречным — не пропадать же добру. В конце концов, за аренду ресторана и ужин наверняка надо было заплатить заранее, и денег назад никто не вернет.

Будь Калачников сейчас на коне, он бы оскорбился и выбросил приглашение, но в его нынешнем положении перебирать харчами, привередничать было бы глупо. А вдруг и в самом деле на презентации книги соберется приличная компания, туда заглянут телевизионщики, да еще и кто-нибудь возьмет у него интервью. Все-таки Козловская прежде гремела в молодежной среде, и сюжет о ней вполне могут пропустить в новостях, ну хотя бы на второстепенных каналах.

…Полное название отеля на Петровке было «Мариотт Рояль Аврора». Приехав сюда к семи, Калачников сразу за вращающейся дверью увидел табличку со стрелкой, указывавшей, где будет проходить презентация книги. Подсказал дорогу и топтавшийся в холле улыбчивый малый в униформе и в фуражке с лаковым козырьком.

В ресторане на втором этаже было уже довольно многолюдно. Прибывавших гостей встречала на входе сама Козловская и двое каких-то мужиков. Один выглядел так себе — неряшливая бородка, мощные очки и дешевый, помятый костюм. Другой же был холеным, упитанным, и один только его галстук стоил больше, чем вся одежда бородатого.

Козловская познакомила Калачникова со своими спутниками. Человек с неопрятной бородкой оказался директором небольшого, малоизвестного издательства, в котором как раз и вышла презентуемая книга. Ну а упитанного мужчину Ася многозначительно назвала своим «очень близким другом и главным спонсором проекта».

От такого представления «очень близкий друг» счастливо зарделся, засучил руками и ногами. И вообще, он так плотоядно смотрел на Асю весь вечер, что все вопросы относительно того, какому же идиоту взбрело в голову издавать книгу Козловской, на какие шиши устроена презентация в дорогом ресторане, кто заплатил за изысканный ужин и за роскошные, тисненные золотом приглашения, отпадали сами собой.

Как и подозревал Калачников, публика в ресторане собралась средненькая. Он узнал лишь пару телевизионщиков — бывших коллег Аси, депутата Госдумы, довольно часто мелькавшего в теленовостях, актера из Вахтанговского театра и непонятно как затесавшегося сюда известного публициста, писавшего много и, кажется, во все издания сразу, включая интернетовские. Заполучить этого человека на свою презентацию было самой большой удачей для Козловской: одно его слово стоило больше, чем десяток литературных рецензий и телевизионных сюжетов. Остальной же народец вообще не заслуживал того, чтобы сосредотачиваться на нем.

Поначалу все толклись в центре ресторана. По левую сторону от входа вдоль стены были выставлены закуски, по правую — располагался бар, а в глубине зала установили большой стол, на котором громоздились внушительные стопки презентуемой книги. Но к этому источнику народ припадать не спешил, налегая пока на спиртное.

Петр тоже сначала отметился в баре и лишь затем со стаканом виски в руке наведался к столу с книгами и полистал одну из них. Почти каждый второй абзац крупно напечатанного текста начинался с личного местоимения первого лица единственного числа, а именно — с «Я». Например: «Я заметила, что еще до начала интервью он гипнотизировал меня взглядом, а после съемок он увел меня в коридор и предложил поехать с ним на неделю в Ниццу, в любое удобное для меня время. Я была просто шокирована этим откровенным предложением». Или: «Я согласилась сесть в его „роллс-ройс“, думая, что он собирается поговорить со мной о делах. Но когда он сделал знак, чтобы водитель вышел, и когда он положил руку на мое колено, я дала ему пощечину! Очевидно, в моих глазах было что-то такое, что больше с гнусными предложениями он ко мне не лез, а на следующий день я получила от него огромный букет алых роз с извинительной запиской».

Ясно было, что эта книга о себе, любимой, а все остальные ее персонажи служили лишь массовкой, фоном, подчеркивавшим достоинства главной героини: ее исключительность, находчивость, остроумие, ну и, естественно, красоту. Очевидно, сотрудники издательства, с лихвой компенсировав все свои расходы за счет щедрого спонсора, даже не позаботились о том, чтобы хорошо отредактировать текст, привести его в приличный вид, убрать всякие несуразности, замаскировать похвальбу.

Положив на место увесистый фолиант, Калачников пошел по залу ресторана, присоединяясь то к одной группке приглашенных, то к другой. Как ни странно, о книге Козловской никто даже не вспоминал, а почти все разговоры были о политике: ругали американцев, снисходительно оценивали умственные способности собственного правительства, подсмеивались над последними решениями Госдумы — одним словом, велся обычный либеральный саркастический треп, единственно допустимый в приличном обществе.

Наконец началась и сама презентация. Козловская пространно и очень эмоционально поблагодарила присутствующих за то, что они пришли на это мероприятие и «разделили с ней радость появления ее первенца». Затем слово передали издателю, в бороде которого успела появиться капля майонеза — видимо, уже закусывал. Издатель о книге ничего не сказал, но долго распространялся «о счастливом случае, который свел его с госпожой Козловской». Понятно, такая синекура, как и лотерейный выигрыш, выпадает не часто и не всем.

Ну и последним выступил какой-то критик. Он тоже не касался содержания представляемого произведения, а упирал на то, что «родился еще один литературный талант», что «на нашем литературном небосклоне зажглась еще одна яркая звездочка». Завершилась же официальная часть презентации тем, что все выстроились в очередь и Ася вручила каждому из присутствующих по своей книге, предварительно размашисто расписавшись на развороте.

После этого все поспешили к дразнящим запахами закускам и только-только доставленным с кухни горячим блюдам. Фуршеты всегда неудобны тем, что приходится держать тарелку на весу, а с толстой книгой под мышкой управляться с вилками и стаканами было во сто крат тяжелее. Поэтому подаренные фолианты гости пристраивали везде, где было возможно, — на подоконниках, на сервировочных столиках и даже на полу. Многие книги по окончании вечера там и остались.

Случились на этой презентации и другие конфузы. Так, известный публицист, на которого Козловская очень рассчитывала, наклюкался в стельку буквально за пять минут и заснул на диванчике в углу, подложив под голову бесценный том. Не исключено, что он уже явился на мероприятие сильно поддатым и ему достаточно было полстакана виски, чтобы вырубиться. Вначале мэтра еще пытались будить, но потом оставили в покое, и он так и прохрапел до окончания вечера.

Петр никогда не был близко знаком с публицистом и прежде считал его заносчивым занудой, но теперь проникся к этому человеку огромной симпатией. Нажравшись, тот поступил чрезвычайно мудро, дальновидно, радикально избавившись от необходимости вести умные разговоры и расточать комплименты авторше. Не случайно многие из гостей завистливо прислушивались к доносившимся из угла витиеватым присвистам, органично вплетавшимся в нескромные литературные оценки.

Калачников тоже стал активно налегать на спиртное, в чем компанию ему охотно составил выступавший на презентации критик.

— Давайте помянем литературу, — предложил тот, озираясь и прикрывая ладонью рот. — Если уж начали печатать такие книжки — это уже полный пиз…ц!

Критик залпом осушил стопку водки, поморщился и закусил ломтиком вареной осетрины.

— Зачем же вы расточали похвалы?! — поинтересовался Калачников.

— А что изменилось бы, если бы я эту гнусную писанину раздолбал?! — резонно возразил литературный приспособленец. — Меня бы просто перестали приглашать на такие мероприятия, а я очень люблю осетринку, да и семушку, и икорку. Я просто умер бы с голоду! Все равно сегодня люди читают не то, что рекомендуют критики, а что лучше пропиарено. Вы слышали, как эта дура Козловская несколько раз назвала свою книжонку проектом? Модное словечко! Сейчас уже не пишут романы и не снимают фильмы, а «реализуют проекты», — язвительно передразнил он кого-то. — Это очень удобно: когда на выходе получается что-то бездарное, никто не говорит, что за дело взялись бездарные писатели, сценаристы, режиссеры, — оказывается, просто не удался проект. Но и это еще не окончательный приговор. Надо побольше потратиться на рекламу, и все расходы можно отбить. А если пришел коммерческий успех, то как можно говорить о творческой неудаче?! Ведь деньги сегодня являются мерилом всего! Пойду возьму еще рюмку водки, — без паузы подытожил критик.

Затем выпить с Калачниковым пожелал спонсор Аси Козловской. Упитанный боров подкатил со слащавой улыбочкой и стал расточать комплименты: мол, ему всегда нравились телепередачи, которые вел Петр. И вообще, заявил он, было бы отлично, если бы Калачников приехал к нему на дачу. Когда? Да хоть в следующую субботу! Они бы пообщались в более приватной обстановке, попили бы коньячку, а то и попарились бы в настоящей русской баньке.

Петру пришлось взять настойчиво предлагаемую визитку — тоже с золотым тиснением — и даже пробормотать невнятные обещания: мол, как только разгребу все дела, то обязательно позвоню. Спасла Калачникова от этой лавины приторного дружелюбия лишь виновница торжества. Ася заявила толстому борову буквально следующее: «Не приставай к человеку!» — и отвела Калачникова в сторону, где начала смущенно объяснять, что ее упитанный друг лишь кажется назойливым, а в принципе он очень хороший человек. Ну может быть, в литературе он ничего не смыслит, но сердце у него доброе.

— Можешь не оправдываться, — отмахнулся Калачников, набравшийся уже до того состояния, когда люди начинают резать правду-матку. — Я тебя понимаю лучше, чем кто-либо другой в этом ресторане.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас обоих под задницу вытолкали с телевидения, и теперь мы с тобой из кожи лезем вон, чтобы нас заметили и взяли обратно. Только я принялся на старости лет танцевать, а ты издала книжку, в которой демонстрируешь свое нижнее белье. Разница между нами лишь в том, что у меня нет другого выхода, а ты можешь легко устроить свою жизнь, решить все свои проблемы.

— Решить все проблемы?! Каким же образом? — не стала притворяться Козловская.

— Вместо того чтобы заставлять своего толстого друга тратить деньги на всякие глупости типа твоей книжки, лучше женись на нем. И поторопись — вдруг он влюбится в кого-нибудь еще. Чувствуется, сердце у него таких же размеров, как и его кошелек. Даже если ты потом разведешься, то все равно успеешь отщипнуть от его капиталов себе на старость.

— Жениться на нем?! Вот еще! — фыркнула Ася.

Но было очевидно, что рекомендации Калачникова серьезно озадачили ее, и весь оставшийся вечер она находилась в глубокой задумчивости.

Глава 20

После презентации книги Аси Козловской в «Мариотте» Калачников добрался до дому уже в первом часу. Вообще-то сама презентация закончилась в десять, но Петр вместе с литературным критиком потом еще пару часов пил водку в баре гостиницы, рассуждая о мрачных перспективах отечественной словесности. В их споре пытались принять участие две молоденькие проститутки, но Калачникову хватило остатков сознания не ввязаться в новое приключение — отойдя в туалет, он вообще смылся. Иначе гулянка растянулась бы на всю ночь, и на следующий день он не смог бы поехать на репетицию.

Дома Калачников сразу же лег спать, однако ночка выдалась для него очень беспокойной. Из-за перебора спиртного ему снилось черт знает что: будто бы он пробирался сквозь густые заросли, а его везде подстерегали дикие, с огромными клыками животные, полуразложившиеся мертвецы и вообще всякая нечисть. Или он вдруг оказывался в болоте и при этом словно со стороны видел, как, мерзко чавкая, его засасывает трясина. Петр часто просыпался, жадно пил на кухне воду прямо из-под крана, а возвращаясь в кровать, долго не мог заснуть опять.

Уставившись в потолок, Калачников думал о том, что между ним и этой жалкой, пошлой, готовой на все ради саморекламы Козловской действительно очень много общего. Возможно, их поступки отличаются по форме, но по сути они тождественны, и эта схожесть буквально бесила его. Пытаясь отвлечься от своих неприятных ассоциаций и все же заснуть, Петр ворочался с боку на бок, мысленно считал прыгавших через забор баранов, но стоило ему задремать, как опять приходили кошмары и он просыпался в холодном поту.

Особенно напугал Калачникова один страшный, уже как-то посещавший его сон. Петр явственно увидел свою мать, умершую, когда он еще учился в старших классах. Вся в черном, с черной косынкой на голове, мама зашла в его нынешнюю квартиру на Остоженке, где при жизни она, естественно, не бывала, удивленно огляделась вокруг и вдруг безудержно расплакалась. И сколько он ни пытался выяснить причину ее слез, она лишь сильнее заходилась в рыданиях.

Петр мог абсолютно точно сказать, когда он впервые видел этот сон. Это было восемь лет назад, накануне Нового года. Тогда мама тоже явилась ему ночью вся в слезах, а на следующий день, тридцать первого декабря, умер его отец. С тех пор в подсознании Калачникова эти два события — странное сновидение и смерть родного человека — сплелись в одно целое. Петр был уверен, что в данном случае проявилась связь живого мира с миром потусторонним: из загадочной вечности, куда навсегда уходят люди, мама подала ему сигнал, знак, пытаясь предупредить о грядущем несчастье, она продолжала заботиться о нем.

И вот опять он увидел ее во сне плачущей. Да что там плачущей — мама буквально рыдала навзрыд. Близких родственников у Калачникова не осталось, и если ночной кошмар действительно являлся знаком, то что-то нехорошее должно было случиться с ним самим, причем уже на следующий день. Вот почему Петр был так сильно напуган.

С плохими предчувствиями Калачников поднялся уже в восемь утра, хотя спешить ему в общем-то было некуда. По давно заведенному холостяцкому распорядку он побрился, принял душ, позавтракал и опять лег в гостиной, с отвращением ощущая запах страшного, тошнотворного перегара изо рта, который не смогли забить ни еда, ни чистка зубов, ни мятная жевательная резинка. Несколько часов он провалялся на диване, щелкая пультом телевизора и думая о том, как хорошо было бы, если бы рядом с ним оказалась Волкогонова. Конечно, с его похмельным синдромом и она вряд ли справилась бы, но одно ее присутствие дало бы ему надежду, что вещий сон не сбудется: Марина вытащила бы его даже с того света.

Однако вот уже неделю они не только не виделись, но даже не общались по телефону. Калачников понимал, что он очень сильно обидел Марину и для примирения теперь уже недостаточно будет просто повиниться, а чего будет достаточно, он не знал. Эта женщина была не из тех, кого можно сегодня прогнать, а завтра вернуть назад, поманив одним пальцем.

Около двенадцати Петр наконец поднялся с дивана, оделся и поехал в телецентр на репетицию, хотя, пожалуй, никогда он не испытывал такого отвращения к бальным танцам, как сейчас, — прежде он их не любил, а теперь люто ненавидел. А вот у его партнерши Вероники в этот день, как и вообще в последнее время, настроение было превосходным.

Она была воодушевлена тем, что симпатичная спутница Калачникова перестала везде его сопровождать, торчать на трибуне с книжками. Может быть, ума у Вероники было не так уж много, но женской интуицией Бог ее не обидел, и она, как говорится, спинным мозгом чувствовала, что размолвка между Петром и его пассией по-настоящему серьезна. А это вновь открывало перед Вероникой заманчивые, почти безграничные перспективы в устройстве личной жизни. Во всяком случае, она опять перестала надевать нижнее белье под свое черное, облегающее трико, а делая перед репетицией растяжку ног, гипнотизировала Петра призывным, похотливым взглядом.

Калачников же из-за пугающего сновидения опять был излишне осторожен, все делал вполсилы, вполнакала: где требовался шаг, он делал полшага, а вместо вращения — топтался на месте, как медведь, наступая на ноги партнерши. Это злило Мухамедшина, тренер пытался хоть как-то расшевелить, завести Петра, переходил на фальцет, ругался матом, но после часа мучений он плюнул на все и репетицию прекратил.

Больше в этот день физических и эмоциональных нагрузок у Калачникова не предвиделось, а значит, и ночное пророчество не должно было сбыться. Выходя из студии, Петр уже не понимал, чего это он так накрутил себя с утра, и мысленно давал себе короткое наставление: «Пить надо меньше!» Не хватало только удариться сейчас в беспробудное пьянство, попытаться залить пожар в душе алкоголем.

У лифта Калачников увидел Льва Дурманова, который, судя по куртке, тоже собирался спускаться вниз. Они сдержанно поздоровались, но после мимолетной паузы все же шагнули навстречу друг другу и пожали руки. Как назло лифты застряли где-то наверху, и, кроме Калачникова и Дурманова, на площадке не было ни единого человека. Петр, сколько было можно, молчал, наблюдая за световым табло, — казалось, кабинки останавливаются на каждом этаже, — а потом спросил:

— Вы там, в руководстве, еще не определились, кто будет вести «Волшебное колесо»?

Продюсер не моргнув глазом соврал:

— Нет, — и, подумав, добавил: — Кстати, у меня есть для тебя другая новость.

— Хорошая или так себе?

— Думаю, хорошая.

— Тогда не томи…

— Ты знаешь Ингу Бауэр? — поинтересовался Дурманов. — Ну, из программы «По душам»?

— Естественно, — удивился Калачников. — Кто же ее в нашей конторе не знает?! Милая девочка.

— Так вот, три дня назад она сломала ногу.

— Что ты говоришь!

Прежде, когда по производственной необходимости Петр постоянно крутился в телецентре, такая информация дошла бы до него сразу, а не на третий день. Однако с этими проклятыми бальными танцами он буквально выпал из жизни коллектива канала НРТ.

— Да, сразу обе кости, — подтвердил продюсер. — Врачи говорят, что случай серьезный. Минимум полгода Инга будет на больничном, может, даже придется делать еще несколько операций, проводить специальный курс реабилитации.

Калачников зло хохотнул:

— Ничего себе, хорошая новость! Ну и шуточки у тебя… — Внезапно его осенило, и он не смог сдержать глуповатую улыбку. — Постой, ты хочешь поставить меня вместо Бауэр?! Я правильно тебя понял?!

— О чем ты говоришь! — даже отмахнулся Дурманов. — Это не твое. Вообще «По душам» должна вести женщина, аудитория у этой программы специфическая. Но ты точно уловил суть проблемы: как только мне позвонили и сказали, что Инга загремела в травматологию, я сразу стал думать, кем ее заменить. И нашел, на мой взгляд, отличный вариант…

— Ну что ты тянешь кота за хвост! — невольно вырвалось у Калачникова.

Продюсер потеребил свой остренький, похожий на клюв нос, словно не зная, с чего ему начать.

— В общем, — промямлил он, — я связался с твоей знакомой… ну, с Мариной… с Волкогоновой и предложил ей эту работу. Вчера вечером она приезжала сюда, и мы ее попробовали перед телекамерами. Получилось совсем неплохо. Конечно, опыта работы у нее еще нет, но всего остального в избытке. Она умна, находчива, остра на язык и мыслит не банально, а то, что по специальности она медик, — это даже лучше. Мне надоели милые девочки с гуманитарным образованием, которые не знают, как почистить картошку. Уверен, Марина потянет, у меня чутье на таланты. И внешность у нее очень броская, запоминающаяся — смуглая кожа, голубые глаза. Думаю, максимум через две недели мы сделаем первую программу с ее участием, а вообще на ее раскрутку уйдет не больше месяца-полтора.

Сообщение было настолько неожиданным, настолько шокирующим, что Калачников впал в прострацию. В его голове крутились обрывки мыслей, сквозь которые он никак не мог пробиться к главному.

— Что, ты вот так позвонил ей, и она сразу согласилась? — глухо спросил Петр, все еще не решив, как ему реагировать на слова продюсера. — Ни в жисть не поверю! Она же ненавидит телевидение и всю нашу тусовку!

— Честно говоря, это был не первый наш разговор на эту тему, — признался Дурманов, понимая, что такие детали все равно всплывут наружу. — Правда, прежде речь не шла о конкретных программах. Один раз мы даже специально встречались, чтобы обсудить детали нашего возможного сотрудничества, я пытался выяснить, что ей самой интересно, к чему лежит у нее душа. А вчера пришлось поставить вопрос ребром: мол, выручай — или сейчас ты приходишь на телевидение, или никогда! И она согласилась попробовать. Надеюсь, ты рад за нее?

Калачников вспомнил, как Дурманов приходил на его репетицию и долго шушукался о чем-то с Мариной на пустых трибунах. Охмурение происходило прямо на его глазах. Тогда же они, наверное, обменялись телефонами и начали договариваться напрямую. Причем они не только созванивались, но, оказывается, еще и встречались! Калачников почувствовал себя преданным. И еще Петр наконец понял, какую беду предсказывал сегодняшний ночной кошмар, почему ему снилась плачущая мама.

Он вдруг как-то сразу вышел из ступора, и кровь в его жилах закипела так быстро, что он даже не успел подумать о последствиях своих дальнейших действий. Схватив Дурманова за горло, Калачников прижал его к стене и стал душить, исступленно выкрикивая:

— Мерзавец! Ты — мерзавец! Если ты не уберешь от нее свои грязные лапы, я убью тебя! Задушу своими руками! Я знаю, чего ты добиваешься! Если ты думаешь, что тебе здесь все позволено, то ты глубоко ошибаешься!

Подошел наконец лифт, и из него вышло человек пять. Сразу поднялся крик, Калачникова стали оттаскивать от продюсера, но это было бесполезно. Пальцы Петра сцепились вокруг вражеской шеи мертвой хваткой, как пасть бульдога. Нет сомнения, что на глазах у всех совершилось бы убийство, но внезапно с Калачниковым что-то произошло.

Он зашатался, замычал, схватился за грудь и сначала опустился на колени, а потом вообще упал на пол. Та самая невыносимая боль, прихода которой Петр так боялся все последние дни, заполнила его грудную клетку. Суча руками и ногами, он жадно глотал воздух, пытаясь насытить кислородом кровь, но сама кровь уперлась где-то в артериях в непреодолимую преграду. В глазах у Калачникова запрыгали красные мячики, его сознание отключилось, и он уже не слышал, как сразу несколько голосов стали громко кричать, чтобы вызвали «скорую помощь».

Глава 21

Даже не вставая с кровати, Калачников видел из окна своей палаты большой парк, вплотную примыкавший к больнице. По утрам между деревьями клубился туман, и ему представлялось, что это дремучий лес, но как только поднималось солнце, пейзаж становился веселее, а уже прихваченные кое-где желтизной листья отливали в ярких лучах золотом. Парк защищал больных от шумов большого города, и, просыпаясь ночами, Петр поражался ватной тишине, казалось, просто невозможной в мегаполисе. Покой действовал на него умиротворяюще, и он чувствовал себя почти счастливым: вернувшись с того света, люди обретают способность радоваться даже самым простым вещам.

В больнице Калачников находился уже несколько дней. За это время он сдал множество анализов, а его внутренности изучили с помощью различных хитроумных приборов. Только сегодня, в воскресенье, было немного поспокойнее — ни врачебных обходов, ни процедур. Лишь утром дежурная сестра занесла ему какую-то таблетку, затем он позавтракал и еще немного подремал. Да и что ему было делать?!

Правда, в индивидуальной палате Калачникова, расположенной в особом крыле больницы и стоившей, как номер дорогого отеля, имелся телевизор, но Петр его не включал — не хотел нарваться на какую-нибудь глупость о себе. Отрубил он и свой сотовый телефон. Кто мог ему позвонить — Лев Дурманов? Позвонить и сказать: мол, мы тут подумали, посовещались и, чтобы поддержать тебя в трудную минуту, решили отдать тебе место ведущего в «Волшебном колесе»? Ха-ха-ха! Нет ничего глупее, чем обманывать себя: после драки с продюсером у Петра не осталось на телевидении никаких перспектив.

Из дремы Калачникова вывел легкий стук в дверь. Он встрепенулся, повернул голову и увидел заглядывавшую в палату Волкогонову.

— Можно? — настороженно спросила она. — Я, кажется, разбудила тебя?

— Ерунда, я не спал. Заходи, — сказал Петр, несколько суетливо садясь в кровати и пряча не совсем свежий носовой платок, лежавший на тумбочке.

Они не виделись с тех пор, как поругались после программы «Поставь свой рекорд». Однако не было и дня, не было и часа, когда бы Калачников мысленно не спорил с Волкогоновой, не доказывал ей что-то. Попав в больницу, Петр, возможно, и позвонил бы Марине, но тот факт, что втайне от него она встречалась с Дурмановым и вела с ним какие-то переговоры, сделал примирение невозможным. Даже самую страшную невольную ошибку можно простить, сознательное же, изощренное предательство — никогда!

Правда, где-то в глубине души Калачников надеялся, что, узнав о его недомогании, Марина сама прибежит к нему в больницу. Петр даже представлял, как она будет плакать на его груди и просить о примирении, но он, конечно же, останется непреклонным, с холодным достоинством отклонит все ее мольбы. Однако сейчас, когда она действительно появилась у него на пороге, Калачников растерялся.

Тем временем Волкогонова нерешительно вошла в палату, как-то осторожно ставя ноги, словно шла босиком через поле, заросшее колючками. Она тоже была смущена. Оглядевшись, Марина присела на стоявший рядом с кроватью стул, положив на колени принесенный с собой полиэтиленовый пакет, из которого выпирало что-то круглое — яблоки или груши.

Верхнюю одежду Марина, очевидно, оставила внизу, в раздевалке, и сейчас на ней были лишь серая клетчатая юбка и светлая блузка с низким вырезом, приоткрывавшим и ее ажурный лифчик, и два аппетитных смуглых полушария. Критически настроенный Калачников подумал, что люди перестали соблюдать дресс-код не только при посещении театра, куда заявляются даже в джинсах, но и во время визитов в больницу — месте скорбном, не предназначенном для веселья, для маленьких житейских радостей. Однако следующая его мысль была уже не такой добропорядочной: он увидел четко обозначившиеся под блузкой соски Марины, вечно находившиеся в каком-то эрегированном состоянии, и почувствовал, как его член тоже начал подниматься. Чтобы этого не было заметно через простыню, Петр согнул ноги в коленях.

— Ну как ты? — спросила Марина, прерывая тягостное молчание.

— Нормально.

— Что говорят доктора?

— Оказывается, в моих артериях полно каких-то склеротических бляшек, которые в любой момент могут меня окончательно доконать. Каждая из них способна сыграть роль пробки в горлышке бутылки.

— Я же тебя предупреждала… — обронила она.

— Мой лечащий врач считает, что медлить нельзя. Уже во вторник мне сделают операцию. Впрочем, операция — это громко сказано, — поспешил оговориться Калачников, хотя ему и хотелось выглядеть страдальцем. — Где-то в районе бедра мне введут специальный щуп, просунут его до самого сердца и прижмут все бляшки к стенкам артерий. После этого я опять буду здоров и смогу закончить все свои грешные дела.

Волкогонова сначала удовлетворенно покивала головой, радуясь благоприятным перспективам в борьбе с его болячками, а потом насторожилась:

— Закончить грешные дела? Что ты имеешь в виду?

— Я все-таки начищу рожу Дурманову!

Марина поморщилась, поерзала на стуле, но больше никак не отреагировала на его откровенный демарш. Калачникова это категорически не устраивало, ему хотелось скандала или хотя бы выплеснуть все то, что накопилось за последние дни у него на душе, и он спросил:

— Ты в курсе, что случилось у меня с нашим долбаным генеральным продюсером?

— Да.

— Откуда?

— Дурманов сам мне все рассказал.

— Мудро, очень мудро! Всегда выгоднее изложить свою версию первым, — иронично хмыкнул Петр и без паузы бросил: — Как ты могла?!

— Я не понимаю тебя…

— Как ты могла встречаться и вести переговоры с этим мерзавцем за моей спиной?!

В голосе Калачникова было столько неподдельного трагизма, столько душевной боли, что ему позавидовал бы любой из великих мхатовцев.

— У нас с Дурмановым была всего одна деловая встреча, и состоялась она ни за твоей спиной, ни слева от тебя и ни справа, — возразила Волкогонова.

— Но вы с ним часто созванивались, так?

Допрос Калачникова становился все более и более занудливым, изощренным, мелочным. Если бы какая-нибудь из его прежних пассий предъявила бы ему столько претензий, он бы выставил ее не задумываясь.

— Созванивались — это неточное слово. Лев иногда звонил мне, — терпеливо отражала его нападки Марина.

— Лев?!

— Ну что ты придираешься по мелочам!

— Почему же ты от меня скрывала, что поддерживаешь контакты с Дурмановым?!

— Потому что знала: ты воспримешь это неадекватно. Наши разговоры были чисто деловыми, и у меня нет причин оправдываться перед тобой. Дурманов предлагал мне попробовать что-то сделать на телевидении, причем в самых разных программах, а потом он вдруг позвонил и сказал, что у него безвыходное положение: одна из сотрудниц сломала ногу…

— Пороги канала НРТ обивают десятки безработных профессионалов, а у него безвыходное положение! — вставил Калачников.

— …и эту сотрудницу надо кем-то заменить. Я, по мнению Дурманова, подхожу для этого идеально.

— Но ведь ты же ненавидела телевидение, разве не так?! А помнишь, что ты мне говорила о российском шоу-бизнесе?! Нет-нет, ты вспомни! — Петр стал на память цитировать ее: — «Эти люди не оставят после себя ничего, что было бы отмечено печатью таланта, — ни одного гениального фильма, ни одной песни, ни даже одной-единственной запомнившейся всем фразы!» И ты хочешь быть в этой компании?! Тебя соблазняют лавры этих мальчиков и девочек, которые сносно поют, сносно танцуют, сносно катаются на коньках и ничего не умеют делать по-настоящему?! Ничего такого, от чего сердца зрителей могут разорваться на куски, от чего они будут навзрыд плакать или смеяться, как дети!

Марина покраснела, так как ей надо было опровергать свои же слова.

— Я бы никогда не приняла предложения Дурманова, если бы речь шла о какой-то другой передаче. Но «По душам» — действительно хорошая программа. С ее помощью можно поднимать очень серьезные социальные проблемы, напрямую взывать к людской чести и совести.

Последняя фраза подействовала на Калачникова, как удар плеткой. Он сел в кровати еще выше.

— Только, пожалуйста, не говори это мне — человеку, появлявшемуся в ящике изо дня в день больше двадцати лет! — возопил Петр, ударяя себя в грудь. — Ничем другим, кроме саморекламы, люди на телевидении не занимаются! Никто из них, говоря самые весомые, трогательные слова, не думает о том, как они отзовутся в других сердцах, их заботит лишь, как это смотрится на телеэкране, как вырастут их рейтинги и соответственно гонорары. Помнишь, я тебе рассказывал, как участвовал в одной телевизионной игре во Франции?

— В «Форте Баярд»? — уточнила она, сводя к переносице свои тонкие брови.

— Нет, в другой, — нетерпеливо замотал он головой и запричитал: — Господи, сколько же такого дерьма было в моей дурацкой жизни! Короче, там мы бегали через цирковую арену с ведрами — соревновались, кто больше перенесет воды, а за нами гонялся здоровенный черный бык с длинными изогнутыми рогами. Представь всю абсурдность этой картины! Так вот, бык распорол мне своим рогом лодыжку, и я этому был несказанно рад! Знаешь почему? Потому, что в окончательный вариант передачи вошел полутораминутный кусок, где мне обрабатывали рану и бинтовали ногу. Представь, меня показывали целых полторы минуты — больше, чем любого другого участника программы! Я был от этого в восторге! Ты хочешь стать такой же ненормальной?! Тебе хочется быть среди тех, кто ради лишней минуты в кадре готов получать травмы и даже показывать свои трусы?!

— При чем тут трусы?! — опять нахмурилась она.

— Я говорю это образно, — завилял Петр. — Так тебе хочется быть такой же ненормальной?!

— Лев сказал… — Она осеклась. — Дурманов сказал мне, что собирается сделать с моей помощью по-настоящему серьезную передачу…

— Хочешь, я скажу, чего он действительно желает?! — перебил ее Калачников.

— Ну?

— Залезть тебе под юбку!

— Выбирай выражения! — вспыхнула Марина.

— Тебя не устраивает форма? Хорошо, скажу иначе: он вознамерился добраться до твоего нежного цветка! Собрать с него всю пыльцу!

— Пошляк! — воскликнула Марина. — Я пойду. — Громыхнув стулом, она поднялась и решительно направилась к двери, но потом вернулась, чтобы положить на тумбочку пакет с фруктами. — Выздоравливай.

— Еще только два слова, ну пожалуйста! — попросил ее Калачников, и хотя она остановилась, но на стул уже не села. Петру этого было достаточно, он стал быстро говорить: — Мы живем в ужасное время. Всеми нами манипулируют сейчас больше, чем когда-либо в истории человечества. Нам указывают, что мы должны есть, пить, на чем спать, ездить, в каких домах жить, каких ценностей придерживаться. И главным инструментом этих манипуляций является телевидение, где существует всего несколько мерзавцев — чертовых продюсеров, определяющих буквально все. Для этих людей не существует морали, потому что главное для них — получить прибыль, для них все определяется рублем, долларом, евро. Раньше хотя бы искусство было немного свободным, но теперь и оно полностью взято продюсерами под контроль. Теперь снимают фильмы, печатают книги, устраивают выставки только в том случае, если они окупаются, спонсоров полностью вытеснили продюсеры. А продюсерское искусство — это наше общее проклятие. Это конец цивилизации! Продюсеры скоро превратят всех нас в стадо муравьев, где будут самые примитивные, низменные развлечения и где все будут похожи друг на друга как две капли воды!

— Ты так говоришь о продюсерах только потому, что ненавидишь Дурманова, — возразила Марина.

— Это не я его ненавижу, это он ненавидит всех нас. Я вообще думаю, он взялся за тебя лишь по той причине, что ты была не похожа на других женщин, что ты еще не была в стаде, и он решил это срочно исправить.

— Ты буквально брызжешь слюной! Я не хочу тебя больше слушать! — воскликнула она, открывая дверь.

Когда Марина ушла, Калачников долго лежал без движения, глядя невидящими глазами в потолок. Петр думал о том, что ему некого винить в случившемся с Волкогоновой. Все самое ужасное в ее истории он сделал сам, своими руками. Это именно он ввел Марину в мир шоу-бизнеса, пусть с заднего крыльца, но ввел, и держал ее в этой агрессивной среде до тех пор, пока она к ней не привыкла, пока ее иммунная система, предохранявшая от пошлости, не была подавлена, прорвана.

Да и он сам распространял вокруг себя лишь пошлость и убожество, калеча души многих людей, и Всевышний жестоко наказал его за это. Как какой-нибудь самовлюбленный сифилитик или прокаженный, Петр ради собственного удовольствия заразил смертельной болезнью самого дорогого человека, и теперь Марину не спасти. Бацилла шоубиза уже введена ей под кожу.

От отчаяния Калачников тихонько запел, почти заскулил припев из знаменитой песни Фрэди Мэркури: «Show must go o-o-on!», что означало: «Шоу должно продолжаться!» Глаза ему заволокло пеленой, потом Петр почувствовал соленый привкус слез на губах, и от осознания невосполнимости, бесконечности постигшей его утраты он окончательно разрыдался, все повторяя и повторяя знаменитый песенный припев, из которого теперь можно было разобрать только «…go o-o-on», «…go o-o-on…»

Глава 22

Уже на следующий день после того, как Калачников побывал в операционной, лечащий врач на утреннем обходе заявил, что завтра Петра выпишут из больницы. Теперь его кровь свободно бежала по артериям, не встречая на своем пути никаких преград, узких мест. Да и чувствовал себя Калачников совсем неплохо. Но вот что ему делать дальше, как зарабатывать себе на хлеб, он не знал, поэтому сообщенную врачом новость воспринял без всякого энтузиазма. Как он ни храбрился когда-то, начинать новую жизнь в сорок три года было ужасно тяжело.

После обеда Петра навестила Вероника. Именно от нее он узнал, что их пару вывели из состава участников шоу «Танцуют звезды». Перед началом очередного танцевального конкурса ведущий программы объявил зрителям, что Калачников внезапно заболел, и пожелал ему скорейшего выздоровления. Только вот никто из организаторов телешоу, а также из руководства канала НРТ в больницу так и не наведался. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон!

Ничего удивительного или неожиданного для Калачникова в этом не было, он хорошо знал жестокие законы шоу-бизнеса. Но все же сейчас, когда на обочину выбросили именно его, ему было немного обидно.

Делясь новостями, Вероника сидела на стуле у кровати Калачникова, забросив ногу на ногу. По обыкновению, она была в короткой юбке, почти полностью обнажавшей ее крупные, тугие, аппетитные ляжки. Однако демонстрировала их Вероника скорее по привычке, никакого умысла в ее легком стриптизе не было, как полностью исчезла из ее глаз и та бесовщинка, с помощью которой она еще совсем недавно пыталась гипнотизировать Петра. Даже Вероника понимала, что теперь он — человек конченый и связывать с ним долгосрочные планы просто глупо. Но в глубине души она была человеком добрым, жалостливым и считала своим долгом посетить заболевшего партнера.

Еще Вероника рассказала о своих ближайших планах. Оказывается, она успела созвониться со своей старой подругой — тоже профессиональной танцовщицей. Та работала сейчас на каком-то роскошном круизном корабле, плававшем по Средиземному морю, где участвовала в небольших ежевечерних представлениях для пассажиров. Калачников с удивлением узнал, что ежегодно в курортный сезон на такие заработки из России уезжали несколько сотен, а может быть, и тысяч наспех сколоченных танцевальных ансамблей, специализировавшихся в самых разных жанрах — от классического балета до народного танца. Так вот, по словам Вероники, ее подруга выговорила местечко и ей.

— Как только получу визу, я сразу вылечу в Афины или в Неаполь, где и подсяду на корабль, — щебетала Вероника. — Помимо неплохой зарплаты, у меня там будет бесплатное питание и койка в двухместной каюте.

А еще, подумал Калачников, в морских круизах можно встретить богатых одиноких мужчин, пусть и не очень молодых, но чрезвычайно неравнодушных к крепким, загорелым женским ляжкам. И дай Бог, чтобы оно так и случилось: Вероника вполне заслужила хотя бы капельку счастья.

Вскоре после того, как бывшая партнерша Калачникова по танцам ушла, дверь его палаты опять приоткрылась. Петр даже подумал, что Вероника что-то забыла у него и теперь вернулась, но это оказалась Волкогонова.

— Кого я вижу?! Какими судьбами?! — не жалея сарказма, ухмыльнулся Калачников. — Я думал, что тебя уже всю поглотило телевидение.

— Ты прав, — устало вздохнула Марина, не реагируя на его издевку, — работы выше головы.

Она зашла в палату, деловито водрузила на тумбочку очередной пакет с фруктами и присела на стул. Пару минут они молча смотрели друг на друга.

— Выглядишь ты неплохо, новое занятие идет тебе на пользу, — заметил Петр. — Или у тебя появился новый любовник? На внешнем виде женщин это всегда сказывается. И платье у тебя новое. Это его подарок?

— Не говори ерунды. С Дурмановым за последнее время я виделась всего один раз, да и то в коридоре телецентра, — сразу поняла Марина, кого он имеет в виду, и отмела его подозрения. — Лучше расскажи, как все прошло у тебя?

С по-прежнему надутыми губами Калачников поправил одеяло, поудобнее подложил себе подушку под спину и лишь после этого сказал:

— Операция прошла прекрасно. Не понадобилось даже общего наркоза. И после всех манипуляций с моими сосудами у меня даже не поднялась температура.

— Ну и слава Богу…

Они опять помолчали.

— Когда будет твой первый эфир? — поинтересовался Калачников.

— В понедельник.

— Волнуешься?

— Да не то чтобы волнуюсь… — пожала Марина плечами. — Просто хочется, чтобы моя первая программа запомнилась людям. Пытаюсь сделать ее необычной.

— Нашла интересные темы?

Теперь ее тонкие черные брови задумчиво взлетели вверх, и она выдохнула:

— Думаю, да.

— О чем, если не секрет?

— Да какой там секрет! — отмахнулась Марина, но все почему-то тянула с ответом. — В общем, я хочу сделать передачу о звездах шоу-бизнеса в, так сказать, критические, переломные моменты их жизни. Например, о тех, кто получил серьезную травму или по какой-то другой причине попал на больничную койку и его карьера оказалась под угрозой…

То, что сказала Волкогонова, было так неожиданно, что дошло до Калачникова только через несколько секунд. Он залился краской и пробормотал:

— Я думал, ты пришла меня проведать, узнать, как я себя чувствую…

— Для меня это, конечно, главное! — поспешила заверить его Марина. — Но потом я подумала, что твоя история идеально ложится в тему моей передачи… Послушай, ты должен мне помочь! — Так как Петр смотрел куда-то в сторону, она взяла его за локоть и попыталась силой развернуть к себе, но он вырвал руку. Тогда она села рядом с ним на кровать. — Как профессионал, ты должен признать, что я придумала хороший ход. Представь, насколько будет эффектно, если разговор в телестудии о судьбе звезд шоу-бизнеса мы начнем с сюжета, снятого в этой больничной палате. Он будет перемежаться кадрами твоих выступлений в танцевальном конкурсе. Такой контраст возьмет всех за горло — еще вчера человек был на гребне успеха, а сегодня он уже никому не нужен.

— Нет, я в этом не участвую! Баста! — твердо сказал Калачников.

— Даже если я очень, очень тебя попрошу? — выделяя каждое слово, спросила она.

— Даже если очень попросишь! Я дал себе клятву, что покончу с телевидением раз и навсегда.

— Когда же ты успел прийти к такому решению? Еще совсем недавно ты об этом и не думал. В прошлый мой визит ты мне ни о чем таком не сообщал.

— Да вот, успел!

Волкогонова встала с кровати и, нервно покусывая губы, подошла к окну. Она словно решалась сказать еще какую-то неприятную вещь.

— В конце концов, — вздохнула Марина, — снять сюжет в этой палате важно не только для меня, но и для тебя. Ты бы знал, какие небылицы о тебе придумывают в газетах.

— Это нечестно! — подался вперед Калачников. — Как врач, пусть и бывший, ты не должна была расстраивать человека с больным сердцем.

— Но теперь-то с сердцем у тебя все в порядке, — парировала она. — Я специально в этом удостоверилась у врача. Да и ты сам мне об этом только что объявил.

Калачников опять откинулся на подушку, тоже посмотрел в окно на потемневший вечерний парк, на низко стелившиеся над ним тучи и поинтересовался:

— А что, все так плохо? Я о прессе.

— Хуже некуда. Многие тебя уже похоронили.

— Как раз об этом я тебе в свое время и талдычил! Мне ни в коем случае нельзя было показывать, что у меня проблемы со здоровьем! — непонятно чему обрадовался Петр и, осознав это, опять надулся.

Было такое впечатление, что Марина отчаялась упрашивать его. Очередная ее попытка была уже почти формальной:

— До того, как ты попал в больницу, ты не упускал ни одного случая появиться на телеэкране, — сказала она. — Почему же ты не хочешь использовать такую отличную возможность сейчас?! Ты должен пойти наперекор судьбе, показать всем, что тебя рано хоронить! Что у тебя полно сил и ты опять готов к борьбе!

Сердце Калачникова разрывалось от желания быть с этой женщиной рядом, участвовать во всех ее делах. Уже почти сдавшись, Петр привел свой последний аргумент.

— Ты не сможешь заснять меня в этой палате, — сказал он.

— Почему? — насторожилась Марина.

— Все очень просто: сейчас уже шесть часов вечера, а в восемь допуск посторонних в больницу прекращается. Ты не успеешь собрать съемочную группу. А завтра утром меня выписывают — так сказал лечащий врач.

Легкая, едва заметная улыбка проскользнула по лицу Волкогоновой.

— Это совсем не проблема, — заявила Марина. — Я захватила с собой всех, кто мне нужен. Они ждут за дверью. Ну что, ты готов дать мне интервью?!

— Ты… ты… — никак не мог подобрать точного слова Калачников. — Ты далеко пойдешь.

— Не трать время на пустую болтовню! — нетерпеливо отмахнулась она. — Да или нет?!

Калачников прикинул, что в ящике он может появиться уже в следующий понедельник, причем программа «По душам» шла в лучшее вечернее время, собирала у экранов миллионы телезрителей, и сказал:

— Да!

— Прекрасно! — победоносно констатировала Марина. Она открыла дверь и крикнула в коридор: — Ребята, заходите!

Content

Иван Жагель
Состязание в непристойностях

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22