Александр Щёголев

Коммуналка

Дальше порога Макса редко пускали, а тут пустили. Однорукий мужик в тельняшке с зашитым рукавом придвинул ему рваные тапочки:

— Переодень обувь, а то дежурный развоняется.

Макс послушно скинул туфли. Однорукий махнул вглубь коридора:

— Иди, я соберу народ. На развилке направо, — крикнул он гостю уже в спину.

Макс бывал в коммуналках, но такую видел впервые. Вот оно, настоящее питерское, подумал он с немым восторгом. Коридор был комнат на десять с каждой стороны, с вешалками и шкафами, с единственной тусклой лампочкой, с запахом чего-то горелого, с магнитофоном, орущим из-за двери. Развилка оказалась перекрёстком: можно идти прямо, а можно влево-вправо. Макс свернул. Новый коридор был с коленами, ответвлениями и тупичками, потом путь преградила дверь; Макс вошёл и оказался в чём-то вроде прихожей, из которой вёл коридор, удивительно похожий на первый. Он дошёл до развилки, опять свернул направо и упёрся в открытую ванную. Некто в майке устанавливал смеситель.

— Простите, где кухня? — спросил Макс.

— Какая? Первая, вторая?

— Не знаю. Там парень с одной рукой сказал свернуть направо…

— С одной рукой? — Мужик обрадовался. — Это Степан, вечно путает. У него только правая, он всех задвигает направо. Если нужна кухня на той стороне, возвращайся в параллельный коридор. И — налево.

Откуда мне знать, какая нужна кухня, обиженно думал гость, шагая обратно. Обещали собрать электорат на сходку и послали чёрт-те куда… Макс был агитатором. Сам из Луги, можно сказать, политический гастарбайтер. Близились выборы, и в партии объявили военное положение. Он — один из бойцов, кто отвечал за результат на участке Детская-Канареечная, что на Васильевском острове. Если его работодателя переизберут, вся команда получит большие призовые, так что было за что сражаться, мелким ситом обходя квартиры.

Прежний коридор куда-то подевался. Вроде и правильно двигался Макс, нашёл злосчастную развилку, да место было не совсем то. Ухожу нафиг, решил он. Сориентировался и свернул, как ему казалось, к выходу из квартиры. Длиннющий путь окончился комнатёнкой, похожей на кладовку. С дверью «чёрного хода». Ну хоть какой-то выход! А как же туфли, вспомнил он. Ладно, с улицы вернусь через парадный… Лестница была узкая и крутая, вся в осыпавшейся штукатурке, с выбитыми из стен кирпичами. Без нормальных окон — только крохотные оконца под потолком, до которых не добраться. Макс осторожно спустился донизу и упёрся в завал. Первый этаж был наглухо закупорен. Свобода поманила и растаяла. Главное, он уже не помнил, с какого этажа спустился: с третьего, с четвёртого?

Заблудился.

И тогда он вошёл в первую попавшуюся дверь.

Эта коммуналка была другой, но с виду — словно та же. Бесконечные вешалки, платяные шкафы, неистребимый запах горелой еды. Редкий тусклый свет. Навстречу попался парень со сковородой; на сковороде — жареные макароны.

— Где тут у вас кухня?

Почему не спросил про выход? По инерции. Дурак… На кухне были женщины, кто в халате, кто в спортивном костюме. Повинуясь всё той же инерции, Макс бодро возгласил:

— Все уже решили, за кого будут голосовать?

Одна из женщин агрессивно подбоченилась:

— Господин активист? Ну расскажите, расскажите нам, как жить и зачем.

Он завёл было привычные речи — об известном учёном, порядочнейшем человеке и депутате, который продвигает грандиозный проект честного, справедливого расселения питерских коммуналок, — но не проговорил и минуты. Слушательницы заметили на полу белые следы от его тапок, результат хождений по «чёрной» лестнице. Наверное, это была дежурная, та, которая завизжала: «Будь ты проклят, пёс помоечный!»; и пришлось уносить ноги, теряя тапочки и честь, иначе схлопотал бы уже занесённым веником.

Я и без вас проклят, думал он. И про пса помоечного — точно. Ни дома, ни семьи, ни гарантированной жратвы… Давно хотелось в туалет. Пометавшись по этому дурдому, Макс нашёл санузел, вот только свет зажечь не смог: не было выключателя. Он подсветил мобильником. В туалете было сразу восемь лампочек. Очевидно, включались они из комнат: у каждого квартиросъёмщика — своя. В темноте он помочился мимо унитаза, за этим его и застукал один из хозяев лампочек. Поднимать шум мужик не стал — с ходу врезал, разбив Максу нос. Телефон упал в унитаз. Гостя уронили, молча вытерли им пол и выбросили в коридор.

Абсурд ширился. Было жалко мобильник, нестерпимо жалко было туфли. С кровавыми соплями, воняющий мочой, в носках, он выбрел на очередную кухню. Здесь сидели двое, выпивали. Первый незнакомый, а другой — однорукий Степан, втравивший его в эту историю!

— Помогите, — сказал Макс и заплакал.

— А парень влип, — сообщил однорукий своему приятелю. — Налей ему. — Он похлопал по табурету: садись, мол. — Зря волнуешься, братан, выборы пройдут, как надо. И выберут, кого надо. Потому что животных уже покормили.

Каких животных? Не объяснил. Он был изрядно пьян, глаза в кучку, язык заплетается. А Макса больше не интересовали выборы, только одно стало важным — как выбраться?! Степан покачал головой: дело непростое, если ты чужак. Ты ведь иногородний, пришлый? То-то и оно. Большевики поступили гениально, придумав эти коммуналки и засеяв ими бывшую столицу. Город пророс ими, как грибницами. На Ваське, на Петроградке, в историческом центре. С Гороховой можно оказаться на Невском, а то и на Лиговке. Можно войти на 25-й линии, а выйти на 1-й. Или никуда не выйти. Ходят слухи, кто-то даже на станции метро набредал. Эта чудовищная серая паутина питается нами, живыми и мёртвыми, нашим потом и испражнениями. Попал — не вырвешься. А жить захочешь — станешь своим. Но если ты свой, если знаешь пути — бояться нечего… От этих откровений у Макса поплыла голова. Делать-то теперь что?

Однорукий икнул.

— Есть одна гнида. Как раз из тех, кто кормит зверей. Я покажу тебе комнату, куда он ходит. К Алке, к любовнице. А раньше ходил к моей сестре, пока, сука, не скормил её своим львам. Ты его легко узнаешь: лет сорока, невысокий, стриженый под бокс, в форме вохры. Является после смены с утреца. Вот тебе нож.

Это был не просто нож, а штык-нож — трофейный, немецкий, рукоятка слегка тронута ржавчиной. Больше похож на кинжал. Клинок — за 20 сантиметров. Страшная вещица.

— Зачем это?

— Убьёшь душегуба. И я тебя выведу отсюда. Как своего.

— С ума посходили! — вскочил Макс, уронив стакан. Приятель однорукого попытался его схватить. Он толкнул их обоих; оба опрокинулись. Однорукий возился на полу, мыча и пуская слюни, второй лежал неподвижно, закатив глаза. Макс содрал с кого-то из них тапки и — бежать. Штык, который ему дали, не бросил, сунул за ремень.

Неприветливые коридоры отторгали его. Выхода не было, ловушка захлопнулась. Гигантский лабиринт медленно переваривал добычу. Где-то ругались из-за показаний счётчика, где-то был митинг за передел графика пользования душем; на бродягу с его глупыми вопросами внимания не обращали. Иногда Макс попадал на «чёрные» лестницы — без единой искорки света, с заваленными нижними этажами и даже с разрушенными пролётами. Чудом не убился и не сломал ноги. Он потерял счёт времени, не знал, на каком этаже находится. Украл на кухне еду — его поймали и побили второй раз. Он добросовестно выстаивал очереди в туалет. Караулил людей в тёмных коридорах, спрашивал дорогу, — от него шарахались. Стучал в комнаты; на него смотрели и захлопывали двери. Видок и правда был ещё тот. Бросался на редкие телефоны общего пользования, пытался вызвать милицию, но не мог назвать адрес. Вызывал службу спасения и долго ждал, что хоть кто-нибудь приедет; никто не приезжал. Скитания его были похожи на сон, вязкий и больной.

Кстати, про сон. Валясь с ног от усталости, он забрался в чей-то платяной шкаф и там поспал, скорчившись, как младенец в утробе, — на тряпье, воняющем нафталином. А проснувшись, выползши наружу, вдруг увидел…

Невысокий, стриженый под бокс, в форме охранника. Топает себе, переваливаясь на коротких ногах. Тот самый, которого описал однорукий! Брезгливо обогнув Макса, потопал дальше, то ли в туалет, то ли ещё куда. Макс колебался лишь мгновение. Отставив тапки (шаркают!), догнал этого перца — бесшумно, на носочках, — и всадил двумя руками штык ему в шею. Сверху вниз. Лезвие с хрустом вошло рядом с позвоночником. Мужик споткнулся, неопределённо хрюкнув, и упал лицом вперёд.

Он был ещё жив, когда его обыскивали, а копыта откинул, когда Макс запихивал тело в шкаф. Под синей курткой обнаружилась интересная штуковина — стальной трезубец, носимый в верёвочной петле. Инструмент мясников, называется «лапой», вспомнил Макс. Похоже, не врал однорукий — это душегуб, может, даже маньяк… Рыская в поисках кухни, он крикнул:

— Я всё сделал!

На крик захлопали двери, повысовывались рожи. Ответа не было.

Он заметался. Коридоры с высоченными потолками, развилки, тупики, «чёрные» ходы… нет ответа. Неужели — зря? Он завыл:

— Вы же обещали!

И вдруг понял, что лабиринт из старых квартир постепенно превращается в подземелье. Вместо коридоров пошли катакомбы с низкими арками, на полу захлюпала вода. Было совершенно темно, двигаться приходилось при свете зажигалки. Он наткнулся на скелет в лохмотьях, наступил на истлевшие кости… ага, не один я такой, чему-то обрадовался он. Плутают братья по несчастью, тоже ищут выход… Впереди появилась яркая точка света, в грудь толкнул порыв холодного ветра. Макс ускорил шаг, подгоняемый лихорадочной надеждой, и вскоре… вскоре…

Сбежав по ступеням и открыв чугунную решётку, он оказался в огромной трубе современного тоннеля. С кабелями и рельсами.

Метро!

Пол трясся, ослепительная звезда выныривала из-за поворота. Обезумев от радости, проклятый побежал навстречу, махая пиджаком.

Последнее, что он услышал, был скрежет тормозов. Последнее, что увидел — накативший лоб электропоезда.

Он всё-таки стал своим.

Content

Александр Щёголев
Коммуналка