Эксперт Эксперт Журнал

Эксперт № 31 (2013)

У нового поворота

Редакционная статья

Собранные под этой обложкой статьи «Эксперта» последних полутора лет объединяет ощущение некоей развилки — невозможности сохранения статус-кво в экономической политике государства, деловой практике бизнес-элиты, содержании политической активности и общественных настроениях. Эмоциональная задача этих материалов — встряхнуться, очнуться и попытаться свернуть с губительного тренда, разглядеть и сформулировать альтернативы.

Мы решили акцентировать внимание на нескольких основных направлениях, по которым необходимо двигаться, чтобы Россия смогла выйти на новый уровень развития, на новую траекторию роста.

Во-первых, стране совершенно необходима реиндустриализация — мы слишком мало производим даже, казалось бы, самой простой промышленной продукции по сравнению с развитыми странами; нужна новая промышленная политика. Однако любой мало-мальски крупный проект в обрабатывающей промышленности на каждом шагу натыкается на отсутствие самых разнообразных вещей — от простейших станков и базовых материалов до утраченных компетенций в проектировании, в особенности в инжиниринге и промышленном строительстве. Упростившаяся и одичавшая за драматичные 1990-е и так толком не восстановившаяся за тучные 2000-е хозяйственная система мстит за наплевательское отношение к собственной индустрии.

Сурова и кадровая проблема. Не хватает не только грамотных инженеров и конструкторов, организаторов производства, но и достаточного количества минимально обученных и дисциплинированных «синих воротничков». Свежий пример: на строительстве крупного химического завода «Тобольск-Полимер» из 5,5 тыс. занятых рабочих около 2 тыс. — турки.

Во-вторых, суверенизация экономики и экономической политики. Наиболее явно движение в этом направлении проявилось на примере процесса деофшоризации. Статус-кво взорвали вскрывшиеся факты откровенных злоупотреблений с использованием офшоров в ряде энергетических компаний. Мы не столь наивны, чтобы предполагать, что президент Путин не знал об этом раньше. Наверняка накоплена значительная информация о злоупотреблениях и о банальном разворовывании менеджментом крупных госкомпаний. Похоже, Путин решил, что пришло время покончить с этими безобразиями. Мода на неофшорность должна идти от крупных компаний. И сначала — от государственных. А потом власть должна сказать и частному бизнесу: мы хотим, чтобы вы владели акциями как физические лица в России и инвестировали в Россию из России, а не с Кипра или из Гибралтара. Госкомпании подадут пример первыми, и мы ожидаем, что вы последуете за ними. И кончайте недоплачивать налоги. За налоговый фрауд будете сидеть как миленькие. Как в Германии. Как в США.

На что может рассчитывать бизнес-сообщество в этом новом пакте с властью? Было бы логично выставить и обсуждать следующие переговорные условия: работа по восстановлению системного контроля главного акционера в госкомпаниях не должна уйти в свисток, обязательны показательные процессы и жесткие санкции «невзирая на лица». Государство также должно наладить реальную защиту отечественного бизнеса от силового и чиновничьего грабежа и рейдерства.

Наконец, в-третьих, это новая кредитно-денежная политика — более лояльная по отношению к предпринимателям; отказ от сверхжесткого денежного сжатия ради ложно понятной цели борьбы с инфляцией. Отечественный бизнес, по крайней мере тот, для которого рыночный кредит, а не пилеж госзаказа или игры в монопольки, — единственный инструмент развития, похоже, отчаялся.

Неадекватность банковского займа по цене, срокам, залоговым условиям столь давно и прочно укоренилась в российской хозяйственной среде, что воспринимается уже как нечто само собой разумеющееся. Заемщики в большинстве своем смирились, воспринимая банкиров как антагонистов, а не как партнеров. Банкиры же договорились до того, что на голубом глазу вещают: кредит — вредная вещь, блажь, пережиток социализма (?), капитализм базируется на самофинансировании (?!), надо заемщикам брать себя в руки и привыкать к самодисциплине и «житью на свои» (ей-богу, мы не сочиняем — это почти буквальная цитата из выступления участника одной региональной банковской конференции «Эксперта»). Даже как-то неловко (и, кажется, бессмысленно) возражать уважаемым банкирам, что, вообще говоря, суть капитализма именно в кредите, что переход от единовременного обмена благами к ссудам под будущую стоимость — фундаментальная инновация человечества, позволившая ему раскрепостить свой производственный потенциал.

Под стать банкирам и наш банковский регулятор, фетишизирующий борьбу с инфляцией и при этом имеющий весьма скудные инструменты борьбы с ней…

Продвигаясь согласованно по этим трем направлениям, Россия имеет хорошие шансы выйти, наконец, из экономического Зазеркалья и трансформироваться в одну из наиболее экономически мощных стран мира. Согласно последней оценке Всемирного банка, в 2012 году ВВП России по паритету покупательной способности составил 3,4 трлн долларов. Это 5-е место после Японии (4,5 трлн) и чуть впереди Германии (3,3 трлн). Кто бы мог представить себе такое осенью 1998 года?

Мы ничего не производим

Татьяна Гурова

Александр Ивантер

Производство товаров в России на душу населения в десятки раз ниже, чем в любой развитой стране. Мы серьезно не инвестируем в основной капитал уже более двадцати лет. Зато мы лидеры по доле торговли в ВВП. Если так пойдет дальше, то скоро мы окажемся в доиндустриальной фазе

Фото: Jacob Silberberg / Panos Pictures / Grinberg Agency

В середине XVIII века один из основоположников экономической теории рынка писал: «В общем в хозяйственной конкуренции всегда выигрывает та страна, в которой проживает и, соответственно, трудится больше людей». Эта мысль легла в основу формирования концепции добавленной стоимости, и заключается она в том, что только труд человека создает добавленную стоимость, а значит, чем больше людей работает, тем больше добавленной стоимости, то есть богатства, производит и тратит вся страна. На этом совершенно логичном утверждении построен фундамент современной хозяйственной системы. В ее основе лежит человек — работающий, производящий.

Наш современник скажет, что это абсурд. Ведь если бы это было верно, то догнать Китай и Индию было бы не под силу никому. Но этот кажущийся парадокс легко объяснить. Промышленная революция добавила к базовому концепту следующее: та страна богаче, где проживает и трудится большее количество людей, оснащенных равным или большим по количеству промышленным капиталом. В экономической природе не существует никаких других источников добавленной стоимости — только труд и капитал, прежде всего промышленный, индустриальный капитал. Когда в индустриальную эпоху говорили о росте производительности труда, ее автоматически связывали с капиталовооруженностью, а не с человеческим капиталом и краудсорсингом. Таким образом, промышленная революция лишь развила человека производящего, но не отменила его.

И только постиндустриальный мир попытался забыть о человеке производящем, а следовательно, и о труде и капитале как основе любого хозяйства. Однако надо понимать, что сформировавшаяся в последние тридцать лет постиндустриальная надстройка, где значимая доля населения работает в непроизводственном секторе, — очень тонкий, очень неустойчивый слой хозяйственной деятельности, не способный ни прокормить страну, ни обеспечить стабильность ее богатства, ни даже поддерживать цивилизованный уровень жизни на территории страны. Именно поэтому постиндустриальный мир возможен только в тех странах, которые, во-первых, накопили мощный промышленный капитал и, во-вторых, не забывают о его обновлении. Если кто не заметил, США — центр постиндустриального мира — после кризиса занялись активным обновлением капитала. Как говорится, «делай не так, как советует Америка, а так, как делает Америка».

Феномен чрезвычайной идейной послушности стран, потерпевших неудачу в мировой конкуренции, или, попросту говоря, проигравших войну, возник в современную эпоху и, как считается, наиболее ярко проявился в Германии. Россия — второй пример такого рода. Ни в одной стране мира идея постиндустриальной экономики не была реализована в такой мере, как в последние двадцать лет в России.

Сначала нам говорили, что нам нечего бояться разрушения производства, потому что мы все сможем купить на глобальном рынке. Потом уверяли, что не надо давать экономике денег, потому что будет инфляция. Потом нам начали поднимать налоги, чтобы платить пенсии, но не давали денег, чтобы реконструировать жилищный и коммунальный комплекс. Потом сказали, что нам надо скакнуть в инновационный мир, но не собирались инвестировать в науку. Потом сказали, что экономику будет вытягивать потребительский рынок, но не хотели строить дороги, по которым можно перевозить товары. Потом захотели построить в России мировой финансовый центр, но не захотели осуществлять в стране размещение акций крупнейших компаний.

Безумный хаос этих мыслей и стратегий и есть настоящий постиндустриальный мир. Мир, где реальность и ее потребности мешают воображению.

Как результат, через четверть века после начала перестройки мы почти ничего не производим, у нас осталось совсем мало основного капитала, многие наши города, поселки и деревни находятся на грани цивилизованного существования.

И вот она, идеологическая вершина постиндустриального мира: никому до этого нет дела.

Довольно сильные потери

В 1990-е мы не раз сравнивали потери России в показателях промышленного производства с самыми катастрофическими моментами истории. Тогда мы констатировали, что на дне своего падения Россия потеряла больше (более 55%), чем США во времена Великой депрессии (30%) и вполне сопоставимо с потерями во время Гражданской войны (70%). Однако тогда нам и в голову не могло прийти, как надолго страна забудет об инвестициях в капитал.

На пике своего могущества и вплоть до 1980-х Советский Союз вполне укладывался в логику традиционных экономистов — будучи первой по численности населения страной западного мира и имея прекрасную капиталовооруженность, он разделял первое-второе место с США. Однако инвестиционный процесс прекратился в конце 80-х, то есть примерно тридцать лет в стране происходит сворачивание капитала. Нетрудно прикинуть объем сокращения капиталовооруженности российской экономики: если средний срок жизни современного капитала (включая и дороги, и жилье, и инфраструктуру) составляет пятьдесят лет, то ежегодная амортизация (естественная убыль) капитала составляет 2%, то есть за тридцать лет мы потеряли около 80% основного капитала. Было, конечно, легкое воспроизводство — что-то инвестировали, ну, значит, осталось не 20%, а 25, 30%. Думается, что такие потери равносильны потерям во времена войны, не зря наши города и дороги зачастую выглядят как послевоенные.

Надо понимать, что, имея такой уровень капиталовооруженности, нельзя рассчитывать на принципиальный рост производительности труда, а значит, и на принципиальный рост добавленной стоимости. Если не поставить во главу угла экономической политики быстрое накопление основного (не денежного) капитала, то страна не только не будет богатеть, она будет стремительно деградировать. Причем, что важно, в процессе этой деградации будет происходить все более сильная дифференциация населения по доходу, так как скудеющие потоки добавленной стоимости будут все более жестко контролироваться власть имущими. Это видно сегодня и по растущей дифференциации в посткризисные годы, и по бонусной политике крупных компаний, и по сопротивлению части элит косвенно антикоррупционным законам. Такой борьбы не было бы на растущем тренде добавленной стоимости. А ее источник один — растущая капиталовооруженность страны.

Однако агрессивное насыщение страны основным капиталом невозможно без доступа к денежной ликвидности. И хотя блок в этом году преодолен — мы знаем по меньшей мере три крупных реализованных проекта, — политика в отношении доступа к ликвидности пока не изменилась. А между тем мы не просто скатываемся к уровню третьеразрядных стран, мы уже третьеразрядная страна. Причем страна, которая в отличие других своих текущих собратьев по разряду и не пытается выбраться из создавшегося положения.

Уровни индустриализации

На первый взгляд все не так плохо. По ВВП российская экономика сегодня шестая в мире. Мы уступаем лишь США, Китаю, Японии, Индии и Германии. Причем последнюю нам по силам опередить в обозримой — десятилетней — перспективе. Правда, чтобы рассчитывать на это к 2025 году, надо еще умудриться не пропустить вперед динамичную, амбициозную Бразилию, которая по своим собственным, правда, пока не авторизованным на международном уровне подсчетам, уже сегодня «рисует» себе пятое место в мировом рейтинге хозяйственных тяжеловесов.

В расчете по текущему обменному курсу российский ВВП в нынешнем году вплотную приблизится к 2 трлн долларов. В этой метрике Россия — девятая в мире, впереди нас Франция, Бразилия, Англия и Италия, а вот Индия — позади.

Но если по общему объему ВВП Россия занимает вполне достойное место в мире, то с ядром экономики — обрабатывающей промышленностью — картина куда драматичнее. За первую рыночную десятилетку страна не ограничилась сбросом ненужных или избыточных производств. Было остановлено, а зачастую и невосполнимо развалено огромное количество предприятий и целых отраслей, без которых национальная экономика развиваться не может.

Либеральная элита увлеклась сказками про постиндустриальную эпоху. А полная свобода импорта для сотен тысяч игроков плюс, как правило, дорогая нефть длительное время поддерживали иллюзию, что не стоит плакать по утраченным производствам. Экономический бум 2000-х в значительной степени фокусировался в непромышленных секторах экономики — строительстве, торговле, связи, риэлтерских и финансовых услугах, тогда как собственно промышленность росла скромными темпами. По итогам двадцатилетия жизни в рынке ВВП России в реальном выражении превышает позднесоветский максимум 1989 года (пусть и на скромные 10%), тогда как объем промышленного производства в сопоставимых ценах отстает на внушительные 20% (см. график 1).

Конечно, постиндустриальная эйфория охватила весь мир. Весьма скромное обновление основного капитала — характерный признак для всего Запада в 1990-е и 2000-е. Однако если обратиться к фактам, то мы обнаружим, что постиндустриальный характер экономики ведущих старых, да и некоторых новых промышленных держав вовсе не означает их деиндустриализации. Растущий как на дрожжах сектор услуг и отраслей, не связанных с разного рода физической обработкой предметов и изготовлением из них полезных вещей, базируется на мощном и диверсифицированном промышленном фундаменте.

Например, обрабатывающая промышленность США, занимая лишь около 15% в ВВП, создает добавленной стоимости на 1,71 трлн долларов в год — это почти пятая часть мировой обработки (см. таблицу 1). Россия же, будучи шестой по ВВП, занимает лишь 17-е место по абсолютному размеру добавленной стоимости в обрабатывающих отраслях. По этому показателю она находится на уровне Турции и Таиланда, вдвое меньше Тайваня, в три с лишним раза меньше Южной Кореи и в 24 раза меньше лидера, США.

Таблица 1:

Двадцать стран — лидеров по размеру добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности

Естественно, огромно и отставание России от ведущих (и не только ведущих) промышленных держав по выработке продукции обрабатывающей промышленности на душу населения. Наш показатель за 2010 год — 504 доллара (в постоянных ценах 2000 года). Разрыв с Америкой — 11 раз, с лидирующими по этому показателю Сингапуром и Японией — 16 раз. Обходят нас по душевой промышленной выработке не только Китай и Бразилия, но и, скажем, Греция, Таиланд или Уругвай, не славящиеся богатыми промышленными традициями.

За первое десятилетие XXI века российская обрабатывающая промышленность увеличила показатель выработки добавленной стоимости на душу населения в полтора раза. Однако это не позволило ни на ступеньку приподняться с обескураживающего 55-го места в мире по этому показателю. Китай увеличил душевой показатель выработки за аналогичный период в 2,7 раза — и переместился лишь на четыре ступеньки вверх, на 52-е место. Удвоившие выработку Польша и Словакия улучшили свои ранги на 14 и 8 позиций соответственно, войдя в четвертую и третью десятку.

А вот как выглядит первая десятка стран — лидеров по подушевому производству добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности в 2010 году (см. график 2).

Возглавляет ее Сингапур, обошедший Японию, лидировавшую вплоть до последнего глобального кризиса. Третье место сумела сохранить за собой по итогам десятилетия такая старая промышленная держава, как Швейцария. Улучшили свои позиции в первой десятке Финляндия, Швеция, Австрия. Наконец, за прошедшее десятилетие в высшую лигу ворвались новички — Тайвань и Южная Корея, тогда как Германия и Люксембург, напротив, опустились ниже первой десятки. Вот Ирландия, которая пережила бум импортированной индустриализации (за счет локализации производств рядом ТНК), переместилась со 2-го места на 6-е.

Производим удручающе мало

Мы решили не ограничиваться констатацией общей недоразвитости отечественной промышленности и посмотреть, как мы выглядим на фоне ведущих промышленных и стремительно индустриализующихся держав по широкому спектру обрабатывающих производств. Картина вышла неутешительная (см. таблицу 2).

Таблица 2:

Отставание (>1), опережение (<1) России по выработке добавленной стоимости на душу населения в сравнении с некоторыми странами (раз, 2005 г.)

Как оказалось, лишь драгоценных и цветных металлов мы производим в расчете на душу населения примерно столько же, сколько и ведущие индустриальные державы. По абсолютному большинству других позиций мы видим отставание, причем иногда не в разы, а даже в несколько десятков раз. Возьмем производство электромоторов, генераторов, трансформаторов. Отставание от США — в 2,6 раза, от Германии — в 5,2, от Финляндии — в 14,6. Может быть, хотя бы в легкой промышленности разрыв будет не столь внушительный? Ведь нам рассказывали, что всю ее вывели в Китай. Забудьте, это сказки для лохов, готовых сдать с потрохами свою индустрию. Итак, по одежде бесстрастная статистика фиксирует следующие разрывы: с Америкой — 5,9 раза, с Германией — 4,4, с Южной Кореей — 16,4 и даже с Бразилией разрыв двукратный.

Краски, лаки, бумага, полиграфия… Зачем нам с этим возиться? Купим-закажем в той же Финляндии, где душевая выработка бумажных изделий превышает российскую в 52 раза.

А сколько историй успеха опубликовал за последние годы журнал «Эксперт» про российских мебельщиков? Похоже, только на фоне, мягко говоря, скромной обстановки более чем скромных жилищ большинства россиян и после полного развала отрасли в 1990-е можно говорить об успехах. В международном же контексте мы производим мебели на душу населения позорно мало — в 8 раз меньше, чем Япония, в 10 раз меньше, чем Южная Корея, в 16 раз меньше, чем Финляндия, в 26 раз меньше, чем США.

Мы собираемся развивать медицину и заботимся о здоровье нации? При этом мы производим медицинской аппаратуры на душу населения в 29 раз меньше, чем США, в 17 раз меньше, чем Германия, а лекарств, соответственно, в 66 и в 31 раз меньше.

Мы пожалеем вас и не будем приводить цифры отставания российской индустрии по таким хайтек-подотраслям, как производство вычислительных машин; если нервы в порядке, можете сами поводить пальчиком по последней строчке таблицы 2.

Итак, мы приходим к печальному выводу: российская промышленность отчаянно недоразвита. Мы толком ничего не производим и гарантированно скатываемся в разряд третьесортных стран. Речь идет не только о гипертрофированной для претендующего на суверенность государства зависимости от импорта, а значит, и сырьевой конъюнктуры. О рисках рукотворных эмбарго в части чувствительных позиций машиностроения, которое от внешних поставок зависит на четверть (см. таблицу 3), да и других отраслей, тоже нельзя забывать. Как нельзя забывать и о том, что, делая основную ставку на импорт капитала и строительство совместных предприятий в индустриальных отраслях, мы рискуем тем, что, когда наши мощности окажутся недостаточно эффективными или просто мощности в других странах окажутся более нужными, чем наши, они будут без всяких сомнений ликвидированы (как это уже произошло с некоторыми западными банками). И с чем мы останемся после этой локализации — с обученными рабочими, которым негде работать, и с отсутствием собственного стратегически мыслящего капитала? Вышеупомянутая Ирландия тому пример. При этом надо понимать, что чем больше мы делаем ставку на иностранный капитал, тем больше добавленной стоимости мы им отдадим и тем беднее будет становиться наша страна.

Таблица 3:

Наиболее импортзависимые рынки России

Страна, не обладающая широким набором самых разных обрабатывающих производств, просто гарантирует себе попадание в ловушку бедности. Как писал еще Пушкин, прослушавший в лицее весьма толковый курс политэкономии, «…как государство богатеет, / И чем живет, и почему / Не нужно золота ему, / Когда простой продукт имеет».

Задача реиндустриализации архисложна. Но чтобы к ней подступиться, должно быть наконец снято табу с дискуссии о промышленной политике в обществе и профессиональной среде. До сих пор доминирующий дискурс российских экономических дискуссий обходил промышленную политику стороной, как прокаженную. Безусловно показательно отсутствие специальной главы, посвященной видению и задачам развития национальной промышленности, в обновленной Стратегии-2020. На четырехстах с лишним страницах доклада нет ни одного упоминания о государственной промышленной политике.

И последний аккорд. Некогда лидер индустриального мира, Россия за последние четверть века стала торговой державой. Единственный показатель, по которому мы опережаем другие страны, — доля внутренней торговли в ВВП (см. график 3). Но не надо иллюзий: торговля не требует долгосрочного капитала, но дает маленькую маржу, причем при отсутствии внутреннего производства она не может жить долго — дефицит внутреннего производства постепенно сжимает внутренний рынок. Плюс отсутствие дорог и огромная территория — сохранение нашего лидерства по торговле можно считать подписанием себе смертного приговора.

У нас есть опыт быстрого накопления индустриальной мощи — после войны. Мы должны его вспомнить. Тогда те же американцы удивлялись скорости, с которой восстановилась разрушенная почти до основания страна. Хорошо бы поставить в центр экономической политики задачу быстрого накопления национального основного капитала и под нее подстроить в том числе и денежную политику.

Неадекватная денежная политика

Задача новой индустриализации России совершенно нетривиальна еще и потому, что она потребует решительного преобразования укоренившейся в стране модели устройства денежного хозяйства, политики Центрального банка и бюджетной политики.

Нынешняя конфигурация денежной политики не соответствует задачам, стоящим перед экономикой. Предложение денег сжимается, дефицит ликвидности в банковском секторе становится хроническим. За девять месяцев текущего года денежная масса (агрегат М2) выросла всего на 0,7% (см. график 4).

Динамика денежного предложения напоминает кризисный 2009 год, однако тогда сокращались производство и инвестиции, действительно съеживался спрос на деньги. Сейчас же наблюдается ситуация искусственного денежного голода, спровоцированная неоправданно жесткой бюджетной политикой.

Проанализируем специфику денежного предложения в стране подробнее. Как известно, оно формируется активными операциями Центрального банка трех основных типов. Во-первых, это операции с резервными активами. Во-вторых, это операции с сектором госуправления. И наконец, операции по предоставлению ликвидности коммерческим банкам, то есть рефинансирование банковской системы.

Посмотрим, как складывалось денежное предложение в нынешнем году (см. таблицу 4).

Таблица 4:

За два неполных посткризисных года бюджет вытащил из экономики 3,8 трлн рублей

За 10 месяцев текущего года вклад операций ЦБ с иностранной валютой в денежное предложение был положительным — прирост резервов составил 21,2 млрд долларов, в том числе 7,7 млрд — чистые покупки валюты на внутреннем рынке, что эквивалентно выпуску в обращение 0,6 трлн рублей.

Сектор госуправления выступал по отношению к ЦБ РФ не как заемщик, а как кредитор. Так, за 10 месяцев профицит федерального бюджета составил 717 млрд рублей, но средства, отложенные на банковские счета правительства, выросли гораздо больше из-за дополнительно привлеченных займов на внутреннем и внешнем рынках. По оценкам ЦСИ ИЭП им. Е. Т. Гайдара, увеличение остатков только по счетам федеральных органов власти в Банке России составило с начала года более 2 трлн рублей. С учетом средств субъектов РФ объем средств госорганов в Банке России увеличился за 10 месяцев на 2,6 трлн. А за неполные два последних года эта величина возрастает до 3,8 трлн рублей. Эта астрономическая сумма (вся денежная масса России — 24,5 трлн рублей) была выведена из текущего экономического оборота.

Наша бюджетная система не участвует в формировании денежного предложения. В Америке картина полностью противоположная. Основной канал эмиссии ФРС — покупки облигаций собственного правительства, облигаций федеральных агентств, а также разнообразных облигаций, обеспеченных активами, включая ипотечные. США не боятся монетизировать госдолг, а мы боимся.

Для компенсации оттока денег на счета органов государственного управления Банку России приходится наращивать рефинансирование банковской системы. За 10 месяцев требования Банка России к кредитным организациям увеличились на 1,4 трлн рублей. Тем не менее суммарное изменение резервных денег по итогам 10 месяцев года все равно вышло отрицательным (!) — широкая денежная база сократилась на 0,6 трлн рублей (6,9%). Странно, что в ситуации рукотворного дефицита ликвидности экономика вообще умудряется расти, пусть нынешними, крайне скромными темпами. Даже с учетом традиционного всплеска бюджетных расходов в конце года трудно предположить, что все 2,6 трлн рублей уйдут за пару месяцев на счета бюджетополучателей. Скорее, правительство в очередной раз пополнит Резервный фонд.

Химически чистый пример абсурдности нынешней модели бюджетной политики дает прошлый год. По итогам 2011 года профицит федерального бюджета составил 431 млрд рублей. Одновременно Минфин занял на внутреннем и внешнем рынках (за вычетом погашений) 987 млрд рублей. Куда же пошли эти внушительные средства? 1 трлн 93 млрд рублей составил прирост прочих счетов Минфина в ЦБ, который в начале 2012 года перекочевал в Резервный фонд. И 402 млрд рублей — прирост депозитов Минфина в коммерческих банках (см. график 5).

Итак, мы одной рукой убираем деньги из экономики (расходуем не все доходы и еще занимаем), а другой — точечно и платно вбрасываем их, борясь с дефицитом ликвидности. А все «излишки» направляем в кубышку. Чтобы завершить этот фантасмагорический этюд, добавим, что средства Резервного фонда размещаются на счета в первоклассные западные банки и вкладываются в облигации казначейства США со средней доходностью 2,66% годовых в долларах США, тогда как рыночные займы, привлекаемые Минфином для формирования Резервного фонда, обходятся ему в 7–8% годовых в рублях и в 3,25–5,63% — в долларах. Любой CEO нормальной рыночной компании выгнал бы взашей финансового директора, допускающего системно убыточные арбитражные операции. А вот российский Минфин гордится своей работой и заручается поддержкой руководства страны для ее продолжения. В этом году ситуация повторяется, разве что займов пока сделали меньше, чем в прошлом, зато профицит заметно больше, так что по итогам года еще один триллиончик рублей в Резервный фонд сможем отгрузить. А экономика ничего, потерпит, перебьется.

Нехватка денег в экономике в значительной степени объясняет их дороговизну. Есть и отягчающие обстоятельства. В процентной политике Банк России ориентируется преимущественно на темпы инфляции. Задачи поддержания экономического роста и занятости являются побочными. Большинство центробанков стран G7 удерживают сегодня свои базовые ставки на уровне ниже инфляции, Банк России, наоборот, существенно выше (см. график 6).

Высокая стоимость привлечения ресурсов банками у ЦБ и на рынке, а также завышенная маржа определяют крайне высокий уровень процентных ставок по кредитам конечным заемщикам. По состоянию на октябрь 2012 года диапазон ставок по корпоративным кредитам лучшим заемщикам из числа крупнейших составляет 9–14% годовых. Для компаний малого и среднего бизнеса характерный диапазон ставок — 18–22%. В ряде регионов страны некоторые банки предлагают ресурсы компаниям сектора МСБ по цене выше 30% годовых (см. график 7).

Для сравнения: средняя ставка по кредитам МСБ в еврозоне (до 1 млн евро, срок до одного года) в сентябре составляла 3,66% при уровне инфляции 2,6% (см. график 8).

Выход на рынок облигационных заимствований не является рабочей альтернативой дорогим банковским кредитам. Требования к эмитенту и процедура листинга фактически закрывают этот инструмент для малых и многих средних компаний. Стоимость привлечения внешнего финансирования через выпуск бондов также существенно выше инфляции, а уровень реальной (с поправкой на инфляцию) процентной ставки по таким займам гораздо выше, чем в США (см. таблицу 5).

Таблица 5:

Реальная стоимость обслуживания займов для нефинансовых компаний в России существенно выше, чем в США (% годовых)

По совокупности всех обстоятельств уровень монетизации экономики России сегодня в два раза ниже, чем в еврозоне, втрое ниже, чем в Англии и почти впятеро — чем в Японии (см. график 9).

Как расширить денежное предложение? Как насытить хозяйство длинными деньгами?

Длина денег в экономике сильно зависит от того, под инструменты какой длины они выпускаются — сначала центральным банком, а потом мультиплицируются коммерческими банками. Наш финансовый рынок испытывает колоссальный дефицит долговых ценных бумаг с длинным циклом жизни, то есть облигаций, обеспеченных проектами или активами, — муниципальных, инфраструктурных, ипотечных. Если в США на рынке обращается обеспеченных активами облигаций на сумму, эквивалентную по номиналу 66% ВВП, то у нас — лишь на мизерные 0,2% ВВП. Столь же фантастический разрыв по емкости рынков субфедеральных облигаций — соответственно 24 и 0,6% ВВП (см. график 10).

В Германии, стране с банкоцентричной финансовой системой, рынок ценных бумаг исторически менее развит, чем в США. Но даже здесь сектор банковских облигаций, обеспеченных ипотекой (hypotheken-pfandbriefe) составляет 149 млрд евро, или 5,7% ВВП.

Расширяя рынки таких облигаций, мы сможем создать фундамент для преодоления дефицита длинных денег в экономике. Ведущими покупателями и маркетмейкерами новых сегментов облигационного рынка должны стать госбанки и институты развития.

График 1

В отличие от ВВП, промышленное производство в России в реальном выражении все еще существенно ниже позднесоветского макисмума

График 2

10 стран с максимальным душевым производством добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности в 2010 году

График 3

Гипертрофированное развитие торгово-посреднической деятельности - одно из следствий деиндустриализации России

График 4

Темпы роста денежной массы после кризиса вдвое ниже, чем до него. К сентябрю 2012 года денежное расширение фактически прекращено

График 5

Минфин расходует не все доходы и еще занимает на рынке. С одной целью - пополнить Резервный фонд. Обеденежившие банки приходится поддерживать депозитами

График 6

Россия - в числе стран с реально положительными ставками центрального банка

График 7

Диапазон ставок по кредитам компаниям среднего и малого бизнеса в некоторых регионах России

График 8

Стоимость кредитов МСБ в еврозоне вне периодов острого кризиса находится на уровне 1-2% выше инфляции

График 9

Монетизация экономики России существенно меньше, чем в развитых странах

График 10

Дефицит длинных денег в России - следствие отсутствия длинных активов, под которые они могут быть выпущены, прежде всего субфедеральных и ипотечных облигаций

Домой!

Татьяна Гурова

Валерий Фадеев

Дальнейший рост богатства и успешности российского государства-нации невозможен без появления субъектов политики, способных, не прибегая к бюрократическим «костылям», реализовывать стратегически значимые для страны проекты

Почти водевильная история с Жераром Депардье, с которой начался 2013 год, может оказаться символической прелюдией к принципиальному изменению места России на мировом рынке капитала. Мы не можем знать точно, что имели в виду авторы этого сюжета с российской стороны, но трактовать это можно так: Россия не то место, откуда бегут деньги; низкие личные налоги, толерантный политический режим, огромные возможности для инвестирования — что еще нужно богатым свободолюбивым наглецам, агрессивным инвесторам и амбициозным предпринимателям? Можно спорить о том, нужен ли нам этот конкретный французский толстяк, но с тем, что в жесте («Добро пожаловать в Россию!») есть вызов привычному образу враждебной свободному капиталу, мрачной, насквозь государственнической страны, не поспоришь.

Переместимся от Депардье к американскому политологу Чарльзу Тилли. Анализируя историю становления демократических государств Запада, он предложил модель, в которой последовательное усиление государства как нации проходит в двух координатах и, соответственно, с использованием двух ресурсов власти: власти собственно государственной машины, по Тилли, «ресурса принуждения», и власти капитала, который Тилли иногда заменяет «ресурсом демократии». Здесь это важно отметить: в западной трактовке «капитал» и «демократия» часто жестко связаны. Вряд ли с этим можно полностью согласиться, есть много современных примеров энергичного капиталистического развития, когда страны остаются весьма далекими от западного понимания демократии. Тем не менее следует сказать, что истинная демократия может иметь место лишь тогда, когда она основана не на пустой болтовне и не на оружии, а на накопленном ресурсе капитала, который позволяет осмысленно сопротивляться машине государственного принуждения, не теряя при этом возможностей стратегического развития страны как нации. То есть в этой трактовке капитал и демократия — это не антагонисты государства-нации, а элементы, замещающие тотальную власть для осуществления целей развития.

Мы как-то раз уже рассматривали движение России в подобных координатах (тогда это были координаты «дееспособность государства — эффективность демократии»), но 2012 год позволяет нам скорректировать выводы и ожидания. Рассмотрим график. На вертикальной оси координат мы обозначили уровень государства-принуждения, на горизонтальном — уровень силы капитала. Начальная точка — 1985 год. СССР — государство без капитала с хорошо отлаженной, но уже не злобной машиной принуждения. С началом реформ Горбачева в 1988 году страна делает маленький шажок в сторону капитала (разрешена частная собственность, кооперативы и т. д.), автоматически слегка снижая уровень государственности. Однако действуй власть так осторожно, выверяя каждый шаг, мы бы сегодня, скорее всего, жили в государстве китайского типа. Систему сломали либерализация цен и почти обнуление государственного бюджета, стимулированные развалом и самого СССР, и, соответственно, всех хозяйственных связей союзных республик, что привело к катастрофическому падению силы государства-принуждения. Россия вступила в первую фазу буржуазной революции. Далее на протяжении почти десяти лет шло последовательное увеличение силы капитала. Со всей очевидностью капитал стал главной силой развития, что с особой ясностью подтвердили выборы 1996 года.

Однако кризис 1998-го и, еще более явно, террористические атаки на территории России показали недостаточность ресурса капитала для сохранения и развития нации. Приход к власти Владимира Путина ознаменовал начало нового периода развития страны — последовательного и масштабного усиления роли государства. До 2003 года это усиление проходило фактически без снижения роли капитала. Наоборот, наведение порядка с бюджетом и общее укрепление и стабилизация политического режима способствовали одновременному росту силы и государства, и капитала, о чем свидетельствовали начавшийся в 2002 году экономический подъем и рост капитализации крупнейших компаний. Однако с 2004 года мы должны зафиксировать отступление капитала по всем фронтам: в экономической части были явно усилены позиции государственных компаний, на них возложены большие надежды по развитию страны, в политическом плане «рука Кремля» активно выстраивала политические институты по своему плану и вкусу.

В первый год президентства Дмитрия Медведева под влиянием серьезных внешних обстоятельств — войны в Южной Осетии и экономического кризиса — государство еще некоторое время вынужденно демонстрировало силу своего влияния. Однако ресурс усиления уже был исчерпан: как только кризис был в целом преодолен, началась реализация сценария демократизации страны. Впрочем, здесь существенного движения не было. Медведев не опирался на капитал, скорее он опирался на тень капитала в лице достаточно радикальной оппозиции. По-видимому, медведевской команде казалось, что именно работа с радикальной оппозицией может означать реальную демократизацию режима. Однако такая работа лишь раскачивала ситуацию, но никак не способствовала концентрации ресурсов у свободолюбивых граждан: никаких шагов по расширению возможностей роста капитала и участия капитала в политике сделано не было. В результате по факту Кремль стимулировал активность оппозиции, подкармливаемой исключительно внешними ресурсами, а потому, естественно, мало заботящейся о развитии российского государства-нации. Впрочем, для нас в данный момент важнее не частные характеристики этого процесса, а масштаб: несмотря на большой информационный шум, в историческом масштабе события 2008–2011 годов мало что изменили. На нашем графике произошла лишь легкая коррекция: государство слегка утратило свою силу, а демократия еще в меньшей степени отыграла позиции.

Однако и 2012 год был не более чем годом коррекции. После событий на майской Болотной силы принуждения лишь компенсировали свои потери, законодательно остановив избыточные вольности оппозиции. От Путина ждали большего. Казалось, его возвращение должно автоматически вернуть и тренд на усиление государства. Но этого не происходит, и кажется, что никто и не собирается этого делать. Почему?

Наша гипотеза состоит в том, что государство при нынешнем экономико-политическом устройстве достигло пика своей дееспособности. И в Кремле это заметно даже лучше, чем на улице. Были начаты и в некоторых случаях закончены довольно мощные государственные проекты вроде саммита АТЭС. Этот проект принес региону определенную пользу, но всем понятно, что настоящего импульса его развитию не дал. Об этом недавно заявляли и сами власти региона: дескать, собраны определенные хозяйственные мощности и надо бы, пока они там, что-то строить-делать. Но что? Где проекты?

Мы можем гордиться тем, что в этом году впервые остановилось сокращение населения страны, и в этом свою роль сыграла и государственная инициатива — материнский капитал, — но всем очевидно, что тренд неустойчив.

Государство, имеющее давно и устойчиво профицитный бюджет, не может решиться на масштабное строительство дорог: то ли некому строить, то ли некому требовать.

Много и долго говорили о проблемах избыточного силового прессинга на бизнес. Назначили омбудсменом Бориса Титова , однако дали ему так мало средств и полномочий, что он мало что пока может сделать.

Рассуждая очень «вообще», государство сегодня достигло уровня дееспособности позднего СССР — примерно 1980 года, примерно такой же. Уровень благосостояния страны в среднем тоже сравнялся с позднесоветским — больше автомобилей и компьютеров, зато менее доступны образование и медицина. Однако возможности двигаться дальше по вертикали нет. Повышать уровень богатства нации, усиливая степень принуждения, больше нельзя. Нельзя вообще развивать нацию. Чтобы добиться роста и богатства, и политической устойчивости, и диапазона возможностей, надо двигаться только по горизонтали, усиливая влиятельность капитала, демократии, а за ними и силу государства. Возможно, именно поэтому Запад, где государство исторически активно и на добровольных началах вовлекало в свое развитие капитал, смог построить более привлекательные для жизни и развития государства-нации. И наш выбор сегодня, исходя просто из исторических перспектив, будет сделан в эту сторону.

Однако демократизация — это не свобода гулять по площадям. И даже не свобода требовать от федерального центра делиться налогами. Демократизация предполагает появление субъектов, имеющих возможность самостоятельно, без прямой помощи государства, реализовывать стратегические цели. Именно тогда, когда появятся такие субъекты, начнется новый цикл роста дееспособности государства.

Мы видим три ключевые линии интенсивного формирования следующих субъектов:

— создание условий для возвращения капиталов и «патриотизации» капиталов;

— появление на муниципальных и региональных уровнях людей и институтов, решающих свои задачи своими силами;

— формулирование реальных политических развилок в сознании нации и формирование на их основе деятельных и идеологичных политических партий и блоков.

Возврат капиталов

В нашем интеллектуальном пространстве принято рассуждать о демократии как о прямом народовластии (видимо, сказывается советское прошлое). Однако для нас важнее другая социальная база демократии — сформированные элиты. Причем элиты, обладающие набором признаков: достаточно независимые от государственной бюрократии, то есть обладающие капиталом, достаточным для осуществления стратегических проектов; связывающие свою судьбу с судьбой страны, полагающие, что она является источником силы не только для них лично, но и для их потомков; конкурирующие друг с другом. Собственно, конкуренция элит за осуществление стратегий страны и вовлечение ими разных социальных слоев в свои стратегии, кажется, и есть то, что именуется эффективной демократией.

Россия, расставшись с коммунистическим прошлым, нашла себя без элит. Собственно, и рухнувшая царская Россия тоже нашла себя без элит. В нашей истории не было периода, когда могла бы сформироваться настоящая элита. По сути, последние двадцать лет после распада СССР, на фоне активной приватизации и развития института собственности, стали первым периодом в истории России, когда у нас появилась возможность обрести элиту.

Сегодня наступает важный момент. Французский историк Фернан Бродель на основании анализа большого числа стран утверждал, что любой страной мира правит примерно 200 семей. Мы не сможем назвать все 200 фамилий, но понимаем, что за четверть века у нас уже сформировалась группа семей примерно такого масштаба, контролирующих достаточно большие куски собственности. Иногда это частная собственность, иногда это участие в контроле за пока еще государственной собственностью. Важно и то обстоятельство, что сегодня уже наступает период наследования этой собственности — дети подросли. И именно в этот момент принципиально важен вопрос: эта собственность и семья, ее контролирующая, российские или нет? Собираются эти люди в дальнейшем развивать и преумножать свои активы, преумножая активы России, или они настроены на распыление активов по миру либо на тривиальную эксплуатацию скудеющего наследия СССР?

Кремль, в лице прежде всего Владимира Путина, в течение всего года последовательно усиливает тему возврата капиталов, активно навязывая две линии — запрет на владение имуществом и счетами за рубежом для высшего чиновничества и деофшоризацию экономики. Обе темы встречаются в штыки не только чиновничеством, но и аналитическим сообществом. Логика бывает разная: запрет на владение имуществом и счетами за рубежом не позволит использовать на государственной службе самых эффективных людей страны; это никак не повлияет на коррупцию — дескать, получается, что воровать можно, и только держать за границей нельзя; офшоры — необходимый элемент деятельности современной компании, и любое грубое вмешательство будет снижать ее эффективность; ну и, как правило, важнейший тезис — это будет мешать ее международным операциям, часто по продаже активов иностранным владельцам. Все эти аргументы фиксируют как раз то, что противники этой линии ни на йоту не связывают эти пока еще российские активы с будущим России, и единственная их цель — защитить свое и чужое право в любой момент пополнить богатство иных наций.

Приведем аргументы другой позиции. Самый функциональный из них — проблемы с денежной ликвидностью в стране, купирующие возможности длинных и серьезных инвестиций. Масштаб зарубежных счетов некоторых наших граждан столь заметен, что в некоторых странах Запада прессе запрещено в негативном свете отзываться об их владельцах. Думается, что возвращение этих капиталов вызовет резко негативную реакцию на Западе, но будет крайне полезно нашему денежному рынку. Продажа имущества за рубежом опустит западный рынок недвижимости, зато разогреет наш — он тоже стагнирует. То же самое можно сказать и по поводу офшоров. Естественно, компании должны иметь возможность удобного проведения международных операций, но, по нашим оценкам, среди крупных российских компаний 50% зарегистрированы в офшорах. Скорее всего, и значительные доли финансовых операций этих компаний проходят не в России, пополняя ликвидностью другие страны. Даже половинчатая деофшоризация экономики — до 25% — приведет к значимому притоку денег в страну.

Безотносительно степени развитости патриотических чувств приток капиталов в Россию никто не сможет назвать злом. Напомним две вещи. Во-первых, в этом году даже крупнейшие российские компании, осуществляя покупки новых активов, были вынуждены привлекать в больших объемах внешний капитал, некоторые же были вынуждены продавать активы внешним инвесторам, исключительно из-за долговой проблемы (см. «Кто и где искал деньги в прошлом году» на стр. 16). Частота таких сделок указывает на то, что дефицит ликвидности уже сейчас размывает нашу собственность. Во-вторых, хочется напомнить, что подъем десятилетней давности начался в 2002–2003 годах как раз за счет мощного возврата российских денег на родину. Без этого импульса перейти от стагнации к подъему мы не сможем и в этот раз.

Нам возразят, что одновременно с привлечением иностранного капитала в наши активы мы сами покупаем активы иностранные и таким образом происходит все более глубокая интеграция нашей экономики в мировую. Да, но только это не слияние, а поглощение. В этом смысле весьма показателен пример «Роснано». Компания была создана на российские деньги для развития высоких технологий в России. Однако через несколько лет оказалось, что в России «крутых» проектов нет, и теперь «Роснано» активно инвестирует в американские технологии, оправдывая это тем, что во всех случаях речь идет о локализации этих технологий в России. Однако такая стратегия — неинвестирования в свои технологии — уже привела к тому, что Россия выпала из основных научно-технологичных трендов мира (см. «Заработать на коллайдере» на стр. 32), а ведь и «Роснано», и Сколково создавались именно для того, чтобы она осталась в тренде.

На наш взгляд, масштабный возврат капиталов радикально изменит и политическую, и экономическую ситуацию в стране. Исчезнет ощущение временности всего происходящего. У капитала появится публичное право отстаивать свои интересы, что позволит не только крупному, но и среднему капиталу усилить политические позиции. В экономическом смысле это приведет к интенсивному инвестиционному подъему, к тому состоянию нации, о котором Майкл Портер писал как об одержимости инвестициями.

Наделение налоговым правом

Вторая линия формирования новых самостоятельных субъектов, как нам кажется, лежит в зоне отношений центра и регионов. Сложившаяся система распределения налогов, которая позволяла консолидировать ресурсы в центре, уже всем кажется неправильной, мешающей развитию регионов. Однако вряд ли стоит ожидать от центра, что он в ближайшее время примет какие-то кардинальные решения в пользу регионов. По крайней мере, в прошлом году этого не случилось. В частности, ближе к концу года где-то в центре появилась демократичная идея заменить НДС на налог с продаж и каким-то образом разделить его между центром и регионами. Однако идея не прожила и месяца. Премьер неожиданно резко отверг ее как невозможную. Было много и других противников, в частности, отговаривал от этой безумной затеи своих бывших коллег по правительству Алексей Кудрин .

Этот сюжет, как и сюжет с омбудсменом Титовым, как и попытки «уговорить» ЦБ поработать над снижением цены денег, показателен тем, что в рамках сложившейся системы все попытки ее исправить потерпят неудачу. Всегда находится масса причин, по которым опасно разрушать то, что работает. А суть этого сопротивления заключается в том, что система не хочет создавать себе конкурентные субъекты. Требуется некое радикальное решение, которое создаст субъекта изменений вне сложившейся системы распределения ресурсов.

Здесь важно вспомнить, что именно на местном уровне формируется значительная часть того, что определяет уровень жизни граждан: системы медицины, образования, ЖКХ — их цену и полезность граждане чувствуют каждый день на своей собственной шкуре. Надо дать им возможность в какой-то степени самим определять, какого качества будут эти услуги и в каком они нужны количестве. Сегодня, например, всерьез обсуждается возможность платности услуг дошкольных учебных заведений (см. «Налог без представительства» на стр. 76). Для бюджета средней семьи это большой удар. Но муниципалитеты, скорее всего, действительно не имеют денег для субсидирования арендных ставок, услуг ЖКХ и проч. Мы полагаем, что надо дать гражданам возможность решить, что они готовы скинуться и ввести специальный муниципальный налог, если хотят, чтобы эти услуги были бесплатными. В этом их решении будет и желание видеть свой город молодым, и желание заплатить за это. И для целей демократии очень важно, что, когда люди сами решают платить за что-то из собственного кармана, они чувствуют себя куда более уверенно, требуя иного распределения более масштабных налоговых поступлений. Это будет не «школа» демократии, а реальная демократия. И, кстати говоря, уже есть прецеденты, когда так ведут себя частные компании: перемещая офис и налоги в определенные города, они договариваются с администрациями о конкретных направлениях трат этих налогов.

Западники и почвенники: новая партийная система

Дееспособность российской партийной системы невелика. В ней есть какая-то наперед заданная вторичность. Партии почти всегда следуют в фарватере исполнительной власти, в лучшем случае — президентской власти, они не предлагают собственной повестки. Базовые идейные принципы смутны даже у коммунистов, давно дрейфующих от целостной идеологии своих предшественников в сторону какого-то салата из справедливости, красных галстуков, мягкого национализма и советских принципов хозяйствования. С другой стороны, недавно созданная «Гражданская платформа» Михаила Прохорова до сих пор не обозначила своего отношения к российскому бизнесу, чего тот, естественно, от этой партии ждет, ограничиваясь невинными и абстрактными заявлениями о необходимости эффективного хозяйствования и правильных институтов. Ведущая партия, «Единая Россия», едва ли не демонстративно отказывается от провозглашения своих базовых принципов, по-видимому, опасаясь потери каких-либо частей своего обширного электората. Что же говорить о десятках вновь создаваемых политических партий, стимулированных недавно принятым соответствующим законом? Нужна ли стране, обществу такая партийная система? Нужна ли она вообще, может, нам и не следует пытаться скопировать (сымитировать?) западную систему?

В Европе политические партии складывались в связи с разным пониманием того, как надо решать ключевые проблемы их стран. Происходило это в основном в XIX веке. Борьба рабочего класса за свои права, противостояние жесткому капитализму — вот главное содержание политической жизни тех времен. Отсюда — социалистические идеи. Именно рабочие, социалистические партии, часто рожденные из профсоюзов, фактически стали основой партийной системы во многих странах Европы. Непрерывная классовая борьба — основная линия западной политической жизни последних двух веков. Сейчас, конечно, наблюдается определенное вырождение — классы стерлись, эксплуатация давно предельно смягчена, поэтому и партии стали похожи друг на друга.

В России есть свой фронт политической жизни и общественной дискуссии, ему уже несколько веков. Западники и почвенники, две головы российского орла.

Можно вспомнить Грозного и Курбского, можно двинуться еще дальше, во времена Ивана III. Копировать Европу или строить свое, открывать границы для чужестранцев или охранять самобытное, искать идеалы на Западе или держаться во что бы то ни стало своей веры, не ждать от народа ничего хорошего или пытаться опереться на его ценности. Вот неполная повестка идейной борьбы двух реальных политических партий России. Принципиальной идейной проработанности эти партии достигли ко второй половине XIX века. Борьба была предельно жесткой и бескомпромиссной. Попытки примирения, например абсолютно выдающаяся «пушкинская» речь Достоевского (1880 года), призывавшая, не отказываясь от своих убеждений, поставить во главу угла интересы России, ее народа, и тем самым избежать национальной катастрофы, успехом не увенчались.

Революция 1917 года — это кульминация западничества в России. Поскольку большевистский советский проект — это, конечно, проект западнический, возможно, вершина социалистического проекта.

Любители исторических циклов обычно смакуют историю России в терминах прорыв—откат. Прорыв — открытие Европе, насильственное внедрение технических, военных и прочих достижений, откат — отказ от многих достижений, в первую очередь политических, консервация аборигенской отсталости. С таким пониманием исторических циклов России можно и поспорить. Поскольку статья не об этом, отложим спор на потом. Отметим лишь, что, по нашему мнению, циклы, скорее, заключаются в чередовании открытости (западнического прорыва) и традиции (освоении результатов прорыва в рамках своей идентичности, своего исторического опыта). Если бы страна на протяжении своей истории переживала после прорывов равномощные, но с обратным знаком откаты, она не могла бы развиваться, она не освоила бы шестую часть суши, она не достигла бы огромной степени могущества в XX веке.

Собственно, это чередование мы наблюдали в прошлом веке. Сталин выступил, несомненно, как почвенник. Он отказался от идеи мировой революции, восстановил империю, сконцентрировался на внутренних проблемах. Чтобы сделать это, он уничтожил, политически и физически, западников, осуществивших революцию 1917 года. Но он же организовал беспрецедентно быструю индустриализацию, в ходе которой, например, американскими и европейскими специалистами было построено за несколько лет более 500 заводов.

Следующая наша революция, 1991 года, — опять западнический проект. Западники непосредственно находятся у власти или идеологически контролируют власть в России последние 25 лет, начиная с горбачевской перестройки.

Однако они истощились. Достаточно сравнить масштабность реализуемых проектов в начале эпохи их доминирования, например приватизацию 1990-х, с проектами нынешними, слабыми, иногда даже имитационными, вроде реформы среднего образования. Однако в их руках по-прежнему инструменты формирования общественного мнения, «экспертные» институты, значительная часть ключевых позиций в исполнительной власти по управлению хозяйством. Они истощились, но продолжают контролировать власть. В этом и кроется причина того, что страна забуксовала.

Как сегодня можно охарактеризовать западническую и почвенническую позиции в российской политике?

Западники обращены наружу, их политический вектор — внешний. Экспансия — их главный экономический инструмент. Они стремятся встроиться в мировые экономические сети. В принципе, это неплохо и важно. Нынешняя слабость России — экономическая, технологическая, идейная — требует компенсирующих факторов, их предлагается искать на Западе. Однако есть опасность: мировые сети могут высосать оставшиеся у России силы, вместо того чтобы придать ей новых сил. Вступать в большую игру со слабыми картами на руках чрезвычайно опасно. Впрочем, возможно, некоторые западники и не считают безусловно необходимым сохранение России как самостоятельного мирового субъекта.

Вектор почвенников направлен внутрь страны. Развитие собственной территории с опорой на собственные силы. Развитие национального капитала, а не ставка на иностранный. Большая часть российского бизнеса, особенно производственного, — почвенники. Это видно, например, по той дискуссии, которая идет вокруг денежно-кредитной политики. Денежные власти, а также большинство финансистов, банкиров (западники) устраивает нынешнее положение дел в кредитной сфере; промышленники (почвенники) крайне недовольны запредельным уровнем процентных ставок по кредитам. В социальной сфере западники хотят предельно либерализовать образование и здравоохранение (фактически сделать преимущественно платными), почвенники выступают за сохранение того уровня социальных гарантий, который был достигнут в советское время.

Поскольку западничество и почвенничество — это исторический, а значит, органический, естественный фронт политической борьбы в России, его и надо институциализировать, вокруг него и надо строить политические партии. Тогда партии смогут обрести естественно присущую разным общественным и политическим группам идейную основу.

Западники будут улучшать институты и демонстрировать демократическую борьбу, тем самым делая нас похожими на Запад, а значит, как косвенный результат, увеличивать поток инвестиций оттуда. Почвенники будут содействовать развитию национального капитала, снижать процентные ставки, строить дороги и электростанции. Западники будут внедрять айпады и препятствовать избыточному закрытию рынков или созданию барьеров на пути движения капиталов. Почвенники будут тормозить западников в их стремлении слиться с сильными западного мира и быть поглощенными ими. Западники захотят по-прежнему концентрировать финансовые ресурсы в центре, желая минимизировать последствия возможных кризисов. Почвенники будут добиваться передачи денег на территории с целью их развития. Ряд можно продолжать долго.

Здесь и возникает настоящее столкновение мировоззрений, интересов, разного понимания того, как должна развиваться страна. Здесь и пишется настоящая политическая драма.

Чтобы начать переформатирование партийной системы, должна заявить о себе новая партия почвенников. Западники будут вынуждены оформиться сами, увидев серьезную опасность. Опорой этой партии почвенников должен стать национальный капитал, а также чиновничество, приближенное к земле, — на региональном и муниципальном уровне. Для оформления такой партии уже есть даже подходящий институт — Общенародный фронт. Должно же это оружие когда-нибудь по-настоящему громко выстрелить.

Кто и где искал деньги в прошлом году

"Роснефть" за 100% ВР заплатила 45 млрд долларов (а также 12,84% своих акций). При этом кроме собственных средств "Роснефть" привлекла кредиты от западных банков, продала непрофильные активы и разместила облигации.

Основные акционеры "Уралкалия" в ноябре выпустили конвертируемые облигации в пользу китайского инвестфонда Chengdong Investment Corporation (CIC). В 2014 году CIC может конвертировать эти бумаги в акции, тогда его доля в "Уралкалии" составит 12,5%. Деньги нужны компании на погашение кредитов.

"Мечел" приобрел в декабре госпакет порта Ванино за 15,5 млрд рублей. Позже стало известно, что "Мечел" привлечет для этой покупки средства иностранных партнеров (весь денежный поток самой компании уходит на оплату уже существующих кредитов).

Группа "Сумма" приобрела 56% транспортного холдинга Fesco у группы "Промышленные инвесторы" Сергея Генералова. Почти все средства на покупку - около 800 млн долларов - предоставили в виде синдицированного кредита Goldman Sachs, ING и Raiffeisen Bank. Позже стало известно, что кредитную нагрузку с "Суммой" разделила инвестиционная компания GHP Group Марка Гарбера.

ФК "Открытие" в ноябре привлекла 800 млн долларов в виде кредита от банка ВТБ - эти средства нужны, чтобы в течение ближайшего времени приобрести 80% Номос-банка (20% уже в собственности ФК).

ГК САХО (Сибирский аграрный холдинг) в декабре создал совместное предприятие с инвестиционной группой из Саудовской Аравии Najd Investments. В СП 51% будет принадлежать САХО, 49% - Najd Investments. Эта сделка позволит САХО решить проблемы с долгами.

Группа ПИК в декабре одобрила масштабное SPO - 74% текущего капитала. Если бы размещение прошло по сегодняшним ценам, компания смогла бы привлечь 700 млн долларов. На что пойдут привлеченные средства - на развитие или на погашение долга, - пока неизвестно.

Схема

Принципиальная схема истории России в 1980-2013 годах по Чарльзу Тилли

Ростовщики, а не партнеры

Александр Ивантер

Лина Калянина

Сергей Сумленный

Дорогой кредит не является неотъемлемой частью российского бизнес-климата. В значительной степени в дороговизне повинны банки, которым государство не установило жестких правил игры

Рисунок: Игорь Шапошников

«Японские станкостроители могут взять кредит под одну десятую или даже под одну сотую процента годовых на десять лет. А российский станкостроитель берет кредит под 16–18 процентов, а то и больше, причем на год, максимум на два. И таких ставок рентабельность наших заводов не выдерживает. А часто он вообще не может взять кредит, поскольку у провинциальных заводов практически нет залоговых активов», — сетовал недавно на страницах нашего журнала президент ассоциации «Станкоинструмент» Георгий Самодуров . Эти и подобные им жалобы мы слышим от представителей самых разных отраслей реального сектора уже много лет. Тем не менее проблема непомерно дорогих и противоестественно коротких банковских кредитов не только не находит решения, но даже усугубляется. Процентная ставка по кредитам в России практически всегда существенно превышает уровень инфляции, а в последние полтора года опережает инфляцию и депозитная ставка (см. график 1). Налицо очевидный долгосрочный тренд роста реальных процентных ставок (см. график 2). Все это сильно диссонирует с ситуацией на денежном рынке развитых в финансовом отношении стран, например Германии, где ставка рефинансирования долго удерживается на уровне, существенно меньшем, чем инфляция (см. график 3), а реальная ставка по кредитам с момента кульминации кризиса в 2009 году снизилась вчетверо, до немыслимого для российских заемщиков уровня 1,2% годовых (см. график 4).

Мы попытались выяснить, насколько остро стоит вопрос дороговизны кредитов для российских компаний разных отраслей, что более всего их не устраивает во взаимодействии с банками и каковы причины консервации хронически высоких процентных ставок в России. Забегая вперед, вбросим главный вывод: высокие ставки — не родимое пятно российского инвестклимата или следствие неправильной политики ЦБ и правительства (хотя они тоже «стараются», к чему скрывать), но во многом дело рук самих банков. А вот «исправиться» им, похоже, самим не удастся. Придется помочь железной рукой государства. Если, конечно, развитие реального сектора для властей приоритетно.

Долговая удавка

Судя по проведенному нами опросу предпринимателей, самая сложная ситуация с кредитным финансированием складывается сегодня в сельском хозяйстве, даже несмотря на наличие федеральных программ, предусматривающих субсидирование процентных ставок. «Банкиры — ростовщики, они не желают рисковать, а хотят только зарабатывать» — настолько нелестные отклики звучали лишь из уст представителей агропрома.

Большинство проектов в сельском хозяйстве нуждается в долгосрочном финансировании — до 8–10 лет. С учетом государственного субсидирования уровень эффективных процентных ставок составляет сегодня 5–8% годовых — самый низкий из всех представленных нам данных по отраслям. Однако даже такие ставки для многих аграриев неподъемны. И дело тут — в недостаточно длинных сроках кредитования и высокой волатильности рынка. Уровень себестоимости, цены, доходы, маржа на этом рынке практически непредсказуемы и зависят от множества факторов, которые трудно прогнозировать, таких как погодно-климатические условия, эпидемии, конкуренция со стороны импорта и т. д. И когда конъюнктура рынка ухудшается — как, например, это сейчас происходит в молочной отрасли, где себестоимость растет быстрее отпускных цен и рентабельность сохраняется на крайне низком уровне, — аграрии нуждаются в пролонгации и реструктуризации своих долговых обязательств. Но банки не всегда готовы в этих случаях идти навстречу.

«В России средняя производственная себестоимость одного литра товарного молока без обслуживания кредита — 11 рублей. Если кредит на 8 лет и есть госсубсидирование, то эффективная ставка для животноводов составляет 5 процентов. К этим 11 рублям мы добавляем 7,5 рубля на обслуживание кредитных обязательств. Если бы кредит был на 25 лет и под 3–4 процента годовых, как в Европе, то к себестоимости мы бы добавляли 2 рубля на литр. Даже с субсидированием конечная эффективная ставка у нас выше, чем коммерческая в Европе. Кроме того, у западных банков отлажены механизмы реструктуризации, пролонгации кредитов. У нас банкир, как только видит, что у тебя трудности, еще сильнее закручивает гайки и обрубает финансирование», — говорит Андрей Даниленко , председатель правления ассоциации молочников «Союзмолоко». Сейчас долговая нагрузка в сельском хозяйстве, в частности в молочном животноводстве, очень велика. Допустимый уровень долга у предприятий должен быть не более 50% от годовой выручки, а некоторые компании закредитованы на суммы, превышающие их годовую выручку, и перед ними остро стоит проблема реструктуризации долгов на 15–20 лет. По словам Андрея Даниленко, во всем мире банк вместе с клиентом рискует и зарабатывает. Вместе с заемщиком отслеживает конъюнктуру — выгодная-невыгодная, поддерживает производителя. У нас банк не хочет рисковать.

«Кредит — это то, что убьет сельское хозяйство, потому что существующие ставки, даже при наличии субсидий от государства, не позволяют нам нормально развиваться. С учетом субсидий кредиты мне обходятся в 10 процентов годовых. У меня сегодня 70 процентов месячной выручки идет на обслуживание кредитов. Банки уже не кредитуют меня, так как они прекрасно видят мои риски, которые с их же помощью растут, как снежный ком. Последний раз я подписывал кредит с таким количеством перестраховочных пунктов, что связан уже по рукам и ногам. Банкиры несколько раз переоценивали мою залоговую базу и довели коэффициент оценки до 0,5, так что на новый кредит залога не хватит», — рассказывает Анатолий Хараханов , генеральный директор «Племзавода “Порецкое”» (Владимирская область).

Виталий Ванеев , гендиректор компании «Евродон», считает, что его масштабные проекты по созданию индустрии производства мяса индейки и утки — это не решение коммерческих задач конкретного бизнеса, а решение национальных проблем: продовольственной безопасности, импортозамещения, развития села. Компания занимает более трети российского рынка индюшатины. Запускает в этом году крупнейшее в Европе производство мяса утки. Построила более 500 км инфраструктуры — коммунальных сетей, дорог и железнодорожных путей. В компании работает 4700 человек. «И никаких послаблений от банков. Несмотря на такие объемы и признанную значимость проектов, мы работаем с банками на общих основаниях, — говорит Ванеев. — Условия кредитования — стандартно жесткие, ставка — не ниже 12 процентов. Например, кредитная ставка для нашего проекта “УрсДон” была 18 процентов, и только спустя полгода победил здравый смысл: ставка снизилась до 11,75. Кредиты съедают большую часть возможностей роста. Мы берем новые кредиты, ставки по которым снова не учитывают ни наших прежних заслуг, ни важности наших проектов. Мы бежим по замкнутому кругу».

В несколько более выигрышном положении оказываются сегодня вертикально интегрированные холдинги, где сосредоточена вся производственная цепочка — от выращивания зерна до поставки готовой мясной продукции в магазины, такие как «Черкизово» или «Мираторг». Как правило, такие структуры тесно сотрудничают с региональными властями и располагают административным ресурсом. Тем не менее и эти компании считают, что наш рынок сильно проигрывает в условиях финансирования западному. «На февраль этого года средняя ставка по долгосрочным кредитам в отечественном АПК у нас составляет порядка 12,5–13 процентов — достаточно много по сравнению с Европой и Америкой, — говорит вице-президент по финансам компании “Мираторг” Вадим Котенко . — С учетом субсидирования государством, в частности, свиноводства на две трети от ставки ЦБ мы получаем для бизнеса эффективную ставку порядка 7 процентов. Если сравнивать с кредитованием в США, то там ставка не субсидируется, крупные компании размещают бонды на открытом рынке по ставке 2–4 процента. В отношении фермеров существуют программы поддержки, по которым ставки доходят до 5–6 процентов, а кредиты выдаются на 20–30 лет. У нас программа поддержки определяет сроки кредитования — на 8 лет, но она не обязывает банки выдавать кредиты на эти сроки».

Главная проблема финансирования сельхозотрасли, считают аграрии, это неразвитость института проектного финансирования и значительное дисконтирование залоговой базы — до 30–50% от стоимости. Пока проектным финансированием занимается лишь ВЭБ, и, например, «Мираторг» имеет возможность развиваться без внешних поручительств, дополнительных регрессов, залогов до начала финансирования. Другие проекты обременены залогами и поручительствами.

Долги у большинства сельхозпроизводителей сегодня огромны, потому что идет быстрое развитие проектов. Показатель соотношения долга к EBITDA на уровне 2 оценивается в отрасли как очень хороший с точки зрения рисков, но у большинства динамично развивающихся компаний он выше 4.

Кредиты — только под горячие пирожки

Вторая капиталоемкая отрасль в потребительском секторе — недвижимость. Сегодня спрос как на жилую, так и на нежилую недвижимость полностью восстановился после кризиса. И конечно, сегменты с наиболее динамичным спросом вызывают наибольший интерес у банков. Как, например, рынок недорогого жилья в ближайшем Подмосковье. Судя по тому, как вокруг Москвы стремительно растут микрорайоны с панельными многоэтажками, недостатка в их финансировании у девелоперов нет. Что подтверждает ведущий подмосковный застройщик — «Мортон». «Средняя ставка на финансовом рынке в последнее время немного выросла и составляет в среднем 15 процентов. Наша компания давно существует на рынке, и поэтому у нас есть возможность работать со многими банками и на более выгодных условиях. Мы строим микрорайоны в ближайшем Подмосковье — до 10 километров от МКАД — и ориентируемся на нишу доступного жилья. Наши проекты подпадают под специальную программу с участием Внешэкономбанка, что обеспечивает финансирование по более низким ставкам. Нам это в итоге позволяет удерживать низкие цены на рынке», — рассказывает Егор Храмов , вице-президент «Мортона». В компании подтверждают, что кредиты в России не очень длинные — до трех лет. И в принципе для «горячей» рыночной ниши этого хватает — реализация очереди одного микрорайона не превышает трех лет. Активная продажа жилья позволяет компании сохранять низкую долговую нагрузку и развивать проекты на собственные оборотные средства.

В то же время отсутствие длинных денег на рынке недвижимости имеет критическое значение для долго окупаемых проектов, таких как, например, строительство гостиниц. Гостиничный рынок — слабо развитый и в то же время стабильный и перспективный с точки зрения получения доходов и капитализации. Однако сроки окупаемости проектов на нем составляют не менее 7–10 лет. «В банках мы кредитуемся в среднем под 13 процентов годовых и готовы с этим мириться. Нас не устраивают сроки кредитования — не более пяти лет, — говорит Дмитрий Колесников , председатель совета директоров компании Cronwell Hotels & Resorts, возводящей отели в России и за рубежом. — Если банк видит в нас старого заемщика, видит положительные результаты сотрудничества, он может выдать длинный кредит. Но это — исключение! И зачастую банк в кредитный договор вносит условия, которые могут привести к увеличению кредитной ставки или расторжению кредитного договора».

У компании Cronwell Hotels & Resorts есть опыт работы и на западных рынках. «Швейцария кредитует развитие ровно таких же гостиничных проектов у себя на территории под 2,5–3 процента годовых на 30 лет», — говорит Колесников. В России доля кредитной нагрузки занимает до четверти от общего дохода с номеров, что очень много. И это не позволяет отрасли активно развиваться.

Много своих денег? Получай кредит без залога!

Большинство представителей среднего бизнеса очень осторожно относится к взятию на себя кредитных обязательств и стремится свести этот процесс к минимуму. Как правило, речь идет о краткосрочных кредитах — от полугода до года, но не более чем на полтора года, на пополнение оборотных средств и ликвидацию кассовых разрывов. «Большая долговая нагрузка очень опасна. У нас отношение долга к EBITDA меньше единицы, и мы стараемся придерживаться этого показателя», — говорит Ксения Рясова , президент компании Finn Flare, занимающейся производством и продажей одежды. Предприятие лишь в исключительных случаях берет кредиты на срок от месяца до полугода под 10,5–11,5% годовых.

Аналогичную позицию занимают, например, и в мясоперерабатывающей компании «Окраина»: «Кредитами мы стараемся не пользоваться. Предлагаемые в лоб ставки на рынке — 17 процентов. При нашем невысоком уровне рентабельности, растущей конкуренции со стороны стран ВТО, жесткой политике ритейла лишние издержки нам ни к чему, — говорит Виталий Деледивка , генеральный директор “Окраины”. — Специфика нашего бизнеса такова, что долги розничных сетей нам мы стараемся перекладывать на плечи наших поставщиков. При необходимости каких-то вложений в производство используем лизинговые схемы. Оборудование, автопарк — все это мы берем в лизинг на три года под 12–13 процентов годовых. Для нас это интересные условия».

Для многих компаний вопрос ставок сегодня не первоочередной, проблема — все в тех же залогах и, как следствие, доступности финансирования, особенно если речь идет о предоставлении кредитов более чем на полтора года. «С прошлого года на рынке стали появляться беззалоговые кредиты для компаний, чей бизнес связан с оборотным капиталом, — рассказывает директор группы компаний “Обувь России” Антон Титов . — Своей оборотки нам хватает на текущее развитие. Если говорить о расширении розничной сети, то тут без банковского финансирования не обойтись. В связи с тем что у нас все магазины в аренде, твердого залога у нас нет. Поэтому мы ищем финансирование без залогов — бланковое финансирование, корпоративные облигации. Собственно, эти формы финансирования и составляют наш кредитный портфель».

Кризис научил отечественный бизнес контролировать долги, и сегодня все предприятия, равно как и банки, внимательно следят за долговой нагрузкой. «Я думаю, для розничных компаний комфортное соотношение долга к EBITDA — не более 3, пороговое значение, выше которого нельзя перескакивать, это 4. У нас данный показатель меньше 3», — говорит Антон Титов.

Спрос на инвестиционные кредиты со стороны средних компаний потребительского сектора сегодня есть, но его нельзя назвать значительным. По-настоящему крупных проектов немного, и, как правило, все они реализуются под государственные гарантии. Как, например, это было при строительстве крупнейшей мебельной фабрики в Красноярске компанией «Мекран» или ожидается при строительстве компанией «Обувь России» крупнейшей обувной фабрики в Черкесске, где объем финансирования превышает 1,2 млрд рублей. Понятно, что никакой банк без гарантий со стороны государства не будет инвестировать такие деньги в обувную фабрику на Кавказе.

Безусловно, бизнес нуждается в расширении производственных мощностей, розничных сетей, складских и логистических комплексов. Уровень ставок по кредитам на эти цели, как правило, на 1,5% выше, чем по кредитам «на оборотку», и в большинстве случаев инвестиционный кредит можно получить лишь от крупных банков — Сбербанка, ВЭБа, Газпромбанка. А поскольку и в этом случае кредиты недолгосрочные, обязательства ложатся тяжким бременем на экономику компании. «Наличие инвестиционного кредита приводит к тому, что твоя долговая нагрузка становится больше квартальной выручки, а это значит, что ты автоматически попадаешь для банков в зону риска. В такой ситуации ты можешь нормально работать только при очень благоприятной рыночной конъюнктуре, каковой на многих рынках сегодня нет», — говорит Андрей Бережной , генеральный директор обувной компании «Ральф Рингер».

Все банки — стервы?

Споры о величине процентных ставок в России обычно идут по одному и тому же сценарию. Шаг 1: заемщик, реальный или потенциальный, обычно это представитель реального сектора экономики, жалуется (сетует, негодует) на дороговизну кредита. Шаг 2: банкир (либо сочувствующий финансистам интересант) возражает — а откуда взяться дешевому кредиту, если инфляция высокая? Сделайте сначала инфляцию, как в Европе, тогда и кредит подешевеет. Процентов двадцать споров заканчиваются прямо тут. Заемщик грустно вздыхает и идет думать, как ему изворачиваться с зарплатой и инвестициями без кредита. Довольный собой банкир гордо удаляется.

Если заемщик подотошнее и получше подкован, следует шаг 3: позвольте, уважаемый, но инфляция-то вас напрямую не касается — вы же просто перепродаете деньги. Начинающий нервничать банкир делает шаг 4: как это не касается? Я привлекаю деньги от населения, предприятий, от Центрального банка, и стоимость всех этих составляющих формируется по формуле «инфляция плюс». Вот вы когда идете в банк, рассчитываете отбить инфляцию процентом по вкладу, не правда ли? На этом месте поединка уже две трети заемщиков признают поражение и вынуждены понуро брести в раздевалку.

Но есть еще горстка упорных, продвинутых заемщиков (либо тех, кто притащил с собой грамотную группу поддержки). У этих появляется шанс сделать шаг 5. И они его делают: минуточку, давайте оперировать цифрами. На самом деле и средняя стоимость депозитов, и базовая ставка центральных банков во многих респектабельных странах в течение значительных промежутков времени — и уж точно в нынешние времена вялой хозяйственной конъюнктуры — ниже инфляции. И ничего, небо не падает на землю — депозиты в банках растут, председателей ЦБ всячески уважают за грамотную политику. Допустим, изменить политику Центробанка вы не в силах. Но какого черта вы задираете ставку по депозитам, соревнуясь друг с другом за алчных вкладчиков, все риски которых без разбору зачем-то покрыло государство всеобщей системой страхования депозитов?

Здесь уже приходится банкирам покрываться красными пятнами, пыхтеть и отдуваться. Но в запасе у них есть еще аргументы для шага 6. Отстаньте от нас с вкладами — в процентной войне шаг назад равносилен поражению: решивший снизить ставку по вкладам банк получит отток клиентов. Лучше на себя посмотрите — неэффективные, непрозрачные, бизнес-планы у вас кривые, хороших проектов раз, два и обчелся. Наши высокие ставки — лишь зеркало ваших рисков. И рисков нашей матушки-России — законодательство пляшет, рейдеры вокруг, суды сами знаете какие. Вот будет у нас инвестклимат немецкий, тогда и будут вам немецкие кредитные ставки.

Итак, боевая ничья при полном недовольстве сторон друг другом. Хотя возможностей для контратаки у заемщиков еще предостаточно, никто из них не делает несложный, хотя и весьма асимметричный шаг 8. Он мог бы выглядеть так: господа банкиры, а вам не приходило в голову, что изрядная составляющая мерзостей нашего общего инвестклимата питается в том числе и вашим дорогим кредитом? Снизьте ставку, и риски наших проектов автоматически уменьшатся. Да и перекладывать ваш живодерский процент на цены нам уже не понадобится, а значит, шансы на снижение инфляции вырастут.

Шаг 9 оставим банкирам — свои версии они могут направлять в редакцию. Практический же итог этих бесконечных препирательств — стойкое взаимное недоверие нефинансовых бизнесменов и банкиров. Немалая часть предпринимателей, особенно мелких и средних, научилась обходиться вообще без кредитов. Некоторые даже гордятся этим, напоминая отъявленных холостяков, хвастающих тем, что давно и прекрасно научились жить без женщин.

Но неужели все бабы, ну то есть банки, — стервы? Попробуем разобраться без эмоций.

Оцифровка разрыва

Вместе с коллегами из рейтингового агентства «Эксперт РА» мы попытались оцифровать составляющие разрыва средних процентных ставок по кредитам корпоративным заемщикам в России и Германии. Для требовательных читателей сделаем две оговорки. Первая: хотя мы оперировали реальными данными по итогам 2012 года, речь идет о качественном расчете, позволяющем уловить правильный порядок величин, не более того. Вторая: сопоставление кредитных ставок в рублях и евро в данном случае не является некорректным, так как фондирование у банков в России и Германии осуществляется в той же валюте. Итак, что же у нас получилось? Результаты расчетов для наглядности сведены в график 7.

Мы видим, что разрыв в средних кредитных ставках для корпоративных заемщиков по итогам 2012 года составляет около 10 процентных пунктов — банковские займы обходятся немецким компаниям в 3–4% годовых, российским — в 13–14%. Разрыв в уровнях инфляции в России и Германии не столь велик — 4 процентных пункта (индексы потребительских цен в наших странах по итогам прошлого года составили 6 и 2%), поэтому разрыв в реальных процентных ставках остается крайне чувствительным — 6–7% годовых для российских заемщиков и 1–1,5% у немцев.

Совокупную разницу в средних номинальных ставках можно разбить на четыре содержательно разные части. Первая: наибольший разрыв (4–4,5 п. п.) приходится на разницу в стоимости привлеченных средств: средневзвешенная цена привлеченки у российских банкиров по итогам прошлого года составляла 5,5–6% годовых, в Германии — порядка 1,5%. Вторая: разрыв в уровне удельных операционных расходов, отражающий разницу в производительности/эффективности банков как бизнес-единиц, может быть оценен в 0,5 п. п. (операционные расходы составляют у нас грубо 2% активов, подчеркнем, это средняя по системе величина, у банков второго и третьего эшелонов данный показатель в полтора-два раза выше, и 1,5% активов в Германии). Третья: разрыв в оценке всех видов рисков, премии за которые закладываются банками в процентную ставку за кредит, составляет 3,5–4 п. п. (мы оценили ее экспертно в 4% у нас и 0,1–0,3% в Германии). Наконец, четвертая часть: немецкие банкиры привыкли довольствоваться существенно меньшим уровнем безрисковой маржи — всего 0,5 против 2–2,5%, что определяет последние 2 п. п. суммарного разрыва в конечных ставках.

Начните с себя

Строго говоря, все составляющие разрыва, хоть и в разной степени, рукотворны, то есть могут быть снижены усилиями самих банков, а не ЦБ, правительства или Всевышнего. Высокая стоимость привлеченки, по крайней мере в части депозитов населения, как мы уже упоминали выше, явная блажь банкиров, окончательно развративших если не всех россиян, то жителей крупных городов точно своими нереально высокими ставками. Популистский формат действующей системы страхования вкладов, избавляющий вкладчика от необходимости анализировать и брать на себя риски банка-депозитора, потакает этому разврату.

Немаленькой остается и стоимость фондирования у Центрального банка. Справедливости ради надо сказать, что операциональная базовая ставка ЦБ, то есть реальная стоимость коротких денег, привлекаемых банками у регулятора под залог ценных бумаг, заметно ниже, чем номинальная ставка рефинансирования (6,5 против 8,25% годовых) и находится сегодня примерно вровень с инфляцией. Тем не менее расчеты показывают тесную связь между уровнем зависимости банков от «кредитного окна» ЦБ и их политикой формирования кредитных ставок. «Максимальная доля кредитов ЦБ в пассивах оказалась у тех банков, где кредит коммерческим организациям дорожал быстрее всего. Для банков, где кредит подешевел в течение 2012 года, доля задолженности перед ЦБ в четвертом квартале 2012-го составила 3,6 процента активов, для банков с умеренным удорожанием кредита (до 1,5 процентного пункта за год) — 5,1 процента активов, и для банков с сильным удорожанием кредита — 7,0 процента активов, — подсчитал по нашей просьбе Михаил Хромов , ведущий эксперт Центра конъюнктурных исследований ИЭП имени Гайдара. — Вывод: рост доли кредитов ЦБ в активах отражает проблемы у банков со стабильностью ресурсной базы. Фининституты, испытывающие подобные проблемы, стараются ограничить рост кредитного портфеля, выдвигая более жесткие условия заемщикам. Соответственно, кредит в таких банках дорожает».

Разрыв по уровню удельных издержек хоть и вносит минимальный среди всех составляющих вклад в совокупный разрыв ставок, тем не менее обиден — немецкие банки на круг примерно в четверть производительнее наших. Совершенствование оргструктур и процедур, развитие IT-платформ и особенно удаленных каналов доставки банковских продуктов клиентам — вот очевидные пути повышения производительности.

Еще одна важная и плохо поддающаяся точной оценке составляющая в калькуляции стоимости кредита — это премия за всевозможные риски: макроэкономические, отраслевые, индивидуальных заемщиков. На наш взгляд, российские банкиры подходят к оценке рисков чересчур консервативно. Учитывая практику значительного дисконтирования залогов, обеспечения кредитов гарантиями, личными имущественными поручительствами заемщиков, по крайней мере индивидуальные риски и назначаемые против них премии превышают все разумные пределы.

В Германии же банки выступают при выдаче кредитов, скорее, в качестве бизнес-консультантов. Кредитное учреждение оценивает возможность бизнесмена получить прибыль от проекта и дает ему советы по этой инвестиции. «Теоретически банк мог бы принять в залог собственность моей компании или мое личное имущество, но не делает этого, — поделился с нами на условиях анонимности один немецкий предприниматель русского происхождения. — Главное для него — не продать мне кредит под максимальные гарантии возврата, а дать мне кредит так, чтобы по нему не пришлось взыскивать имущество. Фактически банк работает на долгосрочное кредитование бизнеса, а не на единовременную продажу кредита бизнесмену, который неверно оценил риски и потеряет свой бизнес и свое имущество, которое отойдет банку. Именно поэтому в Германии такие низкие ставки для бизнес-кредитов — банки просто не дают их под проекты, в которых не уверены. Задача фининститута — предупреждать о рисках, выискивать слабые места в бизнес-плане и либо предлагать альтернативные каналы внешнего финансирования, либо вовсе отговаривать от непродуманной инвестиции».

Теперь ясно, почему величина кредитной ставки, судя по опросам немецких предпринимателей банком развития KfW, — наименьшее из препятствий при получении кредита. Куда чаще заемщиков напрягает необходимость скрупулезно готовить кредитную заявку, а также просьбы банков получить доступ к управленческой отчетности (см. график 5). Кроме того, надо иметь в виду, что, хотя во всех отраслях материального производства в Германии заемные ресурсы превышают собственный капитал, но на банковские кредиты приходится меньше половины привлеченных заемных средств, а в таких флагманах немецкой экономики, как электроника и автопром, они составляют менее 10% внешнего финансирования фирм (см. график 6). Доминируют же в привлеченке займы от взаимосвязанных компаний.

Наконец, последний фактор, тянущий стоимость кредитов вверх, — безрисковая маржа, то есть чистая наценка банка как финансового посредника. Понятно, что наш существенно более высокий в сравнении с развитыми зарубежными банковскими рынками уровень — следствие прежде всего низкой конкуренции. Явно завышенная маржа у госбанков, прежде всего у Сбера, который пользуется своим доминирующим положением на рынке. «Нынешний уровень маржи отражает также и то, что альтернатив банковским заимствованиям мало, фактически фондовый рынок не дает компаниям адекватных возможностей привлечения средств, и конкурируют банки в основном между собой и иногда с лизингом/факторингом, а не с инвесторами в облигации», — добавляет заместитель генерального директора «Эксперт РА» Павел Самиев .

Понятно, что по своей воле банкиры свою маржу ограничивать не будут, равно как не станут сами придумывать себе конкурентов. В отношении госбанков неприятную работу по принудительному ограничению маржи должно взять на себя государство.

В подготовке статьи принимала участие Вера Краснова

График 1

И кредитная, и депозитная ставки в России, как правило, заметно превышают уровень инфляции

График 2

Налицо долгосрочный тренд роста реальных процентных ставок по кредитам и депозитам

График 3

С середины 2010 года инфляция в Германии превышает ставку рефинансирования ЕЦБ. Последние полтора года ниже инфляции опустилась и доходность депозитов

График 4

С момента кульминации кризиса ральные ставки по кредитам в Германии снизились вчетверо, но спрос на кредиты со стороны компаний остается вялым

График 5

Почему крелит в России дороже, чем в Германии

График 6

Величина кредитной ставки - наименьшее препятствие при получении кредита для немецких заемщиков

График 7

Во всех отраслях материального производства в Германии заемные ресурсы превышают собственный капитал, однако на банковские кредиты приходится меньше половины привлеченных заемных средств. Доминируют в привлеченке займы от взаимосвязанных компаний

Денежный омбудсмен. Но не только

Александр Ивантер

Банк России предельно узко трактует свою роль в экономике и неадекватно оценивает хозяйственную конъюнктуру. Зарубежный опыт дает примеры продуктивного расширения функционала Центрального банка

Фото: photoxpress.ru

«Главным приоритетом Банка России должен быть не рост, но стабильность монетарной системы. Рост — это наша ответственность, ответственность правительства», — заявил первый вице-премьер Игорь Шувалов в февральском интервью The Wall Street Journal. Идеологическая подготовка к смене главы российского Центрального банка началась. Третий, предельный по закону срок полномочий нынешнего председателя ЦБ Сергея Игнатьева истекает 27 июня, новую кандидатуру президент должен предложить Думе за три месяца до этой даты. Уже много недель нарастает гул слухов и спекуляций вокруг персоны будущего руководителя банковского регулятора, однако вопрос о модели денежно-кредитного регулирования в постигнатьевскую эпоху в публичном поле появился только сейчас.

Сам Игнатьев предельно четко высказался в пользу преемственности действовавшей при его непосредственном 11-летнем участии парадигмы монетарной политики. Почти одновременно с Шуваловым он заявил на Правительственном часе в Совете Федерации: «Основная задача ЦБ — поддержание низких и стабильных темпов инфляции. Кроме того, ЦБ поддерживает усилия правительства, направленные на поддержание сбалансированного экономического роста и высокой занятости в той мере, в какой это не противоречит основной задаче. Вторая задача — подчиненная».

В этом пассаже два ключевых сообщения.

Первое — «в той мере, в какой… не противоречит». Поскольку, будем честны, упомянутые макроэкономические задачи в краткосрочном плане противоречат друг другу всегда, значит, второй задачи у «правильного» ЦБ, как считает Игнатьев, просто не существует.

Второе — «усилия… на поддержание сбалансированного роста...». Итак, признается и приветствуется только сбалансированный экономический рост. Который, не надо быть продвинутым экономистом, не может быть быстрым, ибо сопряжен со структурными сдвигами, диспропорциями и прочими некрасивостями, так невыгодно отличающими реальную хозяйственную жизнь от стерильных схем из учебников.

Отвечая на вопрос спикера Совета Федерации Валентины Матвиенко о том, что может сделать Банк России для снижения кредитных ставок и поддержания экономического роста, Игнатьев подчеркнул, что для этого прежде всего необходимо снижать инфляцию. «Главный ответ — стабильно низкая инфляция. Других волшебных вещей нет», — сказал он. О том, что средние кредитные ставки для предприятий в России превышают инфляцию минимум на 6–7 пунктов, а не на 1–2, как в Германии или Британии, а значит, разрыв в ставках объясняют другие, не сводящиеся к инфляции, причины, глава ЦБ предпочел не упоминать.

По его мнению, острота проблемы завышенных кредитных ставок иногда преувеличивается: «За период семи-восьми лет динамика ставок по кредитам примерно совпадает с динамикой инфляции». В то же время глава ЦБ признал, что за последние два года ставки по кредитам выросли на 1,5–2 процентных пункта, в то время как инфляция замедлялась. «Но это рынок», — заметил Сергей Игнатьев.

Мило инфантильное признание недееспособности возглавляемого ведомства — на инфляцию центральный банк способен влиять именно и прежде всего через процентные ставки — в любой другой стране стоило бы Игнатьеву кресла. Скандал был бы несусветный. А у нас тишь да гладь — сенаторы проглотили, пресса осталась равнодушной, у президента, надо полагать, есть дела поважнее.

Эффекты «двойного мандата»

Зададимся общим вопросом: а зачем вообще нужны центробанки? Ключевой элемент жизнеспособности кредита как экономического отношения двух и более субъектов есть соотносимость сегодняшних и завтрашних денег, то есть вопросы инфляции (а в условиях открытой экономики еще и обменного курса национальной валюты по отношению к валютам иностранным) и процента. Именно за этими параметрами и призван присматривать центральный банк, как эмитент общепризнанных денег, — специальный «омбудсмен», сознательно сильно (хотя и не абсолютно) отгороженный от исполнительной и законодательной властей. В его же функции, очевидно, входит надзор за банками как денежными посредниками, устанавливающими конечные цены покупки и продажи денег — соответственно, депозитную и кредитную ставки.

Посмотрим, насколько эти функции и цели прописаны в российском законодательстве. Глава 3 ст. 75 Конституции РФ гласит, что «защита и обеспечение устойчивости рубля — основная функция Центрального банка Российской Федерации, которую он осуществляет независимо от других органов государственной власти». Согласно ст. 3 Закона о Центральном банке, целями его деятельности являются: защита и обеспечение устойчивости рубля, развитие и укрепление банковской системы Российской Федерации, обеспечение стабильности и развитие национальной платежной системы.

Казалось бы, полное следование канонам — ничто из базовых функций ЦБ мы не забыли. Теперь взглянем на законы о центральных банках других стран. В разных формулировках и в разной последовательности, ценовая и курсовая стабильность, обеспечение платежного оборота присутствуют практически везде. Но вот что любопытно. В целом ряде крупных развитых и развивающихся стран функционал банковского регулятора дополнен такой, казалось бы, неожиданной целью, как поддержание экономического роста и занятости.

В экономической литературе подобное раздвоение функций ЦБ называется «двойным мандатом». Хрестоматийный пример «двойного мандата» — функционал ФРС США. В законе о ФРС цель ее монетарной политики сформулирована так: «Совету управляющих ФРС и Федеральной комиссии по открытым рынкам следует поддерживать рост денежных и кредитных агрегатов в долгосрочной перспективе на уровне, соответствующем уровню повышения потенциального выпуска в долгосрочной перспективе, с тем чтобы эффективно обеспечить достижение целей максимизации занятости, обеспечении ценовой стабильности и умеренного уровня долгосрочных процентных ставок». По мнению политических властей США, концентрация центрального банка исключительно на ценовой стабильности может способствовать частым и глубоким спадам экономической активности и занятости, которые, в свою очередь, приведут к повышению долгосрочного уровня инфляции.

Весьма показательно, что поправки, включившие в целеполагание ФРС переменные «выпуск» и «занятость», были приняты Конгрессом в 1977 году. Казалось бы, после неудачной попытки накачать экономику деньгами, предпринятой в начале 1970-х тогдашним главой ФРС Артуром Бернсом при поддержке президента Ричарда Никсона и приведшей к всплеску инфляции и разрушению бреттон-вудского каркаса фиксированных курсов ведущих мировых валют, центробанк должны были законодательно еще более сфокусировать на ценовой стабильности. Однако экономическая элита страны оказалась мудрее: разразившаяся стагфляция заставила расширить зону ответственности центрального банка, включив в нее в явном виде экономический рост и занятость.

И дело, конечно, не просто в законодательных новациях. В своей деятельности ФРС придерживается именно расширительной трактовки своего мандата. Самый яркий пример — политика американского центробанка в годы последнего кризиса. С 2008 года ФРС пошла на целый ряд беспрецедентных мер по насыщению банковской системы деньгами и стимулированию экономического роста — базовая учетная ставка уже в декабре 2008 года снижена до практически нулевого уровня (целевой диапазон 0–0,25%); более того, американский регулятор публично взял на себя обязательство не повышать ставку ранее середины 2014-го. Помимо этого было принято решение о нетрадиционных прямых вливаниях ликвидности в экономику. Речь идет о программах так называемого количественного смягчения, в рамках которого ФРС откупила на свой баланс ценных бумаг более чем на 2 триллиона долларов. Благодаря решимости ФРС общеэкономический спад в Америке был хотя и крайне болезненным по национальным меркам (самая тяжелая и продолжительная рецессия после Второй мировой войны), но в международном контексте вполне терпимым и сменившимся внятным оживлением. Накопленный спад за шесть кварталов рецессии (с января 2008-го по июнь 2009 года) составил в США 5% (для сравнения: в России — 11%), а к концу прошлого года реальный ВВП Америки превысил предкризисный максимум на 3% (в России — на 2,5%).

Не делать из инфляции фетиш

Одна из важных новаций российского ЦБ, которой он часто и публично гордится, — взятый в 2008 году курс на постепенный переход к политике инфляционного таргетирования. Данный тип политики ЦБ, вошедший в моду у центробанков развитых и развивающихся стран в последнюю четверть века, фактически подчиняет всю деятельность регулятора единственной задаче — неуклонному достижению публично заявленной цели по инфляции. Режим инфляционного таргетирования впервые был применен в Новой Зеландии в 1990 году и сегодня используется центральными банками 40 стран (Великобритании, Канады, Австралии, Южной Кореи, Норвегии и др.). Количественный анализ принятых Банком России решений об изменении ставки рефинансирования в 2010–2013 годах (его выполнила эксперт Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования, ЦМАКП, Ирина Сухарева ) показывает, что уже сейчас только изменение инфляции и, с некоторыми допущениями, динамика обменного курса рубля (но не динамика каких-либо других макроэкономических индикаторов) влияют на принятие данных решений.

Далеко не все страны, перешедшие к таргетированию инфляции, реализуют столь жесткую привязку денежно-кредитной политики к одной цели. Так, например, Банк Норвегии определяет свой режим денежно-кредитной политики как гибкое инфляционное таргетирование. Согласно «Законодательному акту о монетарной политике» от 20.06.2003, денежно-кредитная политика Банка Норвегии должна быть ориентирована на поддержание низкого и стабильного уровня инфляции, но — при одновременном «осуществлении вклада в стабильную динамику выпуска и занятости». Как и во всех странах с инфляционным таргетированием, в Норвегии определяется целевой ориентир по инфляции — 2,5% в год в среднесрочном периоде. Согласно письму Банка Норвегии норвежскому минфину «Основополагающие принципы денежно-кредитной политики» от 27.03.2001, в случае отклонения инфляции более чем на один процентный пункт от целевого уровня в течение одного года в своем годовом отчете Банк Норвегии обязан привести детальное обоснование подобной ситуации в контексте проводимой политики. При этом подчеркнем, что речь идет об отклонении инфляции от целевого ориентира не только вверх, но и вниз. То есть слишком низкая инфляция признается столь же нежелательной и обязывающей Банк Норвегии к принятию мер, как и высокая. При этом Банк Норвегии де-факто принимает на себя и некоторые количественные обязательства по поддержанию экономического роста — но не в виде целевого интервала, а в виде целевой функции. Три раза в год Банк публикует Отчет о денежно-кредитной политике, включающий формулировку упрощенного правила денежно-кредитной политики в явном виде. Кроме того, Банк Норвегии ежегодно представляет на своем сайте Отчет независимых экспертов о проводимой денежно-кредитной политике, который дает оценку ее эффективности, в том числе с позиции стимулирования экономического роста.

Из 64 продуктовых подотраслей российской промышленности в 49 загрузка в 2011 году не превышала уровня пикового докризисного 2007 года, в том числе в 19 она была ниже уровня 2007-го на 10 и более процентных пунктов. О каком «приближении экономики к потенциалу» может идти речь?

Россия, будучи крупным экспортером углеводородного сырья, часто сталкивается с теми же макроэкономическими шоками, что и Норвегия. В обеих странах уровень инфляции нередко зависит от абсолютно неконтролируемого и исключительно нестабильного внешнего фактора — уровня мировых цен на энергоносители. Если эти цены падают, курсы национальных валют наших стран неизбежно снижаются, что ведет к удорожанию импорта и создает инфляционное давление. В таких условиях попытка выполнить целевой ориентир по инфляции, если она будет последовательной, должна обернуться двойным шоком для экономического роста — ухудшение условий для экспорта и ужесточение денежной политики.

Чтобы избежать такого перекоса, и необходимо правило денежно-кредитной политики, учитывающее в числе прочего и фактор отклонения экономического роста от целевых показателей. Заметим, что за последние 12 лет Банк Норвегии трижды допускал выход инфляции за границы целевого диапазона, избегая чрезмерного ужесточения процентной политики, причем как раз в моменты серьезных снижений мировых цен на нефть — в 2001, 2003 и 2008 годах. Такая гибкость позволяла смягчать удар внешней конъюнктуры по экономике.

«Нет сомнений в том, что нормализация уровня инфляции — необходимое (хотя и недостаточное) условие расширения предложения длинных денег и повышения инвестиционной активности. Бесспорно, это ключевая задача денежно-кредитной политики на среднесрочную перспективу, — рассуждает руководитель направления ЦМАКП Олег Солнцев . — Однако необходимо понимать, что попытка погасить денежной политикой все краткосрочные ценовые шоки в условиях нефтегазоэкспортной экономики не может привести к успеху. Она будет столь же контрпродуктивной, как и попытка этой политикой компенсировать все краткосрочные замедления экономического роста».

С одной стороны, нужно понимать неизбежность и даже не редкость нарушений целевых ориентиров по инфляции (как и прогнозных ориентировок по экономическому росту) в отдельные годы — таковы особенности нашей экономики. С другой стороны, поддержание дисциплины денежно-кредитной политики необходимо — без него она сама будет становиться источником нестабильности, шараханья из стороны в сторону. Обе обозначенные задачи могут быть решены с помощью публично озвученного правила денежно-кредитной политики, а также применения гибких, но действенных механизмов общественного контроля за выполнением этого правила.

Куриная слепота

Обсуждая с тратегию Банка России и ее возможные коррективы, нельзя не коснуться еще одного крайне чувствительного вопроса. Мы имеем в виду степень фундированности процентной центробанковской политики, степень адекватности восприятия текущей макроэкономической конъюнктуры. Процитируем последний, февральский, комментарий ЦБ РФ к своему решению оставить неизменным уровень своих базовых процентных ставок: «По оценкам Банка России, совокупный выпуск остается вблизи своего потенциального уровня. Учитывая сохранение достаточно высоких темпов роста банковского кредитования, риски существенного замедления экономического роста, связанные с ужесточением денежно-кредитных условий, оцениваются как незначительные». И это на фоне длящейся уже минимум три месяца фактической стагнации промышленного производства и сваливания ВВП в минус по итогам января.

Теперь процитируем самое забавное место из этого же пресс-релиза. ЦБ заявляет, что «показатели загрузки мощностей в промышленном производстве находятся на сравнительно высоком уровне». Мы не поленились и полезли в только что выпущенный Росстатом сборник «Промышленность России. 2012». Он содержит данные о среднегодовой загрузке производственных мощностей по продуктовым подотраслям промышленности за 2011 год и за ряд предыдущих лет. Более свежие данные, которым можно было бы доверять, увы, недоступны. Итак, что же мы видим?

Оказалось, что из 64 продуктовых подотраслей в 49 загрузка в 2011 году не превышала уровень пикового докризисного 2007 года, в том числе в 19 она была ниже уровня 2007-го на 10 и более процентных пунктов. Конечно, можно возразить, что надо говорить об экономической загрузке, так как определенная доля мощностей физически устарела либо по другим причинам непригодна для производства конкурентоспособной продукции. Однако мы видим, что в 19 отраслях по итогам 2011 года загрузка ниже 50% (см. таблицу), и только в 10 (грузовые вагоны, сталь, чугун, прокат, минеральные удобрения, серная кислота, аммиак, фанера, бумага, сахар) она выше 80%, что интуитивно соотносится с представлениями о высокой (или близкой к предельной) загрузке. Что-то не сходятся концы с концами у нашего ЦБ. О какой «сравнительно высокой» загрузке мощностей и близости к какому потенциалу он говорит?

Не вполне корректны заявления руководства ЦБ о якобы имеющем место «перегреве» кредитного рынка, который, следовательно, не нуждается в смягчении процентной политики. Если анализировать долгосрочную динамику предложения совокупного (и компаниям, и населению) кредита экономике по отношению к ВВП, то мы видим, что она распадается на три качественно разных участка (см. график). Первый — это период 1999–2005 годов, когда банковская система фактически зализывала раны после кризиса 1998 года, претерпевала структурные пертурбации и характеризовалась весьма вялым предложением кредита, лишь ненамного опережавшим динамику номинального ВВП, так что отношение кредит/ВВП увеличивалось в среднем только на 2,2 процентного пункта в год. Второй участок — это звездный час российской банковской системы: отношение совокупного кредитного портфеля к ВВП выросло за 2006–2008 годы вдвое, с 21 до 42%. Третий участок — кризисный спад кредита длительностью около шести кварталов и возобновление с 2010 года роста кредитования экономики. Однако в последние два года рост отношения кредита к ВВП не превышает 3,6 процентного пункта в год, что почти вдвое ниже предкризисных темпов и явно не дотягивает до стандартных критериев «кредитного бума» от МВФ (одно из определений, в частности, предполагает годовой темп роста отношения кредитов к ВВП в размере свыше 20%. «Пузырными» темпами (около 40% годовых) увеличивается розничный кредитный портфель, подпитываемый неадекватным стагнации реального сектора ростом заработной платы. Однако на этом фоне кредитование корпоративных заемщиков сворачивается на глазах: по итогам прошлого года темп прироста корпоративного кредитного портфеля снизился вдвое — с 26 до 13%, прогнозы на 2013 год еще неутешительнее.

Как создать длинные деньги

И последняя ремарка, касающаяся системы рефинансирования. Банк России ставит себе в заслугу — и, надо сказать, вполне справедливо — расширение спектра инструментов и каналов доступа банков к ресурсам ЦБ. Несколько триллионов рублей беззалоговых кредитов зимой 2008/09 действительно спасли банковский сектор от полномасштабного паралича платежно-расчетной системы. До сих пор кредитные средства Банка России составляют около 6% совокупных привлеченных денег (понятно, что это средняя температура по больнице: известны банки, где каждый седьмой и даже каждый пятый рубль в пассивах привлечен с Неглинки).

Однако есть два больших «но». Во-первых, ни один из ныне действующих инструментов Банка России не имеет срочности более года, а подавляющая часть рефинансовых операций приходится на ломбардные кредиты под залог ценных бумаг на срок от дня до недели. Во-вторых, по большому счету, это кредитование под залог уже имеющихся активов, а не под будущую стоимость. Поэтому ЦБ никак не помогает банкам создавать длинные ресурсы кредитования.

«Трактовка длинных денег в России предельно мифологизирована, — говорит генеральный директор ЦЭА “Интерфакс” Михаил Матовников . — Принято считать, что основной источник банковских пассивов в развитых странах — средства большой срочности, привлеченные от пенсионных фондов и страховых компаний. Однако это заблуждение. В действительности даже в США длинное облигационное фондирование банковской системы составляет лишь 5 процентов пассивов. Основной канал фондирования — депозиты, причем средний их срок составляет вовсе не 10–20, а около 3 лет. Как же при таких коротких пассивах банки выдают длинные кредиты? Ответ прост: разрыв в срочности активов и пассивов позволяет поддерживать налаженная система рефинансирования, реально действующий “кредитор последней инстанции”. Причем речь идет не о краткосрочном кредитовании банков под залог ценных бумаг, а о переучете центральным банком кредитов коммерческих банков конечным заемщикам».

При подготовке статьи были использованы материалы Марины Абрамовой, заведующей кафедрой «Денежно-кредитные отношения и монетарная политика» Финансового университета при Правительстве РФ, а также публикация А. Ю. Жигаев. «Некоторые актуальные вопросы взаимосвязи финансовой стабильности и денежно-кредитной политики (на примере ФРС США)». «Деньги и кредит», № 2, 2012

График

Тренд роста кредитного портфля в 2010-2012 годах более умеренный, чем в предкризисный период и не дотягивает до стандартных критериев "кредитного бума"

Ускорение как инженерная задача

Татьяна Гурова

Александр Ивантер

«Замедление нашей экономики связано не столько с внешними, сколько с внутренними факторами» — этот тезис впервые прозвучал не в кулуарах, а на официальном совещании в Сочи

Фото: Алексей Андреев

Проводимый экономический курс тормозит развитие страны и должен быть пересмотрен. Этот главный итог совещания, созванного Владимиром Путиным в минувший понедельник в Сочи, мог бы воодушевить, если бы во властных структурах было достигнуто хоть какое-то подобие консенсуса относительно методов и инструментов коррекции курса. По итогам совещания Путин поручил первому вице-премьеру Игорю Шувалову и своему помощнику Эльвире Набиуллиной , летом вступающей в должность главы Банка России, к 15 мая представить конкретные предложения по стимулированию экономического роста. Поставив их тем самым в непростое положение — ведь даже в оценках происходящего в экономике участники совещания кардинально расходились. К примеру, действующий глава ЦБ Сергей Игнатьев убежденно отрицал наличие проблемы недостатка и дороговизны кредита, равно как и переукрепления рубля.

Тем не менее сама сочинская дискуссия, по крайней мере в той части, которая стала достоянием публики, была весьма интересной и дает хороший повод заочно к ней подключиться, выдвинув свой эскиз конкретного плана корректировки экономического курса.

Пауза в росте

Апрель принес скверные макроэкономические новости. В середине месяца Минэкономразвития обнародовало обескураживающую оценку роста ВВП в первом квартале — всего 1,1%, и уже второй раз в нынешнем году министерство понизило прогноз роста ВВП на 2013 год, на сей раз до 2,4%. Если еще зимой представители экономического блока правительства и аналитики дружно сокрушались о приземлении российской экономики на траекторию темпов роста в 3–4% годовых, то теперь уже и на эту траекторию мы смотрим снизу вверх.

«По нашим расчетам, если оперировать данными о динамике ВВП к предыдущему кварталу со снятой сезонностью, в январе—марте текущего года мы имели небольшой отрицательный прирост, порядка 0,1 процента, против положительного прироста на 0,5–0,8 процента в четвертом квартале прошлого года, — поделился с “Экспертом” подробностями заместитель министра экономического развития Андрей Клепач . — В промышленности спад в первом квартале за счет слабых показателей января—февраля еще более серьезный — минус 0,8 процента к четвертому кварталу. Это коррелирует со спадом в грузоперевозках — грузооборот железнодорожного транспорта снизился в первом квартале на 4,5 процента по отношению к первому кварталу прошлого года».

Вкупе с наличием серьезного негатива в мировой экономике, прежде всего в нашем крупнейшем торговом партнере — Евросоюзе, оснований для беспокойства более чем достаточно. Именно на неблагоприятных внешних факторах сконцентрировался президент в своем вступительном слове в Сочи: «Мы должны быть готовы к тому, что спад производства и кризисные явления в мировой финансовой системе могут отразиться, и, собственно говоря, мы видим, уже отражаются и на нашей экономике. Замедление отмечалось по большинству макроэкономических показателей. По итогам первого квартала у нас перестал расти индекс промышленного производства, на 4,5 процента сократились объемы экспорта. В начале года отмечен хоть и незначительный, но все-таки рост безработицы. Минэкономразвития пересмотрело прогноз по росту экономики на 2013 год, понизив его до 2,4 процента ВВП. Это ниже, чем рост мировой экономики. У нас такого уже давно не было».

Впрочем, как мы выяснили в беседе с замруководителя МЭР, пониженный официальный прогноз — не худший из возможных. «Оценка 2,4 процента предполагает, что у нас нет рецессии осенью, — рассказал Андрей Клепач. — Более того, мы исходим из того, что в течение года темпы роста несколько увеличатся. Во втором и третьем кварталах мы прогнозируем рост ВВП по отношению к соответствующим кварталам прошлого года в размере чуть более 2 процентов, а в четвертом квартале — 3,4–3,5 процента. Здесь мы ориентируемся в основном на прогнозы восстановления экономики еврозоны во втором полугодии, а также на заметное ускорение роста кредитования банками реального сектора экономики — с недопустимо низких, на наш взгляд, 12 процентов годовых в конце прошлого года, по крайней мере до 15–18 процентов. Если же экстраполировать линейно тенденции первого квартала, то мы будем иметь прирост ВВП по итогам текущего года в размере всего 1,7 процента. Давая качественную оценку состояния дел в промышленности, я бы не говорил о рецессии. Скорее речь идет о стагнации. Кроме того, я бы хотел подчеркнуть, что темпы в 2–3 процента ВВП абсолютно недостаточны для решения задач развития, стоящих перед страной».

Сами хороши

Глава МЭР Андрей Белоусов , выступивший на сочинском совещании первым после президента, однозначно связал торможение роста с системными изъянами внутренней экономической политики: «Сегодняшняя ситуация замедления, к сожалению, в значительной мере связана не с мировой экономикой, а с внутренними факторами». Белоусов выделил три болевые точки — избыточное укрепление рубля, рост процентных ставок на фоне снижения инфляции и бюджетная консолидация. Заодно министр опроверг фундаментальный постулат нынешнего руководства ЦБ о близости российской экономики к потенциалу, что делает, по мнению регулятора, ненужными и опасными любые меры по стимулированию спроса, включая снижение процентных ставок. «У нас уровень загрузки мощностей сегодня составляет порядка 65 процентов, и это существенно ниже, чем в других странах: в европейских странах, США». Некоторое время назад «Эксперт» уже анализировал состояние дел с загрузкой производственных мощностей в промышленности и пришел к аналогичным результатам (см. «Денежный омбудсмен. Но не только» в «Эксперте» № 10 за 2013 г.): из 64 продуктовых подотраслей в 49 загрузка в 2011 году не превышала уровня пикового докризисного 2007 года, в том числе в 19 она была ниже уровня 2007 года на 10 процентных пунктов и более. Конечно, можно возразить, что надо говорить не о физической, а об экономической загрузке, так как определенная доля мощностей физически устарела либо непригодна для производства конкурентоспособной продукции по другим причинам. Однако выяснилось, что в 19 отраслях по итогам 2011 года загрузка ниже 50%, и только в 10 (грузовые вагоны, сталь, чугун, прокат, минеральные удобрения, серная кислота, аммиак, фанера, бумага, сахар) она выше 80%, что интуитивно соотносится с представлениями о высокой (или близкой к предельной) загрузке. Так о какой «сравнительно высокой» загрузке мощностей и близости к какому потенциалу говорит ЦБ?

Одна из болевых точек, упомянутых Белоусовым, — систематическое завышение курса рубля. По отношению к уровню 2007 года реальный курс рубля к доллару США вырос на 22%. Дело усугубляется тем, что параллельно росли ключевые издержки предприятий. За последние пять лет цены на газ выросли примерно вдвое, на электроэнергию — в 1,7 раза, издержки на зарплату — в 1,8 раза. Все это существенно подрывает конкурентоспособность отечественных производителей.

Принятые в предвыборном 2011 году решения о повышении заработной платы в бюджетном секторе (выведение зарплат врачей и учителей на средний уровень в каждом регионе) дали импульс к необоснованному разгону средней реальной зарплаты в стране (см. график 1). Поскольку уровни зарплат в бюджетном и корпоративном секторах связаны, это удорожание труда «крадет» конкурентоспособность у промышленных и сельскохозяйственных производств, особенно в тех видах деятельности, где затраты на логистику относительно невелики и продукция может быть без труда замещена импортом (машиностроительная продукция, отдельные виды стройматериалов и т. п.).

Решая социальные задачи, по-видимому действительно важные и назревшие за счет использования на это нефтяных денег, которые раньше отсекались от проникновения в экономику, руководство страны загнало себя (и страну) в «голландскую ловушку».

По мнению МЭР, курсовая политика ЦБ требует существенной корректировки. «Политику плавающего курса рубля можно осуществлять по-разному, — изложил нам позицию своего ведомства Андрей Клепач. — Переход к модели таргетирования инфляции можно осуществлять с разной скоростью. На наш взгляд, необходимы временные паузы в этом переходе. Можно более активно влиять на курс интервенциями ЦБ, ориентируясь не только на текущую ситуацию, но и на ту, которая может возникнуть в среднесрочном периоде. Мы считаем целесообразным мягкое управление динамикой реального курса рубля с целью избежания угнетающего воздействия избыточно тяжелого рубля на российскую промышленность».

Банки, начните с себя

Весьма любопытным оказалось сочинское выступление председателя совета директоров МДМ-бнка, экс-зампреда ЦБ Олега Вьюгина . Вот как он скалькулировал нынешний средний уровень кредитной ставки: «Сегодня стоимость пассивов у банковской системы где-то 6–7 процентов, то есть на уровне инфляции. Но банк закладывает стоимость риска. На сегодняшний день, если поспрашивать, честно никто не скажет, но процента три, я думаю, закладывают банки. И любопытно, что все банки таргетируют маржу четыре-пять процентов, чистую маржу. И в результате мы получаем четырнадцать. Вот с чего начинается стоимость кредита для корпоративного заемщика. Где мы можем добиться снижения? Снижение стоимости пассивов — это все-таки, наверное, инфляция и маржа».

Нам в «Эксперте» уже приходилось высказываться (см. «Ростовщики, а не партнеры», № 9 за 2013 г.), что каждая из составляющих стоимости кредита может быть снижена самими банками — без указов президента, решений ЦБ и еще до достижения западных темпов инфляции в 2–3% годовых. Высокая стоимость привлеченных средств, по крайней мере в части депозитов населения, — явная блажь банкиров, окончательно развративших своими нереально высокими ставками если не всех россиян, то уж точно жителей крупных городов. В той же Германии уже более двух лет средняя доходность частных депозитов устойчиво ниже инфляции. И ничего — небо не падает на землю, глава Бундесбанка не пускает себе пулю в висок, а бюргеры продолжают нести в банки свои сбережения. Притязания на чистую маржу и оценки рисков у отечественных банкиров тоже изрядно завышены. В этом смысле очень показательна ремарка Путина в ответ на выкладки Вьюгина: «Мне кажется, что и маржа, и стоимость риска — это вещи очень гибкие. В еврозоне... нет ни одной непроблемной страны. И они все-таки и риски свои оценивают по-другому, и маржу меньшую закладывают. Мы не атакуем так наши финансовые учреждения, как атакуют их на Западе. Мы исходим из того, что представители этого сектора экономики реально начнут оценивать ситуацию в нашей собственной стране, и свою роль, и тот объем помощи, который мы в трудные времена всегда оказывали и продолжаем оказывать этому сектору экономики. Поэтому нужно поговорить и о стоимости рисков, и о марже».

Путин подчеркнул, что волюнтаристские решения здесь будут исключены. Хотя, на наш вкус, в отношении госбанков у государства есть полное право и даже обязанность сформулировать внятные ориентиры по уровню предельной маржи и даже потолков конкретных уровней процентных ставок.

Как увеличить денежное предложение

В области денежной политики МЭР считает невозможным сохранение статус-кво, однако понимает, что простых решений нет. «Конечно, речь не идет о банальном снижении ставок прямого репо — основного канала короткого рефинансирования коммерческих банков Центральным банком, — рассуждает г-н Клепач. — Краткосрочные ставки — и по операциям репо, и межбанковские — у нас и так сейчас на уровне или даже чуть ниже инфляции. А вот ориентиры по уровням долгосрочных процентных ставок ЦБ сейчас никак не формирует. Пенсионные накопления слабо участвуют в формировании банковских пассивов. ВЭБ сейчас вкладывает деньги “молчунов” преимущественно в государственный долг, а мог бы — в инфраструктурные облигации. Первые шаги в этом направлении сделаны: ВЭБ купит инфраструктурные облигации РЖД. Еще один резерв для инвестиций внутри страны — Фонд национального благосостояния. Средства фонда могут предоставляться ВЭБу и другим госбанкам на возвратной и платной основе (скажем, под три процента годовых — нынешняя доходность размещения средств ФНБ за рубежом составляет два процента) для инвестирования в приоритетные для государства проекты».

Андрей Клепач считает, что помимо конкретных шагов по корректировке ключевых параметров денежной, курсовой и бюджетной политики чрезвычайно важен фактор доверия, определенности. Когда правительство окончательно решит, какие проекты, в каких объемах и сроках оно будет поддерживать и продвигать, это само по себе послужит серьезным стимулом для активизации инвестиционной активности в частном секторе. Скажем, пока так и не принято окончательное решение о строительстве высокоскоростных магистралей. Если до августа неопределенность сохранится и проект не попадет в бюджет на следующую трехлетку, РЖД не будет развивать его самостоятельно. Нет определенности с господдержкой крупных проектов Федеральной сетевой компании и «Газпрома». Примеров, увы, можно привести еще множество. И дело не только в дефиците политической воли. Есть противоречия с принятым форматом бюджетной политики — такие крупные проекты в действующую версию бюджетного правила не вписываются. Надо или модифицировать, смягчать бюджетное правило, либо проводить структурный маневр внутри бюджета. Обе альтернативы крайне непросты для реализации.

«Это не только вопрос настройки бюджета, — говорит Андрей Клепач. — А вопрос способности государства проводить системную стратегическую долгосрочную политику. Без великих идей и проектов не может быть высоких темпов роста. Латанием дыр развитие экономики не ускоришь».

Денежный ледниковый период

Идеи новой денежной политики встречают крайне жесткое сопротивление. Глава ЦБ Сергей Игнатьев, например, заявил на совещании в Сочи, что ставка кредитования не имеет существенного значения для экономического роста, так как она всегда была в России высокой, в том числе в период, когда экономика росла с темпом 6–7%. Другое соображение банкира состоит в том, что и при ныне действующей ставке темп кредитования экономики в последний год составил 12% годовых в реальном выражении, а это немало.

Прокомментируем эти соображения. Первое. Конечно, ставка процента никогда не была такой высокой, как сейчас, если говорить о реальной ставке процента, то есть о проценте, по которому дают кредит, минус инфляция. За счет относительно высокой инфляции с 2000-го по 2008 год реальная ставка в основном находилась в диапазоне от 0 до 2%, частенько ныряя и в область отрицательных значений (см. график 2). После кризиса реальная ставка находится в диапазоне 2–6%, если судить по данным о средней ставке кредитования предприятий, публикуемым ЦБ, и в последние месяцы интенсивно растет. Если же брать «обычные» для бизнеса в регионах ставки, то если в 2000-е кредиты давались под 20% годовых, а инфляция была 15%, то есть реальная ставка равнялась 5%, то сейчас кредиты даются под те же 20% (и больше), но инфляция уже всего 7%, то есть реальная ставка — 13%. Как говорится, почувствуйте разницу.

Второе. Темп роста выдачи кредитов реальному сектору после кризиса действительно был довольно высоким. Отчасти этому способствовало фактическое денежное смягчение 2009–2010 годов, которое вселяло во многие сектора надежду на рост, отчасти это было связано с пролонгацией ранее взятых кредитов, отчасти — с авантюризмом заемщиков и желанием банков зарабатывать. Как бы то ни было, это время закончилось. С начала нынешнего года банки фиксируют резкое падение спроса на кредиты и ужасающие балансы заемщиков. Не видеть этого и не признавать, что первопричиной такого положения дел является немотивированная, непригодная для нашей экономики жесточайшая денежная политика двух последних лет, по меньшей мере абсурдно.

«Недостаток денег — одна из главных проблем строительной отрасли. За последние пять лет ставки выросли с 12 до 25%, но даже по этим ценам строители не могут взять деньги в банках, так как стоимость залогов уже в полтора раза больше стоимости кредитов», — говорит глава Гильдии управляющих и девелоперов в Екатеринбурге Андрей Бриль . «В тот же крупный рогатый скот нужны кредиты на десять-пятнадцать лет под 2–3 процента годовых. Об этом сегодня даже помыслить невозможно», — говорит глава национальной мясной ассоциации Сергей Юшин . Аналитический центр «Эксперт Урал» шесть лет мониторит инвестиционные проекты региона. И фиксирует катастрофическое падение инвестиций. В 2011 году суммарная стоимость всех запущенных проектов составляла 63 млрд долларов. В 2012-м — всего 21 млрд. Все предприниматели говорят одно и то же: главная проблема — дороговизна денег. Странно, но факт: сотни людей, которые занимаются в стране бизнесом, ошибаются и не видят того, что видит глава ЦБ — что стоимость и доступность кредита никак не влияет на экономическую активность в стране.

Однако и макроанализ показывает нам, что в последние годы в области денежной политики в России произошли кардинальные и опасные изменения. На протяжении всего благополучного десятилетия темпы роста денежной массы находились в диапазоне 35–50% в год (см. график 3). Правда, это было связано не с политикой ЦБ, а с ростом экспорта и притоком в Россию внешней ликвидности, но, как бы то ни было, количество денег быстро росло. Номинальный ВВП в этот же период рос процентов на 20–25 в год. Таким образом, превышение темпа роста денежной массы над ВВП составляло примерно 15–25 пунктов — это означало, что экономика насыщалась деньгами, был явно виден растущий денежный спрос, который позволял расширять бизнес. Первые два года после кризиса, пока экономику «спасали», денежная масса опережала ВВП примерно так же. А вот в 2011 и 2012 годах — еще раз подчеркнем — впервые за многие годы скорости роста денежной массы и ВВП стали одинаковы. Милтон Фридман учил, что такое положение вещей недопустимо, опасно даже для сложившейся стабильной экономики, а для нашей это должно обернуться катастрофой.

Что означает равенство скорости прироста денежной массы и ВВП? Это означает, что денег прибавляется ровно столько, сколько нужно для обслуживания оборота. Их нельзя вывести из оборота, заморозить в инвестициях, просто профукать. Любой сбой в системе рождает цепочку неплатежей. А еще есть кто-то, кто находится в преимущественном положении, — ему почему-то нельзя не заплатить вовремя или он назначает цены, не руководствуясь спросом (как наши естественные монополии), и мы имеем масштабный сдвиг денежного потока в определенные сектора, которые уже через год не будут иметь потребителей, так как те разорятся. В результате, не имея определенного процентного запаса денег к ВВП, мы не просто быстро, а стремительно скатываемся в депрессию. И она оказывается тем разрушительнее, чем больше мы должны были сделать за ожидаемый цикл роста. Вот мы, например, должны были обновить инфраструктуру. Не обновив ее, мы найдем себя через пять лет депрессии в полуразрушенной стране. Или мы, например, должны были подготовить геологическую базу для наших сырьевых отраслей. Не сделав этого, мы через пять лет столкнемся с падением экспорта.

И ладно бы мы шли к этому сознательно, например борясь с галопирующей инфляцией. Нет, просто столкнувшись с торможением экспортной выручки и не получив непосредственного распоряжения о кредитовании конкретных крупных компаний, денежные власти даже не обратили внимания на то, что на денежном рынке наступил ледниковый период.

Нам кажется, что сегодня необходимо определить некий нормальный темп роста денежной массы, который позволит раскрутить экономику, и инфляция здесь должна быть только ограничителем сверху, а не равным и тем более не главным фактором. Можно ли определить такой параметр? Мы бы отталкивались от эмпирического опыта, целевых установок по необходимому уровню монетизации экономики и советов Милтона Фридмана. Известно, что сегодняшний уровень монетизации российской экономики составляет чуть более 40%, а в развитых странах он находится в диапазоне от 60 до 80%. Пусть к концу нынешнего цикла мы хотим иметь 70% монетизации. А средние темпы роста ВВП в этот период должны составлять 7%. Примем инфляцию тоже за 7%, таким образом, номинальный ВВП будет расти на 14% в год. Прошлый опыт показывает, что хорошие темпы мы имели при превышении скорости роста М2 как минимум в полтора раза по отношению к скорости роста номинального ВВП, то есть мы должны иметь скорость роста М2 в диапазоне от 20 до 25% (см. график 4). Какой при этом будет цена денег? Нам кажется, что она будет не управляющим, а управляемым параметром. Надо задавать не желаемую цену кредита, а определять необходимые объемы прироста денежной массы и способы инъекции этих объемов в экономику. А цену денег рынок сам отрегулирует.

Проекты инженерного типа

Путин уже больше года просит конкретных предложений. И ключевое слово здесь «конкретных». Даже если ратовать за дешевые деньги и инвестиции, не вполне понятно, как вот так разом перейти от пассивной денежной политики, идущей в фарватере экспортных притоков и косвенно связанных с ними инвестиционных потоков, к политике активной. Назначить банки, которые будут в какие-то определенные места инвестировать? Не понятна ни величина этих инвестиций, ни их эффективность, ни какие это будут банки. Тотально перейти к перекредитованию кредитов комбанков в ЦБ? Всех или части? При каких параметрах банка и кредита? Любая такая задача таит в себе столько неопределенностей, что страшно за нее браться. И денежные власти, и правительство должны приобрести опыт активной и одновременно рыночной денежной политики, чтобы с большей легкостью и смелостью масштабировать его в будущем.

Ни одно правительство в мире не может решить всех задач, стоящих перед экономикой. Надо как-то выбрать приоритеты. Однако куда мы ни сунулись — жилье, сельское хозяйство, инфраструктура, здравоохранение, энергетика, — кажется, что везде правительство уже попыталось что-то сделать и не получилось. От этого тоже возникает ступор. Но вот здесь надо поставить под вопрос этот горький вывод: действительно ли ничего не получилось? Жилье: хотели развить ипотечный рынок — и развили, опыт получен, хоть и небольшой. Сельское хозяйство: перекредитовали село, но все равно оно сегодня в лучшем положении, чем семь лет назад. С энергетикой не получилось. За инфраструктуру не брались. Бюджетные деньги, потраченные на здравоохранение, привели к его технической модернизации, но попытка все контролировать из центра не дает отрасли пользоваться ее плодами. То есть что мы видим? Если государство выделяет деньги и формирует спрос, то это хорошо. Если оно все делает через слишком ограниченное число агентов, то это плохо. Этот опыт надо сложить в копилку и двинуться дальше: вообще говоря, нам бы надо представить себе два-три более сложных, чем линейное кредитование села, проекта, которые позволят нам приобрести опыт одновременного расширения некоторого сектора и насыщения экономики деньгами, при этом не отказываясь от курса социального государства.

Социальное государство стремится к росту благосостояния своих граждан. До сих пор эта формула предполагала рост их доходов с особым контролем за ростом доходов незащищенных слоев населения и бюджетников. Однако рост уровня жизни связан не только с доходами, но и с расходами. То есть для того, чтобы повысить уровень жизни, можно снизить стоимость определенных расходов, и эффект от этого будет даже больше. Именно в этой логике, просто не переведенной на экономический язык, находится проблема тарифов ЖКХ — они съедают слишком большую часть корзины. Значит, если мы найдем способ не просто остановить, но и снизить тарифы, мы решим проблему уровня жизни. То же касается и жилья — в некоторых городах стоимость аренды составляет более 50% средней зарплаты. Снизьте стоимость аренды, и уровень жизни сразу подскочит. Транспортная инфраструктура — вещь менее исчисляемая, но она определяет мобильность человека и даже доступность товаров, то есть насыщенность потребительских рынков. Вот вам три проекта, которые достаточно масштабны, чтобы их развитие оказало заметное влияние на денежный рынок страны.

Второй важный шаг в оценке перспективности проекта — наличие действующих рыночных субъектов. Не надо создавать их заново. Это займет время, надо опираться на имеющиеся силы, тогда пришедшие деньги сразу начнут работать и эффективность будет достаточно высокой. Возьмем, к примеру, жилищную проблему. Девелоперы в стране есть. Мощности их примерно известны. Нетрудно определить и размер острого спроса на жилье в каждом регионе. Совместив одно и другое, получим размер необходимых инвестиций и срок реализации проекта. Причем достаточно точный — так как у нас обозримое количество опытных игроков. То же самое можно сказать и про ЖКХ, и про строительство дорог.

Кто будет конечным собственником нового жилья и новой инфраструктуры? На самом деле жизнь может сложиться по-разному, но в нашей схеме конечный собственник — бюджет. В случае с жильем он собственник арендного жилья, в случае с ЖКХ — новой, более экономичной инфраструктуры. В первом случае он зарабатывает на арендаторах (а в условиях дефицита жилья они найдутся) и на налогах, так как город с решенной жилищной проблемой — это город, пригодный для инвестиций. Во втором случае он зарабатывает на экономии ресурсов — воды, топлива, на ремонте. И опять-таки город, где тарифы не растут, а вода всегда есть, — это город, удобный для инвестиций. Удобно, кстати, то, что это тоже счетная задача: нетрудно посчитать, какой должна быть арендная плата, чтобы инвестиции в его строительство отбились за десять, пятнадцать, двадцать лет — сколько хватит щедрости у государства.

Ну и, наконец, последний вопрос: где взять деньги? Конечно, можно поручить этот проект какому-нибудь государственному банку или банку развития. Но такая централизация, как мы уже видели, возлагает слишком большую ответственность на одного игрока со всеми вытекающими проблемами: медленно, неэффективно. Можно предложить субсидировать банкам ставки по таким кредитам или перекредитовывать именно эти кредиты. Возможно, это правильный вариант, но не единственный. Мы предлагаем облигационную схему. Соответствующий проект выпускает облигации на сумму необходимых инвестиций с гарантированной и достаточно высокой доходностью. Существующий проект ЖКХ предполагает всеобщую выгоду при доходности 12% годовых. Не так мало на сегодняшнем рынке. Арендный проект можно уложить в уровень депозитных ставок, можно чуть выше. Важный момент — создать рынок. Вот здесь мы предлагаем задействовать госбанки, обязав их иметь в своем портфеле облигации таких проектов в определенной пропорции (тоже счетная величина). Плюс такой ситуации в том, что даже госбанк имеет право выбора — проекты региональные, их много, они конкурируют между собой. При этом госбанки нужны только для разогрева. Само по себе появление рынка таких бумаг при нынешнем дефиците объектов вложений должно привлечь сюда частных инвесторов, а если эти бумаги будут приниматься в качестве залогов, так им вообще цены не будет.

Что мы получаем в итоге: жилье более дешевое, чем сейчас, растущие рынки — строительства, материалов, мебели, коммуникаций и т. д., развитие рынка облигаций, насыщение экономики деньгами и, что очень важно, — опыт, аналогичные схемы, уже без участия государства, могут быть использованы и в других секторах, так как сам процесс формирования подобных проектов приведет к формированию мощной финансовой инфраструктуры. Аналогичные проекты можно делать на рынке коммерческой недвижимости и снижать стоимость аренды, а значит, и цены на товары. Этого уже хотят сельхозпроизводители.

Повторимся, но нам кажется важным сегодня реализовывать проекты, позволяющие использовать силу и спрос государства для максимального развития рыночных игроков — и в промышленности, строительстве, сельском хозяйстве, и в финансовом сегменте. Тогда многие проблемы, которые сегодня кажутся неразрешимыми, будут решаться очень быстро.

График 1

В прошлом году удельные трудовые издержки стали быстро расти - заработная плата снова, как и до кризиса, начала существенно опережать рост производительности труда

График 2

Реальная, за вычетом инфляции, цена кредита сегодня существенно выше, чем до кризиса

График 3

До кризиса денежная масса росла существенно быстрее ВВП, денежное предложение не являлось ограничителем экономического роста. В последние два года это условие нарушено

График 4

Монетизация быстро росла все прошлое десятилетие и достигла к 2010 году почти 40%. Начиная с 2011 года темп роста денежной массы существенно снижается, отклоняясь вниз от желаемой траектории выхода на нормальный уровень монетизации для развитых стран в 60%

Выход совсем в другой стороне

Евгения Обухова

Евгений Огородников

Решение проблемы ЖКХ вовсе не в триллионах рублей. Оно в современных технологиях, которые повысят эффективность отрасли, и в пересмотре всей экономики начиная с тарифов

Фото: Сергей Жегло

Многие удивятся, но на самом деле в российском жилищно-коммунальном хозяйстве денег достаточно. Все разговоры о том, где взять триллионы на его модернизацию, на самом деле уводят в сторону от истинных проблем и их возможных решений. «Когда я слышу “Дайте денег!” — для меня это первый признак очень неэффективного ведения дел», — сказал в разговоре с «Экспертом» руководитель одной из крупнейших в стране теплоснабжающих организаций. Именно поэтому прошедшее в конце мая заседание Госсовета по ЖКХ оставило такое тягостное впечатление: одни лишь попытки центра и регионов спихнуть друг на друга огромные расходы или сделать эти расходы еще больше — и ни слова о существе вопроса.

ЖКХ — огромная отрасль, 7% ВВП. Она обходится стране в 4,2 трлн рублей ежегодных платежей. На фоне этих цифр оценки в 9 трлн рублей, которые нужны на восстановление изношенной инфраструктуры, не кажутся запредельными. Просто деньги, поступающие в ЖКХ, не используются с умом.

При этом модернизация ЖКХ обсуждается исключительно в ключе замены старого оборудования на новое точно такое же. Но давно существуют технологии, которые позволяют повысить эффективность предприятий ЖКХ на порядок: избавиться от потерь в теплосетях, забыть о затратах на бесконечные ремонты, повысить КПД сжигаемого топлива. И именно новые технологии должны стать целью модернизации ЖКХ.

Второй, не менее важный момент — экономика отрасли. Сегодня она не позволяет заработать тем, кто готов инвестировать в повышение эффективности. Зато все больше любителей присосаться к потоку платежей — ведь денег-то в отрасль, как уже говорилось, поступает достаточно. Стоит изменить принципы формирования тарифов — и уже можно будет говорить о настоящих частных инвестициях.

И наконец, в ЖКХ как нигде нужны новые разнообразные финансовые механизмы — различные формы кредитов, облигационные займы.

Забудьте о потерях

В стране есть компании, которые уже используют новые технологии в тепло- и водоснабжении и могут аргументированно доказать, что это эффективно. «В 2009 году мы полностью перевели снабжение тепловой энергией от одной из котельных на новые трубы изопрофлекс. Потерь у нас с тех пор просто нет. Сначала даже несколько раз срабатывал аварийный клапан из-за угрозы перегрева котла, — рассказал “Эксперту” директор астраханского филиала “ЛУКойл — Теплотранспортная компания” Вячеслав Темников . — Даже с учетом того, что не производятся трубы изопрофлекс большого диаметра, а максимальная рабочая температура у них ниже, чем необходимо для эксплуатации магистральных тепловых сетей, идущих из крупных теплоисточников, таких как ТЭЦ или ГРЭС, можно утверждать, что такие трубы — это будущее распределительных и квартальных сетей».

Речь идет в первую очередь об армированных трубах из сшитого полиэтилена. Их единственный производитель в России — группа «Полимертепло» не только гарантирует 49-летний срок службы своих труб (притом что даже новая стальная труба служит в теплоснабжении 5–10, максимум 15 лет вместо нормативных 25), но и запустила проект инвестиционной модернизации теплосетей, предлагая частично разделить с ними риски: теплосетям дается возможность рассчитываться за трубы не сразу, а в рассрочку (см. «Три года до катастрофы» в «Эксперте» № 17–18 за 2013 г.). Фактически это означает инвестиции за счет самого предприятия ЖКХ, которому нужно лишь дать удобный механизм расчетов за новое оборудование — и оно вполне сможет «отбить» эти средства за счет обычных платежей.

В Нижегородской теплоснабжающей компании (51% принадлежит области, 49% — у частных инвесторов) «Эксперту» подтвердили, что после ввода в эксплуатацию новых котельных происходит снижение удельных расходов топлива, автоматизация объектов позволяет снизить расходы на обслуживающий персонал и т. п. То же самое говорят в «Российских коммунальных системах» (РКС): компания вложила более 900 млн рублей в строительство и реконструкцию котельных во Владимире, Брянске, Благовещенске, Петрозаводске, Тамбове и других городах. КПД новых котельных с современным оборудованием, работающих на газе, составляет 92%. Автоматизированные новые котельные дали значительную экономию в виде снижения себестоимости вырабатываемой тепловой энергии, а также экономии фонда оплаты труда из-за сокращения обслуживающего персонала. Кроме того, при строительстве и модернизации тепловых сетей РКС наряду с традиционными использовали и новые технологии — бесканальную прокладку металлических трубопроводов в ППУ-изоляции (пенополиуретан) со встроенной системой сигнализации состояния трубопроводов, что, в частности, позволяет быстро и точно определять место прорыва трубопровода и сокращать утечки, а для горячего водоснабжения в сложных условиях плотной городской застройки или при невозможности ведения раскопок (например, в интересах сохранения памятников культуры) — полипропиленовые трубопроводы и трубопроводы касафлекс. В качестве образцового кейса РКС приводят в пример модернизацию теплоснабжения во Владимире, где благодаря модернизации источников тепла и разводящих теплосетей, в том числе с использованием современных труб, удалось добиться экономии порядка 1 тыс. гигакалорий тепла в год. За время реализации мероприятий проекта создано 209 новых рабочих мест, в бюджеты поступило 250 млн рублей налоговых платежей, добавляют в РКС. То есть новые технологии вполне могут не только превратить ЖКХ в эффективную отрасль, но и сделать ее двигателем экономики.

Иногда лучше дрова

В ЖКХ нет единого решения для всей страны: у каждого региона своя специфика. Часто только местная компания может найти самый эффективный вариант. «Мы переходим на местные виды топлива — древесные отходы, биомассу, отказываемся от угля и мазута, — говорит генеральный директор Архангельской областной энергетической компании (“Архоблэнерго”) Андрей Щелоков . — Поскольку у нас лесной регион, это сырье доступно, тогда как уголь мы везем из Инты или Хакасии, в том числе морем, до места назначения — и уголь получается не то чтобы золотой, но точно серебряный. КПД современных западноевропейских котлов при сжигании древесных отходов доходит до 90–95 процентов. В этом году планируем построить две современные котельные на базе оборудования австрийской компании Politechnik и проложить новые полимерные трубы — и мы на годы забудем о ежегодном ремонте». По полимерным трубам в «Архоблэнерго» приводят такой пример: в прошлом году компания полностью заменила трубы, идущие от одной котельной в селе Красноборск. «Если смотреть только эксплуатационные затраты — на воду, на энергию, — то наша экономия составила порядка 800 тысяч рублей, а если взять затраты с ремонтом, который теперь не нужен, то экономия около миллиона рублей. Перекладка труб обошлась в три миллиона рублей, таким образом, окупаемость проекта — три года, что вполне приемлемо с инвестиционной точки зрения. Если до ремонта мы от котельной до потребителя теряли 10 градусов, то теперь потери меньше одного градуса», — рассказывает Андрей Щелоков.

Еще один пример эффективной работы в сфере ЖКХ — «Водоканал Санкт-Петербурга», огромное хозяйство, которое снабжает водой пятимиллионный город. На протяжении последних пяти лет он работает с прибылью. Это нравится не только потребителям, но и инвесторам. Питерский водоканал — одно из немногих предприятий ЖКХ в России, которое умудрилось разместить облигационный заем и отчитывается по МСФО (не всякое акционерное общество это делает, не то что ГУП), то есть оно совершенно прозрачно. Средства, привлеченные от инвесторов, предприятие вкладывает в повышение своей эффективности. Одной из инициатив водоканала стало внедрение математической (или гидравлической) модели, позволяющей проводить многовариантные гидравлические расчеты. В результате водоканалу удается держать стабильное давление во всей сети трубопроводов. Внедрение этой модели потребовало замены оборудования, зато позволило снизить потребление электроэнергии на 30–40% за счет повышения КПД насосов. «Мы в Петербурге несколько лет назад реализовали пилотный проект создания системы управления водоснабжением», — рассказывает о сути нововведений генеральный директор ГУП «Водоканал Санкт-Петербурга» Феликс Кармазинов . По его словам, сегодня в России водоснабжения, по большому счету, нет — есть водоподача. Водоподача — это когда мы отправили в сеть с водопроводной станции воду с определенными параметрами, а дальше вода сама попадает к потребителю. Водоснабжение — полностью контролируемый и управляемый процесс, когда точно известно, какой объем воды и с какими параметрами должен прийти в ту или иную точку. «Так вот, мы создали такую систему в масштабах территории с населением около 140 тысяч человек. Работа включала в себя замену всего насосного оборудования на энергоэффективное, создание в режиме онлайн сквозной системы измерений объема подаваемой воды, давления, контроля ее качества. На основании получаемых данных в автоматическом режиме идет корректировка гидравлических режимов. Результаты проекта: среднемесячное энергопотребление снизилось более чем на 40 процентов. И значительно — с 11 до 7 процентов — сократились неучтенные потери воды», — говорит гендиректор питерского водоканала.

Еще одна инновация была внедрена в канализации: теперь весь осадок от водостока вначале обезвоживается, а потом сжигается. В результате водоканал получает тепло и энергию для собственных нужд. Сегодня петербургский водоканал, имея не самый высокий тариф в России (по сравнению с Москвой ниже примерно на 40%), показывает неплохую рентабельность основной деятельности — 21% по итогам 2012 года.

Все эти примеры доказывают: предприятие ЖКХ вполне может стать эффективным, и прямой путь к этому — внедрение новых технологий.

Однако экономика ЖКХ устроена так, что предприятиям нет никакого смысла становиться эффективными.

Что не так с тарифом

«Если бы в области ЖКХ существовала продуманная политика, которая давала бы предприятиям возможность зарабатывать, они сами бы себя вытащили», — сказал «Эксперту» руководитель одной из теплоснабжающих организаций, тот самый, который утверждал, что денег достаточно.

Вся беда в том, что сегодня отрасль работает по принципу «затраты плюс» и плохо приспособлена для возврата инвестиций.

Напомним, тарифы на услуги ЖКХ ежегодно устанавливаются региональными регуляторами. При этом цель регулятора — сделать тариф как можно ниже или хотя бы не дать ему выйти за планку, ограничивающую рост тарифов (сейчас это 6% в год). Реальные расходы предприятий ЖКХ при этом учитываются лишь частично — настолько, насколько они влезают в установленный норматив роста тарифа. В результате многие предприятия просто не получают денег на покрытие своих затрат. При этом надо представлять себе экономику стандартной теплоснабжающей организации: топливо в ее балансе занимает до 70%, остальное — зарплата и ремонт. При таком раскладе в первую очередь урезаются расходы на ремонт и прокладку новых труб. «У нашей компании амортизация на 2013 год составляет около 178 миллионов рублей, в тарифе заложено около 76 миллионов, таким образом, организация недополучит около 100 миллионов, соответственно, на эту сумму не будет выполнена инвестиционная программа, — приводит пример Вячеслав Темников из астраханского филиала “ЛУКойл-ТТК”. — А ведь есть еще инфляция, скажем, металл, из которого делают трубы, подорожал на 20 процентов в прошлом году и на 20 процентов в этом. Никто не говорит, чтобы государство брало на себя какую-то часть затрат теплосетевого комплекса — пусть хотя бы тариф покрывает то, что должно быть».

В Нижегородской теплоснабжающей компании (НТК) соглашаются: существующие тарифы могли бы обеспечивать безубыточную деятельность предприятий при условии эффективной работы систем теплоснабжения. «Однако котельное оборудование и тепловые сети имеют значительный износ, который приводит к сверхнормативным потерям, не учитываемым при формировании тарифов», — говорят в НТК. То есть, иными словами, истинная степень износа инфраструктуры ЖКХ в тарифе просто не учитывается. Итог — надо покрывать еще и эти «теневые» потери.

Но и это еще не все: стоит предприятию каким-то образом снизить свои затраты, ему немедленно понизят и тариф. Заработать на модернизации не получится.

«Высокая доля топливной составляющей в структуре затрат теплоснабжающих предприятий, которую мы никак не контролируем, при одновременной политике сдерживания тарифов для конечных потребителей услуг создает в тепловом бизнесе большие риски, — сказал «Эксперту» президент РКС Игорь Дибцев . — Действующие ограничения приводят к тому, что страдает либо экономика предприятия — увеличиваются убытки, либо производственный процесс — снижается количество ремонтов, возникает угроза аварийных ситуаций, а это репутационные риски».

Именно поэтому даже те частные компании, которые сейчас работают в ЖКХ, предпочитают заниматься не тепло-, а водоснабжением: там нет таких затрат на закупку сырья. Специалисты уверены: если не будет изменена тарифная политика, никаким частным компаниям не будет интересно приходить в ЖКХ и брать в концессию инфраструктуру.

На откуп концессионерам

Собственно, концессионный механизм должен заработать в ЖКХ с 1 января 2014 года. Владимир Путин на Госсовете по ЖКХ уже назвал концессию перспективной моделью и для бизнеса, и для государства. «Главный плюс концессии в возможности привлечь инвестиции на длительный срок, притом что собственность на имущество остается у города или муниципалитета. Использование концессий позволяет сделать рынок ЖКХ конкурентным, поскольку заключаться концессионные соглашения должны на конкурсной основе, — отмечает Феликс Кармазинов. — Еще один плюс использования механизма концессий — возможность обеспечить жесткий контроль за деятельностью концессионера (вплоть до разрыва договора при невыполнении концессионером взятых на себя обязательств)».

Однако руководитель дирекции коммунального бизнеса группы компаний «ТНС энерго» Алексей Овсянников считает, что механизм передачи коммунальных объектов в концессию частным операторам не приведет к значительному росту инвестиций в ЖКХ, так как концессии ориентированы на привлечение заемного банковского финансирования, а при существующей системе расчета тарифов такое финансирование ЖКХ не потянуть.

Поэтому главным принципом для ЖКХ должно стать адекватное тарифообразование по принципу «затраты плюс возврат инвестиций» (однако возврат инвестиций не за счет роста тарифа, а за счет внедрения новых технологий и экономии, которую они дадут!) и эффективное использование тех денег, которые в сектор уже поступают от потребителей. Это вполне осуществимо (см. «Мы убедились, что можно реализовать проекты без бюджетных вливаний»). Собственно, постоянные денежные потоки от потребителей за оплату услуг ЖКХ — вполне достаточное основание для инвестиций в эту сферу, просто доступ инвесторов к этим потокам должен быть правильно оформлен.

«Приоритет должен быть за частными инвестициями, но инвестиции в модернизацию ЖКХ должны быть оплачены конечными потребителями коммунальных услуг. Разумеется, такое возможно, если платежи потребителей будут растянуты по времени», — поясняет Алексей Овсянников.

9 трлн рублей, необходимые на модернизацию ЖКХ, по оценкам Минрегионразвития, включают в себя инвестиции в системы теплоснабжения, водоснабжения и водоотведения, твердых бытовых отходов, а также, возможно, электро- и газоснабжения. «Если говорить о необходимости инвестиций в размере 9 триллионов в течение десяти лет, то ежегодные суммы огромны — необходимо вкладывать по 900 миллиардов ежегодно, это 21 процент от ежегодной выручки сектора — 4,2 триллиона рублей. Притом что сейчас в ЖКХ инвестируется только 291 миллиард рублей. Но если предположить, что за счет вложения 9 триллионов рублей в течение десяти лет можно обновить 25 процентов основных фондов ЖКХ, то общий износ фондов удастся снизить только на 10 процентов, поскольку естественный износ за эти десять лет составит не менее 15 процентов. Как результат, придем к износу 60–65 процентов вместо сегодняшних критических 70–75», — рассуждает Алексей Овсянников.

Собственно, низкий объем сегодняшних инвестиций во многом есть следствие того тарифообразования и той экономики, которые были описаны выше. Поэтому пути решения проблемы ЖКХ очевидны: новые технологии, новое регулирование, новые финансовые механизмы. К триллионам из бюджета все это отношения не имеет.

График 1

В заене нуждаются все больше водопроводных сетей

График 2

Такая же ситуация с канализацией

График 3

Число теплосетей "под замену" неуклонно растет

График 4

Официальные потери тепла в сетях также растут, но реальные потери больше в 2-3 раза

Станок для нового уклада

Александр Механик

Российское правительство приняло программу развития станкостроения. Чтобы ее выполнить, придется повторить революционные изменения, которые произошли в мире двадцать лет назад не только в технической, но и в организационной сфере

Erit ex hoc æquior Orbis (Это будет Новый Мир)

«Мы ничего не производим», — констатировали авторы одноименной статьи, опубликованной в нашем журнале прошлой осенью (№ 47 от 26 ноября 2012 года). В немалой мере это относится к станкостроению. Уровень производства станков в России упал почти с 70 тыс. станков в год в 1991 году до трех с небольшим тысяч в 2012-м, то есть более чем в двадцать раз. А ведь советское станкостроение находилось на мировом уровне — с 1984-го по 1990 год только в ФРГ было экспортировано более 45 тыс. единиц станков и кузнечно-прессового оборудования.

В результате к настоящему времени моральная и физическая изношенность основных фондов, в первую очередь металлообрабатывающего оборудования, в российском машиностроении достигла 70–80%. Причем с 1990 года, когда прошла последняя перепись станков, их количество в стране существенно сократилось — с 2 млн до 1,5 млн (оценка ассоциации «Станкоинструмент») или даже до 900 тыс. (оценка специалистов Московского государственного технологического университета «Станкин»). И сейчас, по словам проректора по развитию «Станкина» Александра Андреева , ежегодно мы продолжаем терять более 50 тыс. станков. Или, по крайней мере, они вырабатывают свой ресурс.

Две революции и один переворот

Пока российское станкостроение утрачивало свои позиции, в мировом за последние двадцать-тридцать лет произошли две революции — техническая и институциональная.

Первая заключалась в том, что изменился характер самих станков, технология их производства и применения (см. «От станка к роботу»).

«Благодаря новому облику станкостроения, — говорит член-корреспондент РАН генеральный директор Национального института авиационных технологий Олег Сироткин , — в машиностроении появляется возможность построить автоматизированную цепочку: цифровое проектирование детали — программа ЧПУ для ее изготовления на станках — программа ЧПУ для управления роботизированным участком или даже заводом и перемещения детали. В этой цепочке человек участвует только на стадии проектирования изделия и отладки работы цеха. На заводе Fanuc в Японии роботы делают роботов. Никого в цехе нет, даже свет выключен. Но безлюдные технологии решают не только производственные проблемы, но и социальные. В частности, для России ключевая проблема — нехватка рабочих кадров. И в этом смысле такие технологии — единственное наше спасение».

Вторая — институциональная — революция в станкостроении заключалась в том, что изменился характер не только отдельных заводов, но и всей отрасли и способа организации рынка станкоинструментальной продукции.

Во-первых, модульный характер построения станков позволил изготавливать стандартизованные модули на специализированных заводах — центрах соответствующих компетенций. А современные станкозаводы по существу превращаются в сборочные производства. Это, в свою очередь, потребовало создания станкостроительных кластеров: системы заводов, производящих необходимые комплектующие и связанных единой технологической цепочкой со сборочным производством. Специалисты в качестве примера приводят Тайвань, где считают, что кооперационные связи внутри такого кластера должны быть в пределах ста километров. Это позволяет экономить на логистике и обеспечивать непосредственную и постоянную связь между предприятиями.

Во-вторых, как объясняет Александр Андреев, поскольку станки редко используются отдельно, чаще всего в составе технологической цепочки, включающей в себя разнородное оборудование разных производителей, между потребителем и производителем металлообрабатывающего оборудования во всем мире, как правило, стоит посредник, так называемый системный интегратор, который оказывается ключевым участником рынка станкоинструментальной продукции. Системный интегратор подбирает все необходимое оборудование, формирует технологическую цепочку потребителя «под ключ», а иногда и разрабатывает ее, обеспечивает ее запуск и последующее обслуживание, то есть полный инжиниринг и сервис.

В эти же годы в мире произошел, если так можно выразиться, геополитический переворот: кардинально поменялись лидеры станкостроения. Если вплоть до конца 1980-х это были США, СССР, ФРГ, Япония, менявшиеся между собой местами в лидирующей группе, то к 2011 году безусловным лидером в производстве станков стал Китай, а в лидирующую шестерку с большим отрывом от него вошли Япония, Германия, Италия, Южная Корея и Тайвань. Правда, Япония, Германия и Италия занимают лидирующие позиции в производстве самых сложных и точных станков. США переместились на 7-е место, а Россия на 21-е. Причем Китай стал лидером еще и в импорте станков, в результате по их потреблению он превосходит весь остальной мир.

Китайский прорыв оказал сильное влияние и на российское станкостроение. В 1990-е оно во многом выживало за счет поставки на экспорт традиционных советских станков типа 16К20. Но теперь на рынке простых станков доминирует Китай, который, как заметил директор завода «Саста» Алексей Песков , «слизал эти советские станки, и с ним невозможно конкурировать по цене».

Станки под проценты

Сегодня в станкоинструментальной отрасли России насчитывается около 100 предприятий. Но, как заметил директор по связям с промышленностью и госструктурами ассоциации «Станкоинструмент» Николай Юденков , «у нас практически все заводы находятся под банкротством, вызванным неподъемными кредитами. Особенно обострилась эта ситуация после кризиса 2008 года». В 2012 году обанкротился Савеловский машиностроительный завод, перешедший после этого под контроль корпорации «Оборонпром». В состоянии банкротства сейчас находится Стерлитамакский станкостроительный завод, который выпускает почти половину всех металлорежущих станков в стране. По мнению директора завода «Киров-Станкомаш» Егора Скрипкина , борьба за выживание совсем не оставляет станкостроителям ресурсов для развития, вложений в НИОКР, обучения квалифицированных кадров, поддержания конкурентоспособности своей продукции.

Особенно сильно в 1990-е годы пострадала станкостроительная отрасль в Москве, где новые хозяева уничтожили практически все заводы и научные институты. На их месте теперь склады, офисные или торговые центры. В частности, еле-еле выживает ЭНИМС, на котором в 1980-е работало до 4 тыс. человек, а сейчас — около 200. Последним в 2011 году под давлением рейдеров пал завод «Красный пролетарий», председатель совета директоров которого при невыясненных обстоятельствах был убит на Кипре. Причем происходило это одновременно с разработкой и принятием правительством программы развития отечественного станкостроения. Аналогичная ситуация со станкостроением и в Санкт-Петербурге.

Станок А.К. Нартова для обтачивания опорных цапф орудийных стволов

Резкое сокращение станкостроительной промышленности вынудило некоторые крупнейшие машиностроительные предприятия развивать станкостроение на собственной базе, чтобы обеспечить возможность хотя бы модернизации своего станочного парка. Например, авиационный завод «Салют» в Москве развил собственное производство и приютил остатки Московского станкостроительного завода. А Кировский завод в Санкт-Петербурге создал на своей базе станкостроительное подразделение, преобразованное затем в завод «Киров-Станкомаш».

Значительную часть проблем, испытываемых станкостроением и другими наукоемкими областями российской экономики, надо искать в первую очередь не столько в них самих, сколько в особенностях российской финансовой системы.

Президент ассоциации «Станкоинструмент» Георгий Самодуров поясняет: «Когда речь идет об импорте станков в Россию, иностранный производитель, как правило, поставляет станок в рассрочку на три-пять лет. Он в состоянии сделать это, потому что может взять кредит на производство станков у себя в стране под полтора-два-три процента. Японские станкостроители вообще могут взять кредит под одну десятую или даже одну сотую процента годовых на десять лет. А российский станкостроитель берет кредит под 16–18 процентов, а то и больше, причем на год, максимум на два. И таких ставок рентабельность наших заводов не выдерживает. А часто он вообще не может взять кредит, поскольку у провинциальных заводов практически нет залоговых активов».

С другой стороны, когда речь идет о покупке станков в России зарубежным потребителем, он опять-таки может взять кредит на тех же условиях у себя в стране, сразу полностью заплатить за станок и вернуть деньги банку в течение пяти-семи-десяти лет.

Поэтому российскому машиностроителю проще купить импортный станок, а российскому станкостроителю проще продать свой станок за границу. В результате при общем падении производства станков в России более половины производимых у нас станков перед кризисом 2008 года уходило на экспорт. Между российским станкостроением и машиностроением возникла стена финансового непонимания.

Как рассказывает Николай Юденков, разницу в положении российских и японских станкостроителей они хорошо почувствовали, когда были в Японии на заводе Fanuc, крупнейшем в мире производителе систем с ЧПУ и роботов. Президент корпорации Fanuc Есихара Инаба рассказал им, что его предприятия как производственные объекты не подлежат обложению налогами на недвижимость и землю. Не облагается налогом и прибыль, идущая на техперевооружение, создание новых рабочих мест, замену продукции на более наукоемкую, а НДС на экспортируемую продукцию возвращается без всяких бюрократических проволочек. Кроме того, государство возмещает транспортные расходы компании при экспорте продукции в Европу, расходы на участие в выставках и рекламных мероприятиях.

Общий вывод практически всех наших респондентов: при существующей финансовой системе устойчивое развитие сложных производств, в том числе станкостроения, практически невозможно.

Еще одна проблема российского станкостроения связана с той ролью, которую вынужденно играют в ней системные интеграторы.

Российское станкостроение особенно нуждается в системных интеграторах из-за узкой специализации российских станкостроительных заводов, являющейся наследием советской системы разделения труда. Но системные интеграторы, действующие на российском рынке, предпочитают работать с импортным оборудованием. Дело в том, что, как пояснил Александр Андреев, «структура себестоимости проектов технологического перевооружения в российских условиях такова, что основная прибыль образуется при перепродаже купленного у производителей оборудования, а не при проектировании комплектных производственных систем. В связи с этим деятельность системного интегратора может быть рентабельной, только если он покупает оборудование у производителей по более низким, чем для остальных потребителей, ценам и получает от производителей эксклюзивное право на продажу их оборудования, то есть сам определяет цену продажи». Наши станкостроители не могут предоставить системным интеграторам таких условий из-за низкой рентабельности своего производства.

Тупики импорта

После того как в 2011 году правительство страны приняло Программу развития вооружений на 2011–2020 годы в размере 23 трлн рублей, в рамках которой оно сочло необходимым вложить в техническое перевооружение оборонного комплекса около 3 трлн рублей, потребность в станках у предприятий нашего машиностроения, прежде всего оборонного, резко возросла. И машиностроители обратились к импорту. Ведь мы привыкли импортировать оборудование практически во всех отраслях экономики. Но в данном случае все не так просто. Существует так называемое Вассенаарское соглашение по контролю за экспортом обычных вооружений и высоких технологий (товаров и технологий двойного применения), в котором Россия тоже принимает участие. В соответствии с этим соглашением каждое государство само определяет, что из подобных товаров и технологий оно готово продавать и кому. Фактически это новая форма пресловутого КОКОМ. И большинство наиболее современных и точных металлообрабатывающих станков подпадает под ограничения Вассенаарского соглашения. К двойным технологиям сегодня отнесены все виды оборудования и многие комплектующие к ним, которые обеспечивают производство вооружений, космических и летательных аппаратов, судов и другой наукоемкой и стратегически важной продукции. Это станки пятого поколения: пятикоординатные обрабатывающие центры, прецизионные станки, системы ЧПУ для таких станков, станки для объемной лазерной резки и многое другое. Более того, экспортный контроль постоянно ужесточается. Вам, скорее, поставят сами вооружения, чем предоставят технологии и оборудование для его изготовления.

А еще, как заметил Александр Андреев, существует проблема специального станкостроения, необходимого для решения производственных задач в оборонных отраслях промышленности, в космической или атомной отрасли, которые не решаются серийным оборудованием. И его невозможно заказать зарубежному предприятию, поскольку в этом случае потребуется допустить потенциального разработчика на закрытые предприятия и выдать ему техническое задание, раскрывающее такие подробности, которые могут составлять коммерческую или государственную тайну.

Токарно-винторезный станок Магдебургского машиностроительного завода 1926 года

Но даже если оборудование вам поставят, вы окажетесь в зависимости от его обслуживания производителем, от программ для ЧПУ, от инструмента — и производитель сможет контролировать, что именно и где вы на этом станке изготавливаете. Например, он может установить на станок скрытые программные модули, которые накапливают информацию о производимой продукции. Производитель может потребовать отчета о перемещениях станка, а в его электронную начинку установить датчики контроля местоположения, которые позволят определить, где именно эксплуатируется станок, и блокировать непредусмотренные перемещения. В экспортный контракт в качестве обязательного условия часто записываются подключение такого оборудования к интернету и требование использовать только инструмент производителя. В случае нарушения всех этих требований можно как минимум лишиться гарантий.

Идеологический поворот

Если Россия хочет производить современное вооружение и сложную наукоемкую продукцию, она должна обладать развитым производством по крайней мере самых сложных и точных станков. Вот почему правительство в развитие федеральной целевой программы «Национальная технологическая база» уже в конце 2011 года приняло подпрограмму «Развитие отечественного станкостроения и инструментальной промышленности», в которой впервые за двадцать лет предусмотрено выделение средств на НИР и ОКР по разработке новых моделей станков, на изготовление опытных образцов и даже на создание производственных мощностей для их дальнейшего выпуска на станкостроительных заводах общим объемом более 50 млрд рублей, в том числе более 26 млрд рублей — за счет федерального бюджета.

В подпрограмме это объяснено тем, что «имеющие принципиальное значение для обеспечения технологической независимости российского машиностроения станкостроительные организации в условиях глобального экономического кризиса не имеют собственных ресурсов развития. Более того, кризисное сокращение спроса на их продукцию ставит под вопрос их дальнейшее существование. Однако станкостроение представляет собой компактную отрасль, что делает возможным его целенаправленную масштабную поддержку государством при относительно небольших затратах». Кроме собственно подпрограммы правительство приняло еще ряд мер финансовой поддержки отрасли и защиты российского рынка станков.

Все эти меры фактически означают, что впервые за последние двадцать лет государство в значительной мере берет на содержание целую отрасль промышленности, которая к тому же была практически целиком приватизирована еще в 1990-е годы и не входит в военно-промышленный комплекс, понимая, что полноценное и независимое развитие российской экономики без нее невозможно. Хотя многие эксперты считают бюджет этой программы совершенно недостаточным для решения проблем отрасли, тем не менее это важнейший идеологический поворот в деятельности нашего государства, на который почему-то никто не обратил внимания.

Программа развития отечественного станкостроения принимается не на пустом месте. Справедливости ради надо отметить, что, несмотря на все проблемы отечественного станкостроения, ряд станкостроительных предприятий сохранил производство и потенциал для развития: это заводы в Стерлитамаке, Рязани, Иванове, Краснодаре, завод «Саста» в городе Сасово Рязанской области, Савеловский машиностроительный завод в Кимрах Тверской области, «Киров-Станкомаш» в Санкт-Петербурге.

Что в программе

Прежде всего программа предусматривает организацию большого числа опытно-конструкторских работ по созданию новых образцов станков, в частности новых видов многокоординатных высокопроизводительных металлорежущих станков с числовым программным управлением, новых видов сверхпрецизионных станков с числовым программным управлением для механической обработки деталей с точностью до 100 нм и наукоемких комплектующих изделий для специального станкостроения. Всего предполагается проведение более 100 разнообразных ОКР.

Ведущим разработчиком большинства этих ОКР определен «Станкин», которому фактически переданы функции головного НИИ отрасли взамен практически исчезнувшего ЭНИМСа. Для этого «Станкин» спешно реорганизуется и переоснащается. В частности, при нем созданы инжиниринговый центр и уникальное производство, оснащенное, как с гордостью говорит его директор Александр Андреев, лучше многих западных исследовательских центров. Под задачи науки и проектирования корректируются структура самого института и учебный процесс. Андреев считает, что тем самым на смену советской модели организации отраслевой науки, когда основные НИОКР выполнялись в отраслевых НИИ, приходит модель, более характерная для взаимодействия прикладной науки и промышленности в развитых странах, в той же Германии, где научная работа производится в университетах, а проектная — в компаниях.

Современный токарный автомат Тоглов с модульной взаимозаменяемой системой инструментов

Такая концентрация НИОКР в «Станкине» не случайна: в программе констатируется, что «научно-технический и кадровый потенциал российских разработчиков не соответствует требуемому качеству работ, которые необходимо выполнить для решения поставленных программой задач. Их разработки, являясь новшеством для нашей страны, часто не превосходят лучшие зарубежные аналоги». Вот почему в программе наряду с постановкой собственных ОКР предлагается привлечение иностранных компаний в качестве инвесторов в российскую станкостроительную и инструментальную промышленность, покупка иностранных компаний и внутрикорпоративный перенос ноу-хау, наконец, покупка ноу-хау у зарубежных владельцев. Однако Георгий Самодуров скептически настроен в отношении перспектив такого сотрудничества: «Технологии — это основа станкостроения, и если нам не продают станки, то какой смысл передавать нам передовые технологии?» Он приводит в качестве примера завод, который строит в Ульяновске немецкая фирма DMG. На нем предполагается осуществлять отверточную сборку станков из модулей, поставляемых с польского и, возможно, с китайского заводов DMG, причем не самых современных моделей.

А по мнению генерального директора Савеловского машиностроительного завода Петра Сазонова , совместные производства позволят не столько получить ноу-хау, сколько создать рабочие места и оживить станкостроительные заводы, готовя их к производству собственной оригинальной продукции по мере ее разработки.

Что касается покупки иностранных компаний и внутрикорпоративного переноса ноу-хау, то у некоторых наших заводов, имевших зарубежных контрагентов, есть отрицательный опыт. Попытка переноса технологий в Россию всегда заканчивалась неудачей, потому что это запрещено. Поэтому большинство наших респондентов уверены, что наши проблемы придется решать нам самим.

Тем не менее Александр Андреев считает, что современное состояние российского станкостроения не позволяет рассчитывать на то, что оно сможет обеспечить возрастающие потребности российского машиностроения. Вот почему, несмотря на все проблемы, задача государства в том, чтобы заинтересовать иностранных станкостроителей развивать в России не отверточную сборку, а максимально локализовать производство. А этот интерес неизбежен: в Европе потребление станков падает, а в России растет. В автомобилестроении это удается, должно получиться и в станкостроении, по крайней мере в массовом.

В ряду мер, дополняющих подпрограмму, правительство РФ приняло постановление о частичном — до двух третей ставки рефинансирования — субсидировании процентных ставок по кредиту на техническое перевооружение, то есть примерно на 6%. Но станкостроителям этого явно недостаточно, во-первых, потому что стоимость кредита все равно остается в районе 10%, а во-вторых, потому что эти льготы получает потребитель станков, а не станкостроитель, которому нужны кредиты на оборотные средства. То есть такие льготы проблемы отечественных станкостроителей не решают, а только облегчают потребителю импорт.

Как сказал Алексей Песков, «я бы считал самым важным для нашего станкостроения устойчивый спрос. Появится спрос — появятся заказы, под заказы можно брать кредиты. Остальные вопросы вторичны. А формирование устойчивого спроса на данном этапе может обеспечить только государство». Кроме того, г-н Песков обратил внимание на то, что на японских и немецких заводах он практически не видел иностранных станков, в основном они местного производства: «Это и государственная политика и выбор самих производителей. Как осуществляется эта государственная политика, мы не видим, но факт остается фактом».

Сформировать устойчивый спрос должен помочь введенный правительством запрет на приобретение товаров иностранного производства при размещении заказов для нужд обороны страны и безопасности государства, который распространяется и на станки (Постановление правительства № 56 от 7 февраля 2011 года). «Мы верим, что это постановление заработает, надеемся и ждем, — говорит Алексей Песков. — Но если оно не заработает, тогда программа — это просто выброшенные государством деньги».

В ряду мер по обеспечению устойчивого спроса на отечественные станки — предусмотренное программой создание системных интеграторов, которые, как сказано в программе, должны будут консолидировать «рыночные предложения российских производителей механообрабатывающего оборудования и поставлять конечным потребителям (машиностроительным организациям) завершенные производственные участки и линии».

Как отмечают наши собеседники, просто создать системного интегратора недостаточно. Необходимо, чтобы государство, по крайней мере на первом этапе, обеспечило системного интегратора и заводы, которые стоят за ним, достаточным объемом заказов. Речь при этом, конечно, не идет о возврате к директивному планированию, об отказе от рынка, речь о том, как запустить этот рынок и заставить его работать на нужды отечественной промышленности.

Чего не хватает правительственной программе

«Системные интеграторы важны, но еще важнее системный подход к развитию машиностроения, — говорит Олег Сироткин. — Системные решения нужны на уровне заводов, корпораций, отраслей, всей страны. А это означает, что решения должны быть не только системными, но и масштабными».

Можно сказать, что, принимая программу развития станкостроения, правительство задумалось над реализацией технической революции в станкостроении, ничего не предпринимая для реализации революции институциональной. Программа развития станкостроения фактически предусматривает создание только прообразов станков — в надежде, что потом они войдут в какую-то производственную систему, для чего их придется дорабатывать уже под эту систему. Но ведь могут и не войти. Потому что пока они не привязаны к конкретному производству.

Нужны не отдельные программы разработки новых видов вооружения или оборудования, технического перевооружения предприятий оборонного комплекса или станкостроения. Необходим единый сквозной план, предусматривающий связь изделий, которые предстоит производить, проектов техперевооружения и производств — не только изготовителей конечной продукции, но и станкостроителей и изготовителей комплектующих для станков. А техперевооружение должно предусматривать создание современной, цифровой, интегрированной технологической среды на всех этих предприятиях. То есть новые станки уже на стадии разработки должны становиться частью гибких производственных ячеек, а те, в свою очередь, — частью гибких производственных систем, включающих в себя роботов и вспомогательное оборудование. Потому что разработка отдельных, даже самых совершенных станков не даст необходимого эффекта ни в производительности, ни в качестве. Это означает, что проблемы станкостроения не могут быть решены отдельно от проблем всего наукоемкого и оборонного комплексов.

Проблемы станкостроения и, шире, всего машиностроения невозможно решить и при сохранении традиционного облика станкостроительных (и вообще всех машиностроительных) российских заводов, которое отличается тем, что на каждом заводе делают все начиная от гаек и болтов. В России практически нет заводов, где при изготовлении станка затрачивается меньше 70% собственного труда. «В результате между заводами почти нет кооперации, — замечает Олег Сироткин. — На каждом заводе присутствуют практически все переделы. А всего там 17 базовых переделов». Передел — это совокупность технологических операций, в результате которых сырье и материалы превращаются в полуфабрикаты или в готовую продукцию. А системные программы должны предусматривать, говоря упрощенно, создание 17 современных специализированных заводов — центров компетенций, увязанных с преобразованными станкостроительными заводами в кластеры, специализирующиеся на определенном типе станков, как это и произошло во всем мире.

Но все это требует значительно больших средств и других масштабов принимаемых решений. А пока приходится констатировать: что бы и как бы ни проектировала, чего бы ни закупала российская промышленность, ни отечественное станкостроение, ни импорт станков в их нынешних объемах не способны обеспечить ее техническое перевооружение. После принятия программы техперевооружения предприятий ОПК затраты на металлорежущее оборудование в России возросли с 1,165 млрд долларов в 2010 году до 1,317 млрд в 2011-м. Даже при трехкратном росте сумм, затрачиваемых на потребление станков, этих денег, по оценкам ассоциации «Станкоинструмент», достаточно на поставку всего около 30 тыс. единиц нового и не самого дорогого, то есть не самого современного, оборудования. Даже если считать, что парк станков в России составляет порядка 900 тыс. штук, то при таких темпах обновления на это потребуется около 30 лет. Это означает, что до реального технического перевооружения нашей стране все еще далеко.

В статье использованы иллюстрации из книги: Крайнев А. Ф. Искусство построения машин и сооружений с древнейших времен до наших дней. — М.: Издательский дом «Спектр», 2011.

От станка к роботу

Последняя станкостроительная революция имела четыре определяющие черты.

Первая: концентрация все большего числа разнородных технологических операций на одном станке, что позволяет в автоматическом режиме производить на нем точение, фрезерование, сверление, зубообработку - причем в разных плоскостях и с автоматической сменой инструмента. То есть получить готовую деталь можно, не снимая заготовку со станка, что существенно повышает их точность и производительность. Самыми совершенными считаются пятикоординатные станки, позволяющие перемещать рабочие инструменты в трех линейных направлениях и в двух угловых, - на них можно изготавливать детали самых сложных форм с точностью до единиц и даже долей микрона. Например, лопатки различных турбин. Широкое применение получило использование мехатроники, встраивание в станки систем контроля точности и качества обработки деталей и систем контроля состояния станка, позволяющих в ходе обработки корректировать ее режимы.

Сейчас в мировом станкостроении основная тенденция состоит в том, что заказчик сообщает станкостроителю, какую деталь ему надо изготовить. А станкостроитель предлагает ему такую конфигурацию станка, на котором можно сделать эту деталь сразу, без переналадки. А дальше он поставляет станок, инструмент, программу для ЧПУ, налаживает станок - и заказчик уже не думает, как сделать деталь, за него все уже решили.

Вторая важнейшая черта - модульный принцип построения станков за счет стандартизации и унификации различных узлов, что позволяет ускорить изготовление новых станков и сократить время их переналадки при переходе на выпуск новой продукции.

Третья черта - автоматизация процесса подачи и перемещения детали на станке. Пока идет обработка одной детали, готовится следующая, которая подается в рабочую зону, как только заканчивается обработка первой, то есть не тратится время на переналадку станка, что повышает его производительность.

Четвертая - создание на основе современных, автоматизированных станков и интеллектуальных роботов различных видов гибких автоматических линий и целых безлюдных заводов.

В основе "безлюдных" технологий лежат комплексы гибких производственных ячеек: специализированный станок, цифровая оснастка и робот. Из этих ячеек формируют гибкие производственные системы. Всю систему обвязывают математикой, и получается современное компьютеризированное предприятие, где потребность в рабочей силе уменьшается в десятки, если не в сотни раз.

Схема

Проблема системной интеграции в России

График 1

Количество станков в России по данным моделирования

График 2

Производство станков в России

График 3

Российское производство и потребление станков

График 4

Производство металлообрабатывающего оборудования в странах мира

Открытка на 8 Марта

Лина Калянина

Наталья Литвинова

Лилия Москаленко

Правительство и президент выдвинули очередной список мер по развитию легкой промышленности. Однако эти меры носят скорее успокаивающий характер и не приведут к выходу отрасли из стагнации

Фото: Алексей Майшев

«Неужели это у нас в России такие ботинки делают?» — восклицали российские чиновники, рассматривая детские ботинки отечественной фабрики «Парижская коммуна» на выставке, которая была организована к совещанию по развитию отечественного легпрома в Вологде накануне 8 Марта. Чиновники во главе с президентом Владимиром Путиным были удивлены качеством не только детских ботиночек, но и шерстяных костюмов, школьной формы, одежды и обуви для работы в экстремальных условиях: несгораемых курток для пожарных, теплых сапог для газовиков и нефтяников. «Слухи о кончине легкой промышленности сильно преувеличены», — подытожил президент. Но за время совещания он так и не узнал главного: все те немногие компании, которые представили свою продукцию на выставке, производят ее «не благодаря, а вопреки». И за последние годы в стране обанкротились многие предприятия. И кончина отечественного легпрома, действительно, уже не за горами.

Мы вас не забыли

Рынок текстиля, одежды и обуви — один из самых емких в стране: его объем достигает 90 млрд долларов, это больше, чем автопром. Но рынок, по сути, отдан иностранцам: сегодня их доля доходит до 80–90%. Российские текстильщики, обувщики и швейники не в состоянии конкурировать с азиатами, имеющими господдержку у себя на родине. Год от года наши производители теряют в рентабельности: сегодня доходность в отрасли не превышает 2–3%, у многих она равна нулю, и потому легпром — рекордсмен по числу банкротств.

Несмотря на это, общий тон совещания в Вологде был приподнятым и оптимистичным. И правительство не скупилось на обещания поддержать отрасль. Так, снизить высокие издержки производства текстиля, одежды и обуви в стране позволит создание собственной сырьевой базы для легкой промышленности, которая сегодня крайне зависима от импортных поставок. Например, хлопок полностью ввозится в Россию, шерсть — на 85%, смесовые и химические волокна — на 30–40%. В последние три года цены на хлопок на мировом рынке выросли в три раза, что автоматически привело к удорожанию остальных видов волокон на 50–100% и скачку себестоимости у отечественных предприятий. Денис Мантуров , министр промышленности и торговли РФ, пообещал президенту, что в ближайшее время в стране появится три сырьевых кластера. На Северном Кавказе — по производству шерсти, в Астраханской области — по выращиванию хлопка, в Костромской области — ненаркотической конопли, в Вологодской — льна. Эти проекты будут реализовываться совместно с Минсельхозом.

Кроме того, президент готов помочь российским производителям с перевооружением: предприятиям будут выделены субсидии на погашение процентных ставок по кредитам на закупку нового оборудования — для этого в бюджете предусмотрено 865 млн рублей только на 2013 год. Около 300 млн рублей будет выделено на НИОКР в области разработки новых технологий. Власти даже готовы пойти на уменьшение налоговой нагрузки: снизить НДС на готовую продукцию с 18 до 10%. Предложение было внесено Татьяной Сосниной , главой Российского профсоюза работников текстильной и легкой промышленности. «Министр финансов сразу бы повесился, не выходя из зала, после вашего предложения по поводу снижения НДС», — пошутил Владимир Путин, но с предложением согласился.

Уменьшение издержек за счет развития сырьевой базы, снижения налогов и роста дотаций должно помочь отечественным компаниям конкурировать с импортом, но только с официальным. Между тем доля контрафакта, по данным Минпромторга, в последние годы растет. Сегодня незаконно ввезенные в страну одежда и обувь составляют треть рынка товаров легпрома: такая ситуация была в стране только в 1990-е. Путин пообещал усилить работу межведомственной комиссии по борьбе с контрафактной продукцией. «Символичным, но очень действенным шагом стало закрытие в Москве некоторых крупных торговых площадок, в том числе так называемого Черкизона», — с гордостью отметил президент.

Власти также обещали помогать российским текстильщикам и обувщикам своими «традиционными» методами. Например, максимально будет расширен рынок госзаказа: доля отечественных компаний в поставках школьной формы, одежды для армии и проч. будет доходить до 100%. Более того, чиновники пообещали помощь и в продвижении: например, обязать торговые сети треть своего ассортимента формировать за счет отечественной продукции. Появится и специализированная торговля: например, в подмосковных Химках откроется оптовый центр «Торжок», где будут продаваться исключительно российские товары.

Быстрый закат

Есть только одно но: все эти меры запоздали. Легпрома в современном понимании в России не существует. Сегодня в каждой из подотраслей работает от одной до двух десятков компаний, которым, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, удалось найти свою нишу и развиваться. На обувном рынке это «Ральф Рингер», «Обувь России», «Парижская коммуна», «Котофей»; на текстильном и одежном — «Мега», «Глория Джинс», «Донецкая мануфактура»; на рынке спецодежды и тканей для нее — «Чайковский текстиль», «Нордтекс». Все эти компании смогли создать современное производство, некоторые встроились в международные технологические цепочки, научились разрабатывать коллекции и работать с издержками без всякой господдержки. Исключение составляет, пожалуй, только компания «Вологодский текстиль» (группа «Линум») — производитель льняных тканей для домашнего текстиля и одежды, — которая развивалась благодаря федеральной и областной программам развитию льняной индустрии. Но это единичный случай.

В целом же легпром — одна из самых депрессивных отраслей в стране. С распадом Союза наши предприятия, прежде всего текстильные, лишились сырьевой базы, могли выпускать только самый примитивный продукт — необработанные ткани, суровье на экспорт. К 2000-м, с завершением процессов приватизации, в текстильной отрасли сложился костяк компаний, которые сумели самостоятельно наладить производственную цепочку — от поставки сырья до прядения, ткачества и отделки тканей. Альянс «Русский текстиль», Волжская текстильная компания, «Нордтекс», «Мега» закупили передовое оборудование, чтобы освоить самый рентабельный этап передела хлопка — беление и крашение тканей. Чтобы и дальше увеличивать добавленную стоимость, они научились выпускать готовые продукты, правда, нишевые, поскольку конкурировать в издержках с азиатскими компаниями не могли. Зато в нишах постельного белья, спецодежды и тканей для них компании стали полноправными лидерами. Доля иностранцев здесь до сих пор не превышает 8–10%.

Сегодня в каждой из подотраслей легкой промышленности есть не больше десятка предприятий, которым, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, удалось найти свою нишу и развиваться

Фото: Алексей Майшев

Однако с 2006 года позитивные процессы в отрасли завершились. Поскольку перевооружение обходилось компаниям в миллиарды рублей, многие из них не смогли расплатиться с банками и оказались банкротами — как, например, альянс «Русский текстиль». Кризис 2008 года окончательно добил отрасль. Падение продаж на 20–30% сопровождалось ростом цен на хлопок. Передовые текстильщики начали переносить прядение и ткачество — самые затратные этапы производства тканей — поближе к сырьевым рынкам, в Среднюю Азию. «Троекратный рост цен на хлопок в последние годы показал, что передел хлопка возможен только в регионах его произрастания. Это мировая тенденция, и ей надо следовать», — убежден Василий Гущин , глава текстильного холдинга «Мега». Вслед за прядением и ткачеством в Узбекистан и Таджикистан перекочевали и многие отделочные мощности. А наш ведущий текстильный центр Иваново из производственного кластера превратился в крупнейший центр дистрибуции домашнего текстиля, в том числе импортного.

Одежным компаниям за все рыночные годы за редким исключением так и не удалось создать полноценного производства внутри страны. Те же, кому это удалось, со временем стали сворачивать пошив одежды в России. Так, «Глория Джинс», гордость отрасли, которая научилась делать джинсы дешевле, чем в Китае, давшая тысячи рабочих мест шахтерским женам, в последние годы была вынуждена обратиться к аутсорсингу в Юго-Восточной Азии. Для расширения ассортимента компании требовались не только джинсовые изделия, но и трикотаж, платья, аксессуары, белье, которые отечественные фабрики производить не могут. «Я не могу один построить кластер!» — говорил «Эксперту» глава компании Владимир Мельников еще в 2006 году. С тех пор положение дел в отрасли только ухудшилось.

Дело энтузиастов

Ситуация в обувной и кожевенной промышленности тоже совсем не радужная: после развала СССР отрасль практически перестала существовать, и сегодня можно констатировать, что восстановиться ей не удалось. Так, рекордный выпуск обуви в 1990 году — порядка 400 млн пар — так и остался непревзойденным, и шансов на то, что мы когда-нибудь снова вспомним о производстве обуви в таких объемах, практически нет. В 1990-е в стране производилось 30–40 млн пар обуви в год, после кризиса 1998 года в обувной промышленности началось оживление — производство росло, постепенно достигнув 100–107 млн пар в год (2010 и 2011 годы). Появились производители, которые грамотно и активно вели себя на рынке, восстановив ряд старых фабрик и оборудовав новые: «Ральф Рингер», «Юничел», Егорьевская кожевенная фабрика (детская обувь «Котофей»), «Парижская коммуна», «Вестфалика» и некоторые другие. Успешно функционировали предприятия на рынке специализированной обуви — рабочей, военной: Торжокская обувная фабрика, «Вахруши Литобувь». Появилось несколько предприятий, которые в огромных объемах — по 3–4 млн пар в год — стали производить домашние и пляжные тапочки, резиновые сапоги. Этого ассортимента в общем выпуске российской обуви почти половина. Порядка 20% российского производства обеспечивают средние и малые предприятия, выпускающие небольшие партии обуви — ортопедической, танцевальной, индивидуального пошива и т. п.

Таблица 1:

Российский рынок обуви входит в число перспективных

Все успешные предприятия, которых наберется не больше двух десятков, нашли свою нишу на рынке и даже понемногу, по 5–15% в год, наращивали продажи вплоть до кризиса 2008 года, который сопровождался снижением покупательской активности и спроса на обувь. Впрочем, за счет специализированной и самой простой обуви вроде тапочек еще в 2010–2011 годах наблюдался небольшой прирост производства обуви в стране, но уже в прошлом году началось падение. Сократилось производство как раз кожаной обуви среднего ценового сегмента, где наши производители имеют некоторые шансы конкурировать с обувью китайского производства. Сокращение потребительского спроса здесь лишь одна из причин. Вторая связана со структурой розничного обувного рынка, сложившегося в стране. Консолидация рынка торговли обувью очень низкая, все лидирующие торговые сети, имеющие от ста магазинов, реализуют совокупно не более трети обуви. Остальная обувь продается через различные оптовые и дилерские компании, через единичные точки продаж на рынках и в торговых центрах, небольшие сети по 5–50 магазинов. Все это довольно мелкий бизнес, неустойчивый к любым кризисам. В кризис 2008 года он столкнулся с большими финансовыми трудностями, с невозможностью получения банковских и товарных кредитов — и все это на фоне снижения покупательского спроса. Обувные дилеры закрывали свой бизнес десятками и сотнями, сокращали объемы реализации из-за нехватки закупочных средств, средств для оплаты аренды помещений и т. п. Производители, не имеющие собственной розницы и реализующие продукцию через подобных продавцов, первыми оказались под ударом. Так, сократила производство компания, производящая детскую обувь «Котофей». Впервые за многие годы перестали расти продажи «Ральф Рингер» — падение удалось предотвратить только за счет активизации собственной розницы, где пока все же реализуется меньшая часть произведенной продукции. В то же время крупные розничные сети даже наращивают собственное производство в России: например, «Обувь России», развивающая марку «Вестфалика», расширяет свое новосибирское производство и планирует открыть обувную фабрику в Черкесске. Другой пример — сеть «Монро», создавшая собственную производственную площадку в Новосибирске.

Таким образом, рыночные возможности формирования собственной обувной промышленности, способной производить хотя бы 150–200 млн пар кожаной обуви среднего ценового сегмента (в нем мы пока еще можем конкурировать с китайской промышленностью) для нужд России и СНГ, могут быть связаны лишь с формированием пула крупных розничных игроков, заинтересованных в размещении заказов на производство обуви внутри страны. До этого момента пройдет не один год, речь идет скорее о восьми-десяти годах. И отстраненное ожидание консолидации рынка может привести лишь к тому, что к моменту Х российское обувное производство потеряет последние фабрики и производственные коллективы, размещать заказы будет просто негде.

В кожевенной отрасли ситуация еще хуже. Отрасли как таковой практически не осталось — число активных, более или менее успешных на рынке кожевенных предприятий можно сосчитать по пальцам: рязанский кожзавод «Русская кожа», ярославский кожзавод «Хром», Осташковский кожзавод и несколько других с очень небольшими объемами выпуска. Трудности кожевников связаны как с проблемами покупателей — производителей обуви, так и с проблемами поставщиков сырья — сельхозпроизводителей, у которых поголовье КРС долгие годы не растет, а даже слегка сокращается. Нехватка сырья мешает кожевникам нарастить хотя бы экспорт — сырье вывозится за рубеж после минимальной первичной обработки, российские кожевенные производства остаются не у дел. После введения в 2005 году запретительной пошлины на вывоз сырья производство кожи стало расти темпами 17–18% в год — кожевники наладили экспорт своей продукции с высокой степенью передела. Но с прошлого года, после вступления в ВТО, запретительные пошлины на вывоз сырья были сняты и производство кожи в стране тоже упало.

Таблица 2:

Львиная доля обуви в мире производится в Азии

В любом случае кожевенная отрасль — это в первую очередь часть обувной индустрии, и все надежды на ее восстановление связаны с перспективами обувной отрасли. Десяток-другой обувных производителей в стране трудно назвать индустрией — все оборудование, все комплектующие материалы, химические и прочие компоненты импортируются. Если государству нужна обувная отрасль как таковая, формированием ее нужно заниматься планомерно и целенаправленно.

Резоны заниматься этой отраслью весьма существенны. Во-первых, это серьезный рынок — порядка 25 млрд долларов в год, это третий по размерам потребительский рынок в стране после продуктов питания и одежды. Занять даже половину его (именно столько составляет средний сегмент) стало бы весьма существенным подспорьем для российской экономики. Во-вторых, обувное производство весьма трудоемкое, при всей автоматизации на каждый станок нужен один работник. «Обувная индустрия со всеми смежными областями могла бы сформировать 4–5 миллионов рабочих мест. Изобретать велосипед в формировании индустрии необязательно, — говорит Антон Титов , директор компании “Обувь России”, — можно просто воспользоваться опытом Китая, сумевшего за десять лет создать мощнейшую индустрию в мире».

Правительственная микстура от кашля

Все инструменты для развития легпрома лежат на поверхности: отрасль, которая призвана решать социальные задачи трудоустройства, должна быть практически полностью избавлена от налоговой нагрузки, ей нужны длинные дешевые деньги, госгарантии при выдаче кредитов, тарифное регулирование и т. д. В Китае индустрия существует в виде нескольких кластеров, где размещаются компании, специализирующиеся на определенных операциях, там мощная кооперация и разделение труда, и все это серьезно удешевляет производство. Очевидно, что создание и реализация подобной программы может занять не одну пятилетку, но это единственный шанс сохранить легкую промышленность в России.

Тех же методов, которые сегодня предлагают власти, крайне недостаточно, они не позволят сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Безусловно, развитие легпрома невозможно без сырьевой базы. Однако выращивание натурального сырья: льна, хлопка, конопли — многолетний процесс, который тесно сопряжен с научной, селекционной деятельностью, результат будет получен через несколько десятилетий.

Фото: Сергей Крестов

Относительно близкая перспектива — развитие более быстрых по окупаемости сырьевых и химических проектов, например производства полиэфирных нитей. Базовое сырье для этого — углеводороды — у нас есть. Да и потребление полиэфирных нитей больше, чем натуральных: технические ткани активно используются в строительстве, в производстве мебели, обоев, автомобилестроении, и себестоимость производства у них ниже. Проект создания производства полиэфирных волокон «Иврегионсинтез» уже разрабатывается в Иванове, но он не включен в госпрограмму развития легпрома. Частному же инвестору реализовать его очень сложно — необходимо порядка 10 млрд рублей инвестиций.

Увеличение сроков субсидирования кредитных ставок от года до трех, безусловно, не помешает производителям (если они еще это субсидирование смогут получить), но принципиально никакой погоды на рынке не сделает. Для масштабных инвестиций и модернизации нужны совершенно другие условия и методы.

Стопроцентное обеспечение госзаказа тоже не выведет отрасль на принципиально новый уровень. Рынок госзаказа очень узкий, на нем может работать лишь с десяток предприятий. Например, на рынке обуви их три, и они достаточно остро конкурируют.

Борьба с контрафактом — безусловно, важная и полезная вещь, особенно если речь идет о трети рынка. Однако в большинстве случаев отечественные предприятия с ним не конкурируют. А освобождающуюся нишу контрафакта займет дешевый китайский импорт — в России производить продукцию, которая по издержкам могла бы конкурировать с китайским ширпотребом, сегодня невозможно.

И наконец, попытка заставить розничные сети продавать отечественный товар тоже не может быть рабочим планом. «Обязать торговцев формировать треть ассортимента за счет отечественной продукции довольно странная мера. Розница руководствуется только спросом. Тогда уж следующий шаг — заставлять потребителей покупать российские товары», — говорит Антон Титов.

Долгое время отечественные производители, чтобы ограничить конкуренцию на рынке, выступали за повышение тарифов на импортные товары. Однако импортное лобби каждый раз побеждало — пошлины только снижались, якобы это помогало борьбе с серым импортом. С вступлением России в ВТО возможности повышения пошлин и вовсе сошли на нет.

Похоже, реанимировать легпром в нашей стране сегодня можно или силовыми методами, или твердой политической волей и экономической убежденностью в том, что отрасль нам нужна, что мы должны и можем сами себя обувать и одевать, что мы не хотим отдавать свои огромные рынки иностранным компаниям, что нам нужно развивать свои территории и обеспечивать занятость населения. Но об этом на совещании в Вологде не говорили.

График 1

Послекризисный рост сменился падением

График 2

В прошлом году производство обуви начало снижаться

График 3

Производство натуральных тканей в России сокращается

Фундаментальный порок оппозиции

Татьяна Гурова

Размывая легитимность государства и власти, присваивая себе право судить вне законов рациональности, либеральная оппозиция делает нашу политику не более современной, а более архаичной, фактически пробивая дорогу для фундаменталистов

Фото: Дмитрий Лыков

Якобы демократические революции в арабских странах, поддерживаемые внешними военными интервенциями, уверенно заканчиваются приходом к власти фундаменталистов и требованием большего суверенитета для более богатых территорий, что обещает странам гражданские войны и распад. Для России (отчасти защищенной от внешних интервенций ядерным потенциалом) этот сценарий кажется сегодня плодом необузданной, склонной к катастрофичности фантазией. Однако так ли это? Действительно ли актуальная политическая активность нового малого народа России — либеральной постсоветской интеллигенции — есть безобидная борьба за представление интересов «более лучшего» меньшинства? Арабские либеральные оппозиционеры — что в Сирии, что в Ливии — тоже не желали стране возвращения к архаике, но оно идет полным ходом. Поэтому, несмотря на кажущийся текущий проигрыш оппозиции, надо попытаться всерьез проанализировать те механизмы политической деградации страны, которые волей-неволей запускает пусть самая романтическая и внутренне честная несистемная либеральная оппозиция, абсолютной доминантой деятельности которой является ненависть к власти.

Схема

Для начала надо описать принципиальную схему современного социально-политического устройства России. Страна изменилась и за последние двенадцать лет, и за последние четыре года, и за последние три месяца радикально. Как мы сейчас выглядим?

Если начинать сверху (а пока борьба идет в верхних стратах), то очевидно, что там находится элита . Ее олицетворяет существующий тандем (он не распался), и это сейчас наиболее цельная и компромиссная часть нашей системы. Вокруг тандема так или иначе собраны все элитные группы: силовики, верховная бюрократия, верхушка парламента, крупные капиталисты разных эпох. Противоречия между ними если и существуют, то не столь серьезные, чтобы они не могли разрешиться в компромиссах, без выплескивания сколько-нибудь значимой информации за пределы элиты. Это, кстати, то ли действительно является признаком отрыва элит от страны, то есть ее недемократичности, то ли так воспринимается другими, политически обиженными группами, составляющими весомую часть следующего слоя — назовем его субэлитой .

Субэлита уже не однородна, и весьма неоднородна. Ее стоит разделить на три группы. Первая группа — встроенные , или приспособившиеся к существующей политической системе. Не надо думать, что эти люди как-то особо льстили власти и поэтому встроились. Просто по факту они были связаны с реальной деятельностью, и их самореализация была возможна только во взаимодействии со сложившейся элитой, что не вызывало у них чувства унижения. Сюда относятся новое поколение региональных чиновников высокого ранга (последние шесть лет процесс накопления этой политической массы шел очень активно); бизнес — средний, малый, крупный, но не приближенный к элите; в меньшей степени средний политический слой — партийцы нового поколения, лидеры крупных гражданских организаций, которые появились буквально в последние два года. Встроенные, кстати, не имеют своего явного политического представительства и, как все остальные, на выборах, парламентских и президентских, голосовали за все партии, хотя наиболее осознанные разговоры крутились вокруг Владимира Путина и Михаила Прохорова (на парламентских выборах вокруг ЕР и КПРФ).

Вторая группа — невстроенные , обиженные . Важность этой группы для современных политических процессов отмечают и западные социологи, утверждающие, что сегодня даже в европейских странах существует мощная страта, состоящая в основном из служащих и интеллектуалов второго-третьего ранга (не по уму, а по влиянию), фактически не допущенных к власти, но полагающих, что они лучше знают, как надо. У нас эта группа сформировалась только что. Институционально она сегодня представлена, пожалуй, только Лигой избирателей и политико-сетевым проектом Алексеем Навальным . По идейному наполнению эта группа в значительной степени считает себя наследницей ультралиберального слоя 1990-х годов, фактически выдавленного Путиным из политики за первые четыре года его правления. Об этом свидетельствует и особое внимание к судьбе Ходорковского и Лебедева, которое в последнее время расширилось до интереса к судьбе политзаключенных вообще. Или такой странный факт, как текущая апелляция к «покаянию» Бориса Березовского, который вдруг именно в год президентских выборов решил покаяться перед Россией в трех грехах, одним из которых было его участие в карьере Путина. Интересно, что сегодня в этой группе совсем нет явных представителей бизнеса, интересы которых либералы вроде бы должны представлять в первую очередь.

Третья группа — агрессивные . Сюда мы отнесли политиков, которые в основном не участвуют в институциональной политической деятельности, апеллируют к базовым ценностям — в основном к справедливости (левые) и этничности (националисты). Эти политики вышли на публичную арену давно, но стали играть заметную роль только сейчас, объединившись с группой невстроенных. Их известные лица — Сергей Удальцов («Левый фронт»), Илья Пономарев («Справедливая Россия»), Илья Яшин («Солидарность»), Владимир Тор (Русское общественное движение).

Наконец, самая большая страта — это собственно народ, который, естественно, очень неоднороден, но сегодня делится на «рассерженных горожан» и остальных. «Рассерженные горожане» проявили себя в ряде гражданских движений последних двух лет и особенно ярко — в протестах против фальсификаций на думских выборах. «Остальной народ» обеспечил победу Путина в первом туре. Хотя противопоставление этих двух страт в народе очень условно: в среде «рассерженных горожан» большинство тоже голосовало за Путина, а «остальной народ» совсем был мало заметен на митингах — просто потому, что в Москве его не много.

Как мне кажется, такая схема нашего социального устройства позволяет анализировать, куда и при каких обстоятельствах мы будем двигаться в ближайшие месяцы или годы. Теперь можно изложить логику, которая позволяет мне говорить о возможности скатывания нашей страны к своего рода фундаментализму, который может оказаться суммой левого и националистического движений.

Отрицание рациональности

Доминирующей политической группой сегодня являются вовсе не «рассерженные горожане, а субэлитная группа невстроенных, или обиженных. Им очень не хочется акцентировать свою близость к элите, но они к ней близки и по роду своих прямых занятий, и по доходам, и по доступу к инвестиционному капиталу. Именно эта группа возглавила основной политический процесс в декабре, она обильно представлена в элитных СМИ, она обладает (вернее, обладала в декабре) огромным моральным капиталом, на который и делает ставку сегодня.

Ставка на моральный капитал, приватизация морали, как мне кажется, и есть тот агрессивный механизм, который в «хороших» руках ведет страну к архаизации. Для начала он позволяет сконцентрировать все внимание на себе. Все вынуждены оправдываться перед тем, кто морален. Как раздраженно заметил Михаил Леонтьев в эфире Первого канала в выборную ночь, «почему небольшая группа сегодня задает повестку дня?». Как почему — потому что они говорят о самом главном, о правде и справедливости, так что все под отчет. Однако у этой публичной моральности есть второй слой — отрицание всего рационального, счетного, видимого объективно, имеющего строгую логику и иерархию. Наиболее явно это представлено в обсуждении количественных результатов выборов. Экзит-поллы, которые до сих пор считались предварительной оценкой итогов голосования, теперь трактуются как целевая установка Кремля. Любая цифра, превышающая 50% (минимальная оценка результатов Путина на выборах от оппозиции была 50,2%), не является большинством. Выдавая свою оценку результатов выборов, Лига избирателей опирается на 5 тыс. участков из 95 тыс., при этом с явным сдвигом на Москву и Петербург. Необходимость создания модели, позволяющей распространить эти результаты на все участки, не является аргументом для того, чтобы сообщать о своей резко негативной оценке по отношению к выборам. Можно расширить рамки рационального анализа и продемонстрировать графики ожидаемого голосования за Путина (и, например, Прохорова) так называемых людей XXI века (эту группу социологи именуют и «рассерженными горожанами»; такие замеры делал ФОМ до выборов, см. графики), чьи интересы защищают «обиженные». На графиках видно, что до рокировки тандема Путин имел примерно 47%, после рокировки и думских выборов он потерял более 10 процентных пунктов, но с нового года тренд пошел вверх и вернулся к 45%, что всего на 7 процентных пункта ниже рейтинга Путина среди всего населения по сделанным в тот же момент замерам того же ФОМа. Голоса, отданные за Прохорова, в этой группе практически не менялись. Он имел примерно 9% всегда, за исключением двух недель февраля, когда рейтинг поднялся до 12%, но почему-то потерял набранные 3% к концу гонки. Эти тренды позволяют объективно судить и о наличии раскола в обществе (его нет), и о степени неприятия власти активным городским слоем (оно не выражено), и о течении объективного политического процесса (кампания власти, то есть Путина, была успешной). Но… рациональный анализ мешает сохранению морального капитала, поэтому он отбрасывается.

Фото: Дмитрий Лыков

И этот отказ от рационального — огромный политический ресурс, так как государство по сути своей есть вершина рационального устроения общества. Законы и правила (действующие, собственно, в правосудии и в институциализированной политике), как и институты, существуют для сохранения логики, они развиваются, следуя логике видимого, объективного, а не чувствуемого. Поэтому, отрицая объективное, измеряемое, задавая свою трактовку легитимного, «обиженные» разрушают саму основу современного цивилизованного государства. Если объективное не имеет ценности, а имеет ценность только мораль, как она понимается сегодня теми, кто в публичном пространстве морально сильнее, то оказывается, что можно все.

Для действующих политиков важно понимать, что такая концепция разрушает пространство их деятельности, так как публичная политика — это часть рациональной цивилизационной системы. Поэтому так важно, чтобы бывшие соперники признавали итоги выборов, даже проигрывая. Этим они сохраняют держащий страну политический контур. Поэтому так странно было видеть нежелание не только Геннадия Зюганова , но и Михаила Прохорова признать победу Владимира Путина, сославшись на своих наблюдателей. Возможно, Прохоров не хотел «предавать» свою команду, возможно, имел в виду, что он работает на «рассерженных горожан», но, как бы то ни было, он сыграл против рационального политического поля. Путину пришлось втягивать его туда звонком и приглашением на беседу. Но после заснятой на камеры беседы Прохоров появился на митинге оппозиции на Пушкинской площади, где мог вполне ощутить, что нельзя одновременно находиться в двух пространствах: рациональном и иррациональном.

Однако здесь важны не ошибки конкретного персонажа. Важно, что последовательное заигрывание системных политиков с моралистами способствует уничтожению цивилизованного политического поля и в конце концов переводит всю актуальную политику в зону хаоса.

Опасный шаг к фундаментализму

Судя по пресс-конференции Лиги избирателей и по той информации, которую собрали наши корреспонденты, Лига собирается продолжать активную деятельность, оставаясь в правовом поле, но всячески поддерживая протестную активность на протяжении всего срока правления Путина. Верхушка Лиги сегодня практически полностью представлена творческой интеллигенцией — писатели, журналисты, композиторы, — и, конечно, никакого силового революционного сценария Лига не предполагает. Но, последовательно подтачивая «ненавистную» и при этом избранную народом и признанную большинством элиты власть, они обеспечивают «прикрытие» другим, более активным силам, за которыми своя, более ясная «правда». Если закона нет, если 50,2% — это не большинство, если слезы победившего кандидата — это ботокс, если толпы людей на улицах в его поддержку все куплены, если власть продажная, капитал нечестно нажит, СМИ лгут, — значит, все вокруг один сплошной обман. В этих условиях человек инстинктивно ищет опоры в чем-то более простом, фундаментальном, не нуждающемся в сложных рефлексиях, присущих сложной современной цивилизации. И вот тогда наступает время фундаменталистов. В России эту роль могут сыграть левые и националисты.

На митингах не только мacсюзеры

Фото: AP

Собственно, митинг на Пушкинской площади был первым признаком возможности такого перехода. Ключевыми фигурами митинга были не либералы. Тон задавал весьма агрессивный в своих речах Алексей Навальный, националист Тор и Удальцов, не пожелавший уходить с площади. Наблюдатели фиксировали, что и публика на митинг собралась более злая и фанатичная. Для меня знаковым оказалось и интервью с Ильей Пономаревым, которое он дал 6 марта «Эксперт ТВ». Отвечая на вопрос корреспондента о том, не считает ли он, что оппозиция сама помогла Путину, простимулировав страх оранжевой революции, Пономарев неожиданно заявил, что власть сама всю предвыборную кампанию играла на хаос, противопоставляя одну часть народа другой, и что теперь не власть, а оппозиция и есть «та сила, которая хочет порядка. Мы должны быть той народной милицией, которая этот порядок поддерживает. Мы за Конституцию, за соблюдение законов». Возразят, что Пономарев сболтнул, что никто из либеральных оппозиционеров не подпишется под этими словами. Конечно. Но их никто и не попросит подписываться.

Мне кажется, что кроме событий на Пушкинской площади стоит еще обратить внимание на активность, которая разворачивается вокруг левого политического спектра. Распространенная точка зрения: левых партий много, КПРФ теряет позиции, левый электорат в России огромен, и все это лучше собрать под единым блоком. Институциональными лидерами этого процесса могут стать обновленная «Справедливая Россия» (по-видимому, без мягкого Сергея Миронова ), куда и входит Пономарев, и последовательно поддерживающий оппозицию Геннадий Гудков , и «Левый фронт» Удальцова, фактически профессионального революционера. Формирование мощного левого блока, насыщенного негативной энергией, будет очевидно играть в пользу «фундаменталистского» сценария для России. И в этом смысле ради активизации интеллектуального напряжения нужно сопоставлять сегодняшнюю ситуацию в России не с нежной оранжевой революцией Украины, а с Германией середины 1920-х. Нам нужно найти рецепт, который на сто процентов обезопасит страну от архаизации политики.

Реабилитация нации

Либералов страшно раздражило, что на первом предвыборном митинге Путин апеллировал к народу, подчеркнув, что именно эти люди труда и есть опора страны, при этом никак не упомянув «рассерженных горожан». Раздражение очевидно неуместное. Любая власть легитимна, пока у нее есть духовная связь с народом, а не с несколькими выборочными группами. Поэтому вопрос позитивного сценария для России — это вопрос о том, насколько актуальная политика будет адекватна долгосрочным, смутным, неструктурированным идеям и чаяниям народа. Эта важнейшая задача ближайших месяцев (не лет) для всех, кто в России способен думать.

До сих пор принято считать, что народ России склонен к защите и патернализму со стороны государства, а также жаждет стабильности. Это было самым расхожим описанием путинского большинства в первую поствыборную неделю. Вообще говоря, почему народ, завоевавший огромные территории, а потом вместо того, чтобы спокойно их обживать, бросившийся в революцию, считается народом, склонным к стабильности, — большая загадка. Мне кажется, мысль о патернализме и стабильности есть следствие того, что никто не принимает во внимание: со времени распада СССР прошло уже двадцать лет. Возможно, поколение советских людей действительно трудно приспосабливалось к новым условиям. Но уже сменилось поколение. Все социально активные группы сегодня — это люди, справившиеся с развалом 1990-х, привыкшие к самостоятельности. Все, а не только «люди XXI века».

Скорее всего, сегодня, спустя двадцать лет, доминирующим является не вопрос о выживании и достижении личного благополучия, а вопрос о целях развития страны. В 1990-х Россия потеряла и пока не обрела свою историческую функцию, и это все ощущают. Люди хотят чего-то вроде реванша, возвращения в историю.

Поиск ведется. Но если во внешней политике он ведется активно и дает идеологические результаты — мы выступаем за равновесие сил в мире; за суверенитет как высшую ценность в противовес ценности демократии; за мирное вовлечение в свою орбиту слабых стран и народов и заботу о них, — то во внутренней политике такого продвижения нет. Для нее характерен узкий технический прагматизм, который до сих пор казался полезным элементом европейской цивилизации. Но не хватает идеологии, общей исторической рамки. Образование, медицина, модернизация, инновации, предпринимательство — весь этот набор, обсуждаемый технично и по отдельности, рождает ощущение политического застоя.

Одна из идей, которая сегодня звучит все сильнее, — это обновление советского проекта, о чем, в частности, говорит Сергей Кургинян . Десять и даже пять лет назад это казалось безумием. Сегодня это безумием не кажется. Советский проект имел массу черт, предопределенных самим историческим стержнем русской цивилизации. Он характеризовался способностью реализации мегапроектов в индустриальной сфере, причем с опорой на собственные силы (в противовес текущей доминанте ставки на иностранный капитал); высочайшим уровнем технических достижений; в нем была идея дать каждому возможность максимально развить и использовать заложенные природой творческие способности. Не этого ли прекрасного чувства полета мы хотим?

Похоже, имеющаяся практическая задача — освоение России и формирование на ее огромной территории современной в техническом и политическом смысле цивилизации — не реализуема без этих черт советского проекта. В этих же рамках была бы решена и другая важная для нации задача — реабилитация ее истории. Без этого движение вперед, по-видимому, невозможно.

График 1

За кого бы вы проголосовали на выборах президента России, если бы в них участвовали перечисленные кандидаты?

График 2

За кого бы вы проголосовали на выборах президента России, если бы в них участвовали перечисленные кандидаты?

Бунт официанта

Максим Кантор

Культура стала заискивать перед шпаной, хамом, фашистом, перед оголтелым невеждой. Теперь приходится оправдываться за то, что веришь в Бога, в семью, в законы общежития

Фото: Reuters

В искусстве есть понятие «контрапункт», кульминация сюжета. Пункт против пункта, утверждение против утверждения, две темы столкнулись.

Если не нужно разрешить вопрос, разобраться в переживаниях, отличить хорошее от плохого — то обращаться к искусству нет нужды.

Тварь дрожащая — или право имею, быть — или не быть, война — или мир, красное — или черное, коварство — и любовь, Дон Кихот — и Санчо, Карлсон — и Малыш; одновременное развитие двух тем необходимо и в детской книжке. Даже в бесконфликтном романе «Винни-Пух» представлены полярные взгляды: Пятачок предлагает положить в ловушку для Слонопотама желуди, Пух настаивает на меде, в итоге Пух кладет в ловушку горшок, но мед съедает. Ловушка с пустым горшком — контрапункт произведения, образ собирает противоречия воедино. Классическое искусство использует прием контрапункта, наделяя образ двойной природой: великие скульптуры имеют разнонаправленные векторы движения — Дискобол закручивает движение форм в двух противоположных направлениях; герои романов вступают в противоречие сами с собой — Гобсек скуп и благороден, Лир безумен и мудр. Щека Богоматери — розовая и живая щека, прижатая к желтой мертвой щеке Христа, — есть величайший контрапункт живописи Возрождения, кульминация пластического искусства. Контраст в живописи придуман, чтобы сделать контрапункт зримым. Ван Гог так виртуозно пользовался противоречиями палитры, что умел найти точку в картине, где представлены все контрастные цвета. В его портретах эта точка — глаз персонажа: изжелта-белый белок, темно-фиолетовый глаз, голубая тень под глазом, охристое веко, розово-красный уголок глаза; Ван Гог умеет в кульминационной точке повествования соединить все контрасты. Образ, в котором положительное начало и отрицательное (добродетель и гордыня, героизм и беспутство) сплелись воедино, есть условие убедительности героя. Мы называем персонажа плакатным, если автор показывает только положительные стороны характера. В искусстве убедителен тот герой, который являет нерасторжимое целое из непримиримых противоречий. В этом отношении (то есть в сочетании несочетаемого) эстетика светской культуры повторяет основной постулат христианской религии. Контрапунктом всей христианской культуры — и живописи, и музыки, и литературы, и философии — является образ самого Иисуса Христа. Недаром Христа изображают в одеждах контрастных цветов: красный цвет символизирует земную природу, голубой — природу небесную. В эти контрастные цвета Христос облачен всегда, в картине «Явление Христа народу» вы еще не видите Его лица, но контраст цветов уже явлен. Спаситель сразу дает нам понять, что Он есть точка схода противоречий мира, Он есть контрапункт бытия. Образ Спасителя соединяет две природы, божественную и человеческую, в противоречивое единство, которое именуют «неслиянно нераздельным». Образ Иисуса, по сути, и есть наиболее точное определение контрапункта. Одно начало делается понятным лишь по отношению к другому началу: мы никогда не поймем неба, не зная земли; божественным началом задается измерение человеческого, и наоборот. Все образы, созданные в искусстве стран христианского круга, безусловно исходят из этой двуприродности — само искусство по определению двуприродно: бренная материя (краска, бумага, камень) преобразуется в нетленное. Высказывание образное не существует вне контрапункта — иначе превратится в приказ или орнамент, в нечто служебное. Скажем, в уголовной хронике драмы нет, поскольку нет образа: в случае Чикатило нет драмы, а в случае Отелло — драма есть. В плакате нет драмы: «Не стой под стрелой!» — тревожное сообщение, но в отсутствие контрапункта — сообщение не драматическое. А в картине «Возвращение блудного сына» драма есть, потому что есть полнокровный образ. И за отца, и за сына на картине переживаешь больше, нежели за человечка на плакате, который неосторожно встал под стрелой крана. За человечка на плакате не переживаешь, а переживать надо — искусство ведь затем и существует! — но переживание пробуждается лишь контрапунктом, зритель проникается тем, что соучаствует в разрешении противоречий. Данное положение принципиально важно для понимания того, что произошло в секулярном искусстве Запада, которое в XX веке сделало шаг в сторону язычества, то есть возвратный шаг. Был пересмотрен тот основной аспект эстетики, который Ницше именовал «рождением трагедии». Как это ни парадоксально прозвучит, в эстетике авангарда исчез героизм, исчезли конфликт и трагедия. Борьба перестала быть героической и трагедийной, поскольку из нее исчез образ, а трагедию может воплощать только образ. Дело здесь не в революции как таковой и не в протесте как таковом. Протестного искусства было предостаточно — вот, скажем, «Расстрел 3 мая» Франсиско Гойи, главный герой воплощает трагедию. А «Черный квадрат» — тоже революционное искусство, а трагедию не воплощает. Может ли квадрат поведать нам о трагедии? Может ли знак представить столкновение убеждений? Какие убеждения в знаках треугольника и призмы? Данные слова не критика эстетики авангарда, но лишь констатация того, что новая эстетика не трагедийна: нет страдательного субъекта, нет конфликта. Без-образный авангард поставил серьезный вопрос перед христианской образной эстетикой: может ли быть мятеж без контрапункта, протест без трагедии, пафос без героя? Возможно ли такое в принципе или это нонсенс? Можно быть неверующим (многие художники и были неверующими), но находиться вне христианской эстетики — невозможно, коль скоро художник работает в так называемой христианской цивилизации. Все, о чем говорилось выше, это законы кровообращения искусства, это условие создания образа. И вот революционный авангард, пересматривая основные положения классической эстетики, устранил фундаментальный принцип христианского искусства. Авангардная эстетика отказалась от контрапункта. Казалось бы, от авангарда следует ждать взрыва мятежных провокаций! Произведение бунтарское явит изобилие контрапунктов: что ни загогулина, то контрапункт. На деле же авангардная продукция — абсолютно бесконфликтная вещь. В мастерской авангардиста царит вечный штиль: ничего более покойного, нежели «Черный квадрат», и вообразить нельзя — это вам не изглоданный скорбями старик Рембрандта. Конфликт вынесен авангардом из самого произведения вовне — во внешнюю среду. То, как воспринимают черный квадрат или нарисованный пенис, — это и есть отныне контрапункт. В самом же произведении авангарда контрапункта не существует. Официант всегда невозмутим.

Протест заказывали?

Вот произведение: мастер изобразил на стене половой член. Рисунок не передает больших чувств, в общественных туалетах подобных изображений много, их оставляют дурные люди, часто маньяки. Однако рисунок помещен напротив здания Федеральной службы безопасности, и этот жест превращает туалетный рисунок в протестное произведение. Иными словами, произведение опознали как высказывание в контексте культуры общества. Так произошло с писсуаром, выставленным Дюшаном. Этот писсуар критика признала ярким произведением XX века, хотя высказывание имеет внешний характер: мастер эпатирует общественное мнение, утверждает, что люди — стадо, готовое поклоняться чему угодно, и люди подтверждают эту мысль, начинают поклоняться писсуару. Писсуар или рисунок члена не есть произведения. Произведением является эпатирующий жест. Требуется приличное общество — поскольку общество неприличное эпатировать невозможно. Важен контекст. В туалете есть посетители, но все участники дискурса стоят с обнаженными пиписками, и нарисованный член смотрится заурядным фактом. Иное дело — напротив здания ФСБ. Иначе говоря: чтобы быть опознанному в качестве искусства, произведению необходим контрапункт. Коль скоро в самом произведении его нет, искомый контрапункт ищется вовне. Для этого привлекается цепочка: кураторов, толмачей, продавцов, шаманов — создается инфраструктура, объясняющая значение тотема. Квадрат не перестанет быть квадратом, нарисованная пиписка не станет Джокондой — но квадрату и нарисованной пиписке сочинят биографию образного искусства. Любопытно, что термин «современное искусство» теперь употребляют для обозначения определенного сегмента искусства, который проще определить как «агитационное искусство». Эта подмена произошла в начале прошлого века, когда агитационный авангард выдал себя за образное искусство и в дальнейшем потребовал себе судьбы образного, автономного искусства. Это было некорректное требование по отношению к христианской эстетике, к творчеству Рембрандта и Ван Гога. Но это требование удовлетворили — исходя из положения социального: коль скоро авангард гоним — а Ван Гог тоже был непризнан, то налицо сходство в судьбе новаторов. Рассуждение было софистическим трюком. Ремесленник, рисующий афиши в кинотеатрах, может быть гоним среди ремесленников, которые рисуют афиши, — но эти неприятности мастера по изготовлению афиш не имеют ничего общего с непризнанным мастером портретов. И если ремесленник, рисующий плакат в кинотеатре, скажет, что его не понимают так же, как Ван Гога, то здесь будет неточность. Обоих не понимают, верно; но — по-разному. Авангард никогда не собирался быть образным искусством; авангард есть декларированно не-образное искусство, это тип деятельности, разрушающей образ, — и пожелать поделкам авангарда судьбы автономного образного творчества было некорректно. Проблема восприятия авангарда мещанами состоит в том, что они постоянно (пользуясь метафорой Козьмы Пруткова) читают на клетке слона надпись «буйвол» — и недоумевают. А смотрители зоопарка им объясняют: все правильно, это теперь буйволы такие, слегка похожие на слонов. Родилась эта нелепица в два приема: сперва «авангардом» поименовали все, что производили в 1910–1920-е годы и что имело трудную судьбу. Стали называть одним термином и творчество Шагала — и творчество Малевича, и картины Модильяни — и поделки Дюшана. Но это ровно в той же степени точно, как считать Бердяева, Сталина, Пастернака и Ежова единомышленниками, принадлежащими к одной школе мыслителей. Следующий шаг состоял в том, чтобы всех перечисленных мастеров судить внутри одного эстетического канона — что в отношении Пастернака и Ежова представляется очевидной ошибкой, но в отношении Малевича и Петрова-Водкина прошло как самоочевидное. Однако законы декоративного искусства — и искусства образного, агитационного искусства — и искусства автономного совершенно разные, принципиально иные. «Авангард» — то есть творчество Малевича, Родченко и т. п. — просто является агитационным искусством, манипулятивным, таким же точно, как оформление парадов, декор магазинов, — они и хотели манипулировать массами. Однако, попав в музеи, это агитационное творчество разделило судьбу автономного, образного искусства. Нам ведь в голову не придет обсуждать с точки зрения образной структуры плакат «Не стой под стрелой» и уместность данного плаката в храме? Но, коль скоро зрители, изучающие природу улыбки Джоконды (загадочный, автономный, отдельно живущий самодостаточный образ), обсуждают в тех же терминах «Черный квадрат», который по сути своей обычное агитационное искусство, то рубеж нелепости уже давно перейден. Агитационное выдали за автономное: и это произошло ровно потому, что манипуляцию толпой надо было выдать за свободный выбор человека. Мы требуем честных выборов из трех кандидатов, каждый из которых — коррумпированный мошенник и дурак. Само по себе это желание безумно, а тот, кто манипулирует таким порывом, — прохвост; но каждый из участников демонстрации ощущает себя при этом свободным индивидом, выражающим автономную волю. Как это сочетается — автономная воля и манипулируемое безумие? Так же легко, как признание агитационного искусства — автономным образным творчеством. Агитатору исключительно важно позиционировать жест: чем похабнее жест — тем пристойнее должно быть общество, чтобы жест получил необходимый контраст и возник контрапункт в восприятии. В свое время Ортега написал в «Восстании масс» об эпатирующих жестах авангарда: «Чего бы стоил этот жест среди дикарей?» И в самом деле — ничего. Но если собрать зал воспитанных людей — тогда имеет смысл снять штаны. И в этом пункте авангардная эстетика порывает с эстетикой революционной. Огромная ошибка — отождествлять эти понятия. Авангард противоположен революции: авангард есть агитатор, который оформит любой парад. Вам никогда не приходило в голову, что один и тот же продукт авангарда с равным успехом декорировал фашизм и коммунизм? Конечно, можно найти общие черты у Сталина и Гитлера — но сегодня тот же самый авангард декорирует уже капитализм и рыночную экономику. Это точно тот же самый авангард, это тот же лакей, это те же квадратики он нарисовал. Сгодится в любую витрину, на любой парад. Авангард по самой сути своей — паразит, он питается чужой жизнью; авангард — вампир, он оживает от чужой крови. Сам авангард бесплоден и бескровен, ему нужен внешний объект. Авангард присоединится к любой демонстрации — важно попасть в музей. Писсуар вне музея не значит ничего. Но вы можете повесить хоть в туалете революционный холст Сезанна — и Сезанн останется Сезанном. Этим и отличается революция Сезанна, Микеланджело, Ван Гога. Революция доказывает свою состоятельность не отрицанием старого порядка, но утверждением порядка нового. Новый порядок является порядком, потому что упорядочивает бытие в новых образах. И если новые образы бытия жизненны, как и герои прежней эстетики, то у революции есть будущее. Герои Байрона, Гойи, Гюго, Маяковского — самодостаточны. Им не нужна внешняя жизнь для обретения собственной. Произведения Лермонтова, Ван Гога, Домье, Бодлера содержат в себе контрапункт. Эти произведения отрицают былую эстетику, но следуют ей в полной мере: драма происходит внутри образа, а не вне его. Трагедия — в самом холсте Ван Гога, драма — в самом стихе Бодлера, а не только в том, как данный стих воспринимался обывателями. Однако в определенный момент эстетику революции подменяют авангардной эстетикой, а образ — агитационным плакатом. И, продолжая список бунтарей, мы теперь прибавляем к нему авангардные имена: Малевич, Родченко, Бойс, Уорхол — они как будто бы тоже революционеры, хотя образов они не создали, они создавали жесты и знаки. Противоречие революции и авангарда ставит простой вопрос. Слово «мятежный» значит героический, драматический — или плакатный, ходульный? Если произведение не содержит в себе контрапункта, то в нем нет внутреннего противоречия, следовательно, произведение сделается ходульным, плакатным и перестанет быть революционным, поскольку революция — это драма. Контрапункт авангардом вынесен во внешнюю среду — это удобно, но и создает проблемы. Если вовсе устранить привычную эстетику, то с чем бороться? Если сбросить с корабля классику, а классика потонет за бортом, то где брать точку отсчета? Вот, победили, классика утонула — дальше что? Как знать, что такое «контрапункт» если то, что содержало контрапункт, — утопло? Что делать авангардному мастеру, мессидж которого сравнительно с микеланджеловским сюжетом довольно прост? Скажем, художник наложил кучу дерьма — сообщение, несмотря на вульгарность, остается одномерным. И секрет нахождения контрапункта в дерьме — утерян. В последние годы в нашей стране — стараниями прогрессивной общественности — было опознано в качестве протестных произведений несколько акций: Так, некий художник накакал в ГМИИ им. Пушкина под картиной Ван Гога, другой мастер привязал к половым органам газовую горелку и бегал в таком виде по выставочным залам; третий художник рубил топором иконы; группа авангардистов выложила своими телами слово «хуй» на Красной площади; новатор занимался мастурбацией на вышке бассейна; члены художественного кружка занимались групповым сексом в Зоологическом музее; авангардист разделся донага и лаял, изображая собаку; несколько дам, надев на головы мешки, плясали в кафедральном соборе, задирая юбки. Это произведения разного звучания, и получили они разный общественный резонанс. Факт мастурбации на вышке бассейна почти не замечен обществом, рубка икон оценена выше, тогда как пляски в храме получили широкую огласку. Чаще всего протест прибегает к туалетной лексике, но есть несколько произведений общественно-социального звучания, вне мочеполовой тематики. Например, члены группы «Коллективные действия» выезжали на природу, привязывали веревочки к деревьям, вешали объявления на березах, фотографировались на пленэре; или они спали в выставочных залах; или кукарекали, сидя в шкафах, — было сделано многое ради торжества свободы. Объединяет эти произведения одно — данные поделки не представляют автономный образ, они паразитируют на существующих общественных нормах. Но для функционирования культуры требуется объявить агитационную деятельность — образной. Или согласиться с тем, что мы дикари. Как быть?

Революционный авангард устранил фундаментальный принцип христианского искусства. Авангардная эстетика отказалась от контрапункта

Фото: Reuters

Оплатите фальшивый счетик

У обывателя невольно рождается желание оградить нормы общежития от авангарда. Пусть авангард существует, но пусть он существует отдельно. Нельзя ли сделать так, чтобы деятельность эпатажных мастеров закапсулировалась? Пусть агрессия будет направлена не на произведения классики, не на жизнь обычных людей, но на себе подобных авангардистов. Отчего не сделать так, чтобы агрессивные проявления аннигилировали друг друга? Пусть бунтарь рубит топором не иконы, а газовые горелки, привязанные к гениталиям. Пусть мастер дефекаций какает не под картиной Ван Гога, а во время совокуплений арт-группы. Нельзя ли нарисовать половой член на человеке-собаке? Как бы чудесно все устроилось! Существовало бы специально огороженное помещение (не обязательно пенитенциарное учреждение), где авторы испражнялись бы друг на друга, рисовали бы половые органы на стенах, грязно ругались бы, лаяли, кусались. Собственно, такие учреждения существуют — это сквоты наркоманов, помещения малосимпатичные. И подчас грань между таким сквотом и музеем современного искусства неуловима — однако определить ее так же просто, как и в случае с писсуаром Дюшана: когда сквот захватывает культурное пространство, он превращается в музей. Авангардному искусству в Берлине для вящего торжества надо захватить картинную галерею классики — сегодня как раз идет шумный процесс о передаче лучшего в Европе музея классического искусства под галерею инсталляций. Выстроить отдельно гараж — мало. Надо утвердить, что мы занимаем место Рембрандта. И напуганный обыватель-мэр отдает лучший музей города, он хочет быть прогрессивным. Девушкам из авангардной группы надо кривляться в храме, мастеру дефекаций надо гадить под Ван Гогом — иначе деяния останутся на уровне туалета. Авангард в качестве паразита только и может существовать — сорняку надо обвиться вокруг ствола, хулигану надо утвердиться на классическом плацдарме. Авангардное искусство не автономное, не образное и не революционное искусство. Это искусство ничего и никогда не хотело утверждать или строить. Это деятельность обслуги — декораторов, официантов, пропагандистов. И мораль официанта всегда будет торжествовать над моралью всего общества в целом: у общества мечты о равенстве или мире, а тут конкретная проблема — чаевые гони! Сила официанта в простоте и незамысловатости: протестная агитационная демонстрация не есть революционная демонстрация. Мы хотим нагадить под картиной, но сами рисовать не собираемся, да и не умеем. Обывателю объясняют, что такая стратегия — условие свободы. Приводят глупейшую фразу, приписываемую Вольтеру: «Я не согласен с тобой, но отдам жизнь за то, чтобы ты мог высказать убеждения, с которым я не согласен». И мы повторяем эти глупейшие слова. И удивительно, насколько это глупейшее желание отдать жизнь именно за дрянь совпадает с намерением государства забрать у тебя жизнь за дрянь. Как-то само собой сложилось, что посетитель ресторана заискивает перед официантом — уж больно солидно холуй выглядит. Это не рациональное, но почти неизбежное чувство: официант, с одной стороны, ниже посетителя по социальной лестнице, но с другой — как бы и выше, он в сонме посвященных. Так и культура стала заискивать перед шпаной, перед хамом, перед фашистом, перед оголтелым невеждой — надо оправдываться за то, что веришь в Бога, в семью, в законы общежития. Это чувство ложного стыда возникает и перед государством: надо оправдываться за нежелание участвовать в грабительской войне, признавать разделение на рабов и господ и так далее. Это все застенчивость одного порядка. Не стоит отдавать жизнь за нарисованную пиписку ровно по той же причине, по какой не стоит признавать господства богатого над бедным или преимущества хама перед школьным учителем. Причина имеет простое название — уважение к духовным ценностям. Берегите силу протеста. Это сила нужна обществу. Не надо отдавать жизнь за негодяя, который испражняется в музее. Не следует отдавать жизнь за официанта. Узнайте сперва, сколько он получает на чай, кто владелец ресторана, что именно вам кладут в суп. Может статься, что все предприятие — крайне несимпатичное. Найдите более достойный повод использовать вашу жизнь. А если ваша жизнь не представляет для вас ценности, подумайте о жизни себе подобных. Они такого транжирства не заслужили.

Автор сочувствует всем гонимым и судимым и выступает за свободу слова.

Медицина энтузиастов

Христо Тахчиди

Вытащить отечественное здравоохранение из кризиса позволит не делопроизводство, а скрупулезное выстраивание новых экономических отношений между лечебными учреждениями, пациентами и финансовыми институтами

Российские врачи основную часть своего рабочего времени посвящают бумажной отчетности

Фото: ИТАР-ТАСС

О состоянии медицинской помощи в стране большинство населения знает из собственного опыта. Поэтому объясняться по этому поводу не имеет смысла. Достаточно обратить внимание на то, что во всех источниках информации все чаще раздается «крик души» в виде просьб помочь собрать денег для лечения за рубежом. Стыдно для страны, претендующей на роль одного из мировых лидеров.

Недавно я прочел в интернете, что, по данным немецких СМИ, объем рынка медицинских услуг в Германии в течение двух лет вырос в три раза, и произошло это в основном за счет пациентов из России и других стран СНГ. В результате оборот медицинского рынка увеличился до 1 млрд евро. И это только одна страна — не меньшее количество едет в другие страны Европы, в Израиль, США, а Дальний Восток предпочитает Японию, Сингапур и т. д. В то же время даже наши соседи по СНГ, которые раньше предпочитали лечиться в России, изменили свои привычки. У них появился выбор, и он оказался не в нашу пользу.

Что же произошло с нашей медициной? Некогда цельная советская система здравоохранения (кстати, по оценкам ВОЗ, одна из лучших в мире по охвату населения медицинской помощью) отличалась технологическим отставанием от передовых образцов западной медицины. Это, бесспорно, было плохо, но время перемен показало, что бывает еще хуже.

Перестройка, распад СССР и кризис 1990-х разрушили советское здравоохранение как систему. В условиях отсутствия финансирования от нее остались фрагменты разной величины и «веса». Каждый выживал как мог, опираясь в основном на экономические возможности региона нахождения. В этих условиях многое развалилось, а то, что осталось, больше походило на растрепанную эскадру кораблей после серьезной многодневной бури.

Среди первых потерь было профилактическое направление медицины, которое предупреждало появление новых заболеваний и обеспечивало раннее их выявление. Все это давало возможность существенно снижать количество заболеваний и значительно эффективнее и дешевле лечить их ранние формы. Та же участь постигла и диспансеризацию хронических больных, которая обеспечивала их своевременное наблюдение и лечение, не давая болезням прогрессировать в осложненные инвалидизирующие формы. Казне затраты на лечение этих сложных тяжелых пациентов и содержание инвалидов в конечном итоге обходятся дороже. Большие потери понесло и без того отсталое сельское здравоохранение, где технологическое отставание и физическая разруха усугубились плохим состоянием дорог и транспортным коллапсом.

Особенно сильно пострадало поликлиническое звено здравоохранения. Оно и раньше всегда обеспечивалось по остаточному принципу, а в кризисный период и остатков практически не было. В результате контакт больного со стационаром, который должна была обеспечивать поликлиника, перестал эффективно работать. В создавшейся ситуации пациент был вынужден сам искать выход на стационар, минуя не работающую или плохо работающую поликлинику. В свою очередь, стационары, не приспособленные к такому потоку первичных пациентов, естественно, не могли с ним справиться, что неизбежно привело к резкому сокращению доступности первичной медицинской помощи. К тому же стационары в этот период тоже испытывали глубокий кризис и поэтому не могли эффективно работать даже в пределах своих мощностей. Таким образом, повсеместно стал нарастать дефицит доступности медицинской помощи.

Христо Тахчиди

Фото: ИТАР-ТАСС

Распад системы начался в 1990-е — кипящий котел политических и экономических страстей отодвинул вопросы здоровья и здравоохранения на третий план. В медицине начались перебои с лекарствами, не хватало бинтов, оборудования. Но, несмотря на эти сложности, большинство врачей, понимая проблемы переходного периода и проявляя чудеса находчивости, научились выживать и в этих непростых условиях.

В начале 2000-х страна начала подниматься, и брошенная на произвол судьбы медицина тоже стала оживать — преимущественно за счет энтузиазма врачей и их основных союзников — пациентов. Где-то помогли спонсоры, где-то местные власти, иностранные фонды, но в основном рассчитывать приходилось на себя. Поэтому если копнуть, то непременно выяснится, что основные производственные фонды многих развивающихся медицинских учреждений были созданы не за счет государства. Например, в МНТК «Микрохирургия глаза» за этот период государство вложило порядка 10–15% средств на обновление фондов, все остальное было заработано и вложено в организацию коллективом. Но даже эти несистемные процессы преимущественно коснулись стационаров, клиник, институтов. Они всегда имели в обществе традиционный приоритет по отношению к поликлиникам.

Звериное здоровье, чтобы болеть

Этот спонтанный процесс не возродил систему здравоохранения, а лишь приподнял часть сохранившихся медицинских организаций в столицах и некоторых крупных городах регионов-доноров. Периферийная медицина, особенно поликлиническая служба, изменилась мало. Более того, в большей части системы здравоохранения все еще продолжались процессы распада и лишь в отдельных местах — незначительного подъема. И в такой ситуации было решено проводить реформу системы здравоохранения.

Суть реформы в конечном итоге свелась к тому, чтобы из едва выживших остатков здравоохранения выдавить больше, чем они давали на тот момент: например, была поставлена амбициозная задача к 2020 году выйти на европейский уровень оказания медицинской помощи (как будто Европа нас подождет до 2020 года!). И делать это стали традиционно — «умными» директивами. В процессе реформ на оставшиеся участки медицинской службы, функционирующие на голом энтузиазме медиков, начали навешивать, по образу и подобию бухгалтерии, безальтернативное бумажное делопроизводство. Бухгалтерский баланс и учет с оформлением кучи бумаг заменили врачевание. Например, введенные министерством «Порядки госпитализации больного» подразумевают бесперебойную надежную квалифицированную работу поликлинической службы, обеспечивающую больному своевременное первичное обследование, постановку достоверного диагноза и обязательную выдачу направления в стационар. Как это обеспечить, если в поликлинике нет соответствующего узкого специалиста или он приезжает раз в неделю и к нему огромная очередь на месяцы? Об этом никто не подумал. Тем более не подумали о деревне, где по другой «умной» директиве закрыли фельдшерский пункт и надо ехать по бездорожью за 50–100 километров, чтобы попасть, если сильно повезет, к врачу.

В тех же случаях, когда измученный больной «догадается» сам, без направления, приехать в стационар, врач не имеет права (по следующему «умному» формуляру сверху) его госпитализировать, так как нет направления из разваленной региональной поликлинической службы. Так замыкается «петля для больного», которому необходимо звериное здоровье, чтобы преодолеть кабинетные директивы в поисках врача. В странную ситуацию попадает и врач, который имеет все необходимое для оказания помощи нуждающемуся пациенту, но не может выполнить свой врачебный долг из-за отсутствия паршивой «бухгалтерской накладной» — направления.

Аналогичные проблемы с квотами на высокотехнологичную помощь — получение их стало похоже на розыгрыш в лотерею. Выигрыш из расчета 1 на 100. Повезет — поедешь на лечение, не повезет…

Кто за что платит

Ключевое условие выздоровления нашей медицины — прекращение политики недоверия, которую все эти годы Минздрав проводит по отношению к медицинскому сообществу, в частности к главным врачам. Эта политика обусловлена колоссальным недофинансированием отечественного здравоохранения и жесткой установкой управлять им из единого центра. При этих условиях в такой огромной стране, как Россия, всегда будет соблазн унифицировать все до уровня понимания среднего чиновника из центра — так легче управлять. Сразу оговорюсь, что это невозможно, поскольку все территории — разные, и проблемы у них разные, и, самое главное, пациенты все разные, даже с одним и тем же заболеванием люди, в силу своих природных отличий, требуют разного подхода. И именно эта тупая стандартизация является причиной того, что медицина сегодня не может реализовать весь имеющийся у нее потенциал в оказании пациенту нужной ему помощи.

Для того чтобы начать куда-то двигаться, необходимо четко сказать, сколько у нас стоит та или иная «медицинская услуга» (медицинская помощь) и кто за нее должен заплатить. Сегодня такого понимания нет.

Например, что финансировало государство в МНТК «Микрохирургия глаза»? Объем бюджетного финансирования в лучшие времена составлял около 20% годового дохода организации. Это финансирование было исключительно постатейным с акцентом на поддержание минимальной жизнеспособности учреждения. Прежде всего на коммунальные услуги — бюджет по этой статье доходил максимум до 70% требуемого, но никогда не составлял 100%. Это была лучшая статья финансирования, все остальные были значительно меньше. А такие статьи, как оборудование и ремонт основных фондов (здания, инженерных систем и т. д.), финансировались экзотически, в виде отдельных сумм, которые неожиданно перепадали некоторым учреждениям.

В результате на 2011 год в МНТК купленное на бюджетные деньги оборудование составляло 10–15% всего оборудования. Все остальное было куплено на внебюджетные деньги, заработанные коллективом. Такая же ситуация была с содержанием и воспроизводством основных фондов (здания инженерных систем и т. п.). То есть МНТК содержался в основном усилиями и трудом коллектива, который заработанные деньги не проедал, а вкладывал в организацию.

Помимо того что бюджетное финансирование по всем статьям неполное, оно еще и не сбалансировано между статьями расходов: разница недофинансирования между статьями составляла от 20 до 80% (например, по одной статье на год выделено денег только на восемь месяцев, по другой — на три).

Сельская медицина — наиболее пострадавшее в ходе реформ звено системы отечественного здравоохранения

Появившееся дополнительное бюджетное финансирование по высоким медицинским технологиям (ВМП) выделялось на 12–15 тыс. операций в год, тогда как всего мы их делали 320–350 тыс. в год. То есть дополнительные 3% операций в год существенно изменить ситуацию не могли. Зато они принесли массу проблем: эти деньги приходили на четыре статьи (зарплата, начисление на зарплату, расходные материалы и лекарства). Утвержденного механизма их расходования нет, поэтому при проверках трактовать их использование можно как угодно. Это значит, что лечебное учреждение потенциально всегда будет зависеть от настроения проверяющего.

ВМП — это единственная зона, где выделенные финансы напрямую связаны с количеством пролеченных больных. Каким образом осуществить этот расчет, если финансируется только четыре из более чем десятка необходимых статей, знает только бог и, конечно, проверяющий. Причем каждый из них интерпретирует это по-своему.

Обязательное медицинское страхование (ОМС) официально финансирует пять статей расходов на своих больных, а где взять деньги на финансирование других статей, никто не знает. На этот счет нет ни регламента, ни правил расчета. Некоторые функционеры от власти пытаются объяснить, что остальные статьи нужно закрывать из статей бюджетного финансирования, выделенного на содержание организации. Во-первых, на этот счет нет ни одного разрешительного документа. Во-вторых, сколько денег можно брать на эти цели, из какого расчета, что делать со статьями, где деньги закончились быстрее, чем на других статьях? То есть механизма, как этим законно пользоваться, нет. Самое интересное, что его и не может быть, так как статьи расходов между собой не сбалансированы и тем более не сбалансированы бюджетные деньги и деньги ОМС.

Всю эту финансовую неразбериху невозможно урегулировать без знания цены конкретного вида медицинской помощи (услуги). В этом случае будет понятно, сколько денег нужно для ее оказания. Сколько может дать на это бюджет, сколько ОМС и т. д. И тогда можно будет рассчитать, из каких источников какие расходы можно покрывать в каждом конкретном виде медпомощи.

Мы провели такие условные расчеты в МНТК и вывели условные цены. Согласно этим ценам велось ежегодное расходование средств. Например, условная расчетная стоимость операции по замене хрусталика составляет 20 тыс. рублей. А это значит, что для того, чтобы провести операцию с помощью современных технологий бюджетному больному, мы должны дополнительно найти 12 тыс. рублей, ОМС-больному — 15 тыс. рублей, ВМП-больному — 3 тыс. рублей. При существующей системе в здравоохранении реально дополнительные деньги можно заработать только на платных больных — это так называемые внебюджетные деньги. (Или «попрошайничеством» у сильных мира сего, включая государство, но этот вид «искусства заработать» мы рассматривать не будем.) Отсюда вывод: для того, чтобы нормально лечить, нужно сначала найти платного больного, заработать на нем денег и доплатить за больного по бюджету и ОМС. Все это строится на энтузиазме персонала, который должен создать условия для того, чтобы пришло как можно больше платных больных. И конечно, согласиться на то, чтобы заработанные деньги пошли на доплату бюджетным и ОМС-больным. Если удается убедить коллектив в таком подходе, то это приводит к росту объемов лечения с помощью современных технологий, что неизбежно поднимает уровень качества лечения и, разумеется, стимулирует приход новых больных, в том числе платных. Такая непростая экономическая система, построенная в МНТК «Микрохирургия глаза» за последние десять лет, позволила увеличить количество пролеченных «бесплатных» больных вдвое. В среднем за год лечилось порядка 100 тыс. больных за бюджетные и ОМС-деньги, около 120–150 тыс. лечились платно и еще порядка 100 тыс. — бесплатно, за счет денег, заработанных коллективом. Общая эффективность лечебной деятельности учреждения по отношению к объемам бюджетного финансирования возросла в 3–3,5 раза, а доля в них бесплатных больных — вдвое. При этом все больные, вне зависимости от источника финансирования, оперировались с помощью одинаковых современных технологий, обеспечивающих высший международный стандарт качества. Разработанная нами экономическая модель не нарушает законов, но она, безусловно, вынужденная. Овладеть ею может не каждый руководитель и не во всех специальностях. Но даже эта модель показывает, насколько эффективнее может быть медицина, если в нее введены элементарные экономические приемы.

Конечно, было бы гораздо проще, если бы все имело цену и по этой цене рассчитывались с клиниками за лечение больных. Сделать это в масштабах здравоохранения нелегко, тем более при такой территории страны с разным уровнем оказания медицинской помощи. Но начинать необходимо, и делать это нужно постепенно, пошагово: по отдельным специальностям, клиникам, заболеваниям, регионам.

Нужен честный подход

Как обычно выворачиваются из сложившейся ситуации главные врачи? При имеющемся бюджетном недофинансировании главному врачу за бюджетные деньги выгодно лечить как можно меньше людей, чтобы снизить хотя бы часть не покрытых государством расходов. Такие же проблемы в еще большей степени относятся к лечению ОМС-больных, где недофинансирование достигает 70% стоимости услуги. Это все толкает главного врача не на то, чтобы он качественно развивал медицинскую помощь, осваивал новые технологии, которые, естественно, будут дороже стоить, а на уворачивание от вызовов сложившейся порочной системы финансирования медицины. За счет чего главный врач может увеличить количество пролеченных больных? В основном за счет экономии на: заработной плате, ремонте, оборудовании — или за счет того, что больной приносит с собой то, чем его лечить. Все это не улучшает существующую медицину и не способствует ее развитию. Сегодня более 90% медицинских учреждений пытаются выжить в этой конструкции. И каждый из главных врачей специализируется на профессионального попрошайку, который вынужден «изобретательно» просить у Минздрава, спонсора, города: на ремонт, на зарплату, на лекарства. Система не настроена на то, чтобы готовить самостоятельного главврача, мыслящего экономическими категориями, умеющего прогнозировать развитие организации, эффективного управленца и хозяйственника. Это, скорее, человек, умеющий в условиях экстрима затыкать перманентно возникающие дыры. Участь обычных врачей тоже незавидна. Недавно министр здравоохранения Вероника Скворцова заявила, что в отрасли наблюдается дефицит врачей в 150 тыс. человек, премьер Дмитрий Медведев говорил о 200 тысячах. Притом что всего у нас 600 тыс. врачей. Я недавно смотрел результаты социологического опроса врачей на тему возможных причин их неудовлетворенности, и их ответы весьма показательны. На первом месте — профессиональная неудовлетворенность, на втором — неудовлетворенность управлением в медицине и только на третьем — зарплата.

Существуют лишь два варианта дальнейшего развития ситуации. Первый (наиболее удобный сегодня для властей, которые настаивают на том, что у нас в стране бесплатная медицина) — сохранение теневой медицины, так, как это происходит сейчас, когда больной идет на операцию, покрывая неизвестную ему часть расходов из своего кармана. И второй вариант — постепенно, открыто и честно вводить платные медицинские услуги, четко определив, что пациент получает платно, а что бесплатно. Несмотря на то что платные услуги у нас сегодня разрешены законом, медучреждения их оказывают с оглядкой. Пока для больниц это практически закрытая зона, у них нет культуры выстраивания экономических отношений с пациентами. И в сообществе нет никакой дискуссии о том, как правильно поставить это дело.

Мы должны быть честны перед обществом: если у нас не хватает бюджета на оказание помощи всем, нужно четко определить, сколько не хватает, и сказать об этом. Затем справедливо и рационально распорядиться имеющимися бюджетными средствами. Например, выделить патологии и социальные группы, на которые эти деньги расходуются (в первую очередь скорая помощь, высокотехнологичные операции, дети, пенсионеры и проч.). А дальше привлекать дополнительные средства из других источников финансирования: обязательного и добровольного страхования, предприятий (за это им можно дать какие-то налоговые послабления), самих пациентов, медицинских учреждений (поскольку в них заложен колоссальный ресурс рационального расходования средств). Или, как делают в некоторых странах, тяжелые хронические заболевания берет на себя страховая медицина или государство, а легкие ситуации, разовые визиты человек оплачивает сам. То есть речь идет о создании предельно прозрачного, четкого механизма объединения усилий государства, страховых компаний, предприятий, общества и больного. А поскольку государство планирует дальше увеличивать финансирование здравоохранения, необходимо составить четкий график уменьшения платной составляющей лечения для больного. Самое главное, нужно четко отслеживать результаты — по количеству и качеству пролеченных больных, количеству эффективных учреждений, изменению финансирования и т. д. Динамика развития отрасли должна быть открытой и публично обсуждаться.

Если мы не перейдем на честные взаимоотношения всех участников процесса, мы никогда ничего не наладим. Опыт МНТК показывает, что решить эту задачу возможно. Если вы все делаете честно, открыто, максимально задействовав бесплатные для пациента источники финансирования, люди это понимают. Они ведь живут в реальном мире.

График 1

Число лечебных учреждений в последние годы сокращается

График 2

Доля расходов на здравоохранение в федеральном бюджете

Фанатики на передовой

Лилия Москаленко

Несмотря на кризис здравоохранения, в России есть медицинские центры, в которых оказывают помощь на мировом уровне. Залог их успеха — харизматичность лидеров, стабильное бюджетное финансирование и ставка на многопрофильные высокотехнологичные услуги

Путин как-то пошутил на форуме “Юг России”: мол, хорошо здесь — всегда есть что выпить и закусить. В Адыгее, дескать, сыр производят, а в Краснодарском крае — вино. Тут я встал и сказал: “Знаете, тут можно не только выпить-закусить”, — Владимир Порханов , главврач Центра грудной хирургии в Краснодаре, взволнован не на шутку. — Наша хирургия — одна из лучших в Европе! Сколько слышу: ездили в Израиль, в Германию с позвоночником, не помогло. А вы попробуйте спину полечить в Краснодаре! Иностранцы, не получив результата, едут к нам и выздоравливают. Я, кстати, видел винты, которые Плющенко поставили в Израиле, — плохо они стоят! Они должны “целоваться” — под углом должны быть, под углом!»

Задор главврача понятен. Краевая клиническая больница № 1 имени профессора С. В. Очаповского, на базе которой создан Центр грудной хирургии, — одна из лучших в России. Здесь проводят малоинвазивные операции, пересаживают органы, выращивают клетки и ткани органов. Ежегодно врачи ККБ проводят более трехсот пересадок печени, сердца и легких, несколько десятков тысяч операций на сердце. Более того, врачи клиники совершили прорыв в мировой медицине, впервые пересадив искусственные трахею и гортань, выращенные из собственных клеток пациентов.

Передовые технологии использует и другая региональная клиника — Новосибирский научно-исследовательский институт патологии кровообращения (ННИИПК) имени академика Е. Н. Мешалкина. Кстати, именно с помощью его специалистов был сформирован Центр грудной хирургии в Краснодаре. Под руководством кардиохирурга Александра Караськова новосибирская клиника по объемам медпомощи обогнала абсолютного отраслевого лидера — Московский научный центр сердечно-сосудистой хирургии имени А. Н. Бакулева. Сегодня ННИИПК работает на уровне передовых клиник Европы и Америки, есть и собственные ноу-хау, которым учатся иностранцы, например в области лечения аритмии.

Обе клиники определяют тренд развития отечественного здравоохранения. Однако на фоне общей неблагополучной ситуации в отрасли их пример уникален. За последние двадцать лет отечественная система здравоохранения катастрофически деградировала. Если в советские времена отрасль была мировым лидером по охвату населения и доступности медпомощи, то сегодня она не в состоянии обеспечить потребности населения. Из-за недофинансирования практически утеряны целые направления — диагностика, профилактика, реабилитация, сельская медицина. Изношенность медицинских фондов превысила 70%, дефицит врачей приближается к трети общего количества занятых. Демографические показатели в стране оставляют желать лучшего. Например, средняя продолжительность жизни россиян составляет 58 лет, в то время как в развитых странах — не менее 70–80 лет. Наша страна — лидер по числу осложнений в ходе лечения, по уровню летальности, а также по числу случаев запущенной стадии болезни. Затеянная несколько лет назад бывшим министром здравоохранения Татьяной Голиковой реформа в силу своего формального, начетнического характера лишь усугубила негативные процессы: привела к росту бюрократизации, увеличению очередей и снижению доступности помощи для пациентов.

На фоне столь депрессивной картины опыт краснодарского и новосибирского центров выглядит уникальным. За последние пять лет смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в Краснодарском крае и Новосибирской области снизилась на 50%, число постоперационных осложнений — на 70%. Мы посетили краснодарский Центр грудной хирургии и Новосибирский научно-исследовательский институт патологии кровообращения, чтобы понять, каким образом им удается быть на передовой.

Дело, которому служишь

Ключевой фактор успеха медицинских центров — харизма их руководителей. Владимир Порханов соединяет в себе черты советского врача и современного менеджера. Один из сильнейших в стране торакальных хирургов, ученик легендарного Николая Амосова , Порханов всего за десять лет создал с нуля передовой Центр грудной хирургии на базе краевой клинической больницы. Идея развивать центр была рискованной — с сердечно-сосудистыми патологиями в крае раньше не работали. Но Порханов понимал, что это необходимо: такие заболевания — главная причина смертности в стране. Центр помогли сформировать специалисты с мировым именем, такие как итальянский трансплантолог Паоло Маккиарини или тот же Александр Караськов из Новосибирска, ученик академика Евгения Мешалкина , одного из основоположников советской кардиологии. Технический склад ума (в детстве Караськов хотел стать инженером) заставляет его регулярно изучать мировые медицинские ноу-хау. Будучи членом Европейской ассоциации кардиоторакальных хирургов (область хирургии и кардиологии, работающая с патологиями сердечно-сосудистой системы), Караськов стал инициатором программ обмена опытом между клиниками Новосибирска, Германии, Италии и США.

Медицинские лидеры внешне не похожи. Караськов — технократ, видно, что с детства интересовался математикой и физикой. У него громкий уверенный голос, он быстро и четко проговаривает каждое слово. Клиника Караськова буквально заполнена разными технологическими новинками: например, в ней установлен знаменитый робот «Да Винчи» — четырехрукий автомат, который совершает операцию. Его действиями управляет хирург с помощью пульта дистанционного управления: он видит на мониторе оперируемый участок в 3D-изображении c многократным увеличением. «Наводить прическу уже некогда, задавайте любые вопросы, все расскажу», — говорит Караськов, влетая в приемную в хирургическом халате, в колпаке, снимая с лица маску. Сейчас время обеда, директор новосибирской клиники только что завершил сложную операцию. Он оперировал и ночью, до шести утра. Через полтора часа Караськов должен быть у полпреда президента. Так что он предлагает нам еще раз прийти в клинику в полдевятого вечера, чтобы продолжить беседу. Совершенно непонятно, когда этот человек спит и спит ли он вообще.

Порханов скорее гуманитарного склада — очень артистичен, любит яркие обороты речи и хороший внешний вид. Про такого говорят: идеальный пиарщик. «Я сегодня не буду много говорить: просто открою для вас двери хирургии, реанимации, клеточной лаборатории. Дам вам телефон Паоло Маккиарини, пусть он и скажет, чего мы добились за эти годы. Сам говорить не буду: мужчины себя не хвалят».

Стратегии медицинских корифеев сходны. Обоим удалось добиться от власти сносного финансирования, привлечь лучшие кадры, перейти от узкой специализации к многопрофильности, разработать свои уникальные подходы в лечении и создать поэтапную систему медпомощи.

Предпринимательство в медицине

В новосибирской клинике полным ходом идет ремонт. Старое семиэтажное здание было построено еще академиком Мешалкиным в 1973 году, в этом году завершится первая очередь реконструкции комплекса. В самой клинике — чистота и порядок. При этом обращает на себя внимание качество уже выполненного ремонта: все детали — даже краны в рукомойниках — очень добротны.

«В свое время Александр Караськов понял, что эффективное развитие медицины в современном мире невозможно без внедрения инновационных технологий, а для этого требовалось изменить формат научного центра. В том числе создать комфортные условия для пациентов и врачей», — рассказывает Артем Пухальский , советник директора научного центра. По его словам, сейчас в очереди на реконструкцию стоит операционный блок — в клинике 12 операционных для открытых вмешательств. Несмотря на ремонт, клиника ни на один день не прекращала работу. Здесь нет пациентов, которые лежат в коридорах, и нет врачей без ординаторских. В перспективе количество желающих лечиться в клинике можно увеличить на 25%, но для этого необходим дополнительный коечный фонд.

Ежегодный бюджет научного института в Новосибирске составляет 4 млрд рублей, которые предоставляет федеральный бюджет. Добиться его было непросто. В 1990-е институт едва не закрыли, выжить удалось только благодаря взаимозачетам, с помощью которых был закуплен необходимый минимум: дыхательные аппараты, мониторы, ангиографический комплекс. «Приходилось выкручиваться: где-то региональные власти помогали, где-то — спонсоры», — вспоминает Александр Караськов. Тогда он решил наращивать объемы высокотехнологичной помощи. Помимо кардиохирургии в центре начали развиваться наиболее сложные направления медицины: нейрохирургия, лечение сочетанных патологий (например, сердечно-сосудистых заболеваний и опухолевых процессов), трансплантология. Это позволило центру сократить убытки, например, за счет оборачиваемости койки в реанимации и стационаре — высокотехнологичные операции позволяли пациенту восстановиться максимально быстро. Да и лист ожидания на операцию сократился. «Эффективность клиники резко возросла, и это позволило нам получать больше финансирования от государства, — вспоминает Артем Пухальский. — Закон сегодня предусматривает систему оплаты медицинского труда, построенную на учете эффективности: оклад составляет примерно 14 процентов фонда зарплаты, остальное — премия. Чем больше квот мы получим, тем выше будет размер премии».

Были и трудности. Онкологи настороженно восприняли идею новосибирского центра развивать это направление: им показалось, что кардиологи зашли на чужое поле. «Они говорили: зачем вы это делаете, мы же не занимаемся кардиохирургией. Мы пытались объяснить, что не хотим работать на онкологическом рынке, у нас другой сегмент — сегмент особо сложных клинических случаев, смешанных патологий. На их лечение огромный неудовлетворенный спрос. Мы снабдили имеющееся оборудование дополнительными опциями и начали работать», — рассказывают врачи в клинике.

Приходилось и рисковать. Так, в институте разработали оригинальный способ лечения нарушений ритмов сердца. Но гарантий его эффективности не было: в медицинской науке трудно спрогнозировать результат. Многие бы отказались от этой идеи, Караськов же добился в Минздраве дополнительного финансирования этого проекта. Так был создан крупнейший аритмологический центр в России, а технология стала первым отечественным способом лечения сердечных заболеваний, который вошел в европейские рекомендации Общества кардиологов. «Несмотря на то что здравоохранение рынком как таковым не является, предпринимательская инициатива очень важна. Она и делает клинику лидером», — утверждает Артем Пухальский.

Хорошая медицина не может быть дешевой

Владимир Порханов сдержал свое слово. Нам показали клинику изнутри: диагностику, реанимацию и, конечно, саму хирургию. Облаченные в специальные одноразовые костюмы-скафандры, мы с фотографом похожи на первопроходцев на Луне. Нас приглашают в операционную. Идет коронарное шунтирование, сейчас больному — мужчине лет сорока — будут останавливать сердце. «Расскажите чего-нибудь», — неожиданно просит хирург, который трудится над вскрытой грудиной. Операция долгая, много ручной работы, ассистенты и анестезиолог в полном молчании следуют указаниям хирурга. «Каковы сейчас тренды в шунтировании?» — спрашиваю я наобум: вид растерзанного тела смущает. Хирург кивает, очевидно, радуясь возможности поговорить. «Вот такие открытые полостные операции понемногу сходят на нет. Сейчас в западных странах операции совершают роботы, малоинвазивным методом. Это позволяет не вскрывать грудную клетку — все манипуляции хирург совершает с помощью катетера, который вводится через пару проколов, и операция занимает тридцать-сорок минут, а не пять-шесть часов, как открытая операция. Кроме того, неинвазивное вмешательство имеет куда меньше побочных эффектов, чем полостная операция, например, у больного не образуются свищи».

Краснодарская больница намерена увеличить число таких малоинвазивных операций — сегодня они составляют треть объема медпомощи. Нас с фотографом ведут в другую операционную. Это вполне обычная комната: мониторы да молодые люди за ними. Вскоре становится понятно, что они направляют ход операции, которую видят на экране. «Вот, видите, больного привезли ночью с подозрением на инсульт, — буднично говорит молодой парень в свитере с накинутым поверх белым халатом, — через сосуд в бедре в устье пораженного сосуда был введен специальный катетер, через него проведен тонкий металлический проводник со стентом. Мы наблюдаем за его движением через экран специального рентгенаппарата».

В отличие от новосибирского центра, финансируемого из федерального бюджета, технологический уровень краснодарской клиники обеспечивается губернатором края Александром Ткачевым , который отводит на здравоохранение треть краевого бюджета. Это беспрецедентный для России случай. «Александр Ткачев считает, что хорошая медицина не может быть дешевой, — говорит нам Владимир Порханов. — Если мы хотим качественно лечить, то у нас должна быть умная техника. Мы хорошо укомплектованы диагностическим и хирургическим оборудованием».

Внедрение высоких технологий позволило увеличить рентабельность клиники и выйти в новые ниши. Появилась трансплантология, а следом клеточная лаборатория, где органы выращиваются из клеток пациента. Для таких экспериментов регионального бюджета было уже недостаточно, и центру пришлось искать другие источники финансирования. «Мы поставили задачу вырастить искусственную трахею с использованием клеток пациента, — говорит г-н Порханов. — Для такого опыта требовались колоссальные средства, и мы вместе с Паоло Маккиарини подали заявку на получение мегагранта правительства РФ на проект в сфере регенерации дыхательных путей. В рамках этого проекта была выращена искусственная трахея, которую благополучно пересадили двум пациентам, пострадавшим в аварии».

Денег все равно не хватает

Примечательно, что доля платных услуг в обоих центрах незначительна. В краснодарской клинике она не превышает 3%, в новосибирском институте — 4%. Эти услуги клиника оказывает жителям других регионов и стран. Оба лидера считают, что негуманно брать с пациента деньги за высокотехнологичную хирургию. Да и соплатежи пациентов не позволят клиникам развиваться в полную силу. «К сожалению, схема нашего финансирования такова, что бесплатные услуги мы оказываем только жителям нашего края. Бывали случаи, когда пациенты из других регионов прописывались в Краснодарском крае, чтобы получить у нас помощь, — вспоминает Порханов. — Я бы лечил всех бесплатно. Даже в коммерчески ориентированной медицине США действует это правило. Если там, к примеру, от разборок пострадает мексиканец без страховки, его все равно прооперируют бесплатно, используя самые современные лекарства и оборудование».

Александр Караськов тоже считает, что госзаказ — единственная возможность сделать высокие технологии доступными. «Делать серьезные, глобальные вещи в коммерческой медицине нереально, смешно, забудьте об этом», — говорит он.

Несмотря на то что финансирование высокотехнологичных медцентров гораздо лучше, чем у других лечебных учреждений, зачастую и его не хватает. «Квота на кардиохирургию не меняется много лет. Она составляет 200 тысяч рублей. Эти средства покрывают только стандартные операции. Если же появляются осложнения, затраты могут увеличиться и до миллиона. Их взять неоткуда», — делится Александр Караськов. Проблемы создает и 94-й закон о госзакупках, который обязывает клиники покупать дешевые отечественные расходные материалы. «Шву, сделанному отечественной нитью, нельзя доверять, из дырочек кровь пульсирует, часто операцию переделывать приходится, — горячится Караськов, — потому мы закупаем немного иностранных нитей. Каждую нить я использую не один раз, а десять. Такая же ситуация и с остальным. В итоге иностранный коллега тратит на операцию расходников на 40 тысяч евро, а наш хирург — всего на пять. И получает он зарплату в десятки раз меньше».

Высокотехнологичная помощь, развитием которой сегодня озаботилось государство, требует дорогих оригинальных препаратов, а не их дешевые копии. «В трансплантологии невозможно использовать дженерики. Людям, перенесшим такие операции, необходимо всю оставшуюся жизнь использовать оригинальные иммунодепрессанты, которые позволяют предупредить отторжение пересаженных органов», — говорит Владимир Порханов.

Очевидно, что дальнейшее развитие медицины в России без увеличения финансирования невозможно. «Если бы за операцию, которая стоит 40 тысяч евро, государство отдавало бы не пять тысяч, как сейчас, а хотя бы 15, то мы бы оперировали в два-три раза больше людей. Мы бы решили все свои проблемы, в том числе социальные, строили бы сотрудникам жилье, увеличили бы премиальный фонд, обучение. Делаем это и сегодня, но со скрипом: приходится просить иностранных специалистов войти в наше положение, чтобы они дали учиться нашим сотрудникам бесплатно либо за символические деньги», — говорит г-н Караськов.

Отбросьте призвание

Врачи в обеих клиниках на стандартных седовласых хирургов не похожи. Эти довольно молодые люди куда больше напоминают каких-нибудь программистов — может быть, потому, что у мониторов им приходится проводить больше времени, чем у операционного стола. Сегодня в России не хватает почти 200 тыс. врачей разных направлений, притом что всего врачей в стране не более 600 тысяч. «Дурак, что ли, молодой человек сегодня в медицину идти, когда нефтянка есть? Привлечь кадры можно, только обеспечив им достойное существование, — убежден Порханов, — зарплата должна позволять врачу брать ипотеку или арендовать жилье. Отбросьте призвание. Мы не должны ориентироваться на фанатиков! Надо выстроить систему, где доходы конкурируют с торговлей, с сырьевыми отраслями». В краснодарской клинике средняя зарплата медсестры составляет около 50 тыс., хирурга — свыше 100 тысяч. Помимо этого в Краснодарском крае есть губернаторские программы, субсидирующие банковские кредиты для медиков. Это неплохие условия, особенно для региона, поэтому недостатка в специалистах у Центра грудной хирургии нет.

Вкладывается в кадры и Научный центр имени академика Мешалкина. «Мы даем сотрудникам возможность учиться в ведущих клиниках за рубежом, — говорит Артем Пухальский, — это притягивает к нам специалистов из разных регионов: у нас работают врачи из Тюмени, Барнаула, Санкт-Петербурга. Вот недавно переманили хирурга из питерского НИИ нейрохирургии имени академика А. Л. Поленова».

«Я приехал в Новосибирск два года назад, — рассказывает “переманенный” руководитель группы эндоваскулярной ангионеврологии Кирилл Орлов . — В Санкт-Петербурге на пять миллионов жителей имеется несколько эндоваскулярных клиник, а здесь наше направление — центральное в Сибирском регионе и охватывает порядка 40 миллионов жителей. Средний возраст врача в новосибирском центре — 30–35 лет, в то время как средний возраст в отрасли в целом — около 50 лет. При этом в 35 лет наши врачи абсолютно матерые, потому что такова интенсивность труда. Когда технологии часто меняются, врачу необходимо постоянно учиться, анализировать и применять новые знания. Люди старшего возраста с этим хуже справляются, они менее мобильны».

Новосибирская клиника — кузница кадров для отрасли. «Сегодня в России открывается множество кардиоцентров — в Томске, Красноярске, Иркутске, Тюмени, Перми. Нам оттуда звонят и спрашивают: кого вы можете дать? Потому что специалистов в стране — единицы, для их подготовки требуется много времени. Если врач у нас — правая рука заведующего и хочет служебного роста, мы предлагаем ему перейти в новый центр, где есть реальная возможность сделать карьеру. Так в отрасли происходит интеграция — за счет перетока кадров. Успех наших партнеров — это наш успех», — отмечает Пухальский.

Особенность новосибирской клиники — тесная связь врачей и ученых из соседнего Академгородка. «Раньше я работал в Институте ядерной физики и больше занимался теоретическими исследованиями, а сейчас могу на практике реализовать свои идеи», — говорит медицинский физик Игорь Бедный . В пользу такого сотрудничества он приводит и другие факты: например, работа с современной техникой зачастую требует от врачей специальных технических знаний, поэтому физики помогают с ней справиться.

Восстановить систему

Еще один фактор успеха обеих клиник — вертикальная интеграция. Зачастую врачи не могут быстро оказать высокотехнологическую помощь потому, что у пациента нет правильного диагноза. Кроме того, многие поликлиники попросту не знают о возможностях высокотехнологичных медцентров, а значит, и не направляют туда пациентов. «Мы сталкивались с этим очень часто и наконец решили развивать собственную диагностику», — говорит Александр Караськов. В новосибирском научном центре появилось приемно-диагностическое отделение, где пациента обследуют, а затем направляют документы в регион его проживания, чтобы получить направление на лечение. Но поскольку региональные поликлиники в России работают неэффективно, институт отправляет туда консультативно-диагностические бригады специалистов, которые ведут прием пациентов со сложными случаями.

В перспективе ННИИПК планирует открыть и реабилитационный центр. «С диагностикой мы разобрались: сегодня пациент так или иначе находит нас. Но мы ничего не знаем о пациенте после операции. Как в этой ситуации можно оценить качество лечения? Состояние на момент выписки недостаточный показатель, — утверждает Артем Пухальский, — поэтому мы собираемся строить большой реабилитационный центр, у нас уже есть под него земельный участок, совсем рядом с институтом. Однако будет ли он финансироваться государством, мы пок а не знаем».

Развивает смежные этапы медпомощи и краснодарская клиника — там сформировано диагностическое отделение, в которое дают направление кардиологи поликлиник края. «У нас налажена хорошая связь с краевыми поликлиниками. Если местный кардиолог видит, что обычная терапия не приносит результата, он направляет запрос в нашу поликлинику, и мы вызываем пациента к себе. В течение суток мы ставим ему точный диагноз, и далее пациент отправляется наблюдаться у лечащего врача, либо — на операцию в наш центр», — рассказывает Владимир Порханов. Он планирует развивать и реабилитационный центр, пока же сотрудничает с санаториями на Черноморском побережье.

В общей сложности новосибирская и краснодарская клиники готовы увеличить объем медпомощи на 25–50%. «Пока спрос на высокотехнологичные услуги в России многократно превышает предложение, — говорит Артем Пухальский, — мы делаем в год 14 тысяч операций, а ежедневных запросов на сайте клиники сегодня — около полутора-двух тысяч».

В подготовке материала принимала участие Софья Инкижинова

ННИИПК им. академика Е. Н. Мешалкина

Факторы успеха:

[?] харизма директора - хирурга Александра Караськова;

[?] ставка на высокотехнологичную медицинскую помощь;

[?] уход от узкой специализации к многопрофильности, работа с сочетанными патологиями;

[?] собственные ноу-хау: создание оригинального метода лечения аритмий;

[?] умение привлекать и выращивать кадры, давая им возможность учиться в лучших зарубежных клиниках, работать с уникальными патологиями на современном оборудовании;

[?] контроль за диагностикой: работа с краевыми поликлиниками, формирование выездных бригад врачей в регионы, где не хватает поликлиник.

Факторы риска:

[?] недостаточное финансирование;

[?] Закон о госзакупках № 94, по которому клиникам нужно приобретать наиболее дешевые расходные материалы и лекарства;

[?] слабое знание российских поликлиник о возможностях новосибирского центра;

[?] недостаток врачей в стране.

Центр грудной хирургии в Краснодаре:

Факторы успеха:

[?] харизма главврача - хирурга Владимира Порханова;

[?] ставка на высокотехнологичную медицинскую помощь;

[?] развитие многопрофильности: трансплантологии, клеточной лаборатории;

[?] хорошее финансирование благодаря политике губернатора Александра Ткачева;

[?] умение привлекать молодые кадры;

[?] формирование собственного диагностического отделения.

Факторы риска:

[?] Закон о госзакупках № 94, по которому клиникам нужно приобретать наиболее дешевые расходные материалы и лекарства;

[?] недостаток врачей в стране;

[?] зависимость от местной администрации.

График 1

Процент летальности при наиболее сложных операциях в ННИИПК снижается

График 2

Доля операций с участием роботов в новосибирском институте растет

График 3

Эффективность работы краснодарского Центра грудной хирургии растет

Элитное образование для всех

Александр Механик

Концепция «школы компетенций», сформировавшаяся в США, сегодня стала образцом для российских реформаторов образования, в то время как сами американцы с 1960-х годов тосковали по советской «школе знаний», а сейчас берут пример с японцев, повторивших главные черты образовательной политики царской России и СССР

Рисунок: Константин Батынков

Практически все время, пока идет школьная реформа, и педагогическая, и широкая общественность ждут, когда им объяснят, как эти реформы связаны с целями образования, и назовут эти цели. Ведь все звучавшие объяснения касались в основном экономики и организационных вопросов. В косвенной форме ответ мы услышали при утверждении образовательных стандартов, поскольку из них можно было сделать определенные выводы о содержании образования, которое непосредственно связано с целями. Тем более что ведущий разработчик первого варианта стандарта генеральный директор издательства «Просвещение» Александр Кондаков, выразив в своем интервью радио «Свобода» сомнение в необходимости изучения в школе «Войны и мира», вылил свое представление о целях образования в чеканную формулу, которая и легла в основу проекта стандарта: « Все то, что входит в школьную программу, должно обеспечить ребенку его дальнейшую успешность» (см. «Патриотизм без “Войны и мира”» в «Эксперте» № 5 за 2011 г.). И хотя в последующем команда разработчиков стандарта была заменена, из его обновленного и уже утвержденного текста можно понять, что подход к целям образования не изменился.

Такой подход коренным образом отличается от традиционных европейских представлений, идущих еще от Яна Коменского, о главной цели школы — народном просвещении, для достижения которого школа должна предоставить ребенку знания в объеме, необходимом и достаточном для:

— гармоничного интеллектуального и нравственного развития;

— обеспечения широты кругозора, достаточного для понимания всей сложности современной жизни и формирования представления о происходящих в стране и мире процессах — научных, политических, экономических;

— обеспечения возможности осознанного выбора профессии и, более широко, жизненного пути;

— обеспечения возможности дальнейшего образования и самообразования.

Успешность в системе традиционного образования подразумевалась как его естественный результат, а не самоцель. Тем более что в понятие успешности разные категории людей вкладывают разный смысл. Для одних это карьера — ученая или чиновничья, для других удовлетворение от полноценной, с их точки зрения, жизни — семьи и занятия любимым делом, работой и увлечением. Автор этих строк вспоминает свою встречу на студенческой стройке, во время учебы в институте, с деревенским водителем, который вечерами после работы читал нам, студентам, стихи разных поэтов, поражая своей литературной эрудицией, которая основывалась на хорошем советском школьном образовании. Для него жизненный успех, ставший возможным благодаря полученному образованию, заключался в том, что он мог после работы, которую он выполнял вполне ответственно, предаваться любимому занятию — чтению стихов.

Собственно говоря, это и есть основной предмет дискуссии об образовании, которая сейчас идет в российском обществе: что считать критерием успеха и образовательной системы, и ее выпускника?

Ассимиляция или академические успехи

Ян Коменский не мог предвидеть, что в эпоху модернизации перед школой встанут новые задачи, порожденные новыми обстоятельствами жизни. В первую очередь это задачи социализации. С времен Коменского и до XIX века эту задачу решали семья и церковь. Знания, полученные в школе, в этом смысле носили вспомогательный характер. Для протестантов, к которым принадлежал Коменский, обучение грамоте было первым шагом к освоению Святого писания, которое протестанты, в отличие от католиков и православных того времени, должны были уметь самостоятельно читать, изучать и объяснять. Не случайно идея всеобщего образования, в том числе среди женщин, победила в первую очередь в протестантских странах.

По мере секуляризации общества задачу социализации и воспитания все в большей степени брала на себя школа. Собственно, об этом говорит знаменитая фраза, приписываемая Бисмарку: «Прусский учитель выиграл сражение при Садовой» (речь идет о битве 1866 года, когда прусская армия разбила австрийскую). Уже не церковь, а учитель воспитал нового гражданина Германии, подготовив его к жертвам во имя ее объединения.

В странах, которые формировались мигрантами, прибывавшими из разных стран с разной культурой, социализация становилась не просто еще одной из задач школы, а превращалась в главную, которой подчинялись все остальные. И это обстоятельство очень сильно развело пути развития школьного образования в Европе, в том числе в России, и в странах с преобладающим мигрантским населением, в первую очередь в США. А поскольку наши реформаторы в значительной мере ориентируются в своих реформах на американскую школу, интересно понять, подходит ли такой образец для России. Этот анализ нам облегчает недавно вышедшая на русском языке замечательная по полноте описания школьных проблем Америки книга бывшего декана Высшей педагогической школы Гарвардского университета Патрисии Грэм «Америка за школьной партой. Как средние школы отвечают меняющимся потребностям нации», которая позволяет нам снова обратиться к проблемам, поднятым в упомянутой выше статье «Патриотизм без “Войны и мира”», сравнить их с проблемами американского образования. И вообще сравнить исторические пути развития образования в США и в России.

В своей книге Грэм отмечает, что в конце XIX — начале ХХ века, то есть в эпоху, когда образование в США стало всеобщим, главной задачей средней школы была ассимиляция и воспитание детей в духе американских добродетелей, которые должны были обеспечить принятие детьми разных народов единых правил человеческого общежития. При этом проблемы академической успеваемости отходили на второй план: «Школьные учителя и администраторы понимали, что их дело — воспитывать добродетельных граждан, большинство из которых могли вполне обойтись весьма скромными познаниями». Такое понимание школьных задач поддерживалось еще и присущим многим американцам специфическим представлением об эффективности образования. Грэм цитирует известного американского педагога Дэвида Снеддена, требовавшего от школ эффективности, которую должен контролировать бизнес, «с подозрением относящийся к так называемому академизму». В результате в американской школе торжествовало представление, что учебный материал должен быть доступным для усвоения максимально большому количеству учащихся и пригодным для немедленного применения на практике. Конечно, в Америке были разные точки зрения на цели и задачи массовой, государственной школы, но преобладающий тренд состоял именно в этом — ассимиляция, воспитание, эффективность. Или, говоря одним словом, в прагматизме. Отсюда, кстати, и пресловутая элективность, то есть право самостоятельного выбора предметов самим учащимся, внедряемое сейчас в России. Зачем изучать то, что учащийся и его родители считают ненужным для будущей жизни?

Это не означает, что Америка оставалась без академически образованных людей. В значительной мере их ряды пополнялись за счет иммигрантов из Европы — тех, кто уже получил академическое образование, и тех, кто сохранял высокую мотивацию к получению образования, тоже присущую европейцам. И конечно, совершенно другое отношение к академическому образованию было в частных школах.

Государство или община

Кроме того, в США школы были делом местных сообществ, а государство до конца XIX века в вопросы образования практически не вмешивалось. Горизонт местных сообществ был узким, таким же был горизонт массовой американской школы. И это было дополнительным фактором, снижающим их интерес к академической стороне дела. В результате в дискуссии концепций «школы знаний» и «школы компетенций» (см. «Между Фоменко и обезьяной» в «Эксперте» № 7 за 2008 г.), которая ведется в мировом образовательном сообществе на теоретическом уровне уже добрых сто лет, а на практическом все двести, американская школа естественным образом оказалась на стороне «школы компетенций», отличающейся большей прагматичностью.

В России, как и в остальной Европе, образование было делом государственным, а требования к школе, в отличие от США, формировала интеллектуальная и государственная элита, к которой можно было предъявить много претензий, но уж точно не в узости горизонта. Вот почему естественным образом здесь сформировалась «школа знаний», отличавшаяся повышенным академизмом. Характерный штрих: в США в школах никогда не изучали классических языков, в России латынь, по крайней мере в гимназиях, дожила до 1917 года.

Основы образовательной системы в России заложил еще Петр I. Первый советский нарком просвещения Анатолий Луначарский писал, что Петр понимал невозможность великодержавия без науки и образования. Как замечает известный исследователь российского образования заведующий кафедрой философии, политологии и социологии МЭИ Андрей Андреев в своей книге «Российское образование. Социально-исторические контексты» (см. «Учебная повинность» в «Эксперте» № 40 за 2009 г.), Петр проектировал Российскую империю «как огромное просветительское учреждение, рассматривающее научные, культурные и образовательные задачи в качестве “государственных”, что предполагало в том числе и использование для их решения методов государственного принуждения». И этот взгляд на образование и просвещение как на государственное дело был характерным для России и в царское, и в советское время, оставаясь таковым до сих пор. Граф Уваров, прославившийся своим консерватизмом, считал, что образование — это государственное дело, «обеспечивающее не только решение тех или иных конкретных задач, но и развитие страны в целом». Такое отношение к образованию характерно для всех стран, проходящих путь догоняющей модернизации, которым нужно в кратчайшее время, не дожидаясь, пока созреет само общество, обеспечить приток в экономику необходимой массы образованных людей.

СССР, Москва. Начальная школа. 1954

Фото: Henri Cartier-Bresson / Magnum Photos / Agency.Photographer.Ru

Российское образование еще со времен Петра I отличалось повышенной математической ориентацией. На эту особенность российской средней школы всех типов опиралось российское высшее техническое образование, которое в этом смысле тоже не было особо прагматичным. Но это позволило заложить основы многих выдающихся научных школ во многих технических дисциплинах, например в металлургии, авиа- и судостроении. В результате в России еще в XIX веке сложилась парадоксальная ситуация: при сохраняющемся невысоком уровне грамотности и невысоком охвате населения средним образованием высшее образование, тоже ограниченное по охвату, находилось на самом высоком, мировом уровне.

Такой разрыв порождал у значительной части русской интеллигенции чувство вины перед народом и стремление искупить ее в том числе образовательной деятельностью, которая воспринималась как моральный долг, а сам процесс образования — как служение, как «добровольная национальная аскеза», по выражению известного русского педагога Сороки-Россинского. Можно сказать, что если в Америке преподавание в школе было просто работой, причем не самой престижной, то в России — служением наподобие религиозного.

Семь американских принципов

После Первой мировой войны в США вновь обострилась дискуссия о целях и задачах школьного образования, которая происходила на фоне роста числа учащихся, заканчивающих не только начальную, но и среднюю школу. Именно тогда известный американский педагог и психолог Льюис Терман разработал систему тестирования вначале призывников для определения степени их готовности к воинской службе, а затем развил этот метод для определения умственных способностей детей — показатель IQ, который, как он полагал, должен помочь определить одаренных детей, чтобы обеспечить индивидуализацию их обучения. С тех пор, несмотря на сомнения многих педагогов и психологов и в Америке, и во всем мире в пользе и эффективности этого метода, тестирование в разных вариантах стало доминирующим методом определения как умственных способностей, так и успехов в обучении в США. А в 1990-е оно докатилось и до России. Конечно, такой метод контроля мог восторжествовать только в системе образования, рассчитанной не на академические успехи учащихся, а только на проверку простейших знаний. Не случайно впервые он был опробован тем же Терманом для выявления слабоумных.

В 1918 году Терман сформулировал семь «Основополагающих принципов среднего образования», которые вскоре были приняты большинством педагогического и родительского сообщества Америки. Как замечает Патрисия Грэм, этот документ еще раз подчеркнул и усилил идею, что целью средней школы в первую очередь является воспитание, а отнюдь не усвоение определенного учебного материала.

Еще одним социологом, философом и педагогом, сыгравшим выдающуюся роль в формировании американской школы, был Джон Дьюи. Он сформулировал принцип «обучение действием», который лег в основу американской педагогической системы, получившей название «педология». Грэм приводит такой пример обучения из практики школы Дьюи: если ученик мог продемонстрировать свои познания в истории Древнего Рима, соорудив модель Колизея, вместо того чтобы писать контрольную работу на эту тему, этого было достаточно для сдачи зачета.

США, Даллас. Начальная школа. 2003

Фото: Георгий Пинхасов / Magnum Photos / Agency.Photographer.Ru

А главное, в основе американской педагогики лежало представление о том, что демократические основы общества должны распространяться и на школу, в основе которой должны лежать потребности самих детей и их право на свободу выбора. Нетрудно догадаться, что выбор детей далеко не всегда был в пользу всестороннего образования и академических успехов.

В результате, как пишет Грэм, «предметы, ранее считавшиеся традиционными и востребованными, — алгебра, геометрия, история Европы, иностранные языки… больше не преподавались или переходили в разряд факультативов… Вскоре сам английский язык перестал быть обязательным предметом, ему на смену пришли “журналистика”, “родная речь”… И все это делалось во имя актуальности и удовлетворения потребностей самих детей».

Деградация школы не оставалась незамеченной американской общественностью. Как отмечает Грэм, еще в 1949 году автор нескольких книг по проблемам американского образования Бернард Белл писал, что «теория и практика американского образования столь порочны, что в нынешнем своем состоянии оно представляет серьезную угрозу для будущего нашей страны и ее основополагающих ценностей».

От свободы к необходимости

Идеи американских педагогов о свободе учащихся перекликались с освободительными идеями русской революции. Вот почему в первые годы советской власти идеи американской педагогики получили популярность и в советской педагогической среде. В частности, их поддерживала Надежда Крупская. Как пишет Андреев, по мнению революционных энтузиастов в педагогике, «революция должна была принести свободу не только рабочему, крестьянину, солдату… но и отданному “в науку” школьнику или студенту. Разрушение старой школы мыслилось прежде всего как устранение всего того, что несло в себе элемент подчинения, нормативности, обязательности, которые ассоциировались с классовым угнетением». И так же, как в американской педагогике, больше внимание уделялось воспитанию (конечно, в советском духе), чем академической стороне дела. Однако, когда перед страной в начале 1930-х встала задача ускоренной модернизации, которая тогда называлась индустриализацией, руководство страны решило вернуться к классической российской школе в том виде, в каком это было возможно в новых советских условиях, в которой основной упор делался на академические успехи учащихся. Как отмечал в своей книге «Инженерное образование в России» выдающийся российско-американский ученый Степан Тимошенко , эмигрировавший в США после революции и посетивший СССР в 1958 году, советские школы напомнили ему дореволюционные реальные училища. Одновременно от педагогики развития, которая была характерна для первых лет советской власти, советская школа перешла к педагогике формирования или даже «ковки» нового человека, классиком которой был признан Антон Макаренко . И надо признать, что советская школа нашла очень удачный с точки зрения власти и с точки зрения полученных результатов способ одновременного решения академических и воспитательных задач. Перефразируя Бисмарка, можно сказать, что именно советский учитель выиграл Сталинград.

После Великой Отечественной войны возврат к классической форме школы был дополнен возвращением в программу, правда ненадолго, курса классической логики, учебник которой написал известный советский философ Валентин Асмус , и формы наподобие гимназической. Рассказывают, что рассматривалось и предложение о возврате в программу школы латинского языка.

Однако успехи советского образования опирались не только на удачно найденную форму школы, но, как пишет Андреев, и на сложившееся в широчайших слоях населения под влиянием российской интеллигенции, особенно революционной, народно-романтическое отношение к образованию, его восторженную идеализацию. Отголоски этих настроений мы ощущаем до сих пор в виде сохраняющегося в самых широких слоях населения стремления любым способом дать детям высшее образование. Как пишет Андреев, эти настроения можно отразить «специфическим неологизмом “культурность”». И приводит пример знаменитой стахановки Ангелиной, для которой «наглядным воплощением такой “культурности” и одновременно символическим итогом революционных битв было то, что у нее, по рождению простой крестьянки, дочери могут теперь учиться музыке и уже играют Шопена и Чайковского». Заметим, что культурность подразумевала не только владение ее внешними атрибутами вроде пианино, но и овладение знаниями, необходимыми для их использования. Можно сказать, что увлечение стихами моего знакомого водителя из того же ряда представлений. Образование само по себе уже стало символом успеха.

Как замечает Андреев, в силовом поле советского мифа «образование становится не просто приобретением знаний и навыков, необходимых для “нормальной работы”, но и своего рода “теургическим обрядом”, вводящим тех, кто его прошел, в сообщество призванных к преобразованию мира», а позднее к некой «культурной элите».

Крест шестидесятых

Запуск первого советского спутника произвел в США потрясающее впечатление. Виновных в проигрыше космической гонки американцы нашли в своей системе образования, в пример которой стали ставить советскую систему. Грэм напоминает о статье в журнале Life, в которой сравнивался учебный опыт двух шестнадцатилетних подростков — советского из Москвы и американского из Чикаго. В статье делался вывод, что советский опережал американского по уровню интеллекта примерно на два года благодаря более насыщенным занятиям академическими дисциплинами. Дополнительная проблема заключалась, как замечает Грэм, в том, что образованием американских учителей занимались почти исключительно вузы, в которые можно было поступить без конкурса и в которых будущие учителя не получали необходимой академической подготовки.

Под влиянием общественного мнения в 1958 году Конгресс принял Закон об образовании в интересах национальной обороны, который предусматривал резкое увеличение расходов на преподавание естественно-научных предметов в школах и специальную программу отбора учащихся, готовящихся к поступлению в вузы на соответствующие специальности. Национальный научный фонд потратил более 1,5 млрд долларов на программу подготовки учителей и разработку новых учебников, к которой были привлечены ведущие ученые США. В школах увеличилось количество обязательных предметов. Впервые американское руководство так решительно вмешалось в вопросы образования. А центр внимания педагогической общественности и всех, кого волнуют проблемы образования, все больше перемещался от проблем социализации к проблемам академической успеваемости. С тех пор американское руководство — и президент и Конгресс — регулярно обращаются к проблемам образования, причем каждый раз в чрезвычайно трагических тонах. В 1983 году, при Рейгане, был опубликован, пожалуй, самый известный доклад национальной комиссии под названием «Нация перед лицом угроз», в котором, например, говорилось, что «если бы иностранное государство… предприняло попытку навязать Америке тот убогий уровень образования, который существует у нас ныне, мы могли бы расценить этот шаг как объявление войны». В 2000 году был опубликован доклад «Пока еще не слишком поздно» о преподавании математики и естественных наук, в котором констатировали «мрачную картину снижающегося уровня образования». К этой же теме обращался и президент Обама.

Как отмечает Андреев, в то время как американцы предпринимали титанические усилия для развития своей системы образования, советское образование после высот, достигнутых в 1960-е, парадоксальным образом впало в тот же застой, что и вся страна. Незаметным образом стали меняться приоритеты и ценности. Произошел переход от идеалов общества образования, которые были характерны для 1950–1960-х годов, к установкам общества потребления. «Все связанное с учебой как-то ушло на уровень повседневных рутинных проблем и обязанностей», изменилось отношение к культуре: из романтического оно стало потребительским. Причем не только у учащихся, но и, что гораздо опаснее для образования, у преподавателей. В результате начал падать уровень образования. Тем не менее отношение к образованию как к ценности в обществе сохранялось. Отвечая на запросы экономики и самих граждан, в стране перешли к обязательной одиннадцатилетке. Росло количество студентов в вузах. Андреев отмечает интересный с точки зрения сегодняшнего дня факт: в середине 1980-х руководство страны, недовольное падением интереса молодежи к рабочим специальностям, предприняло попытку ограничить число поступающих в девятый класс средней школы, чтобы вынудить остальных переходить в ПТУ и техникумы. Справедливости ради заметим, что эти формы образования тоже давали возможность поступления в вузы, но качество образования в них было ниже. Но это вызвало такое недовольство, что власти уже через несколько лет отступили, и свободный прием в девятый класс возобновился. Однако оказалось, что в условиях общественного кризиса конца 1980-х — начала 1990-х от застоя до разрушения в российской системе образования один шаг.

Тем временем в Америке интерес педагогической общественности переключился на Японию, за исторически короткие сроки достигшую выдающихся научных и технических успехов во многом благодаря своей системе образования. Возможно, потому, что Япония, как и Россия, была страной догоняющей модернизации, японская система образования, как и советская, централизованная и уравнительная, а по своему типу скорее является школой знаний, чем школой компетенций. Как заметил один из наших ученых педагогов, изучавших японскую систему образования на месте, что называется методом погружения, «стремление [Японии] минимизировать элективное обучение и сохранить под лозунгом эгалитаризма максимально единообразные программы напоминает школьную политику в бывшем Советском Союзе». Может, поэтому она стала интересна американцам.

Требовать своё

Александр Привалов

Сказать, какое образование нужно России, должно само общество. И сказать так громко, чтобы чиновники не смогли не услышать

Фото: РИА Новости

Что бы там ни крутилось в наших с вами частных головах, но в сфере политической насчёт образования сложился прочный консенсус: всерьёз заниматься образованием не хочет никто. Власть только что продемонстрировала своё настоящее отношение к предмету, совсем было собравшись сделать главой думского комитета — ловленного с поличным шарлатана, имеющего широко известное матерное прозвище. Митинговая оппозиция только что свободным сетевым голосованием ранжировала по важности проблемы для переговоров с властью — и отвела образованию почётное десятое место. Примерно на такое место в будущем разговоре Хлестакова с Государем претендовал Пётр Иванович Бобчинский. Что по поводу такого консенсуса можно сказать об отечественной политике — вопрос отдельный; ну а в образовании мы и имеем то, что имеем.

А что у нас с образованием? Честно говоря, беда.

Что делается

Многие говорят и пишут, что-де власть двадцать лет старательно ломает советскую систему образования и вот-вот изломает вконец. Не вдаваясь в пустые споры о мере сознательности процесса, соглашусь: да, пожалуй, доламывает. В советские времена, плохи они или хороши, система образования безусловно была — о новой системе странно и заговаривать: её столь же безусловно нет . Безвкусная мешанина из гимназий и бакалавриатов, колледжей и лицеев — слов, восходящих к очень разным типам жизни, — вполне соответствует мешанине разрозненных заимствований из «болонского», японского, но более всего американского опыта; заимствований, выбираемых по неведомым критериям и под странными углами ложащихся на остатки советского фундамента. Да даже и не в пестроте заимствований беда — беда в том, что реформаторы всё «отвечают на вызовы времени», не удосужившись хоть немножко подумать.

Введём, например, отвечая на вызовы, свободный рынок высшего образования? Валяй в мою голову! Ввели. А что ж это оно вышло такое хреновое — напечёнными под каждым забором юристами и экономистами только клюкву давить? Давай тогда будем устрожать требования. А людишек из подлежащих уничтожению шарашкиных контор — куда? Да чёрт с ними, сами виноваты. И никому из вождей реформы за долгие годы не пришло на ум, что нескончаемые крики о высшем образовании для всех — безумны. Хотя бы потому, что не всем же «креативить» в пиарщиках — кому-то придётся и руками работать. А это вам не пиар, этому действительно учиться надо.

Вот новая система и не складывается, да о ней особо и не печалится никто. Но поскольку нации содержат образовательные системы не для забавы, а для воспроизводства социума, то отсутствие образовательной системы означает — впрочем, об этом чуть позже. Какое-то время у нас есть: система ещё не доломана.

Даже на самый снисходительный взгляд, команда руководителей образования доказала свою полнейшую некомпетентность собственно в образовании. В прошлом году по нелепой ошибке одного из реформаторов (рано начал хвастаться) страна вдруг успела прочесть проект одного из ключевых документов реформы — образовательного стандарта для старших классов. Раньше подобных бумаг страна не читала — кому надо? — а тут вдруг прочла и сильно расстроилась. Не буду повторяться: о кондаковском стандарте в «Эксперте» писано не раз, — но бумага эта потрясла даже не столько вредоносностью, сколько невероятной пустотой. Она пуста по части целеполагания, она пуста идейно, пуста методически и организационно; она ошеломляюще пуста по части того, о чём, казалось бы, писана, то есть содержания обучения. Разрабатывать стандарт невесть сколько лет и выкатить такое — это, знаете ли, клеймо. И пример никак не единичный. Пресловутые КИМы для совсем пресловутого ЕГЭ обещают сделать вменяемыми уже десять лет — покажите профессионалу любой вариант теста почти по любому предмету и послушайте, как он начнёт выражаться. И так, почитай, на каждом шагу.

Этих людей не гонят не потому, что у нас вообще мало кого гонят. Будучи некомпетентны в образовании, они владеют иными, самыми востребованными компетенциями. Они умеют, презрев содержательную сторону любого вопроса (тем легче, чем меньше в ней понимают), сосредоточиться на его даже не экономическом, а бухгалтерском аспекте — это раз. Чтобы было сподручнее, они возвели в постулат более чем сомнительное утверждение, что никакого образования нет, а есть образовательные услуги. Если в образовании есть — или должно быть — нечто, пальцами не щупаемое, то в образовательных (ритуальных, интимных etc.) услугах ничего этакого нет и не нужно. Дебет-кредит, опись-про́токол, подушевое финансирование-оплата труда учителя в соответствии с пятнадцатью критериями. Это не такая простая компетенция, как вам, может быть, показалось. Вот вы, лично вы, могли бы — учитывая плачевное состояние образования — добиться снижения бюджетных трат на него уже с будущего года? А эти пообещали — и смогут.

Они умеют строить в ряды — это два. Чтобы не кобенились, а ели глазами начальство. В вузах всё-таки малость полегче, но школы взнузданы, как никогда прежде — всякие РОНО да ГорОНО советских времён мечтать не смели о такой власти над директорами и педагогами, какую имеют нынче департаменты образования. Если бы чиновник РОНО вздумал сказать директору школы, что за какое-то непослушание «не даст денег» — бюджетных денег, по закону причитающихся этой школе, — он мог вылететь с работы, не договорив. Нынешние чинуши такое и говорят, и делают — и исполнительность, демонстрируемая большинством школ в образовательных и иных вопросах, поистине невероятна. Ясное дело, перед нами школы будущего: самостоятельные и творческие. И если о массовой неграмотности выпускников говорить рано, то массовая малограмотность уже налицо.

Сказанное — не тайна; и всё труднее отделываться от предположения, что на отечественном образовании просто поставлен крест. Нет, что-нибудь простенькое «пур ле жанс» держать придётся; но, поскольку дети Серьёзных Людей всё больше будут обучаться вне России, то особенно стараться незачем. И то (сравнительно небольшое) количество взаправду образованных спецов, что всё-таки потребуется на этой территории, проще также обучить за границей. Посмотрите, как автор идеи отвалить миллиарды казённых долларов на посылку молодёжи за кордон простодушно объясняет свою мысль. В России есть «система вузов “псевдовысшего образования”» (педвузы, инженерные вузы и проч.), которые «выпускают уже не нужных специалистов» — и «группа качественных вузов, которые до сих пор готовят качественных выпускников», но те всё равно большей частью уезжают из страны. Так стоит ли вообще мучиться? Давайте массово обучать наших ребят за границей — вон, Казахстан так поступает и очень доволен*. Человек, не смущаясь, говорит почти прямым текстом, что образовательная система России уже не превосходит казахскую, — и ладно, и Господь с ней. Если же учесть, что г-н Песков продвигает свою милую затею через АСИ, структуру, созданную и возглавляемую Путиным; что он даже, смело забегая вперёд, твердит, будто премьер эту затею уже одобрил , то становится совсем скучно.

«У меня вся тела такая»

Стоит подчеркнуть: ничего уникального наш беглый анализ не обнаружил. Так, обернувшись на реформу здравоохранения, мы увидим всё то же самое: и отсутствие системности, и примат бухгалтерии, и беспардонное верховенство чиновника. И то же яростное нежелание слушать кого-либо, кроме самих себя. Вспомните: весной на Форуме медработников доктор Рошаль посмел — в присутствии самого премьера! — высказать несколько критических замечаний: что, мол, хорошо бы наконец обсудить концепцию развития здравоохранения; что не всё, мол, в порядке с врачебными кадрами и проч. Так заслуженного доктора чуть не сожрали («Да кто он такой, этот Рошаль! Да как он смеет! Да по чьему заказу, да на чью мельницу?») — и сожрали бы, кабы не чуть снисходительное заступничество Путина.

Да и текущее состояние обеих реформируемых сфер сходно. Вот только вчера человек рассказал: 28 декабря стало скверно его престарелой родственнице. Он в одну больницу, в другую — не берут. Почему? Закрываются на новогодние каникулы. Понимаете? Как минимум две больницы, одна в ближайшем Подмосковье, а другая прямо в Москве, закрывались на две недели из- за нехватки врачей . «А с больными же как?» — ошеломлённо спрашивает человек. «По домам распустим». — «Но вы понимаете, что назад вы их не соберёте?» — «Да; всех, наверно, не соберём…». Стоит добавить, что то ли одна из больниц, то ли обе — скоропомощные. Конечно, в этой сфере есть и позитивные сдвиги — ещё бы им не быть, если туда пошли заметно большие, чем прежде, деньги. Да только в целом картина не улучшается. По данным Института экономики здравоохранения НИУ ВШЭ, увеличив за 15 лет затраты на здравоохранение без малого втрое (считая по ППС), мы почти не добились увеличения интегрального показателя качества здравоохранения — ожидаемой продолжительности жизни. (А смертность трудоспособного населения не только не снизилась, но и выросла на 37% — результат уникальный. Впрочем, это уже не вполне о здравоохранении.)

Наблюдённые нами беды суть черты системные; они заметны в любой сфере отечественной жизни — чиновничий капитализм всеобъемлющ. Только один ещё пример: госзакупки. Знаменитый 94-ФЗ — он ведь тоже выстроен исходя из предпочтения соображений бухгалтерских соображениям содержательным. Криков о том, что он губит сколько-нибудь сложные производства, не говоря уже о науке, тоже никто не хотел слушать, поскольку он чрезвычайно удобен для чиновников. Должен признаться, я испытал приступ тихого злорадства, когда 94-м законом вооружились противники режима — и начали врать об астрономических успехах в борьбе с коррупцией в точно таких же выражениях, какими все последние годы пользовались чиновники ФАС.

Но вернёмся к образованию.

Что делать

Для начала — чего больше не делать. Больше не обращаться к чиновникам с разговорами типа «вы недопоняли, вы недослушали». Глупости это. Всё, что они хотели дослушать, они уже дослушали. Не думаете же вы, что Минобр «недопонимает», как, например, учителя относятся к его подвигам? Вот Московский центр качества образования (структура правительства Москвы) опросил учителей по поводу ставшего обязательным ЕГЭ*. Позволяет ли ЕГЭ объективно оценить знания учащихся? Нет — 87%. А качество преподавания? Нет — 91%. Улучшает ли он качество образовательного процесса в школе? Нет — 91%. А не ориентирует ли он на натаскивание вместо развития способностей? Да — 90%. Но хоть взяточничество при поступлении в вузы ЕГЭ устраняет? Нет — 80%. Как же департаментский исследователь толкует полученный результат? Читайте: «Такой эффект негативного отношения можно приписать некоторому шоку педагогического сообщества перед радикальным нововведением» — и всё… Вы серьёзно берётесь этим людям что-то дообъяснить ?

Давайте прекратим ждать, что нам сделают красиво, и бесконечно ныть, что не делают. Без нас самих — и не сделают. Образование — это сфера, где общественное мнение, набрав достаточную силу и внятность, не может, а должно требовать . Нам стоит поблагодарить вождей образования за то, что они, как мало кто ещё, способствуют пробуждению гражданского общества, создавая неоспоримые поводы для общего недовольства. Вспомним: задолго до Болотной площади именно Минобр поднял тем самым кондаковским стандартом волну идеально чистого возмущения. Тогда мы и повесили первый скальп на пояс: всего-то 15 тысяч подписей под письмом протеста — и злосчастная бумага остановлена. Она «пошла на доработку», и если мы не прохлопаем ушами, то и в косметически отредактированном виде принять её уже не удастся. Вот и дальше каждый шаг в реформировании образования должен внимательно рассматриваться, оцениваться — обсуждаться на форумах, в социальных сетях, — и при негативном вердикте мы должны добиваться отмены такого шага.

Школа — самоценная и прекрасная часть жизни. Не повторяйте, что школу нужно облегчать. Учиться должно быть трудно — только тогда это будет полезно и может стать радостно

Фото: РИА Новости

Сейчас пошли известия о том, что школы стали требовать с родителей за какие-то, прежде бесплатные, занятия довольно заметных денег — требовать внезапно, толком ничего не объясняя, не отвечая на вопросы о том, за что потребуют денег завтра. Пока такие сообщения носят скорее изумлённый, чем возмущённый характер — и это правильно. Если внезапные поборы вызваны неразберихой при вступлении в силу закона 83-ФЗ (про переход из бюджетных в автономные учреждения) или какими-то локальными эксцессами исполнителей; короче говоря, если это недоразумения, которые вскоре будут разъяснены, — хватит локальных же реакций. Если же это — штатное применение нового закона, если именно так и должно быть по всей стране, то никого ни к чему не потребуется призывать: общественного возмущения будет более чем достаточно. Вряд ли кто предскажет, какие формы оно изберёт, но что оно будет покрепче, чем при памятной монетизации льгот, пожалуй, можно ручаться.

Общественное мнение по содержательным вопросам образования обычно бывает, к сожалению, куда менее внятным и концентрированным; оно, в сущности, ещё не сформировано. Нужно, пока не поздно, формировать его — и требовать следования ему.

Цели реформаторов образования ясны: его упрощение и удешевление, устрожение контроля — в эту сторону они и движутся. Но педагоги плюс родители — это добрая половина страны; с бабушками-дедушками — и все две трети; у нас вполне могут быть другие цели, просто их нужно осознать. И личные впечатления многих моих собеседников, и социологические данные вполне благоприятны: граждане гораздо более вменяемы, чем можно было опасаться после стольких лет пропаганды «образовательных услуг». Граждане не ослеплены счастьем жить в эпоху великих реформ имени Фурсенко (Голиковой) и продолжают хотеть, чтобы в школах учили (а в больницах лечили) — без лишних глупостей. Они вполне трезво оценивают и обязательные ЕГЭ, и ориентацию на компетентности, и прочие реформаторские цацки — с ними (с нами!) вполне можно строить национальное образование, достойное своей же истории.

Главная наша цель очевидна: мы хотим, чтобы наши дети получали образование здесь, в России — и притом образование достойное. А вот детали могут сильно разниться. Нужно признать, что дифференциация образования в стране уже стала фактом; но не стоит думать, будто она происходит только или даже в первую очередь по материальным или, там, социальным критериям. Есть дорогие частные школы (да и вузы), где деток просто «передерживают», — и есть рядовые школы, где детей учат. Дифференциация происходит скорее не по возможностям, а по запросам: кто хочет образовательных услуг — их и получает; кто понимает ценность образования — тот… Тому будет труднее, но и эта цель достижима, и первый шаг на пути к ней таков: сделайте осознанный выбор. Определитесь, чего вы хотите для своих детей: школы, облегчённой до ОБЖ и «России в мире», плюс приличные баллы по ЕГЭ — или чего-то разумного? Сформулируйте запрос — и добивайтесь своего.

Даже при полном сохранении конституционного принципа бесплатности среднего образования никуда не деться и от другого факта: за образование надо платить . Да, деньги, отводимые на образование государством (явно недостаточные, заметим), расходуются, на наш взгляд, далеко не лучшим образом. Но, во-первых, казённых денег никогда не бывает достаточно, а во-вторых, речь не только о деньгах, но и о личном участии. Нужно не только требовать, но и помогать — школе, учителю: им сейчас очень трудно. Им трудно внешне: и было-то нелегко, а теперь, с 83-ФЗ, станет ещё труднее, причём никто пока толком не знает, как и в чём. Им трудно внутренне: на глазах меняется роль учителя в образовании, в системе авторитетов — и новую роль надо суметь освоить. Да, «в интернете можно найти всё», но обрести системных знаний там нельзя. Вот носителем понятий система , иерархия и должен стать учитель — это никак не менее значимая роль, чем прежняя — владелец единственно верного ответа на любой вопрос. Тут нет ничего нового: древняя притча о слепых, щупающих кто ухо, кто ногу, а кто хобот слона, будто про пользователей Википедии сочинена. Но акценты меняются, а это всегда нелегко. Придите в школу, спросите, чем помочь . Может быть, нужно договориться о согласованных действиях по отношению к вашему же сыну, может быть — о приглашении в класс какого-нибудь специалиста, может быть — о защите школы от департаментского «наезда», да мало ли что. Сделайте сами, что можете; объединитесь с другими родителями — сделайте, что можете, вместе.

Заговорите с учителем — и он заговорит в ответ, и об образовании пойдёт наконец человеческий разговор. Правильная риторика — это безмерно важно. Минобровские рацеи, источаемые официозом, мы пока изменить не можем, но самим себе, друзьям и знакомым мы не должны повторять пораженческую чушь об образовании. Не повторяйте, что школа важна как подготовка к тому или к этому. Школа — самоценная и прекрасная часть жизни. Не повторяйте, что школу нужно облегчать . Учиться должно быть трудно — только тогда это будет полезно и может стать радостно. Не повторяйте, что школьника нужно избавить от всего, «на что есть извозчики», а в первую очередь — от чтения длинных текстов. Если мы хотим (а мы хотим!), чтобы школа давала «золотой канон»; если мы хотим, чтобы дети научались учиться (а иные виды знаний не передаются иначе, как через длинные тексты), то такие речи — чистое вредительство. Школьники должны знакомиться с основами самых разных наук — и да, должны читать «Войну и мир». (У хороших учителей, между прочим, читают, да с восторгом.)

Сейчас в России, по дружным оценкам самых разных людей, от 10 до 15 процентов школ, где детей действительно учат. Дети там не только сдают какие угодно Минобру тесты, но и взаправду получают знания. Если родители дружнее возьмутся помогать, годных школ может стать больше: возможно, 20 процентов, возможно, 25. Этого должно хватить для решения важнейших задач, которых не хочет или не может решить Минобр. Прежде всего — для разработки и практической обкатки настоящего стандарта школьного образования, того самого «золотого канона», без которого уже через поколение не будет страны. Есть блестящие практики — и в школах, и в вузах; в педагогике есть не только авторы диссертаций, где «научным языком» налеплены плоскости и глупости, но и настоящие учёные. Почувствовав нарастающую общественную поддержку, они справятся с этой работой.

Но для создания адекватной национальной образовательной системы никакой общественной поддержки не хватит — эта задача по силам только государству. Поэтому вышеписанные малые дела полезны, да и возможны лишь в весьма ограниченном интервале — грубо говоря, лишь до тех пор, пока как-то держатся вместе остатки прежней образовательной системы. Никто не скажет, сколько времени они ещё будут держаться — два года? три? пять? Но если за это время государство так и не дозреет до решительной перемены образовательной политики, обвал станет необратимым.

Наша цель достижима. После 1917 года образование в нашей стране тоже страшно просело; и тогдашние р-р-р-реформаторы образования были, пожалуй, не более адекватны, чем нынешние. Но потом дело пошло ведь на поправку! Не будем опускать руки — и теперь пойдёт. Надо повторять — себе и другим — снова и снова: речь идёт не об одном только образовании. На кону само существование страны. Ещё раз: система образования воспроизводит социум. Если образование не отвечает интересам большинства — тем более активного большинства — народа, то из мощнейшего средства развития оно превращается в столь же могучую деструктивную силу.

У нас мало времени, и нам нельзя его терять. Мы должны действовать спокойно и уверенно, потому что требуем своё — конституционное право на образование. Не на ошмётки, а на образование. Со слабой позиции «сделайте, пожалуйста, красиво» нам пора перейти на сильную позицию: красиво — это так ; вот так и делайте.

Восток: новый путь

Редакционная статья

Фото: Алексей Майшев

Последние двадцать лет — первый период в истории России, когда миграционное сальдо в Сибири и на Дальнем Востоке стало отрицательным. До этого на протяжении четырехсот лет освоения российского востока население там только прирастало. Это говорит о том, что в нашей истории надломилось что-то большее, чем недееспособный коммунистический режим. Вопрос сохранения востока и возвращения ему динамики хозяйственного развития сегодня не менее, а может быть, уже даже более важен, чем умирение российского юга. СССР надломился, не вынеся бремени контроля за разросшимся социалистическим миром. Все с интересом наблюдают за тем, не надломится ли Россия со своей претензией на восток. Хватит ли у нее и ее сытой элиты энергии и воли осваивать эту территорию? Так же, как делали это более ранние русские люди под бременем тяжелых обстоятельств — крепостное право, войны по всем границам, борьба за контроль над главными мировыми ресурсами. Или не хватит?

В начале 1990-х эти территории еще поговаривали об отделении. В начале 2000-х вовсю обсуждали завоевание их китайцами. Сегодня, кажется, стало неактуальным ни то ни другое. Для желания суверенитета от остальной России нет той залихватской глупости 1990-х. Китай же закончил свою волну экспансии, да и никогда не претендовал на новые территории. Сегодня наш восток с недоумением и надеждой смотрит на то место, где расположен федеральный центр: неужели вы там, за Садовым кольцом, совсем растеряли историческую волю?

В элите, в ее широком толковании (а не только в смысле кремлевских обитателей), не так много людей, готовых бороться за восток. Один из важнейших, глубинных водоразделов нынешней политической борьбы лежит именно в этой области: хотим ли мы сохранить всю Россию или бог с ней. Причем те, кто за второй вариант, не знают, как будет выглядеть это «бог с ней», да и, надо сказать, им все равно. На последних докризисных конференциях в Сибири нам не раз доводилось слышать от московских экспертов и чиновников: дескать, что вы собираетесь делать с этим востоком? Строить здесь большую цивилизацию — глупая нерациональная утопия. Несколько городов для обслуживания сырьевых территорий — вот вам и вся Сибирь».

Но вся Россия — это история череды реализованных утопий. Она не может стать маленькой европейской страной, о чем мечтают многие. Она будет тратить деньги и силы на сохранение и развитие своих территорий.

В отношении нынешнего востока, как нам кажется, важно принять одно принципиальное решение. Он не должен быть ни форпостом родины, ни ее сырьевым придатком. Люди не хотят этого. Неочевидно, что в действующих элитах это понимают. Сохранить власть над востоком — да, этого действующие элиты хотят. Отсюда проекты АТЭС, мост на остров Русский, дальневосточный университет. Но это не более чем демонстрация намерений, фактически геополитический жест — обращенный к мировой элите, а не к собственным гражданам. Принципиальный поворот произойдет тогда, когда экономическая политика в отношении востока будет направлена не на разработку месторождений (хотя это, само собой, нужно), не на строительство мощных университетов (хотя это тоже не повредит), а на создание многоотраслевого хозяйства, направленного на обслуживание жизни самих жителей востока. Это очень важно понять: чтобы строить в России Европу или Америку, нужно не раздавать социальные льготы, а давать людям возможность заниматься хозяйством в широком смысле этого слова — работать, создавать свой бизнес, кого-то кормить, одевать, обстраивать. Сибирь и Дальний Восток — мощные географические явления, они интуитивно претендуют на свое в значительной степени самобытное хозяйство. Не замкнутое, но со своим почерком.

Говорят, что рядом Китай. Ну и что? Разве мы не можем перебить китайские льготы своими? Азиатские страны за считаные годы создали кластеры производств, почему мы не можем? Мы прикинули: для того, чтобы создать в Сибири полноценный обувной кластер, а с ним и дизайнерскую школу, и институт новых материалов, — достаточно 15% инвестиций в мост на остров Русский. Конечно, создание какого-то там обувного кластера — работа, которая требует больше терпения и настойчивости и куда менее красива, чем любой имиджевый проект. Но именно эта буржуазная рутина, на наш взгляд, нужна сегодня, чтобы спасти российский восток.

Мертвый восток

Александр Попов, специальный корреспондент «Эксперт Online», главный редактор журнала «Эксперт Сибирь»

Сергей Чернышов, заместитель главного редактора журнала «Эксперт Сибирь»

Сибирь и Дальний Восток все больше погружаются в демографическую и экономическую пропасть. Люди не хотят добывать полезные ископаемые, они хотят просто жить по-человечески

Фото: Александр Кузнецов / Agency.Photographer.Ru

Сорок процентов жителей Сибири и Дальнего Востока хотят уехать жить в другое место. Стремительно пустеющий восток России, с таким трудом освоенный, «кладовая страны», хранящая три четверти всех ее ресурсов, которую никто не хочет разрабатывать, — это проблема уже федерального уровня. Свежесозданное Министерство по развитию Дальнего Востока пока не представило никакой внятной стратегии того, как вдохнуть жизнь в этот регион, все заявления сводятся к отдельным масштабным затеям вроде строительства БАМ-2 или моста на Сахалин. Но строители БАМ-1, которые остались жить вдоль магистрали, могли бы многое рассказать о том, почему такие проекты в конечном итоге ведут в никуда и почему регион должен быть освоен системно и осмысленно. Крупными, но отдельными сырьевыми производствами (территориально-промышленными комплексами, как их называли в СССР) тут не обойдешься — придется развивать нормальную, полноценную экономику.

Точка отъезда и точка невозврата

Сегодня все проблемы Сибири и Дальнего Востока, на которые приходится 60% территории страны, можно выразить одним словом: уезжают. Сейчас здесь проживает всего 25 млн человек. И хотя практически во всех регионах Сибирского и Дальневосточного федеральных округов показатели рождаемости и смертности соответствуют общероссийским тенденциям (в Туве рождаемость и вовсе идентична «кавказской»), численность населения региона от переписи к переписи сокращается (см. график 1). При этом если Россия в целом с 1989-го по 2010 год потеряла 3,5% населения, то СФО — 8,6%, а ДФО и вовсе 20%. И дело не в повышенной смертности, а именно в миграции с востока в другие регионы (см. графики 2 и 3). То есть если в целом по России мы видим миграционный прирост в размере 13 человек на 10 тыс. жителей, то в Сибирском и Дальневосточном округах зафиксирован миграционный отток.

В результате, согласно данным Росстата, население регионов, составляющих нынешний ДФО, в новой России сократилось на 1,7 млн человек, а в некоторых сальдо миграции и вовсе превысило все мыслимые значения. Так, в Чукотском АО этот показатель равен 168 уехавших на тысячу живущих, в соседней Магаданской области — 120. В результате население области сократилось более чем в два раза (с 392 до 157 тыс. человек), а Чукотки и вовсе в три с лишним раза (со 164 до 51 тыс. человек) — цифры, как модно говорить, немыслимые для мирного времени.

«Серьезный отток населения с Дальнего Востока произошел сразу после распада СССР — тогда из некоторых городов уехало до 60 процентов населения, — говорит первый заместитель председателя правления Азиатско-Тихоокеанского банка Сергей Тырцев . — Уезжали целые поселки, расформировывались воинские части. Сейчас на Дальнем Востоке есть своя миграция — для людей, которые живут на Чукотке, Камчатке, в Магадане, “материками”, куда они хотели бы уехать, являются Амурская область, Приморский и Хабаровский края. Вместе с тем многие из них уезжают на юг России, да и Москва для многих активных людей остается целью их жизни».

Депопуляция не могла не сказаться на экономике восточных территорий. Для экономического развития важны такие демографические показатели, как количество экономически активного населения (зависит от возраста и учитывает, какое количество людей на территории потенциально может работать) и реально занятых в экономике (тех, которые действительно работают). По первому показателю в Сибири с некоторыми оговорками действуют общероссийские тенденции, поскольку в трудоспособный возраст и здесь вошли родившиеся в период беби-бума в конце 1980-х и доля экономически активного населения немного увеличилась. А вот на Дальнем Востоке этот показатель безнадежно отрицательный (см. график 3), что является следствием отъезда целыми семьями. В результате здесь уменьшается и численность населения в трудоспособном возрасте, и количество реально занятых в экономике. Что касается занятых в экономике, то и Сибирь, и Дальний Восток существенно опережают Россию по темпам падения этого показателя: так, в Сибирском округе его снижение составило 14% (по отношению к 1989 году, против общероссийских 10%), а на Дальнем Востоке так и вообще почти 20%. В Магаданской области работающих в 2010 году было на 70% меньше, чем в 1989-м.

Целые поселки в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке оказались брошенными

Фото: Олег Климов / Agency.Photographer.Ru

Особняком стоит Республика Алтай — это единственный регион, показавший рост числа занятых в экономике на феноменальные 12% за последние десять лет. Объясняется это достижение просто. Во-первых, небольшим населением: полученные 12% — это на самом деле лишь 10 тыс. человек. Во-вторых, бурным развитием туризма. Регион, в который еще десять лет назад заезжали лишь немногочисленные «дикари» из соседних регионов, сегодня принимает более 1 млн человек в год — в среднем по пять туристов на каждого жителя региона. Туристический бум начался в республике около пяти лет назад, и именно с тех пор статистика неумолимо фиксирует рост занятых в экономике: молодежь устраивается работать на турбазы, пенсионеры пекут для туристов пирожки, а жители отдаленных деревень возят приезжих на лошадях к труднодоступным достопримечательностям.

Сибирские демографы утверждают, что тенденции депопуляции вот уже несколько лет как привели к «точке невозврата». Падающие кривые численности населения естественным путем не переломить. Нужна масштабная государственная политика как по закреплению существующего населения, так и по привлечению новых людей. Будем реалистами: пока задача в том, чтобы хотя бы не допустить дальнейшего сжатия населения на востоке и попытаться повысить его экономическую активность — не только за счет запуска новых «больших проектов», но и за счет расширения возможностей для частной инициативы.

Экономическая брешь

Конкурентоспособность сибирской и дальневосточной экономики в советское время держалась на трех китах — централизованных капвложениях и кредитах, гарантированных рынках сбыта и специфической системе цен и тарифов. Сегодня ни одного из этих условий нет. При этом нельзя сказать, что местная экономика тотально неконкурентоспособна. Есть целый ряд отраслей, которые востребованы мировым рынком. И это не только добывающие отрасли, но и высокотехнологичные, связанные с биотехнологиями и ИТ. Однако безоговорочное и тотальное лидерство в макрорегионах занимает все-таки сырьевой сектор — от лесной до нефтегазовой промышленности. Согласно данным Сибирского таможенного управления (СТУ), более половины местного экспорта занимают лес и металлы, а в импорте преобладает продукция химической промышленности и машиностроения.

При этом если в абсолютном выражении объем инвестиций в СФО и ДФО за последние десять лет вырос в 9 и 13,3 раза соответственно (последняя цифра — самая стремительная динамика роста инвестиций среди федеральных округов), то в относительном выражении восточные округа проигрывают другим регионам. При этом основные деньги, которые пока приходят в восточную экономику, — государственные. «В прошлом году более триллиона рублей было инвестировано в основной капитал из всех источников финансирования на Дальнем Востоке. Однако если внимательно разобраться, то это либо государственные, либо опосредованно государственные деньги», — говорит генеральный директор ОАО «Фонд развития Дальнего Востока и Байкальского региона» (создан Внешэкономбанком в прошлом году) Геннадий Алексеев . Это явно демонстрируют двадцатилетние графики динамики индекса промышленного производства (график 4). Тогда как федеральные округа и большинство регионов показывают в целом общероссийский тренд (после некоторого торможения в 1990-х), и этот тренд плавный, то в отдельных регионах Дальнего Востока год от года наблюдаются резкие скачки — таковы, например, Сахалинская область, Чукотка и Приморье. Это следствие того, что регионы развиваются рывками, за счет больших, но разовых проектов — наподобие саммита АТЭС во Владивостоке или начала добычи золота на Чукотке. В результате оказывается, что некоторые регионы показывают колоссальный по российским масштабам уровень инвестиций, но уровень жизни населения от этого практически не меняется. Яркий пример — строительство моста на остров Русский во Владивостоке, который был торжественно открыт премьер-министром Дмитрием Медведевым 2 июля (правда, после его отъезда движение по мосту снова закрылось). Несмотря на то что, по словам Медведева, «это сооружение будет служить очень большому количеству людей», переход стоимостью более 33 млрд рублей после открытия и кратковременного использования во время саммита АТЭС послужит лишь 5,3 тыс. человек постоянного населения острова. И еще порядка 20 тыс. студентов и преподавателей пока еще аморфного Дальневосточного федерального университета, который предполагается расположить на площадках саммита АТЭС. Итого на каждого из посетителей и жителей острова бюджет потратил в среднем 1,3 млн рублей — фантастические по объему и нецелесообразности инвестиции.

Главное, от чего бегут жители с восточных территорий, — плохое качество жизни

Фото: Александр Кузнецов / Agency.Photographer.Ru

Обратно на запад

В апреле-мае этого года ВЦИОМ провел опрос жителей Сибири и Дальнего Востока. Выяснилось, что 40% из них хотят уехать. Эти данные перекликаются и с другими подобными исследованиями. Скажем, в июне новосибирский центр маркетинговых исследований «ИнфоСкан» опубликовал результаты аналогичного опроса, согласно которому лишь 52% жителей города устраивает то место, где они сейчас живут, а каждый десятый новосибирец хотел бы уехать за рубеж.

Причины этого объективны: состояние ЖКХ (44% опрошенных), алкоголизм и наркомания (38%), состояние дорог (33%), коррупция в органах власти (29%) и большое число иммигрантов (22%).

Но главный негативный фактор, который отмечает почти половина сибиряков и дальневосточников, — относительная дороговизна жизни. Высокие цены на продукты питания, промтовары, энергоносители (в основном за счет больших транспортных издержек и сурового климата) больше не компенсируются повышенными, как было в СССР, зарплатами. В далекой Туве, например, большинство товаров стоит столько же, сколько в зажиточной Москве, а денег там люди получают много меньше. Поэтому они и хотят уехать — прежде всего за высокими зарплатами (и это из Сибири, где уровень жалованья традиционно был существенно выше, чем в остальной стране!) и, что еще важнее, за карьерными перспективами.

«Сложилось серьезное несоответствие. С одной стороны, оценка уровня жизни, которая учитывает количественные показатели. И эти показатели растут. Увеличиваются заработная плата, доходы. С другой — оценка качества жизни, которая не имеет четких критериев. Так вот, у людей есть субъективное ощущение, что качество их жизни снижается. И ситуация не только не исправляется, она становится все хуже. Резко возросшие ожидания людей, как мне кажется, и есть главная причина протестных настроений», — объясняет председатель Союза промышленников и предпринимателей Красноярского края Михаил Васильев , имея в виду под протестом желание 40% сибиряков и дальневосточников покинуть малую Родину.

На первый взгляд людям в Сибири, особенно в крупных городах, продолжающих усиленно стягивать на себя население с депрессивной периферии, есть где строить карьеру. Ведь на уровне бизнеса особой депрессии в регионах вроде бы не ощущается. Более того, из Сибири вышла масса компаний, уверенно шагнувших на федеральный и даже на мировой уровень. Достаточно вспомнить книготорговую сеть «Топ-книга» (ныне, правда, пребывающую в состоянии кризиса), ритейлера «Обувь России», фабрику мороженого «Инмарко» (куплена Unilever), красноярских мебельщиков из фирмы «Мекран» или сеть быстрого питания «Подорожник» из Кемерова. А томские инноваторы давно признаны коллегами из стран Европы (к примеру, «Микран» учредил СП с Nokia Siemens по производству станций связи 4G).

Тем не менее опрошенные нами представители бизнеса говорят, что реальных и крупных историй успеха в Сибири очень мало. «Гораздо больше историй провала. И даже те истории успеха, которые на слуху, не меняют общего негативного образа», — поясняет глава холдинга РАТМ Эдуард Таран (Новосибирск).

Дело не в административных барьерах, коррупции, высокой налоговой нагрузке или давлении силовиков. И в Сибири, и на Дальнем Востоке с этим не лучше и не хуже, чем в Европейской России. Дело в качестве среды обитания. «Я знаю имена ряда красноярских предпринимателей, которые закрыли здесь дела и уехали в Москву, Китай, Западную Европу, Америку. Уехали за лучшей жизнью, во всех ее проявлениях: бытовых, деловых, прочих», — констатирует Михаил Васильев.

«Люди ездят по миру, общаются и понимают, что местная среда их не удовлетворяет. Особенно это касается руководителей компаний, топ-менеджеров, которых, я считаю, и нужно здесь удерживать в первую очередь. Потому что если они уезжают — или компании совсем ломаются, или центры принятия решений переносятся в другие города, чаще в Москву. Надо не гордиться тем, что наши кадры востребованы в Intel, а делать все для того, чтобы они работали здесь», — говорит Александр Кычаков , бывший совладелец компании «Сибирский берег», ныне член бюро экспертного совета Агентства стратегических инициатив и председатель правления фонда «Эндаумент НГУ». «У меня вообще есть устойчивое ощущение какой-то временности местной жизни. И власть ведет себя как временщики, и люди ведут себя так, словно при любой возможности готовы отсюда уехать. Во всяком случае, когда я встречаюсь с коллегами-предпринимателями, тема отъезда поднимается довольно часто. Это неправильно», — вторит ему Александр Гельманов , генеральный директор компании «Синтез-Н» (ИТ-сектор, одна из крупнейших компаний отрасли в Красноярске).

Пока улучшить качество жизни предполагается так: сначала вовлечь в оборот новые месторождения, большей частью открытые еще в годы СССР, запустить «новую индустриализацию» восточных территорий (или — местами — доиндустриализацию) и за счет «сырьевой ренты» и общего роста налоговой базы обустроить местную жизнь. Во всяком случае, именно в этой привычной логике «нового колониализма» лежат все последние инициативы федерального центра.

Мещанская жажда комфорта

Проблема в том, что экономика Сибири и Дальнего Востока и так исторически имеет чрезвычайно упрощенную структуру. Типичные места работы местного населения — либо заводы и карьеры, либо торговля и сектор услуг. «Крупные проекты первого передела сырья, разработанные еще во времена СССР, не конвертируются в повышение качества жизни местного населения», — говорит иркутянин, а ныне представитель AREP Group в России Алексей Козьмин . Кстати, не вдохновляется «нефтегазовой романтикой» и современная молодежь. Согласно исследованию, проведенному в Иркутской области, всего 5,4% выпускников местных вузов и молодых специалистов хотели бы работать в нефтянке (даже несмотря на то, что отрасль в последние годы стала активно развиваться!).

«Во многом негативное отношение к добыче сырья — это результат субъективного восприятия, оставшегося с советских времен, когда разработка сырьевых ресурсов ассоциировалась исключительно с лагерно-барачной жизнью и тяжелейшими условиями труда, — объясняет этот сдвиг директор по стратегии группы En+ Дмитрий Юдин (по мнению En+, единственный пусть развития восточных территорий России — это как раз новая индустриализация. — “ Эксперт” ). — У нас нет системного, комплексного подхода к освоению ресурсов на современном уровне. Тогда как есть целый ряд стран, которые сделали ставку на добычу сырья, но их просто язык не поворачивается назвать сырьевыми — в первую очередь это Канада, Австралия, Бразилия. Так, Австралия выиграла на трех волнах индустриализации в АТР, поставляя ресурсы сначала в Японию во времена экономического бума, затем переориентировав экспорт на Корею, а в последние пять-семь лет — на Китай».

Сам по себе БАМ-2 не решит проблемы Восточной Сибири

Фото: Legion-Media

Добыча сырья — это всегда лишь первый этап, уверяет Юдин; дальше подтянутся машиностроение, которое обслуживает добычу, потом переработка и так далее, пока не дойдет до высокотехнологичных производств. «С чего-то надо начинать. Все же сырье — это наше естественное, очевидное конкурентное преимущество, тем более при наличии близлежащих рынков сбыта (в первую очередь Китая), и если его добычу сделать национальным проектом, то и отношение людей к нему кардинально поменяется», — убежден он. «Да пусть у нас будет простая экономика, — соглашается с Юдиным Эдуард Таран. — Раз мы лучше всех умеем добывать и продавать нефть и газ, давайте этим и заниматься, только еще лучше. Под крупные проекты подтянутся более мелкие. Важно, чтобы население стало богаче, тогда и экономика сама усложнится».

Однако невозможно отрицать, что это очень долгий путь, как минимум на пару десятилетий. Так, в ходе реализации проекта Богучанского энергометаллургического объединения несколько лет назад было создано СП с французской компанией по производству промышленных кранов. Предполагалось, что краны будут использоваться для строительства Богучанского алюминиевого завода, а заодно продаваться сторонним компаниям. Но до сих пор это СП не заработало в полную силу. Пока остальные отрасли будут «подтягиваться», на Востоке просто никого не останется.

Так где же выход? «На наш взгляд, в макрорегионе необходимо создавать условия не только для привлечения крупных инвестиций, в том числе иностранных, но и оказывать активную поддержку малому и среднему бизнесу, так как в этих сферах создается немало рабочих мест, — считает Богдан Зыков , аналитик “БКС Экспресс”, входящей в новосибирскую группу БКС. — Это могут быть налоговые льготы, субсидии, снижение административных барьеров, создание при муниципалитетах специальных органов по проблемам местного бизнеса и так далее».

Другими словами, единственный путь развития востока нашей страны настолько же очевиден, насколько и сложен, — необходимо создать на всей этой огромной территории полноценный хозяйственный контур с заметными долями не только сырьевой или высокотехнологичной промышленности, но и любой другой индустрии — легкой, обрабатывающей, производящей обычные товары повседневного спроса и т. п. Наконец, создать экономику с полноценным и современным сектором услуг, в которых так нуждаются люди.

Для этого нужны как минимум три вещи. Во-первых, заставить крупные корпорации, которые ведут добычу и переработку природных ресурсов, максимально привлекать для работы местные компании. «Для подряда. От рытья канав до высокотехнологичных ИТ-услуг. Это даст огромный толчок развитию среднего и малого бизнеса. Сейчас для местной компании получить такой подряд фактически невозможно», — говорит Александр Гельманов.

И ему можно поверить: пару лет назад губернатор Красноярского края Лев Кузнецов открыто признавал, что местная индустрия от начала разработки Ванкора не особо выиграла — хотя потребности новой отрасли в оборудовании и услугах были колоссальными. «Есть претензии к крупным монополиям, которые присутствуют, что бы там ни говорили в антимонопольной службе, в каждой из отраслей. Рынки закупок поделены. Монополии работают со своими системами снабжения, которые в конечном итоге имеют выход на зарубежных поставщиков. Поэтому рынок для среднего бизнеса ограничен, по сути, муниципальными и государственными заказами», — добавляет Михаил Васильев.

Второе направление — планомерное развитие среднего и малого бизнеса, ориентированного на выпуск продукции внутреннего и повседневного спроса. «Людям всегда надо будет одеваться, питаться, отдыхать, проводить досуг. Все это направления для частного капитала. И он придет туда, где будет довольное и богатое население», — считает Эдуард Таран. Пока региональные власти уделяют таким компаниям мало внимания: акцент делается на привлечение (или поддержку) крупных налогоплательщиков в инновационном секторе, который уже стал священной коровой. «Пока что акцент заметно смещен на добычу и переработку природных ресурсов (нефтегазовый, горнорудный, лесозаготовительный сегменты), но необходимо постепенно преодолевать эту однобокость, — уверен Богдан Зыков. — Подвижки в этом направлении уже есть. К примеру, мощный научно-образовательный потенциал таких регионов, как Новосибирская и Томская области, за последние годы позволил создать там точки роста в ИТ-сфере, биотехнологиях, нанотехнологиях, медицинских инновациях». Однако и высокие технологии тоже нельзя считать спасением. Сколько процентов людей могут и хотят ими заниматься? Например, в новосибирском Академгородке сформирована индустрия по производству видеоигр, торгующая ими по всему миру; наиболее яркий ее представитель — компания Alawar, имеющая годовой оборот в сотни миллионов рублей. Шесть тысяч программистов, большая часть которых занята в этих компаниях, никуда уезжать из сибирской тайги не собираются. Но ведь это капля в море на фоне количества экономически активного населения. Главное, непонятно, как усилия небольшой по масштабам инновационной экономики, пока еще лишь зарождающейся в Сибири и сконцентрированной в нескольких небольших «оазисах» (Академгородок, Томск, Кольцово, федеральный университет в Красноярске), повлияют на качество жизни, то есть на ключевой фактор для жителей востока России, которые готовы в любой момент сняться с места и уехать?

Вешалки, ведра и туалетная бумага

Недавно «Эксперт Сибирь» попытался оценить долю местных производителей товаров народного потребления на полках крупных сетевых ритейлеров. Выяснилось, что кроме пищевой продукции, которая превалирует на полках сетей в силу небольших сроков годности, местным производителям нечего предоставить розничным гигантам. В небольших количествах поставляется бытовая химия, вешалки, туалетная бумага, одеяла и подушки, ведра и незамысловатая мебель.

Между тем в потребительском секторе крутятся немалые деньги. В одной только Новосибирской области, которая считается логистическим центром как минимум всей Западной Сибири, объем рынка розничной торговли непродовольственными товарами в 2011 году составил 212,4 млрд рублей (в целом по СФО — свыше триллиона). Но больше половины этой суммы приходится на долю импорта и явно не остается в экономике региона. Получается, что из Сибири теперь «качают» не только нефть и газ, но и деньги потребителей. Заполнить полки крупных сетей местной продукцией — чем не глобальная цель? Заниматься тазиками или стульями действительно не так престижно, как инновационными зонами, технопарками или большой индустрией. А потому подобных игроков, вынужденных самостоятельно пробиваться к успеху, власти обычно не замечают и не стимулируют.

Фото: ИТАР-ТАСС

Вспомним 33 млрд рублей, потраченных на мост во Владивостоке, и представим, что сходную сумму вложили в легкую промышленность. На эти деньги можно было бы запустить целый обувной кластер — пять-шесть обувных фабрик и обслуживающий их кожевенный завод. Инвестиции составили бы всего 5–6 млрд рублей, так что осталось бы и на социальную инфраструктуру, и даже, возможно, на мост. А занято в этом кластере было бы несколько тысяч человек.

«Сегодня обувное производство в России находится в непростой ситуации. У нас осталось несколько кожевенных заводов, два-три десятка крупных обувных фабрик на всю страну, — сказали “Эксперту” в компании “Обувь России” (она пыталась производить товар внутри страны, но была вынуждена перенести производство в Китай). — Поэтому развитие отрасли требует государственных инвестиций. Так в свое время, более двадцати лет назад, поступили в Китае. Сейчас Китай производит более 10 миллиардов пар обуви в год, у них есть три обувных центра. В этих городах находятся десятки тысяч обувных фабрик. Производят в одном месте все — начиная со станков и заканчивая фурнитурой. В России тоже можно создать несколько обувных кластеров в разных регионах страны». При этом рынок обуви в России довольно емкий и еще не насыщенный, а развитие обувной промышленности даст мультипликативный эффект, который найдет отражение в сельском хозяйстве, химической промышленности, торговле. Наверняка подобные перспективы есть и у других производств. Можно было бы сформировать специализированные индустриальные парки с ориентацией на местных производителей на базе умерших или сжавшихся остатков советской индустрии. В городах Сибири таких опустевших «островов индустриализации» достаточно. В таком случае и крупные торговые сети смогут подключиться к процессу и заказывать компаниям продукцию, например, под собственными марками или ту, которая пользуется спросом у покупателей, но до сих пор импортируется.

И, наконец, третий важный момент — развитие инфраструктуры, причем в широком смысле этого слова. Изношенный жилой фонд и коммуникации, зашкаливающий срок службы самолетов, судов и спецтранспорта, аварийные участки дорог, работающие на пределе возможностей и мощностей элементы энергоснабжения — все это давно вошло в повседневный быт сибиряков и жителей Дальнего Востока. По сути, люди, живущие здесь, оказались заложниками разваливающегося на глазах хозяйства. Между тем техногенные угрозы могут ударить по будущему макрорегионов востока России не меньше, чем депопуляция. Достаточно вспомнить катастрофу на Саяно-Шушенской ГЭС или постоянно замерзающие из-за прохудившихся труб поселки.

Особенно серьезные инвестиции необходимы транспортным коммуникациям — как внутри макрорегионов, так и для их связи с европейской частью России. «Большое значение имеют увеличение пропускной способности БАМа (к 2015 году она должна увеличиться как минимум в три раза), развитие восточных портов и малой авиации, — перечисляет Богдан Зыков из БКС. — Расширение транспортно-логистических возможностей макрорегиона позволит ускорить сотрудничество со странами АТР, что, в свою очередь, будет способствовать не только притоку зарубежных инвестиций и созданию новых рабочих мест, но и появлению современного оборудования, передовых технологий, системы менеджмента и новых знаний».

Но, конечно, люди тоже должны взять себя в руки и перестать уезжать. Ведь, по большому счету, кроме них самих, менять их жизнь особо некому. Авторы этого текста не москвичи и могут позволить себе сказать это.

В подготовке материала принимали участие Вячеслав Корзун (Красноярск) и Евгения Обухова

Возьмем пример с Аляски

Аляска в чем-то похожа на восточные территории России: тот же суровый климат, та же удаленность от основной части страны, то же стратегическое значение и огромные залежи полезных ископаемых. При этом с Аляски не стремятся уехать, ее население устойчиво растет и живет довольно неплохо - частных самолетов и вертолетов в расчете на душу населения на Аляске в разы больше, чем в США в целом.

Главные доходы Аляска получает от разработки полезных ископаемых, вокруг которых сложилась довольно обширная обслуживающая промышленность и сфера услуг. При этом добывающие компании платят в виде налогов и других отчислений до половины своих доходов. На Аляске создан аналог российского стабфонда, куда тоже поступают доходы от продажи ресурсов - однако с той разницей, что фонд выплачивает регулярные дивиденды всем жителям Аляски, то есть этот штат похож на арабские государства, где все население может припеваючи жить на нефтяную ренту. При этом налогов местные жители не платят (ни в бюджет штата, ни в федеральный бюджет), за счет государства строится и поддерживается в рабочем состоянии инфраструктура ЖКХ (в аляскинском климате это довольно дорого), средств на образование и медицину выделяется больше, чем в среднем по стране, а местное сельское хозяйство получает крупные дотации.

График 1

Восток России пустеет уже два десятилетия

График 2

Хотя естественная убыль населения в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке меньше, чем во всей России...

График 3

...но миграционный отток из них гораздо больше

График 4

Разовые проекты приводят не к разивтию востока, а лишь к скачкам в экономике

Content

Эксперт Эксперт Журнал Эксперт № 31 (2013)

У нового поворота

Мы ничего не производим

Домой!

Ростовщики, а не партнеры

Денежный омбудсмен. Но не только

Ускорение как инженерная задача

Выход совсем в другой стороне

Станок для нового уклада

Открытка на 8 Марта

Фундаментальный порок оппозиции

Бунт официанта

Медицина энтузиастов

Фанатики на передовой

Элитное образование для всех

Требовать своё

Восток: новый путь

Мертвый восток