Ю. О. Липовский

В Хангай за огненным камнем

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Ответственный редактор С. С. Савкевич

Рецензенты Н. А. Маринов, Р. А. Хасин

ПРЕДИСЛОВИЕ

Расположенная в центре гигантского Азиатского материка, Монголия издавна и неизменно привлекала внимание русских исследователей, в особенности географов и геологов. Широко известны труды Н. М. Пржевальского, Г. Н. Потанина, П. К. Козлова, В. А. Обручева, И. П. Рачковского, Э. М. Мурзаева, И. А. Ефремова и многих других, посвященные исследованию этой страны. В 30—50-е годы текущего столетия началось систематическое и разностороннее изучение геологии и полезных ископаемых Монгольской Народной Республики, в котором помимо монгольских специалистов деятельное участие принимал большой отряд советских геологов и ученых. В результате этих работ на территории Монголии были выявлены многочисленные месторождения различных полезных ископаемых и в их числе разнообразные цветные камни. Особое промышленное и научное значение имеет открытое в 1973 г. в Хангае крупное месторождение драгоценных камней — пиропа (огненного камня), хризолита, лунного камня, — обладающих высокими ювелирными качествами. Этими открытиями был блестяще подтвержден научный прогноз академика А. Е. Ферсмана, сделанный более полувека тому назад. Автор книги «В Хангай за огненным камнем» — геолог Ю. О. Липовский — один из первооткрывателей этого и ряда других месторождений самоцветов Монголии.

В предлагаемой вниманию читателей книге проливается свет на природу молодых вулканов Монголии, особенности генезиса целой ассоциации драгоценных камней, их поисковые признаки, что имеет немаловажное научное и прикладное значение. Наряду с этим в интересной и занимательной форме описываются романтика экспедиционной жизни и поиска, сопутствующие им приключения, природа одного из красивейших районов Монголии — Хангайского нагорья, встречи с людьми, населяющими этот край, а также легенды и поверья о самоцветах, живущие в народе. Книга, содержащая большое число интригующих заголовков, написана образным литературным языком и читается с большим интересом. Следует отметить, что цветные камни Монголии описаны лишь, и то очень коротко, академиком А. Е. Ферсманом в монографии «Драгоценные камни СССР», а также автором книги в разделе «Цветные камни» трехтомной монографии «Геология Монгольской Народной Республики». Учитывая сказанное, издание массовым тиражом научно-популярной книги Ю. О. Липовского, — первой в своем роде, — можно только приветствовать. Несомненно она найдет своего читателя как у нас в стране, так и в братской Монголии.

Доктор геолого-минералогических наук

Лауреат Государственной премии СССР

Р. А. Хасин

Глава первая

ТАЙНА МОНГОЛЬСКОГО ПИРОПА

«Мы с особым интересом обращаем внимание на скопление прекрасного пиропа и оливиновых бомб в базальтах Внешней Монголии, где таким образом намечается новая область большого значения».

А. Е. Ферсман

«Одним из весьма популярных драгоценных камней является пироп. Его название образовано от греческого слова „пиропос“ — огненный».

Г. Банк

«Первое место среди малиново-красных камней занимает карбункул,[1] называемый так потому, что он напоминает огонь».

Плиний Старший

Прогноз А. Е. Ферсмана

В небе гасли последние краски, и сумерки ниспадали на город легким призрачным покрывалом. Незаметно густея, они окутывали своей эфемерной голубовато-серой тканью кроны высоких деревьев, крыши домов и золоченые купола. Сумрак заполнял и просторный кабинет с уходящими во тьму длинными рядами книжных полок. Не зажигая света, Ферсман продолжал сидеть, в задумчивости откинувшись на спинку мягкого кресла. Он любил эти вечерние часы, и в особенности ночную тишину своего кабинета. Именно в то время, когда смолкали все звуки, неутомимая мысль уводила его в далекие края, будила воспоминания и зарождала в сознании четко сложившийся и глубоко прочувствованный творческий замысел. Вот и сейчас какие-то новые чувства, глубокие и сложные, наполняли все существо ученого. Его уже звали суровые хибинские тундры — эта «окаменелая сказка природы», притягивающая к себе с какой-то властной, необъяснимо растущей с каждой экспедицией силой.

Время неумолимо подгоняло, его всегда не хватало, и Ферсману приходилось не только переосмысливать заново уже пережитое, но и заглядывать в будущее — мечтать и претворять свои самые смелые мечты в жизнь. Взгляд ученого невольно скользнул по рабочему столу и остановился на пухлой папке — рукописи его книги. Эта монография, посвященная драгоценным и цветным камням, была начата Александром Евгеньевичем еще в суровом 1918 году, писалась с бесконечными перерывами, хотя и владела его умом и сердцем почти постоянно. Теперь многолетний труд, казалось, был практически завершен, и Ферсман боролся с искушением поставить на нем точку. Он встал и, заложив руки за спину, стал медленно ходить но комнате, мысленно перебирая все написанное в этой дорогой для него и глубоко пережитой книге. Чередой проходили перед ним ее разделы и главы, расположенные в строгой и определенной последовательности, подобно образцам в минералогической коллекции.

Ученый рассказывал в своей книге о замечательных дарах природы — самоцветах, об естественных геологических условиях и процессах их образования. Детально описывал он районы, где группируются отечественные самоцветы, — Урал, Алтай, Забайкалье, Крым, Туркестан, столь памятные по многочисленным поездкам 1912–1921 годов. За воспоминаниями дорогих его сердцу мест и любимых им картин самоцветов мысль неотступно приводила к одному и тому же определению научно обоснованных критериев, которые могли бы помочь целенаправленно вести поиск самоцветов в различных уголках нашей страны. В актуальности таких изысканий Ферсман не сомневался: цветной камень был и оставался неотъемлемым элементом культурного развития человечества, его значение определяется отнюдь не денежной стоимостью и приписываемыми ему свойствами. Истинная ценность камня иная — скорее духовная, чем материальная, призванная пробуждать и воспитывать в людях чувство прекрасного. Радостно было сознавать, что с каждым годом самоцветный камень приобретал все большее значение. Подтверждением тому было создание специализированного треста «Русские самоцветы», организовавшего на Урале постоянную добычу синего корунда, яшмы и других цветных камней. Все планомернее и шире вели свои изыскания экспедиции Академии наук, включившие в объект своих исследований и самоцветы. Сколько интересных сведений привезли участники этих экспедиций из Саян с их неповторимыми нефритом и фиолетово-синим лазуритом! Какие удивительные мраморные ониксы были обнаружены в Туркестане! И, наконец, совершенно неожиданные, любопытные данные были получены о территории почти неизученной Монголии.

Все результаты этих экспедиций были учтены Ферсманом в его работе — все, кроме данных по Монголии. А там, судя по всему, находился новый, исключительно богатый самоцветами район. Не переставая ходить по комнате, Ферсман пытался разрешить охватившие его сомнения: может ли он сейчас оставить без внимания монгольский регион и не включать его в свою работу, посвященную самоцветам Советского Союза? О, нет! Скорее всего, нет! Ведь соседняя Монголия тесно связана с нашей страной, с Сибирью, не только в геологическом, но и в культурно-историческом отношении. Еще издавна Европе была известна любовь монголов к цветному камню, но совершенно не ясны были происхождение этих камней и история их разработок. Теперь, когда в Монголии победила народная революция, начнется изучение и освоение ее природных богатств. Значит, задача ученого, его прямой долг — оценить возможности минерально-сырьевой базы братской страны. Ведь одна из величайших задач науки и состоит в том, чтобы своевременно предсказать и предвидеть.

Мысленно взор Ферсмана обратился к картинам Забайкалья, к границам с Монголией, где с геологической и геохимической позиций выделяется обширная полоса байкальского простирания, являющаяся носительницей драгоценных камней в Борщовочном и Адун-Чолонском хребтах. Эта полоса, связанная с глубинными дислокациями земной коры и внедрившимися по ним гранитным интрузиям, не обрывается у границы с Монголией, а уходит в глубь страны — в бассейны Онона и Керулена и доходит до самой Урги.[2] Здесь можно ожидать открытия месторождений пневматолитического происхождения — аквамарина, топаза, турмалина, флюорита.

Погружаясь в неторопливые раздумья, ученый снова опустился в кресло, призывая память восстановить все факты, связанные с самоцветами далекой Монголии. Да, ему уже доводилось видеть монгольские топазы — то золотисто-желтые, напоминающие наши из Адун-Чолона, то нежно-голубые — совсем как в копях Мокруши на Урале. Их доставил в Минералогический музей Академии наук в 1915 г. В. Москвитинов, работавший тогда переводчиком русской миссии в Урге. По его словам, месторождение топазов находилось в 50 верстах к востоку от Урги и на нем наряду с топазами добывали дымчатый кварц для изготовления очков. Но самые интересные данные неожиданно всплыли в начале 1917 г., когда один монгол доставил в Екатеринбург для продажи партию драгоценных камней. Среди них были уже знакомые топазы, разноцветные флюориты, голубовато-зеленая бирюза, дымчатые кварцы и, наконец, самые экзотические камни — пироп и хризолит.

Партию топазов прекрасного ювелирного качества весом 25 кг приобрел тогда В. Липин.[3] Не уступал по красоте топазу и флюорит,[4] отличавшийся удивительной чистотой, прозрачностью и необычайно красивым цветом — то розово-фиолетовым, то изумрудно-зеленым или янтарно-желтым, как бы наполненным жарким южным солнцем.

Монгольский флюорит тогда очень заинтересовал Ферсмана, и он добился проведения специальных исследований этого минерала в Оптическом институте Петрограда. Надежды оправдались: флюорит из неведомого месторождения помимо своей красоты обладал всеми необходимыми техническими свойствами, присущими дефицитному оптическому сырью. И все же самые удивительные из минералов, привезенных монголом, были пироп и хризолит. Несмотря на небольшую величину этих самоцветов, В. Липин огранил их и получил весьма красивые, искрящиеся сочным натуральным цветом камни. Монгольский хризолит даже чем-то напоминал наш знаменитый уральский демантоид, несколько уступая ему в блеске, а вот пироп… Ферсман живо, не напрягая памяти (все камни, хотя бы раз им увиденные, жили всегда в его сознании), представил себе пироп. Да, монгольский пироп был необычен: он то загорался каким-то тревожным кроваво-красным огнем, то мирно горел оранжево-красным теплым пламенем костров. Воистину «огненный камень»! Один из самых легендарных и загадочных камней в семействе красных самоцветов!

Лучшими красными камнями во все времена считались рубин и благородная шпинель — лал. Они не знали себе равных, пока не появился этот удивительный красный гранат, как бы вобравший в себя неукротимый жар подземных глубин. Особую ценность приобрели кроваво-красные и рубино-красные пиропы; дабы придать им коммерческую ценность, их стали называть богемскими и капскими рубинами. Этот камень под названием анфракс, или карбункул, был исключительно популярен на Руси, его даже называли «господином всех камней».

Ферсману вспомнились любопытные сведения из старинного русского «Азбуковника», относящиеся к карбункулу: «Камень зело драг и всем камням господин, виден, аки уголь, и нощию светит». Ночью светит! В этих скупых строках «Азбуковника» и в трудах многих древних авторов — от Геродота до Аль-Бируни — упоминается о каком-то загадочном свечении красного минерала, в котором нетрудно угадать пироп. Любопытно, что и монгол, привезший пиропы в Россию, уверял, что камень этот светит в ночи, как раскаленный уголь в костре. Что за всем этим кроется? Очередное «магическое» свойство драгоценного камня или реально существующее физическое свойство минерала? Ведь известны же сейчас многие минералы, люминесцирующие под воздействием трения, давления или облучения их ультрафиолетовыми и рентгеновскими лучами! Возможно, — думал Ферсман, — что существует в природе какой-то новый, неизвестный пока нам вид люминесценции, связанный с изменением состояния кристаллического вещества. А если учесть, что пироп образуется на больших глубинах в условиях сверхвысоких давлений, то возникает вопрос: не вызывается ли самосвечение этого минерала своеобразной «разрядкой» его, снятием тех гигантских напряжений, которые он испытал в земной коре?

Да, пироповый гранат с его необычными свойствами и геологическими условиями образования заслуживает специального изучения. Как жаль, — размышлял Ферсман, — что в России нет собственного пиропа. Его под названием «карбункул» или «анфракс» издавна привозили из заморских стран, неизвестно каких. Есть, правда, скупые сведения в «Азбуковнике» о том, что добывается анфракс в Африке, в Ливийской пустыне, в местности, именуемой Халкидоном. Возможно, что это название некогда существовавшего города или рудника, в котором в древности велась добыча легендарного камня. В средние века пироп был найден в центре Европы, в Чехии. Его обнаружили крестьяне прямо на полях вблизи Требницы, в Богемии, откуда он и получил свое название — «богемский рубин».

Действительно, по свидетельству Ансельма Боэция де Боота,[5] богемский пироп иногда достигал величины лесного ореха, и тогда его цена равнялась стоимости настоящего рубина. Вскоре пироп стал национальным достоянием чешского государства, сделался символом его свободы. На базе богатейших россыпей пиропа возникло крупнейшее по тем временам гранильное производство, и в течение трех веков процветала торговля чешским гранатом. А затем чешскому пиропу был нанесен удар: в Южной Африке вместе с алмазами в значительных количествах был найден более высококачественный пироп — «капский рубин».

Так закончилась безраздельная монополия чешского граната. Пытаясь конкурировать с «капским рубином», чешские предприниматели понижали цены на изделия из пиропа, качество же самих изделий падало, и некогда модный самоцвет совершенно обесценился и превратился в дешевое украшение.

Но рынок есть рынок, у него свои законы. И, как знать, может еще возродится слава чешского граната? Теперь же Ферсмана гораздо больше занимал другой вопрос: является ли пироп, открытый в Южной Африке, постоянным спутником алмазов или он встречен с ними случайно? В этом плане были чрезвычайно интересны и находки пиропа в совершенно неизученной Монголии. Но где местонахождение этого пиропа? Каково геологическое строение района его распространения? Никаких сведений на этот счет не было, если не считать скупого указания того же монгола о находках огненного камня к югу от Урги. Однако и эти данные не были подтверждены работами экспедиции Академии наук (1924 г.), которую возглавлял Владимир Ильич Крыжановский. Местонахождение монгольского пиропа по-прежнему оставалось тайной. Как же теперь путем геологических и геохимических предсказаний решить, где надо искать пироп? Ферсман был убежден, что весь геологический поиск должен строиться по принципу: найти можно только то, что ищешь, и только то, что при сочетании геологических и физико-химических условий может и должно в каждом конкретном районе находиться. Только научный прогноз, который толкает и направляет мысль, заостряет глаз на поиск определенного объекта, приводит к реальным результатам.

Ферсман располагал двумя фактами для прогнозирования поисков пиропа в Монголии. Тот факт, что пироп образуется в условиях сверхвысоких давлений, определял его распространение в природе, приуроченность к самым глубинным породам, таким как кимберлиты[6] Южной Африки или близкие им базальтовые брекчии Чехословакии. И те и другие заполняют воронкообразные вулканические жерла — диатремы, свидетельствующие о грандиозных взрывах в земной коре. Через эти вулканические каналы скопившаяся под большим давлением и насыщенная газами магма стремительно поднималась вверх, захватывая на своем пути обломки обрушавшихся под ее напором горных пород. В это вихревое движение вовлекались и наиболее глубинные обломки из мантии Земли, представленные перидотитами.[7] Именно перидотиты были материнскими породами для чешских пиропов.

Другой факт, что монгольский пироп был вкраплен в черную шлаковидную породу, с несомненностью свидетельствовал о принадлежности ее базальтам,[8] весьма характерным для Монголии, на территории которой в кайнозое[9] так мощно проявился вулканизм. Однако это был необычный базальт! В черной ноздреватой массе его наряду с пиропом содержались мелкие стяжения яйцевидной формы из прозрачного оливина — хризолита и пироксена — так называемые оливиновые бомбы. Вот он ключ к разгадке! Ведь оливиновая бомба не что иное, как перидотит — исходная материнская порода пиропа. Значит, пироп надо искать среди молодых базальтовых толщ Монголии. В них должны быть какие-то прорывы, вулканические жерла с глубинными включениями, содержащими пироп и его спутник хризолит! И словно встрепенувшись от толчка пронзившей его мысли, Ферсман поднялся, привычно погладил жесткий ежик волос и шагнул к столу. Включив настольную лампу под зеленым стеклянным абажуром, он принялся быстро писать, время от времени поглядывая на географическую карту Центральной Азии. Все уже было продумано в ночной тишине. Теперь неутомимая мысль только оттачивалась и переходила на страницы, исписанные мелким, бисерным почерком.

Раннее весеннее утро застало Ферсмана за рабочим столом. Несмотря на бессонную ночь, творческий накал ученого был велик; глядя на окна, светившиеся в первых лучах солнца, он победно улыбался, — сделан еще один научный прогноз. Его смелое творческое воображение обрисовывало границы громадного Монголо-Охотского геохимического пояса — от Урги до Охотского побережья. Эта территория должна дать месторождения многих драгоценных камней, кварца, флюорита, полиметаллических руд. А в молодых вулканических районах Монголии должны быть найдены пироп и хризолит. Надо искать! Будущее таит в себе столько интересных открытий!

Спустя полвека

Навстречу поезду стремительно неслась гряда изумрудно-зеленых сопок с картинно белевшими возле них стайками юрт. Свежий утренний ветер, ворвавшийся в открытое окно вагона, донес неповторимый аромат степных трав, смешанный с горечью полыни и дымком далеких кочевий. Так могла пахнуть только монгольская степь! Мы упивались этим чистым степным воздухом, заряжавшим наши тела бодростью после утомительной долгой и душной ночи, наполненной непередаваемым чувством ожидания. Поезд продолжал свой бег по широкой долине, усыпанной белыми конусами юрт, отгороженных друг от друга пестроцветными заборчиками. Среди них под сенью строительных кранов розовели маленькие аккуратные домики. Степь с каждой минутой менялась, утрачивая свою первозданность и приобретая уже современные, индустриальные черты. Совершенно неожиданно под густой синевой неба возникла панорама белого, залитого солнцем Улан-Батора. Медленно приближались бледно-розовое двухэтажное здание вокзала и многоликие, расцвеченные всеми красками толпы встречающих. Перед глазами, вперемежку с европейскими костюмами, мелькали живописные монгольские халаты — дэлы — с ярко-оранжевыми и малиновыми кушаками. Казалось, весь город встречал возвращавшихся из Москвы земляков и прибывших в Монголию специалистов различного профиля — посланцев Советского Союза и других социалистических стран. Наступил торжественный и всегда волнительный момент встречи. Волнуемся и мы — небольшая группа геологов из Москвы, Ленинграда и Иркутска. Кругом приветственные взмахи рук и улыбки, целое море улыбок. Они понятны на всех языках и одинаково приятны, когда сердца людей открыты друг другу.

Среди встречающих — сотрудники Министерства геологии, знакомые и незнакомые лица. Ступаем, наконец, на монгольскую землю и попадаем в их тесный круг. Крепкие рукопожатия, короткое знакомство, и вот мы уже под опекой невысокого пожилого монгола в длинном коричневом халате-дэле и фетровой шляпе. Он из бюро обслуживания иностранных специалистов, и зовут его товарищ Тарви. Такое обращение — не сухая формальность: у монголов нет фамилий, их принято называть просто по имени, добавляя из чувства уважения слово «товарищ».

Сопровождая нас в новеньком микроавтобусе, товарищ Тарви по ходу маршрута показывал город, без устали рассказывал, демонстрируя довольно сносное знание русского языка.

Улан-Батор в переводе на русский — Красный богатырь. Старое название города — Урга, что означает ставка. За свою трехсотлетнюю историю городу довелось быть ставкой, резиденцией многих ханов и буддийских священников лам. В 1924 г., после победы народной революции, бывшая ханская резиденция стала столицей Монгольской Народной Республики и была переименована в город Улан-Батор.

Монгольская столица весьма своеобразна и не похожа ни на один из виденных мной городов.

Расположена она в широкой межгорной долине по берегам р. Толы (по-монгольски — Туул-гол). Еще издали видна легендарная гора Богдо-ула — жемчужина города, его маяк, далеко и хорошо видный отовсюду, высота ее над уровнем моря 2257 м. Наш гид Тарви рассказывал, что Богдо-ула издавна считалась священной, ей делали жертвоприношения, здесь запрещалось охотиться и вырубать лес. По преданию, Богдо-ула некогда надежно укрыла в своих густых девственных лесах Чингисхана и тем спасла его от гибели.

Теперь Богдо-ула — государственный заповедник, в котором обитают многие редкие животные, занесенные в Красную книгу Монголии: олени, косули, изюбры, кабарга, рыси. В живописных падях горы, покрытых лиственницей и кедром, размещаются дома отдыха и отдельные юрты — дачи уланбаторцев.

И здесь же, на левобережье Толы, возвышается конусообразная сопка Зайсан, не менее почитаемая всеми. Но связано это уже не с далеким легендарным прошлым, а с современностью — на вершине Зайсана белеет величественный монумент и горит вечный огонь в память советским воинам, павшим за свободу и независимость Монголии.

Горы, обрамляющие город, все время были у нас перед глазами. Они приветствовали, бодрили нас легким дуновением ветра, смягчающим улан-баторскую жару.

Миновав привокзальный жилой массив из двухэтажных домов, мы въехали на центральную магистраль города — проспект Мира. Вдоль широкого и прямого, как стрела, проспекта тянулись четырехэтажные дома веселых розово-белых тонов: специализированные магазины, особняки иностранных посольств. Особое внимание привлекали громадное модерное здание государственного универмага и нескончаемые потоки людей. За массивным зданием Центрального почтамта виднелся зеленый сквер — в знойные дни здесь приятно укрыться под тенистой прохладой деревьев или присесть возле фонтана с известной скульптурой всадника, укрощающего строптивого коня. Напротив сквера — бежевое здание клуба им. В. И. Ленина, памятного и дорогого сердцу каждого советского специалиста, работавшего в Монгольской Народной Республике. В нем посланцы Советского Союза собираются вечерами, чтобы посмотреть советские фильмы, прослушать лекции, встретиться с известными артистами. Здесь дружно занимаются в кружках самодеятельности, устраивают концерты.

Центр столицы, ее сердце, — площадь им. Сухэ-Батора, где на высоком каменном постаменте фигура всадника с простертой вперед рукой — памятник народному герою и основателю Монгольской Народной Республики Дамдины Сухэ-Батору. Чуть дальше — в глубине площади — монументальное здание с колоннами — Дом правительства, а перед ним мавзолей из красного и черного камня — усыпальница Сухэ-Батора и Чойбалсана.

Окружают площадь Театр оперы и балета, центральный кинотеатр, здания многих государственных учреждений. В монгольской столице нет недостатка в красивых зданиях, она просто изобилует многими архитектурными индивидуальностями. В ней гармонично сочетаются европейские и азиатские черты. В центре города еще сохранились уголки старой Урги с многоярусными золочеными крышами буддийских храмов и среди них — ярко расцвеченный синими и красными красками главный действующий храм — Гандан. Его обрамляют юрты, целое скопище белых юрт, отгороженных друг от друга маленькими пестроцветными заборчиками. Белые юрты, соседствующие с современными домами, придают городу своеобразный колорит.

В возвышенной восточной части города на месте юрт выросли корпуса пяти- и девятиэтажных зданий нового двенадцатого микрорайона столицы (монгольские «Черемушки»). Здесь у портала гостиницы с привычным для нас названием «Алтай» закончился наш первый маршрут по Улан-Батору. А на следующий день состоялось первое знакомство с Министерством топливно-энергетической промышленности и геологии, расположенным в шестиэтажном здании на тихой улочке Бага-тайраг (Малое Кольцо). Сейчас это центр национальной геологической службы, организованной в 1957 г.

Изучение огромной территории Монголии площадью свыше 1.5 млн. км^2 было начато еще в 20-х годах и осуществлялось экспедициями Академии наук СССР совместно с Комитетом наук МНР. Однако только с организацией геологической службы в Монголии начались планомерные и интенсивные поиски разнообразных полезных ископаемых. Они стали проводиться национальными кадрами геологов при постоянной помощи специалистов из Советского Союза и других социалистических стран. И с первых шагов исследователей интересовало геологическое строение Монголии, так как именно здесь, в пределах Центрально-Азиатского складчатого пояса, в этом «древнем темени Азии», смыкались рудоносные площади Забайкалья, Горного Алтая, Казахстану и северо-восточных провинций Китая. Именно сюда протягивался из Забайкалья громадный Монголо-Охотский геохимический пояс, выделенный в свое время А. Е. Ферсманом.

С тех пор прошло почти полвека. За эти годы смелые идеи А. Е. Ферсмана получили подтверждение и дальнейшее развитие. На территории Монголии было открыто более 160 проявлений и месторождений важнейших в экономическом отношении редких металлов олова, вольфрама, молибдена, тантала, ниобия, ртути. На базе месторождений Югодзыр, Тумэнцогт и Бурэнцогт были построены горнорудные предприятия по добыче и переработке вольфрамовых руд. В юго-восточных отрогах Хэнтэя, к востоку от Улан-Батора, известными советскими исследователями Н. А. Мариновым и Р. А. Хасиным был открыт крупнейший Модотинский оловоносный район.

Помимо редких металлов недра Монголии богаты медью, железом, золотом, серебром. Всемирную известность приобрело месторождение Эрдэнэтийн-обо (Гора сокровищ), на базе которого построен самый крупный в Азии медно-молибденовый комбинат и самый молодой в Монголии город (Эрдэнэт).

Из нерудных полезных ископаемых важное народнохозяйственное значение приобрел флюорит (плавиковый шпат) — более 250 месторождений и рудопроявлений этого ценного минерального сырья открыли геологи в восточных районах страны. По запасам флюорита Монголия занимает теперь второе место в мире. И все же, несмотря на широкие геологические изыскания, огромная территория республики оставалась еще слабоизученной. Сколько неисследованных площадей, сколько таинственных «белых пятен» притягивало к себе исследователей!

Меня влекли самоцветы, которым до недавнего времени геологи еще не уделяли серьезного внимания. А между тем достаточно было пробыть лишь несколько дней в Улан-Баторе, чтобы воочию убедиться в том, как любят и понимают монголы камень. Особенно почитают они ювелирные украшения (бусы, серьги, перстни) из красного коралла, жемчуга и зеленоватой бирюзы. По народным поверьям эти камни избавляют своих владельцев от болезней и дурных поступков, приносят им хорошее настроение и удачу во всех добрых делах. Предметом гордости каждого любителя табака служит хурэг — флакон из самого популярного в Монголии белого нефрита или пестроцветного халцедона. До сих пор очень ценятся чаши, бокалы, амулеты из нефрита, различных агатов, яшмы. Некоторые самоцветы в Монголии имели в старину определенный символический смысл: так, шарик из рубина, благородной шпинели, лазурита и граната на головном уборе указывал на положение его владельца на иерархической лестнице.

Однако все эти прекрасные камни имели в большинстве своем чужеземное, главным образом китайское, происхождение. А вот есть ли в Монголии свои месторождения драгоценных и цветных камней, сбудется ли научный прогноз академика А. Е. Ферсмана о наличии в этом районе самых различных самоцветов, и в числе их красного граната-пиропа и сопутствующего ему хризолита, — все это и другие вопросы предстояло решить. О том, что в Монголии должны быть самоцветы, говорили названия ее гор, местностей, селений. На картах Монголии можно было насчитать сотни пунктов с одинаковыми названиями, такими как Оюу-толгой (Бирюзовая гора), Хувт-хундэй (Янтарная долина), Биндер-сомон (Берилловый поселок), Эрдэнэ-цогтын-обо (Гора драгоценного пламени, названная так из-за красочного рисунка окаменелого дерева, напоминающего языки пламени).

В процессе геологического картирования территории страны и поисков важнейших полезных ископаемых геологи находили и привозили в Улан-Батор различные цветные камни. И вот, наконец, пришел и им черед: в конце 60-х годов в связи с быстрым ростом благосостояния и подъемом культуры народа назрела проблема развития национальной ювелирной и камнеобрабатывающей промышленности. Перед Министерством топливно-энергетической промышленности и геологии МНР была поставлена задача — создать прочную минерально-сырьевую базу различных драгоценных и цветных камней. Именно тогда при министерстве и была создана специализированная геологическая партия «Унгут чулу» («Цветные камни»), куда я теперь и направлялся, чтобы принять непосредственное участие в поисках самоцветов.

Партия «Цветные камни»

Геологическая партия с интригующим по тем временам названием «Унгут чулу» («Цветные камни») была организована в 1968 г. Это было первое, весьма специфическое и универсальное предприятие Монголии, призванное заниматься поисками, разведкой, добычей и частичной обработкой цветных камней. Полем ее деятельности была вся территория республики с расстояниями более 2000 км по широте и 1000 км по долготе — от бескрайних просторов величайшей пустыни Гоби до обширных горных систем Хэнтэя, Хангая и Монгольского Алтая.

За короткий срок партия «Цветные камни» приобрела широкую известность: о ней много говорили и спорили, ждали от нее все новых и новых находок, а то и просто приходили в партию, чтобы познакомиться с собранными в ее музее самоцветами или посмотреть, как они обрабатываются в камнерезном цехе.

Мое знакомство с партией «Цветные камни» состоялось на ее базе, в самом сердце монгольской столицы, где она занимала большое подвальное помещение в угловом доме, выходящем на центральную магистраль города.

Здесь все было обставлено просто и по-деловому: в правом крыле подвала в 20-метровой комнате размещался весь персонал партии. Здесь же в углу возле занимавшей всю стену геологической карты Монгольской Народной Республики стоял стол дарги (начальника).

— Сайн байнауу! — добродушно приветствовал меня дарга, оторвавшись от пишущей машинки и поднимаясь из-за стола.

— Мы ждали Вас и рады приветствовать в своем маленьком геологическом коллективе. У нас сложились хорошие деловые и товарищеские, отношения с вашими предшественниками, советскими консультантами Борисом Берманом и Сергеем Юровым, — продолжал начальник. — Они помогли нам организовать и наладить новое для нас самоцветное дело. Теперь мы располагаем многими месторождениями цветных камней, где можно вести их добычу. Но жизнь выдвигает уже новые, более сложные задачи: сейчас нужны дефицитные камни, в первую очередь драгоценные, которые могли бы представлять экспортный интерес. С этим у нас пока дела обстоят неважно. Остра проблема и облицовочного сырья — мраморов, гранитов, всем этим тоже приходится заниматься партии. Словом, знакомьтесь с нашими делами, — улыбнулся дарга партии. — А там будем решать, как нам жить дальше.

Дарга говорил спокойно и уверенно, как человек, хорошо сознающий свою силу и значимость, демонстрируя к тому же хорошую русскую речь. Он был среднего роста, широкоплеч, массивен, с крупными чертами внешне невозмутимого и непроницаемого, как у будды, лица.

Ближайшими его помощниками были старший геолог партии Намсарай и начальник разведочного отряда Тумурсух.

Невысокий сухощавый, с широко раскрытыми внимательными глазами на бледном продолговатом лице, Намсарай казался немного застенчивым, но зато спокойным и рассудительным, никогда не терявшим доброго расположения духа.

Полной ему противоположностью был Тумурсух, или, как его чаще звали, Тумур, — высокий, ладно скроенный, с копной вьющихся волос и тонкими усиками на бронзовом, пышущем здоровьем лице. Он полностью оправдал чаяния своих родителей, давших ему такое имя (Тумур по-монгольски, — железо). Быстрый и горячий, с неисчерпаемой энергией и веселым нравом, Тумур больше походил на жителя Кавказа, нежели на уроженца Южной Гоби. Так же как и его товарищи, он свободно владел русским языком (позднее я узнал, что Тумур окончил Иркутский политехнический институт).

Остальная команда Мунхтогтоха (так звали даргу) состояла из молодых геологов, техников, мастеров и рабочих. Знакомясь с партией «Цветные камни», я с каждым днем убеждался, что ее молодой коллектив (самому старшему из них, технику Буяну, перевалило за сорок) объединяли единый, какой-то романтический накал первопроходцев, страсть к камню и творческий подход к делу. Такой коллектив был способен на многое.

Рис. 1. Схема размещения основных месторождений самоцветов в Монгольской Народной Республике.

Что же он успел сделать на самоцветной целине республики? Результаты работы отражала геологическая карта, висевшая в помещении партии «Цветные камни». Она пестрела маленькими аккуратно приклеенными квадратиками, треугольниками и кружками. На всех значках, выделявших 3 основные группы цветных камней, — ювелирные (драгоценные), ювелирно-поделочные и поделочные, — была проставлена нумерация, а некоторые из них (месторождения или перспективные проявления) были обведены еще и цветной тушью. Я насчитал свыше 70 таких значков — столько проявлений и месторождений было изучено этим дружным и небольшим коллективом на территории 6 аймаков,[10] а общая протяженность геологических маршрутов, пройденных партией, превышала 30 тыс. км. За четыре полевых сезона партия «Цветные камни» собрала неплохой геологический урожай.

В год Желтой обезьяны (год создания партии) С. Мунхтогтох и Б. И. Берман вышли на первое месторождение ювелирного камня — малиново-красный гранат-альмандин. Месторождение, носившее название «Алтан-худук» («Золотой колодец»), находилось на западе Монголии, в пустынных песках Гоби-Алтайского аймака. Раньше здесь велась кустарная добыча ювелирного граната, но потом она заглохла и все решили, что камень иссяк. Однако С. Мунхтогтох и Б. И. Берман нашли здесь богатейшую промышленную россыпь, относящуюся к типу поверхностных эоловых россыпей, постоянно перемещаемых сильными гобийскими ветрами. Весь гранат распределялся здесь в тонком слое (не более 10–20 см) песка, но его было так много, что песок стал красным. При промывке песка здесь находили хорошо окатанные и гладкие, как леденцы, прозрачные гранаты величиной с ноготь. Источником образования алтан-худукских россыпей были биотитовые гнейсы-слюдиты, образующие выдержанные прослои на контактах с линзовидными телами амфиболитов, выступающих среди песков небольшими гривками.

Положительно оценив промышленные перспективы Алтан-худукского месторождения, геологи провели опытную добычу ювелирного камня. Добытое сырье было доставлено в Улан-Батор и предложено комбинату Министерства коммунальных услуг, который выпускал значки и юбилейные медали, чеканные изделия и сувениры. Кроме того, он имел небольшой ювелирный и камнеобрабатывающий цех и в незначительном количестве выпускал ювелирные изделия — кольца, серьги и браслеты — из драгоценных металлов.

Комбинат заинтересовался гобийским гранатом-альмандином. Ограненный ступенчатой огранкой прямоугольной или квадратной формы, альмандин был весьма привлекателен благодаря сочному малиново-красному цвету и красивой игре. Для некоторых чрезмерно густоокрашенных камней была применена старая форма огранки в виде блюдечка, позволявшая увеличить прозрачность камня. Гранаты пониженного качества, имевшие природные дефекты (замутненность, пылевидные включения других минералов), шлифовались в виде кабошонов овальной и полусферической форм.

Альмандин был принят промышленностью, но его одного было мало. И партия «Цветные камни» настойчиво продолжала поиски других ювелирных камней — аметиста, берилла, бирюзы. Особенно много было найдено проявлений аметиста, встречавшегося в кварцевых жилах и в агатовых миндалинах среди вулканогенных пород андезит-базальтового состава.

В северо-восточной части Монголии, на территории Дорнотского аймака, граничащего с Иркутской областью, С. Мунхтогтох и Б. И. Берман обнаружили крупную кварц-аметистовую жилу. Имея в длину свыше 200 м, она залегала среди триасовых песчаников и содержала с поверхности небольшие гнезда с кристаллами сиреневого аметиста. По ряду признаков можно было ожидать на глубине полости с ювелирным аметистом, но это было сопряжено с необходимостью проходки подземных горных выработок, что потребовало бы значительных затрат времени и средств.

Гораздо больший интерес представляли обнаруженные в том же году проявления аметиста на территории Убур-хангайского аймака, в предгорьях хребта Арцбогд-уул. Здесь в коре выветривания базальтов были найдены значительные скопления агатовых миндалин, образующих на поверхности целые россыпи. Миндалины овальной или округлой формы имели внушительные размеры — от нескольких сантиметров до 1 м. Внутри их часто встречались полости, выполненные мелкими (1–3 мм) и ровными кристалликами ярко-фиолетового цвета — так называемыми аметистовыми щетками. Они напоминали популярные у пас аметистовые щетки из месторождения Мыс Корабль на Кольском полуострове.

Во многих районах Монголии были обнаружены и пегматитовые проявления берилла, а также его разновидностей — зеленовато-голубого аквамарина и золотистожелтого гелиодора. Особенно интересными были находки берилла вблизи западной границы МНР, в районе сомона Булган. Здесь был обнаружен уникальный кристалл изумрудно-зеленого берилла размером 20х8 см. Там же были найдены проявления зеленого турмалина (верделита), прекрасного по качеству, несколько напоминавшего по густоте тона александрит уральских месторождений.

В поисках самоцветов геологи побывали на хрусталеносных месторождениях Горихо, Дзун-Баин и Жан-Чублин, расположенных в пределах одноименных гранитных массивов к северо-востоку от Улан-Батора. Здесь среди живописных предгорий Хэнтэя известно несколько сотен пегматитовых тел,[11] и среди них много продуктивных, содержащих хрусталеносные камеры или погреба объемом до 350 м^3. Большая часть уже давно была отработана старателями — отсюда, из подземных погребов, извлекались дымчатый горный хрусталь — раухтопаз и смоляно-черный морион, использовавшиеся для изготовления очков. С кристаллами горного хрусталя добывался золотисто-желтый и голубой топаз, тот самый, о котором писал А. Е. Ферсман. Изделия из этого прекрасного самоцвета часто можно встретить среди старинных монгольских украшений, он безусловно заслуживал самого пристального внимания. Однако рассчитывать можно было только на его попутную добычу в случае возобновления работ на этих законсервированных в 60-х годах месторождениях.

Помимо ювелирных (драгоценных) камней партия «Цветные камни» с самого начала проводила поиски и ювелирно-поделочных и поделочных самоцветов, объединявших большую группу минералов и пород, в основном непрозрачных, но обладающих красивым цветом, рисунком и другими достоинствами.

Ювелирно-поделочные камни, занимая промежуточное положение между ювелирными и собственно поделочными камнями, находят широкое применение как в ювелирном, так и в массовом галантерейном и сувенирно-камнерезном производствах. К ним относятся многие популярные самоцветы, в том числе особенно любимые в Монголии нефрит, лазурит и агат. Проявления нефрита были известны вблизи северной границы Монголии, в восточной и южной Гоби и в ряде других мест. Однако все попытки найти нефрит не имели успеха: обследованные проявления самоцветов содержали не нефрит, а принимаемый за него зеленый нефритоподобный змеевик или белый просвечивающий халцедон. Зато большой успех выпал на долю агата, лучше которого трудно сыскать. И в этом большая заслуга Чойнзона — заведующего камнерезным цехом Улан-Баторского комбината бытовых услуг. Именно он, этот неутомимый энтузиаст камня, вывел партию Мунхтогтоха на месторождение агата Ихджаргалан (Большое счастье) в Восточно-Гобийском аймаке, неподалеку от курорта Далан-туру.

Месторождение вполне оправдывало свое название. Это была крупная поверхностная россыпь располагавшаяся на двух смежных холмах, по которым проходила автодорога. Она была усеяна сверкавшими на ярком солнце среди песков агатовыми миндалинами размерами от 5 до 15 см. Агат Их-джаргалана необыкновенно многообразен, и в этом главное достоинство этого месторождения. Здесь можно встретить редкостные по красоте ониксы с сочетанием белых и коричневых полос (сардоникс), белых и ярко-красных (карнеол-оникс), медовожелтых и белых (церахитовый оникс), черных и белых (арабский оникс). Здесь же были обнаружены красные, желтые и зеленые моховые агаты с заключенными в них древовидными включениями хлорита и желтых сгустков окислов железа. Наряду с обычными полосчатыми камнями встречались и однотонные с различного рода пятнами окислов железа — красными, розовыми, коричневыми, создававшими в срезах крапчатый и звездчатый рисунок.

Их-джаргалан было первым, но не единственным агатовым чудом Монголии. Вскоре в том же районе партия «Цветные камни» открыла аналогичное месторождение Далан-джаргалан, а затем проявление серо-белого агата Далан-туру, проявления золотисто-оранжевых и каштановых агатов Ихэ-хэт и У бур-улан, лимонно-желтых агатов Бумбар, пестроцветной агатовой брекчии Хамар-ховур, а в 1971 г. Намсараю и С. В. Юрову посчастливилось открыть в Южной Гоби уникальное Барингийское месторождение необычайно красивого красно-белого агата-карнеолоникса и однотонного рубиново-красного карнеола, почти прозрачного и внешне напоминающего знаменитый огненный опал Мексики.

Все открытые геологами агатовые месторождения располагались на значительной площади, образуя своеобразное агатовое ожерелье, — от Восточной до Южной Гоби. Все они были представлены поверхностными, легкодоступными для отработки россыпями, покрывавшими элювиальным плащом материнские породы — базальты мелового возраста.[12] В той же самоцветной полосе, среди песков Гоби, были найдены и целые россыпи обломков окаменелого дерева разнообразной окраски, местами напоминавшего агат.

Были открыты также месторождения розового кварца и многих поделочных камней, таких как традиционный камень Востока агальматолит, зеленый лиственит, офиокальцит, змеевик и разнообразные яшмы. Эти месторождения располагали значительными ресурсами, способными надолго обеспечить камнеобрабатывающую промышленность сырьем для изготовления разнообразных художественных, бытовых изделий и сувениров. Но одних открытий еще мало. Нужно глубоко познать характер цветных камней, суметь раскрыть их красоту, найти им достойное применение в жизни. Вот почему С. Мунхтогтох и Б. И. Берман, а затем и С. В. Юров отдали немало сил созданию в партии «Цветные камни» экспериментального камнеобрабатывающего цеха. Здесь пилили алмазными дисками разнообразные камни, шлифовали и полировали их, изготовляли из них граненые вставки, броши и бусы. Из мягких камней — агальматолита, гипса и змеевика — искусно вырезали фигурки животных, людей и богов.

Гордостью геологов была каменная карта Монголии, состоявшая из тонких, искусно вырезанных и подогнанных друг к другу пластин агальматолита, лиственита, яшм, агатов и других камней. Было и многое другое. Допоздна горел свет в подвале углового дома на проспекте Мира: это часами, склонившись над эскизами, просиживали здесь Мунхтогтох, Тумур и заведующий экспериментальным цехом Буян. По эскизам, разработанным ими совместно с консультантом С. В. Юровым — большим знатоком и энтузиастом камня, в цехе изготовлялись образцы, которые затем перекочевывали в музей партии. Лучшие из них экспонировались в министерстве и на городских выставках. Пропаганда самоцветов, потребовавшая вдохновенного, весьма кропотливого и нелегкого труда, была не напрасна: геологам удалось пробудить большой интерес к монгольскому камню.

Так постепенно на монгольской земле геологи развивали сырьевую базу цветных камней, помогали создавать новую в стране камнеобрабатывающую промышленность.

Выбор

Начало было положено и сулило, казалось, блестящие перспективы. Даже по предварительным геологическим изысканиям, в Монголии была выявлена разнообразнейшая палитра цветных камней. Было известно более 70 месторождений и проявлений самоцветов, где требовались геолого-разведочные работы для оценки запасов и качества сырья. На россыпных месторождениях граната-альмандина, агатов и агальматолита проводилась сезонная добыча в количествах, полностью удовлетворяющих промышленность. И все же к 1973 г. спрос на изделия из монгольского камня резко упал. Партия «Цветные камни» оказалась на распутье. К тому времени в столичных магазинах и аймачных центрах все чаще стали появляться импортные ювелирные украшения из чешского пиропа, индийского тигрового глаза, китайской бирюзы и японского жемчуга. Они вызывали восторженное удивление не только естественной окраской камня, но и совершенной техникой его обработки, филигранной работой ювелиров, оправляющих камень в благородные металлы. Монгольские изделия из альмандина, сердолика или агата не могли конкурировать с импортными украшениями. Жизнь менялась, и эти изменения не могли не коснуться Комбината бытовых услуг, выпускавшего ювелирные изделия по старинке, уже не отвечающие эстетическим требованиям времени.

Стало очевидно, что работать по-старому уже нельзя, нужно создавать современное ювелирно-камнерезное производство — производство с разносторонней и совершенной техникой обработки камня, с новыми художественными формами и ассортиментом изделий, учитывающими тенденции и требования времени, моду и национальный колорит. Жизнь выдвигала новые задачи и перед геологами-самоцветчиками; от них требовались в первую очередь дефицитные драгоценные и ювелирно-поделочные камни, способные конкурировать с зарубежными. Правда, к тому времени были известны находки топаза, берилла, аквамарина и цветного турмалина, однако источником этих ювелирных камней были пегматиты, в той или иной степени уже выработанные старателями на глубину, а чтобы определить их промышленную ценность, потребовались бы большие затраты времени и средств. Можно было искать еще неизвестные в Монголии драгоценные камни, такие как изумруды, рубины и сапфиры, но для этого должны быть хорошо изучены специфические особенности этих камней, разработаны критерии их поисков, что потребовало бы специальных научных исследований. А жизнь неумолимо выдвигала все новые и новые требования. В министерстве торопили Мунхтогтоха с выработкой новой программы, учитывающей конкретные условия. На партию «Цветные камни» рассчитывали, ждали от нее нового взлета. Пришлось заново анализировать геологические материалы, знакомиться с самоцветами музеев Улан-Батора и старинных украшений частных лиц, встречаться с монгольскими умельцами-дарханами, ювелирами, искусствоведами.

Любопытна символика цветов и узоров монгольского орнамента, повсеместно украшавшая предметы быта. По мнению монгольского ученого профессора Ринчена, цветовая символика восходит к глубокой древности и имеет определенный смысл. Так, красный цвет — цвет огня — выражал радость, синий — цвет неба Монголии — символизировал вечность, постоянство, желтый — любовь и дружбу, черный — несчастье, угрозу, измену, белый — чистоту и невинность. В изделиях из камней и металлов эту цветовую символику выражали красный китайский коралл[13] или индийский рубин, голубая бирюза неизвестного происхождения, монгольское золото или чужеземный янтарь, японский жемчуг или монгольское серебро.

Особенно дорог монголам красный цвет — цвет священного в Монголии огня. Огонь в монгольской народной символике означает расцвет, подъем семьи, рода и народа в целом. Огонь даже запечатлен на соёмбо — национальной эмблеме, украшающей государственный флаг МНР. Три язычка пламени наверху эмблемы олицетворяют подъем и процветание народа в прошлом, настоящем и будущем.

Какой же монгольский камень мог выразить красный цвет? Таким камнем мог стать рубин или рубиноподобный гранат-пироп, уже в самом названии которого нашел отражение огонь.

Итак, пироп, загадочный галын чулу (огненный камень), предсказанный полвека назад А. Е. Ферсманом.

Месторождение пиропа долгое время оставалось неизвестным. Первая попытка найти его была предпринята в 1969 г. Знакомясь с материалами И. П. Рачковского, возглавлявшего в 1928 г. советско-монгольскую научную экспедицию, С. Мунхтогтох и Б. И. Берман нашли небольшую зацепку. Оказалось, что И. П. Рачковский видел монгольский пироп в фондах Комитета наук МНР. По его описанию, пиропы были крупные, оранжево-красного цвета, а найдены они были якобы в центральной части Монголии, в Хангайском вулканическом районе. Сюда и устремились геологи-самоцветчики, уверенные в близком успехе. Но, как часто бывает в геологии, желаемое не превратилось в действительность. На изученной геологами сказочно красивой площади Тариатской впадины не было найдено ни единого зернышка пиропа. Правда, среди покровных базальтов, слагающих впадину, были обнаружены и такие, которые содержали мелкие включения оливина и его прозрачной разновидности хризолита — спутника пиропа. Это уже само по себе настораживало, однако дальнейшие поиски пиропа были приостановлены.

В партии «Цветные камни» не забыли об этой неудаче. Грызли сомнения: там ли искали? Прав ли И. П. Рачковский, писавший о пиропе из Хангайского вулканического района, или верны сведения того монгола, о котором упоминал А. Е. Ферсман? Быть может, пироп действительно находится далеко к югу от Урги (Улан-Батора), тем более что в 600 км к юго-востоку от Улан-Батора располагается еще один крупный район четвертичного[14] вулканизма — Даригангский. Здесь раскинулось громадное вулканическое плато, уходящее за пределы Монголии, где широко развиты лавовые покровы и потоки[15] с многочисленными конусами вулканов — их там более 200. Может быть, стоит перенести поиски туда? Итак, снова Хангай или Дариганга? Изучая геологические карты и аэроснимки, анализируя материалы предыдущих исследований, мы мучительно искали решение. Было очевидно, что возобновлять поиски пиропа имело смысл только в случае полной уверенности в успехе. От правильного выбора места и метода поисков зависела, быть может, судьба всей монгольской пироповой проблемы, поднятой в свое время А. Е. Ферсманом.

Пироп — магнезиально-алюминиевая разновидность граната — минерал магматического происхождения. Он широко распространен в кимберлитовых трубках Африки, Якутии и Северной Америки, где добывается главным образом попутно с алмазами. Но есть еще один интересный промышленный тип пироповых месторождений — базальтовый. К нему относятся знаменитые месторождения ювелирного пиропа в районе Чешского среднегорья. Источником пиропа в Чехословакии являются вулканические трубки, по форме и внутреннему строению напоминающие кимберлитовые. Они давно известны в Чешском среднегорье — районе, где в миоцене[16] наиболее интенсивно проявился вулканизм. С вулканизмом связано образование куполов и покровов щелочных базальтов,[17] а также вулканических трубок, их здесь около 20. Это, как правило, крупные (на поверхности их площадь достигает 300 тыс. м^2) трубообразные тела, почти вертикального залегания, прорвавшие протерозойский кристаллический фундамент. Сложены они не кимберлитом, а плотной базальтовой брекчией, состоящей из обломков различных пород, вынесенных из земных глубин, в том числе и из многочисленных обломков пироповых перидотитов. Эти породы и послужили источником образования россыпей пиропа, сформировавшихся возле вулканических трубок. Чешские россыпи пиропа, разработка которых началась еще в XIII в., были самыми богатыми в мире — ведь ежегодная добыча временами достигала здесь внушительной цифры — 2–2.5 т.

Участники Хангайской экспедиции.

Слева направо: С. Мунхтогтох, З. Томурсух, Ю. О. Липовский, Т. Намсарай, Д. Буян.

Возможна ли находка подобного типа месторождений пиропа в Монголии? Нужны были именно россыпи, богатые, удобные и экономичные для эксплуатации.

Мы анализировали геологическое строение Чешского среднегорья и вулканических районов Монголии, сравнивали составы и особенности чешских и монгольских базальтов. Вывод был однозначен: наиболее близок к чешской модели Хангай — район самого молодого четвертичного вулканизма. Именно здесь развиты щелочные оливиновые базальты, содержащие глубинные включения перидотитов. А образование кор выветривания базальтов благоприятно для поисков россыпей. Конечно, это были только догадки, но они рождали уверенность, что мы находимся на верном пути. Выбор был сделан — искать пироп в Хангае, искать его россыпи, взяв в качестве основного метода шлиховое опробование. Свои доводы мы изложили в программе работ партии. В нее были включены также поиски хризолита и нефрита.

Руководство геологического управления, отбросив все сомнения относительно поисков пиропа, утвердило нашу программу, но обязало разобраться с пиропом в самые короткие сроки — в течение одного полевого сезона. Помимо всего, партии «Цветные камни» были поручены работы на мраморы и граниты: республика нуждалась в своем облицовочном материале. Задачи были огромные и ответственные. Наступивший 1973 год — год Черного быка по тибетско-монгольскому календарю, — казалось, сулил геологам тяжелые испытания, но молодой геологический коллектив не унывал и, не теряя времени, готовился к экспедиции в Хангай.

Ранней весной, разделившись на два отряда, партия «Цветные камни» покинула свою улан-баторскую базу. Один отряд отправился на север, в район г. Дархана, искать месторождение облицовочного мрамора, другой — на запад, в Хангай, — за огненным камнем. По пути в Хангай предстояло решить одну весьма необычную загадку, связанную с неожиданной находкой нефрита.

Глава вторая

ДОРОГА НА ХАНГАЙ

«Хангай — страна, удовлетворяющая желания».

Б. Ринчен

«Хангай — край, который в настоящее время окутан дымкой таинств».

Н. Хохлов

Где ты, «камень спокойствия»?

Этот камень, на первый взгляд, кажется неприметным среди ярких и сверкающих самоцветов. Но вот уже целые тысячелетия он является одним из самых излюбленных в странах Центральной и Юго-Восточной Азии. Название этого самоцвета — нефрит, и происходит оно от греческого «нефрос» — почка. Нефритом, или почечным камнем, его назвали в XVI в. за распространенное в Европе поверье, что он избавляет от болезни почек. В странах Азии этот самоцвет именуется по-разному и ему приписывается более богатое по фантазии значение. Очень популярен он и в Монголии. Только любят здесь не зеленый нефрит, подобный нашему саянскому, и не черный, популярный в Японии, а белый нефрит — цагаан хаш. В зависимости от оттенков цагаан хаш делят на три разновидности.

Более всего ценится белый непрозрачный и чистый нефрит, похожий на легендарный цветок Востока — лотос. Такой нефрит словно говорит своему владельцу: «Да будут чистым твое сердце и мысли, как лепестки лотоса, корнями уходящего в ил, но чистого от донной грязи».

Затем идет серовато-белый хорошо просвечивающий нефрит с влажно-масляным блеском — это нефрит цвета свиного сала или целебного тарбаганьего жира.

Есть еще нефрит цвета слоновой кости или водянисто-белый, похожий на арц — молочную монгольскую водку.

А сколько замечательных и воистину магических свойств приписывают нефриту! Старые араты уверяют, что тонкие пластинки из цагаан хаша способны издавать чистый и протяжный звон. Раньше в Монголии и Китае искусно вырезанные пластинки белого нефрита подвешивали к головному убору или к поясу. При ходьбе они издавали мелодичный звон, чем должны были отпугивать злых духов.

Считалось, что своим мягким блеском, глубоким и спокойным тоном белый нефрит призван отгонять буйные страсти, вселять в душу покой и умиротворение. О нем в народе говорили: «Если тебя безудержно заносит куда-то, если в твое сердце закрались обида и злоба, не дай разгореться этим страстям. Возьми в свои ладони белый и скользкий, как свиное сало, цагаан хаш, сожми его крепче, и он успокоит тебя». Недаром нефрит издавна называли камнем спокойствия, олицетворяющем собой главную заповедь Востока: «Не волнуйся и не спеши: дней в году много»,

Почитался нефрит и у древних обитателей Монголии хунну (гуннов). Сохранились изделия из нефрита хуннского периода: кольца, ножи, амулеты, однако все они сделаны из обычного светло-зеленого нефрита, похожего на саянский. Белый же нефрит привозился из Китая, где его называли «ию-ши» и считали самым прекрасным из всех самоцветов. Его добывали в выносах священной реки Ию, в предгорьях Куэнь-Луня, и под большой охраной отправляли в Пекин. Из белого, зеленого и черного нефрита вырезались знаки отличия императоров и знати, делались чаши и кубки, вазы и табакерки и многие другие предметы быта, поражавшие совершенством исполнения и фантазией.

В Монголии китайский нефрит использовался для изготовления мундштуков курительных трубок и табакерок.

До сих пор предметами гордости монгола, определяющими его мужское достоинство, являются курительная трубка — ганц и табакерка с нюхательным табаком — хуруг.

Курительная трубка — длинная, длина ее достигает 30–40 см, вырезается она из ивы или караганы и украшается национальным орнаментом из серебра. Мундштуки у этих трубок, как правило, сделаны из белого нефрита. Носят трубку обычно в голенище правого сапога, а раскуривают ее только сидя, часто с товарищем — это означает доброе знакомство, а также перемирие после размолвки.

Традиционной принадлежностью мужчин является табакерка в виде флакончика с колпачком из красного коралла. Существует даже старинный обычай обмена табакерками. Гость, войдя в юрту, молча садится на почетное место — хоймор. Затем, не проронив ни слова, вынимает из своего шелкового кисета табакерку и, держа ее на ладони правой руки, протягивает хозяину. Тот, степенно приняв ее, открывает коралловый колпачок с приделанной к нему латунной ложечкой. Захватив ею щепотку табака, он кладет его на большой палец левой руки и нюхает сначала правой, а потом левой ноздрей, после чего возвращает табакерку гостю. Затем хозяин достает свою табакерку и угощает табаком гостя.

Если в юрте есть еще гости, то церемония поочередного обмена табакерками продолжается. И только после окончания этого ритуала начинается беседа.

Я не употреблял нюхательного табака и не имел (к сожалению) прекрасно выточенную из природного камня табакерку. Хозяин, пригласивший меня в юрту, преподнес свою первым. Это был флакончик, свободно умещавшийся в кулаке, украшенный снаружи тонкой резьбой с изображением животного, символизирующего год лунного календаря. Мне показалось, что табакерка сделана из белого нефрита, но Намсарай, сопровождавший меня, молча покачал головой. Он сразу узнал белый монгольский халцедон,[18] часто принимаемый за китайский нефрит и служащий его заменителем.

Попытки найти в Монголии свой белый нефрит предпринимались неоднократно. Без преувеличения можно сказать, что геологи потеряли покой в поисках камня спокойствия, который все желали иметь (и даже требовали найти). Заявки о находках нефрита поступали из разных аймаков и сомонов. На крайнем юге страны, в Южно-Гобийском аймаке, даже было известно месторождение нефрита, которое отрабатывалось раньше кустарным способом. Геологи-самоцветчики устремились туда, но их ждало разочарование: в небольшом массиве обычных змеевиков[19] они обнаружили жилообразные тела зеленых пород с хорошей просвечиваемостью, внешне похожих на нефрит. Это были нефритоподобные змеевики, вполне пригодные для изготовления различных поделок, но заменить нефрит они не могли. И тут мастер Чойнзон поведал о шарнохойтских проявлениях якобы белого нефрита в 180 км к северо-западу от Улан-Батора. Кинулись туда, и снова неудача: вместо нефрита здесь оказалась жильная зона, состоявшая из густой серии жил и прожилков халцедона, очень однородного белого цвета, с хорошей просвечиваемостью. Внешне он был похож на белый нефрит и выдавался в поделках за него, но изготовлять из него табакерки было чрезвычайно трудно из-за большой твердости и хрупкости камня. Были и другие неудачи с камнем спокойствия, но поиск его продолжался. Мы возлагали надежды на реку Шишхэд — район, примыкающий к нашим Саянам, где известны месторождения нефрита. В этом живописнейшем по красоте горно-таежном районе геологи-съемщики закартировали массивы ультраосновных пород, благоприятных для поисков нефрита. Но случилось так, что искать нефрит пришлось совсем в другом месте — с него началась наша длинная дорога в Хангай,

В геологические экспедиции и в министерство постоянно поступали многочисленные заявки о находках тех или иных полезных ископаемых. Писали и звонили из аймачных центров и сомонов, приходили, наконец, и сами первооткрыватели с камнями за пазухой — аккуратно завернутыми кусками цветного камня или руды. Далеко не все полученные таким путем данные имели практический интерес, но были среди них и такие, которые вели к месторождениям, поэтому все заявки изучались и при необходимости проверялись на местах. Однажды руководство геологического управления обрадовало нас неожиданной вестью: найден нефрит, который вы, геологи-самоцветчики, не могли отыскать. Нашли его араты в долине Сумбэрийн-гола, недалеко от аймачного центра Баянхонгор. Вскоре в Улан-Батор было доставлено и вещественное доказательство: крупный, слабо окатанный валун весом около 150 кг. Это был действительно нефрит, салатно-зеленый, с редкими буровато-зелеными пятнами и мушками черного хромита. Показалось мне даже что-то знакомое, родное в этой глыбе нефрита, найденной на монгольской земле. Такой нефрит был характерен для наших месторождений в Восточном Саяне.

Как уникальный экспонат нефритовый валун занял почетное место в Центральном краеведческом музее Улан-Батора. И хотя это был не традиционный белый цагаан хаш, по все-таки это был нефрит — нефрит красивого зеленого цвета, столь модного на Западе. На него приходили посмотреть, дивились размером камня и цветом, восхищались небольшой чашей, искусно выделанной мастером Чойнзоном из куска нефрита, отпиленного от глыбы. Появилось сообщение о находке нефрита и в печати. Последнее слово было за геологами — и мы с Нам-сараем выехали на место находки.

Несколько дней мы бродили по широкой, ровной долине реки Сумбэрийн-гол, изучали русловые валунно-галечные отложения, исходили все сопки, опоясавшие долину, стараясь раскрыть тайну появления нефрита. По геологической ситуации здесь не мог «родиться» нефрит. А он был! И местные жители охотно показывали то место на пашне, где был найден ногоон хаш (зеленый нефрит). Других находок нефрита пока не было, и никто из аратов не слышал о них.

Разгадка пришла неожиданно. Бродя по окрестностям Сумбэрийн-гола, мы натолкнулись на древние могильные сооружения — керексуры — в виде каменных насыпей в форме круга с окружающими их каменными оградками. Диаметр таких сооружений достигал 5—15 м, а высота 0.5–1 м. Камни, окружавшие кольцом насыпь, были плотно уложены в ряд и выступали над землей на 20–30 см. Мы внимательно осмотрели их, надеясь встретить хотя бы обломок нефрита, но породы были обычные — местного происхождения. И все же была определенная связь между этими могильниками и найденной глыбой нефрита. Надо сказать, что древние захоронения в Монголии весьма многочисленны и встречаются почти на всей территории страны. Это погребальные памятники древних народов, населявших Монголию, — хунну, тюрков, уйгуров, киргизов. Особенно заметный след оставила культура народа хунну.

В конце I тыс. до н. э. — начале I тыс. н. э. хунну, известные в Европе как гунны, заселяли всю территорию нынешней Монголии и соседнего Забайкалья. Они создали огромную кочевую империю, которая затем распалась под ударами китайских завоевателей династии Хань. Гунны оставили степи Монголии и ушли из центра Азии далеко на запад — в центр Европы. По выражению монгольского ученого профессора Рипчена, «таким великим переселением народа завершилось его историческое существование». Имя исчезнувшего народа сохранилось в названии братской страны в Центральной Европе — Хунгарии (Венгрии), а в Монголии о них хранят память река Гуннов (Хунуй-гол) в Хангае, названия гор и падей, развалины древних крепостей, многочисленные могильные памятники вождям и павшим воинам. Раскопки могильников, проведенные экспедициями наших путешественников и археологов, Г. Н. Потанина, П. К. Козлова, А. П. Окладникова, монголо-венгерской экспедицией и монгольскими археологами X. Пэрлэ и Ц. Доржсурэном, привели к интереснейшим находкам. Внутри захоронений были обнаружены оружие, глиняная посуда, колеса от колесниц, бронзовые сосуды, золотые и серебряные серьги, бирюзовые бусы и… предметы из зеленого нефрита, точно такого, как глыба, найденная в долине Сумбэрийн-гола. Стало ясно, что этот нефрит — памятник далекого прошлого и в равной степени он мог заинтересовать геолога, археолога и историка. Откуда, из каких месторождений он был вывезен на монгольскую землю? Ответ мог бы дать только химический анализ найденного нефрита и сравнение его с составами известных месторождений мира. Мы послали кусочки нефрита, отпиленные от глыбы, в Иркутск на определение. Ответ пришел быстро: по химическому составу нефрит, найденный в долине Сумбэрийн-гола, был идентичен саянскому.

Так закончилась история с глыбой нефрита, перекочевавшего из Саянских гор в монгольскую степь, а затем занявшего почетное место в Центральном краеведческом музее Улан-Батора.

Очередная неудача с нефритом огорчила геологов, но не остановила поиск. Пройдет немало времени, но мечта геологов сбудется — неутомимый Намсарай все же найдет валуны камня спокойствия на дикой реке Шишхэд.

«Слезы горных духов»

Итак, наша дорога лежала в Хангай.

Хангай! Это звучное, летящее, словно стрела, слово известно и дорого сердцу каждого монгола. Хангай — гордость всей страны, ее неповторимая жемчужина, монгольская Швейцария, как иногда называют его иностранные туристы. Хангай — горная страна в центре республики, монгольский Памир с обнаженными вершинами, покрытыми вечным белоснежным убором, и среди них — Отгон-тэнгэр, достигающий 4031 м над уровнем моря.

Хангай — это край седых гор и быстрых рек, гулко падающих с отвесных скал, край уснувших вулканов и наскальных рисунков каменного века, многочисленных могильных памятников минувших эпох. Это экзотический край, полный таинств и неповторимого очарования.

Но вот в утреннюю тишину спящих гор ворвался натруженный рокот мотора — наш газик поднимался по горной круче, замыкавшей просторную живописную долину. В ней остался хорошо видный сверху Цэцэрлэг — аймачный центр, ворота Хангая. Виднелись ровные ряды маленьких и ярких, как на лубочной картинке, домиков, среди которых угадывались знакомые ориентиры — уютная гостиница, городской музей, школа. Потом мелькнуло белое ожерелье юрт, и, наконец, все исчезло — горы Хангая приняли нас в свой неведомый мир. Дорога прыгнула еще выше, кажется к самым облакам, и неожиданно выровнялась — мы на перевале.

Традиционная остановка. Умолк надрывный рокот мотора, и ничто не мешало слушать первозданную музыку ветра и созерцать. Перевал находился на высокогорном альпийском лугу, ярко расцвеченном желтыми, синими и белыми цветами. Здесь же отсвечивали на солнце отдельные останцы гранитов в виде причудливых башен, которые и привлекли мое внимание. Я направился к ним, жадно глотая воздух, напоенный травами и каким-то специфическим запахом, похожим на запах нефти. По мере приближения к останцу гранита он усиливался. И тут я нашел объяснение своему недоумению — граниты были прорезаны серией параллельных, почти отвесных трещин. Большая часть их была заполнена бесформенными кусками темно-бурой смолистой массы, издававшей острый специфический запах нефтяного продукта. Так вот какой он, бракшун, — таинственное монгольское мумиё! О нем я уже слышал от старого арата из Цэцэрлэга. Посасывая длинную монгольскую трубку, он рассказал мне старинную легенду о горных духах Хангая и их печалях, о том, как горькие слезы духов стекали по скалам: и, затвердевая превращались в чудодейственный бальзам — бракшун. Его лижут животные, клюют птицы, и происходит чудо: заживают их раны и переломленные кости. И вот это таинственное вещество было у меня перед глазами. «Бракшун» — в Монголии, «чао-туи» (кровь гор) — в Бирме, «каменное масло» — в Сибири, «эликсир жизни» — много названии у этого бальзама, рожденного в горах, однако наиболее известно оно как мумиё. Мумиё пользуется довольно широким распространением в Тибете, Иране, Афганистане, встречается оно и у нас в Забайкалье и в горах Средней Азии. Найдено мумиё геологами даже в Антарктиде.

О лечебных свойствах мумиё свидетельствуют многие ученые прошлого, и в частности Авиценна, считавший его «прекрасным средством от болезней при вывихе и переломе, от падения и удара, при общем параличе лицевого нерва».

В наше время мумиё, казалось преданное забвению, привлекало внимание многих исследователей. Вооруженные современными аналитическими методами, они изучают в лабораториях тибетское и афганское, индийское и бирманское, иранское п среднеазиатское мумиё. Оказалось, что при всем многообразии разновидности мумиё имеют сходный химический состав и отличаются лишь количественным соотношением отдельных его компонентов.

Ташкентский исследователь доктор медицинских наук Л. Шакиров, изучивший десятки месторождений среднеазиатского мумиё, считает его самым эффективным природным биостимулятором при лечении ряда заболеваний. По его мнению, присутствие в мумиё окиси кальция, фосфора, стронция, бериллия и других элементов объясняет причину быстрого заживления при костных переломах. Оказалось также, что мумиё обладает сильной противомикробной активностью, способствующей ускоренному заживлению гнойных инфицированных ран.

Однако не все вещества, относимые к мумиё, обладают равной «целительной силой», некоторые подчас ее совсем не имеют. Как же образуется мумиё, и как удостовериться в его подлинности? На этот счет существует много противоречивых мнений.

Еще древние исследователи Востока писали, что мумиё — результат переработки бактериями экскриментов мелких животных, обитающих в горах, или продукты выделения дикой медоносной пчелы.

Знаменитый Авиценна считал мумиё горным воском, подобным природному асфальту — продукту окисления нефти. И до сих пор многие ученые считают, что мумиё образовалось из нефти. Известно, что нефть и продукты ее естественного разложения — озокерит и асфальт — издавна считались лечебным средством. Есть и другое мнение, согласно которому мумиё — продукт особых видов лишайников, соседствующих с легендарным бальзамом гор.

Я отметил находку хангайского мумиё на карте и прикинул возможные запасы горной смолы — они заслуживали внимания. Уже в Улан-Баторе, знакомясь с трактатами тибетской медицины «Джуши», мне удалось найти сведения о том, что бракшун встречается высоко в горах, которые изобилуют редкими металлами (?) и яркими луговыми цветами. Именно там водится хулгана — мышь, считающаяся священным животным в тибетско-монгольском календаре, из помета которой якобы образуется бракшун. Ламы собирали его в горах и использовали для лечения желудочных заболеваний, печени и переломов костей. Каким бы ни было происхождение мумиё, важно одно: это удивительный природный экстракт из минеральных, животных и растительных веществ. И потребуется еще много всесторонних исследований, чтобы разгадать полностью тайну происхождения и целебную силу легендарной смолы гор.

Легенда о «камне дракона»

Узкая каменистая дорога все дальше уводила нас в горы, становившиеся круче и неприступнее. Мотор газика издавал ревущий стон, казалось, он вот-вот оборвется, по все же подъем почти к самым облакам был преодолен, и мы остановились на Цэган-дава — Белом перевале. На перевале священное обо — куча камней высотой около полутора метров, сложенных пирамидой. Это своеобразный памятник горным духам — хозяевам здешних мест. Раньше в Монголии существовал обычай поклонения духам гор. Чтобы умилостивить их, у священных обо приносились жертвы — закалывали овец, приносили сюда молоко и кумыс, совершали шаманские обряды. Культ духов ушел в прошлое, в них теперь мало кто верит, но обычай приношений остался. И теперь каждый путник считает своим долгом остановиться у обо и положить (на счастье!) кусок камня или монету — у кого что есть. Подойдя к обо, я увидел, что оно разукрашено разноцветными лоскутками материи, привязанными к воткнутым в камни палкам. Здесь же, среди груды камней, валялись мелкие монеты, конфеты, кусочки сыра, рога архара, кости животных и даже недопитая бутылка монгольской водки.

Камни, составлявшие обо, были обыкновенными светлыми гранитами, взятыми из глыбовых осыпей здесь же на перевале. И тем необычнее показался, мне один камень темного, почти черного, цвета, резко контрастирующий с гранитами. Я осторожно вытащил, его из обо и… замер от радостного изумления. Камень, похожий на вулканическую бомбу, имел слегка вытянутую яйцевидную форму. Один торец его был сколот, и под черной базальтовой корочкой светился яркой зеленью плотный агрегат мелких прозрачных зерен оливина. Вот она — оливиновая бомба, о которой писал А. Е. Ферсман! Это и есть, вероятно, та глубинная порода, с которой, может быть, связан пироп. Но откуда она взялась? Кто доставил ее на священное обо? Хотелось взять ее с собой как вещественное доказательство, как путеводный камень, но традиция есть традиция и ее надо уважать, как старших: в обо нужно только класть — иначе не будет тебе пути и удачи в горах. Я положил оливиновую бомбу на старое место, а затем приложил к остальным дарам несколько монеток. Да будут великодушны духи Хангая к «бледнолицему пришельцу», осмелившемуся проникнуть в их царство!

Но вот перевал уже позади и газик плавно спускается в широкую живописную долину, среди которой белеют полушария юрт. У края долины, под сенью серебристых ив, голубеет река. Это Их-тамир, прозрачный Тамир, воспетый поэтами и народными сказителями. Газик скользит по изумрудному ковру горного луга и останавливается у отвесной гранитной скалы высотой около 5 м, словно вросшей в землю. Это был легендарный камень Тайхар. Пока мы рассматривали этот останец, к нам приблизился всадник. Приветливо улыбаясь, он спешился, неторопливо вынул агатовую табакерку и угостил нас по традиции табаком. После того как его вдохнешь, а затем ко всеобщему удовольствию прочихаешься, голова становится ясной и свежей будто разом из нее выдуло усталость от бессонной ночи и нелегкой дороги. После этого можно начинать разговор. Просим арата рассказать, что ему известно про камень Тайхар. Узнав, что мы геологи и нас интересует все, что связано с камнями, наш новый знакомый воодушевляется.

— Очень давно, — начинает арат, — над нашим благодатным краем нависла смертельная опасность. Вон из-за тех гор приполз под землей в долину Тамира страшный дракон. Он был так огромен, что, когда голова его появилась здесь, где мы стоим, хвост еще оставался там в горах.

От огненного дыхания дракона поникла трава, почернели наши пастбища и стал погибать скот. Горе пришло в наши кочевья, и казалось, нет спасения от беды, посланной самим Манаханом.[20] Но встал на защиту народа один молодой охотник, прозванный за свою необыкновенную силу и храбрость Арсланом.[21] Он поднялся вот на ту гору, поднял там камень Тайхар и бросил его в голову дракона. Меткий и страшный был удар, от него задрожала земля, а голова дракона рассыпалась по всей долине. Народ был спасен. А в память о том, как был побежден дракон, остался камень Тайхар. Старые люди рассказывают, — продолжал арат, — что и сейчас в земле находят очи страшных драконов, превращенные в камень. Это камень дракона. Он черный снаружи, а внутри зеленый и сверкает, как битое стекло.

— А где находили камень дракона. — спросил я, — вспомнив сразу об оливиновой бомбе из священного обо (судя по всему, речь шла именно об этой породе).

— Там за горами, — махнул рукой арат. — Возле грозного тогоо,[22] откуда по легенде выползло чудовище.

Мы тепло простились с добрым сказителем и снова отправились в путь, который лежал теперь в царство вулканов.

Глава третья

СРЕДИ УСНУВШИХ ВУЛКАНОВ

«Вулканы, подобно людям, имеют собственную индивидуальность. Как и человеку, каждому вулкану присущи свои настроения, каждый вулкан разивается и изменяется до тех пор. пока он существует».

Гарун Тазиев

Первопроходцы

Взгляните на карту размещения вулканов на Земле. Вы убедитесь, что большинство их приурочено к островным дугам Тихого океана, к наиболее подвижным зонам земной коры. Островные дуги, сочленяясь между собой, протягиваются на тысячи километров, образуя Тихоокеанский вулканический пояс с вулканами Индонезии, Филиппин, Японских и Курильских островов, Камчатки. Немало вулканов скрывается в подводных хребтах Атлантического и Тихого океанов. Встречаются вулканы и по окраинам континентов — в горных цепях Анд и Кордильер, Средиземноморья и Кавказа. И очень редки вулканы внутри материков, расположенные обособленно. Такой сравнительно редкий тип вулканизма — срединно-континентальный — проявился на территории Центральной Азии — в хребтах Северного Тибета, Куэнь-Луня и Маньчжурии, известен он и в Монголии — в горных поднятиях Хангая и Хэнтэя, а также в Большом Хингане на юго-востоке страны. Там располагается самое крупное (площадью около 20 тыс. км^2) вулканическое плато Дариганга.

Когда действовали вулканы Центральной Азии, точно сказать трудно. Однако ряд фактов свидетельствует о том, что они достаточно активно проявили себя совсем недавно. В Маньчжурии, например, они изрыгали огонь и пепел в 20-х годах XVIII в. В 40-х годах текущего столетия при строительстве Северотибетской дороги отмечалось пробуждение вулканов в Куэнь-Луне. И, наконец, совсем недавно китайскими геологами открыты крупные гейзеры с горячей водой в Тибете. Это уже проявление современной вулканической деятельности в Центральной Азии. И, может быть, прав был В. М. Синицын, исследовавший вулканы этого района, считая их «не окончательно угасшими, а лишь уснувшими и способными проявлять активность и в настоящее время».

Молоды и вулканы Монголии. Это легко заметить по хорошо сохранившимся конусообразным формам, по свежести лав и по тому, как ледниковые отложения нередко перекрываются более поздними лавовыми потоками. Есть и другие интересные сведения. Так, географ Э. М. Мурзаев обосновывает современный возраст вулканов Дариганги, ссылаясь на этимологию географического названия этой местности. По-монгольски «Дарь» означает взрывающийся, «Ганг» — обрыв, пропасть, а в целом получается взрывающийся обрыв, т. е. в переносном смысле извергающаяся гора, или вулкан.

Возможно, что это название действительно является отражением вулканической деятельности, происходившей на глазах древних обитателей этой местности. До сих пор люди с опаской поглядывают на вулкан Дзодол-хан, возвышающийся на 300 м над окружающей местностью. Они утверждают, что видели как зимой из отверстий на склонах вулкана клубился пар, а отверстия покрывались льдом. На вершине Дзодол-хана сложено обо из камней с обычными приношениями его духам.

В Дариганге больше всего вулканов — их 222. Они вытянуты на поверхности пятью цепочками по разломам северо-восточного простирания, служившим каналами, по которым магма поднималась на поверхность Земли.

Вулканы имеют здесь большей частью хорошо выраженную конусообразную форму и относительную высоту 200–300 м, на вершинах многих конусов сохранились кратеры. Лавовые потоки отдельных вулканов слились в единый огромный покров, снивелировавший древний рельеф, и образовали почти ровное, слабоволнистое плато. Продуктом вулканизма на Дариганге являются андезитовые базальты с высоким содержанием патрия.

Другое дело Хангай. Здесь найдены оливиновые щелочные базальты с высоким содержанием калия и пониженным натрия. Такие породы соответствуют более глубоким уровням образования и связаны с глубинными разломами в земной коре.

Начало изучению хангайских вулканов было положено в конце прошлого столетия известным русским географом Д. А. Клеменцем. Дмитрий Александрович Клеменц был исключительно разносторонним исследователем, его интересовали археология и этнография, геология и география. Помимо научных интересов он посвятил себя общественной и революционной деятельности, не раз подвергался арестам, два года томился в Петропавловской крепости, а затем был сослан на поселение в Сибирь, в Минусинск. Этому небольшому сибирскому городку, славившемуся своим музеем, суждено было сыграть немаловажную роль в необыкновенной жизни Клеменца.

Минусинский музей, основанный в 1877 г. известным ученым-краеведом и страстным энтузиастом своего дела Н. М. Мартьяновым, располагал богатейшими по тем временам коллекциями. Мартьянову удалось привлечь к работе в музее местную интеллигенцию, любителей археологии, рудознатцев и многих политических ссыльных. Особенно большое участие принял Мартьянов в судьбе Клеменца. И вот здесь, «во глубине сибирских руд», ссыльный Клеменц родился как исследователь, здесь он начал свои археологические, географические и геологические исследования. Увлекшись научной работой, он остался ей верен до конца своей жизни и ради любимого дела жил в Сибири и после окончания срока ссылки. Здесь, в Сибири, он раскапывал древние курганы, заботился о сохранении археологических ценностей, писал книгу «Древности Минусинского музея», принесшую ему известность; но не только прошлое Сибири интересовало Клеменца.

Внимание многих исследователей того времени привлекала легендарная столица монгольской империи XIII в. — Каракорум. Долгое время никому по удавалось установить ее местонахождение, и только в 1889 г. русский археолог Н. М. Ядринцев обнаружил в Хангае на реке Орхон, возле буддийского монастыря Эрдэнэ-дзу, остатки погребенного песками города. Встреча с Н. М. Ядринцевым в Сибири и его рассказы о поисках древней монгольской столицы взбудоражили неуемного Клеменца. Через два года в составе Орхонской археологической экспедиции он приехал в Монголию и занялся раскопками Каракорума. Результаты работ экспедиции превзошли все ожидания: были найдены многочисленные предметы того времени, в том числе каменные плиты с ханскими указами. Таким образом, было точно установлено местонахождение столицы монгольской империи.

Вскоре после возвращения из своей первой поездки в Монголию Клеменц переехал в Иркутск, где начал работать в Восточно-Сибирском отделении Русского географического общества и редактировать журнал «Восточное обозрение». Из Иркутска по поручению Русского географического общества Клеменц снова отправился в Монголию. На этот раз путь его лежал в неведомый и неприступный Центральный Хангай. Перевалив хангайский хребет, он спустился в широкую долину, где перед его взором распахнулась хрустальная поверхность священного Белого озера — Цаган-нур,[23] запруженного черными базальтовыми лавами, Клеменц обнаружил в районе озера несколько потухших вулканов и среди них главный хангайский вулкан — Хоргийн-тогоо. Переправившись через быструю, порожистую реку Суман, прорезавшую мощный базальтовый покров, он подошел к этому вулкану с северо-востока. Не обошлось без неожиданностей: сопровождавшие Клеменца проводники-монголы отказались подняться на Хоргийн-тогоо — в царство духов, как они говорили, дабы не потревожить потусторонние силы. Это не остановило ученого — он стал подниматься на вулкан один. И ни ураганные порывы ветра, ни скользящая под ногами лава, ни один призрак или дух не помешали его ликованию первопроходца. Усталый и изумленный увиденным, исследователь замер на вершине у края конической пропасти — главного кратера вулкана. А в глубине пропасти среди свежих, словно недавно застывших, красновато-черных лав поблескивало изумрудно-зеленое блюдце озера.

Клеменц составил первые географическое и геологическое описания этого и еще двух других потухших вулканов к югу от оз. Цаган-нур. Он установил широкое распространение базальтовых покровов, устилавших дно депрессии Цаган-нур. Приводимые в его отчете данные свидетельствовали о молодом (четвертичном) проявлении вулканизма в Хангае, где произошли мощные излияния базальтовых лав, как трещинного, так и центрального типов: Под впечатлением всего увиденного Клеменц писал известному путешественнику и геологу В. А. Обручеву, что Хангай — один из интереснейших и своеобразных вулканических районов Центральной Азии, достойный самого глубокого изучения.

Впечатления о Монголии Клеменц сохранял до конца своей жизни. Уже на склоне лет, живя в Петербурге и отдавая все силы созданию этнографического музея (ныне Музей этнографии народов СССР), он вспоминал пережитое: Минусинский музей, сибирские курганы, сокровища Каракорума и вулканы Хангая. Это прошлое было с ним, и оно, как писал Клеменц, всегда оставалось «яркой светлой точкой…, явлением, значение которого достаточно может оценить только будущее».

Всестороннее и систематическое изучение этого труднодоступного района Монголии началось почти через полвека после путешествия Клеменца в Хангай. В 1928 г. монголо-советская экспедиция под руководством И. П. Рачковского провела на территории Хангая первые геологические и гидрогеологические исследования. Прошел Рачковский и по маршрутам Клеменца, посетив депрессию оз. Цаган-нур, названную геологами Тариатской впадиной (от небольшого селения Тариат в окрестностях озера). Здесь было установлено наличие огромного базальтового ноля четвертичного возраста. Оказалось, что весьма сложные и интересные в геологическом отношении базальтовые лавы устилают дно впадины и образуют хорошо сохранившиеся конусы вулканов.

Изучая образцы лав, собранные экспедицией, петрограф Т. М. Окнова установила их повышенную щелочность. Эта особенность хангайских лав резко отличала их от базальтов из соседних районов и свидетельствовала о формировании исследованных пород на более глубоких уровнях земной коры. Тогда же Рачковский впервые и попытался найти в Хангае пироп.

Знакомясь с материалами по Центральной Монголии в фондах Монгольской Академии наук, он наткнулся на интересные сведения о том, что пироп якобы уже находили в Хангае. Удалось найти и вещественные доказательства: неизвестно как попавшие в фонды образцы рыжевато-красного пиропа в черной базальтовой лаве, напоминавшие те, о которых писал А. Е. Ферсман. Казалось, разгадка найдена! Но обнаружить пироп экспедиции не удалось — вулканы Хангая упорно хранили свою тайну!

Пришло время и новые исследователи продолжили прерванные маршруты. В конце 40-х годов Ю. С. Желубовский обследовал вулканы в Хангае, Дариганге, а также в других районах Центральной и Юго-Восточной Монголии. В Хангае, вблизи оз. Цаган-нур, он выявил еще ряд потухших вулканов, описав их географические и геологические особенности.

И все же Хангай по-прежнему оставался загадкой. Какие полезные ископаемые скрыты в подземных кладовых этого экзотического района? Имеют ли практическое значение многочисленные вулканы? Ответить на это можно было только после систематического и всестороннего геологического изучения территории. Это стало возможно лишь в середине 60-х годов, после организации Национальной геологической службы Монголии. Вот тогда и пришла в Хангай геолого-съемочная экспедиция под руководством В. И. Гольденберга. В короткие сроки геологи-съемщики сумели сделать многое: составленная ими геологическая карта послужила основой для прогнозирования и открытия в Хангае проявлений различных полезных ископаемых — меди, свинца, строительных материалов, кварцевого сырья. Определенный интерес представляли и глубинные разломы, впервые выделенные экспедицией в районе Тариатской впадины. С этими разломами связывались вулканические процессы, протекавшие в Хангае. Весь богатый геологический урожай, собранный экспедицией, нашел отражение в полевых дневниках, картах и отчетах, что коротко именуется геологическими материалами. Каждый, кто соприкасался с ними, знает, что геологические материалы — это неиссякаемый родник познания, неоконченная летопись тайн Земли. Эта летопись соткана из многолетнего труда многих исследователей, вписавших в нее свои мысли и творческое горение, свои надежды и сомнения.

Какими были эти люди, прошедшие трудной дорогой первопроходцев? Знакомясь с материалами этой экспедиции, мы пытались найти кого-нибудь из ее участников. Нам повезло. Ранней весной в длинном коридоре Министерства геологии появилась высокая подвижная фигура В. И. Гольденберга, оживленного, переполненного заботами и идеями. Закончив официальные дела, он собрался выехать в Южное Гоби — там теперь работала его экспедиция.

Валим Ильич сразу располагал к себе своей общительностью, душевной молодостью и увлеченностью настоящего исследователя. Вот эта увлеченность делом и организаторская хватка позволили ему создать замечательный геологический коллектив, где царили абсолютное доверие, полное взаимопонимание, полнейшая ответственность и добросовестность каждого. Эти качества Гольденберг успешно прививал молодым монгольским геологам, работавшим вместе с нашими специалистами. Он сразу проникся идеей поисков пиропа среди молодых вулканических пород Хангая и порекомендовал нацелить внимание на зоны разломов Тариатской впадины. Эти разломы представлялись ему контролирующими структурами, которые могут направлять поиск пиропа. Загоревшись, он обещал непременно приехать в полюбившийся ему Хангай, если не помешает что-нибудь чрезвычайное. В тот год его экспедиция завершала геологическую съемку очередной площади в Гоби. Там удалось выявить тогда новый рудоносный район.

Вдохновленный удачей, Гольденберг работал на пределе, совершая многокилометровые маршруты под палящим солнцем пустыни, преодолевая жажду и боли уже натруженного сердца. Работы были успешно закончены. Накануне отъезда Гольденберг вышел в свой последний маршрут, вышел, чтобы еще раз что-то проверить и убедиться в правильности сделанных выводов. Вернулся он только к вечеру, тяжело опираясь на геологический молоток, с усталой, но счастливой улыбкой. Он еще нашел в себе силы посидеть со всеми собравшимися под звездным небом возле огонька, обсудить спорные геологические вопросы, «пошуметь» за геологию и новую медь Гоби. Жизнь, казалось, переполняла его, и никто не знал тогда, что сердце его уже отстукивает свои последние часы на Земле…

Люди уходят из жизни, но навсегда остаются в деяниях своих, которые продолжают другие. Созданный Гольденбергом интернациональный коллектив и после его кончины продолжал также самоотверженно работать, покрывая геологической съемкой тысячи квадратных километров необъятной территории Гоби. Он работал почти в том же составе, свято храня свои традиции и нерушимое геологическое братство. А эстафету геологических исследований в Хангае приняли другие, которым выпало трудное счастье — воплотить в жизнь мысли и надежды первопроходцев, замечательных географов и геологов.

Тариатская впадина

Ветер гнал по дороге серую гриву пыли, она неистово кружилась вокруг нашего газика, хлестала по лобовому стеклу и, обессилев, оседала на черную каменистую землю. Пепельные тучи дымились над головой, они разрастались и, наконец, загородили небо. Внезапно все потемнело. Гулко, как обвал в горах, загрохотали раскаты грома. Синие стрелы молний разрезали темноту, а вслед за ними на землю хлынул ливень. Так неласково нас встретил Центральный Хангай.

К счастью, на нашем пути повстречалось несколько юрт, где мы и укрылись. В юрте было уютно и тепло. Молодая хозяйка с «драгоценным» именем Оюун (Бирюза) поднесла мне на вытянутых руках большую пиалу с кумысом. От кумыса слегка кружится голова, размягчает тело теплота от горящей печки и буйство стихии на дворе больше уже не волнует. Хозяин — молодой арат с обветренным цвета меди лицом — протягивает нюхательную табакерку из «халтар мана» — желтовато-коричневого халцедона, и мы ведем неторопливый разговор о достоинствах душистого табака — дунца, о превратностях хангайской погоды и бог знает еще о чем.

Монголы повсюду гостеприимны, и нет ничего дороже для них живого общения с людьми, независимо от того, знакомы они ему или нет. От заезжего человека они всегда хотят узнать все новости, которые потом обязательно передадут соседям. Слухи о том, что геологи из Улан-Батора ищут в Хангае огненный камень, уже облетели окрестные кочевья с быстротой монгольского скакуна. Вот почему хозяин юрты был особенно рад встрече с геологами и не сетовал на непогоду, которая привела в его юрту гостей.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Утих ветер, а из поредевших туч пробились первые лучи солнца. Пора было ехать дальше. Там, за темнеющими сопками, в загадочной Тариатской впадине где-то обосновались опередившие нас товарищи — геологи партии «Цветные камни».

Центральный Хангай — это система складчатых хребтов, разделенных впадинами. Наиболее крупная из них — Тариатская, расположенная в бассейне рек Суман-гол и Чулутын-гол,[24] достигает 80 км в длину и 16 км в ширину (рис. 2).

Рис. 2. Схема геологического строения Тариатской впадины.

1 — рыхлые четвертичные отложения; 2 — голоценовые базальты; 3 — плейстоценовые базальты; 4 — кристаллические породы фундамента; 5 — вулканы; 6 — пиропаносный некк; 7 — разломы.

В западной части впадины находится самое живописное озеро Хангая — Цаган-нур, а рядом с озером возвышается вулкан Хоргийн-тогоо.

Когда въезжаешь в Тариатскую впадину с востока, взору открывается ровное плато, вытянутое в широтном направлении вдоль реки Суман-гол. Это вулканическое дно впадины, одетое зеленым чехлом прекрасных пастбищ, унизанных жемчужными пятнами мелких округлых озер.

Река Суман-гол, прижатая к северному борту впадины, звенящая и прямая, как стрела (Суман по-монгольски — стрела), прорезала в базальтовом покрове впадины узкую глубокую долину — каньон. В стенках каньона можно увидеть картинно застывшие потоки базальтовых лав, некогда излившихся из раскаленных жерл вулканов и заполнивших дно впадины. В этом базальтовом чехле можно выделить несколько пологопадающих покровов лав, различных по составу и возрасту — от наиболее древних, плиоценовых, до самых молодых, голоценовых. У самого уреза воды в реке видны светлые полоски каких-то пород, накрытых черными лавами, — это выступы древнего кристаллического фундамента впадины.

Глубина каньона внушительна — от 5—10 м, местами она достигает 50 м. Чувствуешь себя в нем как бы брошенным в громадный каменный мешок. А на дне каньона мерно работает река, перебирая черные глыбы базальта, шумит водопад, под которым в тихой заводи плещется таймень.

После небольшой остановки и осмотра каньона продолжаем путь. С севера и юга прослеживаются борта впадины, резко — до 500-1000 м — возвышающиеся над ее дном. Это цепи залесенных гор, сложенных дислоцированными в складки кристаллическими породами палеозойского фундамента.

С геологической точки зрения, Тариатская впадина представляет собой типичный грабен — опущенный участок земной коры, отделенный от смежных приподнятых участков крупными трещинами — разломами. Эти разломы, протянувшись вдоль бортов грабена, четко фиксируются на местности по ступенчатым уступам, нарушающим сплошность базальтового покрова впадины. Они-то и служили теми подводящими каналами, по которым поступала из глубин Земли и изливалась на поверхность раскаленная магма. На продольные разломы, как на шампуры, насажены голые конусообразные сопки ярко-коричневого цвета.

Тариатская впадина. Фото О. И. Климберга.

На переднем плане — застывший лавовый поток у подножия вулкана Суга-тогоо.

— Тогоо, — кивает на них с почтительной опаской наш шофер Дашвандан, молодой парень с веселым и покладистым характером. «Тогоо» означает в переводе котел — так образно окрестили здесь вулканы, эти природные котлы с кипящей лавой. Судя по этому названию, активность здешних вулканов была знакома древним обитателям Хангая.

Горя любопытством, мы осмотрели три вулканические сопки, встреченные на нашем пути. Они возвышались не менее чем на 100 м над ровной поверхностью впадины и отличались свежестью и сохранностью внешних форм.

Хорошо сохранились и кратеры, из которых извергались потоки лав, огромным шлейфом накрывшие долину Суман-гола. Поверхность лавовых потоков выглядела морщинистой, с потрескавшейся корочкой и состояла из полуспекшихся обломков. Это характерно для жидкой и очень подвижной лавы гавайского типа. Такой поток магмы, вероятно, мчался в момент извержения со скоростью всадника, сметая на своем пути цветущие луга и леса, уничтожая все живое под воздействием огромной температуры. Какой же температурой обладали эти огненные лавовые реки? Измерения, проведенные на действующих вулканах Камчатки, показывают, что температура лавовых потоков достигает 1000–1100 °C.

Осмотренные нами лавы выглядели плотными, плохо раскристаллизованными породами, в которых иногда проглядывали мелкие глазки зеленого оливина и черного титанавгита.[25] Отобрав образцы лав, мы вернулись к машине.

Вечерело, когда мы подъехали к полевому лагерю геологов-самоцветчиков, и сразу возле зеленых палаток замелькали знакомые фигуры, на смуглых, обветренных лицах появились белозубые улыбки. Встреча с товарищами всегда греет душу, особенно «в поле» — в горах, пустыне или тайге. После взаимного обмена новостями — поистине сказочный ужин возле костра на берегу шумящего Суман-гола. Усевшись на глыбах базальтовой лавы, мы с удовольствием уплетали поджаренную на костре баранину, запивая ее кумысом. А невдалеке, за Суман-голом, возвышался, как сторожевая башня, конус грозного Хоргийн-тогоо. Лучи заходящего солнца коснулись его черной шлаковой вершины, и она зажглась красным пламенем — будто отблеском некогда бушевавшего здесь подземного пожара.

Соёмбо

Наутро мы с даргой Мунхтогтохом поехали в сомонный центр[26] Тариат, расположенный неподалеку от нашего лагеря. Тариат — поселок в горах Хангая, на высоте 2500 м над уровнем моря. Раньше его называли Хорог, отсюда, вероятно, и название главного вулкана — Хоргийн-тогоо.

Тариат невелик — несколько каменных домиков, школа-десятилетка, новый Дом культуры и белоснежные юрты, раскинувшиеся на зеленом ковре, буквально усеянном эдельвейсами. Он превосходно смотрится на фоне заснеженных гор, черного конуса вулкана Хоргийн-тогоо и ослепительно яркого голубого неба.

Соёмбо — Эмблема Монголии.

На центральной площади Тариата — обелиск, увенчанный звездой, — памятник вечной дружбе между нашими народами. В центре обелиска — серп и молот и соёмбо.

Соёмбо — монгольская национальная эмблема, которую можно встретить везде, символика ее расшифровывается не просто, и мне не терпится узнать ее смысл. Об этом мне рассказывает Сэрэтэрийн Мунхгогтох.

— Наверху соёмбо, — начинает он, — изображен знак огня. Для каждого монгола это священный знак, означающий благополучие человека, семьи, народа. Три язычка пламени говорят о единстве прошлого, настоящего и будущего народа.

Под знаком огня вы видите Солнце и Луну. Это мы — монголы, чей отец — молодой месяц, чья мать — золотое Солнце. Так поется в старинной монгольской песне.

Смотрите дальше: два треугольника вверху и внизу — это наконечники стрелы или копья, опущенные острием вниз. Они означают смерть врагам родины!

В центре соёмбо — старинный знак с изображением двух рыб, как бы вращающихся друг за другом. В эмблеме соёмбо они олицетворяют единство двух начал в природе — мужчину и женщину. Загас — рыба — издавна считалась у монголов священным существом, никогда не смыкающим глаз, а потому она символизировала бдительность. Ну а в целом это изображение говорит нам: пусть все мужчины и женщины будут бдительны к проискам врагов народа.

Сувенир «Памятник Д. Сухэ-Батору». Агальматолит, змеевик, белый мрамор. Изделие партии «Цветные камни».

По бокам соёмбо Вы видите два вертикальных прямоугольника — это крепостные стены. Этот знак в сочетании с другими элементами соёмбо означает: пусть народ будет дружен, сплочен, тогда он станет крепче каменных стен.

На самом верху соёмбо, над знаком огня, пятиконечная звезда — этот символ понятен, он у нас с вами общий.

Ну а в целом соёмоо выражает идею свободы, независимости и процветания народа, — закончил свои объяснения Мунхтогтох.

— А что же означают горизонтальные прямоугольники над знаком рыбы и под ним?

— Это наши монгольские души, — улыбнулся Мунхтогтох. — Они прямые, открытые и спокойные. Широкие реки всегда спокойны… Мунхтогтох замолчал, по-прежнему вглядываясь в изображение соёмбо, нанесенное желтой краской на обелиске.

— Есть одна идея, — задумчиво произнес он. — Хотим сделать соёмбо из камня. Из какого-нибудь красивого монгольского камня желтого цвета — цвета золота, символизирующего любовь и дружбу.

Позже Мунхтогтох вместе с камнерезами своей партии успешно осуществил свой замысел. Соёмбо была собрана из тонких искусно вырезанных из камня пластин, прикрепленных к прямоугольной мраморной доске. Пришлось перебрать многие цветные камни прежде чем остановились на агальматолите месторождения Эрдэнэ (Драгоценное), открытого Мунхтогтохом и С. В. Юровым в Южной Гоби.

Агальматолит (от греческого «агальматос» — статуя и «литое» — камень) благодаря своей мягкости, податливости к обработке и красивой окраске издавна использовался на Востоке для изготовления божков, стилизованных животных, курильниц и многих других предметов. Любили агальматолит и монгольские камнерезы.

На месторождении Эрдэнэ среди большого разнообразия этого камня нашли золотисто-желтый, удивительно теплый, словно наполненный ярким гобийским солнцем. Из него и выточили соёмбо. А фоном для этой прекрасной и мудрой эмблемы, созданной пародом, послужил белый дарханский мрамор, выразивший чистоту сердец и мысли создателей соёмбо.

На вулкане Хоргийн-тогоо

За холодной ненастной весной пришло в Хангай жаркое сухое лето. По утрам распахивалось ярко-синее, как монгольский хадак,[27] небо, а из-за растаявшей в синем мареве горной гряды медленно всходило солнце. Его первые лучи зажигали алым цветом остроконечные макушки сопок, ласково скользили но изумрудным склонам и опускались в спящую еще долину Суман-гола.

Лагерь пробуждался рано. После завтрака все собирались у палатки Мунхтогтоха на маленький хурал, как шутливо окрестили мы утренние планерки. На каждом таком сборе обсуждались текущие дела и уточнялись задачи, затем следовал неторопливый перекур, и только после всего этого, произнеся традиционное монгольское «Дза!»,[28] можно было приступать к работе.

Наше внимание было сосредоточено на геологическом изучении долины Суман-гола. С нее были начаты поиски пиропа. Чтобы определить пиропоносность реки, геологи должны были провести шлиховое опробование рыхлых речных отложений. Следуя общепринятой методике, приходилось через каждые 300 м отбирать в русле реки пробу речника — песка, гравия, гальки — и промывать его в лотке до получения горсточки тяжелых минералов — шлиха. Если в шлихе будет обнаружен пироп или его спутник хризолит, то опробование придется вести выше по реке, пока находки не прекратятся. После этого поиски будут вестись в боковых притоках, впадающих в реку ниже.

Все шлихи просматривались в лотке на глаз и даже под лупой, затем высыпались в мешочки с указанием места взятия и номера пробы и доставлялись в лагерь. Здесь минералог Бадра обрабатывала шлихи и подолгу, не отрываясь от бинокуляра, изучала их, выискивая зернышки пиропа или его спутника. Однако пока дела обстояли неважно: пиропа не оказалось ни в одной из взятых проб, лишь в нескольких были обнаружены незначительные знаки хризолита.

Мы работали в одном из слабоизученных районов Монголии и располагали лишь мелкомасштабной геологической картой. Чтобы правильно ориентироваться в обстановке и не вслепую вести поиски, нам предстояло составить геологическую карту исследуемой перспективной площади. Нужно было и как можно детальнее изучить разрезы базальтовых покровов впадины, попытаться найти в них вулканические жерла, где может оказаться пироп. В итоге получался весьма разнообразный комплекс исследований, которые надлежало выполнить за короткий сезон.

Через лавовое поле к вулкану Хоргийн-тогоо. Фото О. И. Климберга.

Одной из многих наших задач было обследование вулканов. Они не могли оставить к себе равнодушным ни геолога, ни географа, но нас они еще интересовали как возможные источники пиропа. Знакомство с хангайскими вулканами началось с самого главного из них — Хоргийн-тогоо.

Ранним утром, выйдя из полевого лагеря, мы — геолог Намсарай, техник Олзвой и я — направились вверх по Суман-голу. Решено было подняться на Хоргийн-тогоо с северо-востока и спуститься но лавовому потоку на юго-запад, к озеру Цаган-нур. Именно таким путем прошел более 80 лет назад славный первопроходец Хангая Д. А. Клеменц.

Утро казалось прекрасным: первозданная тишина, небо без облачка, а под ногами мягкая зелень альпийского луга, разукрашенная цветами. Вернее одним цветком, но каким: мы буквально ступали по эдельвейсам. Это был настоящий горный рай. Однако он кончился, как только мы переправились на левый берег Суман-гола и стали огибать с севера Хоргийн-тогоо. Теперь мы двигались по черной безжизненной поверхности агломератового потока — хаотического скопления вулканического пепла[29] и шлака. Особенно много было вулканического шлака — кусков очень пористой базальтовой лавы различной формы и размеров, внешне чем-то напоминавшей металлургический шлак. Весь этот рыхлый вулканический материал, выброшенный при взрывном извержении вулкана, сконцентрировался на его северном склоне, образовав шлейф площадью около 2 км^2. Мы пошли вверх по агломератовому потоку, который должен был привести к кратеру.[30]

Все чаще на нашем пути встречались вулканические бомбы самых разнообразных форм — наподобие мяча, эллипса или веретена — и размеров до 0.5–1 м. Образовались они из раскаленных кусков лавы, выброшенных при взрывном извержении вулкана на значительную высоту. В воздухе они деформировались и приобретали форму, зависящую от вращения, которое приобрели во время своего полета. Чтобы сохранить эту форму и при падении на землю, летящие куски лавы должны были остыть и приобрести снаружи затвердевшую корочку. Если же обломки лавы не успевали остыть в воздухе, при ударе о поверхность земли они сплющивались, приобретали неправильную форму или спекались. Наряду с бомбами во множестве встречались лапилли (по-итальянски — камешки) округлой формы, величиной с горошину или грецкий орех. Они, как и бомбы, выбрасывались из вулкана, но на большую высоту, успевая полностью затвердеть без каких-либо следов деформации.

Бомбы надолго приковали наше внимание — мы усердно поработали своими молотками, выясняя, что же скрывается внутри этих образований. В большинстве своем бомбы состояли из плотной базальтовой лавы, в которой поблескивали зеленые глазки оливина величиной со спичечную головку. Наряду с «пустыми» встречались бомбы и с «начинкой» — обломками серо-белых гранитов, сланцев и других пород, через которые прорвался магматический расплав.

Словом, наш интерес возрастал пропорционально количеству встреченных бомб, а они все чаще попадались на нашем пути, всякий раз пробуждая какое-то смутное ожидание. Вот и еще одна бомба с «подрумяненной», подобно хлебу, корочкой. Что в ней? Короткий взмах молотка — и в свежем сколе сверкнула на солнце белая табличка какого-то минерала. Едва успеваю разглядеть его, как слышу радостный голос Намсарая: в его бомбе такой же минерал, еще более крупный — размером со спичечный коробок. Минерал светился каким-то живым, жемчужно-белым светом, словно окошко в черной ночи. Судя по таблитчатому облику кристалла, это санидин.[31]

Находки санидина в вулканических выбросах Хоргийн-тогоо явились для нас приятной неожиданностью. Во-первых, он интересен сам по себе: среди санидина можно встретить стеклянно-прозрачную разновидность с красивыми переливами — лунный камень. Во-вторых, обогащенный калием санидин характеризует щелочно-базальтовый состав лав, таких, которые формируются на значительных глубинах. Это обстоятельство заслуживало самого серьезного внимания, требовало дополнительных доказательств. И природа с той же щедростью предоставила нам их. В одной из бомб вместе с крупными кристаллами санидина неожиданно оказались мелкие включения какой-то породы темно-зеленого цвета. Под лупой удалось разглядеть, что они состоят из плотного агрегата зерен зеленого оливина, черного пироксена и еще каких-то других трудноразличимых минералов. Без сомнения эти включения принадлежали какой-то глубинной магматической породе магнезиально-железистого состава, относимой к группе ультраосновных. Точно установить породу можно было только под микроскопом, но это уже было дело будущего. Важен был сам факт нахождения кристаллов санидина совместно с включениями ультраосновных пород. Мы рассматривали это как аргумент в пользу кристаллизации санидина из щелочно-базальтового расплава на значительных глубинах, в условиях высоких давлений. В такой ситуации могут быть всякие неожиданности — можно ожидать и встречи с пиропом. С превеликим старанием решили еще и еще раз перебрать вулканический материал. Но тщетно!

Солнце меж тем замерло в зените. Все окружающее теряло очертания, расплываясь в белом раскаленном мареве. Были выпиты последние капли воды, и к нестерпимой жаре прибавилась мучительная жажда. «Еще немного, еще чуть-чуть!», — подбадриваем мы себя, глядя на близкую вершину Хоргийн-тогоо. Наполнив рюкзаки образцами лав, карабкаемся но северо-восточному склону вулкана. Нельзя сказать, что Хоргийн-тогоо — внушительная гора. Абсолютная отметка ее 2240 м над уровнем моря, а высота конуса вулкана всего около 180 м. И все же последние метры под адским солнцем даются нелегко, и мы валимся ничком на вершине у кромки кратера.

Кратер действительно походит на огромный котел — тогоо, диаметр его около 200 м. На дне котла, на 50 м ниже, располагается жерло — гигантская труба, уходящая в глубь Земли. Жерло выделялось округлой формой, диаметром около 5 м, и было заполнено водой. Внешние и внутренние склоны вершинного кратера резко выделялись красновато-коричневым цветом — словно еще «дышали» неукротимым подземным жаром. Они были сложены типичными агглютинатами — слоями спекшихся бомб и шлаков, как бы спаянных в единую толщу. Подобные образования формировались из очень раскаленного расплава, когда выброшенные в воздух обломки лавы не успевали остыть и, падая на поверхность, спекались. Однако агглютинаты были не единственными продуктами вулканического извержения на Хоргийн-тогоо. Спустившись к жерлу, на внутренних стенках кратера мы обнаружили плотные лавы с волнистой поверхностью. Они характеризовали уже иной тип извержения.

Следует отметить, что все вулканические продукты, поступившие из земных глубин на поверхность, либо выбрасываются в дробленом виде (это взрывной, или эксплозивный, тин извержения), либо спокойно изливаются в виде лавовых потоков. Все зависит от состава магмы, ее вязкости, насыщенности газами и ряда геологических факторов.

Отчего же происходят вулканические взрывы? Дело в том, что магма представляет собой горячий силикатный расплав, насыщенный газами и парами, создающими в нем давления в несколько сотен атмосфер. Этот расплав с силой проталкивается к поверхности, преодолевая на своем пути все препятствия. Ввиду узости выводного канала — жерла — пли его закупорки происходит скопление газов, давление нарастает и происходит взрыв. В воздух летят твердые вулканические продукты — обломки раскаленной лавы, бомбы, лапилли, пепел и песок.

Вулканический взрыв можно сравнить с эффектом подогретого шампанского. Попробуйте нагреть бутылку шампанского: расширившиеся в ней газы с силой вытолкнут не только пробку, но и все содержимое бутылки. После взрывного извержения магматический расплав, постепенно утрачивая свои самые активные составляющие — газ и пар, спокойно изливается на поверхность в виде лавовых потоков. В зависимости от вязкости магмы лавовые потоки перемещаются по поверхности Земли со скоростями от нескольких метров до нескольких километров в час.

Обследовав вершинный кратер Хоргийн-тогоо, мы стали спускаться по южному склону конуса. И здесь наткнулись на боковой низкий кратер, из которого некогда вытекала жидкая лава. Она образовала громадный лавовый поток длиной около 6 и шириной 3–4 км, который полностью запрудил р. Суман-гол. В результате возникшей естественной плотины и образовалось оз. Цаган-нур.

Итак, судя по всему, картина извержения Хоргийн-тогоо была такова. Вначале из вершинного кратера выбрасывались шлаки и пепел. В результате накопления рыхлых и спекшихся вулканических продуктов вырос главный конус вулкана. Затем после активной разрядки из его узкого жерла начала вытекать жидкая лава, она растеклась по дну кратера и при остывании крепко-накрепко закупорила жерло. Затем в жизни вулкана наступил период покоя — он «уснул» на десятки или сотни лет, а может быть и на тысячелетие. Через некоторое время Хоргийн-тогоо снова «проснулся», однако огненный расплав, поднимавшийся по его центральному жерлу, не смог преодолеть высоту, достичь закупоренного кратера, и стал искать выхода на склонах конуса. Под яростным напором газов и паров на стенках конуса стали появляться радиальные трещины, сохранились они и теперь. В одну из таких трещин, возникших на южном склоне, и устремился расплав. Произошел взрыв с образованием огромного бокового кратера, из которого затем стала вытекать лава, залившая долину Суман-гола.

Конусовидная гора Хоргийн-тогоо — главная, но не единственная вулканическая постройка у оз. Цаган-нур. Мы в этом убедились, прочесав все ближние подступы к вулкану. В нескольких стах метров к северо-востоку и юго-западу от него мы обнаружили по крайней мере еще 5 более мелких конусов. Одни из них (более древние) были размыты и имели плохо сохранившиеся склоны и кратеры, другие, наоборот, отличались свежестью и сохранностью вулканических форм. Помимо шлаковых выбросов эти вулканические аппараты дали большие потоки излившейся лавы. В одном из лавовых потоков мы обнаружили необычные лавы, словно свернутые в жгуты и затейливые переплетения каких-то узлов и клубков канатов. Это были так называемые канатные лавы. Находки такого экзотического материала нечасты, а потому вызвали у пас новый прилив эмоций, а заодно и прибавление веса и без того уже тяжелых рюкзаков.

Канатные лавы. Вулкан Хоргийн-тогоо. Уменьшено в 3 раза.

Канатные лавы интересны не только своей формой, они — одно из доказательств спокойного и медленного течения жидкой лавы. Канатная текстура в лавах образуется во время медленного движения расплава, когда на его поверхности образуется остывшая корка. Эта корка движется медленнее, чем находящийся под ней более жидкий поток. Вследствие такого различия в скоростях движения в коре появляются морщины, которые затем превращаются в валики или канаты.

Какого возраста вулкан Хоргийн-тогоо? Когда произошло его последнее извержение? Все это занимало нас не меньше, чем минералы в вулканических породах. И ответ надо было искать во взаимоотношениях лавовых потоков с отложениями известного геологического возраста. Такое далеко не всегда удается проследить, по нам повезло. Оказавшись на террасе, полого спускавшейся к озеру, мы обнаружили у себя под ногами галечно-валунные отложения последнего оледенения. А сверху на них налегали черными языками свежие, с волнистой поверхностью лавы. Это еще раз подтверждало правоту исследователей, говоривших, что Хоргийн-тогоо — очень молодой вулкан. Его возраст голоцеповый (позднеледниковый), а отсюда следует, что извержение вулкана произошло несколько тысячелетий (а возможно, и сотен лет) тому назад, т. е. в историческое время, на глазах древних обитателей Хангая.

Пористая лава (слева) и вулканическая бомба (справа). Вулкан Хоргийн-тогоо.

Уменьшено в 3 раза.

Уже темнело, когда мы сползли с лавового потока и вышли к северо-восточной оконечности озера. Там нас ожидала машина, а затем и желанный отдых в одном из красивейших мест Хангая. В сгустившихся сумерках окружающий ландшафт вдруг сразу помрачнел и приобрел зыбкость какого-то фантастического миража. Позади нас в лиловой дымке таяли вулканические сопки, выглядевшие причудливым нагромождением каких-то готических шпилей, древних полуразрушенных замков и крепостей. Черная, лиловая и багрово-красная краски придавали им дико красивый и в то же время зловещий вид, от которого становилось как-то неуютно. А прямо перед нами, насколько хватало глаз, расстилалась зеркальная гладь светящегося озера, в котором плавилось золотом заходившее солнце. Это было ни с чем не сравнимое зрелище, заставившее нас прибавить шаг. Еще немного и мы ступили на мягкий песок пляжа, а затем с наслаждением погрузились в прохладную воду озера. Другим не менее приятным удовольствием был крепкий обжигающий чай у костра на берегу спящего озера. Так закончилось наше первое знакомство с вулканом Хоргийн-тогоо.

У озера Цаган-нур

Какую роль играют вулканы в жизни людей? Разговор о пользе и вреде вулканов возник у нас сразу после восхождения на Хоргийн-тогоо. В самом деле, все знают о грозных нравах вулканов, способных вызвать страшные катастрофы и унести тысячи человеческих жизней. У многих людей на этом основании сложилось представление о вулканизме, как явлении, исключительно разрушительном и враждебном человеку. И у монголов вулканы издавна вызывали страх и почтение. Свидетельством тому — каменные пирамиды — обо, которые постепенно складывались на вершинах или у подножия вулканических сопок. Среди камней вы найдете воткнутые палки с лоскутами разноцветной материи, монеты, бронзовые статуэтки, кости животных и другие предметы. Этими жертвоприношениями люди старались успокоить потусторонние силы, задобрить духов вулканов.

Действительно, вулканы повинны во многих бедах, они иногда причиняли людям (и причиняют сейчас) много неприятностей. Все это так. Однако для вулканов характерна и другая — созидательная — сторона деятельности, благотворно воздействующая на нашу Землю и человека. Прежде всего с вулканизмом связано образование многих полезных ископаемых, без которых человечеству не обойтись, это медь, олово, молибден, золото, серебра и другие металлы. С вулканами связано рождение серы, борной кислоты, киновари и нашатыря — минеральных образований, имеющих огромное значение в химии и медицине. Вулканы подарили людям и многие замечательные самоцветы, такие как пироп из Чехословакии и Северной Америки, сапфир — из Кампучии и Австралии, циркон — из Шри Ланки и Мадагаскара. А в Монголии с ними связаны наиболее экзотические ювелирные камни — пироп, хризолит и лунный камень (но об этом, речь впереди). Кроме того, сами вулканические породы широко применяются в различных отраслях хозяйства. Плотные базальты — хороший строительный материал для, изготовления плит, облицовки зданий и набережных. Они используются также для изготовления кислотоустойчивых изделий, высоковольтных изоляторов, а в последнее время из них получают искусственное волокно. А есть ли какая-нибудь польза от легких и пористых шлаков, слагающих конусы многих вулканов? Оказывается есть, и немалая: они прекрасные наполнители для приготовления легкого бетона, широко применяемого сейчас в строительстве жилых и промышленных здании. Как известно, большая толщина стен старых зданий обусловлена высокой теплопроводностью кирпича, камня или плотного бетона. Поэтому и возникла идея облегчить бетон, введя в него легкие наполнители из пористого вулканического материала, являющегося хорошим теплоизолятором. Стены из такого бетона стали значительно тоньше, легче и тем не менее хорошо сохраняют тепло. Вот почему потребность в наиболее удобных и дешевых природных наполнителях постоянно растет. А можно ли извлечь пользу из вулканического пепла, в изобилии выпадающего из огненных туч при извержениях вулканов и способного засыпать целый город? Именно так случилось недавно в Исландии, когда пеплом вулкана Хельгафен был засыпан портовый город Вестманнаэйяр. Очистив город от вулканических осадков, исландцы использовали пепел в качестве наполнителя для бетона и даже экспортировали его в другие страны. Вулканический пепел является также прекрасным удобрением, содержащим все необходимые вещества для роста растении. На плодородных и легко обрабатываемых пепловых почвах дают высокие урожаи виноград, рис, кофе, злаковые культуры. Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что люди, некогда поселившиеся вблизи вулканов, не переселяются в более безопасные места. Примером тому — вулканические районы Италии, Японии, Филиппин, Индонезии и других стран. И еще — вулканы дарят людям свое тепло в виде пара и горячих (термальных) источников, поднимающихся по трещинам на поверхность. Тепло вулканов используется людьми для обогрева зданий и целых городов, для работы геотермальных электростанций, которые имеются в Советском Союзе, США, Италии, Новой Зеландии и Японии. И, наконец, вулканы радуют нас минеральными источниками. Вода многих из них является целебной и используется для питья или лечебных процедур. Монголия богата минеральными источниками-аршанами, среди которых встречаются как холодные углекислые, так и горячие азотные. Вода многих аршанов используется для лечения сердечно-сосудистых заболеваний, ревматизма и кожных болезней. Особенно славятся теплые радоновые воды из аршанов хангайского курорта Худжирту. Сюда приезжают для лечения в санатории и просто за целебной водой. Едут на машинах, мотоциклах и лошадях из отдаленных мест, жадно пьют худжиртинскую воду, наполняют ею термосы, фляжки, бидоны.

Даже эти немногие факты полностью реабилитируют вулканы за причиняемый ими вред и свидетельствуют об их огромной положительной роли.

Последним моим доводом в защиту и пользу вулканов является само оз. Цаган-нур, возле которого мы расположились. Одно из красивейших озер Монголии, оно является типично плотинным, обязанным своим возникновением вулкану Хоргийн-тогоо. Огромный поток лавы, излившийся из нижнего бокового кратера, запрудил реку Суман-гол, создав естественную плотину, выше которой образовалось озеро. Вытекающая из озера река Суман-гол едва размыла себе проход в лавовом потоке, углубившись в него всего на 2 м.

Озеро вытянуто в широтном направлении на 15 км, размеры его в самом широком месте — 4–5 км, в самом узком — 1–2 км.

Прозрачны и чисты, как усан болор (горный хрусталь), озерные воды, омывающие золотистые песчаные пляжи. Недаром озеро названо Цаган-нур, что значит Белое озеро, а белое у монголов олицетворяет самое чистое, самое священное. Озеро обрамляют живописные горы, причудливые вулканические сопки и утесы, девственный таежный лес — все это создает неповторимую, чарующую своей дикой красотой картину. Озеро изобилует рыбой, такой как щука, палим, окунь и, наконец, таймень. Особенно хорош глава рыбного царства таймень — большой и жирный, достигающий в длину 1 м. Жаль, что местное население в силу сложившихся традиций не ловит рыбу и не может оценить ее несравненные вкусовые достоинства.

Раннее утро. Мы лежим на берегу Цаган-нура возле одинокой скалы, похожей на спящего медведя. Высовываю голову из спального мешка и поднимаю край палатки. Вижу, как над озером выплывает алый диск солнца, заступающего на дневную вахту. В теплых лучах его розовеют бледные спозаранку облака, озаряются верхушки лиственниц, тает серая дымка тумана, клубящегося над водой. Туман медленно отступает, и очистившееся от него озеро радостно искрится снопами золотистых солнечных бликов. Сколько неповторимого очарования открывает нам природа в своем пробуждении! И где бы ты ни находился в этот момент — на родной Волге или у неведомого тебе монгольского озера, — испытываешь какой-то трепетный восторг.

Спать не хотелось. Я тихонько выбрался из спального мешка, стараясь не разбудить товарищей, и пошел по берегу озера. Под ногами бесшумно пружинила мокрая прибрежная галька. Озеро было тихо и молчаливо — оно спокойно лежало в своей огромной, заполненной до краев чаше. Не слышно было привычного хора птиц, жизнь которых тесно связана с этим озером. Кое-где на торчащих из воды камнях я заметил застывшие силуэты чаек — они дремали. Увлеченный дикой красотой озера, я незаметно удалился от нашей стоянки. Берег был пустынен и первозданно чист: на своем пути мне не встретилось ни следов костра, ни единой консервной банки, ни других привычных для нас признаков пребывания человека. И меньше всего я рассчитывал на встречу с самим человеком в столь ранний час. Вот почему я так удивился, увидев впереди на мыске одинокую фигуру в малиновом халате-дэле. «Что привело этого человека к озеру столь ранним утром? Может рыбалка?», — подумалось мне. Но тут же я отбросил эту мысль: местные жители не ловят рыбу. Это заинтересовало меня, и я незаметно подошел к незнакомцу.

Он неподвижно сидел на берегу, сдвинув на затылок светлую фетровую шляпу и обхватив руками согнутые колени. Неподалеку, понуро опустив лохматую челку, томилась в ожидании своего хозяина бурая низкорослая лошадка. Не обернувшись на мои шаги и, казалось, отрешившись от всего, человек спокойно созерцал озеро. Это могло показаться странным, если не знать особенностей монгольского характера. А этот характер с детства формируется в колыбели природы, в тесном слиянии с ней, впитывая ее, как молоко матери. Отсюда такое благоговейное отношение к природе, восторженное созерцание ее, неуемная жажда духовного общения с ней.

Я раздумывал — стоит ли прерывать молчаливый диалог человека с природой, но интерес к нему пересилил во мне минутное колебание.

— Сайн байнуу! (Здравствуйте!), — робко произнес я за его спиной, словно извиняясь за свое непрошенное появление.

Человек вздрогнул и, обернувшись, уставился на меня каким-то отсутствующим взглядом, словно обращенным куда-то вовнутрь, в себя.

Я было пожалел, что потревожил этого углубленного в свои думы человека, но тут же его широкое загорелое лицо осветилось белозубой улыбкой.

— Сайн байнуу! — смущенно сказал он, вставая и протягивая мне крепкую, жилистую руку. — Вот навещал своих родных в худоне,[32] а на обратном пути навестил озеро. Я всегда навещаю его.

Он опустился на землю, приглашая меня сесть, и вытащил из кармана пачку сигарет. На вид ему казалось около сорока. Он был школьным учителем в одном из местных сомонов. Звали моего нового знакомого Галсан.

— Нравится? — спросил меня Галсан, — кивая на озеро, и глаза его заблестели.

— Говорят, что в природе заложено все: красота, совершенство и одухотворенность. Нужно только увидеть все это и понять. Не переделывать природу, а только выявлять то, что в ней заложено. И сохранить это — вот что главное. А в наше время технического прогресса человек все меньше считается с природой: создает шахты, строит в степи заводы, засоряет реки и озера промышленными отходами. Я понимаю — прогресс есть прогресс. И все же горько, когда после небережливого отношения к природе остается обезображенная «мертвая земля», на которой ничего не растет, которую покинуло все живое. Да, природа мстит человеку за его жестокость по отношению к ней. Природа, как женщина, — усмехнулся Галсан. — она не полюбит того, кто взял ее насильно.

Галсан замолчал, затем тронул меня за плечо и кивнул в сторону озера: на бирюзовой поверхности что-то белело в слепящих лучах солнца и как будто приближалось к нам. Светлые пятна на воде росли, приобретали неясные контуры, и, наконец, мы отчетливо разглядели стайку белых, как снег, птиц. Они плавно скользили по воде, картинно изогнув длинные гибкие шеи.

— Хун шувуу! (Лебеди!), — воскликнул Галсан, не сводя с них очарованного взгляда. — У нас лебедь одна из самых почитаемых птиц. Еще в древности монгольские ханы специальными указами повелевали охранять лебедей и под страхом смерти запрещали их отстрел. А вы знаете, что буддистская религия сделала лебедя священным носителем человеческого духа? Суть в том, что буддизм проповедует вечность всего живого, преходящего, бесконечную цепь всевозможных перерождений. По их учению, все живое состоит из комбинаций мельчайших частиц — дхарм, составляющих земное начало. После смерти человека его дхармы не отмирают, а образуют новые комбинации, человек как бы заново перерождается, чаще в образе того же человека — хубилгана — или в образе животного и птицы. В зависимости от своих заслуг и деяний он может переродиться в царя или ламу, в обезьяну или быка, на котором его сосед будет пахать свое поле. А вот в белых лебедей, по мнению буддистов, могут переродиться только люди с белой и доброй душой — сайхан сэтгэл.

Лебеди спокойно подплывали к берегу и доверчиво тянулись к нам, изящно изогнув шею и глядя на нас своими бирюзовыми, как озеро, глазами.

— У нас говорят, — тихо произнес Галсан, — что если лебедь посмотрит в глаза человеку, то сбудутся его желания.

— А чтобы вы хотели Галсан?

— Хочу, чтобы никто не обманул доверия этих птиц, чтобы выстрел не нарушил эту тишину, чтобы озеро всегда оставалось таким, какое оно сейчас.

Галсан встал, тепло попрощался со мной, бросив прощальный взгляд на озеро, и неторопливо направился к своей застоявшейся лошадке.

Мне тоже пора было возвращаться на свою стоянку — предстоял новый маршрут на вулканы.

Прошло много лет, и всякий раз, когда я читаю или слышу разговоры о проблемах охраны природы, я непременно вспоминаю далекое монгольское озеро, белых лебедей и сидящего на берегу Галсана, страстно желающего сберечь природу. И очень хочется, чтобы его надежды и желания сбылись.

Лунный камень

Уже при первом знакомстве с хангайскими вулканами мы обратили внимание на часто встречающийся в лавах калиевый полевой шпат — санидин. Особенно притягивали и одновременно озадачивали нас крупные и прозрачные, как стекло, кристаллы. Мы бережно отбирали их в вулканических выбросах, наполняли ими наши рюкзаки, а затем уже в лагере подолгу рассматривали. Нам хотелось найти в них тот своеобразный оптический эффект, который делает прозрачный полевой шпат прекраснейшим самоцветом — лунным камнем.

Лунный камень… В самом названии этого камня таится что-то загадочное и неуловимо прекрасное. В справедливости названия можно убедиться, слегка поворачивая этот неяркий с виду серовато-белый и прозрачный, как стекло, камень. На его поверхности иногда вспыхивают голубовато-серебристые переливы, и весь он наполняется торжественно холодным свечением, подобно лунному свету.

В этом удивительном сиянии — главное достоинство камня, которое привлекло к нему внимание еще древних жителей Индии, где распространен был культ поклонения Луне. Как пишет профессор В. Ф. Кренделев, «лунопоклонники Индии представляли свое божество в виде идола на колеснице, которую четыре гуся мчат в поднебесье, а в руке идола сияет драгоценный джандараканд». Это и есть лунный камень, о чем свидетельствует выдающийся ученый древности аль-Бируни: «Среди жителей Индии распространена молва о лунном камне, и они называют его джандараканд, т. е. лунные лучи».

Древние народы признавали за лунным камнем магическую силу, наделяли его сверхъестественными свойствами. Один из героев рассказа А. И. Куприна «Суламифь», обращаясь к своей возлюбленной, говорит: «Лунный камень, бледный и кроткий, как сияние луны, — это камень магов халдейских и вавилонских. Перед прорицаниями они кладут его под язык, и он сообщает им дар видеть будущее. Он имеет странную связь с Луною, потому что в новолуние холодеет и сияет ярче».

Интерес к камню с таинственным лунным сиянием не проходил и в средние века. Его называли камнем влюбленных, и девушки носили амулеты из лунного камня, веря, что он принесет им счастье в любви. Верили и в то, что этот камень плачет в лунную ночь, выделяя влагу, которая исцеляет тоску и лихорадку. Затем интерес к нему ослаб — пришла пора увлечения другими камнями. Теперь камни с красивыми цветовыми переливами снова в почете. Однако природных лунных камней мало, чтобы удовлетворить спрос на них, появились всевозможные их имитации. Так, лунный камень имитировали специальным опалесцирующим стеклом на голубоватой металлической или эмалевой подложке. Затем появилась имитация лунного камня синтетической шпинелью.[33]

Все эти имитации искусно воссоздают эффект лунного сияния. И все же люди отдают предпочтение натуральному камню, образованному таинственными силами Земли, нежели синтетическим материалам, выращенным различными методами в лаборатории.

Световую игру, возникающую на гранях, плоскостях спайности или отдельности минералов, принято называть иризацией. Ею обладают некоторые разновидности широко распространенного в природе класса полевых шпатов. К ним относятся главным образом просвечивающие и совершенно прозрачные калиевые полевые шпаты — адуляр и санидин.

«Лунный эффект» наблюдается также среди натрокальциевых полевых шпатов — плагиоклазов. Полупрозрачный плагиоклаз альбит-олигоклазового состава получил специальное название — перистерит (от греческого «перистера» — голубь) за своеобразную иризацию, напоминавшую радужный отлив на шее голубя.

Все эти благородные разновидности полевых шпатов относятся к числу драгоценных камней и традиционно используются в ювелирном деле. Каменных дел мастера издавна научились усиливать красоту, блеск и сияние многих камней, в том числе и лунного камня, путем их дополнительной обработки. Техника обработки лунного камня в древности была проста: кусочки камня приклеивали на державку из дерева. После этого его шлифовали на неподвижной плите из грубозернистого кварцевого песчаника, а затем более мелкозернистого, непрерывно смачивая поверхность водой. При этом учитывалось, что наибольший эффект лунного свечения достигается на выпуклой шарообразной поверхности и тем больший, чем больше ее кривизна. С этой целью камень шлифовали круговыми движениями, постепенно изменяя угол наклона державки, и получали полусферическую и оваловидную форму. Такая форма была названа «кабошон» (от французского «кабошон» — шляпка гвоздя) за сходство ее с головкой старинных гвоздей. В настоящее время огранка лунных камней выполняется на чугунных карборундовых кругах, имеющих канавки различной ширины и глубины. Кривизна кабошона зависит от ширины и глубины этих канавок.

Лучшие лунные камни с сильной иризацией используются для изготовления вставок в дорогие ювелирные изделия — перстни, серьги, кулоны, из менее привлекательных изготовляются бусы, браслеты, запонки. Есть также иризирующие полевые шпаты, но непрозрачные. Они иногда именуются лунными камнями, но ценятся гораздо ниже прозрачных — истинных лунных камней, хотя и считаются красивыми ювелирно-поделочными самоцветами. Примерами непрозрачных «лунных камней» являются хорошо известные в Советском Союзе карельский беломорит и украинский лабрадор.

Серовато-белый плагиоклаз из пегматитовых жил был назван А. Е. Ферсманом беломоритом в честь Белого моря, вблизи которого родился этот замечательный самоцвет. И ему А. Е. Ферсман посвятил вдохновенные строки: «На этих гранях играл какой-то таинственный свет. Это были нежные синевато-зеленые, едва заметные переливы, только изредка вспыхивали они красноватым огоньком, но обычно сплошной загадочный лунный свет заливал весь камень, и шел этот свет откуда-то из глубины камня…

Белое море отливало цветами лунного камня… или камень отражал бледно-синие глубины Белого моря?».

Весьма необычным является и другой плагиоклаз — темно-серый таинственно-печальный лабрадор. Своим названием он обязан полуострову Лабрадор в Канаде, где был открыт в 1770 г. Вскоре после открытия лабрадор был доставлен в Париж и Лондон, где очаровал своей изумительной иризацией в ярко-синих, зеленых, фиолетовых и золотисто-желтых тонах. И неожиданно лабрадор сделался модным ювелирным камнем, из которого изготовлялись вставки в перстни, серьги и броши.

Большую популярность приобрел лабрадор в России, где его называли таусиным — павлиньим камнем (от персидского «тавуси» — павлин) — за сходство с переливами павлиньего оперенья. Популярности павлиньего камня способствовали находки в 1781 г. в окрестностях Петербурга крупных валунов с лабрадором, по-видимому, принесенных ледником из Скандинавии. По свидетельству академика Палласа, столь необычные валуны были обнаружены при строительстве дороги из Санкт-Петербурга к царскому дворцу в Петергофе, по качеству они не уступали лабрадору из североамериканских месторождений. Экзотический материал ледниковых валунов был использован для изготовления украшений и предметов искусства, в частности столешниц Эрмитажа. Петербургская знать носила кольца и серьги из павлиньего камня, щеголяла лабрадоровыми табакерками в золотой оправе, а дамы демонстрировали на балах наряды из переливчатого «таусиного» шелка под цвет камня.

Однако «таусиная мода» продлилась недолго. В 1835 г. на Украине были открыты богатейшие месторождения габбро-анортозитовых пород, названных лабрадоритами за обильные выделения иризирующего лабрадора. На одном квадратном метре поверхности этих пород можно было насчитать до 200–300 «глазков» лабрадора, переливающих различными цветами. Таусиного камня на Украине оказалось так много, что он постепенно обесценился, а в наше время лабрадорит перешел в разряд первоклассного облицовочного камня. Украинский лабрадорит применялся для облицовки мавзолея В. И. Ленина, станций метро и многих монументальных зданий. Глазки иризирующего лабрадора, полыхающие сапфиро-холодным, как вечерняя звезда, светом, можно встретить на пьедесталах многих архитектурных памятников и надгробий.

Помимо темного канадского и украинского лабрадора в Финляндии (близ Иламаа) найден подобный минерал светлого цвета, иризирующий всеми цветами спектра. Его так и назвали спектролит. Месторождения лабрадоритов, переливающих в голубых, зеленых и даже красных тонах, открыты также в США, на Мадагаскаре и в Бирме. А вот настоящие лунные камни, иризирующие адуляр и санидин, — большая редкость. Месторождения их известны, главным образом, в Индии, Шри Ланке и Бирме. Источником лунного камня-адуляра являются древние метаморфические породы архейского возраста кварц-полевошпатные гнейсы (лентиниты). Эти породы содержат обильные выделения — «глазки» адуляра величиной до 30–50 см в поперечнике. И хотя большая часть таких гигантских «глазков» непрозрачна и трещиновата, все же в центральных частях их сохраняются прозрачные участки, пригодные для огранки. Другая разновидность лунного камня — санидин — встречается в виде вкрапленников в молодых вулканических породах риолитах и базальтах. При поверхностном выветривании и разрушении материнских пород заключенные в них лунные камни высвобождаются и накапливаются в рыхлой щебенистой массе. Отсюда уже не представляет особого труда извлечь необходимое количество природного сырья. Размеры необработанного лунного камня достаточно крупные — от 2–5 до 10 см в поперечнике. Лучшими по качеству принято считать лунные камни, иризирующие в нежных, небесно-голубых тонах или изливающих густой голубовато-синий цвет, подобный свету вечерней звезды. Необычайно красивы и высоко ценятся железистые санидины (ферриортоклазы) с о-ва Мадагаскар с искристо-золотым свечением, а также уникальные лунные камни астериксы с эффектом четырехлучевой звезды. Чаще встречаются лунные камни, иризирующие в теплых жемчужно-белых и серебристых тонах, но ценятся они ниже камней с голубыми отливами.

Какова причина необыкновенного светового перелива — иризации — полевых шпатов? Этот вопрос уже давно занимал умы многих исследователей. Пытались объяснить лунное свечение в камне двойникованием кристаллов полевого шпата, микроскопическими трещинками и ориентированными включениями ильменита. И только в наше время с помощью электронного микроскопа удалось раскрыть секрет иризации лунного камня. Оказалось, что иризация вызвана неоднородным строением кристаллов полевых шпатов, первоначально представлявших собой твердый раствор смешанных компонентов — ортоклаза, альбита и анортита. При кристаллизации в результате постепенного снижения температуры минералообразующей среды происходил распад твердого раствора с упорядоченным распределением в теле кристаллов продуктов распада. Так, например, натриево-калиевые полевые шпаты (санидин, адуляр) распадались на калиевую и натриевую полевошпатовые составляющие. Возникали так называемые пертиты — закономерные вростки альбита в теле кристаллов адуляра или санидина. Они-то и вызывают (вследствие диффузии света) появление иризации. Установлено, что величина пертитовых вростков и количество их в теле кристаллов определяют цвет и интенсивность иризации. Считается, что чем тоньше пертитовые вростки, тем ярче иризация в голубых тонах. Жемчужная и серебристая иризация обусловлены более обильными и крупными по величине вростками альбита. Аналогичным явлением объясняется иризация в плагиоклазах — перистерите, беломорите и лабрадоре. В процессе упорядочения внутренней структуры кристаллов происходит распад смеси плагиоклазов на тончайшие пластинки из натрового альбита и кальциевого анортита. На границах же этих пластинок возникала в результате отражения света замечательная игра камня.

Итак, можно считать, что природа иризации лунных камней установлена. По как она возникает, какие геологические процессы в земной коре приводят к этому? Редкие находки лунных камней в природе говорят о том, что формируются они в необычных геологических условиях. Некоторые исследователи полагают, что образованию лунного камня способствует быстрое охлаждение или резкое нарушение режима кристаллизации. Если это так, то пирокластические выбросы и лавы возле центров излияний хангайского района представляют определенный интерес для геологов-поисковиков. О возможном нахождении в них лунного камня сигнализировали и встреченные в лавах «глазки» полевого шпата, представленного именно санидином с характерной для него неупорядоченной структурой кристаллической решетки. Все это вместе взятое усиливало наш интерес при обследовании голоценовых вулканов Хангая.

Закончив обследование вулканов в районе оз. Цаган-нур, мы с Намсараем отправились на левобережье реки Нарын-Гичгэнэ-гол — правого притока реки Суман, где состоялось паше знакомство еще с тремя вулканами — Суга-тогоо, Хэрийн-тогоо и Босгын-тогоо. Все они располагались в 0.5–1 км друг от друга в юго-западной части обширного лавового поля.

У многих лавовое поле ассоциируется с картиной безжизненного пространства, усеянного хаотическим нагромождением продуктов вулканической деятельности. Однако перед нашим взором открылась широкая, одетая в зеленый наряд долина со стройными рядами сопок по бокам. У подножий их, словно пуговицы, белели отары овец. Кое-где среди зеленых сопок бурым цветом выделялись сплюснутые конусы вулканов, до которых без труда можно было добраться на машине.

Вулкан Босгын-тогоо. Спуск в «преисподнюю».

Первым на нашем пути оказался Суга-тогоо высотой 150–200 м, заметно затронутый эрозией, со зрелыми сглаженными формами вулканического конуса. Поднявшись по его западному склону, мы обнаружили кратерное углубление диаметром около 200 м. Восточный склон вулканической постройки оказался срезан рекой Нарын-Гичгэнэ-гол. В крутом береговом обрыве нам представилась возможность увидеть вулканический конус в разрезе: в верхней и средней частях он состоял из рыхлого шлаковидного базальта ржаво-бурого цвета, в нижней — из плотной монолитной лавы. Суга-тогоо разочаровал меня — в нем не оказалось минеральных включений, заслуживающих внимания. Это был «пустой», с точки зрения поисковика, вулкан. Что покажут остальные?

Геофизики в кратере Босгын-тогоо.

Как всегда, дотошный и по-юношески нетерпеливый Намсарай с азартом охотника рвался на следующий вулкан, который был отчетливо виден посреди ровной открытой местности. Вулкан имел довольно-таки внушительное название — Босгын-тогоо (Пробуждающийся котел). Съедаемые нетерпением, Намсарай и я пересекли долину и подошли к вулканической постройке с северо-запада. Конус высотой не менее 200 м имел усеченную форму с крутыми склонами, сложенными красно-бурыми шлаками. Северо-западная часть конуса была разорвана, отсюда некогда вытекала лава, застывшая в виде обширного шлейфа. Судя по всему, формирование вулкана происходило в два этапа: в начале в результате взрывного извержения возник шлаковый конус с центральным кратером. Затем вследствие сильного взрыва из возникшего бокового кратера открылся проход в северо-западной части конуса и произошло излияние лавового потока. Под палящими лучами солнца мы стали подниматься по этому потоку. Поверхность его была пологая, но сплошь покрыта глыбами базальтовых лав всех форм и размеров. Казалось, кругом одни лавы шоколадного и красноватого цвета. И каково же было наше удивление, когда на буром фоне лав возникли ослепительно белые пятна какого-то белого минерала. Подойдя ближе, мы поняли, что перед нами санидин: его крупные вкрапления торчали в глыбах базальта. Рядом с ним поблескивали таблички смоляно-черного пироксена — авгита. Воодушевленный такой находкой, Намсарай, покопавшись молотком в осыпи, выудил из базальтовой дресвы отдельные обломки санидина. Укрывшись от палящих лучей солнца в спасительной тени базальтовой глыбы, мы с волнением рассматривали наш улов. Это были обломки неправильной, местами как бы оплавленной формы, реже встречались правильные таблитчатые кристаллы величиной со спичечный коробок. Глаз радовала жемчужно-белая, местами с легким золотисто-желтым оттенком окраска минерала. Основная масса обломков санидина была сильно трещиновата и непрозрачна, по среди них были и качественные — полупрозрачные и совершенно прозрачные, как стекло, камни. Они и поглотили все наше внимание. При легком повороте минерала вдоль его плоскости спайности возникал тот знакомый и желанный серебристый отлив, который свойствен только лунному камню.

В кратере вулкана Хоргийн-тогоо.

— Сарын чулуу! (Лунный камень!), — воскликнул Намсарай, не сводя восхищенного взгляда с белого кусочка камня, лежащего на его ладони.

Мы бережно упаковали все просвечивающие сколько-нибудь камешки, после чего старательно прочесали лавовый поток, во все глаза рассматривая его взъерошенную поверхность. Санидин встречался в глыбах и в осыпи почти до самого кратера. Нам удалось наполнить оба наших брезентовых мешка для проб, сделав при этом необходимые геологические наблюдения. Любопытен был факт совместного нахождения санидина с крупными кристаллами авгита и мелкими (3–5 см) включениями ультраосновных пород. Эта минеральная компания уже встречалась среди пирокластических выбросов[34] вулкана Хоргийн-тогоо. И вот теперь новая встреча — в лавах! Не является ли эта ассоциация свидетельством каких-то общих условий образования?

Просматривая образцы санидина и его спутника авгита, мы обнаружили несколько округлых, как бы оплавленных кристаллов. Вокруг их наблюдалась характерная оторочка — так называемая реакционная кайма, образующаяся вследствие реакции минерала с жидкой магмой. Отсюда напрашивался вывод: оба минерала — санидин и авгит — не находились в равновесии с минералами основной массы базальтов, образовавшихся на поверхности — они были вынесены с больших глубин, из мантии. На это указывало и их соседство с обломками глубинных ультраосновных пород.

Итак, монгольский лунный камень — пришелец из далекой и таинственной мантии Земли!

Едва оторвавшись от Босгын-тогоо, следуем к его ближайшему соседу — вулкану Хэрийн-тогоо. По параметрам и строению оба они почти одинаковы. Хэрийн-тогоо имеет сильно усеченный конус, сложенный пористыми шлаками и лавовыми потоками. Склоны его довольно крутые, расчленены многочисленными промоинами и залесены. На вершине — кратерное углубление, запечатанное лавовой пробкой. Теперь в нем сиротливо прячется озерцо диаметром около 100 м. Но нам не до него: в буро-красных лавах и здесь белеют «глазки» санидина. Среди них мы находим и хорошо просвечивающие, с серебристым отливом. Смеркалось. Мы доверху заполнили рюкзаки образцами санидина и лав и поспешно спустились к поджидавшему нас газику.

Кристалл санидина (лунного камня) в шлаковидном базальте. Вулкан Босгын-тогоо. Уменьшено в 2 раза.

Вот и полевой лагерь на Сумане. Изрядно уставшие, с пустыми, напоминавшими о себе желудками, мы потянулись сразу к костру — на волнующие запахи жареного мяса. Но не тут-то было. Задавая один и тот же вопрос, — яаж?! (ну как?!), — нас окружили плотным кольцом любопытствующие товарищи. Напрасно Намсарай пытался отбиться скупыми репликами: Дза, дзугэр! (Ничего, нормально!). Это никого не успокаивало — от нас ожидали вещественных доказательств, причем сразу же, до ужина. И Намсарай не спеша, с загадочной полуулыбкой будды, развязал свой рюкзак и благоговейно стал извлекать из него завернутые образцы санидина. Камни немедленно пошли по рукам: их рассматривали со всех сторон, крутили, вертели под разными углами, а затем с разочарованным видом возвращали Намсараю. Никто не уловил в этом беловатом, как сушеный, бараний сыр, минерале сходства с луной — камень словно потух в серых вечерних сумерках.

Несколько озадаченные и раздосадованные таким поворотом дела, мы все же заверили присутствующих, что имеем дело с настоящим лунным камнем, и обещали доказать это не позднее утра. После молчаливого ужина мы удалились в свою юрту, где Намсарай долго еще не мог успокоиться. Он все перебирал санидины: разворачивал их и выкладывал на длинный стол. Я не мешал ему колдовать с лунным камнем и улегся на свою металлическую кровать, установленную, кстати говоря, строго с севера на юг (по мнению Намсарая, ссылавшегося на тибетскую медицину, такая ориентировка постели способствует хорошему сну). Независимо от погоды в юрте хорошо дышится и спится. Юрта — настоящее чудо, замечательное творение древних кочевников, проверенное веками и не потерявшее своего значения в наши дни. В открытые двери юрты вижу, как на потемневшем небе начинают загораться звезды. Свежий воздух, струящийся по деревянному полу, овевает разгоряченное приятной усталостью лицо и убаюкивает.

Кристаллы санидина, дымчатого — в центре и белого — по окружности. Уменьшено в 2 раза.

Я проснулся внезапно, когда из отверстия в куполе юрты — тоно — струился мерцающий лунный свет. Серебристые блики, точно сполохи, вспыхивали в отдельных частях юрты, которая походила на какую-то сказочную театральную декларацию. Взглянул на часы: была полночь — час духов (как говорят монгольские сказители). Для полноты ощущении в этом ирреальном мире не хватало только самого духа. Чу! Приподнявшись на локте, вижу и впрямь неподвижную фигуру в белом, согнувшуюся над столом, где лежат наши камни. Лоб начинает покрываться испариной… сна как не бывало. Гоню прочь от себя всю эту мистику, но для верности спрашиваю: «Хэн вэ эндээс?» (Кто здесь?).

— Это я, — встрепенувшись, отвечает Намсарай. — Не спится что-то, вот и решил проверить, прав ли был царь Соломон, когда утверждал, что лунный камень в новолуние ярче светится.

— Ну, и как, — успокаиваюсь я, — светится?

— Как сказать, — смеясь, отвечает Намсарай. — Если очень захочешь, может, и засветится!

Мне не оставалось ничего другого, как встать и присоединиться к нему. На столе перед нами белели лунные камни, аккуратно разложенные в ряды по размерам. Я взял крупный кристалл и стал легонько поворачивать его плоскость спайности в призрачных лучах лунного света. И вдруг камень вспыхнул тем ярким серебристым светом, каким загорается наше северное небо во время полярных сияний. Мы замерли и, затаив дыхание, молча смотрели на это диво, рожденное в камне.

Мудрость аратов

Первый месяц поисков огненного камня в Тариатской впадине не дал никаких результатов: среди шлиховых проб, отобранных из речных отложений Суман-гола, не было найдено ни одного зерна пиропа. В бесконечных поисках геологи облазили все молодые (в геологическом отношении) и уснувшие (дай бог, навсегда!) вулканы. Были получены новые данные о строении и составе вулканов, в базальтовых лавах обнаружены глубинные включения ультраосновных пород, а также минералов авгита и санидина и, наконец, в голоценовых вулканах — Босгын-тогоо и Хэрийн-тогоо — был найден иризирующий санидин — лунный камень.

Присутствие в базальтах глубинных включений можно было рассматривать в качестве одного из аргументов или, как принято говорить, геологических признаков в пользу возможного нахождения пиропа. Но одних признаков недостаточно — из признаков не огранишь камня (как выразился однажды один из руководителей Геологической службы). Нужен был сам пироп — хотя бы в одной пробе, хотя бы одно зерно… И все же, несмотря на его отсутствие, геологи партии «Цветные камни» не унывали. То немногое, но одновременно и важное, что успели они сделать, позволяло надеяться, что выбранный ими путь — правильный.

Вечерами, когда спадала неистовая жара, когда были просмотрены все шлихи и намечены маршруты следующего дня, геологи собирались возле костра на берегу Суман-гола. За кружкой крепкого, пахнувшего дымком чая или пиалой прохладного кумыса они любили потолковать о камнях-самоцветах, о тайнах, которые в них скрыты и к разгадке которых они все так стремились. Они обсуждали пройденные маршруты, делились своими мыслями, заводили порой очень жаркие споры, но без подначек и злобы. Говорили обо всем, что волновало и составляло содержание их жизни, работы, которую они любили и считали лучшей на Земле. Часто у костра возникал разговор о пиропе, его истории, поведанной академиком А. Е. Ферсманом. Книга нашего замечательного ученого, и в особенности ее раздел, посвященный самоцветам Монголии, привлекала внимание геологов партии «Цветные камни». И, конечно, всех волновал вопрос: кто же был тот монгол, который привез в далекую Россию образцы пиропа и хризолита? Откуда, из каких мест Монголии были добыты эти самоцветы? Вполне возможно, что они рождены именно здесь, в недрах Хангая. Если это так, то вполне возможно, что в памяти местных жителей сохранились сведения, которые могут послужить ключом к разгадке тайны. Учитывая такую возможность, мы часто по вечерам выезжали в гости к аратам в Тариат и близлежащие кочевья. Каждая встреча с монгольским кочевником по-своему интересна и незабываема. В особенности когда имеешь дело с почтенным аратом, к имени которого добавляется уважительная приставка «гуай».[35]

Монгольский арат — подлинное дитя природы и самое дорогое ее сокровище. Его непосредственность, душевная чистота, готовность всегда и без ненужных слов придти на помощь незнакомому человеку восхищают всех, кому приходилось бывать в Монголии.

В монгольской степи и в пустыне Гоби юрта арата открыта для каждого путника независимо от времени года, погоды и настроения хозяина. Монгольская пословица гласит: «Счастлив тот, у кого бывают гости, радостен тот дом, у коновязи которого всегда стоят кони приезжих». И действительно, каждый, переступивший порог монгольского гэра, — юрты — всегда встретит в нем радушный прием.

Беспокойна жизнь кочевника, многим не по плечу его нелегкий труд. Всю свою жизнь он в неуемных заботах о скоте, с которым кочует с места на место в поисках новых пастбищ, всю свою жизнь он наедине с природой и привык полагаться только на себя. Отсюда его уменье все делать, и природная сметливость, и поразительные познания. Арат умело выберет пастбище для скота, с лихостью ковбоя заарканит отбившуюся от табуна лошадь, с одного выстрела подстрелит коварного волка, подкравшегося к отаре овец. Он поразительно ориентируется на местности, умеет по различным приметам предсказывать погоду и находить среди множества степных растений те немногие, что обладают целебными свойствами. И, конечно же, острый глаз арата не пропустит какого-нибудь яркого и необычного камня, встреченного среди речных кос или у подошвы сопки.

Старые, умудренные жизнью араты в неторопливой беседе могут поведать о лечебных свойствах около 20 минералов, использовавшихся в тибетской медицине с незапамятных времен. От них можно узнать, что прозрачный и холодный, как лед, горный хрусталь, приложенный к ранам, останавливает кровотечение у воинов, порошок, приготовленный из красного коралла, помогает исцелению глазных болезней, а обожженный полевой шпат, смешанный с растительными компонентами, помогает лечению желудочных заболеваний. Ссылаясь на знаменитый тибетский лечебник «Джуши» («Сущность целебного»), они говорят, что алт (золото) укрепляет здоровье и продлевает жизнь, мянга (серебро) — незаменимое средство для лечения гнойных ран и кожных заболеваний, сан (медь) лечит печень и легкие. К числу лечебных камней причислялись также жемчуг, бирюза, киноварь, малахит, селитра, гипс, лимонит и др. Конечно, араты не забудут назвать и таинственную горную смолу — бракшун, которая сращивает кости при переломах. Слушая их рассказы о лечебных свойствах камней, мы просматривали те камни, которые были найдены ими и бережно хранились в юрте. Среди них можно было встретить кусочки белого кварца или мрамора, красную киноварь, яшму, разноцветные кремни, а также великолепные кристаллы утаат-болора — дымчатого кварца, использовавшегося для изготовления светозащитных очков

К сожалению, пиропа в коллекциях аратов не было, и никто из них не слышал, чтобы огненный камень раньше добывали в Хангае. Надежда что-либо узнать о пиропе постепенно в нас угасала, но неожиданно вспыхнула вновь. Просматривая как-то камешки старого арата Ядамсурэн-гуая, мы натолкнулись на прозрачные зерна бутылочно-зеленого минерала величиной с горошину. Это был спутник пиропа, легендарный камень Дракона — хризолит.

— Хаанас?! (Откуда?!), — воскликнули мы, глядя ошалелыми от радости глазами на зеленое диво.

— Тэнд! (Там!), — махнул рукой старик в сторону долины реки Нарын-Гичгэнэ-гол. — Тарбагана стрелял — ушел в нору помирать, а возле норы его, гляжу, бусинки зеленого камня лежат. Дай, думаю, возьму, может, людям когда-нибудь пригодятся. Ведь природа ничего не создает напрасно — все имеет свое значение.

С этими словами Ядамсурэн-гуай передал нам сбереженные им зеленые камешки, радуясь, что они заинтересовали геологов.

Что и говорить, находка арата была приятной новостью. Она подкрепляла паши надежды на поиск в долине реки Нарын-гол. Мы выпили не одну пиалу соленого молочного чая, слушая рассказы Ядамсурэн-гуая о другой необыкновенной реке — Чулутын-гол, текущей по дну громадной каменной пропасти. По словам арата, на стенках Чулутской пропасти люди находили неведомые наскальные рисунки с изображением оленя, несущегося к солнцу. Какой-то древний художник изобразил — священное для монголов животное, считавшееся вместилищем душ великих предков. На отвесных скалах реки Чулутын-гола встречались настоящие картины в камне, на которых были изображены люди, боги и священные животные — бык, лебедь, рыба.

Наскальные рисунки — петроглифы, о которых поведал нам Ядамсурэн-гуай, несомненно представляли интерес для археологов. К тому времени Советско-Монгольской археологической экспедицией в различных уголках страны были открыты многочисленные наскальные изображения эпохи неолита и более позднего, гуннского и тюркского, времени. И вполне возможно, что слабо исследованный Хангай мог быть «белым пятном» на карте археологов. Много интересного поведал нам старый арат, мои блокнот наполнялся записями, но я ее спешил ставить точку.

— А не слышали ли Вы, Ядамсурэн-гуай, что-нибудь, о Галын-чулуу (Огненном камне), твердом, как кремень и красном, как капли крови? — спросили мы арата.

Старик задумался, а затем вспомнил, что слышал о каком-то красном, словно бадмарага (рубин), камне, который якобы вовсе не камень, а застывшая кровь живого огня. Так говорил ему сказитель Дашцэрэн, кочевье которого находится на Чулутыне, в том краю, где ждут своего часа неразгаданные каменные картины древних художников.

Нет, не зря мы все же ездили к аратам и вели с ними долгие беседы. Собранная информация была пищей не только для размышления, но и для активного действия.

Через три дня, завершив все работы на Суман-голе, мы перекочевали на левобережье Солнечной реки — Нарын-гола, в 1 км от впадения ее в Сумаи.

Оборудовав на новом месте лагерь, мы приступили) к шлиховому опробованию долины Солнечной реки. Одновременно с этим было решено провести рекогносцировочное обследование Чулутын-гола. Но не древние рисунки на стенках чулутских пропастей захватили наше воображение. Нас влекли сами пропасти — каньоны, прорезавшие до основания базальтовые покровы, в которых могли быть вулканические жерла с пиропом. В короткое время нужно было во многом разобраться и определить перспективы этой реки, составлявшей восточную границу площади наших работ. В число участников чулутской «операции» были включены четверо: геологи Тумур, Намсарай и я, а также водитель Дашвандан.

Шел второй месяц полевого сезона. Поисковые работы, расширялись, и постепенно все явственнее проступали очертания будущей перспективной площади.

Глава четвертая

В КАНЬОН ЧУЛУТЫН-ГОЛА

«Нет ничего сильнее жажды познания, сил сомнения».

В. И. Вернадский

Спуск в пропасть

Ранним утром мы выехали в район Чулутын-гола, навстречу медленно поднимавшемуся из долины Суман-гола багровому диску солнца. Дорога петляла среди голых вулканических сопок и вытянутых в стайку округлых, как блюдца, озер. Затем, повернув к югу, она забежала за ширму густого таежного леса и круто потянула вверх.

Наша машина с трудом пробиралась по горной круче среди подступавших со всех сторон голых безжизненных скал. Сквозь надрывный рев мотора прорывались отдельные непереводимые выражения нашего водителя Дашвандана, адресованные дороге. А она поднимала пас все выше к небу — такому лучезарному и манящему, как надежда. Еще одно усилие и, одолев, наконец, перевал, мы оказались на высокой речной террасе, усеянной глыбами базальтовой лавы. Внезапно мотор заглох, и в наступившей тишине явственно слышался монотонный гул бурлящей реки.

— Дза, ирсэн! (Приехали!), — сказал с облегчением Дашвандан, отваливаясь на спинку сиденья и доставая пачку сигарет.

Мы вышли из машины и, пробираясь среди хаотического нагромождения базальтовой лавы, двинулись к реке. Выйдя на каменистый, круто обрывавшийся борт высокой террасы, остановились пораженные открывшимся перед нами видом. Река Чулутын — правый приток Суман-гола — прорезала в базальтовой террасе узкий каньон глубиной не менее 100–150 м. Зажатая в этом каменном мешке, река стремительно неслась, клокотала, как вулкан, и оглушительно низвергалась водопадом.

В стенках каньона обнажалась вся толща плиоценовых базальтов, покрывающая древние палеозойские породы, из которых состоит кристаллический фундамент Тариатской впадины. Что и говорить, природа предоставила нам идеальную возможность изучить детали сложного по строению базальтого чехла. А в нем непременно надо было искать жерла эксплозивных (взрывных) вулканических аппаратов, с которыми должен быть связан пироп! Однако крутые, местами почти отвесные стенки каньона представляли определенную трудность для изучения. К тому же мы не были искусными скалолазами, и даже предохранительной веревки у нас с собой не оказалось. Тем не менее надо было рискнуть! Риск является непременным компонентом любой игры, а в нашем деле без него не может быть ни одного сколько-нибудь стоящего открытия. Я посмотрел на спокойные лица моих коллег — сомнений и колебаний ни у кого не было.

— Дза, явна! (Ну, пошли!), — уверенным тоном сказал Тумур и повел пас вдоль кромки каньона, выбирая подходящее место для спуска. Пройдя около километра, мы, наконец, нашли отправную точку для схождения в разверзшуюся под нами пропасть. Едва приготовились к спуску, как услышали пронзительный крик, прорвавшийся сквозь рокот реки. Оглянувшись, увидели, что он исходил от всадника, маячившего на горной дороге. Пришлось отложить спуск и выяснить, в чем дело.

Пожилой монгол с желтовато-серым, как воск, лицом, в пепельно-сером дэле, яростно крутя кнутом, сразу взял нас в оборот. Моего знания монгольского языка было достаточно, чтобы понять, в чем дело, а незнание отдельных слов восполняла красноречивая жестикуляция. Он говорил, что чулутский каньон — ворота подземного царства, и духи его — лусы — разгневаются, если мы вторгнемся в их владения. И вообще мы ведем себя не так, противно учению Будды, — копаем священную землю, забираем из нее камни, зачем-то моем в реке песок, нарушая всем этим первозданную целостность природы и ее покой. И за все это нас ждет суровое возмездие!

Этот эпизод несколько омрачил наше настроение, но не мог, конечно, изменить наших планов. Увидев, что все его старания образумить нас тщетны, старик стегнул кнутом своего коня и с чувством исполненного долга ускакал.

Пришлось вернуться к месту нашего старта и, благословись, начать спуск. Легкий на ногу и проворный, как снежный барс, Тумур первым полез вниз. За ним, цепляясь за скользкую каменную стенку, сползали и мы с Намсараем.

Ситуация, в которой мы оказались, не располагала к геологическим наблюдениям. И только преодолев половину пути и оказавшись на широком уступе каньона, мы огляделись.

Окружавшие нас каменные стены были сложены мрачно черневшими плотными лавами, в которых тускло поблескивали мелкие чечевицеобразные зерна белесого полевого шпата. Несмотря на кажущееся однообразие этих пород, относимых петрографами к андезито-базальтам, они были неоднородны. В противоположном от нас борту каньона, высвечиваемом полуденным солнцем, отчетливо выделялось не менее 5 покровов лав, разграниченных буро-красной коркой ожелезнения. В центральных частях покровов отчетливо просматривалась столбчатая отдельность из плотно сомкнутых в вертикальные ряды шестигранных колонн. Эти необычайные природные сооружения напоминали какие-то крепостные стены средневековых замков с чернеющими среди них, как бойницы, углублениями.

Гармония застывших в спокойно величественных формах пород нарушалась подстилающими их хаотически изогнутыми и набегающими волнами друг на друга пестроцветными лавами. Среди них выделялись уже знакомые нам по вулкану Хоргийн-тогоо канатные лавы. Они были скручены в замысловатые клубки, свидетельствовавшие о высокой вязкости магмы в момент ее извержения.

Прослеживая нижнюю часть разреза базальтовой толщи, мы постепенно спускались на дно каньона, пока не очутились на узком террасовом выступе в трех метрах выше уреза воды в реке. Теперь мы находились на дне каменного мешка, в холодном полумраке, среди надвинувшихся со всех сторон скал. Только узкий лоскут голубого неба над головой связывал нас теперь с миром.

Уступ, на котором мы находились, имел гладкую, хорошо отполированную водой поверхность и выделялся непривычно светлым фоном.

При детальном рассмотрении выяснилось, что он сложен грубообломочными, с неясной слоистостью породами — конгломератами и песчаниками. Это был цоколь древнего кристаллического фундамента, подстилающего базальтовую толщу. Последняя, но нашим наблюдениям, имела мощность около 100 м и состояла из нескольких лавовых покровов, в целом однотипных по составу. Лавы были слабо наклонены в северо-восточном направлении, вдоль долины Чулутын-гола. Никаких признаков наличия прорывов в спокойно застывшем лавовом море мы не обнаружили.

Легкое разочарование компенсировалось нашими впечатлениями и теми положительными эмоциями, которые рождаются в преодолении трудностей и себя самого.

Нагрузив свои рюкзаки образцами различных лав, мы с неменьшим трудом преодолели путь наверх и к вечеру дотащились до нашей стоянки.

Ода тарбагану

Стоянка находилась на открытой террасе, у небольшого останца базальтовой лавы. Именно возле него приютилась ярко-желтая четырехместная палатка, поставленная к нашему приходу Дашванданом. Сам же он священнодействовал у костра, разделывая крупную тушку подстреленного тарбагана. Удалив из зверька внутренности, он отобрал несколько камней округлой формы и бросил их в огонь. Затем раскаленные докрасна камни вынул железными щипцами из костра, затолкал их в тушу тарбагана, которая раздулась, как мяч. После этого Дашвандан стал поджаривать тушу на костре, равномерно вращая ее на вертеле. И, пока мы расстилали брезент, готовясь к ужину, излюбленное монгольское блюдо бодог из тарбагана было готово.

Тарбаган — довольно крупный и весьма примечательный сурок, колонизировавший степные просторы Монголии и прижившийся даже в суровом Хангайском нагорье. Его желтовато-серая с серебристым отливом шкура — ценная и популярная здесь пушнина, идущая также на экспорт. О достоинствах же тарбаганьего мяса говорить не будем — хозяева оцепили его лучше нас.

Весьма интересна сама охота на тарбаганов, напоминающая театрализованное представление. Готовясь к охоте на тарбагана, охотник облачается во все белое, надевает шапочку с пришитыми к ней ушками из белой шкурки и берет опахало из белого хвоста яка. Некоторым диссонансом при таком наряде кажется ружье за плечами охотника. В таком виде охотник готов к выходу. Его «сцена» — ровная и широкая степь со множеством тарбаганьих нор, в которых укрылись самые любопытные в мире четвероногие зрители. И охотник начинает свое «представление». Энергично помахивая опахалом, он, подобно шаману, совершает в экстазе танец, сопровождая его гортанными возгласами. Зрители по заставляют себя ждать — преисполненные любопытства, тарбаганы вылезают из своих убежищ и, усевшись на задние лапки, с интересом наблюдают своими черными, как угольки, глазками за пляшущим чудовищем.

Любопытство в тарбагане борется со страхом, но, увлекшись, он подпускает охотника на расстояние верного выстрела.

Тарбаганы не только любопытны, но и удивительно трудолюбивы. Они ухитряются рыть себе норы глубиной до 3 м, устилая подземные квартиры сухой травой и закрывая вход в них добытыми стройматериалами — глиной и камнем. Там они и укрываются в течение долгого и холодного периода. А когда наступает весна, тарбаганы, пробудившись от спячки, активно принимаются за работу. Они начинают ее со строительства «дачных помещений» — неглубоких нор с многочисленными запасными выходами на случай опасности.

Неутомимая землеройная деятельность этих четвероногих «шахтеров» принесла даже некоторую пользу нашему брату-геологу. Отвалы рыхлых пород, уложенные в виде грядок возле тарбаганьих выработок, часто заменяли нам проходку копушей для изучения состава пород и отбора шлиховых проб. «Наши четвероногие сотрудники помогают нам искать пироп», — однажды проникновенно изрек Намсарай, отбирая шлих из тарбаганьей норки.

Памятуя все это, съедать своего «сотрудника» мне не хотелось, да и сам вид опаленного на костре животного не вызывал гастрономического интереса. Но есть надо было! Во-первых, чтобы своим отказом не обидеть товарищей, во-вторых, чтобы самому оценить это экзотическое монгольское блюдо, а в-третьих, — ничего другого в нашем меню не было.

Мясо пахло костром и еловыми шишками. Оно оказалось сочным и румяным, как «цыпленок-табака», неожиданно сладковатым на вкус и довольно жирным. Впрочем, жир и является одним из главных достоинств тарбагана, который, по народному поверью, исцеляет человека и делает его сильным.

— Ну как, приобщили Вас к тарбаганьему мясу? — полюбопытствовали мои спутники, когда от бодога остались одни косточки.

— Приобщили, но теперь мой черед — приучить вас к рыбе. Идет?

После бодога последовало традиционное чаепитие, во время которого мы обменялись своими впечатлениями. Однако наша беседа не затянулась, ибо усталость прошедшего в напряжении дня давала о себе знать. Провожаемые серебристым диском луны и самоцветьем звезд, рассыпавшихся в бархатно-черном небе, мы нырнули в палатку и моментально заснули.

Потоп

В последующие два дня мы с трудом продвинулись на 20 км вдоль левого берега Чулутын-гола. Дорога все петляла в лавовом поле среди каменных завалов и мрачно черневших останцов, напоминавших своей причудливой формой какие-то фантастические башни.

К счастью, путь пролегал в каких-нибудь 100–200 м от каньона, ставшего главным объектом наших исследований. Это позволяло чаще делать остановки и заглядывать в «нутро» пропасти.

Освоившись с обстановкой, мы лазали по каньону уже уверенней, расходились в разные стороны или сходились все вместе перед интересным обнажением. Порой забывали о времени, увлеченные изучением обнажившихся в стенках каньона базальтовых лав. Они представлялись нам страницами огромной, не всегда понятной каменной книги. Прочитать эту книгу могли помочь только детальные, собиравшиеся по крупицам наблюдения и образцы, которыми мы наполняли наши рюкзаки. Содержимое их, хотя и сильно оттягивало плечи во время подъемов, но казалось нам тогда самым дорогим грузом. И наши надежды на него оправдались! Как-то раз, просматривая образцы лав из последнего маршрута, мое внимание привлек один необычный по своему облику образец, найденный Намсараем в русловом аллювии. Это был полуокатанный обломок какой-то брекчиевидной вулканической породы, насыщенной мелкими осколками других порол, плотно сцементированных ожелезненной стекловатой массой. Под лупой удалось разглядеть, что осколки состоят как из вулканического, так и из осадочного материала.

Был среди них даже осколок типичного песчаника, подобный найденному нами на дне каньона. Сомнений не было: это была эруптивная (извергнутая) базальтовая брекчия, принадлежащая жерловой фации базальтов… Значит, где-то поблизости находится источник этих пород — вулканический аппарат.

Волнение, охватившее меня, быстро передалось коллегам. Невзирая на усталость, мы снова ринулись в каньон и были вознаграждены за свою ретивость: из русла реки были выловлены еще два обломка интересующих нас пород.

Окрыленные находками, мы вернулись на нашу стоянку, и весьма кстати: неожиданно разгулялся северо-восточный ветер, принесший с Суман-гола холод и дождь. Спешно уложив все снаряжение в машину, закрепили, как могли, палатку и укрылись в ней. Лежа на надувных матрацах, мы слушали барабанную дробь дождя по палатке и грозные завывания ветра, который постепенно крепчал.

— Да-а, — с виноватой улыбкой протянул Намсарай, — похоже, что мы прогневили все же чулутских духов — вот и накатили они на нас непогоду.

— Не унесло бы только к ним в гости в пропасть, — заметил Дашвандан, с беспокойством оглядывая надувавшуюся, как парус, палатку.

— Дэмий уг! (Ерунда!), — улыбнулся невозмутимый Тумур, поглубже залезая в спальный мешок. — С нами твой «железный конь», Дашвандан!

Часом позже ветер слегка утих, и мы, свернувшись в мешках калачиком, крепко заснули под шум дождя.

Около полуночи я проснулся от тревожного чувства… Палатка стонала от ливневого дождя и яростных порывов ветра, казалось, что она вот-вот развалится, как картонный домик. Выбираясь из спального мешка, я ощутил рукой воду, струящуюся по полу палатки. «Потоп» — эта мысль пронзила, как молния, и прогнала остатки сна. Через минуту все уже были на ногах. Под проливным дождем, спотыкаясь в потоке воды, залившей террасу, мы вытащили из воды спальные мешки и едва сумели спасти палатку. Мокрые, дрожа от сырости и холода, мы укрылись в машине.

К утру ливень кончился, ветер переменился и усиленно гнал к горизонту клочки серых туч, освобождая голубевшее с каждой минутой небо. Все возвращалось на круги своя. О ночном потопе напоминали лишь огромные лужи и ручейки, оживившие каменную террасу. Первым делом мы перенесли нашу стоянку к подножию сопки, поросшей редким лесом, где с трудом из промокших веток развели костер.

После полудня, оправившись от бурной ночи, спустились к каньону. Нам удалось обследовать террасу вблизи каньона, пройдя около 5 км вверх по реке от места впадения в Чулутын-гол небольшого ручья Алтагину. Пробираясь среди каменных завалов, загромоздивших поверхность террасы, мы исследовали все встреченные выходы базальтовых лав, тщательно высматривали их в кромке обрыва и в противоположном борту каньона. Время от времени заглядывали и в пропасть, распластавшись на краю каньона и высунув свои любопытствующие головы. Увы, паши старания были тщетны. Никаких признаков вулканических жерл в верхах базальтовой толщи не было. Не исключалась возможность их нахождения в нижних покровах, залегающих на кристаллическом фундаменте. Отсюда следовало одно: спускаться в пропасть и, двигаясь вверх по реке, искать жерла в бортах каньона.

Ключ к разгадке

Над Чулутом поднималось солнце, серое небо постепенно теплело в его лучах и набирало изумительно чистую и глубокую синеву. Рождался новый день — пятый по счету с момента прибытия на каньон. И хотя результаты наших поисков были нулевыми, они не ощущались так остро в момент прихода нового дня, рождавшего новые надежды. Пока Дашвандан, укутавшись одеялом из верблюжьей шерсти, сладко спал в кабине своей машины, мы поеживаясь от утренней прохлады, вышли в маршрут.

Спуск в каньон был лучшей утренней зарядкой, дополненной омовением ледяной чулутской водой.

От места находки обломка эруптивной брекчии мы направились вверх по реке, карабкаясь, как по крыше, вдоль скользкого крутого борта каньона. В нем обнажались смоляно-черные лавы, пестревшие включениями серо-белого полевого шпата и бутылочно-зеленого, как стекло, авгита. Судя по облику, это были лимбургиты, принадлежащие серии щелочных базальтов, зарождение которых происходит на значительно больших глубинах по сравнению с обычными базальтами. А это уже настораживало. Радуясь встрече с глубинными лавами, мы усердно колотили их своими молотками, отбирая образцы, постепенно наполнявшие рюкзаки.

Зоркий Намсарай вел непрерывные наблюдения за валунным материалом в реке. И вновь ему посчастливилось найти интересующую нас вулканическую породу, но теперь уже в виде крупной остроугольной глыбы. Незначительная окатанность последней убедительно свидетельствовала о небольшом пути, проделанном ею от источника сноса. Это обнадеживало и помогало забыть о леденящем холоде и усталости. Уже около пяти часов мы непрерывно двигались по темному лабиринту скал. Порой они расступались перед нами, как бы освобождая из каменного плена. Затем вновь сужались, стискивая нас своими черными, почти отвесными громадами.

В стенках каньона по-прежнему прослеживались черные лимбургиты, разбитые трещинами на плотно прилегающие вертикальные столбики диаметром 10–20 см.

За одним из поворотов каньон внезапно расширился и выпрямился, как стрела. В открывшиеся каменные ворота хорошо просматривалась долина. В левом борту ее, в 100 м от нас, вырисовывалась гигантская каменная осыпь, спускавшаяся до самой реки и выделявшаяся своим цветом от окружающих пород. Неужели вулканический аппарат? Неведомая сила окрылила нас и стремительно понесла навстречу застывшему каменному потоку. Еще немного, и мы уже лежали на осыпи в счастливом изнеможении, перебирая сбитыми до крови руками камни, вглядываясь в них, как в старых друзей после долгой разлуки. Да, это была эруптивная брекчия, подобная найденной Намсараем в русловых отложениях.

Поднявшись по осыпи на 5—10 м от уреза воды, мы напали на коренной выход этой породы. Как оказалось, она слагала трубообразное тело диаметром около 200 м. Это было жерло вулканического аппарата, через которое извергалась магма, прорвавшая лимбургиты и вышележащие покровы базальтов. Кровля выводного канала находилась всего лишь в 10–20 м от дневной поверхности, теперь стало понятно, почему мы не могли выявить вулканический аппарат сверху: он полностью перекрывался потоками андезито-базальтов.

Излазив этот небольшой участок вдоль и поперек, мы обнаружили скопления минеральных включений и ксенолитов различных по составу пород в центральной части жерла. Пришлось поработать допоздна. Мы ворочали глыбы, усердно трудились молотками, раскалывая крупные куски и заглядывая в их нутро.

Старания были ненапрасны: из одной глыбы неожиданно выпал обломок с гладкой, как бы оплавленной, поверхностью, напоминающей по форме яйцо. «Где-то я встречал уже такое каменное яйцо», — подумал я. И тут же вспомнился высокогорный перевал перед Их-тамиром, священное обо и в нем, как дань горным духам, этот легендарный камень. Значит, это и есть камень дракона, извлеченный нами из пасти вулкана. Он был невелик, с кулак, и состав его скрывался под черной, как бы горелой, корочкой базальта. Что же у него внутри? Стараясь не нарушить форму камня, Намсарай удачным ударом молотка расколол его на две равные части.

В свежем сколе камня дракона выступала равномернозернистая, как икра, структура хорошо раскристаллизованной породы, резко отличавшейся от базальтовой лавы. Она почти нацело состояла из светло-зеленого прозрачного, как стекло, оливина-хризолита с небольшой, но приятной добавкой мельчайших зерен изумрудно-зеленого хромдиопсида.[36] Это было не что иное, как уже упоминавшаяся оливиновая бомба.

С точки же зрения петрографа, оливиновая бомба представляет собой лерцолит — ультраосновную магматическую породу, весьма характерную для кимберлитовых трубок Якутии. Большинством исследователей лерцолиты рассматриваются как глубинные включения, вынесенные магмой из мантии Земли, с глубины 60–70 км. Примечательно, что эти породы являются источниками пиропа и других барофильных минералов, рожденных на больших глубинах в условиях сверхвысоких давлений.

Итак, камень дракона — посланец из таинственной мантии, ключ к решению нашей пироповой проблемы. Мы нашли в нем минералы — спутники пиропа — хризолит и хромдиопсид, оставалось найти главное — сам пироп.

В каньоне становилось темно, увлекшись работой, мы совершенно не заметили как наступил вечер.

— Час свиньи по старомонгольскому времени, — заметил Тумур и тут же пояснил: это время вечернего отдыха и блаженного покоя. Да, пришла пора подумать о ночлеге, ибо возвращаться в лагерь было уже поздно.

Для ночевки выбрали небольшой грот в стенке каньона, сумевший вместить наши бренные тела, за исключением нижних конечностей. Перекусив остатками консервов, забрались в это прокрустово ложе, пытаясь уснуть. Но уснуть никак не удавалось — слишком сильны были наши впечатления за минувший день. И, сев на своего конька, я рассказал своим товарищам о прекрасном хризолите, неожиданно встреченном нами в камне дракона.

Чудесный златокамень

Среди зеленых ювелирных камней есть один замечательный самоцвет, известный уже с глубокой древности. У него нет такого ликующего, царственно величавого зеленого цвета, как у «царя самоцветов» — изумруда. Он не обладает и сильным алмазоподобным блеском, присущим зеленому гранату-демантоиду. Его привлекательность в живом и ярком цвете весенней зелени, насыщенной золотистым солнечным блеском. Именно за это, идущее из глубин камня золотистое сияние он и получил название «хризолит», что в переводе с греческого буквально означает «златокамень». Назвал его так знаменитый римский натуралист и восторженный почитатель драгоценного камня Плиний Старший. Он является «крестным отцом» многих известных самоцветов, и никто, пожалуй, не сказал о них лучше, чем Плиний, на заре нашей эры: «В каждом драгоценном камне, как в капле воды, отражено все величие природы, и любого из них достаточно, чтобы ощутить верх ее совершенства». В своей «Естественной истории ископаемых тел» Плиний скрупулезно собрал все, что было известно тогда о минералах, включая их магические свойства. Есть в его труде сведения о местонахождении златокамня на небольшом египетском о-ве Зебергет в Красном море, ставшем воистину «островом сокровищ». Здесь с незапамятных времен велась интенсивная добыча хризолита, образцы которого обнаружены при археологических раскопках в Египте, окрестностях Иерусалима и в Греции.

Не меньшей популярностью пользовался хризолит и в средние века. Известно, что крестоносцы привозили в Европу из своих походов великолепные изделия с египетским хризолитом, которые дарили своим дамам. Вероятно, с тех пор он снискал себе славу «дамского камня», призванного ограждать прекрасный пол от неразумных поступков и дурных снов.

Месторождение хризолита на о-ве Зебергет является единственным в своем роде, уникальным во всех отношениях. Хризолит здесь встречается среди измененных ультраосновных пород (перидотитов), образующих в рельефе невысокие холмы. Эти породы состоят главным образом из оливина — весьма распространенного магнезиально-железистого силиката. Однако для того чтобы он превратился в свою благородную разновидность хризолит, нужны весьма специфические геологические условия, а они создаются в природе довольно редко, чем и объясняется редкость нахождения драгоценного камня.

На о-ве Зебергет хризолит образовался путем перекристализации обычного оливина при воздействии гидротермальных растворов на перидотиты. В местах циркуляции этих растворов по трещинам образовались многочисленные прожилки антигорита,[37] около которых и кристаллизовался хризолит. Размеры его здесь необычайно велики — 3–5 см, а вес достигает 50 г и более. Обычные же размеры хризолита, используемого ювелирной промышленностью, составляют всего лишь 5–7 мм.

Необычен и цвет египетского хризолита: чистый и глубокий, с густой желто-зеленой окраской и ярким блеском, благодаря чему уже в наше время его нарекли «вечерним изумрудом» (вот сколько названий у одного камня!).

Есть среди хризолитов с о-ва Зебергет и «исторические» камни. Из одного из них был сделан монокль римского императора Клавдия Нерона, ныне хранящийся в сокровищницах Ватикана. Долгое время его принимали за настоящий изумруд, по теперь доказано, что это всего лишь «вечерний изумруд» — египетский хризолит, идеально чистый и прозрачный. Другой «исторический» камень — ограненный хризолит, украшавший Российскую корону. Вес его свыше 190 карат, а размер со спичечный коробок! Этот уникальный хризолит в числе других знаменитых камней хранится ныне в Алмазном фонде СССР в Москве. Еще один уникальный хризолит весом около 150 карат хранится в Геологическом музее Лондона.

О месторождении на о-ве Зебергет после долгого забвения вспомнили в начале нашего столетия. Снова здесь оживились древние копи на «Главном перидотитовом холме», но после нескольких лет интенсивной добычи истощились.

Пытались искать хризолит в сходных геологических условиях в различных регионах мира. И хотя аналога этому месторождению пока не найдено, хризолит неожиданно «всплыл» в другой геологической обстановке — его нашли в молодых вулканических областях, где он приурочен к лавовым потокам базальтов и вулканическим жерлам. Примером тому — месторождения ювелирного хризолита в Америке, в штате Аризона. Хризолит встречается здесь в виде отдельных бесформенных зерен размером со смородину. В вулканических жерлах встречаются и необычные стяжения хризолита округлой или эллипсовидной формы. Это не что иное, как оливиновые бомбы, достигающие 1 м в поперечнике. В центральных частях этих гигантских оплавленных стяжений наблюдается самый крупный и чистый хризолит. Однако златокамень так плотно замурован в базальтах, что извлечь его можно лишь с помощью взрывчатки, а это неизбежно ведет к растрескиванию и порче весьма хрупкого драгоценного камня. К счастью, природа позаботилась и на этот счет: добыча камня ведется из поверхностных россыпей, образовавшихся за счет разрушения хризолитоносных базальтов.

В Советском Союзе месторождения хризолита долгое время не знали. Под названием хризолит в ювелирном деле применялся уральский демантоид, сам по себе замечательный самоцвет. Когда же началась алмазная эпопея в Якутии, геологи обнаружили хризолит в кимберлитовых трубках в тесной компании с пиропом и алмазом. А в трубке «Удачная» были выявлены промышленные концентрации ювелирного хризолита. Правда, он невелик в размерах — всего 5–7 мм — и не обладает цветом «вечернего изумруда». И все равно его можно использовать в ювелирной промышленности. Это доказала Л. А. Попугаева, горячо выступившая в защиту якутского хризолита, равно как и пиропа, которые можно попутно извлекать из алмазных кимберлитов.

Весьма интересно с геологической точки зрения возникновение хризолита в кимберлитах. Как оказалось, здесь он является протомагматическим минералом, т. е. таким, который образовался в магматическом очаге на больших глубинах в условиях высоких давлений и температур.

Основным источником хризолита здесь являются уже знакомые нам оливиновые бомбы. Когда детально познакомились с ними, выяснилось, что это не что иное, как глубинные включения, вынесенные кимберлитовой магмой из мантии Земли. По своему составу это ультраосновные породы, те же самые перидотиты, из которых, как мы знаем, образовался хризолит на о-ве Зебергет. Вот какая неожиданная встреча!

Вы спросите — как же тогда хризолит сохранился в этих глубинных включениях, а не растворился в транспортирующем их к поверхности кимберлитовом расплаве? Необходимым условием для сохранения хризолита является быстрое застывание расплава, что достигается в свою очередь быстрым подъемом при вулканических взрывах.

Есть еще одна особенность хризолита из якутских кимберлитов: он горит ярким, но холодным зеленым цветом. Минералоги считают, что подобная окраска в хризолите вызывается закисным железом. Присущий же ему золотистый оттенок он приобретает при переходе закисного железа в окисное, что происходит в поверхностных условиях — в россыпях. Там этот самоцвет как бы рождается заново и становится настоящим златокамнем.

На следующее утро, когда холодный рассвет спустился на дно каньона, мы были уже на ногах. Нам удалось найти еще несколько оливиновых бомб, и хотя хризолит в них был мелкий — размером со спичечную головку, мы радовались и такому. Важен был сам факт его нахождения в глубинных включениях открытого нами вулканического жерла. Теперь можно было со спокойной душой выбираться из «царства подземных духов», где мы пробыли более суток.

Тщательно упаковав в рюкзаки образцы оливиновых бомб и вулканических пород, отправляемся в обратный путь. С трудом поднимаемся наверх по крутому ступенчатому борту каньона. Наши рюкзаки с бесценным, но таким тяжелым сейчас грузом неумолимо смещают центр тяжести в пропасть. Чтобы удержаться, мы еще плотнее прижимаемся к холодной стенке, истертыми до крови руками цепляемся за острые выступы лав. Все внимание, вся воля концентрируется на каждом шаге, чтобы он не стал последним. Вспоминается надпись, сделанная на вертикальной стене одного из высокогорных перевалов Памира: «Путник, будь осторожен, твоя жизнь, как слеза на ресницах». Как лаконично и образно выражено пожелание всем скалолазам! Чем выше, тем круче подъем и тем труднее даются шаги. Тяжело дыша, забираемся на узкий уступ и делаем небольшую передышку. До верха остается не более 10 м, но они кажутся нам самыми трудными. Еще одно усилие, последний рывок — и мы, цепляясь за кромку обрыва, выползаем наверх. Ничком плюхаемся на каменистую террасу и некоторое время лежим в каком-то забытье. Не хочется шевелить ни рукой, ни ногой — так бы и лежать без движения, ощущая всем телом ласковую, согретую солнцем землю.

Легкий ветерок, принесший горьковатый запах полыни, нежно щекочет ноздри и приятно освежает вспотевшее лицо. Постепенно проходит усталое оцепенение, и окружающий мир начинаешь воспринимать как-то по-новому, с обостренным чувством. Радуешься зеленому кустику дересуна, пробившемуся из расщелины в лавах и упрямо устремившемуся, как все живое, к свету и теплу. Ловишь взглядом одинокое белое облако, отставшее от общей «стаи», скрывшейся за темной горной грядой. А небо над головой по-прежнему голубое, какое-то мудроспокойное, снимающее все напряжения и укрепляющее душу надеждами. Так хочется, чтобы оно всегда оставалось таким!

Однако мирную идиллию нарушает горный орел. Он медленно парит над землей, зорко высматривая себе добычу, и, наконец, узрев наши неподвижно распростертые тела, начинает снижаться, делая над нами стремительные виражи. Дело принимает неожиданный оборот! Быстро вскакиваем и, отчаянно размахивая геологическими молотками, отгоняем зарвавшегося агрессора.

Этот забавный эпизод вывел нас из усталого оцепенения. Снова собираемся в путь, и вдруг слышим натруженный звук мотора. Так и есть: среди темного и взъерошенного каменного поля белеет выцветший брезент нашего газика. Он, как поплавок, то прыгает вверх при мало заметном повышении в рельефе, то внезапно утопает среди лав. Несмотря на усталость, быстро идем навстречу машине и на ходу кричим. Наконец, мы замечены, и газик останавливается в 100 м от нас на ровном участке террасы. Знакомая фигура нашего шофера в пепельно-сером дэле, подпоясанном оранжевым кушаком, с радостными возгласами кидается к нам. Еще минута и Дашвандан уже обнимает нас, с любопытством оглядывает каждого и сверлит своими круглыми и черными, как угольки, глазами.

— Яасан? (Ну как?), — и, видя паши усталые, но довольные лица, успокаивается, затем подхватывает мой рюкзак и чуть не бегом устремляется к машине. Через полчаса мы уже в лагере. С жадностью пьем у костра крепко заваренный зеленый чай с молоком. Он непривычно для нас соленый, однако прекрасно утоляет жажду и бодрит. Дашвандан достает из машины увесистый узелок с хрустящими борцогами — кусочками соленого теста, сваренного в бараньем жиру. Настоящее лакомство, чем-то напоминающее наш хворост.

Разомлевшие от тепла и ужина, заползаем в палатку и валимся на мягкие мешки из верблюжьей шерсти. Несмотря на ликую усталость, спать не хочется. Стоит закрыть глаза, как явственно надвигается разверзшаяся пасть каньона с черными отвесными стенками и пенящаяся в этом каменном мешке река. Чтобы отвлечься, ловлю по радиоприемнику родную волну, и вот в эфир прорывается русская песня, широкая и раздольная, как русское поле или монгольская степь. И четверо разных людей, которых объединило общее дело, молча слушают ее, погрузившись в свои чувства и думы.

Белое и черное

Несколько дней, проведенных в чулутском каньоне, не прошли даром. Вся наша маленькая группа была довольна результатами: удалось все же найти первый в Хангае некк,[38] а в нем — глубинные включения с хризолитом! Значит, начала сбываться гипотеза А. Е. Ферсмана о возможном существовании в базальтовых покровах Монголии прорывов, с которыми могут быть связаны проявления пиропа и хризолита. Несомненно было и то, что малоизученный район Чулутын-гола был исключительно интересным и перспективным для постановки поисковых работ на пироп и хризолит. А для этого следовало в первую очередь уяснить общую геологическую ситуацию и наметить на карте границы площади предстоящих поисков. Посовещавшись, решили пересечь лавовое поле с севера на юг, продвигаясь вдоль долины Чулутын-гола к ее верховьям.

Расстелив на ровной, как стол, базальтовой плите карту, мы наметили наш маршрут по левобережью р. Чулут — от ручья Алтагину до ее левого крупного притока Шаварын-гол. Этот приток особенно интересовал меня, так как именно здесь, по данным В. И. Гольденберга, должен был проходить глубинный разлом — участок, наиболее подходящий для поисков некков.

Словом, перспектива новых находок и ярких впечатлений окрыляла нас и звала в дорогу. Ранним утром, когда в небесной синеве истаял бледный диск луны, мы бросили прощальный взгляд в сторону каньона, где оставалась наша необычная находка. И снова наш «вездеход» стал пробираться по пепельно-серой дороге среди причудливо застывших вулканических лав.

Справа дорогу опоясывала горная гряда с голыми конусами вулканических сопок, окаймленных внизу ярко-зеленой ленточкой леса, слева, в 100–200 м от нас, темнел каньон. Но вот дорога пошла круто вверх, к горному перевалу. Подходы к нему загромождали остроугольные глыбы камня, приходилось все время лавировать между ними, выскакивать из машины и расчищать путь. Смотрю на карту: абсолютная отметка перевала около 2500 м над уровнем моря. На такую высоту мы еще на машине не поднимались, а мотор ее неистово ревет на подъеме, но тянет нас все выше и выше.

Маленький Дашвандан, сжавшись в пружину и крепко стиснув зубами потухшую папиросу, слился воедино с машиной, словно наездник в момент прыжка через барьер. Еще немного усилий, нервов и мы на перевале.

— Джахан амрсна! (Немножечко отдохнем!), — радостно говорит нам Дашвандан, вытирая рукавом дэла взмокшее лицо.

Выскакиваем из машины и делаем геологическую разминку: разбегаемся с молотками в разные стороны и обследуем близлежащие скальные выходы горных пород. После короткой передышки — снова в путь.

За перевалом — крутой спуск в неведомое. В лобовое стекло вижу только узкую полоску дороги, усеянную красно-бурыми, должно быть окисленными, лавами. Наконец, машина переходит в обычное, горизонтальное, положение и начинает пробираться по узкому глубокому ущелью. С обеих сторон теснят нас крутые каменистые склоны, в которых можно рассмотреть желто-серые девонские песчаники и крупногалечные конгломераты. Выехав, наконец, из ущелья, долго еще петляем среди голых сопок, пока не попадаем снова на ровную и широкую террасу Чулутын-гола.

Сделав остановку, определяем свое местонахождение, пьем из фляжек теплый солоноватый чай и направляемся к каньону. Глубина его в этом месте не более 50 м, но стенки почти отвесные. Все наши попытки найти отправную точку для спуска в каньон оканчиваются неудачей. К вечеру, проехав по левобережью р. Чулутын-гол около 50 км, неожиданно попадаем в зеленую рощу — какой-то сказочный оазис среди безжизненных скал. Роща влечет к себе сочной зеленой листвой и прохладой в тени широких раскидистых хайлясов — монгольских вязов. Громадный причудливо изогнутый хайляс был разукрашен разноцветными ленточками, кусочками яркой материи, конским волосом и бумажками, привязанными к ветвям. Внизу, возле дерева, лежали более крупные дары — рога яков и баранов, овечьи кости, кусочки сыра и хлеба.

Намсарай пояснил, что это дерево — обо — памятник хозяину здешних мест — духу вязовой рощи. Мы тоже не отступаем от вековой традиции и бросаем к чудо-дереву блестящие с дырочкой посредине мунги.[39]

Роща покоряет нас своей красотой. В течение нескольких дней мы не видели ничего кроме однообразных дымчатых скал с жалкой кустарниковой растительностью, и теперь не могли насмотреться на ослепительный зеленый цвет рощи, который закрыл собой все, подавил все остальные краски. Мы радовались возможности полежать на мягкой земле, покрытой высокой травой и ярким разноцветьем. Даже река в этом живописном месте, казалось, утратила свою обычную суровость и спокойно журчала на дне неглубокого, не более 5–7 м, каньона. Спустившись в него, мы не обнаружили ничего интересного, кроме верхнего покрова андезито-базальтовых лав. Зато наклонившись к реке, чтобы напиться, я увидел картину, которая заставила бы неровно дышать любого любителя рыбной ловли: в прозрачной воде темнела плотная стая рыб, вытянувшаяся в ряд против течения и противоборствующая ему. Такого случая упускать нельзя! Решаем заночевать в вязовой роще. И я, пока мои спутники устанавливают палатку и разводят костер на берегу реки, спускаюсь в каньон. Заняв удобную позицию на базальтовом уступе, бросаю спиннинг навстречу все еще темнеющей стае. Вижу, как она метнулась к блесне, леска натянулась, легкий рывок — и я вытащил на базальтовый берег первого хариуса. Снова с нарастающим азартом повторяю нехитрый маневр — и снова удача. Не прошло и часа, как ведро было наполнено рыбой. Сварить уху на костре было недолгим и приятным делом. К тому же в наших припасах нашлись все необходимые компоненты — лук и перец. Словом, не заставив себя долго ждать, королевская уха из монгольского хариуса была готова. Оставалось лишь пригласить своих товарищей к столу. Правда, у меня не было полной уверенности, что моя кухня придется им по вкусу, знал я и о сложном отношении монголов к рыбе. Ею пренебрегали еще с древних времен, брезгливо называя «водяным червем». Ламаизм реабилитировал рыбу в глазах простого арата, сделав ее священным существом, никогда не смыкающим глаз и, стало быть, символизирующим бдительность. Эта символика отражена даже в национальной эмблеме — соёмбо. Но и после этого многие монголы не употребляли в пищу рыбу и даже брезгливо морщились, глядя на нее. Но все же время неумолимо вносит перемены в жизнь людей. Я в этом мог лишний раз убедиться, глядя как Тумур с Намсараем дружно принялись за уху. Дашвандан, правда, пытался уклониться, ссылаясь на плохой аппетит, но я его взял в оборот.

— Давай приобщайся к рыбе! Я же отведал твоего тарбагана, теперь твой черед!

После таких слов нашему водителю ничего не оставалось, как присоединиться к общей трапезе.

Солнце между тем скрылось за вершинами гор, стало сразу темно и свежо. Ярко горел на террасе костер, разгоняя наступавший мрак ночи. Мы лежали возле костра, глядя как жадные языки пламени с хрустом пожирали сухие ветки лиственницы. У костра было тепло и уютно, текла по обыкновению неторопливая беседа.

— Да, богата Монголия рыбой, — начал издалека Тумур. — Нигде нет, наверное, такого хариуса, как у нас в Хангае.

— Это наша чисто монгольская рыба, — с патриотическими нотками в голосе поддержал его Намсарай.

— Ну уж дудки! — не согласился я. — Она и у нас есть: сам ловил ее, будучи в экспедициях в Сибири и на Кольском полуострове. А на Дальнем Востоке есть даже «Озеро танцующих хариусов». Такое название дали одному озеру на Колыме сами геологи.

— А имя-то рыбы монгольское, — не сдается Намсарай. — «Хар» — по-нашему черная, а «ус» — вода. Вот и получается: хариус — это черная вода.

— Намсарай, а почему вода черная? Отчего в названиях ваших рек и озер часто присутствует мрачный эпитет «хар»: черная река, черное озеро, черная вода?

Намсарай не спеша наклоняется и подбрасывает в костер сухие ветки. На лице его, озаренном оранжевым пламенем вспыхнувшего с новой силой огня, играют лукавым блеском черные, как угольки, глаза.

— А какого цвета вода в Черном море? — отвечает он вопросом на вопрос и лукаво улыбается.

— А какая же вода может быть здесь — в реках, текущих среди черных, как гутулы,[40] лав, в темных каньонах и ущельях, куда редко проникает луч солнца? Ясно, что черная! Такой по крайней мере она показалась нашим предкам, которые превыше других красок природы почитали чистый белый цвет — цагаан. Это священный для каждого монгола цвет: цвет символа Земли — лотоса, нашего традиционного жилища — юрты и, наконец, молока, которое всегда связывалось нами с белой душой человека. По старым поверьям, не допускалось, чтобы белая душа соприкасалась с «нечистой» черной водой. Вот почему мы сторонились воды, не купались в реках и озерах. По народным поверьям, считалось, что, моясь водой, смываешь свое счастье — хишиг. Омовения совершались только в определенных минеральных источниках — аршанах, которыми так славится наш Хангай.

Намсарай замолчал, поудобнее устраиваясь у костра, а затем продолжал своим неторопливым тихим голосом, четко, с едва уловимым акцентом выговаривая русские слова.

— Кроме «черных» рек и озер в монгольских названиях есть также «белые» вершины и перевалы, «белые» деревья и камни. Даже монгольский новый год, совпадающий с началом весны, назван Цагаан-сар — белый месяц.

— И еще есть цагаан архи[41] — белая и чистая, как слеза хухэн,[42] — смеясь добавил Тумур, с интересом слушавший наш разговор.

— Белое и черное в природе и в жизни всегда рядом, — философски продолжал Намсарай. — Это как свет и тень, как день и ночь или же… как жизнь и смерть.

Вот почему, наверное, соприкасаясь с черным, еще больше тянешься к светлому, белому, олицетворяющему самое дорогое, что есть у нас, — жизнь…

Костер медленно догорал, отдавая последнее тепло и неровный стелющийся по земле свет. Сгустившаяся незаметно темнота растворила в себе привычные очертания предметов. Ночь неумолимо вступала в свои права. Пожелав спокойной ночи, мои спутники один за другим заползали в спальные мешки. А я все сидел у костра, слушая непрерывный говор быстрой реки, к которому примешивались иногда пронзительные звуки какой-то ночной птицы, доносившиеся из вязовой рощи. На темно-сером, как лава, небе устало чернели отяжелевшие за день тучи. Вдруг из-за одной тучи радостно выглянул белый диск луны. И сразу какой-то волшебный, словно торжествующий над тьмой свет опустился на землю, посеребрив каменистую террасу и ветви уснувших деревьев. И в этом серебристом освещении знакомые предметы приобрели новые, какие-то причудливые очертания, время от времени менявшиеся, как декорации. Я разжег потухший было костер и зачарованный лунным светом остался возле него до утра. Перед рассветом, когда стало таять и терять свою волшебную силу ночное светило, на востоке загорелась крупная и яркая Венера — планета зарождающегося нового дня, издавна считавшаяся покровительницей кочевников. Да будет она благосклонна и к нашему брату геологу! Скоро появится солнце, и ранним утром, по холодку, мы отправимся в новый маршрут за огненным камнем. Остались позади незабываемые километры, которые мы проехали по горам и долинам, прошли и проползли по каньонам Чулутын-гола. А сколько их еще впереди— трудных и неповторимых, несущих новые впечатления и неистребимую жажду поиска!

Надо «заболеть камнем!»

Миновав старый деревянный мост, «железный конь» Дашвандана вынес нас на правобережье Чулутын-гола. Перед нами распахнулась широкая, открытая всем ветрам долина, полого спускавшаяся к северу. Наша путеводная нить Чулутын-гол, вырвавшись на простор, спокойно змеилась среди белевших на солнце рыхлых речных отложений.

Остались позади приютившие нас тенистая вязовая роща и темная гряда гор с остроконечными конусами базальтовых лав. Слева, в километре от нас, среди зеленеющих высокогорных лугов призывно белели юрты. За ними по склонам пологого увала, обрамляющего долину с востока, мирно паслись отары овец. Природа дышала живительной теплотой и спокойствием.

Как магнитом потянуло нас к жилью, к людям, и вскоре мы уже с жадностью пили прохладный айраг,[43] время от времени отвечая на сдержанно-скупые вопросы хозяев. Они не только угостили нас всем, что было в юрте, но и снабдили вяленым мясом, сушеным творогом, бордогами и дали с собой бидон айрага. Это было приятно и главное кстати, так как запасы продуктов у нас подходили к концу. Выдержав положенное по степному этикету время, мы тепло распростились с аратами и снова отправились в путь.

Вначале газик быстро понес нас по накатанной, покрытой мелкой пестроцветной галькой дороге, но затем следы ее стали теряться из-за многочисленных промоин, образованных мелкими рукавами Чулутын-гола. Пришлось переключить мотор с третьей скорости на первую и двигаться черепашьим шагом. Кое-как преодолели зыбкие пески в расширенной части долины и, обретя под колесами твердую поверхность, остановились у главного русла Чулутын-гола. Ширина его в этом месте была около 10 м, а глубина такова, что всю реку можно было пройти в резиновых сапогах.

Прежде чем определить направление дальнейшего поиска, мы детально изучили строение и характер речной долины. Судя по несформированному профилю, она переживала фазу расширения и углубления вследствие активной боковой и глубинной эрозии. Этот продолжавшийся до настоящего времени процесс сопровождался интенсивным разрушением коренных горных пород, слагавших борта долины Чулутын-гола. Следовательно, в русловых отложениях должны были накапливаться минералы, обладающие физико-химической стойкостью к выветриванию, высокой твердостью и удельным весом, в том числе и интересующие нас пироп и хризолит. Следуя принятой методике, нужно было провести шлиховое опробование русловых отложений Чулутын-гола и ее боковых притоков. Так мы и поступили, идя вверх по течению и выбирая место для отбора проб.

Шлиховая проба берется в местах резкого уменьшения скорости водного потока и сбрасывания переносимого рекой мелкого обломочного материала. Геологи-поисковики знают, что такими благоприятными участками являются перегибы продольного профиля речной долины — ниже порогов и перекатов, места резкого расширения русла и крутых поворотов реки. Именно в таких местах происходит максимальное обогащение обломочного материала и промывка шлиховых проб дает богатый выход концентрата тяжелых минералов — шлиха.

Немаловажную роль в накоплении шлиха играют гранулометрический состав и степень сортированности обломочного материала реки. Как правило, наиболее продуктивными являются грубообломочные, малосортированные отложения с примесью глинистой фракции — галечники и крупнозернистые пески с галькой.

Наличие в русле Чулутын-гола песчано-галечных отложений уже обнадеживало. Выбрав место на речной отмели за крутым поворотом, приготовились взять первую пробу. Намсарай развязал свой рюкзак и вынул из него промывочный лоток, еще новенький, пахнувший свежим деревом. Выделанный из целого куска легкого и прочного тополя, он состоял из двух широких наклонных стенок, сходящихся посредине, и двух боковых, слабо наклонных, примыкающих к первым. Такой нехитрый инструмент, известный в практике как лоток «корейского типа», очень удобен в работе и позволяет промывать пробы весом до 20–25 кг. Сделал нам этот лоток старый русский умелец, человек с необычной и интересной судьбой.

Помнится весной, будучи в г. Дархане, мы с Мунхтогтохом заехали в местную геолого-разведочную экспедицию, работавшую на золото, надеясь раздобыть там промывочные лотки, без которых нельзя начинать шлиховые поиски. Свободных лотков у наших коллег не оказалось, но зато нам назвали мастера, делавшего их. Его мы нашли в русской деревушке за Дарханом, затерянной среди бескрайней монгольской степи. Звали мастера Василий Иванович Черкашин.

Кряжистый, с седой окладистой бородой, в ситцевой рубахе навыпуск и загнутых керзачах, Черкашин являл собой традиционный тип сибирского старателя-золотаря. В молодости он действительно занимался старательством, мыл золото в Забайкалье и на Колыме, работал шлиховщиком у геологов. Спокойная и размеренная жизнь с усыпляющей тишиной домашнего уюта была не по его натуре. Черкашин мог месяцами жить в тайге, засыпать у костра, слушая вечный шум леса, и радоваться всему тому, что давала ему матушка-природа. Может быть, вот эта неуемная душа таежника, властно звавшая в новые неисхоженные дали, потянула его в Монголию. Приехав сюда в далекие 30-е годы вместе с земляками-иркутянами, он промышлял пушного зверя, заготавливал лес, сколачивал рыболовецкие артели на Селенге, да так и остался здесь — обзавелся семьей, работал и помогал строить новую жизнь на полюбившейся ему монгольской земле. А когда пробил грозный час войны, Черкашин, как и другие «монгольские русские», ушел на фронт.

Огненными дорогами войны прошел полковой разведчик сержант Черкашин. Был трижды ранен, испытал все ужасы фашистских концлагерей и преодолел немало других нелегких испытаний, отмеренных ему судьбой. Только ничто не сломило его, не ожесточило душу, и сохранились в нем прежняя доброта и отзывчивость к людям.

Черкашин принадлежал к числу людей, которые помимо своей обычной работы всегда захвачены какой-то своей, присущей им страстью. Такой страстью у Василия Ивановича были различные поделки по дереву. Старательно подбирая различные виды деревьев, он искусно вырезал из них русские матрешки, фигурки животных, ложки и, наконец, вняв просьбам геологов, взялся за изготовление промывочных лотков. И делал он их так же основательно и вдохновенно, как и все остальное.

Передавая свою работу, он напутственно сказал нам на прощанье: «Дай бог Вам, ребятушки, найти свой камень самоцветный. Только дело Ваше такое, что надобно заболеть этим камнем по-настоящему, отдать ему всю душу и силы. Без этого фарт сам по себе не придет — поверьте уж мне, старому старателю. А нащот лотков-то не сумлевайтесь — не подведут они вас. Помяните еще добром старика Черкашина!».

Качество черкашинских лотков мы оценили уже раньше, при шлиховом опробовании долины Суман-гола. Правда, фарта у нас пока не было, хотя пироп и владел всеми нашими мыслями и сокровенными желаниями.

Может, здесь удастся зацепиться, думал я, глядя как Намсарай уверенно обрабатывал первую пробу. Погружая лоток в воду и равномерно потряхивая его качально-круговыми движениями, он взмучивал зерна легких минералов и сливал их с водой. При этом он внимательно следил за тем, чтобы не смыть полезные компоненты и довести материал в лотке до серого шлиха. Нельзя было перемывать пробу до черного шлиха, когда в ней сохраняются только рудные (черные) минералы — магнетит, ильменит и другие. Черный шлих нужен только при поисках золота, платины, касситерита, но не драгоценного камня. Однако все делалось, как полагается, и вскоре промытый до «серости» шлих тускло блестел на дне лотка. Просматривая его через лупу, я видел округлые зернышки мутно-белого кварца и рыжие песчинки полевого шпата, среди которых темнела роговая обманка да поблескивал на солнце янтарно-желтый циркон. Это был обычный набор минералов, и ни одного знака пиропа или хотя бы его спутника хризолита. Впрочем, это ведь только первая проба на Чулутын-голе!

Оставив Намсарая и подключившегося к нему Дашвандана заниматься шлихами, мы с Тумуром обследовали близлежащие коренные выходы. Они представляли собой невысокие, отпрепарированные ветром и водой останцы крутопадающих пород, состоящих из плотно сцементированных пестроцветных галечников.

— Похожи на конгломераты, встречавшиеся нам у Тариата, — промолвил Тумур, отбивая молотком образец.

Да, это были конгломераты нижнего девона, выделенные в 1966 г. В. И. Гольденбергом в тариатскую свиту по месту их нахождения. Эти породы — следы девонского моря, которое разливалось в Хангае 300 млн. лет тому назад. Оно размывало и разрушало берег с древнейшими породами, обломки которых отлагались вблизи береговой линии и цементировались песком и глиной. А потом, спустя миллионы лет, море отступило, и Хангай снова стал сушей. Мощные горообразовательные процессы смяли горизонтально залегавшие осадки в крутые складки, превратив их в плотные грубообломочные породы — конгломераты. В них запечатлелся состав пород, слагавших берега девонского моря. Здесь можно было найти древние плагиограниты и липариты, серо-зеленые туфы и сургучные яшмы.

Разговаривая друг с другом, мы незаметно проследили весь разрез толщи девона. В верхних частях разреза на вершине пологого увала нам встретились горизонты полимиктовых песчаников и алевролитов, переслаивающихся с темно-серыми глинистыми сланцами. В последних Тумуру посчастливилось обнаружить ископаемую фауну головоногих моллюсков-брахиопод, что представляло интерес для точного определения возраста этих отложений. И все же проделанный геологический маршрут не принес нам удовлетворения. По всему левобережью реки прослеживалась довольно однообразная по составу и спокойная в тектоническом[44] отношении толща девона.

Вернувшись на стоянку, мы застали там наших товарищей, только что закончивших шлихование. Они лежали ничком поверх спальных мешков, брошенных на каменистую отмель возле машины.

— Юч бахгуй (Ничего нет), — печально произнес Намсарай, завидев нас. — Во всех пробах пусто. Взгляните-ка еще сами, — махнул он рукой на выложенные в ряд брезентовые мешочки со шлихами, аккуратно подписанные карандашом.

Я просмотрел их под лупой и положил снова в мешочки. Теперь эти шлихи будут исследоваться под микроскопом в минералогической лаборатории. Может, в них и окажутся знаки пиропа, хризолита и других полезных компонентов, которые не всегда можно увидеть простым глазом и даже под лупой.

Обменявшись своими впечатлениями, мы вспомнили, что с утра еще ничего не ели. Пора было подумать об ужине. У геологов-полевиков бывают только завтрак и ужин. От обеда им приходится отвыкать и довольствоваться бутербродом, а то и сухарем, запивая его водой из ручья. За долгий день, проведенный в постоянном движении на свежем горном воздухе, геологи нагоняют зверский аппетит. А освежившись после маршрута в реке и отдав ей свою усталость, они особенно жаждут ужина. Не беда, что кругом ни единого кустика и нечем разжечь костер! Истинный полевик не растеряется и из любой ситуации найдет выход! И Дашвандан нашел его! Порывшись в своей машине, он извлек старую паяльную лампу, разжег ее, и через несколько минут чайник уже кипел. И пока мы пили крепко заваренный зеленый чай, Дашвандан умудрился приготовить еще и гурильте-хол — суп из тонко нарезанной вяленой баранины и солоноватой лапши. Я давно привык к этому излюбленному монгольскому блюду, но трудно привыкнуть есть без хлеба, так же как и пить соленый чай. После ужина устраиваемся на ночлег на речной террасе и, нырнув в свои спальные мешки, почти сразу же засыпаем.

Как много вдохновенных поэтических строк посвящено сну, сколько поэтов воспели его безмятежный покой и приятные сновидения! Еще А. С. Пушкин в одном из своих стихотворений писал:

«Я сон пою, бесценный дар Морфея,

И научу, как должно в тишине,

Покоиться в приятном крепком сне…».

И действительно, сон, особенно в поле, ощущаешь как великий дар, снимающий все напряжения минувшего дня и рождающий новые силы и бодрость. В крепком сне сновидения довольно редки, по в ту ночь на Чулутыне они не оставляли меня: снились какие-то фантастические скалы, лотки, выложенные в ряд вдоль реки, и, наконец, дед Черкашин, облаченный в длинный монгольский халат — дэл. Беззвучно смеясь, он вертел перед моим носом камешки величиной с грецкий орех, которые вынимал из своего лотка. Должно быть это были пиропы, но рассмотреть их я уже не успел, так как неожиданно проснулся. Кто-то молча, но достаточно энергично тормошил меня, явно призывая к пробуждению. «Неужели опять потоп?!» — пронеслось в голове. Высунув мгновенно из мешка голову, я увидел возбужденное, будто на охоте, лицо Дашвандана. Прижав палец к губам в знак молчания, он кивнул в сторону реки и устремил туда свой взгляд. Присмотревшись, я разглядел в серой предрассветной пелене силуэты каких-то животных. Вот они подошли ближе, и я смог разглядеть их горделивую осанку и громадные, закрученные кренделем рога. Где я уже видел эти прекрасные рога? Ну, конечно же, на горных перевалах, где они украшали верхушки священных обо. Так, значит, это архары! Спасибо тебе, Дашвандан, что доставил мне радость самому увидеть этих экзотических животных в естественной, первозданной обстановке, а не в зоопарке.

Затаив дыхание, мы следили за архарами, которые преспокойно спустились к реке и жадно пили воду. Внезапно какой-то звук заставил животных резко встрепенуться и прекратить свое занятие. Махнув нам на прощанье своими великолепными рогами, они стремглав бросились за своим вожаком и вскоре исчезли в ближайшем распадке.

«Не спеши, когда цель наметил!»

Опробование среднего течения Чулутын-гола в последующие два дня не принесло желаемых результатов. Такая же неудача постигла нас и при шлиховании мелких боковых притоков реки. Теперь все внимание следовало сосредоточить на самом крупном ее притоке, обозначенном на карте как Шаварын-гол (Глинистая река). Этот приток брал свое начало в районе урочища Шаварын-царам, расположенного в 20 км к западу от реки Чулут.

С геологической точки зрения, долина Шаварын-гола была интересна тем, что именно здесь проглядывался по аэроснимкам крупный разлом субширотного направления. А если это так, то с ним могли быть связаны излияния базальтов и объекты наших поисков — вулканические жерла.

Итак, следовало настойчиво продолжать поиски и быстрее определиться с перспективами района Чулутын-гола. От наших результатов, от того как скоро мы най-дом перспективную на пироп площадь, зависело дальнейшее направление работ нашей партии. Время нас поджимало, и я невольно поторапливал своих товарищей, которые, однако, не разделяли моих волнений. На мои призывы убыстрить наш рабочий ритм Тумур философски заметил: «У нас в пароде говорят: не спеши, если ты ничего еще не успел сделать. Тем более, не спеши, если удалось сделать что-то стоящее. Совсем не спеши, когда цель еще только наметил».

— Разве спешить так плохо, Тумур?

— Поспешность часто переходит в суетливость, а это уже, по старомонгольским представлениям, один из пороков. Вы видели, конечно, наши ритуальные маски во дворце-музее Богдо-гегена.[45] Страшные такие изображения домашних духов с оскаленными клыками, увенчанные пятью черепами. Они призваны изгонять из жилищ злых духов — носителей пяти пороков (по числу черепов на масках). Эти пороки — трусость, жадность, зазнайство и суетливость. Есть и еще одна человеческая слабость, — усмехнулся в усы Тумур, — это чрезмерная увлеченность женщинами. Забыл, как это называется по-русски. Так что не волнуйся и не спеши — дней в году много, — смеясь, Тумур закончил свою речь старой монгольской поговоркой.

Золотое все же это правило — не спешить, рожденное в бескрайних просторах Азии и испытанное временем. Только здесь, кажется, начинаешь постигать весь его глубокий смысл.

Когда наблюдаешь со стороны за работой монголов — моют ли они шлихи или копают канавы, то вначале воспринимаешь их рабочий ритм как замедленную киносъемку. Поражает неторопливость движений, которые кажутся вначале вялыми, даже ленивыми. Потом уже убеждаешься, что работа выполняется четко и основательно, с экономным расходованием сил, без траты времени на разговоры и привычные нам перекуры. А когда монгол садится на своего легкого степного скакуна, он преображается. Куда деваются прежняя флегматичность и медлительность! В нем вскипает горячая кровь предков-кочевников, предков-воинов, и он самозабвенно отдается безудержной и быстрой, как ураган, гонке. Та же жадная потребность к стремительному движению охватывает монгола, когда он садится за руль «железного коня» или штурвал огромной, как гаруди,[46] «железной птицы», ибо в душе он всегда остается всадником.

Дашвандан не исключение из лихого племени монгольских шоферов. И он доказал это еще раз, как только мы покинули стоянку и помчались с ветерком по ровному, как асфальт, участку долины. Вот и цель нашего маршрута: мы напротив устья Шаварын-гола. Он в 50 м от нас, на противоположном берегу Чулутын-гола, куда нам предстояло переправиться.

Переправа не вызывала у меня опасений, ибо мы уже несколько раз форсировали Чулутын-гол вброд. Поэтому я спокойно отнесся к тому, что Дашвадан сходу направил машину в воду. Вначале все было нормально: ГАЗ-66 уверенно продвигался по твердому грунту, но на середине реки передок машины вдруг угрожающе накренился, а затем провалился но фары в воду. Мотор в последний раз надрывно взревел и захлебнулся. Все наши попытки вытащить машину своими силами были тщетны: передние колеса еще больше зарывались в глинистый грунт. Да, положение, в котором мы очутились, казалось ужасным и ужасным по собственной вине. Я ожидал справедливых упреков в свой адрес и Дашвандана, но не услышал их. «Поспешили», — только и сказал Тумур, когда мы, провозившись свыше двух часов у беспомощной теперь машины, мокрые и усталые, присели на галечную отмель.

Обсудив создавшееся положение, решили идти к ближайшему аилу,[47] находившемуся в 5 км отсюда. Туда иногда заезжают машины, идущие из Цэцэрлэга в Тариат. Возможно, какая-нибудь и появится там на наше счастье. Главное, как говорит Тумур, не спешить и не торопить своим нетерпением события. И даже добравшись за помощью до ближайшего аила и войдя в первую попавшуюся юрту, не говори о цели своего визита. Сначала попей чаю и отведай нехитрую пищу аратов. Затем покури или понюхай монгольского табаку, справься о здоровье хозяев, узнай, как прошла у них весновка и какой был нагул у скота. Расскажи обо всем, что ты слышал или читал, и рассказанные тобой новости скоро обойдут все юрты и всю округу. Такова степная традиция! Конечно, теперь араты читают газеты и познают мир, слушая радиоприемники и транзисторы, но ничто им не может заменить живого общения с людьми. К тому же орос мэрэгжилтэн[48] — редкий и почетный гость в степи, и его хочется расспросить о многом. Есть ли юрты в Советском Союзе и чем они отличаются от монгольских? Какое небо над Ленинградом и правда ли, что река Нева так же грешит наводнениями, как Тола? Верно ли, что монгольские кони прошли по всем фронтам минувшей войны и пили победной весной воду из Рейна? Вот так, неторопливо беседуя с аратами, незаметно обмолвись о своей беде. И твоя тревога будет услышана и понята, потому что люди, где бы они ни были, должны понимать и выручать друг друга. Если они настоящие люди! И вот без лишних слов молодой арат оседлал коня и, несмотря на сгущавшиеся сумерки, поскакал к большой дороге, чтобы «заарканить» там «железного коня».

Нам повезло: утром подъехала машина, новенький ЗИЛ-130, взявшая на себя функции скорой технической помощи. После короткого чаепития (на дорожку!) мы выехали на ЗИЛе к месту нашей аварии. Прибывший к нам на выручку шофер оказался веселым и общительным парнем, неплохо говорившим по-русски. По дороге он охотно рассказывал о своей работе и несколько сдержанно о себе.

У него обычная биография нового поколения монгольской молодежи. Сын хангайского арата, он с детства пас скот, а затем служил в армии, где и приобщился к технике, которая определила его дальнейший путь. После окончания училища механизаторов работал на стройках Дархана бок о бок с советскими специалистами, строя город интернациональной дружбы. Теперь езда стала его главной профессией, делом всей жизни. Он мчит на своей машине в любое время суток и в любую погоду, мерзнет суровой зимой, преодолевая снежные заносы, а летом парится в раскаленной кабине, когда температура достигает 40 °C. Это стало уже привычным, а главная забота — добраться и доставить по назначению грузы, которые так ждут в далеких сомонах.

— Не надоели ли постоянные разъезды? — спрашиваю я его.

— Нет, — отвечает он с подкупающей искренностью. Когда любишь свое дело, оно разве надоест? А езда у нас в крови! Вы, геологи, тоже мотаетесь, как и мы. И хотя дело у нас разное, а дорога свела одна.

На вопрос, что такое счастье, он задумывается и еще крепче сжимает баранку, словно в ней и заключено оно.

— Митикуй (Не знаю), — смеется он. — Еду в рейс — радуюсь дороге и встрече с людьми. А когда дело сделано, радуюсь возвращению домой. Может, в этом и есть мое счастье.

Когда мы подъехали к Чулуту, он ловко вытащил тросом нашу затонувшую машину и помог Дашвандану завести ее. Вот и все, теперь наши дороги снова расходятся. Что можно сказать друг другу на прощанье?

— Сайн явараай! (Счастливого пути!).

К работе приступили сразу же по прибытии на Шаварын-гол. Дабы больше не рисковать машиной, оставили ее на стоянке, а сами, перейдя Чулут вброд, вышли к ее притоку Шаварын-голу. От устья притока пошли вдоль его открытого и пологого берега, усеянного разноцветной галькой. Вода в реке была мутная, с буроватым оттенком, вполне оправдывающим ее название. Судя по заметному содержанию глинистого компонента в аллювии, где-то на своем пути река размывала глинистые отложения. Возможно, что этим где-то и является таинственное урочище Шаварын-царам, связанное с рекой единым названием.

Первую пробу взяли на песчано-галечной косе, в 200 м выше устья. Она вся была переполнена темноцветными минералами — пироксенами и ильменитом, среди которых пестрел яркой и сочной зеленью хризолит. Неужели удача? Поочередно работая лотком, «ползли» вдоль реки, жадно вглядываясь в каждый промытый шлих и находя в нем подтверждения еще и еще. Хризолит присутствовал во всех пробах. Он был прозрачный, как стеклышко, и крупный, гораздо больше найденного нами в некке на Чулутын-голе. Хорошо окатанная и гладкая, как у леденца, поверхность зерен хризолита указывала на длительность его переноса рекой и удаленность источника сноса.

На следующий день мы работали уже всей командой. Даже невозмутимому Дашвандану передался наш азарт, и он начал помогать Намсараю мыть шлихи. Наряду с опробованием русловых отложений Шаварын-гола решили обследовать водораздельные части долины. Вооружась геологическими молотками, с накинутыми на плечи рюкзаками отправились в маршрут: я — по левому борту долины, Тумур — по правому.

Поднявшись по крутому склону, покрытому крупноглыбовым делювием, я вышел на скальные выходы вроде бы уже знакомых девонских конгломератов, только здесь они были не похожи на себя! Какими-то гигантскими тектоническими силами эти породы были поставлены круто, почти вертикально, смяты и раздроблены. Помимо колоссальных деформаций обнажившиеся породы претерпели и значительные вещественные изменения. Последние выражались в значительном окварцевании и присутствии по трещинам корочек кальцита и фисташково-зеленого эпидота.

Переходя от одного обнажения к другому и записывая по ходу в полевой дневник свои наблюдения, я всюду встречал то же самое: интенсивно деформированные и гидротермально измененные породы протягивались в субширотном направлении по всему левому борту долины, совпадая с дешифрированным на аэроснимке разломом.

Полоса измененных пород имела в ширину не менее 3 км и переходила на правый берег реки. Перебравшись вскоре туда, я нашел Тумура радостно возбужденным, подобно охотнику, напавшему на след выслеживаемого зверя. Да, сбывались наши предположения: наличие Шаварын-гольского глубинного разлома становилось явью. Мы не обманулись в своих надеждах и потом, когда эта контролирующая структура стала путеводной дорогой к месторождению.

Солнце, казалось, замерло в зените, не было спасенья от его прямых беспощадных лучей. Невзирая на это, мы продолжали какое-то время идти, прослеживая зону разлома.

Спустившись, наконец, в долину, мы с успоением припали к мутной и тепловатой воде. Окончательно придя в себя, начали осматривать речные отложения, пытаясь найти в них подтверждение нашим догадкам. И к нашей радости нашли среди речных отложений полуокатанные обломки смоляно-черных пород. Ими оказались эруптивные брекчии, уже знакомые нам по Чулутскому некку и содержащие глубинные включения оливиновых бомб.

Значит, есть все предпосылки для открытия в зоне Шаварын-гольского разлома нового некка! Но будет ли в нем найден пироп?

И здесь последнее слово сказал Намсарай! Все девять проб у него оказались удачными — недаром девятка у монголов — самое счастливое число. Забыв обо всем, мы сгрудились возле отмытых шлихов, торопясь разглядеть их в последних лучах заходящего дневного светила.

Под увеличительным стеклом лупы проплывали зеленые россыпи хризолита, среди которых горели крохотными огоньками «знаки» оранжево-красного граната. Неужели пироп? Это предстояло проверить в лаборатории. Желанная ниточка была найдена: и Шаварын-гольский разлом, и породы, принадлежащие пока неведомому вулканическому жерлу, и хризолит в шлихах, и в конечном итоге гранат, предположительно пироп. «Может, стоит потянуть за эту нить сейчас, когда мы так близки к открытию?», — подумал я. И словно читая мои мысли, Тумур сказал: «Не спеши, когда цель намечена».

Он был прав — перспективная площадь для постановки поисковых работ была найдена, и можно было возвращаться к своим. Оставалось заехать на обратном пути к сказителю Дашцэрэну, чтобы услышать от него легенду об огненном камне.

Глава пятая

СОКРОВИЩА ШАВАРЫН-ЦАРАМА

«Первоначало всего существующего — огонь».

Гераклит Эфесский

Легенда об огненном камне

Старый сказитель Дашцэрэн-гуай неподвижно сидел посредине юрты, подобрав под себя ноги и покорно сложив руки на коленях, точь-в-точь как бронзовый Будда, восседавший неподалеку на маленьком столике — ширээ. Темное, как мореный дуб, лицо старика с густой паутиной глубоких, о многом говорящих морщин казалось непроницаемым. Глаза его в темных глубоко запавших глазницах были закрыты отвисшими, чуть подрагивающими веками с надвинутыми на них косматыми дугами сизых бровей. Похоже, что, уподобясь будде, он углубился в самого себя, полностью отрешившись от внешнего мира. А возможно старик просто дремал в столь непривычной для наших глаз позе. Так или иначе, но мы терпеливо ожидали его пробуждения и неспеша потягивали прохладный бодрящий монгольский кумыс — айраг. Незаметно сгущались сумерки. Из открытой двери юрты тянуло речной сыростью и зыбкой вечерней прохладой. Жена сказителя — маленькая согбенная Дулма — тихо проскользнула из женской половины юрты в открытую дверь и вскоре вернулась с корзиной, полной аргала.[49] Она опустила корзину возле железной печки с длинной трубой, уходящей в тоно,[50] и стала разжигать огонь в очаге. Брошенный в печку, аргал, иссушенный солнцем и хангайскими ветрами, вспыхнул ярким оранжево-красным пламенем, осветив на миг окружающие предметы. И от струящегося света зажженного огня, жадно лизавшего своими языками аргал, старик вздохнул и разлепил веки. Не меняя позы,

он неторопливо достал длинную монгольскую трубку — ганц — с мундшутоком из серо-белого камня. Это был уже знакомый нам белый нефрит, камень спокойствия. Старик к сам был олицетворением традиционного монгольского спокойствия. Не обращая на нас никакого внимания, он медленно набил трубку душистым табаком — дунцом, достал из своего голубого дэла спички, слегка прокашлялся перед затяжкой и, наконец, испустил первый клубок сизого дыма. Только после этого он обратил свой взор на нас, медленно разглядывая каждого темневшими в глубоких впадинах большими, слегка раскосыми глазами.

— Я рад видеть в своей юрте дорогих гостей из самого Улан-Батора и с ними посланца нашего Великого северного брата, — медленно изрек Дашцэрэн-гуай тихим, глуховатым голосом.

Намсарай, сидя со мной рядом, так же тихо переводил мне, стараясь не упустить ни единого слова.

— Дальний гость, — продолжал хозяин, посасывая трубку, — самый редкий в наших кочевьях, а потому и самый желанный. — Дашцэрэн помолчал, задумчиво глядя на пылающую жаром печку, а затем продолжал. — Слышал я, что пришли вы в Хангай за огненным камнем. Многим хотелось обладать им. Многие смелые люди искали этот священный камень, в котором навеки застыл подземный огонь наших гор. Только никто у нас так и не увидел его. А огненный камень есть! И есть сокровенное сказание о нем. Его бережно хранили и передавали из поколения в поколение, не давая ему затухнуть, как огню в очаге.

— Давно это было, — начал свой рассказ Дашцэрэн. — Так давно, что древние обитатели Хангая еще не знали огня. Они ели сырое мясо, ходили в звериных шкурах и, как звери, боялись друг друга. Но вот однажды пробудилась от вечного сна Земля. Зарычала она, как тысяча драконов, и пришла вся в невообразимое движение. Из разверзшихся гор с ужасным грохотом и ревом вырвалась огромная туча из раскаленных камней и взметнулась высоко-высоко, до самых небес. Она заслонила собой солнце, и Землю окутала кромешная тьма. Люди, объятые ужасом, бросились прочь, пытаясь спастись от низвергавшегося с неба раскаленного каменного дождя. Но тут на них обрушилось самое страшное. Из огромных тогоо в горах выплеснулась кипящая черная смола. Бурным потоком устремилась она вниз, затопляя на своем пути цветущие склоны, леса, настигая бегущих людей и животных. Реки вскипели и испарились, а кипящая смола в их ложе застыла, превратившись в черный камень. Да-а, многим суждено было погибнуть тогда, уцелели немногие обитатели здешних мест. Но не погибла все же жизнь в Хангае! Успокоилась разгневанная Земля, утихли дьявольские тогоо, перестав изрыгать из своей пасти кипящую смолу. Снова заголубело небо, зазеленели черные скалы, а высохшие русла стали наполняться живой водой. Вернулись на прежние места звери и птицы, уцелевшие люди опять стали заниматься охотой. Только никто из них не смел подняться в горы, дабы не навлечь на себя гнев лусов — горных духов. Но вот однажды один из охотников, преследуя оленя, попал в места, где синие горы Хангая сливаются с синим небом, и, заглянув в пасть земного котла — тогоо, увидел его — Священный огонь. Это был мирный огонь, огонь наших очагов, и возле него сидели лусы, грелись и ели поджаренное на вертелах мясо оленя. Охотник был потрясен. Слившись со скалой, он смотрел на огонь не в силах оторвать от него взора, пока на горы не опустилась тьма. А огонь все горел, горел все ярче, и тепло его пламени достигло, наконец, завороженного охотника и согрело его. Придя в себя, стараясь остаться незамеченным, он поспешил обратно и, вернувшись, поведал обо всем увиденном людям своего племени. И решили люди похитить у лусов огонь. А чтобы сделать это незаметно, решили послать за огнем ёола[51] — самую сильную и гордую птицу, поднимающуюся до самых небес. Но потом передумали и решили послать за огнем маленькую, не такую заметную, но быструю и ловкую хараацай. — Старик сделал паузу, а Намсарай, старательно переводивший его рассказ, зашептал: «Забыл как по-русски называется эта птица, еще песня про нее сложена».

— Может, чайка?

— Нет, другая. Ладно, потом вспомню, — смущенно улыбнулся он и снова, сосредоточившись, вернулся к роли переводчика.

— Так вот, полетела хараацай, — продолжал Дашцэрэн-гуай, — к тому месту, где горел Священный огонь, незаметно подобралась к костру, возле которого дремали лусы, и выхватила из него маленький горящий уголек. Но в последний момент один из лусов проснулся и схватил ее за хвост. Только вывернулась ловкая птица, оставив кусочек своего хвоста у луса, и, крепко держа уголек в своем клюве, улетела. Прилетев к людям, хараацай бросила уголек на землю. Задымилась земля от того уголька, и родился Великий огонь, согревший всех людей, собравший всех вместе и сделавший их по-настоящему людьми. А у хараацай, давшей людям огонь, на память о славном деянии осталась отметина — вырез на черненьком хвосте. С тех пор считают ее у нас священной птицей, и ни один охотник никогда не тронул ее, ибо это недостойно человека. — Дашцэрэн-гуай вдруг замолчал и снова устремил свой взор на горящий очаг.

— Вспомнил, как по-русски зовут эту птицу, — зашептал Намсарай, и глаза его заискрились в темноте. — Хараацай — это ласточка!

— Так вот, — продолжал старый сказитель, раскурив потухшую трубку, — уголек, который принесла хараацай людям и от которого родился огонь, был особенный. Это был камень, впитавший в себя частицу того вечного огня, что пылает в сердце гор. И этот камень светился ночью так, что вокруг становилось светло, а когда его клали на сухой аргал или хворост, рождался огонь. Это и был таинственный Галын-чулуу — огненный камень. Мудрые люди говорили: кто найдет этот камень, тому откроется большое сокровище. Но наши отцы и деды не пытались найти огненный камень — ведь ламы запрещали аратам касаться земли и нарушать ее вечный покой под взглядом всевидящего и всемогущего Будды. А потом на священную землю Монголии пришли коварные завоеватели, и потянулись они к нашим богатствам. В поисках огненного камня забрались алчные старатели в самую глубь Хангайских гор, да так и не вернулись оттуда. Крепко хранит свои тайны Хангай и раскрывает их только добрым людям, у которых душа и помыслы чисты, как лепестки лотоса. Человек рожден для того, чтобы от него и другим хорошо было. Думай о других — тогда и тебе хорошо будет. Да-а! Вот вам и все сказание об огненном камне. Есть ли такой камень или нет, вам, ученым людям, виднее. Только народ верит, что где-то в земле прячется он, согревая ее своим теплом.

Старик замолчал и снова стал неподвижным и бесстрастным, как Будда. Очаг в юрте давно погас, и все окружающее растворилось во мраке наступившей ночи. Дулма зажгла старую лампадку и стала готовить для гостей ночлег.

Спать не хотелось, и мы вышли из юрты. На нас пахнуло свежей ночной прохладой, а легкое дуновение ветра приятно бодрило разгоряченные лица. Небо над головой было каким-то необыкновенно огромным и глубоким, и на нем, как на черном бархате, высыпали, сверкая бриллиантами, мириады звезд. Над горизонтом, где призрачно чернели вершины Хангайских гор, повисла какая-то одинокая звезда, ослепительно яркая, вся светящаяся в ночи, как тот камень, о котором нам так вдохновенно поведал Дашцэрэн-гуай.

Наутро мы собрались уезжать. И когда все уже сидели в машине, из юрты вышла Дулма, неся на вытянутых руках полную пиалу молока. По старому монгольскому обычаю, она плеснула молока на колеса нашего «вездехода», а остатки — в сухую пыль дороги. На счастье! Чтобы легкой и светлой, как помыслы, была наша дорога! А потом она долго стояла возле юрты, прижимая к груди пустую пиалу и глядя вслед удалявшейся машине.

Пироповая нить Намсарая

В начале августа поисковые работы сосредоточились на двух обособленных участках: восточном (долина реки Шаварын-гол) и западном (долина реки Нарын-гол). Водораздельное пространство между ними шириной около 30 км представляло собой дикую горную тайгу и «белое пятно» на карте с очень сложным, как оказалось, геологическим строением.

Обе поисковые группы начали свою работу почти одновременно. Восточную группу возглавил Тумур, западную — Намсарай. Задача у обоих групп была единой: обнаружить пироп в шлихах речных отложений. Найденные пиропы будут той путеводной нитью, которая должна привести к коренным источникам — вулканическим жерлам.

На Шаварын-голе Тумур уже начал разматывать свою заветную ниточку (у него в шлихах постоянно присутствовал хризолит). Поисковые работы на Нарын-голе складывались не столь удачно. Первые километры опробованной речной сети оказались пустыми: ни единого знака пиропа или хризолита. А затем наступило ненастье. Солнечная долина потемнела от грозовых туч, и зарядили беспросветные проливные дожди. Прозрачная, как родник, и лучистая от солнца река Нарын вся вздулась, переполненная бурлящей мутной водой. Возникло то неприятное и безвыходное положение, когда из-за непогоды отодвигается (а иногда срывается) запланированная работа. Время шло, а результатов, которых ждали от нас и ждали мы сами, не было. Партия «Цветные камни» пока не поймала своей «жар-птицы», за которой была послана, не ухватила ни единого ее крупного «перышка», кроме самого малого — лунного камня.

Начальник партии Мунхтогтох ходил хмурый и тоскливо взирал на небо: надвигалась осень, несущая в этот суровый горный край гнетущий холод и пустоту. На Хангай оставался один месяц, всего только месяц! В сентябре партия будет вынуждена покинуть этот удивительный и пока неизвестный геологам Хангай. Предстоит переезд на юг, в теплые районы Гобийского Алтая и Восточной Гоби. А там ждали геологов месторождения ювелирного граната-альмандина Алтан-худук и многоцветного агата Их-джаралан, на которых планировалась опытная добыча. Был у партии и еще один весьма трудоемкий объект — Цахиуртское проявление белого мрамора, вблизи нового промышленного города Дархана. На Цахиурте проводил разведочные работы отряд геолога X. Буда, и нам с Мунхтогтохом регулярно приходилось бывать там, покрывая расстояние около 1000 км. И на мраморе мы терпели неудачу: несмотря на красивый белый цвет и хорошую просвечиваемость (чем он напоминал иногда знаменитый каррарский мрамор Италии), он не удовлетворял одному немаловажному требованию — блочности. Геологи предпринимали отчаянные попытки найти среди трещиноватых, сильно попорченных тектоническими процессами мраморов монолитные участки. Но это не удавалось, и с каждым разом шансы этого объекта неумолимо падали. Словом, было о чем задуматься Мунхтогтоху и всему нашему небольшому коллективу.

И все же в ожидании погоды мы не теряли время даром: отрабатывали маршруты, составляли карты, заново переоборудовали десятиместную палатку под полевую лабораторию. Строгая хозяйка лаборатории — минералог Бадра — с длинной черной косой уже успела к тому времени просмотреть все шлихи и с нетерпением ждала новых. Наконец, после напряженного ожидания, снова заголубело небо, выглянуло солнце, и долина вновь заискрилась золотистым цветом, соответствуя своему названию «Солнечная». Река стала меньше пениться, постепенно очищаться от мути, а поверхность ее сделалась слегка вогнутой — верный признак убыли воды.

Река Нарын-гол. Фото О. И. Климберга.

Стосковавшиеся по прерванной работе, геологи рьяно взялись за шлихи и геологическую съемку водораздельных участков долины. Намсарай целиком переключился на шлиховое опробование и сам начал мыть шлихи. Мы знали, что скромный, немного застенчивый Намсарай имеет характер настоящего бойца. Когда старший геолог брался за дело, он, казалось, забывал обо всем, не считался ни с чем, не щадил ни себя, ни других. С бледным вытянутым лицом, на котором неистовым пламенем горели большие черные глаза, он всем своим обликом напоминал романтическую фигуру геолога-первооткрывателя. Таким он и был на самом деле. За время работ на Суман-голе, а затем на Чулуте Намсарай в совершенстве овладел всеми тонкостями шлихового дела. С завидной ловкостью заправского промывальщика он мог промыть шлих, не потеряв при этом ни единого зерна из концентрата, осевшего на деревянном ложе лотка. Обладая редкой наблюдательностью, способностью геологически мыслить и понимать природу, он точно находил места отбора шлихов и предугадывал возможные результаты. Также скрупулезно и безошибочно он просматривал отмытые шлихи под лупой, а затем под бинокуляром. Овладев шлиховым искусством, Намсарай обучил ему техника-геолога Дамбу и двух рабочих-шлиховальщиков. Теперь две хорошо подготовленные группы шлиховальщиков работали посменно, соревнуясь между собой. И каждый таил в себе сокровенную надежду на успех, без которой был бы немыслим поиск. Работали без отдыха, с каким-то упоением и азартом, успевая за день отобрать и полностью обработать по 20–30 проб. Вечером возвращались в лагерь голодные, продрогшие, с красными от ледяной воды руками, валясь с ног от усталости. Но все-таки первым делом заглядывали в палаточную лабораторию, к Бадре, с надеждой, что ей удалось что-нибудь «ухватить» из вчерашних проб. И по одному ее виду понимали, что в этот раз было также пусто, как и во все предыдущие.

Намсарай мягкими движениями промывал пробу.

Намсарай тяжело переживал неудачу. Лицо его осунулось и как-то посерело, только глаза горели все тем же жгучим упорством. Когда выпадали свободные минуты, он успевал еще раз посмотреть свои пробы, а также пробы, привозимые с Шаварын-гола, от Тумура. Те выгодно отличались от нарын-гольских — в них постоянно присутствовали хризолит и авгит — самые вероятные спутники пиропа. А в Нарын-голе и того не было. Была опробована уже половина главного русла реки, и все впустую. Нарын-гол вилял в разные стороны и, наконец, круто повернул на юг, уводя поисковиков все дальше и дальше от лагеря. И вот наступил, наконец, тот редкий и счастливый для каждого геолога момент, когда он не только ищет, но и находит. Присев на корточки, Намсарай мягкими движениями промывал очередную пробу, внимательно всматриваясь в лоток. И вдруг на дне лотка в намытом им желто-сером песке заалели, будто капельки застывшей крови, маленькие зернышки — красного минерала. Это были не единичные зерна — целая горсть, словно рассыпанная чьей-то щедрой рукой, сверкала в мокром песке, высвечиваемая косыми лучами заходящего солнца.

Минералог Бадра за росмотром шлихов.

«Неужели пироп?!», — пронзила Намсарая ошеломляющая мысль. Еще не веря внезапно нахлынувшей на него радости, он молча поднялся с лотком, устало разгибая спину. Подбежавший Дамдин хотел было взять у него лоток, но Намсарай не выпускал его из рук. Он старательно домыл пробу до конца, пока на дне лотка остался лишь концентрат серых, черных, зеленых и красных минералов. Вытащив широкую лупу в черной пластмассовой оправе, он стал разглядывать кроваво-красные зерна. Они были крупные — размером почти с горошину, блестели от влаги и, судя по окатанной форме, проделали немалый путь по реке.

— Энэ юу вэ? (Что это?), — чуть слышно произнес Дамдин, застывший возле Намсарая в напряженном ожидании.

— Пироп! Нэгдугээр монгол пироп! Метнэуу?! (Пироп! Первый монгольский пироп! Понимаешь?!), — выдохнул во все легкие Намсарай и кинулся обнимать Дамдина.

Вечером в полевом лагере было празднично. Минералог Бадра светилась лучезарной улыбкой. Она подтвердила, что найденный красный минерал принадлежит к семейству гранатов, и давала свою косу на отсечение, что это пироп. Такого заверения было более чем достаточно, и скептиков не оказалось. Геологи радовались первой удаче, которая приближала их к главной цели — открытию россыпи с пиропом. Ухватив, как говорится, за хвост удачу, геологи уже не выпускали ее из своих рук — все последующие пробы алели от пиропа, а красная ниточка, дразня поисковиков, все дальше уводила их на юг. На двадцатом километре основного русла реки пироповая нить оборвалась: в пробах исчезли и пироп, и его спутники. Стало очевидно, что пиропы поступают со стороны мелкого бокового ручья.

Немного поднявшись по безымянному ручью, Намсарай со своим помощником взял первую пробу. В ней оказались еще более крупные зерна пиропа слабо окатанной и остроугольной форм. Значит, источник пиропов надо искать где-то совсем близко. Они пошли по ручью, меся ногами охристо-желтую глину, время от времени отбирая красноцветные пробы. А безымянный ручей тянул их дальше, на восток, в сторону Шаварын-гола, где работала поисковая группа Тумура.

Теперь обе группы двигались навстречу друг другу — к широкой перевальной долине, известной под названием Шаварын-царам (Глинистая долина).

Открытие

Прошли две недели с тех пор как Тумур и его команда — техник Олзвой и рабочий Батсух — продвигались по Шаварын-голу, намывая шлихи по ручью и боковым притокам. Весь маршрут был продуман заранее, отработана методика шлиховых поисков, и все же ничто не гарантировало от разных неожиданностей. Уже в самом начале своего маршрута Тумур «напал» в шлихах на след хризолита и уверенно, как охотник, пошел по этому следу. Пробы буквально пестрели хризолитом, прозрачным и желтовато-зеленым, словно перезрелый виноград. Иногда в шлихах проскальзывали редкие и мелкие крупинки красного компонента, которые так хотелось назвать пиропом. Но Тумур не спешил с выводом — ведь никто раньше не видел его! Все «подозрительные» пробы с красными зернами он переправлял время от времени в лагерь на определение. Истекала третья неделя неустанного поиска. И вот, Тумуру, казалось бы, повезло. Он вышел на короткий боковой водоток, не обозначенный на карте и затерявшийся среди заболоченной тайги. Шлихи, отобранные из этого ручейка, были переполнены свежим ярко-зеленым хризолитом неокатанной, угловатой формы.

«Коренной источник рядом, вероятно, на этой округлой и сплющенной, как хушуур,[52] сопочке», — решил Тумур и с ходу «атаковал» ее. В первой же закопушке, вырытой на задернованном склоне сопки, они обнаружили крупные зерна хризолита и обломки черных хризолитсодержащих пород. Однако в намытых пробах, как этого им не хотелось, не оказалось ни единого красного минерала. И, видя это, Тумур не стал больше тратить время и усилия на дальнейший поиск коренного источника хризолита. Он нанес место его предполагаемого нахождения на топографическую карту и аэроснимок и устремился дальше. Всем своим нутром Тумур чувствовал, что не это главное: надо цеплятся за находки красного компонента и неукоснительно идти за ним по красному следу. Он шел за крупной «дичью» и не ошибся: в верховьях Шаварын-гола в шлихах вдруг неожиданно оказались пиропы. Теперь уже без сомнения это были пиропы, и не крупинки, а угловатые зерна величиной с горошину. Путеводный ручей вскоре кончился: открылся вид на плоский водораздел между долинами Шаварын-гола и соседней рекой Нарын, на которой находилась партия. В косых лучах заходившего солнца резко проступали мягкие, пологие склоны водораздела, покрытые темно-синими тенями, а на вершине его ощерилась ломаная линия полуосвещенных гребней и одиночных скал.

Тумур остановился на краю долины, решив сделать здесь ночевку перед очередным броском в неизвестное. Пока разжигали костер и готовили ужин, он в задумчивости осматривал местность. На задернованной и кочковатой поверхности долины были разбросаны глыбы томносерых базальтов. Тумур наклонился и, подняв с земли кусок пористой лавы, стал внимательно рассматривать ее. Внешне порода была похожа на вулканический шлак с вулкана Хоргийн-тогоо и содержала те же включения табличек санидина. Но здесь к тому же были обильные включения сгустков зерен хризолита округлой формы, подобные тем, какие, еще совсем недавно он видел на Чулутын-голе. «Оливиновые бомбочки! — промелькнуло у него в голове. — Значит, где-то рядом, скорее всего на этом вот водоразделе, должно быть вулканическое жерло. Все следы ведут туда!». Сдерживая охватившее его волнение и желание немедленно рвануться вперед, он сел на замшелую глыбу базальта и достал из куртки примятую пачку уже кончавшихся сигарет.

— Куда поведешь нас, дарга? — спросил подошедший к нему местный охотник, добровольно присоединившийся к геологам и во всю старавшийся скрасить их кочевой быт удачной охотой.

— Вон, туда! — кивнул Тумур в сторону синеющего вдали водораздела.

— О-о, Шаварын-царам! — покачал головой охотник. — Плохое, однако, место, — глухое и топкое. Даже зверь туда не ходит. Понимаешь?!

— Все ясно, — ответил ему Тумур, пряча улыбку в черную щетину усов. — Вот туда и пойдем: где зверь не прошел — пройдет геолог.

Общий вид Шаварын-царама. Фото О. И. Климберга.

На заднем плане — плоская вершина с коренным источником пиропа.

Наутро вся группа, поднявшись по пологому водоразделу, вышла с востока к урочищу Шаварын-царам. В первых же сделанных здесь закопушках были найдены крупные пиропы. Тумур еще не знал тогда, что зацепился за восточный фланг пиропоносной россыпи. Не знал и того, что на другом конце Шаварын-царама уже наткнулся на пиропы Намсарай.

18 августа 1973 г. поисковые группы Намсарая и Тумура, наконец, встретились. Они пришли к Шаварын-цараму разными путями, опробовав десятки километров речных долин, промыв сотни шлиховых проб. И все это было сделано за невиданно короткий срок — менее одного месяца. Это была редкая удача. И, радуясь общему успеху, они кинулись обнимать друг друга, измученные долгими маршрутами, грязные от пыли и пота. А через день на Шаварын-цараме была уже вся партия. Мунхтогтох оборудовал здесь новый лагерь на левом берегу Нарын-гола, в устье того безымянного ручья, с которого Намсарай начал свой победный путь к россыпи. От лагеря до Шаварын-царама было не более 8—10 км, но пешком ходить не пришлось. Все тот же Дашвандан из лихого племени шоферов, лавируя среди каменных завалов и то проложил на своем ГАЗ-66 путь до самого объекта.

Задача выполнена: поисковые канавы вскрыли вулканическое тело с пиропом. Фото О. И. Климберга.

На заднем плане — скальные выходы девонских конгломератов.

Попав на Шаварын-царам, мы несколько часов бродили по этой весьма необычной перевальной долине, занимающей водораздел Нарын-гола и Шаварын-гола. Она довольно четко выделялась на местности и имела вытянутую в широтном направлении форму с изогнутыми, заливообразными очертаниями бортов. Длина ее оказалась около 3 км, а ширина составляла от 300 до 700 м.

Шаварын-царам лежит на высоте более 2000 м. В восточной части его — перевал Дунд-дава со сложенной, как обычно, каменной пирамидой — обо. Однако среди камней не обнаружили привычных приношений духу гор — «хозяину» здешних мест, не было здесь ни одной «жертвенной» монетки или лоскутка материи. И все потому, что это место издавна пользовалось дурной репутацией. Местные жители избегали посещать Шаварын-царам, где лошади спотыкались о скрытые под мхами камни и увязали в топкой глине — шавар. Араты предпочитали пользоваться более удобными и спокойными перевалам, нежели этот, — дикий и мрачный, считавшийся обиталищем злых духов.

Северный борт долины окаймляли скалистые склоны с глыбовыми осыпями и зубчатыми утесами, торчащими как развалины старинных крепостей. Здесь выходили на дневную поверхность светлоокрашеные породы девона — конгломераты и песчаники, круто наклоненные к юго-востоку — в сторону перевала.

Южный борт долины обрамлялся покровами темносерых четвертичных базальтов, значительно дезинтегрированных и представленных мощными каменными потоками, так называемыми курумами. Местами они маскировались под серо-зеленым мхом и лишайником или укрывались невысоким частоколом чахлых елей.

Широкое и плоское дно долины, почти лишенное растительности, было покрыто пестроцветными глинистыми отложениями, очень вязкими, становившимися труднопроходимыми во время весенних паводков и дождей. Последующие исследования показали, что они сформировались в позднеледниковый период, когда на склонах гор скапливались большие массы рыхлого обломочного материала. Этот материал переносился текущими с гор временными потоками и откладывался у подошвы склонов, образуя конусы выноса, а в случае слияния последних — пролювиальные шлейфы.

Мы двигались вдоль долины, внимательно разглядывая ее со всех сторон. Желтая глина, смоченная утренним дождем, вязла под ногами и неохотно отпускала нас. Грузный Мунхтогтох, шедший впереди, неожиданно наклонился и что-то поднял с земли.

— Нааш ир! Тургэн! (Сюда! Быстро!), — громко закричал он. Когда к нему подбежали, дарга раскрыл крепко сжатый кулак — на его ладони красовался пироп величиной с грецкий орех. Он горел на солнце тем необычным оранжево-красным пламенем, какого никто из нас не видел ни в одном другом минерале. Это был действительно огненный камень и бесспорно высокого ювелирного качества! Неожиданно тишину безмятежно спавшей долины прорезал гулкий выстрел. Это Тумур, выхватив ружье у охотника, салютовал в честь пиропового «самородка». Мы облазили место находки на коленях — пироп больше не попадался.

И тогда здесь был заложен первый на Шаварын-цараме шурф. Его рыли молча, поочередно сменяя друг друга, тщательно перебирая и промывая в лотках выкинутую из шурфа породу. Все были с головы до ног заляпаны желтой шаварын-царамской глиной, которая оказалась воистину драгоценной, насыщенной крупинками, щебнем и глыбами пород и минералов. И каких минералов! Намытые промывальщиками пробы ярко пестрели оранжево-красными зернами пиропа, светло-зеленого хризолита и белого санидина. Все три самоцвета, за которыми мы гонялись, теперь были здесь рядом — в россыпи. Больше всего оказалось пиропа размером с горошину и крупнее, среди которого встречались прозрачные нетрещиноватые экземпляры, представляющие ювелирный интерес.

Геологи радовались, тщательно отбирали и складывали в мешочки пиропы. Мунхтогтох уже мечтал о перстнях и браслетах из пиропа, да не простого, а первого, монгольского, найденного в открытой его партией россыпи. Какой-то теплый оранжево-красный цвет шаварын-царамского пиропа заметно отличал его от густого рубинокрасного чешского граната.

— Наш пироп мне больше правится, — светился счастливой улыбкой Мунхтогтох, достав для сравнения из пакетика зерна с чешским пиропом.

— Мне тоже, — радовался Тумур, заливаясь пунцовым румянцем. — Вот только как оценят его женщины — последнее слово будет за ними!

Пироп был действительно привлекателен своими крупными размерами, прозрачностью и яркой, сочной окраской. Кстати говоря, помимо преобладающего оранжевокрасного пиропа мы обнаружили также и густые вишневокрасные и малиновые его разновидности.

Мое внимание привлекла морфология обломков пиропа. В большинстве своем они имели остроугольную (кластическую) форму, следовательно, образовались за счет дробления каких-то более крупных кристаллических индивидов. Ими оказались округлые стяжения — желваки размером с орех и крупнее, подобные найденному Мунхтогтохом на поверхности. С глубины 0.5–1.0 м из шурфа были вытащены еще два более крупных желвака пиропа, достигавших 5 см в поперечнике. Гладкая оплавленная поверхность этих «самородков» была покрыта тоненькой (1–3 мм) буровато-серой келифитовой оторочкой. Такая оторочка, состоявшая из минерального агрегата сложного состава (хлориты, флогопит, карбонаты и др.), характерна и для наших якутских пиропов. Формируется она при взаимодействии вещества пиропа с транспортирующим его магматическим расплавом. Келифитовые образования покрывали не только поверхность желваков, но и проникали во внутрь по трещинам, придавая им ячеистое строение. В некоторых пиропах келифитовые образования, подобно ржавчине, разъедали до 20–50 % первоначального объема минерала. Но, несмотря на это, благодаря крупным размерам в пиропе сохранились чистые, бездефектные участки, пригодные для огранки. Крупность пиропа наряду с его высоким содержанием, не уменьшавшимся с глубиной, воодушевляли нас. Однако пройти этот шурф до плотика, т. е. до коренного ложа, на котором залегает россыпь, не удалось. На глубине около 2 м выработку стало заливать водой и ее, скрепя сердце, пришлось оставить. Сразу же задали новый шурф — в 100 м выше первого. Его удалось добить до конца: на глубине около 3 м под глиной вскрылась каменная подстилка россыпи — темно-серые андезито-базальты. Затем по редкой сети прошли еще несколько шурфов — всюду был пироп и в значительных количествах. Гранату неизменно сопутствовал оливково-зеленый хризолит величиной 5–7 мм и лунный камень, не столь крупный и игристый, как из вулкана Бостын-тогоо, но тем не менее отвечающий техническим требованиям.

Вулканическая брекчия с округлым выделением пиропа (сбоку). Шаварын-парам. Уменьшено в 2 раза.

Что и говорить, совместное нахождение трех драгоценных камней в одной россыпи казалось чудом! Необходимо было, хотя бы приблизительно, определить размеры этого сокровища и установить примерные содержания драгоценных камней в россыпи. Оставалось пока невыясненным и местоположение коренного источника россыпи. По нашим предположениям, он находился к северу от россыпи, на пологом склоне небольшой возвышенности. На самой вершине ее торчали, как башни, скальные выходы пестроокрашенных пород девона, а у подошвы на поверхность выступали покровы обычных андезито-базальтов. Значит, коренной источник маскировался где-то посредине — на этом пологом задернованном и изрытом тарбаганами склоне. В отвалах тарбаганьих нор мы нашли дресву каких-то необычных брекчевидных базальтов и осколки самого пиропа. Хвала тарбаганам! Прав Намсарай, называя их надежными сотрудниками геологов!

Пироп (огненный камень). Шаварын-царам. В натуральную величину.

Теперь свое слово должны были сказать сами геологи. И вот по всему склону — от подошвы до скалистых выходов девонских пород — стали появляться 20-метровые канавы. Проходчики — молодые ребята, однако успевшие уже набраться опыта, — дружно работали до самой темноты, невзирая на непогоду. Были, конечно, и исключения. Один из новеньких — маленький и толстый, по имени Нэргуй (Безымянный), — мало уделял внимания своей канаве. Он подолгу распивал чай возле костра, а затем безмятежно дремал, укрывшись под естественным навесом из девонских конгломератов. Толку от него было мало, и я сказал технику Дамбе, что такие люди, как Нэргуй, — «ни рыба ни мясо». Мог ли я предполагать, что приведенная мной русская поговорка в дальнейшем будет истолкована весьма курьезно. Техник Дамба, шефствовавший над проходчиками, во время общего перекура стал прорабатывать Нэргуя за его нерадивость. Привел он в качестве довода и оброненные мной слова, которые озадачили всех. Однако объяснить тайный смысл этой фразы никто из проходчиков не мог, в том числе и Дамба. Подошедший к ним Тумур сразу внес ясность.

Запонки и зажим для галстука с ограненными пиропами. Изделия Улан-Баторской ювелирно-гранильной фабрики. В натуральную величину.

— Что же тут непонятного? — сказал он сдерживая улыбку.

— Ни рыба ни мясо — это сало. Таким стал у нас Нэргуй, разжиревший от лени, как тарбаган в конце лета. Ну ничего, я сделаю из него человека!

И Тумур добился своего: за два месяца напряженной работы в пустыне Гоби Нэргуй потерял лишний вес, но зато приобрел все навыки настоящего проходчика и уважение коллектива.

Поисковые канавы, пройденные по всему склону, принесли желанную геологическую информацию. Оказалось, что под тонким слоем почвы и щебнистого суглинка скрывается крупное вулканическое тело размером около 600 х 300 м. Судя по пройденным выработкам, основная часть его была образована рыхлым материалом в виде пепла и лав с размерами обломков от долей сантиметров до 1 м. Каковы форма и строение этого тела, являвшегося первоисточником россыпи? Тщательно осматривая канавы, мы с Намсараем искали ответ на этот мучивший нас вопрос. Вдоль северной (верхней) границы тела удалось установить пологое налегание вулканических пород на девонские конгломераты. Эти же конгломераты проглядывали в виде «окон» во внутренних частях тела, а в одной из выработок на глубине 3 м вскрылась и конгломератовая подошва вулканических пород. Судя по этим и другим фактам, мы имели дело с верхней частью, или «шляпкой», вулканического аппарата грибовидной формы. А под этой «шляпкой» должна была где-то скрываться и «ножка» — жерло. Но где?

Рис. 3. Схема строения пиропоносного некка месторождения Шаварын-царам.

а — в плане, б — разрез по линии АБ. 1 — рыхлые отложения; 2 — девонские конгломераты; 3 — плейстоценовые базальты; 4 — плиоценовые вулканические брекчии с пиропом, хризолитом и лунным камнем; 5 — границы россыпи.

Установив взаимоотношения вулканических пород с конгломератами, мы стали выяснять их отношения с андезито-базальтами. В нижних канавах у подошвы склона удалось разглядеть налегание андезито-базальтов на более древние породы вулканического аппарата. Суммируя все факты, мы предположили, что основная часть вулканического аппарата, включая его жерло, находится под россыпью. Оно перекрыто залившими долину покровными базальтами, а на поверхность выходит всего лишь фрагмент какого-то гигантского вулкана. Тогда это были только предположения — точный ответ могли дать лишь разведочные работы с применением геофизических методов и бурения. И все же общие представления о строении коренного источника были получены и впоследствии подтвердились.

Оливиновая бомба (камень дракона). Уменьшено в 2 раза.

Наше внимание привлекли и сами вулканические породы. Среди них мы встретили черные вулканические пеплы, отвечавшие, по-видимому, первой фазе извержения; их сменяли крупнопористые, похожие на пчелиные соты лавы и, наконец, в центральной части вулканического тела мы обнаружили весьма необычные базальтовые брекчии. Эти плотные породы черного цвета буквально пестрели многочисленными обломками различных по составу пород — гранитов, конгломератов, песчаников, а также глубинных включений ультраосновных пород. Они сразу же напомнили нам породы из вулканического жерла в Чулутском каньоне. Там мы впервые нашли оливиновые бомбы — легендарный «камень дракона». Здесь они тоже были, но уже в значительном количестве и гигантских размеров. Отдельные оливиновые бомбы достигали 30–50 см в диаметре, а Намсараю посчастливилось откопать бомбу диаметром около 1 м. Все они отличались округлой и овальной, яйцевидной, формами, оплавленной поверхностью, покрытой тонкой черной корочкой. Бомбы были сложены плотным зернистым агрегатом из оливковозеленого и светло-зеленого хризолита, буро-черного пироксена с редкими крапинками изумрудно-зеленого хром-диопсида. В центральных частях бомб мы находили сравнительно крупные (до 10–15 мм) зерна чистого и прозрачного хризолита хорошего ювелирного качества. Было очевидно, что за счет выноса и разрушения таких оливиновых бомб, представлявших собой глубинную породу мантии Земли — оливиновый перидотит, в россыпи образовался хризолит.

Если с хризолитом все, казалось, было ясно, то с пиропом пришлось помучиться. Его связь с базальтовыми брекчиями была установлена: мы отобрали уже добрый десяток образцов этих лав с округлыми включениями пиропа. Казалось, чего же боле? Но надо не забывать, что базальт не материнская порода для пиропа, а только транспортирующая среда, доставляющая его из глубин Земли на поверхность. А родную породу нашего пиропа надо было искать среди ксенолитов, т. е. чужеродных обломков, захваченных лавой во время ее стремительного движения. В оливиновых бомбах пиропа не оказалось, значит, его надо искать в какой-то другой глубинной породе. И мы искали с Намсараем эту изначальную пиропоносную породу, копаясь в выработках, перелопачивая кучи отвалов. И снова удача! В одной из канав мы нашли несколько кусочков темно-серой породы, в которой торчали многочисленные зерна пиропа. Это был пироповый перидотит! Теперь душа могла быть спокойна — недостающее звено было найдено.

Итак, основная работа была сделана: пройдены намеченные шурфы по россыпи, установлены и нанесены на геологический план ее предварительные контуры. Были также обработаны и подготовлены к отправке в Улан-Батор пробы с драгоценными камнями и образцы пород.

Пришла пора прощаться с Шаварын-царамом. В последний раз мы в полном составе собрались у открытого месторождения огненного камня. Долина уже не казалась нам такой пустынной и мрачной — мы оставляли в ней выработки, в которые вложили все свои силы, мысли, радости и надежды. Только каменное обо с воткнутым в него деревянным шестом сиротливо стояло на перевале Дунд-дава, словно дожидаясь своей очереди. Мы подошли к этому забытому памятнику духу гор — «хозяину» Шаварын-царама. Мунхтогтох вытащил шест из обо и, затесав его, вывел карандашом: «Унгут чулууны анги». 1973 он 9 сарын 10 одор (Партия «Цветные камни». 10 сентября 1973 года). Закончилось царствование горного духа — на Шаварын-царам пришел настоящий хозяин: геологическая партия «Цветные камни».

О кошачьем глазе, голубом халцедоне и камне утренней зари

Прежде чем мы вернулись на базу в Улан-Батор, нам удалось повидать еще немало интересного. Открытие пиропа, а вдобавок к нему хризолита и лунного камня увеличивало наш энтузиазм, и остаток сезона прошел на подъеме. Благодаря этому и, быть может, счастливому случаю (пусть будет так!) мы собрали удивительный геологический урожай. На южном склоне Монгольского Алтая, вблизи известного месторождения граната-альмандина Алтан-худук, мы неожиданно натолкнулись на пушкинит.

Эта редкая и прозрачная разновидность эпидота[53] была раньше известна у нас на Урале, в окрестностях г. Невьянска. Его назвали так в честь Н. Н. Мусина-Пушкина — видного деятеля горного дела. Благодаря своему красивому зеленому цвету и игре минерал использовался для огранки и вставок в ювелирные изделия. Затем уральские копи с пушкинитом иссякли, и самоцвет был забыт.

И вот теперь приятная встреча с ним уже на монгольской земле! Его мы нашли среди древних метаморфических пород в кварц-карбонатных жилах мощностью от нескольких сантиметров до 0.5 м. Жилы с поверхности были разрушены, а эпидот концентрировался в элювиальной россыпи. Из этой россыпи мы отобрали пробу в виде отдельных кристаллов и их агрегатов — друз. Особенно интересны были удлиненные кристаллы с четкой продольной штриховкой и характерной формой поперечного сечения в виде параллелограмма. Они достигали 5—10 см в длину и 3 см в ширину. По цвету гоби-алтайский пушкинит напоминал своего уральского собрата — был такой же темно-зеленый с желтовато-зеленым отливом, по менее прозрачный. Впрочем, этот недостаток с лихвой компенсировала необычайная световая игра в виде золотисто-зеленого перелива— «глазка», бегающего по камню при его повороте. Это был не простой пушкинит, а камень с эффектом кошачьего глаза. Подобный оптический эффект возникает на поверхности камня от микроскопических включений волокнистых минералов или ориентированных микротрещин. Для лучшего выявления этого эффекта камень шлифуют в виде кабошона, строго ориентируя его при этом параллельно переливчатой поверхности. Эффект кошачьего глаза встречается сравнительно редко, но проявляется во многих минералах — кварце, берилле, александрите, сапфире, диопсиде, турмалине, силлиманите, апатите и вот теперь — в пушкините.

Кристаллы пушкинита. Гоби-Алтай. В натуральную величину.

Минералы с эффектом кошачьего глаза часто называются специалистами «кошачий глаз» с добавлением названия самого минерала. Мы же имели дело с пушкинитовым кошачьим глазом. Ввиду редкости нахождения кошачьего глаза в природе и эффекта переливчатости он высоко ценится, в особенности среди народов Юго-Восточной Азии. Кошачьему глазу приписывали ранее много чудодейственных свойств. Так. например, владелец этого камня считался защищенным от любовных мук и измены.

— Очень полезный камень, — смеялся Тумур, любивший послушать разные байки насчет таинственных свойств камней.

Уже на другом конце страны — в Восточной Гоби, к северу от г. Сайншанд, мы посетили Ундурийн-буц, известное доселе как проявление розового мрамора. Оно заинтересовало нас как возможный объект облицовочного сырья. Однако первые же исследования показали, что за мрамор здесь принимался другой, еще более ценный камень — родонит. Строго говоря, родонит — это минерал, представляющий собой силикат марганца. Но этим именем принято называть и породу, состоящую из собственно родонита и других минералов — кварца, эпидота, родохрозита, бустамита.

Родонит — это научное имя широко известного яркорозового или малинового камня (название происходит от греческого «родон» — роза). У нас на Урале этот самоцвет издавна величали орлецом, связывая название с фактами нахождения его в гнездах орлов. Возможно, что яркий цвет камня привлекал острый глаз птиц, и они уносили кусочки родонита в свою обитель. Не менее поэтическое название дали нежно-розовому камню древние греки, назвав его камнем утренней зари.

«Этот камень мало знают на Западе, так как, кроме России, он нигде не встречается в таких количествах и не имеет такой прекрасной окраски», — писал об уральском орлеце академик А. Е. Ферсман.

Из уральского орлеца было выполнено большое число мелких и крупных изделий, являющихся гордостью русского камнерезного искусства. Упомянем лишь некоторые. Это прежде всего знаменитая родонитовая чаша высотой 88 см и диаметром 185 см, хранящаяся в Эрмитаже. Она была изготовлена в 1867 г. из громадного монолита весом около 16 т, добытого на уральском месторождении Мало-Сидельниково. Из другого гигантского монолита весом около 50 т был изготовлен саркофаг для жены царя Александра II, который находится в Петропавловском соборе в Ленинграде.

Новая эпоха определила и новое назначение камня, внеся в него иное звучание. Родонит перестал быть только украшением музеев и соборов, он стал широко применяться для художественного оформления общественных зданий и сооружений. Прекрасный пример тому — использование родонита для облицовки колонн станции метро «Маяковская» в Москве. Глаз радует сочный малиновый орлец с черными дендритами окислов марганца, хорошо сочетавшийся по цвету со стальным обрамлением колонн.

Главный источник родонита — метаморфические месторождения. Родонит возник в них за счет первичных окисных и карбонатных соединений марганца осадочного или вулканогенно-осадочного происхождения. Поступление марганца в морской бассейн, по-видимому, происходило из подводных вулканических фумарол.[54] К такому типу принадлежит уральский орлец, а также известные месторождения этого камня в США и Австралии.

Нередко крупные скопления родонита встречаются в известковых скарнах,[55] возникших на контактах известняков с гранитами и другими интрузивными породами. В этом случае он образуется в результате поступления в известковую среду марганца и кремнезема. Как правило, родонит из скарнов характеризуется повышенным содержанием кальция и имеет неяркую розовую окраску. Примером может служить родонит Алтын-Топканского полиметаллического месторождения в Узбекистане.

Очень похожим на алтын-топканский родонит — по облику и геологическим условиям — оказался и монгольский минерал из пустыни Гоби.

Обследовав небольшой участок проявления, мы нашли на нем порядка 15 родонитсодержащих скарновых тел, возникших на контактах белых известняков с темно-зелеными магматическими породами — габбро. Все тела имели крайне неправильную, прихотливую, форму и небольшие размеры — 3—10 м в длину и 0. 1–3 м в ширину. Обращал на себя внимание довольно пестрый состав: в тесной компании с родонитом находились красно-желтый марганцовистый гранат-спессартин, фисташково-зеленый эпидот, пироксен, а также рудные минералы — галенит, сфалерит, магнетит, азурит и др. Сама родонитовая порода состояла из родонита, кварца, кальцита с примесью эпидота и рудных минералов.

Окраска монгольского родонита показалась нам вначале тусклой и серой, как сухая, выжженная солнцем земля Гоби. Но природа не довольствовалась такой оценкой своего творенья. Прошедший поутру дождик обильно смочил сложенные в кучи куски камня, а выглянувшее вскоре солнце заиграло на его мокрой поверхности. И вот камень проявился, словно на фотографии, он стал нежно-розовым, как утренняя заря Гоби.

— Однако правы эти греки, — сказал восхищенный Намсарай. — Это действительно «камень утренней зари». Звучит! — И тут же перевел на монгольский: «Оглёний туяа чулу».

Мы отвезли пробу родонита в Улан-Батор. Камень хорошо показал себя в обработке: он легко резался алмазной пилой и шлифовался, принимая ровную зеркальную поверхность. В дальнейшем он нашел себе широкое применение в качестве материала для изготовления мозаичных картин и мелких поделок.

Другая интересная находка была сделана в Восточной Гоби. Проводя плановую добычу цветных агатов на месторождении Их-джаргалан, партия «Цветные камни» попутно обследовала агатовые россыпи в районе курорта Далан-туру. И здесь была открыта уникальная россыпь сине-голубого халцедона — сапфирина. Этот прекрасный самоцвет единственного в Монголии месторождения концентрировался на поверхности в виде угловатых обломков величиной 5—20 см в поперечнике. Несмотря на сравнительно небольшие размеры россыпи (800 х 500 м), здесь было достаточно хорошего ювелирно-поделочного сырья. К достоинствам этого камня следует отнести прежде всего приятный и любимый монголами голубой цвет, символизирующий небо и верность. Наряду с однотонным голубым халцедоном в россыпи нашлись и полосчатые разновидности — агаты с чередованием голубовато-синих и белых полос. Центральные части некоторых агатов нередко были окрашены в красивый янтарножелтый цвет, хорошо контрастирующий на основном фоне. Помимо цвета и рисунка немаловажным достоинством сапфирина является его хорошая просвечиваемость, что придает камню особую внутреннюю игру.

Весьма необычная голубая окраска халцедона вызвала повышенный интерес многих исследователей камня. Один из них, американец Дейк, связывал голубой цвет халцедона из Калифорнии с присутствием в нем органического вещества, ибо окраска исчезала при нагревании камня. Другой американский исследователь, Лейтнер, предположил, что голубое окрашивание халцедона происходило под действием солнечной радиации. В качестве доказательства он приводил тот факт, что халцедон, найденный на поверхности, имеет более интенсивную голубую окраску, чем тот, который находится в земле.

Кстати говоря, это наблюдение не подтверждалось нашими наблюдениями на монгольской земле. Монгольский халцедон имел одинаковую степень окрашенности независимо от местоположения. Дело, по-видимому, в другом. Известный минералог Дж. Дэна связывал возникновение голубой окраски с рассеянием света, вызванным присутствующей в халцедоне двуокиси титана в виде рутила и тончайших пылевидных частиц.

Природой голубой окраски монгольского халцедона заинтересовались сотрудники Минералогического музея им. А. Е. Ферсмана АН СССР в Москве, и мы предоставили им необходимый материал. Исследования, проведенные Г. П. Барсановым и М. Е. Яковлевой, дали неожиданно интересные результаты. По их данным, голубая окраска халцедона вызывается дисперсно-рассеянным цирконом, содержание которого составляет 0. 026—0. 22 %. Это предположение вполне согласуется с данными исследований циркониевых красителей, которые используются для изготовления цветных циркониевых глазурей. Действительно, краситель, состоящий из двуокиси циркония и двуокиси кремния (в тех количествах, что и в цирконе) и содержащий к тому же ванадат аммония и фтористый натрий, после предварительного обжига при температуре 800 °C становится голубым. Что же при этом происходит? Разглядывая краситель под микроскопом, можно увидеть возникшие в нем кристаллы голубого циркона, цвет которого в свою очередь обусловлен вхождением в его структуру ванадия, что происходит только в присутствии фтористого натрия. Итак, в конечном итоге необходим ванадий, окрашивающий циркон, а тот в свою очередь обеспечивает голубую окраску халцедона. Исследования, проведенные упомянутыми авторами, доказали, что ванадий неизменно присутствует во всех образцах монгольского халцедона в количествах, достигающих 0.001 %.

Голубой (сапфириновый) агат-и изделие из него. Гоби. В натуральную величину.

Глубокий голубой цвет халцедона вызывал положительные эмоции у многих. Все сырье, добытое из уникальной россыпи, пошло в дело — на изготовление вставок, бус и мелких поделок. Нашел этот самоцвет и другое достойное применение. Когда в Улан-Баторе стал строиться Дворец бракосочетания, Мунхтогтох получил ответственное задание: выполнить мозаичное панно из камня для украшения одного из залов Дворца. Композиция этой мозаики была разработана московским художником Е. Н. Яценко и его монгольскими коллегами в лучших традициях монгольского прикладного искусства с учетом символики цветов и узоров. На ее изготовление пошли многие самоцветы: разноцветные агаты, яшмы, родонит, зеленый лиственит и другие. В центре мозаики — изображение легендарного цветка Востока — лотоса, символически выражающего старинную заповедь: «Пусть Ваша душа будет так же чиста, как лепестки лотоса, корнями уходящего в ил, но чистого от донной грязи!». Когда создавалась каменная картина и мы подбирали к ней цветные камни, то не пришлось задумываться над тем, какой материал может быть использован для изготовления лепестков лотоса. Им мог быть только голубой халцедон — чистый и нежный, как юная невеста, входящая в торжественный зал Дворца.

Мозаичное панно «Каменный лотос» во Дворце бракосочетания в Улан-Баторе.

Голубой халцедон принадлежит к числу популярных и испытанных временем самоцветов. Его использовали еще античные мастера для изготовления резных изображений на камне — гемм. Не угас спрос на этот камень и в настоящее время.

В старину считалось, что голубой халцедон избавляет от меланхолии и улучшает настроение. Наверное, это так. Когда я смотрю на этот камень в серое и дождливое ленинградское ненастье, то живо представляю себе лазурное монгольское небо, вспоминаю своих друзей и сам не замечаю, как у меня поднимается настроение. Хвала голубому халцедону — подлинному камню радости!

Возвращение в Улан-Батор

В профессии геолога есть немало приятных сторон и среди них радость открытий и возвращение. Пять месяцев кряду ползали мы по вершинам вулканов, спускались но отвесным стенкам в каньоны, мыли в студеных горных реках шлихи и под палящим солнцем пустыни добывали самоцветы… И вот теперь заканчивался наш 1000-километровый автопробег по дорогам и бездорожью. Уходил в прошлое летний полевой сезон, доставивший громадную профессиональную радость и необычайно яркие впечатления. Сбылись мои мечты — провести исследования в удивительном Хангае, увидеть своими глазами величайшую пустыню Гоби, побывать во многих, казалось бы, недоступных местах. Спасибо тебе, Хангай, за чудесный подарок — огненный камень! Нет больше тайны монгольского пиропа — ее раскрыли геологи-самоцветчики. Но ставить точку было еще рано: еще предстояла борьба за камень, за то, чтобы он нашел себе достойное применение. Впереди нас ждали новые задачи и новые препятствия на пути их решения, новые раздумья, сомнения и радости — все то, что является неотъемлемой частью работы геолога.

Красавец Улан-Батор встретил нас ярким, по холодным солнцем и чистым бодрящим горным воздухом. Приятно зеленели лиственницы на склонах священной Богдо-улы, но кое-где уже проглядывались багряно-желтые и бурые краски наступившей осени. И также красочны и нарядны были улицы монгольской столицы, расцвеченные многолюдными толпами улан-баторцев в шелковых халатах-дэлах всех цветов радуги, в костюмах, кожаных куртках, джинсах. На степах кинотеатров мелькали яркие афиши новых советских фильмов. Они пользуются успехом у жителей Улан-Батора, где каждый третий в той или иной степени знает русский язык. По широкому проспекту вереницей двигались машины — ярко-красные «Икарусы», «Волги», «Москвичи», «Мерседесы» и «Тойоты» — целый парад машин. И в этом параде великолепия принимала участие наша старая, ушедшая в историю «Эмка», сохранившаяся, вероятно, со времен Халхин-гола. Проезжали и грузовые машины с брезентовыми кузовами, из которых высовывались загорелые парни в свитерах и зеленых штормовках — это возвращались в Улан-Батор участники геологических, палеонтологических, археологических и прочих экспедиций, которые ежегодно работают в различных уголках страны.

Осень — особая пора в жизни геологов. Весна приносит озабоченность, ожидание и сборы в поле. Лето — самая напряженная и ответственная пора, когда геологам приходится выкладываться, не считаясь ни с какими условиями, работать в любую погоду, без отгулов и выходных, помня, что от результатов каждого зависит успех общего дела. Другое дело осень. Это время возвращения бородатых и заросших полевиков с «покоренных вершин» и освоенной тайги, время радостных встреч, общего веселья и подведения итогов.

Осенью монгольские геологи отмечали свой профессиональный праздник. Гладко выбритые и подстриженные полевики, сменившие свою зеленую униформу на костюмы, в белых сорочках и при галстуках спешили на торжественное собрание в Министерстве и Центральном геологическом управлении. После официальной части, взаимных поздравлений и обмена новостями они расходились по своим партиям и экспедициям, где начиналось шумное и веселое застолье.

Партия «Цветные камни» собиралась в полном составе в своем тихом и уютном помещении углового дома по проспекту Мира. Дружно сдвинули буквой П столы, накрыли их белой бумагой, расставили приборы, достали все лучшее, что удалось привезти с поля и купить в столичном магазине. Каждый из участников вечера должен был помнить о трех традиционных принципах: не превышать нормы выпитого, не молчать (но и не говорить о работе) и не затягивать своего выступления. Каждый в течение вечера должен был обязательно выступить, сказать «свое слово». Можно было произнести остроумный тост или юрол — пожелание в стихах, рассказать анекдот или спеть песню. За столом царило веселье, слушали выступающих, произносили тосты: шумно — за найрамдал (дружбу) и по традиции молча — за удачу (чтобы не отпугнуть эту «птицу счастья»). Пели под гитару протяжные, раздольные, как степь, монгольские песни и наши, хорошо знакомые и любимые многим. Празднество затянулось допоздна. Расходились заметно оживленные и довольные проведенным вечером, своими товарищами и самими собой. И не было друг к другу никаких претензий и обид, никто не выяснял отношений — они выяснялись в поле. В свой праздник геологи решительно забывали о всем неприятном, если оно когда-нибудь и было, и наслаждались жизнью, как совсем недавно ночным ветерком, освежавшим их разгоряченные лица.

А затем в Улан-Баторе началась неделя Монголо-Советской дружбы, которая была прелюдией главного праздника — праздника Великого Октября. В канун праздника советские и монгольские специалисты собрались на товарищеский ужин в ресторане первоклассной гостиницы «Улан-Батор». В просторном зале лилась музыка, кружились в танцах пары. Женщины, одетые по-европейски и в нарядные монгольские дэлы, щеголяли своими нарядами и украшениями из драгоценных камней и металлов.

Кольца, серьги, браслеты — обычные украшения всех женщин, в том числе и монгольских. Особенно распространены здесь кольца различной формы со вставками из драгоценных камней и без них. Носят их в зависимости от возраста и своего положения: девушки — кольца с белым или бесцветным и прозрачным, как слеза, камнем: жемчугом, горным хрусталем, топазом, молодые женщины — кольца с яркими камнями: бирюзой, красным кораллом, гранатом-альмандином, аметистом, у степенных женщин неопределенного возраста обычен александрит или просто массивные золотые и серебряные перстни, и, наконец, пожилые женщины обходятся тонким серебряным или стальным ободком. На некоторых старинных кольцах можно увидеть орнаменты с изображением рыб, цветка лотоса и широко распространенного знака «ульдзий». Все эти изображения, непонятные, как для нас, так и для многих молодых монголов, имели в древности глубокий символический смысл, который раскрыл монгольский ученый профессор Б. Ринчен. Так, глядя на изображение рыбы в кольцах, можно как бы прочесть пожелание его владелице: «Пусть эта женщина будет удивительной, как рыба, пусть всегда ей сопутствует мир и здоровье, пусть у нее будет много детей!». Знак излюбленного цветка лотоса означает чистоту, благородство и красоту, а «ульдзий» в виде плетенки — счастье, благополучие и долголетие. Этот знак, особенно любимый в народе, встречается не только в ювелирных украшениях, но и в резьбе по дереву, по металлу, в коврах, картинах и посуде.

Смуглые лица монголок обычно украшают серьги изогнутой и продолговатой формы в виде полумесяца, часто с длинными подвесками. Форма серег подбирается с учетом возраста: у девушек — обычно небольшие сережки из сплошного металла или с прозрачным камнем, у молодых женщин — крупные серьги с длинными подвесками и яркими камнями, у пожилых — тонкие серьги, без камня.

Наряду с колоритными, чисто национальными изделиями мелькала безликая бижутерия, синтетические камни и имитации.

Мунхтогтох морщился, глядя на синтетику, и мечтательно провозглашал тост за то время, когда монгольские женщины смогут надеть украшения из огненного камня, хризолита и всей палитры открытых его партией камней.

В препраздничные дни Мунхтогтох выполнил свое обещание и познакомил меня с достопримечательностями столицы. Мы побывали с ним в Государственной Публичной библиотеке, в фондах которой хранится более двух миллионов книг и рукописей на санскритском, тибетском, китайском и монгольском языках.

Здесь хранится и священная буддийская книга «Джа-дамба» («Восемь тысяч»), состоящая из восьми тысяч стихов. По свидетельству крупнейшего монгольского историка Д. Майдара, бумажные листы для нее покрывали весьма необычной смесью, состоящей из сажи, головного и спинного мозга барана, клея и сахара, после чего шлифовали до получения глянцевой поверхности. Затем на черных листах писали тексты минеральными красками, изготовленными из золота, серебра, платины, бирюзы, жемчуга, коралла, лазурита, меди и железа. Переплет этой книги, написанной в XI в. в Тибете, украшен золотым изображением Будды.

Другим уникальным памятником искусства является тибетско-китайско-монгольский словарь «Сандуйнджу» из 10 томов, весящий около 500 кг. Страницы этого творенья монгольских мастеров изготовлены из тонких серебряных пластин, которые накатывались на специальную форму — матрицу — с вырезанным на ней текстом. Выпуклые строки на серебряных пластинах покрыты золотом, а титульные листы украшены кораллами и жемчугом.

В этом удивительном музее воистину драгоценных книг хранятся буддийские энциклопедии, книги по философии, медицине, астрономии, искусству и математике. Труды древних ученых писались от руки, печатались в буддийских монастырях, вырезались, чеканились и даже вышивались, пример тому — единственная в своем роде книга «Итгэл» («Верование»), вышитая желтыми нитками на черном шелке.

Большой интерес представляют хранящиеся в Публичной библиотеке книги (сутры) по народной медицине на монгольском и тибетском языках. В них подробно описаны средства и способы лечения многочисленных (более полутора тысяч) болезней. В лечебных целях применялись вещества растительного, животного и минерального происхождения.

Монгольский медик Дандар (уроженец Хангая), автор знаменитого трактата по медицине «Джуши», описал 200 лекарственных растений, многими из них широко пользовалось население. Так, сильнодействующим средством считался астрагал, аналогичный по действию корню женьшеня. Для лечения пневмонии и простуд применялась звездочка развилистая, а пустынное растение циноморий джунгарский успешно излечивало гипертоническую болезнь.

Многие растения из древних лечебников получили призвание и в наши дни, другие еще ждут своего часа. К их числу следует отнести левзею сафлоровидную, которая считалась средством, устраняющим усталость и повышающим настроение. Современные монгольские медики нашли, что это растение содержит тонизирующие вещества, благотворно воздействующие на весь организм. Другим примером является барбад — растение, успешно применявшееся для лечения сердечно-сосудистых заболеваний. Монгольский ученый доктор Хайдав путем тщательных исследований тибетских лечебников установил, что под этим названием подразумевается один из видов адониса. Лекарство, полученное в лаборатории доктора Хайдава, оказалось очень эффективным для лечения сердечно-сосудистых заболеваний.

Лекарства животного происхождения приготовляли из рогов оленя и косули, из мускуса кабарги, из мяса змей и дикого козла, птиц, рыб и некоторых видов насекомых.

Широкое признание во многих странах получила сейчас иглотерапия, зародившаяся до нашей эры и подробно описанная в тибетско-монгольской медицинской литературе. Она применялась для лечения почти 500 заболеваний. Современная монгольская медицина унаследовала и развила чудодейственную иглотерапию. Успех лечения зависит от многих факторов: удачного выбора точек на теле больного (а их около 600), глубины ввода иглы, продолжительности се введения, размеров и материала, из которого игла сделана. Самыми лучшими и дорогими являются золотые и серебряные иглы, чаще же применялись обычные стальные длиной до 2 см и толщиной 0.3–0.5 мм. Иглотерапия хорошо зарекомендовала себя при лечении радикулита, эпилепсии, полиомиелита, неврастении, желудочных и инфекционных заболеваний. Она доказала мудрость древней медицины, рассчитывавшей не на чудо, а на знание анатомии человеческого тела.

Очень не хотелось покидать библиотеку с ее удивительными хранилищами драгоценных книг, где столько довелось увидеть и узнать от любезного директора и его помощников. Но впереди меня ждало еще много интересного, и в частности Музей изобразительных искусств, в экспозициях которого немало материалов, относящихся к каменному и бронзовому векам, к периоду существования на территории Монголии государств гуннов, тюрков и уйгуров.

Здесь можно было увидеть настенные росписи гуннов с изображением людей, животных, летящих птиц, поражающие своей выразительностью и лаконизмом. Внимание посетителей привлекали и керамические вазы, каменные изваяния древних тюрков и среди них скульптура тюркского полководца Кюль-Тегина. Исключительный интерес представляли находки, сделанные при раскопках древней монгольской столицы Каракорума, такие как серебряный и бронзовый сосуды с чеканными орнаментами, медные серьги, золоченый браслет, рисунки, элементы архитектурных украшений и другие предметы. Это свидетельствовало о высоком уровне мастерства древних монгольских кузнецов, литейщиков и ювелиров.

Много в музее и произведений монгольских художников. Монгольская живопись — Монгол зураг — весьма своеобразна и относится к так называемой плоскостной, не передающей перспективу изображения. В ней органически сплетаются реалистические элементы со стилизованным изображением отдельных объектов. Монгольские живописцы всегда применяли яркие, сочные краски, и к тому же самые долговечные — ведь они приготовлялись из минералов. В основном использовались любимые народом красный, синий, белый, зеленый и желтый цвета. Среди многих замечательных картин покоряет все же одна — «Один день Монголии», выполненная выдающимся монгольским живописцем Марзаном Шаравом. В этой картине, насыщенной массой жанровых сцен, художник сумел, как никто другой, рассказать о жизни своего парода..

Марзан Шарав — первый монгольский художник, создавший портрет В. И. Ленина. Великий вождь трудящихся изображен на фоне земного шара в обрамлении; красных знамен. В верхней части картины — пятиконечная звезда в расходящихся лучах солнца, в нижней — распускающийся цветок лотоса. Этим традиционным символом художник выразил основную идею произведения — ленинское учение священно и прекрасно.

Побывали мы с Мунхтогтохом и в Центральном государственном музее столицы. Исключительный интерес: представляет его палеонтологический зал, где экспонируются уникальные находки, сделанные в одном из живописнейших мест пустыни Гоби — долине Немегт. Здесь, польские, советские и монгольские специалисты открыли: целое кладбище динозавров, населявших Гоби в мезозойскую эру. Поражают кости этих гигантских ящеров, прекрасно сохранившиеся яйца и, конечно, выставленный в центре зала 20-метровый скелет гигантского динозавра..

Мое внимание привлек и отдел, где экспонировались, полезные ископаемые, такие как золото, серебро, медь, олово, вольфрам и другие металлы, неметаллические и горючие полезные ископаемые — плавиковый шпат, фосфориты, горный хрусталь, соли, асбест, слюда, графит, уголь, нефть. В небольшом количестве были представлены самоцветы и изделия из них. На самом видном месте красовалась 150-килограммовая глыба нефрита, из-за которого мы затеяли поиск в Баянхонгорском аймаке. Только теперь стало известно ее саянское происхождение, и она представляла уже сугубо исторический интерес.

Лучшая, на мой взгляд, экспозиция минералов, в том числе и самоцветов, оказалась в Минералогическом музее Политехнического института. Одна из важнейших задач этого музея — пропаганда научных знаний и популяризация достижений геологических наук. В музее ведется научная работа, результаты которой опубликованы в минералогических сборниках. Осуществляется обмен минералами и информацией с соответствующими учреждениями Советского Союза и других социалистических стран. Этот музей — не просто хранилище минералов, благодаря инициативе и кипучей энергии его руководителя монгольского ученого Ж. Лхамсурэна он превратился в своего рода минералогический центр. Ж. Лхамсурэн с большим интересом отнесся к нашим находкам, а в дальнейшем оказал неоценимую помощь в их исследовании и популяризации.

Знакомство с достопримечательностями монгольской столицы принесло мне немало ярких впечатлений. Оно помогло лучше узнать богатую и самобытную культуру народа, бережно относящегося к своему ценному наследию и успешно развивающего накопленный опыт. Как специалисту мне были интересны и музейные встречи с камнем. Они наглядно свидетельствовали о той немаловажной роли, какую играли самоцветы в многовековой истории монгольского народа. Хотелось надеяться, что каменные цветы Земли сохранят свое значение и в современной жизни Монголии.

Итоги

Вскоре после ноябрьских праздников в Центральном геологическом управлении начался прием полевых работ. Специальные комиссии, созданные из руководства управления, аппарата министерства и группы специалистов, в присутствии исполнителей критически рассматривали материалы каждой партии, оценивали результаты ее работ и выносили решение.

Материалы партии «Цветные камни» вызывали повышенный интерес как новизной самого дела, так и распространившимися слухами о находках диковинных самоцветов. Послушать наш доклад и оценить результаты собственными глазами пришли многие геологи. И партия «Цветные камни» показала товар лицом, выложив на стол весь букет собранных самоцветов. Для сравнения были выставлены и аналогичные камни из других стран, хранившиеся в музее партии. И вот теперь рядом с оранжево-красным монгольским пиропом величиной с грецкий орех лежали рубиново-красные чешские пиропы стандартных размеров (2–5 мм), а по-соседству с оливиновой бомбой и россыпью зерен монгольского хризолита — аналогичные зерна его якутского собрата; труднее оказалось с лунным камнем, ибо сравнивать его было не с чем — аналога не нашлось ни в музее Политехнического института, ни в нашем. Ювелирно-поделочные камни — голубой халцедон и родонит — были выставлены уже обработанные, в виде полированных пластин и плоских вставок. Удалось Мунхтогтоху «обыграть» и пушкинитовый кошачий глаз, сделав из него два опытных кабошона. Все это было наглядной иллюстрацией к нашим материалам — геологическим картам, схемам, полевым дневникам и многим документам, а также к нашим доводам.

Всеобщее внимание сразу привлек пироп, который, казалось, затмил все остальные, не менее замечательные самоцветы. И именно пироп оказался тем камнем преткновения, из-за которого разгорелись страсти. Наряду с громадным интересом к этому таинственному минералу, который прогнозировал в Монголии сам академик А. Е. Ферсман, возникли вполне естественно и сомнения: а тот ли это пироп? Судя по оранжево-красному цвету, он заметно отличался от чешского граната и, возможно, имел иной состав. Минеральный и химический анализы нашего минерала, которые спешно были сделаны в лаборатории, не могли достаточно убедительно подтвердить его пироповую природу.

А каковы его ювелирные качества? Сможет ли он конкурировать с чешским пиропом? Эти вопросы занимали всех и требовали безотлагательного ответа. И потому, одобрив работу партии «Цветные камни», руководство распорядилось в кратчайшие сроки определить практическую ценность открытых самоцветов и в первую очередь пиропа, хризолита и лунного камня. Было решено провести испытания этих минералов в камнерезном цехе Комбината бытовых услуг и изготовить из них опытные ювелирные изделия. Для выяснения состава пиропа и его свойств направить пробы в ЧССР: интересно было знать мнение специалистов страны, где гранат является национальным камнем.

Таким образом, дальнейшая судьба открытых нами самоцветов теперь целиком зависела от результатов испытаний. Не теряя веры в счастливую судьбу своих камней, мы подготовили необходимый материал. Им, как и следовало ожидать, сразу заинтересовался Ж. Чойнзон из Комбината бытовых услуг. Один из опытнейших мастеров-камнеобработчиков, он с присущим ему энтузиазмом взялся обыграть наши камни. Одновременно пробы пиропа были отправлены в Пражский институт геологии и в Ленинград, в Институт ювелирной промышленности, для Л. А. Попугаевой. На это были свои основания — ленинградский геолог Лариса Анатольевна Попугаева руководила в то время Лабораторией камнесамоцветного сырья вышеупомянутого института.

Специалисты хорошо знали эту невысокую белокурую женщину, открывшую первое коренное месторождение алмазов в нашей стране. Она первая блестяще применила на практике метод поисков алмазов по пиропу. Этот метод затем широко и успешно использовался многими геологами при поисках кимберлитовых трубок в Якутии. А на монгольской земле, ведя поиск по пиропу и раскручивая пироповые нити, мы вышли на его россыпь и коренной источник. Несмотря на непреходящую славу первооткрывателя, Л. А. Попугаева оставалась поразительно скромной, лишенной какой-либо корысти и тщеславия. Она была патриотом камня, который являлся главным ее делом и главным интересом в жизни. Всегда неугомонная и одержимая новыми идеями, Л. А. Попугаева объездила более сотни месторождений и проявлений самоцветов, чтобы самой на месте определить их качество и возможности использования в промышленности. Она исследовала среднеазиатскую бирюзу, казахстанский гематит, памирский лазурит, пиропы и хризолиты Якутии. Ее можно было встретить в экспедициях, научно-исследовательских институтах, на камнеобрабатывающих предприятиях и ювелирно-гранильных фабриках. Она бралась за все, что касалось камня, его популяризации и внедрения в промышленность. И несмотря на огромную занятость, к ней постоянно тянулись геологи и камнерезы, специалисты и любители-коллекционеры за советом и помощью. И на всех и на всё у нее находилось время.

Ларису Анатольевну увлекли мои рассказы о монгольских самоцветах, в особенности заинтересовал любимый ее «конек» — пироп, и она согласилась помочь нам в исследованиях. И вот теперь мы ждали ее ответа, ждали и волновались в душе. Ответ пришел сравнительно быстро. Сначала это было поздравление в восторженных тонах: «Поздравляю, приветствую! Безмерно рада за Монголию, ура! Не могу без эмоций — это так важно и интересно! Л. Попугаева». Затем в министерство пришло подробное письмо с результатами исследований пиропа. Анализы подтверждали, что изученный минерал принадлежит магнезиально-алюминиевому гранату — пиропу. В то же время монгольский пироп отличался от своего якутского собрата оранжевым оттенком. Причина заключалась в его низкой хромистости и повышенном содержании титана. Примесь хрома в гранате (так же как и в рубине) придает ему рубиново-красный цвет, хром «зажигает» в минерале огонь, делая его похожим на раскаленный уголек. Примесь же титана придает пиропу оранжевый оттенок, создает в нем живой и теплый цвет пламени костра.

Окраска монгольского пиропа понравилась Л. А. Попугаевой, хотя она и заметила, что на мировом рынке особенно ценятся его рубиновые и кроваво-красные разновидности. «Ищите среди ваших пиропов хромсодержащие рубиново-красные разности, они должны быть! — писала Л. А. Попугаева. — Интересно, как выглядит монгольский пироп в огранке? Очень бы хотелось взглянуть своими глазами на монгольские чудо-месторождения. Увы! Врачи не выпускают — говорят, что меня надо беречь, как хрустальную вазу. Но вы же знаете, что это все не для меня!». Мы знали кипучую натуру Попугаевой, знали, что спокойная сидячая жизнь годится для кого угодно, только не для нее. Загоревшись монгольскими самоцветами, она помогала исследовать их, волновалась за их судьбу и жадно следила за нашими работами. Но этого ей было мало. И Л. А. Попугаева все порывалась съездить в Монголию, чтобы самой все увидеть и помочь, еще не зная, что судьба отпустила ей слишком мало времени…

Вслед за ответом Л. А. Попугаевой из Праги поступило заключение о результатах исследований пробы пиропа в Институте геологии. Чехословацкие минералоги с большим интересом отнеслись к монгольскому гранату и после тщательных анализов установили его пироповую природу. Они сравнили «новорожденный» пироп из центра Азии со своим знаменитым пиропом («богемским рубином») и нашли различия и сходства между собратьями. Было отмечено низкое содержание в монгольском пиропе хрома, являющегося главным красителем чехословацкого пиропа (так же как и якутского). Из-за недостатка хрома монгольскому пиропу немного не хватало того жара, которым горят лучшие чехословацкие пиропы — те самые «богемские рубины», которым А. Бауэр посвятил вдохновенные строки: «В отблеске граната — отблески свежей капли крови, просвечивающей на солнце, капли благородного красного вина. Его огонь — огонь красной искры, вылетевшей из раскаленной плиты во мглу и сумерки зимнего вечера». И тем не менее за монгольским пиропом были признаны и несомненные достоинства: по чистоте и прозрачности он не уступал чехословацкому, а но величине зерен превосходил его. И еще: несмотря на внешние различия, оба пиропа имели поразительно сходные геологические условия образования. Пиропоносные россыпи Чешского среднегорья сформировались за счет разрушения вулканических пород — базальтовых брекчий, содержащих глубинные включения пироповых перидотитов (тех же самых, что и в Монголии). Подобно монгольскому Шаварын-цараму, чешские россыпи имеют вид шлейфов, спускающихся от коренных источников — вулканических жерл, при этом содержание пиропа в песчано-галечниковом слое россыпи и величина его зерен уменьшаются по мере удаления от вулканического жерла.

Обычно размеры чешского пиропа незначительны — 3–5 мм, реже встречаются зерна более 5 мм. Изредка находили крупные «богемские рубины» величиной с лесной орех, которые по цене приравнивались к настоящему рубину. Здесь же, на обширной равнине вблизи местечка Требницы (в Северной Богемии), были найдены и самые крупные пиропы в мире. Один из них размером с голубиное яйцо и весом 633.4 карата хранится наряду с другими реликвиями на своей родине, в музее Требницы, другой уникальный пироп — весом 468.5 карата — в обрамлении более мелких пиропов и бриллиантов украшает Орден Золотого Руна. Эта реликвия, принадлежавшая королям Саксонии, ныне хранится в сокровищнице музея «Зеленый свод» в Дрездене.

Пироп — камень удивительной и трудной судьбы. И в истории чешского пиропа были свои взлеты и падения. После долгого забвения в новой социалистической Чехословакии возродился гранатовый промысел на современном техническом уровне. Изготовлением ювелирных изделий из пиропа занимаются уже не артели, а крупное государственное предприятие «Гранат» в г. Турново. Украшения, созданные искусными ювелирами из фирмы «Гранат», — серьги, перстни, пироповые браслеты и многое другое — широко известны и пользуются таким же спросом, как чешский хрусталь, чешское стекло и бижутерия. Растущая «гранатовая» промышленность предъявляла к горно-геологической службе все более повышенные требования. А между тем богемские россыпи, которые отрабатывались с середины XVIII в., были уже истощены. Вот почему, отметив достоинства монгольского пиропа, открытого в братской социалистической стране, чехословацкие специалисты увидели в нем возможный заменитель «богемского рубина».

Итак, монгольский пироп получил «международное признание», как выразился по этому поводу Мунхтогтох, собравший нас, чтобы сообщить столь радостное известие. Теперь дело было за местной промышленностью.

В то время в Улан-Баторе создавалась первая отечественная ювелирно-гранильная фабрика. Это событие не могло не польстить профессиональной гордости монгольских дарханов — мастеров по обработке камня и ювелиров. Они ждали его как праздника. И, работая пока еще в небольшом цехе Комбината бытовых услуг, они готовились к его встрече, готовились показать свое возросшее искусство. Они ждали от геологов новых и хороших ювелирных камней. Первыми ласточками для них была наша триада — пироп, хризолит и лунный камень самоцветы непривычные и во многом загадочные, особенно лунный камень. Однако это никого не остановило, все дарханы потянулись к огранке камней.

Огранка ювелирного камня складывается из нескольких последовательных операций: предварительного осмотра, разметки, распиливания, обдирки (придания формы), огранки, шлифовки и полировки. Процесс этот довольно ответственный, требующий практического опыта и знания особенностей камня — его структуры, твердости, спайности, показателя преломления и т. д.

Наш старый знакомый — мастер Чойнзон-гуай хорошо знал особенности многих камней. Поэтому именно он первый приступил к обработке неведомых самоцветов. Камень дался не сразу. Чойнзон тщательно просматривал каждый камень, выбирал его оптимальный раскрой с учетом дефектов и возможной формы огранки и только затем приступал к обработке. Иногда при обработке камень неожиданно лопался по невидимым микротрещинам, и работу приходилось начинать сначала. Это был нелегкий эксперимент, во время которого узнавался характер камня и складывались определенные приемы его обработки. Легче всех в обработке был весьма однородный светлый и прозрачный хризолит. Чойнзон придал ему одинарную бриллиантовую огранку формы «роза», при которой на верхней и нижней частях граненого камня находилось по восьми граней. Тот же тип огранки он применил для мелких и светлых пиропов. Крупные темноокрашенные пиропы, ограненные «розой», слабо просвечивались и хуже смотрелись. И тогда Чойнзон применил к ним уплощенную ступенчатую огранку в форме квадрата или прямоугольника, а для очень темных камней — древнюю индийскую огранку в виде блюдечка. Это увеличивало прозрачность камней и в полной мере выявляло их красивый цвет.

Больше всего пришлось повозиться Чойнзону и его помощникам с пушкинитом и лунным камнем. Эти слабо просвечивающие и очень хрупкие самоцветы капризны в обработке и требуют сугубо индивидуального подхода. Чойнзон придавал им гладкую полусферическую форму кабошонов, постоянно менял высоту кабошона и делал ее то равной, то больше или меньше радиуса камня. Этим он старался поймать и усилить эффект бегающего «кошачьего глаза» в пушкините или увеличить серебристый отлив в лунном камне. Камни часто слоились, раскалывались по мелким трещинкам, иногда в конце обработки оптический эффект вдруг исчезал.

— У-у, самурай! — замахивался на камень один из помощников Чойнзона.

— Зачем обижаешь камень? — вступался за него Чойнзон. — Ты поймай в нем красоту — она не всегда сама наружу выходит! На то ты и творец прекрасного!

Эксперименты продолжались, постепенно узнавались особенности нового сырья. Наконец, были получены граненые камни различной формы размером от «искры» (3 мм) до 20 мм. И опытный алтан-дархан (ювелир) заключил самые лучшие из них в легкую и изящную оправу из благородных металлов, использовав при этом традиционный монгольский орнамент. Особенно популярен у монгольских дарханов символический знак «ульдзий» в виде клетчатого и криволинейного переплетения. Другим излюбленным узором являются лепестки лотоса. Украшая любую вещь орнаментом, монгольские дарханы свято чтут заповедь выдающегося мастера монгольского декоративного орнамента Манибадара: «Украшать вещь надо с умом — чтобы она доставляла радость и тому, кто ею владеет, и тем, кто на нее смотрит и любуется. А главное, чтобы украшения всегда напоминали человеку о счастье и добре, делали его сердце чище. В этом, а не в пестроте суть. Пестра и змея, но она зла. А человеку и себя и вещи злом украшать не следует».

Эти замечательные слова вспомнились мне на художественном совете, который состоялся вскоре после изготовления всех пробных изделий из новых самоцветов — перстней, серег и запонок. Камень и благородный металл удачно сочетались, не подавляя, а взаимно дополняя друг друга. И не было в изделиях повторений, так же как не было в них ничего вычурного и художественно нецелесообразного. Ничего лишнего — таков эстетический идеал монгольского ювелира. Мы смотрели на наши камни, как бы заново рожденные, смотрели и любовались ими.

Самоцветы были одобрены местной промышленностью, в особенности пироп и хризолит. С вводом в строй новой ювелирно-гранильной фабрики решено было начать их массовое производство. Сдержанным был интерес к пушкиниту и лунному камню — относительно трудоемким и требующим особо тщательной обработки. С ними еще предстояло поработать и мастерам, и геологам.

Итак, ореол тайны с монгольского пиропа был окончательно снят, появилось новое ювелирное сырье, готовилось к обновлению ювелирно-гранильное производство. А перед геологами вставали уже новые задачи.

Год синего тигра

Новый, 1974, год мы встречали еще в старом помещении, с которым пришло время расстаться — партию «Цветные камни» переселяли в новое просторное здание. Это был приятный новогодний подарок геологического руководства самоцветчикам. Партия «Цветные камни» стояла на пороге больших перемен, и недаром в новогодней стенной газете появилось изображение тигра, несущего в своей пасти цифры 7 и 4, а на новогоднем столе красовался бумажный тигр — символ наступающего года. На стене висел лунный тибетско-монгольский календарь, в котором годы именуются по названиям животных. Этот календарь, введенный в Монголии еще в 1027 г., состоял из 60-летних (больших) Циклов. Каждый большой цикл разделялся на пять малых, 12-летних, циклов, начинавшихся с мягкого и урожайного года мыши (хулгана). Мышь у народов Юго-Восточной и Центральной Азии, как пишет академик Б. Ринчен, «соответствует рогу изобилия европейцев». За годом мыши следовали годы быка, тигра, зайца, дракона, змеи, лошади, овцы, обезьяны, собаки, свиньи. Поскольку в полном 60-летнем цикле одно и то же животное встречается 5 раз (через 12 лет), то для уточнения года введены 5 цветов: синий, красный, желтый, белый и черный. 1974 год — были годом синего тигра.

— Что несет этот год по Вашему календарю? — полюбопытствовал я у старого дархана, сведущего в сложной и любопытной тибетско-монгольской символике.

— Это год твердый, нелегкий, — пророческим тоном произнес он. — Тигр у нас символизирует храбрость и мужество, а синий цвет — надежду. Вот два качества, которые нужны всем в этом году!

Наступил Новый год. Незаметно прошел темный и морозный январь, заполненный разнообразной работой. В этот камеральный период геологи обрабатывали собранные летом материалы и составляли проект будущих разведочных работ на открытом месторождении Шаварын-царам.

Однообразие холодных зимних дней, протекавших в напряженной работе, прервалось в первых числах февраля праздником Цаган-сар (Белый месяц). Это монгольский Новый год по лунному календарю, который отмечался монголами с давних пор. Об этом поведал нам Марко Поло, посетивший Монголию в 1286 г.: «Год у них начинается в феврале. По обычаю все одеваются в белое, и мужчины и женщины, всякий как может. Белая одежда у них почитается счастливой, поэтому они и одеваются в белое, чтобы было счастье и благополучие… Князья и рыцари, да и весь народ друг другу дарят белые вещи, обнимаются, веселятся, пируют, и делается это для того, чтобы счастливо и подобру прожить весь год».

Сейчас Цаган-сар, сохранив традиционные обряды, наполнился новым содержанием. В это время у аратов начинается прием приплода у скота, и Цаган-сар официально считается Днем скотоводов, но отмечают его все, ибо традиции надо уважать, как старших.

Будучи приглашенным на празднование Цаган-сар, я имел возможность познакомиться с некоторыми ритуалами, сопровождающими этот праздник.

Вечером в канун Нового лунного года в каждой семье устраивается так называемый битулэг — праздничный ужин, соответствующий нашим проводам старого года. Готовятся самые лучшие блюда, и в их числе самое излюбленное — бараний крестец с жирным курдюком. К угощениям подаются молочное вино и кумыс. Новый год встречают не в полночь, как у нас, а ранним утром наступившего года. Все одеваются в праздничные халаты — дэлы и поздравляют друг друга, начиная с самых старших в семье. По традиции им преподносят пиалу с молоком на голубой ленте — хадак — это пожелание здоровья и долголетия. Затем все идут поздравлять соседей.

Хозяин встречает гостей у юрты, и здесь начинается ритуал поздравления, хорошо описанный монгольским ученым Дамдинжавыном Майдаром: «Входящий обязательно протягивает старшему обе руки, обращенные ладонями вверх и, низко склонившись, произносит слова приветствия: „Та амар сайн байна уу?“, что означает: „Благополучны ли Вы?“. В ответ старший, кладя свои ладони на руки младшего, говорит: „Амар байна уу“ — „Здравствуйте“. При этом младший преподносит старшему хадак. Открытые ладони означают, что он вошел с открытым сердцем и добрыми намерениями. Руки младшего обязательно находятся под руками старшего в знак того, что он будет всегда поддерживать его в трудную минуту». После взаимных приветствий гость (или гости) проходит к маленькому столику — ширээ, где приготовлено угощенье. Сначала он принимает от хозяйки полную пиалу с молочным чаем или кумысом, а затем от хозяина — чарку водки. Принимая ее, гость должен высказать добрые пожелания хозяину и его дому. У монголов это получается хорошо — они облекают свои пожелания в цветастую, а порой и стихотворную форму. Посидев немного и обменявшись подарками, гость и хозяева выходят из юрты и идут к соседу. И так до тех пор, пока не будут обойдены все юрты айла. А затем все араты, оседлав лошадей, скачут в сомон или аймачный центр, где во Дворце культуры торжественно завершается праздник скотоводов.

После Цаган-сара в нашей геологической жизни наступили перемены — решением министерства при Центральном геологическом управлении Улан-Батора была создана экспедиция нерудного сырья, куда влилась и наша партия «Цветные камни». С. Мунхтогтох стал начальником новой экспедиции, а Тумур возглавил партию самоцветчиков. Теперь у нас намного расширились и усложнились задачи геолого-разведочных работ: помимо привычного нам самоцветного дела предстояло вплотную заняться облицовочным сырьем — мрамором, гранитами, а также строительными материалами — глиной, стекольными песками, гравием. С этого года на новую ступень поднималось и наше камнесамоцветное дело — нужно было готовить к освоению месторождения ювелирного сырья. На Шаварын-цараме предполагалось провести разведочные работы для определения запасов всех видов камней в россыпи. Здесь же намечалась и опытная добыча для обеспечения сырьем готовящейся к открытию новой ювелирно-гранильной фабрики.

Реорганизация проходила в известных муках, но не приостановила текущей геологической работы. Приятным был переезд в новое здание. Дни в конце февраля стояли еще морозные, но уже достаточно длинные и по-весеннему солнечные, и от этого настроение у всех поднималось.

Приятным событием было и создание при экспедиции камнеобрабатывающего цеха для производства опытных изделий. Его оснастили новым камнерезным и шлифовально-полировальным станками. Вскоре поступил и заказанный Мунхтогтохом ограночный станок, и наши камнерезы стали осваивать основы гранильного искусства. При этом они не подражали маститым дарханам, а старались найти свои пути к камню. И многое им удавалось. Не имея специальной подготовки, но обладая природным художественным вкусом, смекалкой и любовью к камню, молодые камнерезы, возглавляемые Д. Буяном, делали успехи, их искусство росло на глазах. Они научились выполнять камнерезные изделия любой сложности — от резных плоских и объемных до огранок различной формы. И все свое уменье и профессиональную зрелость камнерезы из партии «Цветные камни» показали при создании монументальной мозаичной картины «Каменный лотос» для Дворца бракосочетания.

И как прежде, опытные изделия камнерезов выставлялись на суд художественного совета, где собирались геологи, камнерезы, художники и представители торговли. На таких малых, «хуралах» со всех сторон «прощупывали» выставленные работы, определяли их достоинства и недостатки, лучшие рекомендовались для внедрения в промышленность.

Продукция камнерезного цеха украшала и заново созданный Музей цветного камня, разместившийся в просторном и светлом помещении, оборудованном застекленными витринами и стендами. Только здесь можно было увидеть уникальные художественные изделия, выпуск которых в массовом масштабе был невозможен. Помимо изделий из камня выставлялись здесь и минералы и горные породы более чем из 100 месторождений и проявлений Монголии. Был выставлен в музее и экзотический материал из Шаварын-царама: оливиновые бомбы размером с хорошую дыню и, конечно же, огненный камень. Для пущего эффекта подвели к нему подсветку, и камень горел в полумраке оранжевым пламенем. Он дарил радость всем, кто посещал музей экспедиции — от простого арата до министра. Сюда приходили не просто «поглазеть» на диковинки и «красивости», а соприкоснуться с миром прекрасного, увидеть одухотворенную красоту в застывшем камне.

Весной 1974 г. среди геологов экспедиции царило обычное оживление. После завершения всех камеральных дел, после сдачи проектов и отчетов засидевшиеся в помещениях геологи потянулись в поле. Размах работ в новом сезоне был значителен. Полевые отряды новой улан-баторской экспедиции дружно отправились на поиски месторождений самых разнообразных нерудных полезных ископаемых — самоцветов, облицовочного сырья и строительных материалов, в которых остро нуждалась республика. Важность этих работ была очевидна для всех.

Тяжелое бремя административных и хозяйственных дел легло на широкие плечи Мунхтогтоха. Большая карта Монгольской Народной Республики, висевшая в его кабинете, была испещрена кружочками, квадратиками, цифрами и походила на план наступления. Так были обозначены объекты работ его экспедиции, отстоящие на многие десятки и сотни километров от Улан-Батора. И был среди этих объектов один сокровенный, сиявший алым цветом в центре Монголии. К нему невольно тянулся взор Мунхтогтоха и всякий раз теплела душа. Этим объектом был Шаварын-царам — царство огненного камня. Его тянуло туда, где должна была начаться разведка пиропоносной россыпи. Вместе с геологами на Шаварын-царам направлялся отряд геофизиков во главе с А. Гуррагчаа (тезкой будущего монгольского космонавта) и советским консультантом О. И. Климбергом.

Геофизики, вооруженные своими приборами и соответствующими методами, основанными на различии физических свойств пород, должны были помочь геологам установить местонахождение коренных источников пиропа и определить их размеры. Найденными на Шаварын-цараме неизвестными ранее в Монголии вулканическими брекчиями с включениями оливиновых бомб и других мантийных пород заинтересовалась наука. Слово «Шаварын-царам» все чаще и чаще стало звучать на научных совещаниях и конференциях, появилось оно и в печати. А летом на Шаварын-царам собирались приехать ученые из Москвы и Новосибирска, представляющие Академию наук СССР и Научно-исследовательскую лабораторию «Зарубежгеология». Судя по всему, на Шаварын-цараме должен был быть исключительно интересный и плодотворный сезон. И, глядя на алевший в центре карты кружок, Мунхтогтох огорчался, что не сможет принять непосредственного участия в работе самоцветчиков.

Партия «Цветные камни», возглавляемая Тумуром, выехала в поле одной из первых — в начале мая. На сей раз, проезжая по извилистым дорогам Хангая, мне удалось заглянуть в одну из его достопримечательностей — Каракорум. Каракорум (монголы его зовут Хархорин) — небольшой белоснежный поселок на реке Орхон. А рядом с новым Хархорином, в каких-нибудь сотнях метров, — старый город, ушедший в землю.

Знаменитая столица монгольских ханов была разрушена и сожжена до основания в 1380 г. войсками Минской династии. От сказочно прекрасного некогда города остались одни курганы, изборожденные многочисленными ямами и рвами археологических раскопок, да гранитная черепаха весом в несколько тонн. На каменной спине черепахи выдолблено чашеобразное углубление, в которое вложены мелкие монетки, ленточки, разноцветные камешки — это приношения стражу священного города. Я тоже, не удержавшись, кладу в нее свою скромную лепту. Много повидала на своем долгом веку эта немая представительница древней истории. При ней наступил расцвет Каракорума, возникшего в XIII в. после завоевательных походов монгольских ханов.

В Каракоруме побывали многие европейцы, оставившие свои описания единственного тогда монгольского города. Фламандец Вильгельм Рубрук, посетивший Каракорум в 1253 г., восторженно описывает большой дворец «Тысячи спокойствия» Мункэхана, одним из достопримечательностей которого было дерево-фонтан. Его соорудил из чистого серебра искусный французский мастер. По свидетельству Рубрука, у основания дерева сидели четыре серебряных льва, изрыгавших из пасти кобылье молоко. Ствол же дерева обвивали четыре золотых змея, из пасти которых в чаши лилось вино, кумыс, гал (напиток из меда) и рисовое пиво. А вершину чудо-дерева венчал золотой ангел с серебряной трубой. Возвратившись из грабительских походов, монгольские ханы устраивали возле этого «питейного дерева» грандиозные пиршества.

Богиня Тара. Бронза. Уменьшено в 2 раза.

Есть в описаниях европейских путешественников и упоминания о русских мастерах, живших в Каракоруме. Так, Плано Карпини пишет об одном из них по имени Косьма, «бывшем золотых дел мастером у императора и очень им любимым».

В Каракоруме трудились лучшие мастера-ювелиры, кузнецы, оружейники, вывезенные монгольскими ханами из разных стран, — русские, французы, армяне, персы, индусы, китайцы, что подтверждается археологическими раскопками.

На месте разрушенного Каракорума в XVI в. по велению Абатайхана был построен укрепленный буддийский монастырь Эрдэнэ-дзу, который сохранился и поныне. Теперь здесь музей, и мы в сопровождении гида знакомимся с этим религиозным центром старой Монголии.

Монгольская ритуальная маска.

Снаружи монастырь обнесен крепостной стеной с монументальными белыми башнями — субурганами. Субурган — сооружение ступенчатой формы, оканчивающееся золоченым шпилем, которое ставили на могилах знатных лам и ханов. На просторном дворе монастыря сохранились храмы. Они сверкают на солнце золочеными крышами пагод, выкрашенных в красные, синие и зеленые цвета. Внутри храмов — полумрак, и в нем проступают златоликие боги-бурханы: множество бурханов разных рангов и размеров. Посреди, как и положено, — главная статуя Будды с застывшей на золотом лице улыбкой, а по бокам от него — бурхан правосудия и бурхан медицины. Воздух напоен благовониями. Тишина нарушается лишь тихим и мелодичным звоном колокольчиков, подвешенных к крышам храмов. Посетителя невольно охватывает странное ощущение нереальности, отрешенности, словно он попал в давно минувшие века. И вдруг эту сказочную тишину прорезают стрекочущие звуки мотоцикла. Это уже голос настоящего времени, так близко подошедшего к древности.

И снова Шаварын-царам. Через неделю геологи-самоцветчики открыли там второй полевой сезон. Место для лагеря выбрали прежнее, на правом берегу Нарын-гола, в устье того пиропового ручья, который привел к Шаварын-цараму. Поставили на высокой речной террасе юрты, оборудовали на реке бутары для промывки проб, и застучали в Солнечной долине топоры. Это начали возводить первый деревянный дом — основу будущего поселка будущей Хангайской экспедиции.

Деятельный и импульсивный Тумур, не терявший ни при каких обстоятельствах оптимизма и юмора, поспевал без надрыва делать все необходимое: обеспечивать бесперебойную работу автотранспорта, доставляющего проходческие бригады к Шаварын-цараму и обратно в лагерь, снабжать партию свежим мясом и молоком (а иногда кумысом), руководить строительством и обработкой привозимых с участка проб.

Мы с Намсараем все дни проводили на Шаварын-цараме. Там во всю кипела работа: проходчики копали шурфы по россыпи, а на ее поверхности уже призывно желтели отвалы шурфов, скрывающие в себе драгоценные камни. Из них отбирались так называемые мелкообъемные пробы (по 0.5–1 м^3), которые отправлялись на машинах в лагерь. На берегу Нарын-гола пробы промывались в бутарах до получения пестроцветного минерального концентрата, из которого извлекались драгоценные компоненты: пироп, хризолит и лунный камень. Их раздельно взвешивали, описывали, скрупулезно оформляли документацию, а затем подсчитывали содержание самоцветов в каждой пройденной выработке. Результаты радовали и заставляли забывать о леденящих ветрах и липкой грязи, с трудом отпускающей из своих объятий.

В пробах шурфов содержалось значительное количество пиропа, в том числе высшего ювелирного качества. Поражали их размеры: основная масса была с горошину, но нередки были чистые и прозрачные экземпляры величиной с грецкий орех и даже крупнее. Всеобщее удивление и восторг вызвала находка уникального по размерам пиропа гладкой оплавленной формы размером 13х10 см, весившего 700 грамм. Это был самый крупный пироп из всех известных ранее. Все уникальные по размерам пиропы получали, подобно самородкам, крещение — им присваивали номера и благозвучные названия. Каждый такой камень по традиции окропляли молоком — на счастье, а затем дружно «обмывали» крепким хангайским кумысом.

Успешно решалась и задача выявления коренного источника пиропа. И здесь неоценимую помощь геологам оказала прибывшая на Шаварын-царам главная геофизическая сила экспедиции — молодой способный Гуррагчаа и опытный геофизик из Иркутска Олег Иванович Климберг. Творчески применяя различные геофизические методы и оперативно осуществляя их на практике, они помогли расшифровать геологическое строение месторождения. Особенно важно было уточнить местоположение и параметры коренного источника пиропа. Как мы и предполагали, жерло вулканического аппарата располагалось у подошвы горы и было перекрыто покровами четвертичных базальтов. Буровые скважины, пройденные в дальнейшем для подтверждения геофизической аномалии, вскрыли на глубине вулканическое жерло, сложенное пиропоносными базальтовыми брекчиями.

Кроме этого — основного — источника россыпи геофизики открыли в поле базальтов еще несколько аномалий аналогичного типа. Это свидетельствовало о том, что выявленный коренной источник, по-видимому, не единственный на Шаварын-цараме, и геологические поиски снова возобновились. Обследуя маршрутом северную часть площади, Намсарай открыл еще один неведомый ранее вулканический аппарат. Конус высотой около 100 м «сидел» на том же меридиональном разломе, что и шаварын-царамский. Среди черных шлаковидных брекчий Намсарай обнаружил здесь мелкие зерна пиропа.

Масштабы месторождения расширялись: по результатам геолого-геофизических исследований появились новые объекты для дальнейших разведочных работ. Наряду с этим продолжалось всестороннее изучение района месторождения.

В начале лета на Шаварын-цараме появились новосибирские петрографы — группа Феликса Леснова из Сибирского отделения Академии наук СССР. Исследователей интересовал вещественный состав пород, слагающих вулканическое жерло, в особенности находящиеся в них включения — оливиновые бомбы и пироповые перидотиты.

Отобранные группой Ф. Леснова пробы тщательно анализировались в лабораториях Новосибирска. В процессе их изучения открылись интересные факты. Возраст базальтовых брекчий из вулканического жерла, определенный калий-аргоновым методом, оказался равным 1.2±0.3 млн. лет. Это соответствовало плиоцену,[56] таким образом, пиропсодержащие породы Шаварын-царама оказались гораздо старше базальтов, слагающих вулканические конусы и лавовые покровы.

Интересными были результаты исследований обнаруженных нами обломков пироповых перидотитов, захваченных при движении магмы к поверхности. Изучение совместно встречающихся в них ассоциаций минералов позволило определить основные параметры, при которых происходила их кристаллизация: давление порядка 25 кбар и температура порядка 1100 °C, что соответствует глубинам 90—100 км. Естественно, что зарождение самой магмы происходило на еще более глубоких уровнях верхней мантии Земли.

Таким образом, подтверждался тот факт, что огненный камень является пришельцем из таинственной мантии Земли, а его сохранности (с небольшим оплавлением) способствовало быстрое движение магмы к поверхности во время эксплозивных (взрывных) извержений. Одним из доказательств глубинного происхождения пиропа были и находки в пиропсодержащих породах муассанита — карбида кремния, образующегося в условиях высоких давлений и температур.

Геолого-разведочные работы на Шаварын-цараме развивались успешно, и можно было рассчитывать на богатую россыпь драгоценных камней. Что касается облицовочных материалов — мрамора и гранита, — то похвастаться было нечем: мы искали, но не находили блочного камня, удовлетворяющего промышленность. Мне предстояла очередная поездка на мраморный объект вблизи г. Дархана, а затем на амазонитовые граниты вблизи Лун-сомона, но, как гласит тибетская пословица, «как лотос, растущий в воде, не знает, отчего по ней пробегают волны, так и человек не знает своей судьбы». Случилось так, что мне срочно пришлось выехать не к мраморным сопкам Дархана, а к известняковым берегам Волги.

Тот день в полевом лагере партии начался, как обычно. Мы собрались с Намсараем на Шаварын-царам и в ожидании машины завернули к аршану — небольшому минеральному источнику в 100 м от лагеря. Намсарай утверждал, что вода в нем целебная и сведующие араты используют ее для лечения каких-то недугов. Быть может, это и так, но меня привлекала прежде всего сама вода — чистая и ледяная, чуть-чуть с железистым привкусом, как наша ленинградская «полюстровская». Утолив жажду, мы наполнили минеральной водой наши фляжки — день предстоял жаркий. Вся долина Нарын-гола сверкала и переливалась яркими красками, залитая горячими снопами золотистого света. А над этой солнечной долиной распахнулось кристалльно-прозрачное и ярко-голубое, как монгольский хадак, небо. Оно излучало покой и надежду, что все переменится и устоится в нашем прекрасном, но таком беспокойном, как растревоженный муравейник, мире. Душа ликовала, и казалось, что в момент счастливого единения с природой не может быть места сомнениям и печали. И даже появление в долине скачущего во весь опор всадника не показалось мне вначале тревожным. Мало ли аратов скачет по степи на своих низкорослых, но самых выносливых в мире лошадках? — И какой монгол не любит быстрой езды? — спокойно заметил Намсарай, переиначив наше классическое изречение.

Между тем всадник поравнялся с лагерем, спешился, что-то спросил и тяжелой походкой направился в нашу сторону. Я сразу узнал в нем знакомого учителя из Тариата, неплохо знавшего русский язык, с которым довелось как-то ловить рыбу в Суман-голе. Молча пожав мне руку, он неторопливо достал из внутреннего кармана своего дэла вчетверо сложенный лист телеграммы. Поперек нее простым карандашом было аккуратно выведено: «Советскому специалисту, работающему на Шаварын-цараме. Срочно!». Чувствуя недоброе, я раскрыл телеграмму: в ней было известие о скоропостижной смерти отца.

Мир, еще минуту назад такой лучезарный, вдруг внезапно померк и сжался в узкий лоскут, как на дне чулутской пропасти. Глухой взволнованный голос Намсарая вывел меня из оцепенения. Рядом с ним стоял Тумур. Зная о случившемся, он уже распорядился в отношении машины и собрался проводить меня до аймачного центра — г. Цэцэрлэга, чтобы посадить на самолет. Товарищи— всегда есть товарищи! И познаются они не только в совместном труде и удачах, по и в беде. Особенно в беде! Сборы были недолги. На прощанье Намсарай молча протянул мне образец черной базальтовой лавы с поблескивавшим в ней огненным камнем — то ли как память о нашей удаче, то ли как напоминание о том, что поиск наш еще не закончен. Тогда я не придал этому особого значения. Дорога в Цэцэрлэг была длинной, но Дашвандан выжал, кажется, все возможное из нашего старенького испытанного газика.

И вот я в самолете. Внизу плывут желто-серые причудливо изогнутые, будто спящие драконы, отроги Хан-гайских гор, наконец, они остаются позади. А впереди у меня была бесконечно долгая дорога из центра Азии в центр России, к берегам Волги.

Я пересек ее на «Ракете» у старинного волжского села, раскинувшегося на живописном правом берегу реки. Меня давно тянуло сюда — в родные места отца, но всякий раз что-то отодвигало мои планы, оставляя их на потом. Я опоздал и на этот раз: отца похоронили за селом, на высоком и открытом берегу Волги. Он любил приходить сюда один и подолгу сидеть, погрузившись в свое, смотреть и слушать свою Волгу.

Теперь я стоял на том месте, где еще совсем недавно сидел отец, и смотрел на Волгу, словно увидел ее впервые. С крутого обрыва открывался широкий водный простор, противоположный низкий берег с зеленеющими вдали заливными лугами и тающей в серой дымке панорамой большого города. Устало пыхтели буксиры, волоча за собой груженые лесом баржи, скользили на подводных крыльях быстроходные «Ракеты», надрывно гудели теплоходы, подходя к маленькой пристани. Взбитая ими волна, бурля и пенясь, набегала на каменистый берег из белого волжского известняка — любимого камня отца. Помнится, он привез как-то с Волги кусок такого известняка и поставил его на свой рабочий стол рядом со старинным письменным прибором из черного с золотистыми жилками мрамора. Мне такое соседство показалось тогда странным. Но отец сумел внушить, что это не просто кусок породы, из которой строят дома и получают известь, а неповторимое творенье природы, обладающее своей индивидуальностью и особым каким-то очарованием.

— Посмотри, говорил он, — на этот белый, как выпавший только что снег, камень: от него веет чистотой и прохладой Волги. Так и хочется коснуться ладонью его неровной, как застывшая волна, поверхности.

Вероятно, тогда я впервые взглянул на камень глазами своего отца, и он возбудил мою мальчишескую фантазию. А как загорался отец, рассказывая мне о мраморе, который считал лучшим природным материалом, использовавшимся во все времена в его любимом деле — архитектуре.

Мрамор покорил и меня своим необычным разнообразием красок, затейливым сплетением пестрых узоров, образующих порой какие-то фантастические картины. Я знакомился с мраморами, бродя с отцом но прекрасным залам Эрмитажа и станциям метро, узнавал их в цоколях и колоннах многих ленинградских зданий. Но особое впечатление произвел на меня нежно-розовый, как утренняя заря, тивдийский мрамор из Карелии, украсивший знаменитый розовый зал Русского музея. А потом пришло увлечение пейзажными яшмами, малиновым орлецом и другими самоцветами, воспетыми в прекрасных книгах «поэта камня» А. Е. Ферсмана. И все же из всех этих ярких и нарядных самоцветов дороже для меня был и остался именно этот обычный, скромный известняк как память об отце и моем первом увлечении камнем.

Спустившись по тропинке к Волге и пройдя вдоль белого обрыва, я нашел осыпи с крупными плитками известняка. Среди них нашлись плотные и гладкие, как доска, которые я перенес наверх и бережно выложил ими свежий еще могильный холм, расцвеченный букетами ярких полевых цветов. Теперь любимый камень отца был снова рядом с ним.

Мне так и не удалось порадовать его огненным камнем из Монголии, о котором он много слышал от меня и мечтал увидеть. Теперь этот камень, аккуратно завернутый Намсараем в темную материю, лежал в моем кармане — маленький кусочек далекой монгольской земли. Я развернул его и приложил к белому волжскому известняку черный, как сама скорбь, обломок застывшей шаварын-царамской лавы. И неожиданно в этом черном монгольском камне пойманный лучом солнца вспыхнул и загорелся красным пламенем пироп.

Пусть же всегда он будет гореть здесь, на волжской земле, гореть вечным огнем памяти и благодарности!

Быль и легенда об амазонском камне

Монгольская природа, создавая свои удивительные творенья-самоцветы, явно отдала предпочтение камням красных и желтовато-золотистых тонов. Они словно впитали в себя яркость монгольского солнца, жар раскаленных песков Гоби и неукротимый огонь подземных глубин. Таковы красные гранаты — пироп и альмандин, которыми вправе гордиться Монголия; удивительный по своим оттенкам карнеол: то ярко-красный, как степные цветки жарки, то густо-красный и прозрачный, как рубин, то красновато-оранжевый, подобный огненному опалу; это желтые и красные агаты-ониксы, оранжево-желтые сердолики и полуопалы, розово-красный родонит, разнообразные яшмы и кремни.

Зеленые же камни в Монголии исключительно редки и ценятся высоко. Вот почему легендарный хризолит, найденный геологами в россыпях Шаварын-царама, заинтересовал развивающуюся в республике ювелирную промышленность. Из хризолита мастера стали выделывать серьги и кольца в золотой и серебряной оправах, призванные украшать женщин и восхищать мужчин. Однако при всех достоинствах ювелирного камня его использование сугубо индивидуально, а потребность ограничивается модой, спросом.

Иное дело — более скромный и привычный декоративный камень. Он широко используется для внутренней и внешней облицовки зданий, мостов и набережных, художественного оформления садов, скверов и улиц. «Каменные одежды», которыми одеваются города, придают им красивый облик и долговечность, они, как книги, рассказывают о времени и людях, создавших их.

Огромный размах гражданского и монументального строительства в монгольской столице и новых городах республики требовал применения дешевого и разнообразного природного сырья. Между тем оно оставалось предметом экспорта п насущной задачей геологической службы республики. Экспедиции С. Мунхтогтоха было поручено усилить поисковые и геолого-разведочные работы на мраморы и граниты.

И вот тогда-то и вспомнили о зеленом амазонитовом граните. Его впервые нашел на территории Монголии геолог Виктор Якимов, когда проводил геологическую съемку в районе Абдарского гранитного массива, в 130 км к западу от Улан-Батора. С. Мунхтогтох обратил тогда внимание на красивый зеленый цвет гранита и удачно использовал его для изготовления опытных камнерезных изделий: пепельниц, плоских вставок, табакерок и разных сувениров.

Надо сказать, что, несмотря на широкое распространение и большое разнообразие гранитов в природе, их зеленые разновидности — амазонитовые граниты — сравнительно редки. Такие граниты были открыты у нас в Забайкалье и Казахстане и сразу же привлекли внимание художников и строителей благодаря приятному голубовато-зеленому цвету, обусловленному содержанием в них зеленого полевого шпата — амазонита. Эти граниты хорошо полируются до зеркальной поверхности и имеют достаточно крупные размеры естественных блоков — 1–2 м^3 и более. Особый успех выпал на долю амазонитового гранита Майкульского месторождения в Казахстане, использованного для облицовки дворца имени В. И. Ленина в г. Алма-Ате и ряда других монументальных сооружений.

Монгольский амазонитовый гранит внешне очень напоминал своего казахстанского «собрата», и это укрепляло надежды геологов. И вот мы на Абдарском гранитном массиве, раскинувшемся на несколько квадратных километров среди ровной полынной степи. Здесь на невысоких сглаженных сопках где-то и прячется амазонитовый гранит, скрываясь под таким же зеленым и сочным травяным покровом. Вместе с геологом X. Будом мы излазили весь массив, изучая каждую осыпь или коренной выход, осматривая каждую промоину и выбросы из тарбаганьих нор. Вначале нам не везло: попадались лишь мелкие пятна амазонитовых гранитов блеклых зеленоватых тонов. И вот, наконец, на вершине сопки среди осыпей буро-серых гранитов брызнула в глаза ослепительно яркая зелень. Вот они амазонитовые граниты, и не отдельные пятна, а сплошные глыбовые россыпи, протянувшиеся на 300–500 м! С каким упоением мы раскалывали молотками выветрелые с поверхности глыбы, внутри которых открывалась дивная каменная мозаика. В ней щедро были разбросаны таблитчатые зерна амазонита, то похожего на сочную степную траву, то синевато-зеленого цвета: совсем как амазонит Урала, где он слагает целые жилы. Среди зеленого амазонита кое-где мелькали прозрачные зерна светло-дымчатого кварца, белел похожий на сахар альбит, черными глазками светилась железистая слюдка — биотит. Наиболее красивы были бесслюдистые разности со спокойным и глубоким тоном, где больше всего было амазонита.

Мы перебрали с Будом целые груды амазонитовых гранитов, выделив среди них различные типы и отобрав лучшие образцы зеленого камня. Уже вечерело, когда с наполненными доверху рюкзаками мы спустились в долину навстречу ярко горящему костру, зажженному нашими товарищами. Они уже заждались нас, но по обычаю до еды не пытали вопросами. Седовласый техник Буян неторопливо разогревал на костре пищу, а мы в ожидании ее с наслаждением глотали из пиал терпкий бодрящий крепостью кумыс. Широкое, обычно невозмутимое лицо Буда светилось довольной улыбкой. Наконец, он не выдержал, развязал свой рюкзак и начал выкладывать возле костра собранные образцы амазонитового гранита. Буд разглядывал их при свете костра, делился своими впечатлениями с окружившими его Буяном и молодыми рабочими.

Я не слушал его: у костра меня разморило и веки начали смыкаться. Но Буд не дал мне поспать: его интересовал этот загадочный амазонит, так щедро украсивший своей зеленью абдарский гранит.

— Ну ладно, Буд, я расскажу тебе все, что помню об амазонском камне, — сказал я. — Дай только заварю, да покрепче, наш черный, как эта ночь, чай.

С амазонским камнем я познакомился уже давно, на Южном Урале. Тогда мне удалось осуществить свою мечту и побывать в Ильменских горах, где находился уникальный, единственный в мире, минералогический заповедник. Мне посчастливилось, что моим гидом по этому природному музею под открытым небом был Петр Калинович — человек совершенно необычный, безумно влюбленный в камни, ставшие главной заботой и целью его жизни.

Калиныч, — как ласково называли сотрудники заповедника этого пожилого сухощавого человека в круглых очках и с бородкой клинышком. Он водил меня часами по старым копям, восторженно рассказывал о природных экспонатах. Одна старая копь надолго приковала мое внимание, она как бы заслонила собой все остальное увиденное мной в заповеднике. Это была амазонитовая копь. Мне вспомнились восторженные слова А. Е. Ферсмана, когда он впервые увидел это зеленое диво Земли: «Я никогда не видел ничего более прекрасного…, нигде меня не охватывало такое чувство восхищения перед богатством и красотой природы, как на амазонитовых копях Ильменских гор. Глаз не мог оторвать от голубых отвалов голубовато-зеленого амазонского камня».

Нечто подобное, наверное, чувствовал и я, глядя на этот сине-зеленый, как морская волна, камень с мелкими вростками белого альбита, напоминающими гребешки волн. Передо мной был один из самых удивительных и таинственных минералов, который преподнес исследователям три так и не решенные до конца загадки: загадку окраски, загадку названия и загадку происхождения.

Зеленая окраска полевого шпата, минерала широко распространенного в природе, явление уникальное. Чем она вызвана?

Многие исследователи пытались разгадать природу зеленой окраски амазонского камня. Вначале ее связывали с примесью меди — по аналогии со сходными по цвету малахитом и бирюзой. А после того как обнаружили способность амазонита обесцвечиваться при нагревании до температуры 300–500 °C, окраску его стали объяснять примесью органического вещества. Это вещество якобы постоянно присутствует в амазонском камне и выгорает при его прокаливании.

Однако дальнейшие эксперименты с амазонским камнем показали всю несостоятельность первоначальных гипотез.

Уже в наше время амазонитовую окраску получили искусственным путем при длительном облучении полевого шпата — микроклина — рентгеновскими и радиоактивными лучами. Но одного облучения было еще недостаточно. Оказалось, что окраска вызывается только в микроклинах с повышенным содержанием редких элементов-примесей. А значит, основную причину окраски надо искать в примеси, создающей в кристаллической структуре минерала нарушения — структурные дефекты. Они выполняют роль поглощающих центров, задерживающих красные, оранжевые и фиолетовые лучи, отчего минерал становится сине-зеленым. Сама по себе примесь не оказывает активного влияния на структуру минерала: ее необходимо «возбудить», дать импульс, что достигается облучением. Что это за примесь, входящая в структуру амазонита, пока неясно. Некоторое время господствовало мнение, что загадочная примесь принадлежит редкому элементу — рубидию, а затем оказалось, что он присутствует не только в амазоните, но и в других полевых шпатах различного цвета.

Другие исследователи связывают амазонитовую окраску с примесью либо свинца, либо двухвалентного железа и даже с комплексом примесей. Кто из них прав — покажет будущее.

Еще более загадочна и легендарная история, связанная с названием камня. Принято считать, что название камня происходит от реки Амазонки в Южной Америке. Там якобы был впервые найден в XVIII в. зеленый полевой шпат, доставленный затем в Европу, где он был окрещен амазонским камнем. А позже немецкий минералог Брейтгаупт предложил сокращенное название найденного камня — амазонит, которое сохранилось и поныне. Однако с тех пор никто не находил на реке Амазонке зеленого полевого шпата, а сама подлинность этой находки вызывала раньше и вызывает до сих пор сомнение. Вполне возможно, что об этой находке и о самом камне забыли бы, если бы не открытие на Урале, в Ильменских горах, настоящего месторождения амазонита. Его обнаружил в 1783 г. горный инженер Н. Ф. Герман, организовавший здесь первую его добычу. Из нового уральского самоцвета на Петергофской гранильной фабрике были сделаны уникальные вазы и столешницы, хранящиеся в Эрмитаже. Камень сразу привлек внимание и стал использоваться для изготовления мелких поделок и галантерейных украшений.

И все же подлинная история амазонита уходит в глубокую древность. Полной неожиданностью для специалистов явилась встреча с амазонским камнем при археологических раскопках в Египте, В одной только гробнице фараона Тутанхамона была обнаружена масса самых разнообразных ювелирных украшений из амазонита — это бусы, различные ритуальные амулеты, серьги и перстни в серебряной оправе.

Вот и оказалось, что амазонит — один из старейших и почитавшихся в Древнем мире самоцветов. Археологи совместно с геологами нашли на территории Египта и Эфиопии амазонитовые копи, в которых еще задолго до нашей эры добывался амазонский камень. Но как назывался этот камень в древности — это также пока остается тайной, хотя имеется ряд любопытных версий.

Одна из них связывает название камня с легендарными амазонками. Действительно, амазонский камень обнаружен при археологических раскопках скифских курганов на территории нашей страны — от Нижнего Дона до Южного Приуралья, там где по преданиям жили амазонки. Они упоминаются в трудах знаменитых историков древности — Геродота, Птолемея, Плиния. Этимология самого названия общеизвестна и связана с представлением об амазонках как о безгрудых женщинах (от греческого «амазон» — безгрудая). Происхождение их связано с возникновением древнего культа богини плодородия Артемиды Эфесской. Этой богине, по преданию, и приносили женщины в дар в качестве символа плодородия свою отрезанную правую грудь. Этот факт нашел отражение во многогрудом изображении богини плодородия. Сами же амазонки запечатлены на многочисленных греческих вазах конными или пешими, вооруженными луками и двухлезвийными топорами — секирами. На головах у них башлыкообразные головные уборы восточного типа, являвшиеся ритуальной принадлежностью жриц храма Артемиды Эфесской. Первоначальным местом обитания амазонок, по свидетельствам Птолемея и Плиния, была Северная Каппадокия на побережье Малой Азии. Там, в устье р. Термодонт (современная Термечай), находилось главное поселение амазонок — легендарная Темискира. Отсюда, как повествует Плутарх, амазонки делали набеги на соседние племена и совершили поход в Элладу для освобождения своей царицы Ипполиты, увезенной греческим героем Тезеем. Амазонки были многочисленны и постепенно расселились на обширной территории от Малой Азии до Причерноморья и Южного Приуралья, где жили скифские племена. У Геродота есть интересное описание скифских амазонок, которые, по его мнению, произошли от скифских юношей — савроматов и прибывших из Малой Азии на кораблях амазонок. Так же как и их прародительницы, скифские амазонки жили обособленно от мужчин, сходясь с ними для короткого сожительства и восполнения своего рода. При себе они оставляли и воспитывали только девочек, а мальчиков отдавали савроматам. Скифские амазонки сохранили обычай удаления одной (правой) груди. Только делали это не таким варварским путем, как амазонки из Малой Азии: они с детства натирали правую грудь порошком из зеленого камня, который якобы задерживал рост. Этот же камень использовался для изготовления священных амулетов и украшений. А добывался он якобы в Рифейских горах (так раньше именовался Урал). Вот и получается, что этим загадочным камнем мог быть уральский амазонит, и, значит, название его непосредственно связано с самими амазонками. Пока это лишь красивая легенда и специалистам — геологам, археологам, историкам — еще предстоит открыть подлинную историю амазонского камня.

Я покинул Ильменский заповедник, не ведая, что судьба снова сведет меня с амазонитом, но уже в другом регионе — на Кольском полуострове. Здесь, в самом центре полуострова, в Кейвских тундрах, сосредоточены невиданные по своим масштабам и качеству скопления легендарного камня — амазонитовых пегматитов. Наиболее богато месторождение Гора Плоская, откуда извлекается лучший в мире поделочный амазонит — травяно-зеленый, сине-зеленый, подобный Ильменскому, и голубоватый, как бирюза. А на другом месторождении — Гора Парусная — встречаются редкостные по красоте хорошо образованные призматические кристаллы амазонита длиной от нескольких сантиметров до 1.5 м и среди них — настоящие диковинки — друзы мелких хорошо образованных кристаллов изумрудно-зеленого цвета. Они могут украсить многие музеи мира.

Амазонит был и остается популярным самоцветом, который применялся для изготовления недорогих украшений — бус, серег, запонок, брошей, а также мелких поделок — шкатулок, ваз и др. Промышленностью используются даже отходы амазонитового сырья в виде щебня, применяемого для изготовления декоративно-облицовочных плит. Этим не ограничивается практическая ценность амазонита. По мнению ученых, он является индикатором многих редких элементов. И возможно в недалеком будущем амазонитовые месторождения сделаются источниками получения этого важнейшего минерального сырья для современной техники.

Вот и все, что рассказал я Буду, сидя возле костра, посреди безмолвной ночной степи. В небе полыхали синим холодным пламенем крупные звезды, а над темнеющими сопками нависла Большая Медведица, словно желая зачерпнуть своим ковшом вершину Абдарского массива. И меня снова стало клонить ко сну, но Буду не давал покоя этот загадочный амазонский камень. Он еще долго выспрашивал меня и беспокойно ворочался в спальном мешке.

Наутро, откинув полог палатки, я увидел угловатую фигуру Буяна, старательно поджаривавшего на костре тушку тарбагана. Кто же это так постарался? И тут я заметил сидящих возле костра гостей — старого степенного арата и невысокую девушку с длинным охотничьим ружьем. Неподалеку в высоком частоколе разноцветных трав паслись их низкорослые черногривые лошадки. Сидевший рядом с гостями Буд что-то оживленно рассказывал им, поглядывая на лежавшие у его ног штуфы амазонитового гранита. Я подошел к костру. У нашей суровой с виду охотницы оказалось нежное поэтическое имя Наранцэцэг (Солнечный цветок). Она с интересом слушала Буда, и на лице ее уже не было прежней суровости, оно светилось белоснежной улыбкой. На прощанье, пожелав нам удачи, она ловко вскочила на свою рыжую лошадку и, сидя прямо, не сгибаясь в седле, стремительно понеслась по степи. Перехватив мой восхищенный взгляд, Буд с улыбкой заметил:

— Наверное, эти самые амазонки жили в Монголии. Я так думаю, — и в его хитро сощуренных глазах запрыгали огоньки.

Окрыленные первой удачей, мы вернулись к амазонитовым гранитам для проведения необходимых геологических работ. Наши прогнозы оправдались: здесь были выявлены значительные запасы крупноблочных амазонитовых гранитов, и этот прекрасный природный материал стал поступать на стройки республики.

«Пусть будет острым твой глаз!»

Наступил день моего возвращения на Родину. Этот день ставил точку в конце яркого и счастливого этапа моей геологической биографии. Сбылись мечты, осуществились цели, на смену им придут новые проблемы и впечатления. Но прожитое все равно останется, его но изгладят ни другие места, ни время.

И снова передо мной белое здание улан-баторского вокзала, снова расцвеченные всеми красками толпы оживленных людей. Только теперь я в роли отъезжающего в окружении коллег и товарищей — монгольских и советских геологов, многочисленных знакомых — всех тех, с кем мне довелось работать и встречаться за эти быстро прошедшие три с небольшим года. Хорошо, когда много друзей! Недаром монголы говорят: «Имеешь друзей — широк, как степь, не имеешь друзей — узок, как ладонь!».

Меня провожали Мунхтогтох, Намсарай, Тумур, все геологи и камнерезы партии «Цветные камни» — такие разные и так одинаково влюбленные в камень, в свою профессию. Без них, пытливых и умелых, горячих и спокойно-рассудительных, лукавых и простодушных, не была бы раскрыта тайна монгольского пиропа. Я смотрел на них и перед моим взором вставали ночные бдения за отчетами и проектами, маршруты под беспощадно палящим солнцем, подъемы на вулканы и спуски в пропасти, горечь неудач и радость первых находок, словом, все то большое и дорогое для каждого из нас, что неотъемлемо связано с монгольской пироповой эпопеей. И эта эпопея, закончившаяся открытием Шаварын-царамского месторождения драгоценных камней, сплотила всех нас, выковав прочные узы профессионального товарищества, нашего нерушимого геологического братства!

Не хочется покидать товарищей. Сколько еще осталось нерешенных проблем! Сколько еще впереди интересных поисков, борьбы и волнений, наградой которым будет радость познания и достижения цели! И, прощаясь, я хочу пожелать своему монгольскому собрату-геологу быть зорким в поиске самоцветов, чтобы никогда не иссяк в нем неугомонный дух настоящего исследователя и жаркое сердце первопроходца. Я говорю ему по монгольскому обычаю: «Пусть будет острым твой глаз!».

Примечания

1

От латинского carbunculus — уголек.

2

Урга — прежнее название Улан-Батора, столицы Монгольской Народной Республики.

3

Известный екатеринбурский купец и ценитель камня.

4

Флюорит, или плавиковый шпат, — минерал, фторид кальция, используется в металлургии, оптике, иногда как поделочный камень.

5

Ученый XVII в., знаток самоцветов, автор книги «История ценных камней».

6

Кимберлит — горная порода ультраосновного состава, иногда содержащая алмазы.

7

Перидотит — глубинная ультраосновная магматическая порода, состоящая главным образом из оливина и пироксена.

8

Базальт — эффузивная основная порода, образовавшаяся из излившейся на поверхность магмы.

9

Кайнозой — новейшая эра геологической истории Земли.

10

Аймак — крупная административная единица МНР, соответствующая нашей области.

11

Пегматиты — крупнозернистые породы, залегающие в виде жил, тел, линз. Обычно богаты минералами, содержащими легколетучие вещества (воду, фтор, хлор и др.). Являются важнейшими источниками разнообразных цветных камней.

12

Меловой период — последний период мезозойской эры в геологической истории Земли продолжительностью 60–70 млн. лет.

13

Коралл — наружный скелет морских животных (полипов), состоящий из карбоната кальция. К благородному кораллу относят плотные и красиво окрашенные разновидности красного, черного и голубого цветов. В Монголии популярен красный коралл, издавна считавшийся средством от «сглаза» и исцеляющим многие болезни.

14

Четвертичный период — современный период в истории развития Земли продолжительностью около 1 млн. лет.

15

Лава — магматический расплав, достигший земной поверхности при извержении вулканов. Постепенно теряя газ и пар, расплав образует различной протяженности и мощности лавовые покровы и потоки.

16

Миоцен — нижний отдел неогеновой системы в истории развития Земли.

17

Щелочные базальты — темные эффузивные горные породы, содержащие оливин. Образуются из недонасыщенной кремнекислой и очень богатой калием магмы, которая выплавляется на значительных глубинах — 70—150 км.

18

Халцедон — скрытокристаллическая просвечивающая разновидность кварца различного цвета.

19

Змеевик — горная порода, состоящая из магнезиального силиката — серпентина.

20

Манахан — по монгольской мифологии, дух, владыка зверей.

21

Арслан — лев.

22

Тогоо — котел, имеется в виду вулкан.

23

Нур по-монгольски — озеро.

24

Гол — река.

25

Титанавгит — разновидность минерала авгита из группы пироксенов, обогащенная титаном (содержание двуокиси титана составляет 4–5 %).

26

Сомон — административная единица в МНР, соответствующая нашему району.

27

Хадак — кусок шелковой материи, который дарят в знак уважения.

28

«Дза!» — междометие, выражающее готовность, согласие.

29

Вулканический пепел — наиболее мелкие частицы магматического расплава, выбрасываемые при эксплозивных (взрывных) вулканических извержениях.

30

Кратер — нишеобразная или воронкообразная впадина, расположенная на вершине или на склоне вулкана. Образуется в результате взрывных вулканических извержений.

31

Санидин — бесцветная, прозрачная разновидность калиевого полевого шпата. Как высокотемпературный минерал встречается в вулканических породах.

32

Худон — сельская местность.

33

Шпинель — минерал, сложный окисел магния и алюминия. Прозрачная ярко-красная шпинель — драгоценный камень, известный с древности. В настоящее время синтезируют красную шпинель, заменяющую природную, либо получают имитации других камней — рубина, александрита, топаза. Бесцветная синтетическая шпинель при облучении коротковолновым ультрафиолетовым светом приобретает сине-белые переливы, присущие лунному камню.

34

Пирокластические выбросы, или пирокластический материал, — различные по размерам и форме обломки, выброшенные в раскаленном состоянии при вулканическом извержении.

35

Гуай — почтительное обращение к старшим.

36

Хромдиопсид — минерал, хромсодержащая разновидность диопсида — силиката группы пироксенов. Прозрачные кристаллы хромдиопсида зеленого цвета используются в качестве ювелирного материала.

37

Антигорит — листовая разновидность серпентина — магнезиального гидросиликата.

38

Некк, или жерловина, — трубообразное тело, представляющее собой жерло вулкана, выполненное тем или иным эруптивным материалом (лава, вулканическая брекчия и др.).

39

Мунг — мелкая монгольская монета.

40

Гутулы — национальные кожаные сапоги с загнутым вверх носком.

41

Цагаан архи — монгольская лодка.

42

Хухэн — девушка.

43

Айраг — кумыс, приготовленный специальным способом.

44

Тектонические процессы — внешние и внутренние геологические преобразования, приводящие к различным нарушениям в земной коре (трещины, разломы, перемещение блоков).

45

Богдо-геген — глава ламаистской церкви в дореволюционной Монголии.

46

Гаруди — мифическая птица.

47

Аил — группа юрт.

48

Орос мэрэгжилтэп — русский специалист.

49

Аргал — сухой помет, весьма распространенный у скотоводов вид топлива.

50

Тоно — дымовое отверстие в крыше юрты.

51

Ёол — орел.

52

Хушуур — монгольские чебуреки.

53

Эпидот — минерал, силикат кальция, алюминия и железа; встречается в виде кристаллов зеленого цвета.

54

Фумаролы — подводные выходы горячего газа и пара в виде струй на дне моря при подводных извержениях.

55

Скарн известковый — горная порода, сложенная высокотемпературными известково-железистыми силикатами. Со скарнами часто связаны самые различные рудные месторождения железные, свинцово-цинковые, вольфрамовые и др.

56

Плиоцен — верхний отдел неогеновой системы в геологической истории Земли.

Content

Ю. О. Липовский
В Хангай за огненным камнем

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава первая ТАЙНА МОНГОЛЬСКОГО ПИРОПА

Прогноз А. Е. Ферсмана

Спустя полвека

Партия «Цветные камни»

Выбор

Глава вторая ДОРОГА НА ХАНГАЙ

Где ты, «камень спокойствия»?

«Слезы горных духов»

Легенда о «камне дракона»

Глава третья СРЕДИ УСНУВШИХ ВУЛКАНОВ

Первопроходцы

Тариатская впадина

Соёмбо

На вулкане Хоргийн-тогоо

У озера Цаган-нур

Лунный камень

Мудрость аратов

Глава четвертая В КАНЬОН ЧУЛУТЫН-ГОЛА

Спуск в пропасть

Ода тарбагану

Потоп

Ключ к разгадке

Чудесный златокамень

Белое и черное

Надо «заболеть камнем!»

«Не спеши, когда цель наметил!»

Глава пятая СОКРОВИЩА ШАВАРЫН-ЦАРАМА

Легенда об огненном камне

Пироповая нить Намсарая

Открытие

О кошачьем глазе, голубом халцедоне и камне утренней зари

Возвращение в Улан-Батор

Итоги

Год синего тигра

Быль и легенда об амазонском камне

«Пусть будет острым твой глаз!»

Примечания