Лисичко Валерия

Одинокий отец с грудным ребенком на руках снимет жилье. Чистоту и порядок гарантирую

Валерия Лисичко

Одинокий отец с грудным ребёнком на руках снимет жильё. Чистоту и порядок гарантирую

Вот он – герой нашего времени. Прошу любить и жаловать: Вольдемар Сгущёнкин на пороге скорбного жилища… Но всё по порядку. А начнём мы с крушения многолетнего союза.

Глава 1 Развод подкрался незаметно

Вольдемар Сгущёнкин перебирал пальцами по столу.

– По крайней мере, – думал он, – у меня не пятеро детей, как у Сан Саныча. Вот хохма была бы, уйди от него жена.

Вольдемар захихикал, вообразив такую картину. Правда, его хихиканье сдулось на втором «хи». Какая ему разница до благополучия других семей, когда его собственная раскололась на два лагеря: он и две выглядывающие из-за баррикад тётки, одну из которых он, кажется, всё ещё любил. Привычка – штука тонкая, особенно если настаивалась 15 лет.

Теперь его вторая половина разъезжала на его же автомобиле со своей любимой Олюшкой, а он, как верный баран, сидел дома с ребёнком. Ему, наивному, казалось, что супруга нагуляется, перебесится, и шлюпка их семейного счастья наконец-то поймает попутный ветер. Да и жена в последнее время стала ласковее.

«Развод» – это громогласное слово снарядом выстрелило в сегодняшнее утро. И Вольдемар ещё не оправился от «контузии».

Красным знаменем на поле военных действий торчал Толя – полугодовалый сын четы Сгущёнкиных. Им и его благополучием яростнее всего размахивала Нора – пока ещё жена Сгущёнкина. И главным аргументом в пользу благополучия ребёнка служило раздельное проживание.

– Нужно разъезжаться, – настаивала Нора. – Квартиру я продам – уже нашла риэлтора. Мы с Олей дом построим… Свежий воздух, природа, благодать…

– А я? – робко спросил Сгущёнкин.

– А что ты?! – возмутилась Нора и ударила ладонью по столу. – Ты же мужчина. А мужчина, уходя из семья, оставляет всё этой самой семье.

В её голосе чувствовался дух патриотизма, а за плечами, кажется, пузырил под напором ветра флаг революции.

– Но я не ухожу из семьи, – неуверенно возразил Вольдемар.

– Понятно, убеждать тебя бесполезно! Слов ты не понимаешь. И на кого я потратила лучшие годы своей жизни?!

Рассуждая о загубленной молодости и о никчёмности мужчин, Нора удалилась в неизвестном направлении. От воспоминаний и размышлений Вольдемара оторвал телефонный звонок.

– Алло, – Сгущёнкин снял трубку.

– Вольдемар, – услышал он серьёзный голос супруги. – Я нашла хороший вариант жилья.

Хороший вариант вначале представлял из себя уютную квартиру. Поразмыслив, супруга, решила, что квартира – это много (действительно, зачем одинокому человеку столько пространства?) – хватит и комнаты.

– Хотя, к чему тебе целая комната? – продолжала рассуждать Нора. – Хватит и угла в комнате – так даже веселее – всё не один. Возьмёшь себе кровать, или даже матрац и тумбу, ту, которую нам ещё твоя мама дарила, а деньги в дом вложим. Всё равно ведь дом твоему, ни чьему-то там, сыну достанется. Твоей кровинушке.

Жена продолжала в красках расписывать все плюсы найденного ею варианта: прекрасную атмосферу его будущего дома, опрятность, ремонт, милых соседей. И чем старательнее она распиналась, тем живописнее представлялось Вольдемару ветхое жильё на краю мира (два перекладных автобуса от далёкой железнодорожной станции по направлению к городу Можайск). Рама, благополучно вывалившаяся из окна, дверь, идущая вдоль косяка приятной, радующей глаз, волной. Пол, конечно же, деревянный, и если не прогнил, то по центру комнаты зияет прожжённая костром дыра. Соседи – безусловно, «приятные» алкоголики с тридцатилетним стажем, не прочь умыкнуть что-нибудь, что можно продать…

И вот в углу этого скромного, но, по словам жены, уютного жилища вырастет кровать, под которой скромно примостится чемодан, а в изголовье встанет подаренная мамой тумбочка. В тумбочке – за неимением другого места поселится сын. Вначале пространство внутри тумбы покажется сыну, завёрнутому в одеяло и пелёночку, огромным. Пройдёт время – и вот сынок уже вбежит в свою тумбочку, а в один прекрасный момент просто не сможет выйти из неё, и останется там – утром откроет дверцу проветрить жильё, вечером с шумом захлопнет. А потом приведёт в тумбочку жену. И заживём!

– Ну, ничего, – подсказал внутренний голос. – Через пять лет обещают апокалипсис. На этот раз точно не обманут. Так что ещё немного потерпи и. Волна нахлынула на представляемое жилище.

Казалось бы, конец… но через отверстие от похищенного течением окна, лихо оседлав тумбочку с сыном выплывает Вольдемар Сгущёнкин, загребая деревянной ножкой от кровати. И гребет он к светлому будущему.

– Я предпочту остаться в нашей квартире, – прервал Вольдемар сказочный рассказ супруги.

– Это невозможно, – безаппеляционно взвизгнула она. – Девяносто процентов жилья принадлежит Толечке, а Толечка – это мамочка, – сын и мать единое целое. А мать – это я. Я о тебе ещё забочусь, варианты ищу, а ты – неблагодарное животное!..

– Норочка, квартиру мы взяли, продав мой участок и комнату в коммуналке, тоже мою.

– Бессердечный человек! Нет, вы посмотрите – думает только о себе! А ребёнок? О нём ты подумал? Всё ради Толечки, ради его благополучия.

И Нора продолжила увещевать о плюсах найденного ею жилища.

Она убеждала и убеждала, убеждала и убеждала и, в конце концов, убедила.

Смиренное «да» сорвалось с уст Сгущёнкина, и удовлетворённая Нора повесила трубку.

– Как она умудрилась меня уговорить? – ужаснулся Сгущёнкин содеянному. – Я собственноручно подписал себе приговор.

Глава 2 Развод собственной персоной

К судебному процессу Вольдемар Сгущёнкин готовился заранее. Он планировал произвести на судью самое благоприятное впечатление, и перетянуть чашу весов в свою пользу. Он, наивный, всё ещё лелеял тайную надежду сохранить треснувший по всем швам союз.

Сгущёнкин достал старый шерстяной костюм, подшил его и отгладил. За неимением другого, он собирался в эту тёплую весеннюю погоду щеголять в шерстяном. Также Вольдемар нагуталинил обувь и сходил в парикмахерскую. Утром он начисто выбрил лицо и спрыснулся одеколоном «Звезда», не первый год настаивающимся в холодильнике.

В костюме, стриженный, выбритый, с застенчивым румянцем на щеках, Вольдемар предстал перед судьёй – суровой женщиной с ртутно бегающими глазками.

Нора вошла в зал заседания после супруга, вымотанная, заплаканная, с поплывшим от слёз скромным макияжем. Судья кинула придирчивый взгляд на Сгущёнкина, затем на мадам Сгущёнкину.

По выражению её лица Вольдемар понял, что выводы судья сделала не в его пользу.

Действительно, Сгущёнкины смотрелись на удивление контрастно.

То ли от нервов, то ли от излишне согревающего шерстяного костюма, Сгущёнкин покрылся испариной. Объявлением о слушании бракоразводного процесса судья открыла заседание.

Слово предоставили истице, то бишь гражданке Сгущёнкиной. И она, давясь грудными вздохами и придыханиями, а также не забывая промокать глаза бледно розовым платочком и периодически всхлипывать, поведала суду всю историю их со Сгущёнкиным брака.

Истина, как ни странно, произвела шокирующий эффект не только на судью. Вольдемар с трудом узнавал в рассказе свой священный союз. Из рассказа Норы выходило, что жизнь четы Сгущёнкиных – это нищета, приправляемая запоями, и, как следствием, пьяными истериками Вольдемара (здесь благоверная не забыла упомянуть как это вредно, даже опасно для ребёнка). А как бонус: вредоносные паразиты-родственники. За 15 лет с чудовищем-Вольдемаром Нора постарела и разочаровалась в жизни (за 15 лет без него этого бы не произошло). И теперь она, жертва мужа-тирана, собрала волю в кулак и умоляет суд развести их.

– Ради ребёнка, ради его благополучия, я как мать… – аргументировала Нора. – Бремя брака с этим человеком непосильно тяжело для меня. Я старалась, я пыталась быть сильной… Прошу суд развести нас сегодня же, обратив внимание на особые обстоятельства, без месяца ожидания. Иначе я боюсь, что через месяц сил, подаренных мне Небомдля этого спасительного рывка, не хватит… Через месяц во мне уж ничего не останется, – увещевала суд Нора.

В конце, после особенно трагической паузы, Нора не забыла подать на алименты и попросить суд разрешения на операции с жильем, мотивируя прошение интересами ребёнка и тем, что она – мать.

Сгущёнкин, конечно, пытался вставить свои разъяснения в безукоризненное повествование жены, но суд слово ему не давал и не гнушался об этом напомнить. К концу Нориного рассказа уши Сгущёнкина налились краской, а со лба сошла первая волна пота.

Судья, явно проникшаяся чёрной долей истицы, наконец обратилась к гарцующему от негодования Сгущёнкину.

– Правда ли то, что говорит Ваша супруга?

Сгущёнкин оказался в затруднительном положении. Нора так ловко вплетала единичные случаи в общее полотно повествования, что создавалось впечатление, будто их жизнь полна такими печальными примерами.

– Не совсем… – начал было Сгущёнкин.

– Как не совсем?! – взвизгнула Нора. – Скажешь, не было тех двух лет, когда ты не работал, а я кормила семью? В чёрном теле меня держал! А пьяного Нового года и последовавшего за ним запоя?

– Не было оглашённых в суде случаев? – сурово повторила вопрос жены судья.

– У меня свидетели есть, – пискнула Нора.

– Были, но…

Вольдемар хотел пояснить, что в то непростое время, когда его сократили, он перебивался халтурами, а жена работала всего две недели.

А запоем жена назвала какие-то три дня беспробудного пьянства.

– Когда я болела, не ты ли пытался вытолкнуть меня из дома на работу?

Судья сурово повторяла сформулированные Норой вопросы и получив «да», не разрешая прояснить ситуацию, кидала в Сгущёнкина следующий вопрос. Сгущёнкин усиленно потел от несправедливости.

Разбирательство дошло до финальной точки:

– С кем остаётся ребёнок?

Не дав слова мужу, Нора выступила с феерической речью, и Сгущёнкин понял: дальнейшее сражение не имеет смысла.

Решение суда гласило (опуская термины и изощрения): супруги в разводе. Ребёнок остаётся с матерью. Общение с отцом не ограничено, время определяется по обоюдному согласию. Назначить отцу алименты в размере 25 % от заработка. Размен жилья в пользу интересов ребёнка разрешён.

Девятый вал пота прошиб Сгущёнкина. Он вздыбился, как петух на петушиных боях, и, по-рыбьи хватая воздух (от возмущения слова не шли в голову), бросил на пол собственный пиджак (должен же был он хоть что-то сделать).

– Героиня, – по достоинству оценив беснования Вольдемара Сгущёнкина, сказала судья Норе. Судья даже спустилась с кафедры и обняв Нору напутствовала:

– Крепитесь.

Нора обладала удивительным свойством располагать к себе женщин. Вольдемар же напротив – мужчин. На беду Сгущёнкина, судья оказалась женщиной.

…Сгущёнкин в мятом пиджаке вышел из здания суда. Вышел он медленно, так как спешить собственно было некуда – Нора получила заветное разрешение на размен жилья. Вольдемар чувствовал себя оплёванным. Такое фиаско!

Со свистом пролетела по дороге и остановилась перед Сгущёнкиным его собственная машина. За рулём с видом бывалого гонщика восседала Оля – новая вторая половинка его бывшей второй половинки.

Пассажирская дверь по соседству с водительской отворилась, и на асфальт шмякнулся чемодан. Его колёсики недовольно крякнули. За ним из машины выгрузилось «приданое» Сгущёнкина – подаренная мамой тумбочка. Нора поставила на асфальт одну ногу и, слегка нависнув, сказала:

– У нас с Олей дела. Придётся тебе посидеть с ребёнком.

На чемодан опустился голубой конверт с сынишкой. В этом самом конверте всего полгода назад они забирали Толю из роддома.

– Кровать мы с Олей в твои апартаменты доставили, адрес на чемодане.

Нога с асфальта убралась, дверь захлопнулась и машина укатила, оставив растрёпанного Сгущёнкина на дороге у выхода из городского суда.

К чемодану заботливой рукой бывшей жены была приколота бумажка с адресом и маршрутом. «Ключи получишь у хозяйки», – значилось внизу записки.
– Делать нечего, сынок, поехали домой, – сказал Сгущёнкин сладко посапывающему сыну.

Глава 3 Ковчег, или На краю рая

Приунывший Сгущёнкин сидел перед чашкой хозяйского чая на двухметровой кухне и думал. Напротив в грязном фартуке расположилась хозяйка Клавдия Павловна, которую все почему-то звали Кудя, и рассказывала своим наполовину беззубым, а на оставшуюся половину позолоченным ртом о неком Прокофьиче.

Дом, нужно признать, превзошёл все сгущёнковские ожидания: крыша из шифера крепко сидела на деревянном основании в два этажа, с высокими окнами и прочными перекрытиями. Щели, местами свободно впускавшие в себя палец, были аккуратно заткнуты тряпьём, да и пол радовал своей целостностью – ни гнили, ни костровища. Даже рама не вываливалась. Правда, стекло пронзала ветвистая трещина, любовно заклеенная прозрачным скотчем.

Ближайший населённый пункт носил название «Крещатники Имперские» и представлял собой небольшую деревушку в десять домов с покосившейся автобусной остановкой.

Дом, в котором обосновался Сгущёнкин, номинально относился к «Крещатникам Имперским», но, на самом деле, представлял собой остаток когда-то процветающего села «Атамановка». Жители «Крещатников Имперских» и «Атамановки», мягко говоря, не дружили.

Это недружелюбие текло у коренных жителей в крови и остро ощущалось в воздухе. Поэтому жители двухэтажного домика держали крепкую коалицию против деревушки, к которой по документам были давно причислены.

– Мы как Галлия, выступающая против захватчика-Рима, – победоносно заявила Кудя, когда Сгущёнкин появился на пороге. Накануне вечером она как раз посмотрела «Приключения Астерикса и Обеликса» и теперь вовсю использовала переполнявшие её исторические знания.

Всего пару часов назад, от автобусной остановки в «Крещатниках Имперских», пыхтя и периодически останавливаясь, чтобы выругаться, шёл к своему новому жилищу Сгущёнкин.

Шёл порядка сорока минут вначале по гальке, затем по тропе мимо грядок с капустой и, наконец, по полю. Благодать…

За поваленным сарайчиком свернул налево, и – о радость! Двухэтажный деревянный дом барачного типа. Слегка покосившийся и облезлый, но явно жилой. От цивилизации Сгущёнкина отделял лес, три реки и около 100 км сверкавшей в лучах заходящего солнца железной дороги.

Но, прежде чем удобно устроиться в вагончике электропоезда, на приятном лаковом сидении, нужно преодолеть лес и реку на двух автобусах поочерёдно.

– Леса горели, – продолжала Кудя, поблёскивая кладкой зубов. – А Прокофьич – как баран, снарядился в свой ежеутренний заплыв. Традиция, понимаешь, в течение сорока лет ежедневно погружаться. Даже зимой – в прорубь лазил. Лёд его не страшил. Огонь тоже не напугал. Нацепил он свой акваланг, ласты под мышку, и шасть-шасть на реку. И пропал. День не вернулся, неделю. Нет его и нет. Уж искали – нет. А примерно месяц спустя в лесу, где-то в чащобе, нашли труп водолаза – в ластах, очках, в акваланге, с трубкой в зубах. Как попал? До ближайшего ручейка километров десять – не меньше! Видать, вертолёты, когда воду черпали, чтоб лес тушить, и его черпанули. И то верно – когда пожары отгорели, мы в лес ходили – рыба копчёная, варёная на земле лежит, на ветвях висит. Чудо из чудес! А Прокофьича жаль…

– Скажите, Клавдия Павловна, – строго спросил Вольдемар. – Почему Вас называют Кудей? (Сгущёнкин уже слышал, что так к ней обратился сосед со второго этажа – низенький крепкий мужичёк с лысой розовой головой, и соседка из квартиры напротив, необъятно полная, и при этом обаятельная женщина).

– Так муж-то мой, как напьётся, так первым делом рвётся кудяпликов стрелять. А я, естественно, самый крупный кудяплик.

– А муж где?

– Так его с белой горячкой забрали. Отлечат – вернут. Я потому комнату и продала, что его нет. С мужем моим всё равно никто не уживётся. А так – и мне полегче – он душу не на мне – на вас отведёт. И денег заработала. Так что, мой тебе совет, голубчик ты сизокрылый, ищи другое жильё. Как на духу – ищи. Кудя сочувственно вздохнула.

«Всё на благо ребёнка» – подумал Вольдемар, передразнивая Нору, и посмотрел на юного Анатолия Вольдемаровича Сгущёнкина. Тот сладко зевнул.

Кровать в углу, сумка под ней, тумбочка слева от подушки. На одеяле дремлет ребёнок.

– Покормить бы его надо. Может молоко греться поставить? – суетливо спросила Кудя. Её сердце не могло выдержать затянувшейся паузы.

– Пора, пора сыночка кормить, – устало вздохнув, согласился Вольдемар и поплёлся к тумбочке, в которой уже разместил все вещи сына.

Глава 4 Правила игры и редисовая ферма

Новое место жительства безжалостно диктовало Вольдемару Сгущёнкину свои правила игры: от любимой работы в магазине музыкальных инструментов пришлось отказаться, ведь дорога из привычных сорока минут превратилась в четыре часа сорок минут в один конец. Посчитав на пальцах общую цену дороги за месяц, Вольдемар осознал, что оставляя в кассах автобусов и поездов всю свою зарплату, будет ещё должен.

Оказавшись без работы, Вольдемар нашёл применение своим обширным талантам: он, посредством незаконного, так называемого рейдерского, захвата территорий, обработал порядка шести соток и, обустроив грядки, стал выращивать зелень и редис. На редис начинающий фермер возлагал особенно сладкие надежды – редис казался ему ходовым товаром. Да что там казался – Сгущёнкин был уверен, что редис будет пользоваться высоким спросом, возможно даже какое-нибудь кафе при железнодорожной станции даст ему частный заказ и… Сгущёнкин радовал себя обширными перспективами и надеждой, звенящей монетами. (Семена редиса подогнала за умеренную цену сердобольная Кудя).

Проплатив из скромных сбережений второй месяц квартплаты, Сгущёнкин перешёл на одноразовое питание и сел на геркулесовую диету.

Он, безусловно, страдал, но упругие ростки редиса обещали перспективу счастливого будущего. Несмотря на все лишения, Вольдемар выделил средства на полноценное питание сына: молоко, детские смеси, витамины (всё это он закупил в магазине у железнодорожной станции). Правда, от такой роскоши, как памперсы, – пришлось отказаться.

Днём Вольдемара можно было застать ковыряющимся в грядках, или стирающим бельё в алюминиевом тазике на одной из трёх ступеней крыльца. Часто рядом с ним садился розовоголовый сосед или приятная полная соседка, и они говорили о том о сём, в сущности ни о чём, хотя эти разговоры и помогали отвести душу.

Ежедневно Вольдемар звонил супруге. Та была недоступна. Он нервничал, но надежды не терял. Так что без дела он не сидел. Вечерами Вольдемар гонял чаи со словоохотливой Кудей, которая между делом не забывала упомянуть, что нужно своевременно платить за квартиру, так как именно она – ответственный квартиросъёмщик, и ей проблемы – не нужны. В этих беседах Сгущёнкин и узнал, что владеет не комнатой и даже не половиной комнаты, а ровно одной четвертью. Да и, собственно, владеет не он, а супруга. Ещё четверть принадлежит Куде, а половина – некому Савелию. Загадочную фигуру Савелия Кудя не раскрывала, о том, где он, не говорила, и вообще, мягко уходила от темы, ссылаясь на то, что она не сплетница, и что Сгущёнкин с соседом сам познакомится.

Нужно признать, соседи мало волно Вольдемара Сгущёнкина, и Кудю он слушал вполуха. Вольдемар больше кивал и уповал на редиску. Редиска и будущее плотно сплелись в представлениях Сгущёнкина в единое целое.

Глава 5 Чудо-Юдо-Рыба-Кит, или Мужичок-лесовичок

Весь день Сгущёнкин чах над редисом. Когда вернулся домой, был немало удивлён – посреди его комнаты на табурете восседал крупный бородач с глазами навыкат. Борода его занимала всё лицо и торчала в разные стороны. В зарослях густой растительности поблёскивали зеленым глаза.

Сгущёнкин подумал, что встретил домового, несколько крупный, а в остальном – домовой домовым, даже тканевая шапочка «набекрень» присутствовала.

– Здравствуй, Вольдемар, – зычным низким голосом обратился к нему незнакомец. Сгущёнкин так и сел.

Глазастый бородач продолжил говорить. Выяснилось, что он и есть тот самый владелец 50 % комнаты, Савелий. В связи с тем, что Савелий оказался заядлым рыбаком и грибником, он надолго уходил в лес – мог на несколько суток, а мог и на месяц-другой, как и случилось в последний раз. Там он жил в палаточке, готовил на костре и наслаждался свободой и единением с природой.

Сгущёнкин обратил внимание на то, что в комнате под потолком появились сушеные грибы, а на полу в трёх тазиках с водой плавали мочёные грибы.

По поводу единения с природой Савелий несколько лукавил. Если бы он был откровенным, то сказал бы Сгущёнкину, что в его лице видит потенциального партнёра: не всю же жизнь одному рыбачить, да по грибы ходить.

Маленький Толечка играл с погремушкой и поглядывал на беседующих взрослых.

– Там мест грибных с маслятами да свинушками – тьма. На обратном пути нашёл, грибов – на себе всё не унести, – аккуратно забросил удочку Савелий, глядя на Сгущёнкина, как на мраморного карпа, поблескивающего чешуёй у поверхности воды.

– Может, составишь мне компанию, сосед, за грибами в лес прогуляемся? А то сидишь посреди леса, а в лесу не был. Да и грибы – в хозяйстве подмога. Сгущёнкину представилось блюдо с жаренными в сметане грибочками.

– Да, давно я в лесу не был, – мечтательно сказал Сгущёнкин, который не был в лесу никогда.

– Так может, не откладывая, сегодня и рванём? Грибочки-то, они и с картошечкой, и с гречкой… – завлекал Савелий.

Живот Сгущёнкина призывно заурчал. Очень уж хотелось отведать грибочков, а если повезёт – в сметане, а если очень повезёт, ещё и с гарниром.

Через полтора часа дверь подъезда распахнулась, и на его пороге замаячили две мужественные фигуры. Савелий, как истинный лесник, в тряпичной шапочке, единственное, что только мхом не порос. На груди значок с крупной надписью «Старичок-лесовичок». Савелий искренне верил: значок приносит удачу в деле сбора грибов.

За Савелием с привязанным к груди Толечкой – Сгущёнкин. Два платка крест-накрест перехватывали укутанного сынишку и крепко прижимали его к отцовской груди. Толечку оставить было не с кем. И Сгущёнкин взял сына с собой.

Сгущёнкин с наслаждением нюхал мухоморчики и сбивал шляпки с поганок. Из съедобных грибов Сгущёнкину попадались сыроежки. Просто-таки лезли толпами в короб. Толечка, как маленький штурман, распознавал грибы издалека, оживлялся и тянулся ручками к находке. Папа улавливал желания сына, смотрел в том же направлении, но, как назло, каждый порядочный гриб вроде белого, или подберёзовика – «прикрывали» вредный мухомор, или коварная поганка. Сгущёгнкин непременно примечал гриб ядовитый. И Толечкин гриб оставался без внимания. Малыш печально опускал глаза.

А папа в этот момент радостно возился с мухоморчиком или поганочкой.

Козьими тропами Савелий увёл Сгущёнкина глубоко в лес. Да и время в лесу шло по иным правилам. Глядь – и уже вечереет. Сумрак заполнил пространство меж деревьями.

Неожиданно Толечка возбуждённо залепетал. Его привлёк свет, пробивающийся сквозь верхние ветви ели. Сгущёнкин-старший задрал голову и глазам не поверил: меж деревьев проступало очертание высокого многоквартирного дома.

– Что это? – удивился Сгущёнкин.

Он как завороженный глядел на призрачную громаду здания.

– Ооо…, – протянул Савелий. – Это призрак так и не построенной многоэтажки в экологически чистом районе, сравнительно недалеко от МКАД, – Савелий без стеснений процитировал объявление в газете, которое зазывало клиентов купить квартиру в строящемся доме. – Все квартиры в ней были проданы задолго до начала застройки. Иногда в окнах можно увидеть сплетённых из надежд так и не заселившихся жильцов, призраков.

И действительно, в приглушённом свете окна Сгущёнкин различил движение: смутный образ задёрнул занавески, прячась от любопытных глаз.

Домой Сгущёнкин вернулся усталым, но удовлетворённым. Первым делом он накормил Толечку и уложил его спать. Толечке спать не хотелось: куда как более интересным ему виделись мужские посиделки на кухне. Но слушая колыбельные в папином исполнении, Толик понял – единственный способ избежать этой пытки – уснуть.

Как только ребёнок отключился, Сгущёнкин бросился к грибам – к тому моменту Савелий уже чистил их на кухне, а Кудя суетилась там же, участвуя в процессе сортировки ядовитых находок Сгущёнкина.

Этим вечером Сгущёнкин отужинал на славу – щедрый Савелий торжественно вывалил на стол два кило картошки, которая спустя полчаса зашипела в масле с грибочками, под сметаной всё того же Савелия. Когда тарелки были опустошены, а назойливая Кудя отправлена спать, Савелий достал вяленую рыбку. И разговор пошёл о рыбалке.

Так и повелось: с утречка, когда первые лучи рассвета только касались земли, Савелий вёл Сгущёнкина рыбачить или по грибы. Днём Сгущёнкин упорно занимался редисом, а вечерами – домашними делами, хозяйством и сыном – играл с ним, рассказывал ему сказки, и даже пытался петь колыбельные.

Уха сменялась грибным супом, на столе всегда был укроп с петрушкой (подоспели на Сгущёнковских грядках), а чай украшали ароматы лесных ягод. Для Сгущёнкина наступило время безмятежности и довольства.

Неожиданно Савелий сообщил, что на недельку-другую собирается отправиться в лес, и пригласил Сгущёнкиных с собой. Однако Вольдемар отказался. Куда он с дитём ещё и в лес? Вольдемар спокойно отпустил «кормильца» на вольные хлеба, уповая на запасы грибов и кастрюльку засоленной рыбы. Прошла неделя, и запасы, казавшиеся неиссякаемыми, приблизились к нулю. Савелий и не думал появляться. И Сгущёнкин осознал, что медленно, но верно, сползает на геркулес. Он продолжал уповать на появление Савелия, так как без него опасался заблудиться в лесу в поиске рыбных озёр и грибных мест.

– Савелий, птица вольная, – часто приговаривала Кудя.
– Никогда не знаешь куда и насколько улетел. Леший он, вот кто! С кикиморами шашни водит.

Глава 6 Редисовый бизнес и молоко

Проплата счетов следующего месяца совершенно неожиданно свела бюджет к нулю. Сгущёнкин отчётливо понял, что ему просто-напросто нечем оплачивать грядущие услуги ЖКХ. Появилась и ещё одна проблема – отсутствие спроса на редис. Круглый и сладкий редис просто таял во рту. Но этот прекрасный продукт только разнообразил геркулесовую диету Вольдемара, которую теперь по праву можно было назвать геркулесово-редисовой, приправленной зеленью. Сгущёнкин решил действовать – в конце концов откуда покупателю взяться, если никто не знает, что он – Сгущёнкин – торгует столь прекрасным и нужным продуктом.

Сгущёнкин тщательно навязал пучки со свежим редисом и прошёлся по окрестным домам – не нашлось ни одного покупателя. Тогда, на следующий день, Сгущёнкин решил сменить дислокацию и отправился к железнодорожной станции. С водителем первого автобуса Сгущёнкин расплатился двумя пучками редиски. Другой водитель махнул на безденежного безбилетника рукой. И вот Сгущёнкин в окрестностях станции. Ни одно кафе и ни один ресторан не пожелали купить редис у «физического лица» – им подавай «ответственное юридическое», чтобы с налогами и банковскими счетами.

Сгущёнкин только руками развёл. Делать было нечего, и он отправился в обратный путь. На этот раз оба водителя смилостивились, вошли в положение и снова довезли горе-коммерсанта бесплатно.

Через два дня безуспешной торговли, практически краха предприятия, появилась первая покупательница – Людмила. Её дом стоял сразу за автобусной остановкой, и, наглядевшись на маяту Сгущёнкина, она прониклась к нему сочувствием.

Людмила содержала коз и коров, а так же огромный огород, полный не то что – редиской, а вообще всем, что растёт. Она, многодетная мать, как никто сочувствовала Вольдемару. И скупила всю его партию, составляющую пять килограмм за два литра коровьего и стакан козьего молока, а также вручила новоявленному коммерсанту стакан клубники.

Так и повелось – каждые три дня Сгущёнкин подгонял ей собранный урожай, а она расплачивалась тем, чем сама была богата.

Редисовый бизнес прибыли не приносил, зато обеспечивал Толю парным молоком.

Вольдемар понимал: нужно что-то решать и упорно ждал чуда. Чудо же упорно проходило стороной. Вольдемар решил бить сигнал тревоги и обзвонить всех своих друзей.

Днём, после стирки и прополки, Вольдемар сел за стол на кухне и влез в записную книжку мобильного телефона в поиске друзей, коих там, как ни странно, не нашлось.

Тогда Вольдемар решил звонить людям близким, которых опять-таки не обнаружилось. В отчаянии Вольдемар стал названивать всем подряд. Он обрисовывал катастрофичность ситуации, просил помочь с работой или дать в долг.

Ни одна из просьб отклика не нашла. А дата платы за угол близилась. Гильотина долговой ямы нависала над хрупкой шейкой Сгущёнкина.

– Со дня на день мужа с лечения отпустят. Он всегда буйный возвращается, ещё бы столько сдерживаться! – как-то обмолвилась Кудя.

Эти её слова стали последней каплей.

Будучи человеком разумным, Сгущёнкин понимал, что ребёнку в такой ситуации лучше быть с матерью. Пусть странной, но хотя бы способной его прокормить.

Бывшую супругу по телефону вызвонить не удалось. Сгущёнкин решился на крайнюю меру – найти её «вручную». В случае успеха Сгущёнкин рассчитывал передать ей сына. О провале «операции» принципиально не задумывался.

Он собрал в чемодан все вещи Толечки, упаковал его в конверт – ноги последнего предательски выпирали наружу. Сгущёнкин водрузил конверт поверх чемодана (Нужно отдать Сгущёнкину должное: он нашёл хорошую альтернативу коляске!) и с этой «Пизанской башней» на колёсиках отправился к автобусной остановке.

Дом Норы располагался в элитном посёлке на берегу озера Белое. Ближайшая станция – Карьер, находилась на той же линии железной дороги, что и станция от которой Сгущёнкину до дома оставалось сменить какую-то пару автобусов.

Сочувствующие водители автобусов сжалились и довезли бедного Сгущёнкина «в долг». Зайцем проскочив в вагон поезда, Сгущёнкин столкнулся с трудностью посерьезней душевных водителей, готовых помочь земляку: дородная дама в форме активно требовала от пассажиров билеты.

Сгущёнкин, увлекая за собой тарантайку с ребёнком, трусцой припустил по вагонам. Тридцать минут отделявшие его от станции Карьер, Сгущёнкин провёл в двух состояниях: трясся и бегал.

Трясся он, отсиживаясь в тамбурах и трусовато поглядывая в салон, откуда надвигалась угроза в форме. Бегал, точнее спасался перебежками из вагона в вагон на коротких станциях, огибая опасный участок поезда со злосчастным контроллёром.

Толя спать упорно не хотел. Его перебежки и отсидки откровенно веселили. На резких поворотах Толя подпрыгивал и, зависая на мгновение в воздухе, икал. Плюхаясь обратно, он звонко смеялся и начинал вертеться в тесном конверте.

Сгущёнкин был неподражаем в новом амплуа беглеца-любителя.

Глава 7 Карьер для карьеристов

Мучения прекратились на станции «Карьер». Но лишь для того, чтобы освободить место новым: путешественникам предстояло чапать пешком двадцать километров.

Посёлки раскинувшиеся вблизи станции Карьер, однозначно были рассчитаны на людей с хорошими доходами, способных обеспечить себя машиной, или вызвать такси. Зачем таким общественный транспорт?

В начале пути, сделав этот ненавязчивый вывод, Сгущёнкин беззлобно охарактеризовал жителей этих посёлков «карьеристами». Спустя полчаса Сгущёнкин уже шипел ненавистное «карьеристы, выскочки, тоже мне, без транспорта они обходятся!»

Спустя два часа Сгущёнкин-старший шагал по трассе, он уже ничего не говорил, не шипел и не думал. Сгущёнкин-младший с любопытством озирался по сторонам, наблюдал за проезжающими мимо машинами. Сгущёнкин-старший скрежетал зубами и пёр вперёд на чисто ослином упорстве. Младший созерцал и радовался, радовался и созерцал. Старший поднял голову – поворот на Тутаевку.

– Как бы не заблудиться, – подумал он.

Из-за поворота, тарахтя и пуская в небо облака ядовитых газов, выскочил старенький «Жигуль». Он пропыхтел мимо Сгущёнкиных и было поколесил дальше, но передумал, притормозил, сдал назад. На заднем стекле машины Сгущёнкин явственно различил надпись «Дуся», сделанную от руки белой краской. Дверь, кляцнув, отворилась и из неё выглянул водитель – мужчина с лицом в крупных порах.

– Ребятушки, здрасьте. Беда с машиной – окошко не отворяется. А у вас что за беда?

Запыхавшийся Сгущёнкин нервно откашлялся.

– Идём, – выдавил он.

– А я, не поверите, – еду! – сказал новый знакомый. Запрыгивайте, подвезу! Вот бедовые, – он захлопнул водительскую дверцу, ловко перегнулся назад через спинку сидения и открыл Сгущёнкиным заднюю дверцу.

– Не стесняйтесь, – подбодрил он Сгущёнкина-старшего, в нерешительности топтавшегося у открытой двери.

С одной стороны, соблазнительно, с другой – опасно.

Ноги Сгущёнкина ныли и активно голосовали за авто: какая разница, попасться в руки маньяка, или загнуться на обочине?

– Неизвестно, что лучше, – поддакивало ногам сердце и добавляло жару легким, отчего одышка не прекращалась.

Разум же подсказывал, что они прошли никак не больше 5 километров, а это даже не половина пути. Всю дорогу им (то бишь целостному организму модели Сгущёнкин Вольдемар) явно не осилить. Вольдемар Сгущёнкин сдался и покорно погрузил своё тело и багаж в машину. Его одолевало плохое предчувствие, которое традиционно без зазрения совести врало.

Глава 8 Путь-дорога с Шалтай-Болтаем за рулём

– Куда путь держим? – спросил водитель.

Сгущёнкин буркнул адрес, который в своё время благоразумно подслушал во время телефонного разговора между женой и её пассией.

– Погнали, – отозвался водитель и вдавил педаль в пол. Машина затрещала и дёрнулась.

Сгущёнкин, уверенный, что такого рывка эта развалюха не выдержит, покрепче обнял ребёнка и зачем-то поджал ноги.

Машина, как ни странно, рывок выдержала и, равномерно покачиваясь, затарахтела по дороге, подлетая на каждой кочке и звучно громыхая всеми составными частями.

– Слава, – водитель выгнул руку назад, над спинкой сидения.

Сгущёнкин осторожно её пожал.

– Вольдемар, – представился он.

– А меня можно Шалтай, меня все друзья так зовут. Фамилия у меня Шалтаев, вот и болтаюсь… А вы в гости?

– Какой там, – вяло отмахнулся Сгущёнкин.

– Понятно, понятно.

– Ребёнка жене завезти хочу, – сказал Сгущёнкин и кивнул на Толика, запоздало сообразив, что забыл вставить перед словом «жена», слово «бывшая».

– Беда, беда, – покачал головой Шалтай, по кислому Сгущёнковскому виду догадываясь, что жена его совсем не подарок. – А что так? – для поддержания разговора спросил Шалтай не имея в виду ничего конкретного.

– Развод прикончил жильё и работу, – вздохнул Сгущёнкин в ответ.

– Беда, беда… – качал головой Шалтай.

Слово за слово, Вольдемар рассказал Шалтаю о всех бедах и несчастьях. Шалтай ему искренне сочувствовал. От этого Вольдемар ещё сильнеё проникался состраданием к себе самому.

А Шалтай бурчал под нос:

– Беда… беда…

Сгущёнкин, выложив историю своих бедствий, умолк и окончательно скис.

Единственное, что его радовало – перспектива вручения Толика бывшей супруге, открывающая возможность для обустройства своей жизни.

Машина остановилась около новенького коттеджа с застеклённой крышей. Картина нового места жительства жены наградила Сгущёнкина чувством ущербности.

Глава 9 Дом, милый дом

Мужскую половину семейства Сгущёнкиных встретил увесистый замок на калитке, плотно запертая входная дверь, занавешенные окна и принципиальное отсутствие хозяев. Машины под прозрачным пластиковым навесом не наблюдалось. У Сгущёнкина предательски заныло под сердцем.

– Нет их! Уж с неделю, как нет, – крикнула хмурая женщина лет пятидесяти из-за резного забора с соседнего участка, и совсем уже серьёзно добавила:

– Ходют тут всякие…бродют… с детями малолетними. Эх! Деревня.

Вольдемар и Анатолий Сгущёнкины ещё долго стояли бы под дверью, сиротливо заглядывая в окна, если бы Вячеслав Шалтай, приговаривая своё любимое «вот беда», не выскочил из машины.

– Дела, дела… Ну бедовые, садитесь, отвезу, куда скажете. Вот дела! – крикнул Шалтай Сгущёнкиным. Бросив прощальный взгляд на дом, Сгущёнкин жалко всхлипнул и поплёлся к машине.

Вольдемар, надежды которого рухнули, впал в странный ступор и, казалось, соображал заторможенно. Этот прекрасный, блестящий, как новёхонькая игрушка, дом совершенно раздавил его. А ведь именно он, да-да он, мог бы жить в этом доме. И он, как некто другой, достоин этого жилья.

Шалтай весело рассказывал о том, как случайно заехал в окрестности железнодорожной станции «Карьер», мол, тётка в гости позвала, и он, оседлав свою «Дуняшу», отправился проведать родственницу. Лёгкое повествование снимало напряжение.

Сгущёнкин кинул взгляд на маленького Толика и впервые при взгляде на сына испытал раздражение. В сложившейся ситуации Толя превратился в бремя, препятствующее Сгущёнкину наладить свою жизнь иустроиться на работу. He будь у него на руках младенца, Сгущёнкин мог бы устроиться охранником, неделя-через-неделю, но не оставишь же Толика одного. Да и с собой на охраняемый объект не прихватишь. Мог бы просто ночевать на любом рабочем месте. Но Толя…

Сгущёнкин спохватился, что мысли его идут в неправильном, даже непростительном направлении. Перед ним – его сын. И Сгущёнкин его любит. А остальное – мелочи и бытовуха.

– Проживём, – подмигнул Сгущёнкин сыну и ласково погладил его. – Всё будет хорошо.

А Толик потянулся к папе. Он точно знал: будь папа один, тоска и одиночество его бы сгрызли. А наличие сына стимулирует к подвигам. Толик скорчил радостную рожицу и хихикнул.

Глава 10 Спонтанный переезд

Шалтай остановил машину. Сгущёнкин посмотрел чеез щель опущенного стекла крыльцо и треснувшее окно, перевёл взгляд на сладко дремлющего сына.

– Спасибо, Вячеслав, – поблагодарил Вольдемар доброго Шалтая. – Вы – настоящий человек.

Сгущёнкин пожал ему руку и, подхватив сына и чемодан с колёсиками, зашагал к дому.

На пороге его встретила Кудя с традиционно растрёпанными волосами и всеми признаками словесного недержания. Отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи, и даже не думая вникать в её визгливый трёп, Сгущёнкин прошёл в квартиру и чуть не ткнулся носом в широкую грудь…увы, не Савелия. Это был некто новый, с кем Сгущёнкин никогда раньше не встречался, и кто вызвал у Вольдемара беспокойство на уровне подкорки. Сгущёнкин медленно поднял голову. Над ним нависло красное от ярости лицо с растопыренными ноздрями и маленькими злобными глазками.

– Так это ты! – взревел незнакомец.

Запоздало мозг всё же переварил сказанное Кудей и выцепил оттуда главное: муж вернулся, он дома, осторожно.

– Ты, проходимец облапошил мою… [1] ! Ты оттяпал четверть жилья! Ты… да я тебя…

Сгущёнкин испытал огромное желание провалиться сквозь пол или хотя бы сукожиться, присев и втянув голову в плечи.

Толечка на руках Сгущёнкина сладко зевнул и заулыбался, лепеча что-то неразборчивое. Сгущёнкин не мог себе позволить быть трусом в глазах сына. Он отставил чемодан, вручил чадо суетившийся рядом Куде и выпрямился.

На секунду взгляд возмужавшего Сгущёнкина задержался на сыне. Вдохновившись заинтересованным выражением его лица и беззащитным видом, Сгущёнкин весь взъерошился и грудью пошёл на врага, уверенно заявляя о своей правоте.

Не ожидавший такого поворота громила растерялся и сдал назад.

Сгущёнкин же, не планировавший самоубийства и попадания в реанимацию, пользуясь растерянностью громилы, наступал, попутно собирая вещи.

Он заявлял о честности сделки, о том, что Кудя по доброй воле продала часть жилья и даже была инициатором продажи…

Сгущёнкин, собравший в охапку кажется всё, что у него было, запустил комок вещей в тумбочку и, громко захлопнув дверцу, подхватил её.

Пока происходили описанные выше события, душевный человек Слава Шалтай не уезжал и даже не отогнал машины.

Он не находил себе места: так переживал за судьбу новых знакомых. Шалтай держал руки на руле и сосредоточенно смотрел в его сердцевину. Неожиданно он вскинул указательный палец вверх и просиял. После этих несложных действий он извлёк из кармана телефон и совершил важный звонок.

Разговаривал он всего пару-тройку минут, после чего выскочил из машины, смачно захлопнув дверцу, и побежал в дом.

В это время муж Куди сориентировался и стеной пошёл на отступающего, но не теряющего запал Сгущёнкина. Кулаки его налились сталью, а проступившая на лбу жила свидетельствовала о приближающейся развязке.

И неизвестно чем бы всё это кончилось, не возникни меж ними Шалтай. Возник он легко, «как нечто само собой разумеющееся». Он был так увлечён идеей, что не заметил нависшей над Сгущёнкиным опасности и того, что он собственно и является преградой на пути опасности к Сгущёнкину.

Муж Куди во второй раз был обескуражен. Соображал он заторможенно и пока только лишь переводил злобные глазки с объекта на объект.

Шалтай тем временем сбивчиво изложил нахохлившемуся, как воробей, Сгущёнкину последние новости, что он, мол, позвонил соседу, а тому срочно нужен человек за квартирой присмотреть – сторож. Платит мало, зато все блага цивилизации под рукой. Сегодня сосед ждёт. Нужно собираться и ехать.

Сгущёнкина долго уговаривать не пришлось, он передал тумбочку Шалтаю, взял у Куди ребёнка, и они шустро погрузились в машину.

Опасность миновала. Тоскливо заныло сердце. Сгущёнкин, сбегал на грядки и собрал последний урожай.

– Кудя, оставляю грядки на тебя, – сказал Сгущёнкин захлопывая дверцу машины.

Кудя к тому моменту вышла на крыльцо.

– Береги их!

Кудя кивнула. За её спиной замаячила фигура мужа.

– Не указывай моей жене! – гаркнул он.

Газ, рывок – поехали.

Сгущёнкин смотрел вперёд и прижимал к себе сына. Толя же глядел назад на удаляющийся дом, на занятную Кудю.

Из леса вышел Савелий. Малыш оживился, заулыбался и стал тихонько смеяться. Савелий растерянно смотрел вслед отдаляющейся машине. А маленький Толечка хохотал и вовсю махал ему ручками. Сгущёнкин поглаживал сына по спине.

– Ничего страшного, – успокаивал он оживившегося ребёнка. – Будет у нас другой дом. Всё будет…

Глава 11 Поворот

Машина тряслась по ухабинам. Впереди ждал новый дом. А внутри Сгущёнкина роптало и пенилось новое чувство.

После испытанного унижения под окнами когда-то любимой женщины, Сгущёнкин понял, что, кроме жгучей ненависти и презрения ничего к ней не чувствует. Его душа требовала справедливости.

Шалтай без устали «трендел». Сгущёнкина, закаленного общением с Кудей, это беспокоило мало. Он думал о возмездии. Он представлял, как вонзает в бывшую жену знамя справедливости. Сгущёнкин так увлёкся сладкими мечтами, что не заметил, как проснулся Толечка. Шалтай, в отличие от Сгущёнкина, мечтаниям не предавался, его заливистый плач ребёнка несколько нервировал. Сгущёнкин же благоговейным взглядом смотрел вперёд, сквозь время и пространство.

Нервозность Шалтая дошла до точки кипения, он повернулся к Сгущёнкину, на несколько секунд выпустив дорогу из вида, и хорошенько толкнул его со словами:

– Эй! Папаня, чадо требует внимания!

Шалтай обладал мерзкой привычкой делать всё невпопад. Вот и сейчас он отвернулся от дороги на опасном перекрёстке, к которому на всех парах летел многотонный КАМАЗ. Старенькая «Дуся» с семейством Сгущёнкиных в салоне как раз пересекала траекторию движения титана мира авто.

Водитель КАМАЗа на собственной шкуре понял, что такое шоковая терапия. Он резко вывернул руль и каким-то чудом спас ситуацию, с грохотом съехав в придорожную канаву.

Шалтай повернулся к дороге, только когда Дуся миновала перекресток. Он беззаботно вздохнул, и развалюха со Сгущёнкиными в салоне покатилась дальше.

Только маленький Толя внезапно успокоился и замолчал. В то время, как Шалтай сосредоточился на Вольдемаре, а Вольдемар на бывшей супруге, малыш был удостоен чести созерцать перекошенное лицо водителя КАМАЗа.

Ах! Сколько эмоций одномоментно отразились на этом лице!

Глава 12 На улице Салтыкова-Щедрина

– Абонент в сети не зарегистрирован, – упорно говорил женский голос, в ответ уже на пятый звонок Сгущёнкина. Вольдемар Сгущёнкин расположился на софе в гостиной. С одной стороны покачивал листьями фикус, с другой булькал аквариум с рыбками.

Его новое жилище являло собой пять комнат – одну на первом этаже и четыре на втором. Помимо комнаты, первый этаж располагал кухней и ванными помещениями: двумя душевыми, джакузи и туалетом. Комната первого этажа – гостиная. На втором – кабинет, библиотека и две спальни.

Каких-то сорок минут назад Шалтай притормозил машину напротив симпатичного трёхэтажного домика на улице Салтыкова-Щедрина. Несмотря на то, что Сгущёнкин был в Ярославле впервые, он почувствовал себя дома.

Остановившись, Шалтай распорядился ждать и, накреняясь своим внушительным корпусом то в одну то в другую сторону, побежал в дом. Минут через пять он выбежал, всплёскивая руками и громко выкрикивая нечленораздельные фразы, отворил дверцу машины и, выхватив из салона Сгущёнкина, увлёк его за собой.

Вольдемар Сгущёнкин предстал перед хозяином квартиры. Они обменялись рукопожатиями, и Сгущёнкин отошёл на второй план. Он стоял, вытянувшись по стеночке, руки по швам, и кивал в такт красноречивой и убедительной речи Шалтая.

Хозяин слушал с недоверием и периодически цыкал сквозь щель между передними зубами.

– Если бы моё дело не было срочным, – наконец просопел хозяин, – я бы вам, конечно, не доверился.

С этими словами он протянул ключ Сгущёнкину и, ещё раз цыкнув, кратко изложил правила поведения в квартире и обязанности «нового сотрудника».

– Если кто влезет, – наставлял хозяин квартиры, – пистолет в верхнем ящике тумбы, а бита в гардеробе. И смотри мне!

Хозяин сурово погрозил указательным пальцем и удалился, при каждом шаге вычурно выбрасывая ноги вперед.

Сгущёнкин так и стоял по стеночке, не веря своему счастью. В его руке поблёскивал самый настоящий «волшебный ключик».

Первым его порывом было сфотографироваться, пока оазис не рассеялся. Но внизу, в машине, ждал далеко не совершеннолетний сын. Да и фотоаппарата не было даже на телефоне.

– Поздравляю! – Шалтай смачно хлопнул его по плечу.

Сгущёнкин заторопился за пожитками и сыном, ой, точнее за сыном и пожитками. Как любила говорить мадам Сгущёнкина, в первую очередь – ребёнок. Внизу Сгущёнкин застал отъезд хозяина квартиры: новенькая «Тайота» легко развернулась и выехала со двора.

– Чуть не забыл, – на ходу опустив окно, кинул он Сгущёнкину. – Аванс в той же тумбе под пистолетом.

Сгущёнкин радостно заулыбался и проводил «босса» маханием руки. Даже когда машина скрылась из виду, Сгущёнкин, проникнутый глубоким чувством долга, ещё с полминуты махал.

Шалтай подхватил вещи, Сгущёнкин взял Толечку.

Сына внесли в новые хоромы и отпустили на свободный выпас: без присмотра ползать по дому.

Шалтай отболтал дневную норму и удалился, рассыпаясь в рукопожатиях и крепких мужских объятиях. Сгущёнкин был оглушен неожиданной радостью. Ещё бы! Собственное роскошное жильё… В голове образовался вакуум, и Сгущёнкин тупо тыкал кнопку вызова: бесцельно, просто на автомате жал зелёную кнопку. Он бы ещё долго медитировал этим своеобразным образом, но задребезжал дверной звонок.

Сгущёнкин поднялся, потерянно огляделся, не понимая, где находится.

– Ах, да! – он пришёл в себя, память вернулась. Звонок повторился. Сгущёнкин, подошёл к двери, заглянул в глазок.

Под дверью стоял и улыбался во весь рот рослый бородатый мужик цыганистой внешности. Сгущёнкин сглотнул и тихонечко, на цыпочках, попятился назад.

– Есть кто дома? – громогласно пробасил мужик так, что Сгущёнкин задрожал, как осиновый лист, не удержался против напора и, сам того не желая, взвизгнул:

– Мы, – имея в виду себя и сына.

Сгущёнкин не был трусом. Просто человек, стоявший на пороге обладал мощной энергией. Одна сила его духа могла сдвинуть горы, не то что Сгущёнкина. Наш герой не боялся тех, кто больше и сильнее. Здесь скорее было что-то инстинктивное, потустороннее, как чувство опасности перед невидимым врагом. Или – как страх перед демонами и духами.

– Открывай ворота! Запускай гостей! – громыхал зубастый цыган.

Сгущёнкин хаотично перебирал в голове различные варианты развития событий.

Вариант первый: он быстрее всех пришёл в голову и мучил удушливой волной, разгоняя, как в центрифуге, чувство самосохранения: ловкий маньяк-потрошитель, а по совместительству вор-гипнотизёр (всем же известно, что цыгане владеют гипнозом), рвётся ограбить и убить доверчивого Сгущёнкина.

Вариант второй был мягче и, в конечном итоге, оставлял загипнотизированных Сгущёнкиных посреди пустой квартиры, из которой было вынесено всё подчистую, вплоть до ламината и оконных рам, с уже мерцающим на горизонте походом по этапу. Ведь Сгущёнкин должен был охранять дом, а не впускать в него опасных цыган.

Успокоительной волной неожиданно всплыл третий вариант: возможно, это просто продавец картошки, или сахара, шарящийся по домам и втюхивающий свой товар. Убедительная внешность «зубаря» не располагала к радушному распиранию дверей и приниманию гостей.

– А Вы кто, собственно, будете? – вытянув шею по направлению к двери, а ногами продолжая пятиться, звонко спросил Сгущёнкин. Под дверью стоял и уже терял терпение дед Потап – сосед Сгущёнкина.

Квартиры в доме по улице Салтыкова-Щедрина располагались в причудливом порядке: апартаменты, ныне занимаемые Сгущёнкиным, находились на первом и втором этажах. Сосед Сгущёнкина по первому этажу – сердобольный Шалтай.

Сосед по второму – дед Потап, его же комнаты занимали пространство и на третьем. Там же на третьем проживала Марфа Петровна: комната в два окна, кухонька и ванная: вот в этих апартаментах и ютилась несколько лет назад вышедшая на пенсию, но ещё не утерявшая прыти директора вещевого рынка Марфа Петровна.

Правда, в амплуа пенсионерки она нашла новое поле деятельности: религию.

Склонившись с пенсне (она глубоко презирала очки) над книгой, Марфа Петровна читала религиозную литературу.

Однокомнатную квартиру третьего этажа занимала древняя, периода мезозоя бабуся. Никто не знал её имени, она была глуха и почти не говорила. Три этажа с другого крыла дома занимала семья астрологов в седьмом поколении. Крыло это, правда, было совсем узким, и весомую часть пространства крали бегущие вверх лестницы.

Разношёрстность жителей дома неизбежно вела к конфликтам.

Марфа Петровна активно агитировала за веру, для пущей убедительности и для фона таская за собой престарелую соседку. Дед Потап, который пронёс свою кличку через полжизни, со времён армии, двух своих соседок по третьему этажу не переваривал, так как в принципе не любил давление и женщин. Сосед по второму, вручивший своё жилье в руки Сгущёнкина, держался серой мышью, соседей не видел, а заслышав, что его зовут вжимал голову в плечи, и, поцыкивая, трусовато удалялся. Дед Потап, поначалу пытался разбудить в нём мужика, но со временем бросил это дело и перестал замечать соседа.

Шалтай, если не был в отъезде, то выступал сразу и за всех и это раздражало прямолинейного деда Потапа.

Семейство астрологов представляло из себя основных оппонентов правоверных пенсионерок с третьего этажа. Астрологи не вызывали симпатии в деде Потапе за ту же любовь к агитации и мутным разговорам о невидимых материях, судьбе и прочих непонятностях.

Пенсионерки ссорились с астрологами, дед Потап ссорился и с теми, и с другими и чувствовал себя одиноким в своей неравной борьбе. Если астрологи хотели придушить пенсионерок, а те отвечали им взаимностью, то одинокому аксакалу, деду Потапу, нужно было придушить «сразу двух гадюк». В смелых мечтах он, конечно, мнил себя Гераклом, душителем змей, но реальный расклад событий явно был не в его пользу.

Поэтому, когда Шалтай остановил свою развалюшку у подъезда, и оттуда, помимо самого Шалтая, извлёкся новый человек, к тому же мужчина, Дед Потап пришёл в радостное неистовство.

На горизонте замаячили новые перспективы. Дед Потап долго мерил квартиру широченными шагами, думая, как бы лучше подойти к новому жителю, да так, чтобы конкурирующие «организации» не вовлекли эту чистую душу в свои сети.

Дед Потап, конечно, понимал, что новое лицо в доме может оказаться быстропроходящим, заехавшим переночевать, да и вообще, мало ли что может быть?

Понимая всё это, Дед Потап уподоблялся Наполеону и стремился к невозможному, чтобы получить максимум из возможного. Или, говоря проще, верил в лучшее. Обуреваемый наполеоновскими планами, дед Потап на всех парах ломанулся знакомиться. Теперь перед ним, переполненным лучшими намерениями, выросло неожиданное препятствие в форме двери. Там, за ней, будто спрятанный в магическом сундучке, драгоценным кладом скрывался новый, не затронутый религией и астрологией, чистенький, невинный человечек.

И дед Потап рвался сохранить его невинность. Дед Потап оказался не единственным быстросоображающим в трёхэтажном домишке по улице Салтыкова-Щедрина. В то время, пока дед Потап бушевал под дверью, хитроушлая Марфа Петровна вовсю давила на кнопку звонка глухой соседки.

Прозвонив минут десять, Марфа Петровна шлёпнула себя по лбу, вытащила шпильку из пучка волос и, просунув её в щель между дверью и косяком, подцепила крючок, на который соседка всегда запирала дверь. Соседка не верила в хитроумное устройство замка, наглядно работающие щеколды и крючки были ближе её мнительной душе. Неунывающая Марфа Петровна проникла в квартиру и обнаружила глухую старушку крепко спящей на тахте.

Марфа Петровна по опыту знала, что сон глухой старушки сродни летаргическому. Ей предстоял непростой труд извлечения соседки из мира грёз и возвращения её на грешную землю.

А старушке в это время снилась юность и мальчик, с которым она сладко целовалась, так сладко, что аж причмокивала во сне.

Ну разве человеку в здравом уме захочется менять пряную юность на одинокую старость в однокомнатной квартире в разгар войны семейств? А преодолеть промежуток в восемьдесят два года и вернуться из юности в истинный возраст – ох, как непросто.

В это время Сгущёнкин сдался под напором Потаповских аргументов и впустил его в дом. Дед Потап тут же облюбовал кухню (Ах! Сколько стратегий было испытано в этой кухне! Сколько железных аргументов было выложено на кухонный стол между заварным чайником и сахарницей… А в ответ слышались лишь цыканья. Что-ж, пришло время взять реванш).

Вначале дед Потап собирался выяснить обстановку: узнать, действительно ли новый жилец чист от ереси. Далее дед Потап намеревался узнать об особенностях «клиента» и приступить к вербовке.

И только колоритный гость раскрыл рот, как в дверь назойливо позвонили. Сгущёнкин дёрнулся, икнул и засеменил к двери. Там табором толпились и шумели, как рой саранчи, неизвестные люди. Нервы Сгущёнкина основательно пошатнулись.

В первом ряду, щуря левый глаз, а правым нетерпеливо заглядывая в глазок, стояла Марфа Петровна. Она отталкивала от глазка пятерых астрологов, периодически «гавкая» им какую-нибудь гадость.

За её спиной равнодушным телохранителем стояла глухая старушка.

Астрологи не видели, как приехал новый жилец. Зато они слышали шум, учинённый громогласным дедом Потапом и, испугавшись, что пропустят что-то интересное, поспешили на звон, не зная где он.

И теперь этот рой из семи человек, ругаясь и перешёптываясь, ломился к Сгущёнкину.

– Не к добру, – подумал Сгущёнкин, ещё раз заглядывая в глазок.

На мгновение гомон стих, все смотрели на потемневшее отверстие глазка, ибо это был знак, что кто-то смотрит на них. Сгущёнкин осторожно сделал шаг назад: за дверью взорвался гомон голосов.

Из гомона выделились два: низкий женский и высокий мужской.

– Так почему это Вы в гости заходите, а я не могу? Мы такие же соседи как и Вы, – говорил мужской голос.

– И зачем же Вы, Игнат Савельич, напрашиваетесь в гости к соседям? Что это за срочное дело?

– Вы сами зачем так рвётесь к нашим уважаемым соседям?

– Нет, нет, Игнат Савельич, я первая спросила, будьте любезны отвечать.

– А если и отвечу.

– И ответите!

– И отвечу.

– И ответите, ответите. По всей строгости, дорогой мой, ответите.

– А что, неужто я не могу взять и проведать наших добропорядочных соседей. А Вы, позвольте, что здесь делаете?

– А это не Ваше дело, – огрызнулась Марфа Петровна. – Шарлатаны.

– Вампирша, – не выдержал кто-то из астрологов.

Фраза произвела эффект команды «фас». И Марфа Петровна бросилась в бой. Что тут началось!

Даже Сгущёнкин, отгороженный от гущи событий дверью, хотел зажаться в угол и прикрыться ушами – жаль, маленькие. А то Сгущёнкин бы прикинулся летучей мышкой и спрятался бы под потолком, вместо крыльев надёжно укутанный собственными ушами.

Глухонемая старушка флегматично созерцала происходящее – ни одна мышца на её суровом лице не дрогнула. Она давно поняла, что впутана в войну, причин и целей которой не знает.

Отступать поздно. Сторона выбрана за неё, и метаться от одних к другим смысла нет: всё происходящее, с чьей стороны ни гляди, одинаково бессмысленно.

И молчаливым стражем следовала она по тропе войны, мирясь со всеми тяготами и лишениями фронтовой жизни.

Глава 13 Не быстро дело делается, да быстро сказка сказывается

Понадобилось время и консультация Шалтая, прежде чем Сгущёнкин разобрался: в чём, собственно, суть и куда он попал. В тот памятный вечер «нашествия» Сгущёнкин так ничего и не понял. Шум, гам, агитация и никакого толку. В общем-то, разъяснив ситуацию и поставив все точки над «I», Сгущёнкин понял, что первое впечатление его не обмануло: всё происходящее в доме по улице Салтыкова-Щедрина, это: шум, гам, агитация и никакого толку.

Ввязываться в войну, бессмысленную и беспощадную, Сгущёнкин не стремился. Всё взвесив, Сгущёнкин понял, что примыкать к кому-либо – дело гиблое. Необходим нейтралитет. И Сгущёнкин решил «пребывать в раздумьях», «внимательно взвешивать аргументы» и «находиться в процессе жизненного выбора». На этой определённой волне неопределенности Сгущёнкин и вошёл в социальную жизнь дома по улице Салтыкова-Щедрина.

Утречком сидят Сгущёнкин с Шалтай-Болтаем, чай пьют, а малыш Толечка по полу ножками-ручками перебирает. И тут – на тебе: звонок в дверь, и заявляется религиозная коалиция пенсионерок – одна в пенсне, другая – глухая. И вот, та, что в пенсне, начинает рай прочить.

А Сгущёнкин, вопреки жгучему желанию оспорить и развенчать её теорию (если бы рядом не сидел Шалтай он, может, и не сдержался бы, но Шалтай мерно кивал головой, это кивание возвращало равновесие), спокойно, а иногда с долей воодушевления отвечал:

– Вы так правы! Так правы! Но для меня решение, связанное с религией и духовным миром, очень серьёзно! Очень! Не могу я так, с кондачка. Я подумать должен.

– Да над чем тут думать! – возмущалась Марфа Петровна (она всерьёз опасалась, что «клиента» переманят). Но тут же брала себя в руки и добавляла:

– Конечно, конечно, думайте себе на здоровье.

Только помните – врата рая не ждут! И каждый день вне веры – отдаляет Вас от вечного блаженства.

А днём дед Потап заявляется, по-мужски говорит об армии, о «д у хах» и с гордостью величает себя «дедом». Затем голос его становится нервным, а он сам – дёрганным. Дед Потап агитирует Сгущёнкина против фанатиков и женщин, и упирает на то, как трудно вести войну в одиночку: ты и в нападение, ты же и в оборону. И снаряды зарядить, и речи продумать, и раны самому штопать. И тонко так подводит к тому, что, мол, он, Сгущёнкин, настоящий мужик, что такой соратник в радость; и совсем уж прямым текстом:

– Присоединяйся, а?..

А Сгущёнкин – по накатанной, мол, подумать нужно, решение серьёзное.

Вечером парад гостей закрывает семейство интеллигентнейших шарлатанов во главе с Игнатом Савельевичем. Они стандартно сулят третий глаз, возможность заглядывать в будущее и бесплатный гороскоп.

Несмотря на то, что астрологи преобладали по количеству, по качеству, уступали, и силы всех трёх коалиций были примерно равны. Каждая из сторон не оценивала Сгущёнкина в «весовом» отношении более, чем на чайную ложку, но именно чайной ложки не хватало для перевеса. Сгущёнкин оказался той самой мышкой в сказке про репку.

Астрологи расписывали прелести звёздного неба и тайного знания. Получив бесцветное «подумаю», они чинно удалялись.

На следующий день всё повторялось.

Несколько раз все три коалиции встречались в «нейтральных водах» Сгущёнковской кухни, и старались вести себя пристойно – говорили не повышая голоса, и, вместо оскорблений, пользовались другими аргументами. Толечка во время переговоров становился главным рычагом давления, и гости играли с ним, кормили его и даже пеленали. Пару раз семейство астрологов приняло участие в банных процедурах Толечки.

– Молодец, папа – настоящий лидер, – думал Сгущёнкин-младший и бил ладошкой по воде, чтобы обрызгать гостей. Они жеманно выставляли руки вперёд, пытаясь укрыться от брызг, и это воодушевляло Толечку ещё больше.

– Скоро он всех здесь построит! И обратит в Сгущёнкиных, – радостно закончил мысль Анатолий и окатил астрологов волной богатырских размеров.

В общем, ничто, кроме надоедливых соседей, не предвещало бури.

Да и они по какой-то неведомой причине затихли. Впервые за долгое время кухонных бдений, Сгущёнкин остался в квартире один.

Отсутствие соседей на Сгущёнковской «территории перемирия», позволило подумать, а точнее, задуматься о своей жизни, о будущем и планах на него.

Лучше всего думалось Сгущёнкину за крепким сладким чаем. Поэтому, уложив Толечку спать, он отправился на кухню.

Мельхиоровая ложечка ловко закручивала омут по, центру чашки. А Сгущёнкин напряжённо думал. Вначале он мысленно отругал неверную и 0)§) развратную мадам Сгущёнкину, высказал ей, как она не права и мысленно выслушав её жалкие – оправдания, милостиво переключился на размышления о насущном. Правда, всё же не удержался, отправил ей мысленную фигу и опять вернулся к насущному.

А насущное рисовало определённые перспективы.

Жильё у него уже есть. Оставалось наладить быт и найти хорошую работу, к примеру, заняться грузоперевозками или частным ремонтом и малярными работами – наниматься чинить квартиры и другие небольшие помещения. Грузоперевозки привлекали его больше. Как-никак элит класс! Оставалось получить права и купить машину. А для этого нужны деньги, а значит – работа. Круг замыкался. И Сгущёнкин рассматривал варианты действий, периодически срываясь на мечты о налаженном бизнесе грузоперевозок.

Сгущёнкин навернул ложечкой еще пару кругов, черпанул ею жидкость и, облизнув ложечку, с отвращением поморщился: чай остыл, к тому же получился не чай, а самый что ни на есть горький чефир.

Ложечка выпала из руки и, звякнув об пол, скользнула в узкую щель между полом и плитой. Сгущёнкин за ней не полез, поставил чефир в раковину, и пошёл в ванную: его ждали Толечкины пелёнки с распашонками. Сгущёнкин твёрдо придерживался принципа чистоты. Вечером заглянул Шалтай. Сгущёнкин всё ещё стирал, а чтобы совместить приятное с полезным, – забрал тазик с бельём на кухню. Сгущёнкин стирал, а Шалтай пил чай и разглагольствовал.

На кухню вполз Толечка. Шалтай принялся с ним играть. Толечка улыбался и смеялся. Спустя полтора часа активных игр, малыш начал зевать, кукситься и хныкать. Сгущёнкин отложил стирку, помыл малыша, покормил и уложил спать на диван. На два голоса они с Шалтаем пели ему колыбельные, не попадая ни в одну ноту. Толя крепко уснул. И мужчины вернулись на кухню. Разговор возобновился.

– Вот летом на юга отправлюсь, – мечтательно заговорил Шалтай. – Кум приятеля на Черноморском побережье бизнес держит. Лето, наплыв, нужны рабочие руки. Палаточка, костерок, работёнка… Что ещё нужно настоящему мужчине? И рыбалкой, и ночной охотой поразвлечься можно.

Сгущёнкин мечтательно вздохнул.

– И работка не пыльная. Да какая на море работка – отдых сплошной. Да ещё и деньги платят, – не унимался Шалтай.

Время перевалило за полночь, а Шалтай всё смаковал подробности грядущего путешествия, воображая больше и больше приятных подробностей и мелочей.

В дверь позвонили.

– Это, наверное, Марфа Петровна, – всполошился Шалтай. – Я обещал отвезти её на кладбище к полуночи и – забыл.

Шалтай виновато посмотрел на Сгущёнкина.

– Да что ей делать в полночь на кладбище? – удивился Сгущёнкин.

– Собрание у них там какое-то…

– Ничего себе…

Сгущёнкин пошёл открывать. Шалтай с ним. За дверью действительно оказалась Марфа Петровна. Сгущёнкин впервые увидел её без суровой старушки за плечами, и это произвело на него странное впечатление, будто он увидел Марфу Петровну голой. Сгущёнкин смущенно отвёл глаза. А Марфа Петровна, пребывающая «на взводе» заговорила, одновременно перебегая с места на место, и этими хаотичными перебежками приближаясь к кухне.

– Я полчаса стою под вашей дверью, Вячеслав, и жму в звонок! – возмущенно говорила она. – Вы обещали! Что за безответственность! Хорошо, что додумалась поискать Вас здесь. Вы же меня подставляете.

К моменту произнесения этой фразы Марфа Петровна достигла кухни. Шалтай и Сгущёнкин послушно следовали за ней.

– Дайте человеку хоть чаю попить, – не слишком уверенно попытался вступиться за друга Сгущёнкин. Рядом с тазиком замоченной одежды Марфа Петровна увидела чашку недопитого чая, схватила её и осушила одним глотком.

– Всё. Нет больше чая, – безаппеляционно заявила она, – кончился.

– Я – машину заводить, – робко вставил Шалтай и попятился к выходу.

Сгущёнкин, всерьёз думавший примкнуть к правоверной Марфе Петровне и уже начавший тайно лелеять мысль причислиться к лику святых, резко выкинул эту идею из головы. Если из нерелигиозного Шалтая Марфа Петровна все соки выжимает, что ждёт его, ступи он на скользкий путь смиренных молитв на ночном кладбище под руководством бывшего директора вещевого рынка. «Нет уж, – подумал он. – Я лучше чаю попью».

Глава 14 Волнения в доме по улице Салтыкова-Щедрина

Сгущёнкин довольствовался спокойной жизнью, попивал чаи, заботился о сынишке и был счастлив от беззаботности. Он и не подозревал, какие волнения набирают силу за его спиной. А дело обстояло следующим образом: Игнат Савельич пыхтел над картой звёздного неба, когда в голову его постучала простая мысль: вдруг Сгущёнкин просто дурит их семейство? Вдруг он давно решил не вступать в их ряды, а его «подумаю» – всего-навсего форма вежливого отказа?

На семейном совете он высказал это предположение, семейство астрологов посовещалось и пришло к выводу, что необходимо построить подробный Сгущёнковский гороскоп, выдающий все особенности его судьбы и характера.

Марфа Петровна, склонившись над религиозными текстами, никак не могла уловить смысл прочитанного. Глаза её скользили по строчкам, но разум был занят фигурой Сгущёнкина. Марфа Петровна знала, что как соперник он ей не ровня. А из таких получаются хорошие приспешники… И всё же, его «раздумья» нервировали амбициозную женщину.

Дед Потап дремал перед телевизором.

– Сгущёнкин… – простонал он в полудрёме и потянулся рукой вперёд, к туманному образу, чудом выскользнувшему из сна, и представшему перед глазами.

Глава 15 Проделки судьбы

Этим ранним утром Сгущёнкин чуть не выронил из рук свой мобильный. На том конце голос хозяина квартиры категорично сообщил, что через неделю возвращается и жильё необходимо освободить от Сгущёнковского духа.

Вольдемар в это время как раз покачивал коляску со сладко посапывающим Толей, перед окнами первого этажа.

Шалтай, созерцавший эту сцену из своего окна, увидел, как резко побледнело лицо Вольдемара и нервно задёргался его левый глаз. Он тут же бросился другу на помощь.

– Всё, – прошептал Вольдемар, опуская руки. – Всё. Точка.

– Что случилось?

– Выселяют. Что я буду делать, Слава?

– Сгущёнкин, друг. А поехали со мной, на юга. А? Приключения, отдых и для ребёнка польза.

– Так ты же через месяц только…

– А мы пораньше поедем. Попутешествуем, мир посмотрим. Что скажешь?

– А что я могу сказать… поехали, – безвольно согласился Сгущёнкин. Маленький Анатолий услышал разговор взрослых. Дословно перевести язык взрослых на детский он не мог, но суть уловил: новые места и люди. – Правильно, – одобрил Толик. – Давно пора папе отдохнуть. А то вся эта домашняя политика его, бедного поизмотала!

Глава 16 За день

До отъезда оставался один день. И конечно же Сгущёнкина настигло приключение. Он сидел на лавочке перед подъездом и качал ребёнка. Кошка уверенно подошла к Сгущёнкину и стала внаглую тереться о ноги. Ухоженная, явно породистая, цвета крем-брюле с затемнёнными лапками, носиком и ушками. Помурлыкав у ноги, кошка запрыгнула на колени, свернулась калачиком и заурчала. Её урчание разбудило ребёнка. Толя открыл глаза, заулыбался и с интересом стал разглядывать гостью.

Та наглым образом перекочевала с колений Сгущёнкина в коляску и стала убаюкивать ребёнка урчанием. Сгущёнкин хотел убрать кошку, но стоило ему поднять незваную гостью, как Толик издал истошный вопль. И Сгущёнкин испуганно вернул кошку обратно.

Толик вмиг успокоился.

Кошка, как оказалось, пришла не в гости. Когда Сгущёнкин вернулся домой, она каким-то волшебством проникла за ним в квартиру.

Раньше бы Сгущёнкин ни за что не позволил животному расположиться в занимаемой им квартире – хозяин запретил это под страхом выселения. Так как выселение в любом случае должно было состояться завтра, страх потерял свою актуальность, и кошка облюбовала диван в гостиной.

Кошка оказалась воспитанной и по-маленькому сходила на газету «Спорт-экспресс» – любимую Сгущёнковскую газету, которую он себе позволил этим утром, и ещё не успел прочесть.

– Ничего страшного, – успокаивал себя Вольдемар. – Сегодня меня уже здесь не будет, а кошка останется. Если бы он знал, как ошибается.

Глава 17 Отчаливая к дальним берега, или неожиданный приход Елизавты Сгущёнкиной

Рано утром приехал хозяин квартиры. Предусмотрительный Сгущёнкин заблаговременно выставил приблудную кошку за дверь.

Несмотря на то, что она практически заменила на минувшую ночь малышу Толечке мать (ну уж по крайней мере подарила ему больше любви) Сгущёнкин расценил, что проблемы перед выселением ему не нужны. Мало ли как сложится… Как говорится, не плюй в колодец, а то неизвестно, кто в ответ плюнуть может.

Кошка же сидела под дверью и воркующим мурлыканьем приветствовала прибывшего хозяина квартиры, мол здрасьте-здрасьте, ждали-с – ждали-с, милости просим.

Хозяин тщательно осмотрел квартиру, принял ключи и отошёл в сторону, освобождая нелёгкий путь к входной (точнее, было бы сказать выходной) двери.

У подъезда ждало авто. Шалтай в своей роскошной шестёрке широким движением руки распахнул дверцу, и Сгущёнкин, с фамильной тумбой, чемоданом и ребёнком на руках, завалился в салон. Позади осталось шикарное жилище, в котором Сгущёнкин с горечью оставлял мечты о грузоперевозках и создании ремонтной бригады. Толечка в конверт уже не помещался, и Сгущёнкин усадил его, как взрослого, перехватив ремнём безопасности. Малыш «борматулькал» нечто нечленораздельное и внимательно ощупывал ремень. Шалтай выгнулся назад и взъерошил волосы малыша.

– Ни-тою-ютю-мю, – недовольно пробубнил Толик и вернулся к изучению ремня.

Сгущёнкин захлопнул дверь и, буркнув «трогай», погрузился в свои мысли.

Шалтай рассказывал о предстоящем пути, о том, что ночью проедут Тулу и Ростов-на-Дону, за грядущий день минуют череду живописных деревень, а на ночь остановятся у дальних родственников под Краснодаром, что там у Сгущёнкина появится уникальная возможность испытать свои ремонтные способности. А там и кум, и приятель, и работа. Сгущёнкин запоздало заметил, что кошка свернулась калачиком на соседнем сидении – с одной стороны над ней нависал чемодан. С другой путь отрезала тумбочка. Кошка же сладко посапывала.

Сгущёнкин сдался и погладил животное. Она откликнулась грудным урчанием и пару раз лизнула наждачным языком Сгущёнковскую руку.

– Лиза, – тут же нарек маленькую лизунью Сгущёнкин. – Ладно, третьей будешь, Елизавета Сгущёнкина.

Глава 18 Совсем маленькая глава

День наступил как-то очень быстро. Солнышко щедро освещало землю. Его лучи рассеяли хандру Сгущёнкина. В конце-концов для того, чтобы открыть фирму грузоперевозок, жильё не нужно. Да и ремонтные работы всегда обеспечат крышу над головой.

Через пару часов дороги Сгущёнкин уже деловито поглядывал по сторонам и улыбался. Мимо проносились живописные виды солнечного дня, неслись по встречной машины: гружёный доверху «Москвичонок», «Волга» с увесистым багажом на крыше, несколько гладких иномарок. Сгущёнкин каждую из машин провожал искромётной остротой. Смех наполнил салон. Шалтай утирал слёзы, придерживая другой рукой баранку, Толечка улыбался и хлопал ладошками. А Сгущёнкин не унимался, вдохновенно комментируя проносящуюся мимо панораму жизни.

Глава 19 О тех, кто остались

Сгущёнкин уехал. В вечер его отъезда, когда машина уже накручивала километры по ухабистому асфальту, Марфа Петровна столкнулась с Игнатом Савельичем на лестничной клетке. Буквально пять минут назад в голову к ней пришла возмутительная и гениальная (в её гениальности Марфа Петровна ничуть не сомневалась) идея. Эта идея была настолько глобальна, что требовала участия заклятых врагов. И Марфа Петровна, воодушевлённо перешагнув через скрипящие от недовольства убеждения, направилась к Игнату Савельичу. Того, в свою очередь, в то же самое время посетила точно такая же гениальная идея. Они окинули друг друга подозрительными взглядами и, лицемерно залебезив друг перед другом, в один голос спросили:

– Не ко мне ли Вы направлялись?

И в один голос ответили:

– К Вам, к Вам.

По-звериному мягко переступая по границе невидимого круга, они минут пятнадцать распинались друг перед другом в любезностях. Любезности были прикрытием: враги примерялись друг к другу, оценивали свои шансы.

– А как Вам наш сосед-с? – начал Игнат Савельич.

– Новый?

– Новый-новый.

– Приятный мужчина, но что-то больно задумчивый…

– Неужто? – деланно удивился Игнат Савельич.

– И я, знаете ли Вы, заметил, что думает он как-то долго. Надо бы ему поскорее решиться…

– А я, знаете ли, считаю его размышления оскорбительными, – сахарным голосом сказала Марфа Петровна и, склонив голову набок, кокетливо рассмеялась.

– Да-с, да-с. Вы правы. Мужчине давно должно принять решение, – горячо поддержал её Игнат Савельич.

Собственно, идея, пришедшая в голову этим двоим, была до обидного простой. Они устали ждать решения Сгущёнкина. И их действительно оскорбляло равнодушие к их идеям. Даже больше, чем прямая конкуренция. Марфа Петровна давно объявила бы его врагом… но ей было боязно, что в таком случае лакомый кусочек по фамилии Сгущёнкин преметнётся к конкурирующей организации. А этого она стерпеть не могла. Это означало бы полное, оглушительное фиаско. Провал!

«Вот если бы совместными усилиями устроить ему тёмную», – подумала она этим вечером.

Эта мысль оказалась рубильником, включившим в её мозгу систему механизмов мести. Марфа Петровна поняла: пришло время тайных переговоров. Да здравствуют дворцовые интриги подъездного масштаба! Игната Савельича мучила та же дилемма… И идея осенила его с той же простотой и молниеносностью, что и Марфу Петровну.

– Но это не отменяет нашей вражды, – строго заметила Марфа Петровна.

– Конечно, конечно! – залебезил Игнат Савельич. – Ни в коей мере.

На лестничную клетку поднялся дед Потап. Враги замерли под тенью его широких плеч.

– Вот вы где, – сказал он угрожающе и метнул на врагов угрожающий взгляд.

Марфа Петровна нервно хихикнула и манерно дёрнула плечиком.

– Я тут подумал, – сказал дед Потап серьёзно. – Что мы, как клоуны, бегаем за этим Сгущёнкиным? Пора ему узнать, кто в этом доме хозяин!

…И вот, агрессивно настроенная толпа принялась ломиться в квартиру, громко «тявкаясь» и перкидываясь юридическими терминами. Каково же было их удивление, когда дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова настоящего хозяина квартиры. Весь пыл спал с «воинов лестничной клетки». И они, не объясняясь, рассосались по своим квартирам.

– Эх, сколько сил потрачено, – думал дед Потап. – Я по глазам видел, что Сгущёнушкин на моей стороне. При таком давлении, набросься мы всей толпой на него, он бы однозначно ко мне примкнул. Вот досада!

Наивный дед Потап даже не догадался, что та же мысль грела душу не только ему, но и представителям вражеских коалиций. Неразделённый Сгущёнкин скрылся, не ответив взаимностью никому.

Глава 20 Как быстро растут дети

К полудню Сгущёнкин проголодался. Да и Толечка куксился.

– Останови у супермаркета, – сказал Сгущёнкин Шалтаю. – У первого попавшегося.

– Ага, – и Шалтай резко вывернул руль, машина изобразила крутой вензель. – Прошу. Сгущёнкин хлопнул дверью и помчался в магазин. Он не обратил внимания на амёбного мальчика лет семи, который дёргал маму за рукав и устало говорил:

– Мам, я в машине подожду. Поход по магазину его явно утомлял.

– М-м-м… Иди. Только сиди смирно, – сказала мама, не отрывая внимательного взгляда от упаковки с мюсли. Ребёнок вышел из супермаркета, сел в авто и притих.

Сгущёнкин обежал стеллажи с самым необходимым, прошёл очередь на кассу и быстро вернулся в машину.

Тронулись. Сгущёнкин не сразу понял, что в салоне стало теснее.

– Ребёнок! – взвизгнул Сгущёнкин и схватился за сердце.

Действительно, у окна сидел зеленоватого цвета мальчик с выпученными глазами и испуганно смотрел на Сгущёнкина. Первой мыслью было: «Как быстро растут дети!» Сгущёнкин даже потянулся к мальчику со словами: «Толечка, сынок». Но его взгляд упал на центральное место в салоне – мирно посапывающий Толечка сидел на своём месте.

– Мальчик, ты кто? – удивлённо произнёс Шалтай, поглядывая на ребёнка в зеркало заднего вида.

– Славик, поворачивай. Мы мальчишку похитили! Это ж киднеппинг.

Шалтай резко развернул машину. И они помчались назад. Сгущёнкин паниковал.

– Мальчик, ты откуда? – нервно спросил у ребёнка Сгущёнкин.

– Из магазина, – ответил мальчик.

Сев в машину несколько минут назад, мальчик удивился: всё внутри, включая людей отличалось от того, что он привык видеть в машине мамы. Мальчик не испугался, напротив, с интересом разглядывал незнакомцев. Лизавета проснулась и с любопытством обнюхала нового знакомого.

– Плюс один Сгущёнкин, – хотела сказать Лизавета, но благоразумно промолчала.

Толик враждебно смотрел на нового ребёнка. Его злило, что папино внимание проплывает мимо него. От несправедливости Толик чуть не расплакался, сдержался и стал продумывать как бы побольнее укусить парнишку: может испугается, сбежит?

Лиза свернулась клубком у Толечкиных ног.

– С каких это пор дети, которых вторыми покупают (Толик – мальчик умный, уже знал, что детей в магазине покупают), выше ростом и больше? – возмущённо поинтересовался Толик, но Сгущёнкин-старший услышал только нечленораздельный набор звуков, выдавил на лицо некое подобие улыбки и нервно ответил сынуле:

– Да-да, родной. И я рад новому члену нашей команды.

Шалтай припарковался у входа в магазин. Сгущёнкин схватил мальчишку за руку и понёсся внутрь торгового зала, пролетел меж рядов. Взмыленный и вздыбленный он повернул к ребёнку искажённое паникой лицо и спросил:

– Где твоя мама, мальчик?

– Вон там, – и мальчик указал на даму, стоящую у стеллажа с крупами и придирчиво читающую надпись на упаковке риса. Сгущёнкин проворно подхватил ребёнка, пронёсся меж пирамиды из банок сгущёнки и витрины с «Рафаэлло», подлетев к матери мальчика, осторожно на цыпочках подкрался со спины и вложил руку мальчика в её опущенную руку. Жестом Сгущёнкин показал мальчику «ч-щ-щ-щ!» и медленно попятился спиной к выходу.

Так и не зародившийся конфликт был исчерпан благодаря Сгущёнковской деятельной натуре.

В машине Сгущёнкина встретил радостный Толик, он потянулся к папе, чтобы обнять. И когда отец прижал его к груди, проагукал:

– Спасибо, папа, что вернул его в магазин.

Тем самым Сгущенкин, сам того не подозревая, умудрился исполнить мечту многих старших детей.

Глава 21 Внеплановая остановка

После испытанного стресса Сгущёнкин ощутил потребность в релаксе. Да и Шалтай был не прочь передохнуть.

– Давай в кафе, Слав. Переведём дух.

Сгушёнкин проверил ремень безопасности, которым был пристёгнут Толечка. Малыш радостно залепетал. Убедившись в надёжности Толечкиного положения, Сгущёнкин со спокойным сердцем покинул машину.

Шалтай «испарился» в магазин запчастей, дав Сгущёнкину задание занять место в кафе и сделать заказ. Придорожное кафе носило романтическое название «Татьяна». В кафе этом работала приятная молодая женщина по имени Татьяна. Хозяин кафе «балдел» от её фигуры.

– Когда обнимаю тебя, будто разом тискаю всё своё кафе, весь свой бизнес, – говорил он.

Этим утром Татьяна решилась заговорить с хозяином о повышении. Очень уж хотелось из официанток в управляющие шагнуть… Но стоило ей затеять этот разговор, как хозяин выпучил Такие глаза… такие глаза, что даже шутка о том, что мол в «Татьяне» управляющая Татьяна, не спасла положения. Татьяна поспешила удалиться.

Угораздило же Сгущёнкина снимать стресс в том самом кафе, в котором работала Татьяна, и в то самое время, когда Татьяна изливала душу своей подруге-кассирше.

Сгущёнкин долго сидел за кругленьким столиком, разглаживая тканевую салфетку на коленях. Татьяна же, увлечённая повествованием, упорно не замечала нового клиента. Сгущёнкин даже начал «гхыкать» – ноль внмания.

– Простите, – начал было Сгущёнкин.

– Не прощу, – огрызнулась Татьяна и продолжила разговор.

В это время маленький Толик вертелся и извивался, пытаясь высвободиться из пут ремня безопасности. Он был одет в ползунки и байковую рубашечку – поэтому, кроме ремня безопасности, ничто ему не мешало. Ужиком он вывернулся из-под ремня. Встал, опираясь на спинку сидения, и посмотрел в окошко, на папу. Сгущенкин-младший испуганно охнул: над папой навис внушительный господин, и папа что-то быстро говорил ему. Господин искривлял лицо, силясь угнаться за быстропроизводимой Сгущёнковской речью. Потом Сгущёнкин-младший радостно взвизгнул – уж больно весело бродили по лицу господина густые чёрные брови.

Сгущёнкин откинулв сторону салфетку, с досадой ударил по столу и вышел.

На входе он столкнулся с Шалтаем.

– Не работает, – буркнул Сгущёнкин. – Поехали.

Глава 22 В капитаны я пойду, пусть меня научат! Эй! Кэп! Жми на тормоза: экстренная остановка

Под глазами Шалтая набухли мешки. Его клонило в сон. Экипаж жигулёнка Дуси окончательно заблудился. Миновали несколько деревенек, прячущихся в холмах, а на нужный маршрут так и не вышли. Мозг Шалтая отказывался соображать. Стало ясно – нужно искать место для ночлега.

Сгущёнкин вместе с Лизой смотрел в окно. Лиза стояла на задних лапках и носиком упиралась в стекло. Толечка лежал на животе и бил руками под резиновому динозавру. Дуся, покряхтывая, взобралась в гору. Лента серпантина спустилась в лощину, и дорога потянулась между холмов. В лучах заходящего солнца заблестели крыши домов. Дуся въехала в деревню: пластиковые окна, виноградные сады и арки мостиков, соединяющие дома над дорогой.

– Ничего себе! – присвистнул Сгущёнкин.

Дуся долго виляла между домов, в поисках места для ночлега. Однако калитки и ворота были плотно заперты, а окна скрывались за высокими заборами.

Деревню завершала мощёная площадка, окружённая огородами. К площадке примыкало одноэтажное здание с плоской покатой крышей и крупной поблёкшей надписью «СТОЛОВАЯ».

Шалтай припарковал машину на площадке.

– Будем ночевать в столовой, – сказал он.

Экипаж покинул машину.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что столовая заброшена: окна разбиты, внутри упадок, на двери – ржавый замок.

– Ночуем! – и Шалтай решительно шагнул в оконную раму.

Лизонька удивлённо глянула на Сгущёнкина и вопросительно мяукнула. Мол, неужто Мы (Наше Величество) туда полезем? Сгущёнкин утвердительно кивнул, и Лиза кинула трогательно-растерянный взгляд на убогое убранство заброшенной столовой.

– Тащи походные раскладушки! – крикнул Шалтай Сгущёнкину из глубины здания.

– Что? – удивился Сгущёнкин.

– В багажнике, в фиолетовых мешках.

Лагерь раскинули на бывшей кухне. Две раскладушки, пакет с едой, на одной из раскладушек сидел Толечка и радостно разглядывал жирного паука на паутине в углу комнаты. В треснувшем чане развели костерок.

– Ау, – голосил Толечка, рукой указывая на паука. Лизонька, как часовой, наворачивала круги вокруг лагеря, мягко мяукая и проверяя – все ли на месте и всё ли цело.

Сгущёнкин жарил на костре картошку и кипятил воду в чайнике, который Шалтай прихватил с собой. В горячей воде Сгущёнкин намеревался погреть питание для Толечки.

Шалтай спал как убитый. Мешки под его глазами сдувались и надувались в такт его дыханию.

Лиза нервно и громко мяукнула, вспрыгнула на раскладушку с Толечкой и уставилась в точку за его спиной. Она сосредоточенно смотрела в пустоту. Сгущёнкину этот взгляд не понравился. Однако он решил, что ему достаточно поводов для переживаний, и думать о причудах кошки – смысла нет. И даже утончённо-трагичное завывание ветра не поколебало его уверенности.

Глава 23 Столовая с привидиниями

Сгущёнкина разбудило рычание. Лиза забилась к нему под одеяло и рычала. Он приоткрыл глаза. Нежный голубой свет пробивался через щели в дверце трухлявого шкафа.

– Ты тоже это видишь? – мрачно спросил Шалтай с соседней раскладушки.

Он безотрывно смотрел на призрачный свет. Дверца шкафа скрипнула. Сгущёнкин инстинктивно подхватил Толечку. Тот захныкал.

– Ч-щ-щ-щ, маленький, молчи-молчи, – Сгущёнкин судорожно закачал Толечку.

Было поздно. Дверца с шумом выпала, из полки вылез и шлёпнулся на пол мерцающий пирог.

– Что за… – вскрикнул Шалтай и сел в постели. – Неужто глаза не обманывают, и это пирог с черникой?

Пирог всколыхнулся, отлип от пола и повис в воздухе. Повисев так некоторое время, пирог стал медленно приближаться. Шалтай охнул и заёрзал.

Пирог был надкусан в нескольких местах.

– Недоеденный, – сказал Сгущёнкин, успокаиваясь. Пирог жалостливо хлюпнул.

– Томится, бедняжка – посочувствовал ему Сгущёнкин. – Как не стыдно людям не доедать такие роскошные пироги! Негодяи.

Пирог расплылся от похвалы и начал бледнеть.

Толечка успокоился и развеселился. Малыш потянулся к пирожку.

– Ням-ням, – сказал Толечка пирогу. Пирог аж прослезился начинкой. И, благодарно помахивая поджаристым бочком, растворился.

В темноте послышался негромкий рокот.

– Что это? – удивился Сгущёнкин.

– Кексы, – раздалось из дальнего угла.

Сгущёнкин вздрогнул и повернулся на звук голоса.

Он не видел, как Шалтай, который посмотрел в угол первым, побледнел. В углу над полом парил бледный, подёрнутый первыми признаками разложения, толстяк. На голове у него красовалась поварская шапка, а на животе – грязный фартук.

Шалтай дико взвизгнул и подскочил:

– Бежим! Хватай ребёнка и сматываемся.

– Не спешите, – мягко попросил призрак и вплыл в стену. – Мне просто одиноко, вот я и решил, что раз Вы не испугались пирога с черникой, то и меня не испугаетесь.

– Что это за место? – удивлённо спросил Сгущёнкин, которого призрак не напугал.

– О-о… – из стены высунулась синюшная голова. – Здесь дом погибших продуктов. Они все приходят сюда. Бедняжки. Они не дают мне скучать.

– А ты-то кто?

– Что-то вроде кондитерского короля. Понимаете ли, – повар приблизился к Сгущёнкину и застенчиво отвёл глаза, – мне грустно здесь одному. Я привык быть в окружении продуктов. Вот и стал я звать пироги да кексы, конфеты. Они и набежали. Кексы я в дырявой кастрюле поселил. Они ночами скачут, шумят, крыс пугают. Всё не один.

– И то правда, – Сгущёнкин улыбнулся кексам, которые с любопытством выглядывали из-под крышки. Шалтай понял, что опасность миновала, устало вздохнул и отвалился спать.

Раннее утро застало Сгущёнкина и повара-Синяка за интеллектуальной беседой. Они обсуждали значимость фигуры коня в шахматах.

Толечка сладко спал, а Лиза вовсю играла с озорными кексами, как с мышками. Она накрывала их лапками. Они с хлопком лопались, и клубились над лапками кошки, деловито хихикая.

– Останьтесь еще на одну ночь, – сказал Синяк устало. – Всё равно сегодня не доберётесь. Целый день убьёте, и всё без толку. А так, что у нас, что у вас хоть ещё на одну ночь жизнь наладится. Сгущёнкин удивленно улыбнулся:

– Что ты, друг, пять-шесть часов и мы на месте.

Синяк грустно вздохнул.

– Тише, ребята, рассвет, – мягко заметил он разыгравшимся кексам. Они понуро заохали, захрюкали, и стали медленно растворяться.

Первые лучи прошли сквозь Повара.

Из угла высунулся объедок пирога и, всхлипнув на прощание, помахал Сгущёнкину хрустящей корочкой.

Повар растворился в дневном свете.

Угли тлели в костровище, Шалтай похрапывал на раскладушке, а Лизонька удивлённо трогала лапкой дырявую кастрюлю. Ей не верилось, что кексы просто взяли и испарились.

– Вот глупость, – добродушно улыбнулся Сгущёнкин. – Ишь ты, целый день! Я тебе точно говорю, пять-шесть часов – и дома.

Глава 24 Под колпаком ночи

Колпак ночи накрыл землю, и звёзды понатыкались в небо. А Шалтай-Болтаевская шестёрка мотылялась по кочкам грунтовой дороги.

Шалтай одной рукой держал руль, другой развернутую на весь салон карту. Его глаза метались от дорожной карты к укрытой тьмой дороге и обратно. Сгущёнкин позеленел и молчал. Всё звуковое пространство салона заполнял плач Анатолия Вольдемаровича.

– Сейчас причалим, – уже четвёртый час твердил закатавшийся водитель.

Четыре часа как стемнело. Четыре часа, как свернули на грунтовую дорогу, путались в пересечениях грунтовок. Четыре часа, как безуспешно искали станицу Ново-Мышастовскую.

Шестёрка накренилась, испустила пронзительный писк и встала.

– М-р-р-р, – встрепенулась Лизавета.

– Ик, – подскочил Сгущёнкин.

– Причалили, – объявил Шалтай без особого воодушевления.

– И что дальше? – слабым голосом спросил Сгущёнкин и сам себе обречённо ответил. – А дальше только звёзды.

Водитель ещё десять минут пытался завести свою колымагу.

– Двигатель закипел. Раньше утра не тронемся, – вздохнул Шалтай. – Ставим палатку, – скомандовал он.

– На обочине? – удивился Сгущёнкин.

– Ну не кидать же Дусю одну! – и Шалтай любовно погладил руль.

На крышу машины водрузили мощный напольный фонарь и принялись за работу.

Старая походная советская палатка напоминала вымотанному Сгущёнкину кубик Рубика: собираться она отказывалась категорически.

– Беда, беда, – приговаривал Шалтай.

Он то и дело бросал весь груз тяжёлой советской палатки на нежные плечи Сгущёнкина, отбегал, смотрел издали, суетливо нарезал вокруг палатки круги, размахивая ручищами и сопровождая это действо многозначительными восклицаниями типа:

– Нет-нет! О-го-гось! Ага-ага! Бу! О! Ах! Т-т-т-т… П-ф-ф…

Сгущёнкин чувствовал себя обманутым варварами, хитростью заманенным подсобить в переносе тяжёлого чана с зельем, и оказавшегося под ним в самой середине. А варвары вдруг разбежались, и он, бедненький, придавлен непосильным грузом. Последним, на чём Вольдемар Сгущёнкин держался, было непомерное тщеславие: чтобы Он, сам Вольдемар Сгущёнкин, признал, что Ему тяжело держать какуюто (ХА!) палатку?! Не-е-ет…

И он пыхтел и гнулся, как осиновая ветвь, мня себя Атлантом. Наконец, палатка встала. Сгущёнкин засунул в неё задремавшего Толика и чемодан – тумбу было решено оставить в Дусе.

Лиза же приглашения дожидаться не стала и свернулась калачиком в углу.

Вольдемар и Шалтай укрылись одеялком и задремали. Ровно через час начал хныкать Толик.

Ночь обещавшая быть для Сгущенкина бессонной, таковой для него и стала: Толик капризничал, а успокоился лишь под утро, когда Лиза соизволила прилечь рядом с ним и, обняв лапой, вылизать ему ушки и носик. Малыш поначалу морщился, потом сладко зевнул и уснул. Сгущёнкин с облегчением вздохнул, потёр опухшие глаза, подвалился Шалтаю под бочок и прибалдел. Однако балдеть ему пришлось недолго – с первыми лучами рассвета, как по будильнику, вскочил Шалтай.

– Дорога не ждёт! – звонко заявил он.

На этой торжественной ноте Сгущёнкин провалился в сон.

… – Ты прямо-таки вурдалак, ночью бодрствуешь, засыпаешь на рассвете, – втолковывал Сгущёнкину Шалтай.

Шёл второй час дня. Шестёрка катилась во вполне определённом направлении. Сгущёнкин спал. Шалтай разобрался с курсом и «намагнитил компас» на верный маршрут.

Ново-Мышастовская оказалась приятной деревушкой, отдалённо напоминающей лабиринт. Были в ней широкие улицы, были тонкие, как мышиные норки улочки-лазейки. Шалтай исколесил их все и с очередного разворота на полных парах затормозил у синих ворот, бибикнул. Через пару минут на пороге появилась молодая женщина в футболке и шортах.

– Прибыли? – заулыбалась она, родственница Шалтая, а заодно – скрипачка и мать семерых детей. Она по первой неуверенной просьбе Шалтая согласилась приютить путников. Звали её Ирина.

Дом её наполняла музыка: каждый из детей играл на определённом музыкальном инструменте. Играли по очереди, разучивали задание для ненавистной музыкальной школы. Двери дома Ирины открылись Вольдемару, а ему показалось, что перед ним распахнулись врата в рай: в коридоре порхали златокрылые ангелочки, а из комнаты доносились звуки флейты и детский смех.

Толик, которому порядком надоел неподвижный образ жизни, с самого утра извивался, как змеёныш, и теперь не прекращал попыток выбраться из папиных рук.

– Сколько Вашему? – поинтересовалась Ирина.

– Скоро год, – севшим от волнения голосом прохрипел Сгущёнкин.

– А моей дочурке – полтора. Может их познакомим? – предложила Ирина.

Сгущёнкину показалось, что они с Ириной давно знакомы. Она провела гостя мимо детской. Там девочка лет семи играла на скрипочке. Рядом возились со своими музыкальными инструментами ещё трое. В спальне у двухместной кровати стояла кроватка с малышкой, такой же златокудрой, как и остальные дети.

– Вероника, – представила малышку мама. Сгущёнкин опустил сына рядом с юной красавицей. Толик, увидев Веронику, замер и покрылся румянцем застенчивости.

Над детьми нависли родители. Точно так же покраснев, смотрел на Ирину Сгущёнкин старший.

Вольдемар запоздало обратил внимание на то, что кровать рядом с люлькой двухместная, супружеская и с унынием спросил:

– Муж на работе?

– Не знаю, – пожала плечами Ирина. – Он уже месяц как мне не муж. Она перехватила печальный взгляд Сгущёнкина. – А кровать я выбросить собираюсь.

В дверном проёме заворковала Лиза; обернув хвостиком лапки, она наблюдала за Вльдемаром и Ириной и жмурилась от удовольствия и наполнивших комнату флюидов.

Глава 25 Ремонт и другие приключения

Сгущёнкины и Шалтай уже два дня жили у учительницы музыки Ирины. Вольдемар влюбился, и это было бессмысленно отрицать. Его неукоснительно тянуло на подвиги. И все эти два дня он искал поприще для применения своих способностей. Он хотел сделать нечто великое, монументальное, а что именно – пока и сам не знал.

Шалтай настойчиво предлагал сделать ремонт – пока поприща для подвигов не найдётся, дабы не терять времени и формы. Сгущёнкин отмахивался, мол что такое ремонт, когда тут ТАКАЯ женщина!

Однако-ж пришлось согласиться на ремонт. Во-первых, дом Ирины в этом действительно нуждался. А во-вторых, Шалтай деликатно напомнил, что Сгущёнкин собирается открыть бизнес по ремонту помещений. Пожалуйста, подходящий вариант для первого шага. Сгущёнкин возразил, что у него нет напарницы (симпатичной девочки-малярши), нет оборудования, и, самое главное, – нет заказа.

Шалтай парировал: нужно же с чего-то начинать. И тонко намекнул на перспективу жизни в палатке, ибо так, внаглую, пользоваться расположением родственницы Шалтай не намерен.

Сгущёнкин не стал хорохориться, суля Шалтаю геракловские подвиги.

Он думал взяться за ваяние скульптуры с лицом Ирины или убить последнего уссурийского тигра в её честь, или, в крайнем случае, украсть и преподнести ЕЙ музейную реликвию.

Хотя, на кой матери семерых детей реликвия, грозящая немалым сроком обладательнице, мёртвый тигр, и та же статуя, никто сказать не мог. Если только «в хозяйстве пригодится».

Сгущёнкин определил фронт работ и с энтузиазмом взялся за дело (в конце концов, из этого действительно может вырасти бизнес).

Последних денег Сгущёнкин не жалел, точнее, жалел, но жалость тщательно скрывал: запирал её до поздней ночи, а в темноте, в подушку, оплакивал свои капиталы.

Жильё тайной зазнобы Сгущёнкина давало течь сразу в нескольких местах:

1. коридор съедала плесень – чёрные пуховые звёздочки глубоко въелись в белую поверхность потолка;

2. стены, покрытые водоэмульсионкой, нуждались в перекраске, особенно кухня и коридор.

Этими двумя пунктами Сгущёнкин ограничился.

С потолочной плесенью Сгущёнкин сталкивался впервые, поэтому решил посоветоваться со «сведущими людьми». Такие, а точнее такой, нашёлся в магазине «Всё для ремонта». На его груди сиял лейбл «Андрей, консультант», и Сгущёнкин обратился к нему за консультацией. Средств для борьбы с плесенью оказалось много. На полках сверкали флакончики и пузырьки, жестяные банки и стеклянные бутылки. И все они предназначались для борьбы с плесенью.

Перечислив плюсы и минусы всех имеющихся в ассортименте средств, консультант Андрей воровато оглянулся и, наклонившись к Сгущёнкину, заговорил на полутонах.

– Если честно, все средства – фуфло. Я раньше работал: квартиры ремонтировал. Всё с бригадой перепробовали. Лучше всего, – консультант Андрей взял Сгущёнкина за руку и встал вплотную, – лампа керосиновая. Поджигаешь и по плесени аккуратно, неспешно проходишь, керосинчик её вмиг под корень гасит.

Для убедительности Андрей закивал и, сжав руку в кулак, показал Сгущёнкину большой палец.

Сгущёнкин замялся – новый способ, по секрету подаренный начинающему бригадиру-ремонтнику, его заинтриговал и вызвал нездоровый интерес. Влажной кисточкой по стенам? Какой там! Если можно «слизать» плесень керосиновой лампой!..

Прибыв из магазина, который, кстати, находился в двадцати километрах от дома Ирины, Сгущёнкин первым делом решил опробовать новообретённые знания. Керосин нашёлся быстро. Лампа тоже.

– Вольдемар, – с беспокойством говорила Ирина, пока последний решительно карабкался к потолку. – Вольдемар, подождите, пока Шалтай принесёт воды. И вообще, давайте ещё раз всё обдумаем, вместе… Меня эта плесень совсем не смущает. Давайте не сегодня… Она потянула Сгущёнкина за возвышающуюся на последней ступени штанину.

– Отойди, женщина! – взорвался Сгущёнкин. – Я делаю тут ремонт! Я!

Рукой с керосиновой лампой Сгущёнкин описал кривую и сходу впаял лампу в стену. Керосин тонкой струйкой сполз вниз и вспыхнул.

Сгущёнкин нагнулся, и мобильныйтелефон вылетел из кармана. По дуге телефон спикировал в самое пламя и в момент оплавился. Ирина охнула. Сгущёнкин вздохнул. В дверной проём влетел запыхавшийся Шалтай и плеснул на стену ведром воды. Огонь не погас. Глаза Ирины от ужаса увеличились вдвое. Шалтай выбежал на крыльцо, черпанул песка и закидал огонь – помогло. Кусочек краски с штукатуркой отвалился и упал на пол. Следующая попытка по истреблению плесени оказалась более удачной. Её результатом стали глубокие чёрные пятна на потолке и едкий запах гари в коридоре. Сгущёнкин ликовал: плесень уничтожена! И на обугленных поверхностях она не появится. А значит задача выполнена! Подумаешь, чёрные пятна! Это ж не плесень – это благородный уголь.

Пятно почётно зияло над входом. Теперь при закрытии двери скромное облачко сажи опадало на порог.

Глава 26 Хозяйственный коллапс

Следующие несколько дней Сгущёнкин провел за покраской кухни. Он тщательно выбрал в магазине краску и апельсиновый оттенок. Раз-два, и кухня покрашена, правда, не в апельсиновый, как предполагал Сгущёнкин, а в зеленоватый, но что поделаешь, химия – наука тонкая и не всегда подчиняется воле химиков. Как бы там ни было, Сгущёнкин своей работой остался доволен. Следующим этапом Сгущёнкин определил потолок в коридоре. Днём собрали семейный совет. Высказались все, включая Шалтая и детей.

Потолок было решено оштукатурить. Ирина взялась за приготовление обеда, а Сгущёнкин отправился в сарай за штукатуркой. По пути он заметил, что секция забора перекошена.

– Забор – плёвое дело! – подумал Сгущёнкин. – Зато в глазах Ирины я вырасту на голову!

Ему живо представилась рассыпающаяся в благодарностях Ирина. У Сгущёнкина даже кончики ушей зашевелились в предвкушении похвалы.

Кастрюля на плите закипала, и в ней чванькала тонко нашинкованная капуста. Ирина нарезала свеклу для борща и волновалась. Волновала её отнюдь не свекла, а Вольдемар. Нет, её душа не томилась нежным девичьим волнением, и чувство не пархало бабочками внутри живота. Ирина волновалась всерьёз: Сгущёнкин ушёл около тридцати минут назад в сарай за штукатуркой (дело пяти минут) и не вернулся.

Практика показывала, что он человек опасный: чуть не сжёг дом. Вместе с кухней едва не перекрасил в грязно-зелёный цвет ещё и кухонную мебель, размешивая краску, забрызгал ею полы, да и ел за троих, не финансируя это предприятие, видимо, в счёт оплаты ремонта, о котором его никто не просил.

Раздражало Ирину и то, что о маленьком Толечке Вольдемар будто забыл. Нет, Толик Ирину не напрягал, он поладил с малышкой Вероникой и оказался на удивление спокойным и покладистым. Но осознание того, что гость «одарил» её ребёнком, вызывало душевный дисбаланс.

Шум на заднем дворе был распознан музыкальным слухом Ирины, как бурная деятельность Сгущёнкина. Она, подталкиваемая волнением, уже дважды пыталась вырваться из замкнутого круга домашних дел к двери и посмотреть, где именно застрял Вольдемар Сгущёнкин. И каждый раз, когда она приближалась к двери, срочное дело возвращало её обратно в недры дома. В первый раз это был носок, кинутый кем-то из детей в коридоре. Ирина носок подняла и, чтобы не таскать с собой, отнесла к стиральной машинке. Там её встретила куча белья набралась в течении двух часов с последней стирки. Ирина загрузила её в машинку и предприняла очередную попытку выбраться из дома.

На этот раз её задержала ссора между детьми. Пришлось разбираться, одного отправить учить математику, другого – за пианино.

Казалось бы, путь свободен, но вмешалось очередное «но», а там и борщ не ждёт, и обед не за горами.

На этот раз Ирина решительно оставила дела и, минуя распашонку, комком валяющуюся в углу, и не останавливаясь около дочери, отложившей скрипку, а также ответив на просьбу о помощи жёстким «Позже!», Ирина распахнула дверь и бегом (чтобы не «зацепиться» за очередное дело) обогнула дом и оказалась на заднем дворе.

Ей открылось грандиозное зрелище: секция забора сиротливо лежала за пределами территории. Её облюбовали соседские кошки. Рядом стояло ведро со штукатуркой. Землю около снятой секции забора украшала россыпь гвоздей и инструментов. Тонкая дорожка гвоздей вела к ржавому «Запорожцу», которым в стародавние времена занимался бывший муж Ирины. Уже лет десять, как запорожец ржавел на заднем дворе. Бывший муж, однако, постоянно проверял целостность реликвии и иногда любовно протирал авто, и даже местами снимал ржавчину.

Капот запорожца был вздёрнут, из него свисали раскуроченные запчасти.

Ирина похолодела.

От капота за сарай тянулась медная проволока. Ирина пошла по ней, как по путеводной нити. Проволока завершалась Сгущёнкиным, который напевая весёлую песенку, деловито ковырялся в электрощите.

Ирина громко кашлянула. Вольдемар был слишком увлечён процессом и не заметил этого. Тогда Ирина захлопнула дверцу электросчётчика. Та едва не щёлкнула Сгущёнкина по носу.

– Ирина, – удивился Сгущёнкин.

Перед внутренним взором тут же предстали его «подвиги», и Сгущёнкин несколько стушевался.

– Нужно потолок доделать, – сдержанно сказала она, пытаясь сохранять на лице улыбку.

– Мама! – в сарай вбежал Артём, четырехлетний сынишка Ирины. – В кастрюле суп булькает, и капуста по плите расплескалась!

Глава 27 Фарфоровые умствования Вольдемара Сгущёнкина

Вольдемар занимался ремонтом и чувствовал, как их с Ириной отношения развиваются.

– Она приняла моего сына, – размышлял Сгущёнкин. – Так может поступить только влюблённая женщина.

Вечерами Ирина подолгу сидела со Сгущёнкиным за чашкой чая. Они «говорили за жизнь». Вольдемар чувствовал, как с каждым разом его чай становится слаще, а взгляд Ирины теплее.

– Ремонт укрепляет отношения, – философски замечал Сгущёнкин в разговорах с Шалтаем. – Женщина видит все достоинства мужчины: его мужественность, его умелые руки, его ум. Ведь в ремонтных делах тоже нужна смекалка.

– Беда, – приговаривал Шалтай и грустно продолжал выслушивать философствования.

– В конце-концов ребёнку нужен не только отец пусть и самый хороший, но и мать, – думал Сгущёнкин. Он в первую очередь заботился о благополучии сына.

С каждым днём Сгущёнкин делал ремонт всё усерднее. Ему казалось, что он реконструирует не чей-то, а свой дом.

Толик с Вероникой теперь перемещались по дому вместе. Стараясь угнаться за подружкой, Толик перестал ползать: теперь он передвигался опираясь на стеночку, чем приводил в умиление папу.

А дни шли.

Выцветшие голубые стены, которые решено было окрасить в цвет морской волны, неожиданно окрасились в ярко-жёлтый, так ещё и в пятнышках.

– Говорил я, жёлтый на голубой плохо ляжет, – бурчал Шалтай.

Детям солнечный цвет пришёлся по вкусу. Нужно было признать, всем жителям дома он поднимал настроение.

Какой там жёлтый, какая там морская волна, когда в глазах Сгущёнкина стояла только Ирина…

– Кум звонил, – сказал Шалтай, когда Сгущёнкин старательно покрывал разведённым клеем ПВА многослойные жёлтые стены. – Через неделю ждёт нас. Время, место назначено. Сезонная работа, говорят, хорошо оплачивается. Так что, заработаем мы с тобой, Вольдемарушка. Скоро в путь!

– Это мы ещё посмотрим, посмотрим, а то – всякое может быть, – прошептал Сгущёнкин загадочно и захихикал.

События подталкивали Сгущёнкина к кардинальным действиям. И он было решился сделать Ирине предложение… Но в последний момент – Сгущёнкин тогда сидел на качелях во дворе и продумывал детали разговора – вмешался Шалтай.

– Быстро только кошки родятся, – сказал он мрачно.

– Вы о чём, Вячеслав? – с вызовом ответил Сгущёнкин.

– А о том, Вольдемарушка, о том, что в любом деле осторожность нужна. Я вот вижу, ты решаешься на что-то, а может, оно того… Ну хорошо же твоя жизнь идёт, спокойно. К чему тебе приключения?

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, – с пафосом отрезал Сгущёнкин.

– Я ж о тебе думаю. Вот всё хорошо, ты сейчас тряхнёшь ситуацию, и неизвестно каким боком она вывернется.

– Не беспокойся, – смягчился Вольдемар. – Я всё продумал.

Шалтай махнул рукой и ушёл.

А в Сгущёнкине зародилось сомнение.

– А может он и прав? – подумал Сгущёнкин. – Кто я сейчас? Нищий гость в её доме. Куда я полезу со своей любовью? Основательнее нужно подойти. Вот съезжу на юг, заработаю денег – тогда и свадьба, и всё по-людски».

На время работы Толика и Лизу решено было оставить Ирине.

Глава 28 А что же мадам Сгущёнкина?

В тот самый день, когда Сгущёнкин оплавил свой злосчастный мобильник и потерял сим-карту в керосиновом пламени, о существовании мужа (пусть и бывшего) вспомнила Нора.

Она пыталась дозвониться. Сгущёнкин имел наглость не отвечать. Даже ещё хуже: он был недоступен. ОН! НЕДОСТУПЕН! Тогда Нора не поленилась и сподвигла сердечную подругу Олю съездить «в гости».

В «Крещатниках Имперских» Нору и Олю встретила прихрамывающая Кудя со сверкающим новёхоньким фингалом. От неё удалось добиться лишь того, что «его светлость» Сгущёнкин съехал, и что Оле и Норе нужно ловить момент, пока Сгущёнкин (Кудя охарактеризовала его как успешного бизнесмена, сколотившего базовый капитал на редиске и отправившегося покорять страну) не нашёл себе других мочалок, а то и вовсе девочку помоложе…

– Сейчас у них, у небожителей-то, – и Кудя выразительно указала взглядом вверх, – модно молодух иметь. Так что… Эх! Упустили мужика. Хороший такой, хозяйственный. К женщине уважение имеет. Э-эх! Ладно, уезжайте, пока супруг мой похрапывает. А то проснётся – не уедете.

Поездка показала: Сгущёнкин исчез бесследно.

А в голове Норы вертелась навязчивая мысль:

– Бизнес он, значит, закрутил. Деньги ему в карманы реками заливаются. А о супруге, с которой пятнадцать лет прожил, даже не вспомнил. Алименты за него кто платить будет? Ребёнка моего похитил, изверг…Всё забрал!

– Бывший муж похитил моего сыночка, моего мальчика… Мы в разводе, а он украл, – в тот же день завывала Нора в полицейском участке. – Каким нужно быть животным, чтобы лишить ребёнка матери?!

Глава 29 Крабовая охота

Кум встретил путешественников радушно. Работёнка их обещала быть непыльной: помощь в крабовой охоте. Кум сулил неплохие деньги.

Охота представляла собой следующее: крабы закупаются на рынке. Ночью, Сгущёнкин с Шалтаем ждут в условленном месте в воде за камнями. Кум же выводит туристов на экзотическую охоту. Туристы вооружены особенными удочками, заканчивающимися мешками из металлической сетки.

Сгущёнкин с Шалтаем заныривают, дышат посредством дыхательных трубок. Их задача – подсовывать заранее подготовленных крабов в ловушки туристов.

Клиент доволен. Деньги заплачены. Всем хорошо.

На работу нужно было выйти этой ночью. В ожидании первой рабочей смены Сгущёнкин радостно потирал руки. Не работа – рай. Пляж, еда, костры. Ночами купание в море и крабья охота – благодать. Шалтай растянулся на солнышке чеширским котом и жмурился. Лучше не придумаешь! Тебе платят деньги за отдых на черноморском побережье.

Настала ночь. У Сгущёнкина с Шалтаем ведро крабов на двоих, аквалангистские очки с трубками и плавки – ныряй не хочу.

… Тьма сгустилась над морским побережьем. «Архипелаг» валунов на много метров врезался в морскую гладь. Именно это место кум назначил пригодным для крабьей охоты.

За валунами притаились двое. В плавках, с масками для подводного плавания и ведром крабов. Они выжидали.

Вечерний бриз прохладой щекотал изнеженные мужские тела. Молочная сгущёнковская кожа пошла мелкими пупырышками. Наконец на берегу появились люди, замелькали лучи фонарей, и двое в камнях оживились.

– Идут, – сказал один.

– Ч-щ-щ-щ-щ, – раздражённо шикнул другой.

– Выключайте фонари! Всех крабов распугаете, – донёсся громкий шёпот с берега.

Щелчок и темнота…

Главное, не промахнуться, – думал Сгущёнкин, прикидывая, как в кромешной темноте будет подсовывать крабов охотникам.

– Главное – не утонуть, – думал Шалтай.

По голосам двое в плавках поняли, что люди с берега уже перебираются по камням и движутся в их направлении. Не сговариваясь, они вытащили из ведра по крабу, аккуратно сжимая пальцами брюшко и спину так, чтобы резвые клешни не дотягивались до фаланг, перетянули маски со лбов на глаза и медленно погрузились в воду. Над водой остались лишь островки макушек и трубки.

«Плюх», – услышал Сгущёнкин ориентировочно в полуметре от себя. Это ловушка опустилась в воду.

Сгущёнкин поплыл, точнее заперебирал ногами по дну, нырнул, ему повезло, свободная от краба рука тут же наткнулась на ловушку и Сгущёнкин опустил в неё краба и, осторожно ступая по дну, вернулся обратно, к ведру. Сгущёнкин сделал очередной шаг и наткнулся на Шалтая. Они кивнули друг другу, находясь практически вплотную, они не видели кивка как такового – скорее, некое движение в темноте. Но по дыханию, и легкой волне воздуха догадались, что это кивок, который в свою очередь означал удачное вложение крабов. Сгущёнкин шарил ногой по дну в попытке найти ведро с будущей добычей. Безуспешно. По напряжённому пыхтению товарища он понял, что и Шалтай-балтаевские поиски не приносят результата.

Сгущёнкин нырнул, но ведра не нашёл. Он вынырнул, аккуратно выпустил из трубочки струйку воды и опять занырнул. Тщательный осмотр дна результатов не дал. Сгущёнкин запаниковал: крабы, как-никак, хозяйские. Довольные клиенты тихо хихикали на берегу, радуясь хорошему началу – они уже извлекли «презенты» Сгущёнкина и Шалтая из ловушек, теперь потирали руки в ожидании новых пополнений.

Равномерные бултыхания Сгущёнкина и Шалтая не могли не привлечь внимания клиентов. Кум, очертание которого в ночи приняло зловещий характер, сигнализировал работникам из-за спин охотников. Темнота сжирала весь смысл подаваемых им сигналов.

Когда клиенты уже начали всматриваться в поблёскивающую воду, Кум затянул песню «ДЛЯ ПРИВЛЕЧЕНИЯ КРАБОВ». Доверчивые клиенты поддержали его громким ором. Чего не сделаешь для удачной охоты!

Сгущёнкин в очередной раз занырнул и, о чудо, одеревеневшими от холода ладонями наткнулся на поверхность ведра. Сгущёнкин, несмотря на то, что находится под водой, просиял. И тутже сунул руку к самодельной крышке. Ведро плотно закрывала сетка, в которой вырезали отверстие. Отверстие прикрывала более мелкая сетка, прикреплённая проволкой и защёлкивающаяся на крючок. Сетка оказалась недостаточно мелкой. За время, проведённое под водой, крабы успели облепить её с внутренней стороны. И стоило Сгущёнкину неосторожно поднести руку, как полторы дюжины клешней вцепились в неё. Сгущёнкин взвыл и в прыжке выскочил из-под воды.

Ведро начало взмывать вверх вслед за Сгущёнковской рукой, но проволока соскользнула, и армия крабов оказалась на свободе. Напуганные и в то же время разъярённые, они впились в нежное сгущёнковское тело, а пара десятков улетела в сторону Шалтая, пять из которых на нём и повисли.

Охотники на крабов, мирно сидевшие на камнях, только рты раскрыли, когда в начале очередного припева из воды с рёвом выпрыгнуло огромное существо и окатило их волной брызг, перемешанных с крабами разной величины.

– Люди-крабы! – завизжал один из охотников, когда секундный шок прошёл. – Это всё ваша проклятая песня! Они нападают!

Поддавшись панике, охотник вскочил и побежал, при этом удочку, завершающуюся ловушкой, выпустить из рук он как-то забыл. И железная ловушка с лёту звезданула Сгущёнкина по лбу. Он, облепленный крабами, пошатнулся, улыбнулся и упал без чувств.

Очнулся Сгущёнкин в ласковых руках Шалтая. Тот придерживал голову распластавшегося под тентом Сгущёнкина и водил перед его носом ваткой с нашатырём.

– Ну что, оклемался, бедненький? – заботливо спросил Шалтай и рассказал пришедшему в чувства другу о том, что тот пропустил.

Охотник, оглушивший Сгущёнкина, припустил по камням так, что только в путь. Даже пятки сверкать не успевали. Остановился только тогда, когда на полном ходу ткнулся своей удочкой в землю, и она как тормоз ткнула его в грудь. Удочку он отбросил, как врага, и скрылся в горах.

Второй же заметался по камню, с которого они охотились, с криками: чужие нападают!

Бултыхнулся то ли сначала в обморок, потом в воду, то ли в начале в воду, потом в обморок. Одним словом насилу откачали.

– Кум всё разрулил. Сказал, что за ведро, полное крабов, с нас деньги взымать не будет на первый раз. Но впредь нужно быть внимательнее, сегодня потренироваться, а завтра – новый клиент.

– Что-о-о-о?! – возмутился Сгущёнкин. – Какой ещё клиент? Нет уж. Я жить хочу. Мне ещё сына поднимать. Немедля в путь!

И они погнали навстречу новым приключениям.

Глава 30 Золотой рыбке заказана остановка

После крабьей охоты Сгущёнкин и Шалтай ещё некоторое время перебивались случайным заработком: то продавали пахлаву, то жареную рыбу, несколько раз фотографировались с детьми на солнечных пляжах в липких костюмах супергероев. Они соглашались на любую работу. К печали Сгущёнкина, эти подработки его не обогатили.

И вернувшись к Ирине, он впал в уныние.

Даже сын и Лиза не могли отогреть его сердца.

Если не деньгами, то чем можно покорить женщину? Всё тем же подвигом. Непременно в её честь. Да так, чтобы с пользой, чтобы практично вышло. К несчастью случай для подвига паталогически отказывался представляться. Сгущёнкин чах в ожидании: привидением слонялся по дому, постанывая от моральной неудовлетворённости.

Однажды утром Ирина не успевала отвезти детей в школу, и Сгущёнкин взялся их проводить до автобусной остановки. Там их должен был подхватить автобус и доставить прямиком на школьную территорию.

Автобусная остановка стояла на другой стороне широкой асфальтированной трассы, по которой то и дело на сверхъестественной скорости неслись фуры.

– Тэ-э-э-кс, – Сгущёнкин осмотрелся. – Что то не вижу перехода, – пробормотал он.

– Потому что его тут нет, – ответила Ксюша, восьмилетняя дочка Ирины – и повисла на руке Сгущёнкина.

– Как нет? – удивился Сгущёнкин.

– Как так нет?! – Сгущёнкин уже возмущался. – И как же вы до школы добираетесь?

– Ждём свободную дорогу и перебегаем, – ответил Пётр, белобрысый мальчуган, годом старше сестры.

– Что же это вы, каждый день рискуете жизнью?! – Сгущёнкин негодовал.

– Я этого так не оставлю! – он решительно развернулся. – Дети, за мной!

– Куда мы? – удивилась Ксюша.

– Домой, – ответил Сгущёнкин. – Домой…

– Ура!!! – закричали дети.

Сгущёнкин оставил детей дома, а сам отправился сокрушать муниципальные инстанции.

Утро не предвещало для депутата Пал Палыча ничего необычного. Он спокойно сидел в своем кабинете и развлекался тем, что перечитывал отчёты за прошлый год и сравнивал их с течением дел насущных. В круглом аквариуме на краю стола плавала по кругу золотая рыбка. Она причмокивала губищами, и её стеклянные глаза ровным счётом ничего не выражали.

– Королевишна, – время от времени ласково восхищался ею Пал Палыч и гладил холодное стекло.

Пал Палыч в очередной раз любовно посмотрел на аквариум. И в этот момент в кабинет, прорвавшись через дородную секретаршу, массе которой мог позавидовать любой борец сумо и которая выполняла неофициальные функции личного телохранителя Пал Палыча, ввалился взмыленный человек, с бешено выпученными глазами.

– Неприёмный день! – взвизгнул Пал Палыч, отгораживаясь от посетителя толстенной стопкой прошлогодних отчётов.

– Дело не терпит отлагательства! Страдают дети! Такими темпами всех детей передавим-переубиваем! – орал посетитель, в то время как секретарша пыталась вытолкать его. Но он, пронырливый чёрт, выскальзывал из её толстеньких пальчиков и явно превосходил её по скорости.

Нежная психика Пал Палыча не могла выдержать такого напора. К тому же содержание жестокости на предложение, прошу заметить, грубой жестокости, переходила все допустимые нормы. Слова «дети» и «передавим», по мнению депутата, вообще не должны были употребляться в одном предложении.

Неожиданным посетителем, конечно, был Сгущёнкин. Уворачиваясь от секретарши он втолковывал чиновнику об опасности, нависшей над будущем страны, ведь дети – и есть её будущеё. О том, что ещё граф Толстой завещал заботиться об образовании детей. О том, что необходимо принять меры.

Наконец, Сгущёнкин вскочил на табуретку, предназначенную для посетителей и, ловко перепрыгнув через секретаршу, приземлился на стол Пал Палыча.

Вблизи странный гость оказался ещё более устрашающим. Глаза его сияли а рот извергал потоки слюны.

– Я ничего не могу сделать, – в страхе заверещал Пал Палыч. – Я всего лишь депутат. Вам в Управу нужно, в Управу!

Сгущёнкин крепко схватил его за руку.

– Я-то пойду, – Сгущёнкина медленно склонился над чиновником. – А ты пойдёшь со мной.

Увлекаемый из своего кабинета Пал Палыч успел пискнуть секретарше:

– Передай коллегам, что я захвачен террористом.

В Управе истеричный крик Сгущёнкина внимательно выслушала суховатая дама в очках. Депутат Пал Палыч стоял рядом и хныкал. Он чувствовал себя неловко вне стен своего кабинета.

– Так чего Вы хотите в итоге? – спросила женщина, когда Сгущёнкиным завладела одышка.

– Нужно поставить светофор, устроить наземный переход, и воздушный тоже, что бы жизни детей не подвергались опасности.

Дама на секунду задумалась. Из предшествующего экспрессивного диалога она поняла, что суть происходящего связана с будущим страны и с графом. С каким именно графом, она не расслышала, но разумно рассудила, что так требовательно и уверенно вести себя с властью может только представитель графских кровей. А всем служащим хорошо известно, что графьёв, да и вообще многострадальную русскую интеллигенцию лучше не обижать, обратное чревато международным скандалом. Также она подумала, что за этим сумасшедшим интеллигентом стоит немалая сила: не совсем же он дурак, захватывать депутата и врываться в закрытые двери. Нет. Его явно кто-то «страхует». Ещё она подумала о надвигающейся проверке: могли ли проверяющие инстанции столь экстравагантно оценить работу Управы и то, насколько Управа расположена к простым гражданам.

Дама вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Мы рассмотрим Ваше предложение.

– Не-е-ет! – взвизгнул Сгущёнкин. – Меры необходимо принять немедленно! Иначе я запрещу всем детям этого края посещать школы! Клянусь Вам графским титулом Толстого!

Дама нервно хихикнула, быстро кивнув.

– Работы должны быть начаты сегодня же, – серьёзно сказал Сгущёнкин и, одёрнув рукава, деловым шагом, манерно выбрасывая вперёд ноги, удалился. Дама и депутат переглянулись.

– Лучше не рисковать, – заключила дама.

Через два часа рабочие с белой краской изобразили на дороге «зебру» и поставили соответствующий знак. И тем же вечером Управа заказала материалы для сооружения воздушного перехода. Сплетни быстро разнеслись по маленькой станице. Как и полагается, одной из последних о них узнала Ирина. К тому моменту её коллеги – сотрудники музыкальной школы, во главе с директором, решили сие событие отметить. И тем же вечером вместе с Ириной домой пришло полторы дюжины человек.

– Вы волшебник! – то и дело пожимали Сгущенкину руку разные люди. Сгущёнкин застенчиво улыбался и довольный бормотал: «Ну что вы…»

Устроились на задах участка: развели костерок, выволокли стол и лавки, и понеслось! Когда основная волна поздравлений и тостов схлынула, работники музыкальной школы занялись своим любимым делом: загорланили песни. Кто-то забренчал на гитаре, краснощёкий парень затянул на флейте соловьиную трель, а Ксюша, Ирина дочка, аккомпанировала на скрипочке.

После очередной пламенной речи, полной благодарностей, Сгущёнкин так расчувствовался, что взял прислонённую к лавке гитару, провёл по струнам и так исполнил пронзительно-трогательную песню, что собравшиеся музыканты аж замерли.

А директор музыкальной школы отложил вилку, и его глаза увлажнились.

– Браво! – воскликнул он, когда отзвучал последний аккорд. – Вольдемар, дорогой друг, Вы лучший гитарист из всех, кого я знаю. Наша музыкальная школа нуждается в таком таланте, как Вы!

Улыбка Сгущёнкина растянулась во весь рот.

– На полную ставку. Ну что, подумаете?

– Что тут думать! Согласен! – радостно воскликнул Сгущёнкин и полноправно влился в штат сотрудников музыкальной школы. А автобусную остановку назвали «Остановка имени графа Сгущёнкина», ну так, на всякий случай.

Глава 31 Посвящена чувствам высоким и нежным

Подвиг совершён. Работа найдена (весь коллектив музыкальной школы, а особенно директор души не чаяли в Сгущёнкине). Дети Ирины его обожают, а малыши Анатолий и Вероника, как маленькие амурчики, воркуют, хитро поглядывая на родителей. Сгущёнкин понимал – время пришло. Он готов к семейной жизни.

… В этот вечер он особенно затянул с чаем. Ирина уже устала изображать внимательного слушателя, но воспитание не позволяло ей прервать гостя.

К тому же сахар заканчивался, а Ирина свято верила, что именно сахар усыпляет неугомонного Сгущёнкина.

– Ирина, – Сгущёнкин решительно отставил чашку с густым от обилия сахара чаем. – Ирочка, Иринушка, – Сгущёнкин придвинулся и взял Иринину ручку в свою. Нежные пальчики пианистки дрогнули. Ира, смутившись, убрала руку.

В коридоре романтично покляцкивал шпателем Шалтай: решил отремонтировать дверной проём в детскую.

– Между нами с первого взгляда проскочила искра. Я понял – мы родные души. Этот дом, – Вольдемар сделал широкий жест рукой, – может стать гнездом нашего счастья.

Сгущёнкин встал, с шумом отодвинув табурет. Шалтай в коридоре выронил инструмент. Сгущёнкин понимал: нужны решительные действия, но не мог остановиться, и перейти от слов к делу.

– Чувства! Без них жизнь теряет смысл, – декламировал Сгущёнкин, расхаживая вокруг стола, за которым, потирая виски от усталости и сонливости, сидела Ирина.

Сгущёнкин увлёкся собственной декламацией. На каждом смысловом обороте он набирал громкость. Ирина пыталась найти паузу в бурном потоке Сгущёнковского повествования, и отложить разговор до завтра, или поскорее перейти к сути.

Попытки оставались тщетными. В дверном проёме кухни собралось всё семейство: старшие потирали глаза, младшие откровенно зевали, а Артёмка, свернувшись калачиком на краю ковра, уснул. Позади детей высился Шалтай. В его левой руке морщилась припухшая от сна Вероника, а в правой позёвывал Толя. Сгущёнкин всё больше и больше распалялся. Бурная фантазия, подкреплённая накалом чувств, рождала всё новые и новые идеи, затягивая Сгущёнкина в омут мечтаний. И пока Вольдемар тратил время на грёзы, реальность простаивала и мстительно тянула его, выражаясь аллегорически, на дно Марианской впадины.

– Наша семья будет самой счастливой. Во время отпуска мы будем гастролировать. Бродячий оркестр Сгущёнкиных! А к пенсии переедем на Чёрноморское побережье. Я буду вырезать табуретки, а ты играть на скрипке. Я люблю тебя. Что скажешь, Ирина?

С этими словами Сгущёнкин набросился на Ирину с поцелуями, страстно причмокивая.

Она мягко отстранилась, ограждаясь руками.

– Прости, Вольдемар, – тихо, но уверенно сказала она, собралась с духом, и сделала то, что, наверное ей одной на нашей круглой планете было под силу: она отказала Сгущёнкину так, что его самооценка резко взлетела вверх, и вместо оскорблённости он почувствовал прилив радости. Это был первый раз в богатой биографии Сгущёнкина, когда отказ его воодушевил. Затем Ирина поднялась, взяла с рук Шалтая Толечку, вручила Сгущёнкину и произнесла пламенную речь на тему: «Светлый путь ждёт юного героя». Здесь она описала будущее Сгущёнкина, то счастливое будущее, которого он достоин, и ту искренне любящую его женщину, которой он достоин. И Сгущёнкин вдруг чётко и ясно увидел будущее, к которому стоит стремиться и за которое стоит побороться.

Сгущёнкин так окрылился, что готов был в тот же час, среди беспросветной ночи, броситься на поиски своего пути. Его, летящим к победе, подхватил Шалтай и отнес в кровать. Сгущёнкин провалился в сладкий сон. Ирина с облегчением вздохнула.

А на заднем дворе раздался душераздирающий вой: бывший муж Ирины тайком пробрался к своей многолетней страсти, – «Запорожцу», с таким усердием оберегаемому от детей, и обнаружил его опороченным: с вывернутыми наружу внутренностями и настежь распахнутым капотом.

Глава 32 Когда дороги выбирают нас

Утром следующего дня Сгущёнкин чаливал от берегов Ирининого дома. Он ствовал небывалый прилив сил. И вера Ирины в него вдохновляла.

Машина загружена, Толик, пристёгнутый на пассажирском сидении, с унынием смотрит в окно детской. Где-то там, за белой тюлью, скрывается малышка Вероника.

Шалтай в полной боевой готовности сидит за рулём. Он конечно не понял причин срочной эвакуации. И путаные объяснения Сгущёнкина о том, что пора проложить свой путь и наладить энергию жизни, – не делали ситуацию яснее.

Ирина наградила Сгущёнкина детскими вещами «на вырост», разной снедью и приятными мелочами, вроде томика с рассказами Толстого, чашки-термоса и пластиковой посуды. Так что вещей стало на целую спортивную сумку больше.

Сам Сгущёнкин бегал от дома к машине и обратно, разбрасывался пылкими словами прощаний и суетливо жал всем руки: и Ирине, и её сыновьям, и плачущему на пороге Ирининого дома директору музыкальной школы. Последний был проинформирован неким неизвестным об отъезде Сгущёнкина и поспешил переубедить его… но аргументы и уговоры не действовали на окутанного флёром безудержных стремлений Сгущёнкина. Директору только и оставалось, что умываться крокодильими слезами. Чаще всего Сгущёнкин останавливался подле Ирины, спешно жал ей руки, зажимая в своих ладонях сразу две её ладошки. Сгущёнкин заглядывался на звёздочки в её глазах и приговаривал: «Какая женщина!» И нёсся дальше.

Расчувствовавшийся директор музыкальной школы вручил Сгущёнкину гитару, на которой оставили пожелания все колеги.

Сгущёнкин чуть не прослезился. Теперь он был уверен, что этот символичный подарок обязательно выведет его на верный путь.

К машине, гордо выгибая хвост, подошла Лиза.

Хаотичное движение, посеянное Сгущёнкиным, замерло. За Лизой трусил серенький котёнок. Почувствовав напряжение сосредоточенных на нём взглядов, котёнок поджал уши и хотел было дать дёру, но Лиза предусмотрительно схватила его за шкирку.

– Ух ты, ваша Лиза котёнка где-то подобрала! – сказал Артём.

– Вы езжайте, а я его пристрою, вон к магазину отвезу, его там быстро заберут, – предложила Ирина.

– Ну что вы, Ира! – укоризнено-напускным тоном сказал Сгущёнкин. – Раз уж неразумное животное (Лиза метнула на Сгущёнкина злой взгляд, мол, кто тут ещё животное неразумное) приютило котёнка, не выкидывать же его нам, существам разумным.

Шалтай шлёпнул себя рукой по лбу и пробурчал что-то вроде:

– Горбатого могила исправит. Самому жить негде а он ещё… ему что, машина моя – бордель на колёсах, что ли? Беда с ним, одним словом, беда.

Лиза с гордым видом прошествовала к машине. Первая попытка запрыгнуть оказалась неудачной, котёнок тянул к земле. Со второй попытки она торжественно доставила ценный груз в автомобиль.

За Лизой в салон водрузился Сгущёнкин, и «Жигуль» с ласковым именем Дуся двинулся в путь.

Директор спрыгнул с крылечка, помахал путникам носовым платком.

– Мы будем ждать Вас, граф! Возвращайтесь скорее! – закричал он.

Машина неторопливо скрылась за поворотом. Директор разревелся в голос. И Ирина обняла своего эмоционального начальника.

Неопределённость не пугала Сгущёнкина. К тому же рядом с ним хороший друг – Шалтай. С ним и его многочисленными родственниками-друзьями точно не пропадёшь.

Сгущёнкин не обратил внимания на то, с каким мрачным видом Шалтай косился на Лизу и котёнка. На то, что Толя руками перепачканными в детском питании (Сгущёнкин его только покормил), пачкает обивку шалтаевской Дуси. И как, оглядывая внутреннее убранство машины, Шалтай приговаривает: «Беда пришла, беда…» И, конечно, Сгущёнкин не подозревал, что у Шалтая есть своя жизнь и свои дела, и о том, что он может просто устать жить сгущёнковскими проблемами. Наивному Вольдемару Сгущёнкину казалось, что их с Шалтаем союз нерушим, но судьба распорядилась иначе.

Глава 33 Новая жизнь и три бутылки рома

Когда Дуся, покряхтывая, остановилась у подъезда многоэтажки, Сгущёнкин не сдержал удивления.

– Уууу, каланча! – выдал он.

– Двадцать шестой этаж наш, – сказал Шалтай. Сгущёнкин самодовольно представил себя на вершине горы.

– Я с Анечкой, с хозяйкой, пересекаться не хочу. Так что вещи перетащить помогу, а в дверь позвонишь, когда я скроюсь.

Сгущёнкин послушно кивнул.

Минут через двадцать вещи стояли на этаже перед дверью. Сгущёнкин держал Толечку на руках.

Шалтай положил руку другу на плечо и покачал головой.

– Удачи, друг, – сказал Шалтай.

– Не забывай нас, – Сгущёнкин покачивал Толечку, а тот смеялся и тянул ручки к качающемуся, как на шарнирах, Шалтаю.

– Всё, – махнул рукой Шалтай и быстрым шагом, перешедшим в бег, выскочил на лестничную клетку.

Сгущёнкин долго стоял неподвижно. Ему не верилось, что лестничная клетка «поглотила» друга. Сгущёнкину казалось: вот-вот и Шалтай вернётся, и их приключения продолжатся.

Тяжесть опустилась на сгущёнковское сердце. Но он взял себя в руки.

– Будем верить в лучшее, – приказал себе Сгущёнкин, повернулся к двери и надавил на звонок.

Дверь открыла маленькая худенькая женщина. Она куталась в шерсятную шаль. По её мутным, не способным сосредоточиться глазам и плавающим движениям, Сгущёнкин сообразил: дама не трезва.

– Заходи, – мрачно сказала она, глядя мимо Сгущёнкина, и небрежно махнула рукой.

Сгущёнкин вошёл в отделанную зеркалами прихожую и сразу почувствовал ауру богатства, но не того, умеренно-комфортного, с улицы Салтыкова-Щедрина, а шикарного, вычурного, манерного и обжигающего. Оно выпячивалось из каждого зеркала, подглядывало сквозь резные, инкрустированные камнями, ручки дверей и шкафов, и нависало над головой кованой вешалкой.

– Располагайся, – дама указала на дверь одной из комнат и на нетвёрдых ногах углубилась в дом. Толечка, восседавший на руках у папы, звонко рассмеялся и потянулся за женщиной.

– Агась, я быстренько, – засуетился Сгущёнкин. Он разом потерял остатки уверенности и почувствовал себя ничтожно маленьким на фоне окружившего его богатства.

Лиза мурлыкнула и, изогнувшись, вышла из-за Сгущёнковской ноги. Она осмотрелась и, намурлыкивая, прошла в комнату. Котёнок выскочил из отделения спортивной сумки, в котором ехал, и торпедой полетел за Лизой.

В комнате чету Сгущёнкиных ждал раскладной диван, журнальный столик, книжный шкаф и панорамное, в длину стены, окно. Рельефная деревянная полочка висела над диваном. У окна стояла детская коляска, которую вполне можно было использовать как кроватку для Толечки.

Сгущёнкин занялся обустройством комнаты: поставил мамину тумбу у изголовья дивана, разобрал вещи из спортивной сумки, часть убрал в диван, а часть положил в книжный шкаф. Томик Толстого он поместил на полочке у изголовья. Отправился на кухню и приготовил обед для Толечки.

С хозяйкой квартиры он столкнулся поздним вечером на кухне.

– Звать как? – спросила она.

– Вольдемар.

– Вольдемар, – скривилась дама, окутывая себя очередной струёй сигаретного дыма. – Сложно. Вовой будешь. Чтоб я запомнила.

Вольдемар нервно кивнул.

– А маленького?

– Толечка.

– Хорошее имя. Толяшка! Это ты хорошо придумал. Сгущёнкин закивал, как болванчик, которому щёлкнули по лбу.

– Не кипешись, – приказала дама (быстрые движения вызывали у неё тошноту). Голова отвалится.

Она пустила к потолку струю пряного дыма.

– Анна, – сказала она. – Николаевна.

Ранним утром Анна Николаевна уходила на работу, а вечером приходила с подарками для Толечки: то ползунки, то погремушки, то какое-нибудь особенное детское питание.

Вместе с Анной Николаевной жил её великовозрастный сын, но с ним, замкнутым и мрачным, Сгущёнкин практически не пересекался.

– Нужно тебя на работу устроить, – однажды вечером сказала Анна Николаевна.

И устроила-таки.

В агентстве, где она работала, человека без высшего образования могли взять только на должность технического специалиста по уборке помещений, проще говоря, уборщика.

Сгущёнкин, полный ответственности, вышел на работу. Он усердно драил полы с девяти утра и до двух часов дня. В перерыве Сгущёнкин спешил домой, накормить Толечку обедом. С пяти и до восьми, Сгущёнкин вновь брался за работу, а вечерами чувствовал себя одиноким и никчёмным. Несмотря на то, что на новой работе швабра первенства быстро перешла в его руки, Сгущёнкин чувствовал себя обмантутым – не к такому успеху он стремился…

Он часто вспоминал дом Ирины.

Воспоминания согревали его в новом неприветливом жилище.

В той же квартире, в параллельном пространстве, своим миром обитали Анна Николаевна с сыном. Анна Николаевна иногда проникала в мир Сгущёнкина, нянчила Толечку, но всегда возвращалась в свой мир, и миры эти не пересекались. Сгущёнкин даже не обращал внимания на то, чем занимаются хозяева квартиры, на то, что ужин у них затягивается глубоко за полночь.

Наступили выходные. Весь день Сгущёнкин провёл с Анной Николаевной. Он поделился с ней своей печалью: работа не приносила удовольствия – тоска и рутина.

– Ты достоин большего, – согласилась Анна Николаевна.

И она, как сведущий в душевных травмах специалист, набулькала Сгущёнкину лекарства.

Лекарство от душевной травмы не спасло, а только украло время. Сгущёнкин не знал, сколько часов прошло. Он открыл глаза и обнаружил себя раскорячившимся на кресле в прихожей с раскуроченным стареньким (ещё подаренным мамой) бумажником в одной руке и резной рюмкой в другой. Причём рука с рюмкой касалась пола и не чувствовалась – затекла.

В комнату вошла Анна Николаевна. Сгущёнкин, покряхтывая, попытался подняться, но понял, что ватное тело отказывается подчиниться.

Анна Николаевна взяла у него рюмашку, наполнила, и вручила Сгущёнкину, мол, надо, братец, надо.

На следующий день лечение продолжилось. Воскресенье переползло в понедельник и серой слизью слилось со вторником. Сгущёнкин перестал следить за временем. Он забыл про работу, и в общем-то не чувствовал, что что-то потерял.

Лечение продолжалось день за днём и принимало всё более и более опасные формы. Сгущёнкин стал ловить себя на полном отсутствии мыслей. Анна Николаевна уходила на работу, а вечером приходила с «лекарством». В выходные они забывались в алкогольном бреду.

В будни из тени дорогой мебели выходил сын Анны Николаевны. Он не скрывал своего презрения к Сгущёнкину и с аристократической демонстративностью не говорил с ним.

Они могли несколько часов кряду молча сидеть на кухне и, не чокаясь, пропускать рюмку за рюмкой.

А вечером приходила Анна Николаевна, привнося атмосферу мрачного торжества. Её сын с кухни уходил. На его лице отражалась брезгливость.

И Анна Николаевна принимала алкогольную эстаИногда она весело рассказывала о рабочем дне, и Сгущёнкин догадывался: раньше выпивка сопровождалась весёлыми застольями, и Анна Николаевна пыталась перетянуть к их со Сгущёнкиным столу былое веселье.

Чаще она устало махала рукой и пила молча, уставившись осиротевшими глазами в стену или в шкаф, и, видимо, раз за разом переживая поблёкшие воспоминания.

Иногда после работы Анна Николаевна брала на руки Толечку и сюсюкала с ним, как маленькая девочка с игрушечным пупсом. Лиза с непониманием и страхом смотрела на ослабевшего хозяина и призывно мяукала.

А когда за полночь Сгущёнкин и Анна Николаевна не могли отлипнуть от бутылки, она заходила на кухню и начинала орать и точить ногти о дорогую мебель.

Анна Николаевна кидала в неё семечками, или конфетами, т. к. подняться и прогнать кошку требовало слишком больших усилий.

Сгущёнкин в такие моменты смотрел на происходящее стеклянными глазами и улыбался. Казалось, он счастлив. Пьянел он быстро: одна-две рюмки – и его мягкое тело напоминало желе.

Но кроме беззаботных вечеров и ночей, были ещё и дни. Теперь утро для Сгущёнкина переместилось на то время, когда у нормальных людей наступал самый разгар дня.

Сгущёнкин чувствовал, что проспиртовался насквозь и пропитался немощью. Он понимал: нужно спасаться. И ничего не делал. Каждое утро он ждал звонка. И каждое утро свято верил, что Шалтай позвонит, услышит никакущий голос Сгущёнкина и недовольный требовательный плач Толечки, примчится. Сгущёнкин даже репетировал предстоящий разговор. Он чувствовал себя гнусно, когда сидел у коляски с Толечкой и смотрел на сыночка. Руки больше не подчинялись Сгущёнкину, и он боялся дотронуться ими до Толечки: вдруг силу не рассчитает или поднимет на руки, а пальцы разожмутся. Эти страшные картины превращались в навязчивую идею. И Сгущёнкин часто часами сидел подле Толечки и оплакивал его несостоявшиеся падения и синяки. Он даже соску боялся давать ребёнку, что уж говорить о кормлении с ложечки. Правда в сильном ночном подпитии, да ещё если Анна Николаевна с работы в хорошем настроении приходила, Сгущёнкин нависал над сыном и радостно начинал орать ему колыбельные.

В определённый момент, когда метания Сгущёнкина достигли апогея, а было это в воскресенье утром, и он очутился между двумя огнями – кормлением и убийством, Сгущёнкин, плотно сжимая в руках бутылочку, склонился над младенцем.

«Нужно кормить! – кричал отцовский инстинкт. – Иначе умрёт от голода!» «He смей прикасаться к сыночку – покалечишь! – строго добавлял рассудок».

Малыш отчаянно тянулся кбутылочке, а Лиза тёрлась о ноги Сгущёнкина и намурлыкивала, мол я в тебя верю, ты сможешь!

Маленький серый котёнок, наречённый Шкреди, выглядывал из-под дивана и пытался подцепить штанину Сгущёнкина когтем. Сгущёнкин никак не мог решиться.

На помощь пришла Анна Николаевна. Она больше не хотела слышать стенаний отца-одиночки, взяла у него бутылочку и накормила младенца.

– Вот и всё, – она, как филин, мигнула глазами и ушла к себе в комнату кутаться в одело.

Анатолий Сгущёнкин отчаянно не понимал, что происходит. Ему не доводилось испытывать столь сильного чувства неудобства и опасности (он по малости лет не понимал, что в яростное возбуждение его приводил банальный голод). И новый едкий запах, исходивший от папы, ему совсем не нравился.

Когда в окно заглядывало солнышко, Толечка звал папу, требовал помощи, чтобы приблизиться к яркому свету, но прежнего исполнителя желаний не было.

В душе у юного представителя рода Сгущёнкиных крепко-накрепко обосновался страх. Толя ещё не мог точно определить, что за страх снедал его, он просто постоянно чувствовал холод на сердце и, сам того не желая, ожидал чего-то плохого.

Хорошо, что ожидание плохого в роду Сгущёнкиных сбывалось редко. В общем-то так же, как и ожидание хорошего.

Верная Лиза по-прежнему мурлыкала, лёжа подле Толечки, и, как батарея, грела его. Её мерное урчание заменяло Толечке общение с отцом. Он обнимал кошечку, страх уходил, чувство голода становилось тише. И Толечка засыпал.

Малыш даже не замечал, что Шкреди, как маленький партизан, запрыгивал к нему в коляску и мелкими перебежками оказывался сбоку от Лизоньки, утыкался мордочкой ей в живот и начинал сладко причмокивать, обсасывая её шерсть.

Глава 34 Однажды днём

Однажды днём (кажется, это была среда) алкоголь закончился. Обычно в магазин ходил хозяин квартиры – сын Анны Николаевны.

Он надевал свой тёмно-синий костюм, в котором был, ни дать ни взять, граф, инкрустированные драгоценными камнями запонки, и «пшыкался» дорогущим, просто неприличным по стоимости парфюмом. Интеллигент. Лишь иссушённость лица да припухшие пальцы выдавали в нём алкоголика.

В этот раз, убедившись, что спиртного в доме не осталось, он выложил перед Сгущёнкиным три тысячи рублей и, не нарушая традиции, молча удалился.

Сгущёнкин быстро смекнул, на что деньги, сунул их в карман. Он уже готов был выйти из квартиры, когда в колясочке зашевелился Толечка.

Совесть Сгущёнкина откашлялась и заявила о себе.

– Сейчас, сыночек, сейчас, – приговаривал Сгущёнкин наспех переодевая сына для прогулки.

– Папочка с тобой погуляет, папочка тебя любит.

Руки тряслись, внутри что-то дрожало… Оно торопило Сгущёнкина, так торопило, что он боялся, чертыхнувшись, бросить сына «наполовину-одетым-в-люльке» и побежать по «делу», убеждая себя в том, что сначала «ДЕЛО», а потом они спокойно погуляют.

Соблазн отложить прогулку «на потом» томил, но Сгущёнкин ему не поддался. Он торопился, путался, и, наконец, вылетел на улицу тяжело дыша, сверкая глазами и толкая вперёд неповоротливую коляску.

Ларёк с алкоголем соседствовал с ларьком цветов. Сгущёнкин на скорости вылетел из-за угла, лихо вошёл в поворот и припарковал коляску у крылечка.

Навстречу Сгущёнкину шла женщина, которая в испуге от него отскочила.

Сгущёнкин нажал педаль на коляске, чтобы не укатилась, и готов был взбежать по ступенькам, ведущим к вожделенным бутылям на полках, но женщина, верно истолковав вид и намерения «папаши», сказала:

– Не стыдно Вам?

Сгущёнкин остановился, как вкопанный, и с лёту признался:

– Стыдно.

Ему правда было стыдно.

– Тогда зечем Вы так?

– Как? – Сгущёнкин заглянул в её строгие тёмные глаза. Она была печальна, и от неё пахло лилиями.

– Себя и ребёнка губите.

– Гублю, – покаялся Сгущёнкин.

– Остановитесь, пока не поздно.

– Хорошо… только завтра, сегодня не могу. Понимаете, тут такое дело, мне выдали деньги на…

– Сейчас! – потребовала она.

– Если Вы обещаете быть здесь завтра, – Сгущёнкин сказал это легко. Если бы он успел подумать, то застеснялся бы, расценил подобное предложение, как глупость, или наглость. Подумать он не успел.

Повисла пауза.

Как раз теперь Сгущёнкин и подумал, как нелепо и самонадеянно выглядели его слова.

– Хорошо, – неожиданно согласилась новая знакомая. – Завтра в это же время.

– Я буду! – выпалил Сгущёнкин.

– Трезвый, как стекло.

– Да!

Сгущёнкин вернулся домой и выложил перед сыном Анны Николаевны деньги.

– Хватит, – уверенно сказал Сгущёнкин (эта уверенность принадлежала не ему – незнакомке. Она так зарядила впечатлительного Сгущёнкина, что он транслировал эту уверенность сыну Анны Николаевны). На лице того мелькнули ярость, смятение и… смирение. Он отвёл глаза, вяло кивнул и, будто стесняясь, сгрёб деньги, смял в кулаке и ушёл в свою комнату.

На следующий день Сгущёнкин с коляской ждал незнакомку. Он предусмотрительно остановился у дверей цветочного, а не винного магазина, и купил букет хризантем.

Она пришла. Сгущёнкин почувствовал себя счастливым. Его жизнь лучиком осветила эта строгая и печальная женщина.

Так началась их любовная история.

Её звали Вера, она работала продавщицей в магазине бытовой техники, хотя в дипломе чётко было написано: математик.

Он никем не работал, качал ребёнка, и жил у друзей одного знакомого.

Сгущёнкин на удивление легко вышел из запоя. И как-то разом весь ожил.

Поначалу они с Верой общались как друзья, гуляли и говорили.

И чем больше они общались, тем больше разгорался Сгущёнкин, он прямо-таки расцветал.

Алкоголь из его жизни ушёл так же резко, как вошёл. Вера, своим появлением победившая «зелёного змия», из друзей и интересного собеседника доросла до родной души и в один прекрасный момент стала любовницей.

Она с терпением и вниманием относилась к Толечке, без материнских эмоций, зато всегда готовая к гуманным проявлениям заботы в форме кормления и пеленания. Однажды во время прогулки влюблённые углубились в парк. Толик стоял у коляски и придерживался за неё руками. Сгущёнкин что-то в красках рассказывал Верочке. Он так увлёкся повествованием, что ходил туда-сюда, экспрессивно вздымая руки. Неожиданно Толечка отпустил коляску и с весёлым визгом побежал к папе. Сгущёнкин замер. Сердце его наполнилось волнением. Он подхватил сынишку и расцеловал.

– Ты видела это? – обратился он к Верочке. – Первые шаги сынишки только для нас двоих. Для нас двоих – это знак. – воодушевлённо произнёс Сгущёнкин. Та сдержанно улыбнулась.

Её суховатость Сгущёнкин компенсировал своей экспресивностью.

Теперь он большую часть дня проводил на улице, гулял с ребёнком. Свежий воздух радовал его больше, чем стены квартиры. К тому же именно улица подарила ему Верочку.

Забытые Анна Николаевна с сыном ощутили тяжесть пустоты. Оказалось, Сгущёнкин занял в их семье куда как более значимое место, чем им хотелось бы. И его внезапное выпадение из их внутриквартирного общества вывело на свет Божий их изъяны.

К тому же, Анне Николаевне не перед кем стало рисоваться, а её сыну – некого презирать.

– Нужно что-то менять, – как-то вечером решила Анна Николаевна.

И они с сыном «не вскрыли сосуд», властно возвышавшийся на столе.

Периодически моменты просветления происходили в их семье, и они отставляли бутылку в сторону. И каждый раз, как по часам, срывалась.

Однако, в этот день, мучимая бессонницей, Анна Николаевна включила телевизор, и комнату наполнили громогласные песнопения на фоне колокольного перезвона. Толстенький поп вдохновенно размахивал кадилом, и дым волшебным туманом окутывал его. На Анну Николаевну неожиданное вторжение церкви в её дом произвело сильное впечатление. Она даже закурила. Лиза, успевшая пристроиться в ногах, недовольно мяукнула и перевернулась на другой бок.

Тонкая струйка дыма пробралась в комнату Сгущёнкиных, защекотала нос Толечке, и он чихнул. Сгущёнкина дома не было.

– Вот оно, спасение! – сказала Анна Николаевна и ткнула бычком в телевизор.

Глава 35 По ту сторону бантика

Сгущёнкин парил на крыльях любви. Он посвящал объекту воздыханий стихи и песни.

В то же время он с ушами погрузился в жизнь. На те деньги, что у него остались после летних заработков и работы в музыкальной школе, он покупал недорогие вещи для обустройства дома и создания уютной атмосферы: статуэтки, томики книг, подставки под посуду, вазочки и прочие мелочи. Каждая из них стала дорога его сердцу, как часть мечты.

В ту самую ночь, когда Анна Николаевна неосторожным движением впустила в свой дом церковь в виде толстячка-попа с кадилом и песнопениями, Сгущёнкин во всеоружии (с гитарой и листком текста) стоял под окнами Веры, готовый взывать к её чувствам.

Несколько мелодичных аккордов вырвались из-под его пальцев. Он, как мартовский кот, заорал свою песню посреди ночи.

Смысл песни сводился к сугубо романтическим мотивам.

Сонная Вера выглянула в окно.

Она была истинной женщиной, «с бантиком вместо мозгов». Поэтому, когда она увидела идеального героя любовного романа – с гитарой, так ещё и под окном, она почувствовала, что он слишком хорош для неё, что он обязательно использует её и бросит… но самое главное, когда она познакомилась с ним, он был гибнущим, никчёмным алкоголиком, и нуждался в том, чтобы его спасли. К сожалению, Верочка оказалась совершенно не готова к тому, что он действительно начнёт спасаться, а значит, рано или поздно, окончательно спасётся, а значит… о ужас! Ей некого будет спасать!

Верочка смотрела на него и понимала, что от чувств ничего не осталось: она больше не любит его.

Глава 36 Крутой поворот: шлюхи и простаки

Она позвала его к себе.

У ложа любви, на котором они столько раз познали счастье, она сказала ему страшные слова. Будущее, такое близкое и, казалось, нерушимое, лопнуло. Сгущёнкин вновь уткнулся в пустоту.

Ничто не вечно. Их с Верочкой союз оказался не исключением.

Сгущёнкин развернулся. Ноги подкосились, и он, пошатываясь, без прощаний потопал по лестнице вниз, волоча за собой гитару.

– Никуда не годится, – ворчал он. – А я… я… тьфу ты!

Вольдемар бродил по улицам и бурчал. Он не заметил, как взошло солнце, и как жирные голуби, давно разучившиеся летать, стали путаться под ногами.

Неожиданно Сгущёнкин наткнулся на группу ребят, расположившихся за перевёрнутым ящиком. На ящике стояли три пластиковых стаканчика. Сгущёнкин осмотрелся и обнаружил себя на рынке.

«Игроки-профессионалы», – смекнул Сгущёнкин. После того, как Сгущёнкин потерпел оглушительное фиаско на любовном фронте, его самолюбие нуждалось в сатисфакции или хотя бы в компенсации.

Сгущёнкин взбодрился. Уж где-где, а в «напёрстках» его, Вольдемара Сгущёнкина, не проведёшь! Сколько раз по телевизору он видел, как раскрывают приёмы таких мошенников.

«Они-то не знают о моих познаниях в области шулерства. Кого-кого, а меня им не провести!», – рассуждал Сгущёнкин, совершенно не обращая внимания на то, что перевёрнутый ящик с «напёрстками» стоит на видном месте, не маскируясь, прямо-таки вызывающая простота местоположения, и выражения лиц бандитов – коварные до безобразия.

«Сейчас вы у меня попляшете!» – радостно подумал Сгущёнкин и решительно направился к «профессионалам».

– Старая, всем известная игра, – нарочито подчёркивая слова «всем известная», заманивал тип в пальто, зябко переступая с ноги на ногу. – Напёрстки! Немного внимания, и пять сотен рублей ваши! Под одним из стаканчиков шарик. Следите внимательно. И получайте приз.

«Заодно и денег заработаю», – радовался Сгущёнкин. Как по волшебству, с приближением к загадочному ящику, миссия разоблачения отошла на второй план.

– Всего сто рублей, чтобы забрать пять сотен! Сто рублей представляли из себя серьёзное препятствие для Сгущёнкина. Целый стольник!

А он, как назло, растратил все деньги на личную жизнь и мелочи для обустройства дома.

«Ничего, – подумал Сгущёнкин. – Дам что-нибудь из вещей в залог и тут же верну эту вещь себе, да ещё и пятьсот рублей заработаю».

Сгущёнкин придирчиво оглядел себя: часы на правой руке старые, но годные. Сгущёнкин снял их с себя, подошёл к ящику и выкинул руку с часами так, как если бы в руке были не часы, а ксива.

– Они стоят больше ста рублей. Играем? – сказал Сгущёнкин с вызовом.

Несколько секунд уличные заводилы с недоумением глядели на предъявленные с таким апломбом часы. Им давно было известно: достойнеё и убедительнее всех корчат из себя истинных леди только бывалые шлюхи, а кичатся брутальностью – простаки.

Тот, что зябко переступая зазывал народ, оскалился в улыбке.

– Играем, – с азартом подтвердил зазывала. И «ушастый лягух» раскинул напёрстки, тьфу ты, пластиковые стаканчики. Сгущёнкин был внимателен, сосредоточен и уверен в себе.

Первый проигрыш он списал на случайность. Часы потеряны.

Второй – на иллюзию, и прощай, пальто.

Третья попытка лишила Сгущёнкина ботинок. А он только разгорался и бешено сверкал глазами.

– Ещё! Играем! – визгливо орал он, хорохорился и петушился.

Глаза его от перевозбуждения разъехались в разные стороны, как бывает у хамелеонов, слюна била фонтаном из разрывающихся воплями губ. Он уж и забыл, что хотел или победить или героически раскрыть мошенников, причём неприменно с первой попытки.

Но азарт захватил разум.

В голове пульсировало: ТОЛЬКО ПОБЕДА!

Полуголый, он грыз кулаки.

– Ещё… ещё… не может быть, – приговаривал он.

Всё закончилось.

Он сел на декоративную ограду и уронил голову на руки. Гитара, легонько ударившись о землю, издала мелодичный звук. Её он отдать не мог – подарок как-никак.

– Где же я ошибся? – мучился он.

Мошенники же совещались – Куча Сгущёнковского барахла лежала на краю ящика.

– Эй, друг, – к Сгущёнкину подошёл верзила с заячьим лицом. – За полторы тысячи вернём тебе твоё хозяйство.

– Ох… – Сгущёнкин растерянно посмотрел на него.

– Расплачиваться будешь? – нависал над ним парень.

– Я отыграюсь! – горячо заверил Сгущёнкин.

Парень пожал плечами.

– На этот раз ставки принимаем только наличными.

Сказав это, парень вернулся к своим.

Сгущёнкин затосковал, к тому же замёрз. Непроизвольно он взял в руки гитару. Пальцы сами заскользили по струнам. Мелодия, созвучная с душевным состоянием Сгущёнкина выплеснулась в улицу.

– Эй, друг, – верзила с заячьим лицом тряс Сгущёнкина за плечо. Тот поднял на него задумчивый взгляд.

Верзила вручил Сгущёнкину вещи.

– Музыка твоя прямо-таки за сердце берёт. А мы люди добрые – нищие таланты не грабим. Ну, бывай.

Сказав так, бандиты вернули Вольдемару вещи. Часы, правда, прикарманили.

И Вольдемар, до конца не веря своему счастью, отправился домой.

Глава 37 Было или не было?

Сгущёнкин вернулся в дом Анны Николаевны. Сегодня утром он скатился на самое дно, и на дне этом переродился. Все сложности, которых он боялся, теперь казались ему не такими уж и глобальными.

Сгущёнкин решил, что нужно двигаться дальше. Он мысленно поблагодарил Шалтая за заботу. Следующий шаг она сделает сам.

Сгущёнкин достал стопку листов бумаги и взялся за перо – точнее за ручку. Он писал два объявления: о поиске работы и о съёме жилья.

И в том и в другом объявлениях, Сгущёнкин описал себя, как ответственного, без вредных привычек, отца-одиночку.

Начеркав приличную стопочку, Сгущёнкин убрал их во внутренний карман пальто, взял два клея («карандаш» и «Момент»), и отправился на улицу, – развешивать.

Он тщательно обклеивал улицы заветными бумажками: не обходил вниманием столбы и подъезды, особенно старательно прорабатывал доски объявлений, установленные у каждого подъезда.

На одной из таких досок его собственно и ждал привет от бывшей жены: Сгущёнкин уже приклеил оба объявления, когда обратил внимание на свой чёрно-белый портрет. Над портретом зияла надпись: разыскивается. И мелким шрифтом подпись: обвиняется в киднеппинге.

Бывшей супруге удалось раскрутить дело с похищением и навесить на Сгущёнкина кучу нелицеприятных ярлыков. На волне общественной истерии, связанной с педофилами, похищением детей и использованием детских органов в качестве донорских, все эти три направления сплелись в единый поток, и дело Сгущёнкина оказалось, что называется, на гребне волны. Холод пробрал тело.

«В розыске, так, так, так… – хаотично соображал Сгущёнкин. – Одинокий, с ребёнком на руках, Толечка, сыночек, выдаёшь меня с потрохами. Нужно бежать!»

Сгущёнкин сорвал свой портрет, спрятал в карман, и в срочном порядке понёсся по улицам срывать с таким усердием расклеенные объявления.

Он не сорвал и половины, когда нервы его не выдержали. Он немог отделаться от чувства, что за ним следят, ему казалось, что срывание объявлений выглядит слишком подозрительным и привлекает ещё больше внимания, что он не на то тратит время.

Запыхавшийся Сгущёнкин вернулся домой, и принялся собирать вещи.

Лиза тёрлась о его ноги и вопросительно мяукала. Шкреди спрятался поглубже под диван и вжался в пол. Сборы его нервировали.

Вещи собраны: к спортивной сумке прибавилось еще два мешка с домашними мелочами, так усиленно закупаемыми Сгущёнкиным в последнее время. Сгущёнкин покормил Толечку, а тот, как назло, куксился и выплёвывал детское питание, несколько раз больно ухватил Сгущёнкина за нос.

– Всё слишком серьёзно, – убеждал Сгущёнкин сына. – Будь собраннее!

Последними Сгущёнкин упаковал кошек – он отловил малявку Шкреди из-под дивана и вместе с доверчивой, не ожидающей подвоха Лизой, погрузил их в сумку, которую надел через плечо. Остальной скраб водрузил поверх тумбочки на колёсиках. Наверху пирамиды Сгущёнкин тщательно пристегнул Толечку.

Сгущёнкин нервничал, мысли рассыпались и память отказывала. Анна Николаевна была на работе, её сын привычно потерялся в глубинах квартиры. И нервный Сгущёнкин ушёл по-английски, даже записки не оставил.

Сгущёнкин вышел из подъезда, пыхтя, допёр вещи до автобусной остановки и остановился.

Куда идти, он не знал. Что делать тоже. Сгущёнкин осмотрелся, ожидая найти в окружающем пространстве подсказку. Он не мог уйти с остановки – сил тащить вещи не было. Сгущёнкин мог только сделать шаг вперёд и вытянуть руку, ведь рано, или поздно найдётся кто-нибудь и подвезёт его.

Он стоял долго. Машины неслись мимо. Некоторые притормаживали, но, завидев у него за спиной пирамиду вещей с восседающим на ней Толечкой и мордочки кошек, выглядывающих из сумки на плече, давили на газ.

Несколько водителей предлагали подвезти за скромное финансовое вознаграждение, но денег у Сгущёнкина не было.

Мимо шли автобусы, толь к о Сгущёнкин знал, что с автобусом ему точно не по пути: слишком много людей и маршруты внутри города. А ему нужно гораздо дальше, туда, где на улицах не висят его портреты. Фиолетовая волга остановилась около Сгущёнкина, он наклонился к водительскому окошку и онемел: за рулем сидел зазывала – тот самый, похожий на лягушку. А рядом с ним – громила с заячьей мордой.

– Куда путь держишь, музыкант? – спросил лягух.

Сгущёнкин замялся.

– Подальше… из этого города, – робея, ответил Сгущёнкин.

– Садись, подвезём.

– У меня денег нет, – виновато ответил Сгущёнкин.

– Садись, садись, поможем бродячему музыканту.

– Я с ребёнком, и кошками, – совсем вяло добавил Сгущёнкин.

– Не слепые. Ты садишься?

Ребята помогли погрузить вещи в багажник, правда спортивная сумка и один тюк не влезли, их пришлось взять в салон.

Оказавшись в привычной атмосфере автомобильного салона, Лиза переливчато замурлыкала и выбралась из сумки. Котёнок за ней не торопился притаился на дне.

Лиза расположилась по соседству со Сгущёнкиным, а маленький Толечка устроился у папы на руках. Отец семейства погрузился в грустную думу. Он не заметил, как занервничал лягушкообразный водитель, как неспокойно он поглядывал в зеркало заднего вида и наращивал скорость.

Из раздумий Сгущёнкина вывел только пронзительный вой сирены.

Он обернулся. Их преследовал полицейский автомобиль. Сгущёнкин судорожно сглотнул. «Всё-таки они меня вычислили», – подумал он и вжался в сидение.

Толечка радостно захлопал в ладоши и засмеялся. Лиза вернулась в сумку к котёнку. Добрые бандиты психовали.

Лягух резко вывернул руль и машина ушла с дороги на «пересечёнку».

Сгущёнкин охнул, Лиза зашипела, а Толечка с удивлением посмотрел на папу: мол, что происходит? А? Сгущёнкин проникся искренней благодарностью к лягуху и его зайцеобразному товарищу: так рискуют ради его шкуры! Вот это люди!

Ситуация становилась всё более опасной и неконтролируемой.

«Уж лучше сдаться,» – думал Сгущёнкин, подлетая на кочках и с трудом страхуя Толечку.

Лиза накрыла своим мягким пузом котёнка и вцепилась в сидение всеми когтями.

– Стойте, стойте! – завопил Сгущёнкин! – Хватит! Спасибо вам, но не стоит меня спасть, я сам, как-нибудь. я жить хочу!

– Рот закрой! – рыкнул на него лягух и.

Машина подлетела на кочке, сделала сальто и приземлилась на четыре колеса. Мотор заглох. Ушастый выругался, дёрнул ручку дверцы, выскочил из машины и дал дёру. Зайцеобразный последовал его примеру. А Сгущёнкин, не успевший оправиться от шока, так и остался сидеть в машине, судорожно обнимая Толечку. Первой от испуга оправилась Лиза.

– Мяу? – мягко спросила она у Сгущёнкина и потёрлась о его руку. Под «мяу» она имела в виду: всё закончилось?

Прикосновение Лизы привело Сгущёнкина в себя, он погладил её по голове, погладил по голове Толечку.

– Мы живы, – сказал он с облегчением.

Лиза принялась нализывать Шкреди, а к фиолетовой Волге подъехали полицейские машины с мигалками.

– Вы окружены! – сказал полицейский в микрофон. – Сдавайтесь, жулики!

Сгущёнкин на нетвёрдых ногах выбрался из машины.

– Сдаюсь, сдаюсь, – причитал он. – Я… я. это правда, где я на плакате. Я – Вольдемар Сгущёнкин. Вяжите меня. Вяжите.

Полицейский подошёл к нему и разочарованно хмыкнул. Он преследовал главу банды жуликов, а тут…

Но Сгущёнкин, погрузился в глубокое раскаяние (за что именно, он толком не знал, но тем не менее раскаивался). Сгущёнкин так расчувствовался, что протянул полицейскому бумажку с надписью «Разыскивается» и своим портретом.

Настроение полицейского резко повысилось. Что ж, преступника какого-никакого, а поймали.

– Только я сына люблю! Мой сын это! Мой! – Заговорил Сгущёнкин бойко, когда первые волны страха и невесть откуда взявшейся вины сошли.

Сгущёнкина арестовали. А за вещами, сыном и кошками вызвали его бывшую супругу. Она долго отнекивалась от кошек, но полиция обязала её взять животных, «до прояснения обстоятельств и как собственность обвиняемого».

В этот насыщенный событиями день Анна Николаевна пришла с работы поздно. Она удивилась отсутствию Сгущёнкина, зашла в его комнату и обнаружила её точно в том состоянии, в каком она была до заселения Сгущёнкина. Она так и села.

– Сынок! – позвала Анна Николаевна.

– Что? – в дверном проёме замаячила голова сына.

– Где наш гость? – спросила Анна Николаевна. Сын внимательно осмотрел комнату и пожал плечами. Сгущёнкин со всеми вещами, ребёнком и кошками просто испарился.

– А, может, и не был никакого Сгущёнкина? – задала себе вопрос озадаченная Анна Николаевна.

– Может, и не было, – подтвердил сын.

– Будем считать, что не было? – неуверенно спросила Анна Николаевна.

– Будем считать, – подтвердил сын.

– Ну, дела, – Анна Николаевна закурила. – Вот так есть человек, а потом раз – и нет. И мало того, что нет, так ещё и не было.

Глава 38 По ту сторону закона

Сгущёнкин сидел в камере следственного изолятора и ждал появления Шалтая. Он с надеждой вслушивался в звуки – может быть услышит голос друга или шаг с колоритным подшаркиванием. Сгущёнкин ждал его каждый день. Не может же друг не прийти в столь сложный час! Сгущёнкину даже в голову не пришло, что Шалтай, возможно, просто не знает о беде Сгущёнкина…

Вместо Шалтая в один прекрасный день к Сгущёнкину пришёл другой посетитель: небольшой человечек с блёклыми чертами лица, в сером чистеньком костюме, с потрёпанным портфелем в руках. Он долго и нудно объяснял, кто он и зачем собственно явился, хотя смысл сказанного можно было уложить в две фразы:

1. «Я Ваш адвокат».

2. «Буду защищать Вас в суде совершенно бесплатно».

Сгущёнкин обречённо пожал плечами и согласился на предоставленного защитника.

Адвокат стал расспрашивать Сгущёнкина о его родительской семье, о встрече с будущей женой, о семейной жизни и рождении ребёнка и о всех злоключениях, начавшихся с развода.

Когда Сгущёнкин рассказывал о непоседливом, переезжающем с места на место Шалтае, о далёком Краснодарском крае, и о событиях, происходивших довольно далеко от места нынешнего злоключения, адвокат принимал особенно унылый вид и плаксиво переспрашивал, правильно ли он понял, что (к примеру) Шалтая найти очень и очень сложно, т. к. постоянного места жительства у него нет, и он шатается по городам и сёлам без особой цели? Или, правильно ли он понял, что Ирина живёт в далёком Краснодарском крае, в потерянной на карте и забытой Богом станице?

Когда Сгущёнкин подтверждал правильность высказываний, адвокат делал слезливую мину и бормотал смазанные слова недовольства.

Адвокат ушёл, и до суда Сгущёнкин его не видел. Зато его посетила Кудя.

– Допрыгался, миллионщик? – спросила она с деланным апломбом. – А я знала, – редиска тебя до добра не доведёт.

Сгущёнкин ничего ей не ответил, а она дружелюбно заулыбалась.

– Да ладно! Что насупился!? Это я так. Ты ж всё равно свой, хоть и битый.

И она принялась «трындеть» о делах в деревне, о визите бывшей супруги, о политике и о погоде.

Суд стал для Сгущёнкина возможностью сменить четырёхстенный интерьер камеры.

Заседание проводил седовласый мужчина низкого роста, коренастый, с огромными навыкат глазами. Невидящим взглядом он обвёл публику и уткнулся в бумаги, чтобы так больше и не взглянуть в зал заседания и общаться посредством сухого «терминологического» языка.

Сгущёнкин с сожалением заметил, что ни одного знакомого лица в зале нет, только копошатся с блокнотиками и диктофонами журналисты, жаждущие зрелища.

Вначале судья дал слово заплаканной и дрожащей, как осиновый лист, Норе. Та умело строила из себя жертву. Благо ей не привыкать.

Сгущёнкин мрачно смотрел на спектакль бывшей супруги. С её стороны выступал государственный обвинитель, который не побрезговал поставить знаки равенства между педофелией=трансплантацией детских органов на донорство=похищением детей(киднеппингом)=и тем, что «сделал этот человек» (на этом месте гособвинитель, презрительно морщась, посмотрел на Сгущёнкина).

Когда судья дал слово Сгущёнкину, вперёд вышел его адвокат. Он вкратце изложил события, произошедшие со Сгущёнкиным с момента развода и выдвинул встречный иск, на передачу опеки над ребёнком, мотивируя это тем, что по факту, большую часть своей жизни малыш Толя провёл именно с папой.

На этом адвокат не остановился, и одного за другим стал вызывать свидетелей.

Первым появился Савелий в своей неизменной тряпичной шапочке. Он встал за кафедру, смахнул с макушки в могучую руку головной убор, и наминая его, начал говорить о Сгущёнкине, о том, какой он отец, и на какие жертвы шёл ради крохи Толечки. Савелий аж прослезился.

Появилась за кафедрой и болтливая Кудя, и хозяин квартиры на улице Салтыкова-Щедрина, и Дед Потап (он не мог упустить возможности поддержать мужика-Сгущёнкина и поставить на место зарвавшуюся бабёнку по имени Нора), и Анна Николаевна.

Дыхание Сгущёнкина перехватило, когда в зал вошла Ирина. Она несла бланк с росписями жителей Краснодарского края, документы подтверждающие существование автобусной остановки им. Графа Сгущёнкина и диск с видеообращением директора музыкальной школы (он приехать не мог, директорский пост – штука важная, ответственная, так просто и не отлучишься). После слов Ирины Сгущёнкин в глазах общественности окончательно перевоплотился в героя. Последним на место свидетеля встал Шалтай. Он грустно посмотрел на Сгущёнкина, и тому показалось, что взгляд этот говорит:

– Прости, друг, что не оказался рядом в сложную минуту, не помог.

Сгущёнкин прикрыл веки, показывая тем самым, что всё прощает.

Шалтай в красках рассказал об их приключениях. Нора поняла, что проиграла: суд не приговорит к финансовой компенсации героя Краснодарского края, отца-одиночку да к тому же ещё и графа.

Как только Шалтай сказал своё последнее слово, Нора ворвалась в центр внимания, она слёзно молила бывшего супруга о прощении и о восстановлении их брака. Она говорила, что не знала о мучениях своего мужа и была уверена в том, что он преуспевающий бизнесмен. В общем-то пламенная речь Норы сводилась к тому, что Сгущёнкин обязан её простить, вернуть сына и исправно выплачивать алименты; она снимет с него обвинение в похищении сына, а он отзовёт свой иск. А потом можно и жениться обратно.

Сгущёнкин с недоумением смотрел на бывшую супругу. Он искал в ней хоть один признак, воскрешающий в душе хотя бы воспоминания о былых чувствах.

Нора продолжала давление. Теперь она говорила, что он обязан её простить и принять. И вполне однозначно намекала на возможность воссоединения. Она раз пять повторила словосочетание «жить одной семьёй».

Сгущёнкин с непониманием смотрел на неё. Когда он жил с Кудей, он бы воспринял это предложение, как подарок судьбы. Тогда он, несмотря ни на что, всё ещё её любил. Во время весёлой и богатой жизни на улице Салтыкова-Щедрина, он всё ещё принял бы её предложение. И если бы она позвонила ему во время крабьей охоты, чувства наверняка бы всколыхнулись и воскресли в нём. И если бы она позвонила в тот тёплый вечер, когда он сидел на кухне, и готовился сделать Ирине предложение, позвони Нора тогда, он, Сгущёнкин, возможно засомневался бы, и сумел вновь полюбить свою непутёвую жену, и всё ей простить.

Сейчас он смотрел на некрасивую женщину «в возрасте», с дребезжащим голосом и припухшим от слез носом.

Ничего не дрогнуло внутри. Не проснулось даже сочувствие.

Он отрицательно покачал головой.

Нора так и села на пол, как громом поражённая. Муж (пусть и бывший) сказал ей «нет».

Сгущёнкину показалось, что в тёмном углу зала заседания, за креслами журналистов, хихикнули призрачные кексы и, хлопнув крышкой от кастрюли, в которой жили, растаяли.

Судья задал Норе несколько вопросов. Она пыталась ответить пространно, но он добивался быстрых и чётких ответов. Суд удалился для принятия решения и довольно быстро вернулся.

Сухим голосом судья снял со Сгущёнкина обвинения и полностью удовлетворил иск против Норы.

– Поздравляю, – устало сказал адвокат. – Теперь сын будет с Вами, а бывшая супруга выплачивать алименты.

– Вот только где жить-то?

– 90 % жилья принадлежит ребёнку – по факту – родителю с которым ребёнок проживает. Теперь у Вас есть дом в посёлке «Карьер».

– А на 10 % будет жить Нора?

– Я уже подал иск о взыскании с Норы морального ущерба. В любом случае – жильё, которое она приобрела для Вас в Крещатниках Имперских, записано на её имя, а значит ей есть где жить.

– Спасибо! – Сгущёнкин затряс руку адвоката в рукопожатии.

Глава 39 Новая жизнь

Вольдемар Сгущёнкин вовсю наслаждался бытиём. В ухоженном палисаднике перед домом резвились дети – Толечкины друзья с ним во главе. А Сгущёнкин сидел на одной из трёх ступеней крыльца – как бывало в Крещатниках Имперских, только вместо алюминиевого тазика с бельём, занят он был гитарой: сочинял новые песни для выступления в кафе «Гнездо Пеликана».

«Карьер», по-видимому обладавший магической, соответствующей названию энергетикой, превратил Сгущёнина в карьериста.

Три дня в неделю Сгущёнкин давал концерты в «Гнезде Пеликана». Концерты Сгущёнкина собирали полные залы. Люди из разных уголков России стремились в модном кафе посмотреть на человека необычайной судьбы и послушать его песни. Однажды среди слушателей Сгущёнкин заметил крайне занятого человека – директора музыкальной школы станицы Ново-Мышаствоская в окружении всего педагогического состава той самой школы. В другой раз зал наполнили жители дома по улице Салтыкова-Щедрина. Они кичились друг перед другом знакомством со знаменитостью, а Марфа Петровна громко восклицала: «Мой ученик! Благодаря мне и религии на него снизошло откровение!»

– При чём тут вера и Вы? – возмущался Игнат Савельич. – У него и без веры всё было предначертано судьбой. Мы первее Вас по астрологическим картам его успех вычислили.

Удивительно, голос Сгущёнкина, совершенно непригодный для колыбельных, в сочетании с авторской музыкой и словами создавал сказочную атмосферу.

Толечка рос. От общения с мамой он был ограждён судебным запретом, тот самый, предоставленный государством, юрист постарался. Сгущёнкин в последствии нанял его, и теперь человек с невзрачным лицом в опрятном костюме с новеньким чёрным портфелем вёл его дела.

Роскошный дом Сгущёнкин расширил, пристроил к нему веранды.

А что же мадам Сгущёнкина? Её вместе со «второй половиной» отселили в Крещатники Имперские.

Однажды Сгущёнкин даже решился её проведать. По пути он заглянул в магазин «Всё для сада и огорода» и купил семена редиса.

Сгущёнкин ожидал грома и молний, проклятий в свой адрес и, возможно, рукоприкладства, а вместо этого нашёл бывшую супругу сидящей на кухне, перед треснувшим стеклом, отрешённо глядящей в никуда.

– Жизнь кончена! – трагично ответила она на приветствие Сгущёнкина, не удостоив его и взгляда.

– У меня для тебя презент! – радостно сказал Сгущёнкин и выложил перед бывшей супругой пакетик с семенами редиса.

Нора медленно перевела взгляд на «презент» и несколько секунд с непониманием смотрела на него.

– Редис? – недоверчиво выдала она.

– Откроешь свой редисовый бизнес и заживёшь, – Сгущёнкин дружески хлопнул её по плечу. – Дерзай!

Губы Норы дрогнули, глаза наполнились слезами.

– Куда дерзать, Вольдемарушка? Я в этом болоте задыхаюсь! Муж Куди меня изводит. Олюшка не выдержала – с Савелием-лесником в лес сбежала, на вольные хлеба, они и меня звали, только я… ты же знаешь, я в лесу не могу, среди этих мошек…

Она трогательно заглянула Сгущёнкину в глаза. И он сам удивился своему внутреннему спокойствию – ничто не шевельулось в душе. Он был равнодушен к Норе. Вошла Кудя и заполнила кухню трескучим говором. Вольдемар понял: пора, откланялся и удалился. Раздосадованная Нора проводила его недовольным взглядом и взяла в руки семена.

– Значит, редисовый бизнес, – негромко сказала она.

Муж Куди, отсыпавшийся на диване в дальней комнате, повёл носом, открыл глаза и – аж подскочил.

– Сгущёнковский дух чую! – спросоня прохрипел он.

Но было поздно: Сгущёнкина и след простыл.

Однажды к Сгущёнкину заехал Шалтай, и не один – привёз с собой долговязого мужчину «за пятьдесят», и попросил приютить на пару недель – мол, беда у человека. «Чужак в моём доме!» – хотел было возмутиться Сгушёнкин (Нет, ну не наглость – пытаться подсунуть ему нахлебника?). Но смягчился, проникся к беде ближнего своего, и вместо пары недель – приютил незваного гостя на полтора месяца.

Лиза в новом доме чувствовала себя полноправной хозяйкой. Ежеутренне она осматривала дом – заглядывала в каждый уголок. Убедившись в том, что всё на месте, она тёрлась о ноги Сгущёнкина и мурлыкала. Шкреди вырос в красавицу-кошечку. Кто бы мог подумать, что этот серенький диковатый заморыш на самом деле очаровательная девчушка. Обе кошки преданно спали с Толечкой, у которого в новом доме появилась не то что своя комната – свой этаж, который Сгущёнкин шутливо называл «тумбочкой», в память о былых временах. Фраза «Сынок! Тебе пора в тумбочку» часто вызывала недоумение у соседей и друзей. А памятная, доставшаяся Сгущёнкину от мамы, тумбочка заняла достойное место у изголовья сгущёнковской кровати.

Вскоре в ней зародилась, а точнее разродилась новая жизнь – Лиза ничего лучше не придумала, как разрешить свою беременность в семейной реликвии. И дом наполнили писклявые голоса маленьких котят.

Часто вечера в Сгущёнковском доме стали напоминать вечеринки со множеством гостей, как-никак популярность Вольдемара Сгущёнкина стремительно поднималась, и это обязывало к светскому образу жизни. Череда любовных приключений подарила Сгущёнкину ту самую единственную, которая была безмерно предана искусству, и не смогла отказаться от работы в родном оркестре даже ради любви. Сгущёнкин понял её и принял такой, какой она была – со всеми её странностями. Их роман проходил большей частью «по переписке» – с настоящими бумажными письмами и через интернет, с редкими, исполненными романтики, встречами. Как ни странно, любовь он обрёл благодаря музыке. Как говорится, вместе по жизни идут те, чьим тараканам по пути.

Глава 40 Заключительная Много времени спустя

Сгущёнкин проснулся рано – нежный рассвет едва лизнул комнату. Пару раз сладко чавкнув, Сгущёнкин открыл глаза и потянулся.

Сладостный миг потягивания испортил незваный гость. Он сидел напротив кровати и в упор смотрел на Сгущёнкина.

Несколько секунд не до конца проснувшийся Сгущёнкин смотрел на него. В кресле сидел Чёрный человек. Сгущёнкин сообразил, что гость незваный.

– Неслыханно! – возмущённо крикнул Сгущёнкин и вскочил с кровати.

Человек же необычайно проворно сорвался с кресла и бегом бросился вон из комнаты.

– Э-ге-гей! – закричал Сгущёнкин и бросился догонять.

Сгущёнкин почувствовал себя необычайно сильным. И то, что непрошеный гость так его испугался, льстило ему. На волне энтузиазма, как был в «семейниках», Сгущёнкин, помчался за ним по коридору, через входную дверь, по земляной дороге, пересекая душистое поле.

Сгущёнкин всё бежал и бежал по дороге, движимый инстинктом охотника и взбудораженный собственным воображением, в котором он, Сгущёнкин, вырос и стал опасным, таким опасным, что даже Чёрный человек испугался и пытается спастись от него бегством.

Сгущёнкин бежал всё медленней, запоздало соображая, что с того момента, как выскочил во входную дверь, не видел преследуемого, что перед его домом нет поля с земляной дорожкой и что он пробежал много, а одышка так и не появилась, и глухие удары сердца не стали отдаваться в ушах.

Сгущёнкин остановился и огляделся: не было видно ни Чёрного человека, ни любимого дома. Ничего не было: только душистое поле и нежные лучи рассвета. Сгущёнкин положил руку на грудь и понял, что сердце его больше не бьётся.

Где-то вдалеке послышался плач новорожденного. В душе у Сгущёнкина всплыли воспоминания о Толечке, и волна любви тёплым одеялом накрыла его. Детский плач становился настойчивее. И Сгущёнкин, ни о чём не жалея пошёл на него.

Примечания

1

Здесь муж Куди произносит нелитературное слово, подразумевающее недальновидность и наивность супруги.

Content

Лисичко Валерия Одинокий отец с грудным ребенком на руках снимет жилье. Чистоту и порядок гарантирую

Валерия Лисичко Одинокий отец с грудным ребёнком на руках снимет жильё. Чистоту и порядок гарантирую

Глава 1 Развод подкрался незаметно

Глава 2 Развод собственной персоной

Глава 3 Ковчег, или На краю рая

Глава 4 Правила игры и редисовая ферма

Глава 5 Чудо-Юдо-Рыба-Кит, или Мужичок-лесовичок

Глава 6 Редисовый бизнес и молоко

Глава 7 Карьер для карьеристов

Глава 8 Путь-дорога с Шалтай-Болтаем за рулём

Глава 9 Дом, милый дом

Глава 10 Спонтанный переезд

Глава 11 Поворот

Глава 12 На улице Салтыкова-Щедрина

Глава 13 Не быстро дело делается, да быстро сказка сказывается

Глава 14 Волнения в доме по улице Салтыкова-Щедрина

Глава 15 Проделки судьбы

Глава 16 За день

Глава 17 Отчаливая к дальним берега, или неожиданный приход Елизавты Сгущёнкиной

Глава 18 Совсем маленькая глава

Глава 19 О тех, кто остались

Глава 20 Как быстро растут дети

Глава 21 Внеплановая остановка

Глава 22 В капитаны я пойду, пусть меня научат! Эй! Кэп! Жми на тормоза: экстренная остановка

Глава 23 Столовая с привидиниями

Глава 24 Под колпаком ночи

Глава 25 Ремонт и другие приключения

Глава 26 Хозяйственный коллапс

Глава 27 Фарфоровые умствования Вольдемара Сгущёнкина

Глава 28 А что же мадам Сгущёнкина?

Глава 29 Крабовая охота

Глава 30 Золотой рыбке заказана остановка

Глава 31 Посвящена чувствам высоким и нежным

Глава 32 Когда дороги выбирают нас

Глава 33 Новая жизнь и три бутылки рома

Глава 34 Однажды днём

Глава 35 По ту сторону бантика

Глава 36 Крутой поворот: шлюхи и простаки

Глава 37 Было или не было?

Глава 38 По ту сторону закона

Глава 39 Новая жизнь

Глава 40 Заключительная Много времени спустя