Лиза Дж. Эдвардс

ПЕС ПО ИМЕНИ БУ

Имена и подробности, которые могли привести к узнаванию некоторых действующих лиц, были изменены

Вообще-то, книга о Бу должна быть посвящена всем, кто когда-либо чувствовал себя одиноким, брошенным или отвергнутым. Для каждого из нас где-то есть место, просто мы должны неустанно его искать.

Предисловие

Автор этой необычной книги — владелица «Школы трех собак», весьма востребованный профессиональный тренер и участник многочисленных программ социальной помощи с привлечением животных. Лиза Дж. Эдвардс окружена лохматыми четвероногими друзьями, которые не просто живут рядом, но и активно помогают хозяйке в очень необычной работе. Кроме того, Лиза счастливая супруга, и недавно ее семья наконец-то стала полной благодаря приемному ребенку.

Однако не всегда жизнь Лизы Дж. Эдвардс была такой насыщенной и успешной. Появившись на свет в семье, далекой от идеала, с детства подвергаясь унижениям и насилию, она знавала времена, когда единственным выходом ей казалось самоубийство. Лизу спасли собаки. Верные, преданные, такие разные внешне, но всегда подтверждающие сделанный автором жизненный вывод: союз человека и собаки способен творить чудеса. Они — а началась история с появлением на арене пса по имени Аттикус — помогли хозяйке обрести уверенность и найти свой истинный путь. И теперь Лиза и ее собаки вместе трудятся, заставляя людей снова улыбаться, верить в себя, обретать новую жизнь. Все это происходит на профессиональном уровне: животные имеют сертификаты собак-терапевтов, их деятельность фиксируется, корректируется и совершенствуется…

Главным героем книги является Бу. Маленькое недоразумение, замершее на дне коробки; зависающее в пространстве и натыкающееся на стены нечто; потустороннее существо, устремившее взгляд в невиданную даль. Черный песик с непонятной болезнью под названием церебеллярная гипоплазия, собачка-инвалид, животное, неспособное справиться с элементарными собачьими делами. И наконец, мохнатый волшебник, целитель тел и душ, терпеливый и безгранично любящий друг. Все это Бу. Метис лабрадора, подобранный Лизой накануне Хэллоуина в крохотном магазинчике и прошедший вместе с ней долгий непростой путь. Путь исканий, ошибок, с приступами отчаяния и озарениями. Всегда освещенный любовью путь.

Преодолев недовольство мужа и заручившись поддержкой уже живущих с ними собак, Лиза приносит в дом щенка. Какое-то внутреннее чувство подсказывает ей, что забавный малыш поможет им вновь зарядиться оптимизмом, ведь в последнее время в семье не все гладко. И хотя первые недели под одной крышей с новичком приносят ворох проблем, Лиза не сдается, чувствуя, что пес послан ей не зря. Кроме того, Лиза лелеет мечту воспитать из Бу собаку-помощника для своего больного брата — они занимаются в специальных группах, вместе ищут методики, терпят поражения и вновь обретают надежду. Вернее, Лиза надеется. А пес, как и прежде, просто живет. Нюхает первый снег, играет с «братьями», преодолевает страхи и… любит. И вот однажды, прогуливаясь с приятельницами-ветеринарами, женщина узнает от них диагноз. Ее Бу — собака с ограниченными возможностями. Инвалид. Так вот почему у него такая странная походка и слишком уж робкие успехи в обучении! Лиза в ужасе, но вскоре приходит успокоение: просто надо искать новые подходы, вслушиваться, присматриваться, изучать. Ведь она сама нездорова — оттого чувствует такое родство с Бу. Надо нащупать его сильные стороны. Их не может не быть, ведь он такой… Ну конечно! Его любовь к людям, терпение, открытость — это как раз то, что нужно, не так ли?

В ходе работы с разными людьми то, что считалось недостатками пса, оборачивается его редкими достоинствами. Бу так ласково тычется мордой в ухо ребенка, что скованный страхом малыш успокаивается, расслабляется — и первые успехи уже налицо.

Это история для всех. Любите ли вы собак? Не имеет значения. Прочитав эту книгу, вы сердцем увидите очень важную вещь. «Порой именно то наше отличие от других, которое на первый взгляд свидетельствует не в нашу пользу, может оказаться самым ценным».

1

Щенячья любовь

Я всегда любила Хэллоуин. И дело не только в шоколаде и витающем повсюду духе озорства. Канун Дня Всех Святых обычно прогонял прочь жару и влажность слишком длинного лета, принося с собой прохладу и свежесть, а также острое ощущение нового витка колеса времени. Каждая осень для меня — это начало. В этом смысле Хэллоуин-2000 не сулил ничего необычного. В то утро я и не догадывалась, что поджидает меня, спрятавшись между пиццерией, винным магазином и захудалым супермаркетом, в котором всегда пахло хлоркой и плесенью. Я и представить себе не могла, какие перемены ворвутся в мою жизнь и жизни сотен других людей.

По пути домой после визита к ветеринару я застонала, осознав, что забыла купить конфеты. Но я не могла развернуться и отправиться в какой-нибудь магазин получше: кошкам не терпелось оказаться дома.

В прошлый Хэллоуин в мою дверь так никто и не постучал. Но тогда я решила — это объясняется тем, что мы только что переехали в Кармел из Нью-Йорка. Расположенный всего в шестидесяти милях к северу от мегаполиса, Кармел, казалось, затерялся во времени и пространстве. Даже в шорохе ветра мне чудился лейтмотив из «Освобождения»[1]. Но, прожив здесь некоторое время, я поняла, что мне не стоит ожидать появления на своем крыльце детишек. Мало кто из них осмелился бы в темноте проделать путь в четверть мили по безлюдной аллее, ведущей к моему расположенному посреди леса дому Я хотела было махнуть рукой на конфеты и отправиться домой, но обратила внимание на то, что чудесная погода выманила на улицу гораздо больше детей, чем в прошлом году. И если хоть кто-то из них все же проделает упомянутый путь, я должна быть к этому готова.

Я очень спешила и поэтому, припарковавшись у ближайшего супермаркета, решительными шагами направилась к неказистому магазинчику. Внезапно мое внимание привлекло объявление.

Щенки по $49,99.

Мои ноги сами собой сменили направление движения. Их не могли остановить ни моя голова, ни тросточка. Они привели меня к зеленому козырьку зоомагазина, которого раньше возле Хлорно-Заплесневелого маркета не было. Нет, — сказала я своим ногам, — мне нужны не щенки, а батончики «Кит-Кат»! Ноги проигнорировали мое требование. Сердце напомнило мне о том, что, когда я в прошлый раз вошла в магазин с объявлением «Щенки по $49.99», я покинула его со своей первой собакой, Аттикусом, изменившим всю мою жизнь. Здравый смысл напомнил мне, что тех двух собак и двух кошек, которых я уже держала, было вполне достаточно. Мне нужны были всего лишь конфеты.

— ЭЙ, ПРИВЕТ! — с преувеличенным энтузиазмом окликнула меня молодая продавщица с длинными каштановыми волосами и пирсингом в губе.

— Я, э-э… в объявлении написано, что у вас есть щенки? — промямлила я.

— Да, бедняжки, — откликнулась девушка, ведя меня вглубь магазина, где стоял самодельный картонный вольер, окруженный горами пакетов корма для животных. Внутри суетился выводок щенков, которым не могло быть больше пяти или шести недель.

— Сегодня утром их оставили у нас на крыльце вместе с запиской о том, что они только что начали питаться самостоятельно. Наверное, кто-то решил, что мы сможем пристроить их в хорошие руки.

Щенков было пятеро — трое черных и двое рыженьких. В них явно угадывалась кровь лабрадоров, но все остальные признаки могли принадлежать любой другой породе. Тем не менее эти малыши были восхитительны. Четверо из них прыгали и гонялись друг за другом по наспех сооруженному вольеру с восторгом, типичным для щенков всех пород.

Но мое внимание немедленно привлек пятый, самый маленький из детенышей. У этого крохи была бархатистая черная шерсть и растерянные коричневые глаза. Он был явно гораздо медлительнее не только своих братьев и сестер, но и других щенков своего возраста, с которыми мне приходилось работать на курсах. Он потерянно бродил по вольеру, напоминая малыша, который едва научился ходить и случайно угодил на площадку для роллер-дерби[2]. Веселая ватага, проносясь мимо, всякий раз сбивала его с ног. Не успевал он подняться, как снова оказывался на полу. Наконец ему удалось убраться в сторону, и он начал бесцельно слоняться по коробке, подобно бильярдному шару врезаясь в ее борта и меняя направление своего движения неожиданно для себя самого.

Он оказался у меня в руке, прежде чем я успела осознать, что наклонилась, чтобы поднять его.

Пушистая шерстка его белоснежной грудки напоминала манишку для смокинга и сочеталась с белыми носочками на двух задних лапках. У него были крошечные треугольные ушки с загнутыми вперед, но не касающимися его угольно-черной головы концами. На мордочке застыло забавное, почти отрешенное выражение, как будто он вслушивался в какие-то отдаленные, только его слуху доступные звуки.

Обычно щенок, оказавшись в руках у незнакомца, начинает извиваться всем телом, силясь вырваться. Но этот малыш и не думал вырываться. Наоборот, он успокоился и замер в моей ладони, как будто обрадовавшись неожиданному вниманию. Я приподняла его над полом всего на тридцать секунд, чтобы оценить склад его психики. Уверен ли он в себе? Нравится ли ему контакт с человеком? Растерялся ли он? Как я и подозревала, кроха так и повис в моей руке, то ли оторопев, то ли необъяснимым образом расслабившись. Мне трудно было определить, в чем причина подобного поведения, но я заподозрила, что он даже не понял, что находится уже не на полу.

Ну как я могла не влюбиться в этого прелестного беспомощного малыша, уставившегося на меня доверчивыми щенячьими глазками?

Надо отметить, что в моей жизни не было более неудачного момента для появления в ней еще одной собаки. Видимо, этим и объяснялось то, что именно сейчас Вселенная поместила этого щенка на моем пути. У меня было множество причин вернуть бедняжку в вольер, развернуться и уйти прочь. Мой супруг Лоренс все еще восстанавливался после срочной операции. Он лег в больницу с подозрением на лопнувший аппендикс, но его пришлось спасать от запущенной болезни Крона. Врачи провели сложную операцию, удалив почти два фута его тонкого кишечника, после чего он слег с инфекцией, поразившей почти всю пищеварительную систему и едва не приведшей к летальному исходу. К счастью, Лоренс оказался достаточно упрямым. Иногда мне кажется, что он сопротивлялся изо всех сил только для того, чтобы доказать своим пессимистично настроенным докторам, что они ошибаются в своих прогнозах. Последовали долгие месяцы выздоровления и восстановления, и он наконец-то смог вернуться к своим обязанностям начальника отдела в компании, торгующей информационными технологиями. Но за время его отсутствия накопилось столько работы, что Лоренс оказался на грани нервного срыва как от усталости, так и от изнурительных болей и попыток примириться с изменениями, которые диктовала угрожавшая его жизни болезнь. Постоянное напряжение сделало моего обычно веселого мужа хронически хмурым и раздражительным. Тем не менее я не теряла веры в то, что он скоро станет прежним.

После всех пережитых испытаний в нашу нынешнюю жизнь плохо вписывался бодрый и игривый щенок, не говоря уже о том, что у меня не было времени для того, чтобы заботиться о молодом животном. В дополнение к преподаванию на курсах дрессировки собак я несколько раз в неделю ездила в Нью-Йорк, в офис, где работала литературным агентом, безуспешно пытаясь пристроить парочку рукописей. Эта работа не только морально опустошала меня, но также означала, что три-четыре дня в неделю маленький щенок будет предоставлен самому себе и ему придется безвылазно сидеть в клетке. Его некому будет покормить и вывести на прогулку (о такой услуге, как выгул собак в округе Путнэм в те времена никто и не слыхал). Нельзя было упускать из виду и такое обстоятельство, как дом, и без того полный животных. Кроме кота и кошки, Мерлина и Тары, мы держали Аттикуса, представлявшего собой черно-белого метиса бордер-колли, и Данте — наполовину овчарку, наполовину добермана.

В чем мы точно в тот момент не нуждались, так это в маленьком щенке. И все же… Аттикусу уже исполнилось десять лет, и щенок мог поделиться с ним своей щенячьей энергией. Данте тоже не помешал бы товарищ по играм. Так что, размышляла я, возможно, после того, что нам пришлось пережить минувшим летом, щенок — это именно то, что нам всем необходимо?

Я знала, что ищу логическое объяснение своему желанию забрать его. Но на самом деле просто какое-то внутреннее чувство твердило мне, что этот щенок должен покинуть магазин вместе со мной. В каком-то смысле я ощутила, что меня что-то связывает с этим крошечным существом. Я не могла позволить ему страдать, в то время как в моих силах было избавить его от лишений.

Конечно, меня никогда не бросали в картонной коробке между пиццерией и винной лавкой, но мне приходилось иметь дело с обидами и оскорблениями. Я знала, что это такое, когда от тебя отворачиваются люди, на которых, как тебе казалось, ты можешь всецело положиться.

Чем дольше я наблюдала за тем, как он, спотыкаясь и падая под ударами ненароком налетающих на него щенков, бродит по дну коробки, тем прочнее мои ноги врастали в пол. Мне казалось, что я не смогу сойти с места, пока не решу, чем помочь этому крохотному пушистому комочку «в смокинге». Один раз от него уже отреклись, и я подумала, что для него было бы ужасно снова оказаться отвергнутым.

Я верю в то, что судьба сама приводит нас к животным, в которых мы нуждаемся и которые нуждаются в нас. Я не планировала заводить ни Аттикуса, ни Данте, но оба пса оказались для нас настоящим благословением, появившись в нашей жизни отнюдь не случайно. Причем при обстоятельствах, зеркально отражающих события моего детства, которые я пыталась исправить здесь и сейчас. В Аттикусе я увидела одинокое и испуганное создание. Данте потерялся и отчаянно нуждался в любви и внимании. И в этом маленьком беспомощном щенке я тоже увидела отвергнутое и подвергающееся унижениям животное. Ему не было места среди его братьев и сестер, и я не могла уйти, оставив его на произвол судьбы. Ситуация, в которой он оказался, была мне до боли знакомой.

Приняв в свою жизнь упомянутых собак, я поступила правильно. Может быть, этот крошка тоже окажется нелишним?

— Мне очень нравится этот малыш, — тихо произнесла я, обращаясь к девушке-продавщице.

— Угу, мне тоже.

— Но у меня уже есть две собаки, — продолжала я, — и мне хотелось бы, чтобы он познакомился с ними прежде, чем я приму окончательное решение. Можно, я привезу их сюда, чтобы они пообщались?

Девушка явно не была готова к такому вопросу, но после недолгих уговоров согласилась на непродолжительный визит. Выходя из магазина, я почувствовала, как на меня снова наваливаются сомнения. Я подумала о своих собаках и о том, как они примут нового члена семьи, но я совсем забыла еще об одном обитателе моего дома — собственном муже. Мне необходимо было заручиться и его согласием. Я должна была убедить его в том, что щенок нуждается в нас так же сильно, как и мы в нем. Я внутренне сжалась и набрала его номер, мгновенно разрушив оцепенение, не позволявшее мне отойти от коробки со щенками.

— Что там у тебя? — раздраженно спросил Лоренс.

Я будто почувствовала, как от клавиатуры, на которой он набирал какой-то текст, волнами исходит напряжение.

— Э-э… Я тут смотрю на одного щенка и…

— И что?

Клац-клац-клац.

— И думаю, что тебе нужно приехать и тоже взглянуть на него.

Клац-клац-клац.

— Зачем?

Клац-клац-клац.

— Я думаю, что мы должны забрать его к себе.

Клацанье стихло.

— Почему?

— Ему тут не место. Я не могу этого объяснить. Я просто не могу его здесь оставить.

Я начала запинаться, и слова застряли у меня в горле.

Мне всегда было трудно просить о чем-то других людей. Даже своего собственного мужа. Годы обид и унижений, когда я была брошена на произвол судьбы, оставили свой неизгладимый отпечаток в моей душе, навеки поселив в ней робость и неуверенность в себе. Я всячески пыталась превратить это ощущение собственной ничтожности в нечто более достойное. Все, что мне удавалось, — это нанести еще один слой полироли на скрывающую мои комплексы скорлупу. В свою очередь, настороженность Лоренса служила ему защитным механизмом, выработавшимся в результате жизни в его собственной неблагополучной семье. В результате он почти никогда не открывался перед людьми, пряча свои мысли и чувства за язвительными шутками, на которые я отвечала тем же. Подобная манера всегда мешала нам обсуждать серьезные вопросы.

Я сделала глубокий вдох и попыталась объяснить ему все еще раз.

— Мы ему нужны. Я не в силах его оставить. Ты не мог бы уйти с работы чуть раньше и подъехать сюда? Как только ты его увидишь, ты сам все поймешь.

Лоренс тяжело вздохнул, и из телефона донеслось еще более яростное клац-клац-клац. Наконец:

— Раз уж это так необходимо…

— Он такой милый, — произнесла продавщица, когда я закончила разговор с мужем. — И такой мягкий.

Я раскрыла рот, чтобы сообщить ей, что он и в самом деле может быть таким, когда не нервничает, но вовремя сообразила, что она говорит о собаке, а не о моем муже. Несмотря на тон состоявшегося разговора, Лоренс всегда был самым ярым защитником жертв несправедливости из всех, кого я только знаю. Я очень надеялась на то, что этот малыш очарует Лоренса так, как ему удалось очаровать меня.

Когда я загружала Аттикуса и Данте в свой хлипкий грузовичок, чтобы отвезти их на встречу со щенком, они как будто что-то почувствовали, хотя, возможно, им просто передалось мое волнение. Водить грузовичок было нелегко и в обычных условиях, не говоря уже о ситуации, в которой все свободное пространство в кабине, необходимое мне для управления, было занято крупными, неповоротливыми, к тому же перевозбужденными собаками, от учащенного дыхания которых запотело все ветровое стекло. Подъехав наконец к зоомагазину, я припарковала машину у обочины и опустила окна, чтобы собакам было чем дышать. В ожидании Лоренса я рассеянно наблюдала за одетыми в костюмы принцесс и супергероев детьми, высыпавшими из расположенной через дорогу начальной школы. Я ощутила укол тоски, и на мгновение мной завладела старая, хорошо знакомая боль. В том, что касается родительства, мои чувства всегда были смешанными и противоречивыми. Хотеть детей недостаточно. Мне была необходима уверенность в том, что я не повторю ошибок своих родителей и что каждый мой ребенок будет окружен безусловной любовью — как матери, так и отца. Ввиду того воспитания, которое получил Лоренс, он был категорически против детей, опасаясь повторения разрушительной родительской модели, а я не могла допустить появления ребенка в семье, где он был бы нужен только одному из родителей.

Наконец рядом с грузовиком остановилась машина угрюмо ссутулившегося за рулем Лоренса. Несмотря на то что после операции прошло уже четыре месяца, ему все еще было трудно водить авто в течение длительного времени. А после напряженного рабочего дня шансов на его восприимчивое настроение и вовсе не могло быть. Я оставила Аттикуса и Данте в хорошо проветриваемом грузовике, и мы с Лоренсом вошли в магазин посмотреть на щенков.

— Итак, который из них твой чудо-пес? — поинтересовался он.

Не обращая внимания на прозвучавший в его голосе сарказм, я указала на своего крохотного нового друга. Тот с закрытыми глазами калачиком свернулся в углу и, казалось, не замечал выходок своих товарищей. На Лоренса он не произвел никакого впечатления.

— А он, вообще, живой?

Я внезапно испугалась. Ведь щенки могут быть очень хрупкими созданиями. Потянувшись к малышу, я осторожно коснулась его неподвижного тельца, и Белогрудый как по команде моргнул, зевнул, широко открыв миниатюрную пасть, и снова уснул.

— Видишь? Он просто устал. Почему бы тебе не взять его на руки?

Лоренс засыпал меня возражениями. Нет, он не хочет брать его на руки. Собака не выглядит здоровой. По его мнению, животных у нас и без того хватает. У него нет времени и энергии воспитывать еще одного щенка, тогда как ему тяжело даже просто ездить на работу. Щенки — это куча неприятностей и проблем: они грызут обувь, они скулят по ночам, они писают и какают по всему дому.

— Давай посмотрим, что думают наши мальчики, — предложила я и направилась к грузовику.

Аттикус, безгранично преданный своей хозяйке, был так счастлив меня видеть, как будто я отсутствовала несколько дней. Оказавшись в магазине, он был счастлив видеть Лоренса, счастлив видеть сложенные у стены пакеты с кормом и особенно счастлив возможности обнюхать витрину с жевательными косточками. Аттикуса никогда особенно не интересовали другие собаки, и, пробегая мимо щенков, он мимоходом их понюхал, после чего принялся радостно исследовать остальное содержимое магазина. Он не зарычал на них, не облаял малышей, не оскалил зубы и не уставился на них угрожающим взглядом. Подобное поведение в исполнении Аттикуса можно было расценить как одобрение.

Я сменила Аттикуса на Данте, как всегда необычайно энергичного. Он восторженно поприветствовал меня, так же восторженно поприветствовал Лоренса, не менее восторженно поприветствовал продавщицу и… щенков. Все пятеро малышей, включая моего приятеля, стояли на задних лапах, прижавшись животами к картонной стенке вольера, и, задирая носы как можно выше, пытались разглядеть большую собаку, хвостом выбивавшую бодрую дробь на металлических стеллажах магазина.

«Да!» — говорило поведение Данте.

«Я не против», — сообщил нам Аттикус.

— Ну ладно, — пожал плечами Лоренс. — Но это будет твой пес, и я не собираюсь везти его домой в своей машине.

Итак, мы договорились… или вроде того.

* * *

У меня не было коробки для Белогрудого, а поскольку дома у нас имелось много поводков, то покупать еще один я не стала. В результате обратный путь домой с нашим новым щенком превратился в весьма опасное мероприятие. Дороги в этой части округа Путнэм извилистые. Они проходят по холмам, то ныряя вниз, то взлетая наверх. К тому же они повсюду обрамлены огромными валунами, не оставляющими водителям права на ошибку. Я то и дело переключала скорости, подстраиваясь под требования дороги, и одновременно пыталась придерживать извивающегося щенка, который изо всех сил стремился выбраться из большого и страшного металлического ящика, издающего жуткие звуки. Все время крепко прижимая к себе малыша, я на мгновение выпустила его, чтобы переключить скорость, и тут же принялась шарить вокруг себя, пытаясь нащупать беглеца в темноте кабины. К счастью, мне удалось удержаться на дороге, потому что пришлось бы долго доказывать полиции, что виновником происшествия стало животное, а не алкоголь.

Мне все же удалось доставить малыша домой целым и невредимым.

«Не забывай, это твоя собака», — заявил Лоренс, прежде чем усесться за компьютер.

Я устроила спальное место в одной из кошачьих клеток, из старого кухонного шкафчика с оторванными дверцами соорудила манеж, а затем опустила щенка на пол и позволила ему под моим пристальным наблюдением обследовать новое жилище. Спустя какое-то время Лоренс оторвался от компьютера и пришел посмотреть, как кроха осваивает свой новый мир. Скрестив руки на груди, мой муж бесстрастно смотрел на ползающего по полу кухни, а затем и столовой щенка. Постепенно его лицо смягчилось, а потом и вовсе расплылось в добродушной улыбке.

Прошло совсем немного времени, прежде чем малыш нашел лежащего на боку Данте. Должно быть, эта поза напомнила ему о матери, поскольку он тут же принялся тыкаться носом в его брюхо. Данте поднял голову и подозрительно уставился на щенка. Умиленное выражение моего лица, вызванное восторгом от милого общения двух моих собак, сменилось настороженной гримасой, сначала говорившей: «Ой, что он делает?», а затем: «Черт побери! Он нашел нечто, что совершенно определенно не является соском, но он пытается это нечто сосать!» Издав возмущенный рык, Данте подцепил совсем растерявшегося озорника своей огромной мордой и отшвырнул его прочь. Малыш заскользил по полу и беспомощно замер. Тем не менее уже спустя секунду он неустрашимо шлепал обратно к Данте. Впрочем, теперь он вел себя гораздо более уважительно и осторожно. Белогрудый явно не собирался повторять свою ошибку. Он начал прыгать вокруг Данте и припадать на передние лапы, показывая ему, что всего лишь хочет поиграть. Наблюдая за его ужимками, мы с Лоренсом хохотали до колик в животе.

Вот почему нам необходим был щенок. Смех пропал из нашей жизни с приходом болезни Лоренса. Итак, маленький сюрприз Хэллоуина уже распространял вокруг себя свое магическое влияние.

* * *

Начиная с вечера пятницы, мы провели все выходные, пытаясь придумать имя для нового члена нашей семьи. Хэллоуин зародился на основе кельтского праздника Самайн, когда духи мертвых возвращались на землю, чтобы поделиться с живыми мудростью или поозорничать. С этого мы и начали. Но мы не могли наделить крошечного растерянного щенка кличкой Самайн или Хэллоу. О кличке Блэки не могло быть и речи, а имя Белогрудый было чересчур громоздким. Мы перебрали имена всех кельтских божеств, но обнаружили, что не в состоянии выговорить ни одно из них. «Ко мне, Ху Гадерн, иди сюда, малыш!» или «Молодец, Ллеу Ллоу Гиффес!» Вы себе можете такое представить?

Мы вспомнили многих мифологических персонажей, но ни одно из их имен не вязалось с нашим неуклюжим пушистым комочком. Имя Анубис, которое носило божество с головой шакала, почитаемое древними египтянами как проводник в царство мертвых, звучало неплохо, но шестинедельный кроха на полу ничуть не напоминал его носителя.

Может, мы отнеслись к этому вопросу чересчур серьезно? — спрашивала я себя. Этот пушистик с расширенными зрачками совершенно не походил ни на Аттикуса, ни на Данте. Зачем же мы пытаемся навесить на него такое же претенциозное, как у них, имя? Он явно не был интеллектуалом. Такой проказник нуждался в кличке попроще. Дух? Тень? Призрак? На его белом нагруднике, казалось, была нарисована чья-то жутковатая физиономия, но Лоренс указал на то, что поведение ковыляющего у нас под ногами неуклюжего несмышленыша совершенно не похоже на скользящие повадки привидений. Его сражения со стенами могли объясняться лишь одной из трех выдвинутых нами версий: он действительно считал себя духом, способным проходить сквозь стены, он не воспринимал саму концепцию твердых препятствий либо он их просто не видел. Все щенки проходят через период неуклюжести, когда их мозг и лапы плохо связаны друг с другом, а частые падения вызваны тем, что их задницы перемещаются быстрее, чем передние конечности. И все же этот парнишка казался нам гораздо более неуклюжим, чем большинство собачьих детенышей. Он не прыгал и не кувыркался подобно всем щенкам. Он блуждал по комнате, врезаясь во все, что оказывалось у него на пути: стулья, столы, людей, стены. Все собаки обладают индивидуальностью, думала я. И принимала тот факт, что этот щенок не овладел собственным телом и не поладил с окружающим пространством… пока.

Несмотря на свою неспособность освоить дом и его содержимое, малыш вполне искусно играл с Данте. Хотя огромный пес превосходил своего товарища по играм почти на восемьдесят фунтов и все тельце щенка могло уместиться у него в пасти, они покусывали друг друга и играли в салки, как закадычные приятели, которые давно не виделись и наконец воссоединились. Данте старался не придавить щенка, а тот, в свою очередь, изо всех сил пыжился, чтобы соответствовать новому лучшему другу.

К концу этих первых выходных Белогрудый обнаружил мою тахту и, высовывая из-под нее носик, громко тявкал, как будто поддразнивал: «Ты меня не найдешь», хотя, разумеется, его нос и белый подбородок были у всех на виду. Самым же восхитительным его открытием была радостная возможность гоняться по всему дому за котом Мерлином. Однако он продолжал с разбегу врезаться в стены, мебель, других собак и меня, и Лоренс предложил:

— Как насчет того, чтобы назвать его Болваном?

В понедельник, когда я сообщила о безымянном щенке своей ассистентке, она посмотрела на меня с таким видом, как будто я сказала, что провела выходные, пытаясь сообразить, как именно следует есть соленые огурцы.

— Почему бы вам не назвать его просто Бу?[3]

Я едва удержалась, чтобы ее не расцеловать. Это было так мило и просто. В то же время в этой кличке звучала нотка озорства, идеально подходившая нашему игривому и неуклюжему пушистику. Вечером я поднесла Бу к свету, восхищаясь его шелковистым животиком, жутковатой рожицей на грудке и крошечными лапками. Я спросила у него, хочет ли он, чтобы мы называли его Бу? Он замер, но потом начал помахивать хвостом, щекоча мою руку мягкой, как пух, шерсткой. Решение было принято.

Как и многое, что было связано с Бу, его имя стало неожиданностью. Но самая удивительная способность Бу была обнаружена гораздо позже, когда он начал волшебным образом исцелять и согревать сердца всех, кто с ним соприкасался. Аттикус помог мне преодолеть самый тяжелый в моей жизни период, научив меня любить и общаться с окружающим миром, и, в конце концов, нашел мне мужа. Благодаря Данте я избавилась от неуверенности и застенчивости, став общительным и контактным человеком. Он же привел меня в дрессуру, которая очень быстро оказалась моим призванием.

Собаки уже исцелили меня, подарив мне безусловную любовь и радость жизни. С того самого момента, когда я вошла в зоомагазин и взяла на руки Бу, я знала, что у него припасены свои собственные, совершенно особенные дары, но только время могло показать нам, в чем они заключаются.

2

Мои мальчики и Бу

Я не отношусь к тем людям, которые идеализируют собак, и меня не убеждают романтизированные образы Гуфи и Лэсси. Но я с благодарностью принимаю обоюдную пользу отношений между собаками и людьми. Не одну тысячу лет эти два вида живых существ умудряются дарить друг другу уважение и привязанность. И те, и другие вложили много сил в этот необыкновенный и длительный союз. Люди делились с собаками едой, теплом и обеспечивали им чувство защищенности, собаки же платили безусловной любовью и готовностью прощать, чего так часто недостает в межчеловеческих отношениях.

Трудно сказать, который из двух видов принес больший кусок пирога на этот обоюдный пир, но, если бы решение зависело от меня, я бы указала на собак. Людям трудно дается доброта. Нам приходится активно взращивать это качество в наших детях, создавая религиозные, этические и юридические своды правил, запрещающих людям наносить друг другу вред. В качестве сообщества нам с трудом удается удержаться от войны, а если говорить об отдельных личностях, то полиции известно, что, когда приходится иметь дело с убийством, нередко в совершении преступления оказываются виновны супруги или другие члены семьи несчастной жертвы. Мы чаще всего демонстрируем жестокость по отношению к самым близким людям. Наш склонный к антагонизму вид зачастую ставит власть выше любви. Собаки же прощают нам все и часто помогают обнаружить глубоко скрытую в наших душах человечность.

Большинство Canis lupus familiaris живут как дикие собаки и лишь изредка и поверхностно взаимодействуют с людьми. Они совершенно не нуждаются ни в их любви, ни в том, чтобы их обеспечивали пищей. Но собаки, все же живущие с нами, снова и снова возвращаются даже к тем хозяевам, которые их душили, били ногами или током под предлогом необходимости обучения. Почему собаки нас прощают? Ни одно исследование не смогло ответить на этот вопрос. Мы только знаем, что обычно так и происходит. Древняя легенда коренных жителей Америки указывает на то, что связь между людьми и собаками стара как мир.

Земля задрожала, и по ней прошла трещина, отделяющая первых мужчину и женщину от остального животного царства. По мере того как пропасть углублялась и ширилась, все остальные создания, опасаясь за свою жизнь, вернулись в лес. Все, кроме собаки, которая после долгих размышлений перепрыгнула через опасный разлом, чтобы остаться с людьми на другой стороне. Она объяснила это тем, что ее любовь к людям сильнее, чем связь с другими существами. Чтобы доказать это, собака добровольно отказалась от положенного ей места в раю.

Легенда о собаке. Анасази[4].

Из опыта работы тренером и консультантом по поведению собак я также знаю, что некоторые из них не прощают. Иногда, даже когда они, казалось бы, сделали это, прощение является частичным. Собака может любить человека, но отказываться выполнять задание, чтобы избежать применяемого к ней наказания. Если с собакой очень дурно обращались, она может постоянно быть настороже, не чувствуя себя в безопасности, а значит, никогда до конца не доверяя своему хозяину или дрессировщику Собаки несовершенны, они могут драться друг с другом или бросаться на своих хозяев, но их способностью жить настоящим моментом, любить без всяческих ограничений и прощать обиды Вселенная доказывает, что им предназначено жить с нами и оберегать нас.

Бу начал свою жизнь у нас при обстоятельствах не самых благоприятных. Его пугала новая обстановка, и он отчаянно пытался разобраться в происходящем, а заодно и заслужить одобрение Лоренса. Этому мало способствовало то, что он плохо поддавался обучению. Однако в пользу Бу говорило его умение нас рассмешить. Большинство собак реагируют на смех хозяев лучше, чем на их похвалу, особенно в щенячьем возрасте. Я уже никогда не узнаю, обладал ли Бу врожденной склонностью к клоунаде или нас смешили его неуклюжесть и постоянные столкновения с предметами. Возможно также, он быстро усвоил — для того чтобы вступить в дружеский контакт с Лоренсом, последнего необходимо вначале развеселить. Одна из «туалетных» прогулок Бу по холоду и снегу заставила меня так корчиться от смеха, что Лоренс выбежал из дома, чтобы узнать причину моего веселья.

Будучи всего недель двенадцати от роду, Бу, как и большинство собак, подпал под очарование первого снега. Более того, снег привел его в такой восторг, что он не мог просто помочиться и уйти, сочтя такое удивительное явление заслуживающим основательного исследования. Он долго осторожно нюхал снег, дабы убедиться в его безопасности, после чего полностью погрузил в него свой нос. Должно быть, Бу одновременно сделал глубокий вдох, потому что, внезапно резко выдернув голову из снега, он чихнул. При этом из его носа вылетело целое снежное облако. Это само по себе было невероятно смешно, но в придачу к этому теперь его голова облачилась в снежный шлем. Влажность позволила ему достаточно долго удерживаться на смешной мордочке Бу, в результате чего пес превратился в какого-то сказочного персонажа. Снег облепил всю его голову, а на носу и вовсе красовался крошечный сугроб. Заснеженные усы сверкали в свете уличного фонаря. Из этой белой маски выглядывали только черные глаза и темные влажные ноздри.

Я, конечно, начала хихикать, как только он выдул из носа снежное облако, но, когда из «шлема» на меня заморгали растерянные темные глаза, я расхохоталась. Я смеялась так безудержно, что Лоренс выскочил на крыльцо, чтобы узнать, в чем дело. Мы вместе, хохоча, наблюдали за тем, как Бу продолжает нас развлекать, снова и снова ныряя в снег. Всякий раз, поднимая голову, он смотрел на нас, как будто спрашивая: «Вот так? Верно? Это то, что вам нравится?» Повторив свой трюк несколько раз, Бу начал дрожать и по очереди вынимать замерзшие лапы из толщи снега. Было ясно, что, какой бы увлекательной ни казалась эта игра, ему необходимо вернуться в дом. Когда мы вошли в прихожую, Лоренс все еще посмеивался и даже сказал:

— А он прикольный.

Именно в такие моменты я надеялась на то, что семена привязанности к Бу когда-нибудь прорастут и в сердце Лоренса.

Хотя любовь моего мужа Бу мог позволить себе завоевывать постепенно, он нуждался в том, чтобы живущие в доме животные приняли его гораздо быстрее, потому что это дало бы ему чувство защищенности и уверенности в себе. Несмотря на вызванную его приобретением суматоху, я позаботилась о том, чтобы собаки познакомились с ним на нейтральной территории. И все же ему предстоял сложный процесс привыкания. Когда в доме, где уже живут собаки, появляется новый питомец, это чем-то напоминает «букетно-конфетный» период. Мало-помалу они начинают проводить все больше времени за играми и другими увлекательными занятиями, делясь друг с другом своими привычками и маленькими странностями. Очень скоро они уже не представляют своей жизни вне привычной компании. Данте, Аттикусу, Бу и кошкам предстояло по уши влюбиться друг в друга. Только в этом случае Бу ожидала бы счастливая и благополучная жизнь в нашем доме.

Мы только начинаем понимать, как собаки взаимодействуют друг с другом. Мы знаем, что это взаимодействие включает в себя общение, верность, дружбу, соблюдение моральных принципов и уважение. Предоставленные самим себе, собаки самостоятельно выбирают приятелей. Они всегда избегают представителей своего племени, которые их обижали или грубо с ними обращались. Домашние животные зачастую лишены подобного выбора, и, если их потребности не учитываются, последствия могут быть катастрофичными. Иногда они ошибаются в своем выборе, даже если им его предоставляют. Наиболее драматичным примером подобной ошибки является стая волков, заселенная в Йеллоустоунский заповедник. Жестокая волчица терроризировала всех членов стаи и убивала чужих детенышей. Через год подобного насилия и беспредела ее загрызла собственная стая. Да, это крайность, но у меня было много клиентов, которые жили в домах, скорее напоминающих укрепрайоны. Они были вынуждены тщательно закрывать все двери в своих жилищах, чтобы изолировать собак друг от друга, в противном случае животные могли один другого покалечить. Я не хотела, чтобы наш дом превратился в нечто подобное.

Я не беспокоилась относительно Данте, которому на момент появления Бу было четыре года и который тут же взял на себя обязанности мамки и учителя. Меня волновало отношение к малышу Аттикуса. Тот старался держаться подальше от щенка, явно считая его несколько экстравагантным. Временами он даже подавал ему весьма недвусмысленные угрожающие сигналы. Всего тремя годами ранее Данте вернул живость глазам семилетнего Аттикуса. Они вместе играли, вместе гуляли, вместе посещали дрессировочную площадку. Теперь, приняв под свое большое крыло Бу, расцвел Данте, оказавшийся прирожденной нянькой. Он полюбил щенка, как своего собственного, едва тот переступил порог дома, невзирая на неудачную попытку «грудного» вскармливания. Данте вылизывал Бу, играл с ним, учил его грызть и трепать игрушки и, дурачась, бороться. Они гонялись друг за другом по двору, а устав, сворачивались вместе клубочком на кушетке или в огромном кресле.

* * *

Данте стал членом нашей семьи в 1997 году. До этого он был оголодавшим уличным псом, который представлял собой помесь овчарки и добермана и выглядел весьма сурово, а подчас и вовсе пугающе. Казалось бы, худшей няньки для Бу найти было невозможно. Тем не менее вышло наоборот.

Через полгода после нашей с Лоренсом свадьбы необычайно теплый апрельский вечер навел нас на мысль о том, что было бы неплохо погулять с Аттикусом в собачьем парке. Вообще-то, на всех собачьих площадках Аттикус неизменно сидел рядом со мной на скамейке, лишь изредка спрыгивая вниз, чтобы обнюхать кого-то из присутствующих, и поспешно возвращаясь назад. Поэтому, скорее всего, мы с Лоренсом просто искали предлог, чтобы после долгой и холодной зимы, проведенной в основном за закрытыми дверями и окнами дома и офиса, подышать свежим воздухом весеннего Нью-Йорка.

Пока мы с Аттикусом сидели и наблюдали за возней животных, Лоренс бродил по всей площадке и играл с другими собаками. Наконец он остановился рядом с какой-то женщиной в другом конце парка. Они разговорились. Не успела я поинтересоваться, что происходит, как он уже был рядом со мной. По его лицу я поняла — что-то действительно происходит.

— Я познакомился с великолепной псиной, — поведал мне он.

Я промолчала.

— Ему нужен дом.

Я продолжала молча смотреть на него.

— Эта женщина, которая привела его в парк… — продолжал Лоренс, все ускоряя темп речи и не позволяя мне вставить ни слова, — у нее уже есть два неразвязанных кобеля, и они с ним не ладят, поэтому ему нужны другие хозяева. Она отчаянно ищет людей, которые могли бы взять его к себе, может, хотя бы на выходные. Она обещает, что заберет его в понедельник, если он нам не понравится. Вот я и подумал, что, возможно, мы могли бы…

Лоренс был вынужден умолкнуть, потому что на нас внезапно налетел вихрь, принесший с собой облако пыли, щепок, слюны и остаточного запаха собачьих какашек. Все это на мгновение заслонило от меня окружающий мир, но потом из этой тучи возникли огромный нос и в такой же степени огромный язык, за которыми виднелось нечто… В общем, это была совокупность собачьей шерсти и костей. Уже в следующую секунду мое лицо облизали от подбородка до бровей.

— Он и со мной это сделал, — ухмыльнулся Лоренс. — Можно мы оставим его себе?

— Ни в коем случае.

Пес представлял собой жалкое зрелище. Он так отощал, что взгляду открывались все до одного ребра, казалось, достаточно коснуться его спины, чтобы порезать ладонь о выпирающие кости таза. Мышечная масса исчезла даже с его морды, из-за чего глаза торчали из глазниц подобно странным очкам, удивительным образом сочетаясь с его ушами, наполовину сложенными вперед и похожими на крылья маленького реактивного самолета. Было ясно, что с этой собакой обращались очень плохо и ее восстановление потребует невероятных усилий, заботы и внимания. Более того, являя собой всего лишь кожу да кости, пес тем не менее весил не меньше семидесяти фунтов, а в нашей маленькой квартире было тесно даже тем двум людям, двум кошкам и одной собаке, которые в ней уже жили.

Ни в коем случае.

Час спустя мы наблюдали за физически изможденным, но жизнерадостным псом, который долго носился по нашей гостиной, съел две миски собачьего корма и неутомимо играл с Аттикусом в «Короля кровати», пока оба не отключились от усталости. В то время мы еще не знали, что, с медицинской точки зрения, нельзя давать сразу много еды такой истощенной и при этом такой активной собаке. Своей добротой мы могли убить пса. Но, проснувшись на следующее утро, вместо мертвой собаки мы обнаружили посреди комнаты невообразимо огромную лужу кала вперемешку с глистами. Весь день пес продолжал подобно торнадо разносить на части нашу квартиру. Он какал, бегал, прыгал, какал, хватал все, что только можно было схватить зубами, а потом снова какал.

Кот Мерлин занял оборонительную позицию на кровати и три дня не сходил с места. А кошка Тара, которую было трудно обнаружить даже в обычных условиях, теперь и вовсе превратилась в невидимку.

В центре всего этого хаоса царил Данте, самый милый и дружелюбный пес в мире. У нас все получится, — говорили мы себе. — Мы справимся. Но тут это собачье стихийное бедствие улучило момент, когда Мерлин покинул кровать, ликуя, запрыгнуло туда, где только что сидел кот, и залило постель мочой. Мы сказали женщине, что ей придется забрать песика, а потом выплакали все глаза.

В конце концов до нас дошло, что никому мы его не отдадим, и мы решили назвать его в честь поэта Данте Алигьери, чье произведение описывает путешествие сквозь девять кругов ада и обратно. У нас сложилось впечатление, что этот пес выкупил именно такой тур.

Как оказалось, нам необыкновенно повезло еще в одном. Мы наивно радовались, наблюдая за тем, как обычно сдержанный Аттикус всю ночь играл с чудаковатым мешком костей, который, казалось, родился для того, чтобы стать его товарищем. Если бы тогда я знала то, что знаю сейчас, я бы ни за что не привела неизвестную собаку, более того — неразвязанного кобеля, в такое ограниченное пространство, уже населенное людьми и животными, без всякой предварительной подготовки.

Годы спустя я надеялась, что нас ожидает еще одна подобная удача в случае с Бу. Хотя я подстраховалась, привезя в зоомагазин «старичков» и познакомив их с крохой, прежде чем забрать его домой, только время могло показать, насколько правильным было мое решение. Хотя их изначальная реакция была позитивной, я опасалась, что, если вся троица начнет враждовать, как та волчья стая, с годами эта вражда может вылиться во что-то трагическое. Я не хотела, чтобы мои мальчики жили в неблагополучной собачьей семье. Я знала, как чувствуют себя члены неблагополучных семей, и не пожелала бы этого ни одному существу в мире.

* * *

Когда я просматриваю те самые первые фотографии Бу и Данте, я думаю о том, что привело меня столько лет назад из Иллинойса на факультет фотографии Нью-Йоркского университета. Будучи дислексиком, я вижу мир посредством образов. Я каждый день барахтаюсь в море слов, в то время как осмысленно способна воспринимать лишь образы. Фотографии десятифунтового щенка Бу, засунувшего всю башку в пасть девяностофунтового Данте, который осторожно придерживает огромными челюстями щенячью голову, иллюстрируют обоюдную любовь, доверие и сочувствие. Снимки Бу, карабкающегося на морду Данте, показывают, с каким терпением и снисходительностью относился большой пес к своему маленькому подопечному и как комфортно чувствовал себя Бу в обществе мамонтоподобного «братца».

Они очень напоминали мои собственные детские фото, на которых я была снята со старшим братом Чаком и нашей собакой по кличке Принцесса. Со снимков, глуповато улыбаясь, смотрели счастливая девчушка и ее братец-очкарик. Двое сверхбелокурых и сверхтощих детишек радостно обнимали столь же радостную собаку. На этих фотографиях я была очень симпатичной, похожей на эльфа девчушкой с широкой озорной улыбкой, потому что знала: когда мы вдвоем с Чаком, со мной не может случиться ничего плохого.

Чак научил меня метко бросать баскетбольный мяч в корзину на щите, установленном в конце подъездной дорожки, а также попадать битой по бейсбольному мячу. Я часами бросала в корзину баскетбольный мяч. Я делала это, когда он был со мной и когда оставалась в одиночестве. Я так и не научилась ни во что играть, но до сих пор броски мяча в корзину помогают мне снять стресс.

Летом мы с Чаком ездили на велосипедах в местный бассейн, где он плавал, а я стояла на мелкоте, не решаясь опустить в воду лицо. Впрочем, я приезжала туда не плавать, а проводить время со старшим братом. Мы обожали однодневные поездки в разные интересные места, например в Адвенчерленд или Деревню Санта Клауса. Мы заходили в музей науки и путешествовали по огромному сердцу или исследовали старую немецкую подводную лодку. Мы любили ездить в Брукфилдский зоопарк, где как завороженные наблюдали за автоматом, выдавливающим в формочки липкую пластмассу, чтобы мы могли привезти домой дельфинов, слонов и белых медведей, по пути соскребая остатки пластика с боков игрушек, где две половинки соединял шов. Но больше всего мы любили смотреть бейсбольные матчи на Ригли Филд. Год за годом мы посещали стадион и сидели на одном и том же месте между основной и третьей базой. Это стало частью наших с Чаком самых ярких воспоминаний.

Во время учебного года, если Чак не гулял с друзьями или не убегал на одну из множества тренировок, мы вместе наслаждались старым кино. Мы пересмотрели все фильмы Дина Мартина, Джерри Льюиса и Фрэнка Капры. Кроме этого, у нас высоко котировались фантастические киношки и картины о Второй мировой войне. В самом верху списка находился «Экспресс фон Райана». Мы всегда хором произносили последнюю реплику: «Я как-то говорил тебе, Райан, что, если человеку удается уцелеть, это уже победа». Мы оба наизусть знали и цитировали целые отрывки из «Этой прекрасной жизни» и «Чуда на 34-й улице». Во время рекламных пауз в наших кинопосиделках Чак предлагал мне сыграть с ним в шахматы и успевал без всяких проблем одолеть меня еще до возобновления просмотра. Мне очень грустно признаваться в том, что я проигрывала целую шахматную партию за время, необходимое для рекламы нескольких продуктов.

Фотографии Бу с Аттикусом — это совершенно иная история. Точно так же со снимков, на которых я запечатлена с сестрой Сью и родителями, смотрит совсем другая девочка — болезненно застенчивая и замкнутая. Кажется, что я задержала дыхание и какая-то невидимая пелена скрывает яркого эльфа, посылающего свет с других фото. Когда я смотрю на эти фотографии и вижу свою сестру, которая очень похожа на меня, только на восемь лет старше и не светится, как эльф, мне кажется, она презрительно ухмыляется, глядя на что-то недоступное моему взгляду. На одной из фотографий Аттикус совершенно явно обнажил зубы и рычит на Бу, который отчаянно ждет от старшего брата одобрения. Когда Аттикус подобным образом наказывал малыша, тот съеживался и как будто даже пытался стать невидимкой. Но оставаясь верным собственной природе, он неизменно возвращался к Аттикусу, всякий раз пытаясь найти какой-то иной подход, чтобы завоевать сердце старого пятнистого пса. Точно так же много лет назад я на цыпочках появлялась на пороге комнаты, где расположилась сестра, неизменно натыкаясь на резкое «исчезни». Поскольку Аттикус обладал терпением и мудростью своего тезки, Аттикуса Финча из фильма «Убить пересмешника», Бу изредка удавалось добиться его внимания и даже поиграть с ним. Это давало мне основания для осторожного оптимизма. Я надеялась, что отношения Бу с Аттикусом будут более благополучными, чем мои с сестрой.

Аттикус появился в моей жизни в 1990 году, за десять лет до Бу, когда я была еще не замужем и вместе с друзьями снимала квартиру на Манхэттене. Один из этих друзей, Роб, который тогда был моим бойфрендом, искал работу. Между походами на собеседования у него было очень много свободного времени. Я указала ему на то, что у него есть возможность завести собаку, о которой он давно мечтал, потому что он может направить всю свою энергию на ее воспитание, одновременно продолжая поиски работы. Сама я предпочитала кошек и не очень хорошо себе представляла, что следует делать с собакой (от моих воспоминаний о Принцессе не осталось ничего, кроме фотографий).

Однажды поздней осенью теоретическая собака стала реальностью. Я проходила по Третьей авеню и увидела в окне это судьбоносное объявление: «Щенки по $49.99». Забавный черно-белый щенок-метис бордер-колли с пятном на левом глазу и болтающимися ушами, одно из которых было пестрым, а второе черным, сидел в записанной и закаканной клетке. Он задрожал всем телом, когда я извлекла его оттуда. Несмотря на то что он благоухал экскрементами и грязной шерстью, в попытке согреть и утешить его я не смогла не завернуть его в собственную куртку. Так, будучи укутанным в мою одежку, он и прибыл домой. Там я напомнила Робу о заранее выработанных нами строгих правилах: он не будет позволять Аттикусу спать на кроватях, сидеть на диванах и креслах и есть со стола.

Каждая собака кажется своим хозяевам самой милой собакой в мире. Аттикус вырос и из смешного малыша превратился в красивого пса с белой шерстью, украшенной черными «кляксами». Его пятнистое правое ухо почти всегда стояло торчком, а черное левое — болталось. Даже издалека его было очень легко узнать по большому черному пятну на попе. Пес достиг внушительных размеров и веса более чем шестьдесят фунтов. Его происхождение было абсолютно туманным. В магазине утверждали, что он является помесью овчарки и лабрадора, а ветеринар усмотрел в нем наличие крови терьеров. А как по мне, Аттикус не был похож ни на одного представителя этих пород. Наверное, красноречивее всего о происхождении говорило его поведение. Глядя на размеры, темперамент и ум питомца, я была готова поверить, что передо мной потомок пастушьей собаки, вероятнее всего бордер-колли.

Уже в первую неделю два наших правила вылетели в окно. Когда Аттикус впервые вполз ко мне под одеяло, у меня не хватило духу столкнуть его с кровати. Вскоре пушистый щенок стал удобно устраиваться вместе с нами на диване, когда мы дружной компанией смотрели телевизор, и регулярно спал на моей половине кровати.

* * *

Прошло много лет с тех пор, как нет собаки моего детства, но я быстро вспомнила о былой привязанности к этим животным. На половине своих детских фотографий я обнимаюсь с Принцессой, спрингер-спаниелем, появившимся в семье почти одновременно со мной. Я прижимала к себе собаку в поисках поддержки и привязанности, которые не хотели или не могли предоставить мне мои родные. В семейном альбоме есть целая серия фотографий, на которых я, облаченная в подгузник и расстегнутый халатик, скармливаю Принцессе остатки мороженого из своей мисочки. Еще на одном снимке, сделанном в тот же вечер, я гордо восседаю на туалетной газете Принцессы, а она растерянно обнюхивает пол, как будто пытаясь понять, что я делаю в ее «дамской комнате». Надпись, сделанная аккуратным почерком моего отца, источая сарказм, гласит: «Наш вундеркинд».

Принцессы нет на наших официальных семейных фотографиях. Подобные снимки неизменно режиссировались мамой и были призваны вводить окружающих в заблуждение. Принцесса была чересчур безудержна в проявлении своих эмоций и тут же с головой выдала бы тщетность всех маминых усилий. Для съемки нас с сестрой всегда одевали в идеальные платьица, а нашего брата — в столь же идеальный костюмчик того же фасона, что и «двойка» отца. Мама всегда была одета в элегантный костюм красного или бирюзового цвета, идеально сидевший на ее фигуре. Она была резкой и бескомпромиссной женщиной, которая легко выходила из себя, впадая в безудержную ярость и обнаруживая сущность, скрытую за идеальным улыбающимся фасадом. Ее темные волосы были всегда уложены в высокую прическу. Во время еженедельных визитов к парикмахеру она подолгу восседала под сушилками, похожими на ульи. Эти аппараты, наряду с нереальным количеством лака для волос, способным без посторонней помощи уничтожить озоновый слой Земли, будто обеспечивали ее своеобразным шлемом для защиты от всего, что могла бы швырнуть в нее жизнь. Я так и не отважилась поинтересоваться у мамы, что оставило на ее лице оспины — ветрянка или юношеские угри. Строгие костюмы, которые она надевала, отправляясь на работу в школу, казались еще суровее из-за ее отказа пользоваться какой-либо косметикой, не считая помады. С годами ее талия несколько расплылась, но, несмотря на это, она никогда не переставала быть стройной женщиной. Трудно было поверить в то, что такое маленькое тело способно вмещать такой безграничный запас ярости и склонности к манипулированию людьми.

Теперь я могу только строить предположения относительно того, почему моя мать так запросто слетала с катушек. В каком-то смысле она постоянно балансировала на туго натянутом канате. Ее реакция на свое собственное трудное детство и неблагополучный брак заключалась в попытках создать видимость того, что и она сама, и все, что ее окружает, являет собой совершенство. Все, что не соответствовало этому имиджу, подлежало отрицанию. На протяжении всего моего детства она вынуждена была выбирать — пить с нашим отцом или, в периоды трезвости, терпеть изощренные оскорбления, которыми он постоянно осыпал ее и нас, своих детей. Первое она выбирала гораздо чаще, чем второе, и это означало, что она отключалась задолго до наступления ночи. Я очень быстро научилась не будить ее, когда такое случалось.

— Можно мне вынуть бигуди из волос? — спросила я однажды вечером, накануне Пасхи, пробудив ее от пьяного забытья. — Они уже высохли.

— Конечно, — пробормотала мама.

Я отправилась в ванную и приступила к этому мучительному процессу. Когда, избавившись от бигуди, я вышла из ванной, она уже полностью проснулась.

При виде меня мама широко раскрыла глаза и, бросившись ко мне, как клещами, стиснула мою кисть.

— Ты… шшто сделала? — прошипела она.

— Ты разрешила мне снять бигуди, поэтому я…

— Ты лжешь! — воскликнула она, еще сильнее сдавив мою руку. — Я такого не говорила. Я ни за что не позволила бы тебе снять бигуди вечером накануне такого важного праздника!

Затем она принялась меня трясти, сжав мои предплечья так сильно, что на них остались черно-синие отпечатки ее пальцев. У моего праздничного платья были длинные рукава, поэтому на следующий день кровоподтеков никто не увидел.

Под стать моей безжалостной холодной матери был отец, измученная душа которого изгоняла своих внутренних бесов посредством алкоголя, сарказма, ярости и секса. На одной из фотографий он, улыбаясь, склонился ко мне. Рядом стоит мама. Она разрезает торт. На самом деле приблизительно в это время его понизили в должности. Он был старшим инспектором школ в Вудстоке, штат Иллинойс (кстати, в этой должности он продержался всего год), а стал заместителем старшего инспектора школ в Вилла Парке. Если верить слухам, это произошло из-за его злоупотребления алкоголем и скандала, связанного с женщиной. Как и мама, он культивировал имидж, который подразумевал использование огромного количества лака для волос, чтобы немногие оставшиеся у него на голове клочки шевелюры никому не пожаловались на то, как им одиноко. Полагаю, что только благодаря моим родителям предприятия по производству лака для волос держались на плаву. Очки в толстой роговой оправе служили своего рода индикатором папиного настроения. Если он смотрел на тебя сквозь очки, тебе ничто не угрожало. Но если он смотрел поверх очков, жди беды. Для всего остального мира он был привлекательным мужчиной, чем-то похожим на Джонни Карсона[5]. Для меня он был воплощением ужаса.

В состоянии опьянения отец совершал множество ошибок. К их числу относилось и невообразимо гнусное обращение с детьми, оставившее на моей психике неизгладимые шрамы. В течение двух или трех лет я жила в постоянном страхе перед отцом и его ночными визитами. Они начались, когда мне было около шести лет. Инстинкт самосохранения заставлял мой мозг вытеснять из памяти ужасы, которые я не могла контролировать. Спустя какое-то время все это слилось для меня в одно большое размытое пятно, потому что иначе я бы просто сошла с ума. Мой мозг выполнил свою задачу по моему спасению. Я никогда не знала, в какой из вечеров отец, направляясь в свою спальню, свернет ко мне. Я лежала в кровати, спиной к двери, и боялась услышать приближающиеся ко мне шаги. Я тревожно сворачивала и разворачивала угол простыни, надеясь, что он пройдет прямо к себе. В те вечера, когда он проходил мимо моей комнаты, услышав звук закрывающейся двери в спальню родителей, я позволяла себе расслабиться и заснуть.

В те же вечера, когда отец входил ко мне, он ложился рядом и приказывал мне помалкивать. Я закрывала глаза и лежала затаив дыхание. Огромная, пахнущая дымом ладонь накрывала мне все лицо, оставаясь там до тех пор, пока он не получал того, чего хотел.

— Не вздумай кому-нибудь об этом рассказать, — предостерегал меня он. — И особенно своей матери. Ты понимаешь, как сильно она будет уязвлена? Ты же не хочешь ранить мамины чувства?

В такие вечера, чтобы заснуть, мне приходилось представлять себе, что я смогла бы жить в своем шкафу, как в собственной маленькой крепости, в которую никому не будет входа. Как мне и было велено, я молчала. Собственно, у меня и слов-то не было, чтобы описать происходящее. Лишь годы спустя мне удалось слой за слоем соскрести с себя отвращение к себе и чувство неизбывного и грязного одиночества.

Да и с кем бы я могла поговорить? С сестрой? Она ясно давала мне понять, что моя особа ее не интересует. С братом? Ему было бы не все равно, но он не сумел бы меня защитить, да и я не смогла бы к нему с этим обратиться.

Дружба между детьми в нашей семье не поощрялась. Скорее наоборот, родители обращались с нами, как с участниками холодной войны, которых необходимо было всячески разделять и натравливать друг на друга, чтобы мы не объединились и не восстали против них. В нашем доме не было принято делиться своими мыслями и чувствами. Много лет спустя родители принялись изо всех сил маскировать все это неблагополучие, пытаясь создать образ счастливой семьи из уютного пригорода. Я вспоминаю об этом всякий раз, когда смотрю на снимки в фотоальбомах, составленных моим отцом после выхода на пенсию. Ему так хотелось представить нашу семью дружной и счастливой, что он вырезал из разных фотографий изображения членов семьи и склеивал их вместе, как будто мы на самом деле сидели рядом, радуясь нашей близости. Если присмотреться получше, то можно увидеть границы каждого изображения, драматическим образом отражающие реалии нашей жизни.

* * *

Мне не пришлось вырезать фотографии Аттикуса, Данте и Бу, чтобы составить из них изображение счастливой семьи. Я установила время совместных игр для всех троих. После обеда каждый из них получал косточку, которой мог наслаждаться в свое удовольствие в компании братьев. В остальное время мы с Данте служили буфером в отношениях Аттикуса и Бу, пока между ними не установилось гармоничное равновесие.

Самый большой комплимент, который я могу сделать своему брату, это сказать, что он был таким же замечательным братом мне, каким Данте стал для Бу.

Он всегда покрывал меня перед мамой и папой, помогая избегать незаслуженных наказаний. Ему также приходилось отводить меня на различные мероприятия вроде моего единственного фортепианного концерта. Чак ожидал моего выступления в углу учительской гостиной, заполненной гордыми родителями, и, наверное, так же сильно, как и я, мечтал о том, чтобы все это окончилось поскорее. Я выучила пьесу наизусть, потому что читать ноты мне было так же трудно, как и слова. Мы с Чаком знали, что я исполняю ее идеально, не считая одной ноты, которую абсолютный слух моего брата улавливал во время каждого исполнения. Даже если Чак смотрел телевизор в гостиной, он кричал мне оттуда:

— Си-бемоль! Лиза, это си-бемоль!

Эта фальшь приводила его в исступление, но я никак не могла ее исправить. Мышечная память намертво зафиксировала ошибку.

Когда подошла моя очередь и учитель положил передо мной лист с нотами, мои кисти свело судорогой. Я слышала, как нетерпеливо ерзают на стульях родители других детей. Мои пальцы отказывались расслабляться, поэтому я попыталась играть на фортепиано кулаками. Учитель вскочил с места и вытащил меня из-за инструмента, избавив потрясенную публику от моей постмодернистской выходки.

Чак молча помог мне собраться, и мы медленно пошли домой, как будто эта неторопливость могла рассеять мой стыд и облегчить объяснение с родителями. В последующие годы воспоминание о том, как Чак вел меня домой после поражения, нанесенного мне музыкальным инструментом, напоминало мне эпизод из «Убить пересмешника», когда Джим ведет домой грустную и пристыженную Скаут, одетую лишь в нижнее белье и гигантский костюм ветчины. Я уверена, что Чак выгородил меня перед родителями (которые, разумеется, не удосужились прийти на концерт лично), сообщив, что я играла прекрасно. Он знал, что любое упоминание о неудаче или конфузе способно в мгновение ока запустить маховик маминой ярости.

Сколько я себя помню, Чак всегда меня защищал и спасал, но особенно в память врезался один случай, который произошел в жаркий июльский день, когда мне было почти три года. Мы гостили у приятелей, где-то на полпути из Иллинойса во Флориду. Моя семья собралась вокруг стола на краю бассейна. Никто не заметил, что в глубоком конце бассейна, захлебываясь, барахтается малышка. Плавать я не умела, и надежды выбраться из воды у меня не было. То есть она была, но только в лице моего восьмилетнего брата Чака.

Я помню свой ужас. Со всех сторон меня окружала вода. Мне казалось, она давит на меня и пытается задушить. Мне не удавалось закричать, потому что я уже захлебывалась в этом пахнущем хлоркой море. Помню, как я подумала, что меня никто не слышит. Что было дальше, в моей памяти сохранилось плохо.

Как мне потом рассказывали, Чак увидел меня в бассейне и позвал взрослых. Но все были заняты подготовкой к заплыву и отмахнулись в полной уверенности, что он просто пытается привлечь к себе внимание. Тогда мой брат перешел к действиям и смело нырнул в воду, чтобы спасти тонущую сестренку. Плеск воды, потревоженной его прыжком и попытками вытащить меня из бассейна, наконец обратил на себя внимание, породив хаос. В качестве награды за смелость и доблесть, проявленные во время спасения сестры, Чаку за обедом вручили награду — шоколадный коктейль. Я, в свою очередь, была «вознаграждена» пожизненной боязнью воды и чувством неоплатного долга перед братом.

* * *

По собственному опыту я знала, как важны ранние стадии развития для формирования счастливой и гармоничной личности. И учла это при воспитании всех трех моих собак, особенно Бу.

История моего рождения стала таким испытанием для моего отца, что мне пришлось выслушать ее бессчетное количество раз. Я была зачата как раз тогда, когда его собственному отцу диагностировали рак желудка и дали от силы полгода жизни. Обычно сообщение о предстоящем рождении ребенка становится счастливым моментом для родителей. Но в моем случае оно было омрачено ожиданием смерти дедушки Чарли-старшего и вызвало досаду моей матери. Беременность была совершенно неожиданной и нежеланной.

Когда мы вернулись домой из больницы, меня поприветствовал Чарли-старший. Измученный и истощенный раком, он провел весь день, лежа на кушетке с новой крохотной жизнью на старческой груди. Мне было всего два дня от роду, поэтому мы были вполне довольны друг другом, проспав эти мучительные для нас обоих часы. В конце дня Чарли сообщил жене, что у него просто нет сил, чтобы остаться под крышей сыновнего дома на ночь, как они первоначально планировали.

Вечером они уехали, а на следующий день он умер.

Таким образом, мое появление на этой планете произошло в весьма неудачный момент. Для моей матери не было времени хуже, а для папы я была обречена ассоциироваться с утратой его собственного отца. Ни один из моих родителей не был в состоянии надлежащим образом порадоваться появлению дочери или хотя бы просто как следует позаботиться о ней. Это не могло не отразиться на раннем формировании моих взглядов на жизнь. Сейчас уже известно, что младенцы, за которыми ухаживают люди, страдающие депрессией, обычно не получают необходимого неврологического стимулирования, как познавательного, так и эмоционального, хотя это совершенно необходимо для ранних стадий развития мозга.

Все создания нуждаются в том, чтобы их касались и обнимали любящие руки. Без этого они лишены ощущения безопасности. Это является важной составляющей общения с окружающим миром. Исследования убеждают в том, что касания и объятия важны как для людей, так и для животных. Когда в послевоенной Европе медработники намеренно избегали касаться осиротевших детей, опасаясь распространения инфекций, малыши развивались неправильно. В их мозгу не формировались необходимые пути прохождения нейронов, что в дальнейшем вело к неприемлемому в обществе поведению. Подобные исследования показали также, что маленькие щенки, получающие раннее неврологическое стимулирование и имеющие положительный опыт взаимодействия с людьми и другими собаками, во взрослом возрасте более уверены в себе и лучше адаптируются к жизни с людьми. Они также оказываются крепче физически и имеют повышенную устойчивость к стрессовым факторам, сопряженным с жизнью в мире людей.

Даже когда у Бу возникали трудности, я изо всех сил старалась помочь ему наладить отношения с другими собаками и адаптироваться к различным ситуациям. К тому времени, как мы взяли Бу, его ранняя матрица уже была по большей части сформирована. У меня оставалось около восьми недель, чтобы помочь щенку научиться владеть своим телом и предоставить ему хорошее неврологическое стимулирование посредством разнообразных событий. Все это выработало бы в нем уверенность в своих силах и способность к обучению. Я уверена в том, что ранний опыт общения, предоставленный мною Бу, помог вырастить из него того удивительного пса, которым он со временем стал.

Все трое — Аттикус, Данте и Бу — скорее всего, имели весьма плачевный ранний опыт контакта с окружающим миром. Тем не менее все они развивались по-разному. Аттикус всегда был очень осторожен и обретал уверенность лишь рядом со мной. Он любил только свой круг постоянного общения. Бу медленно учился, не обладал уверенностью в себе, но одинаково страстно любил всех людей. Данте же остался для меня загадкой. Несмотря на ужасное состояние, в котором я увидела его впервые, он оказался одной из редчайших собак, сохранивших общительность и уверенность в себе вопреки дурному обращению.

Когда для общения с другими собаками я выводила из дома Бу, он всегда чувствовал себя лучше в присутствии Данте. Наверное, Бу ощущал поддержку и заботу старшего брата так же, как я, будучи рядом с Чаком. Когда Аттикус пытался давить на Бу, Данте неизменно проходил или пробегал между ними, заставляя их разойтись в разные стороны. Собаки поступают так, когда хотят подать собратьям сигнал о необходимости отойти друг от друга. Это снижает напряжение в отношениях между людьми и собаками. Именно такую цель, скорее всего, преследует ваш питомец, когда пытается влезть между вами и тем, кого вы обнимаете. Дело не в том, что он хочет, чтобы приласкали и его тоже. Просто по какой-то причине большинство собак беспокоится, когда кто-то обнимается.

Таким расталкиванием часто занимаются и люди. Бабушка Джей, мама моей матери, переселившаяся к нам, когда мне было почти пять лет, являлась единственным, кроме Чака, человеком в моей семье, на чью эмоциональную поддержку я могла рассчитывать. Время от времени мы с ней превращались в своего рода заговорщиков, и она часто становилась между мной и родителями. Мы с бабушкой тайком перекусывали после ужина, она подписывала мои тетради по музыке, даже если я не позанималась, а еще мы вместе осуществили семейный дворцовый переворот по Делу Китти.

Возможно, бабушка знала, что я нуждаюсь в собственном питомце, а может быть, она просто тоже хотела завести кошку. Принцесса обнаружила во дворе раненого котенка и начала его выхаживать. Оказалось, что у папы и Сью аллергия, поэтому нам запретили взять котенка в дом. Мы с бабушкой помогали Принцессе тем, что кормили малютку, нарушая жесточайший запрет. Прошло немного времени, и кошка поселилась в гараже, затем в подвале, а вскоре и в доме в качестве моего официального питомца. Я делилась своим статусом только с бабушкой Джей и Принцессой, которая любила Китти, как своего собственного щенка. Китти спала рядом со мной, позволяла напяливать на себя дурацкие банданы и дарила мне ощущение безопасного физического контакта, в котором я отчаянно нуждалась.

Исследования, проводившиеся в центре для лечения детей, подвергшихся сексуальному насилию, показали, что присутствие на сеансе терапии ласковой собачонки неизменно снижает уровень тревожности детей и помогает им впервые рассказать о том, что с ними произошло. Собаки настолько утешают их, что на следующем сеансе они уже сами просят привести собаку и безошибочно называют ее кличку, хотя мало кто помнит, как зовут психотерапевта. Моя подруга Сьюз Брукс, кандидат наук и бывший клинический директор в Грин Чимнис, любит рассказывать о способности животных помогать детям, пережившим физическую и сексуальную жестокость, научиться вступать в физический контакт, касаться других существ и позволять касаться себя, не опасаясь, что за этим последует насилие. Выходит, Принцесса и Китти были моими первыми психотерапевтами.

* * *

В конце концов под моим руководством и с помощью Данте Бу начал завоевывать сердца и остальных членов своей новой семьи. Кошачьи ее представители, похоже, восприняли его спокойно. Тара его игнорировала, и ее это полностью устраивало, да и Мерлин, хотя и не научился одобрительно относиться к попыткам Бу по примеру Данте ущипнуть его за шею, похоже, тоже был готов смириться с новым положением дел. Бу изо всех сил старался быть нежным, щипая Мерлина за шерстку на шее. Но дело заканчивалось тем, что вся голова кота оказывалась в неуклюжей пасти Бу. Мы знали, что это произошло, когда у Мерлина бывал брезгливый вид, а на его голове торчком стояла мокрая шерсть. Бу во всем старался подражать Данте, но чаще всего он уступал старшему брату в ловкости. Во всяком случае, к Бу более терпимо начал относиться Аттикус, а иногда он даже пытался с ним играть. Аттикус обожал догонялки, но Бу никак не удавалось освоить эту игру. Он начинал гнаться за «старичком», но каким-то образом снова и снова оказывался на террасе. Завывая, как койот, он метался там, не сводя глаз с Аттикуса, который бегал по двору в ожидании своего преследователя, пока до него не доходило, что малыш опять ничего не понял.

Кроме того, перед Бу высилось еще одно препятствие — Лоренс. Хотя отношение моего мужа к Бу несколько потеплело и уже не напоминало стоящую на дворе ненастную декабрьскую погоду, ему пока не удалось полюбить малыша. Лоренсу не нравилось то, как медленно он учится. Супруг отказался помогать мне приучать Бу проситься в туалет и выводил его во двор, только если я уходила гулять со старшими мальчиками. Тем не менее Бу удавалось насмешить Лоренса своими играми в снегу, особенно когда его стало много. Мы постоянно расчищали подъездную дорожку во дворе, и в итоге там образовался огромный сугроб. Аттикус и Данте обожали карабкаться на эту «гору» и съезжать оттуда. Разумеется, малышу Бу хотелось делать все то, что делали его братья. Однажды воскресным утром он залез на сугроб и скатился вниз. Поскольку он так и не вылез оттуда, я пошла его искать и застряла в глубоком снегу с обратной стороны снежной кучи. Когда Данте и Аттикус вернулись в дом без меня и Бу, забеспокоился уже Лоренс. Он отправился на поиски и долго смеялся, увидев нас застрявшими в снегу. Он, конечно, вытащил нас, но еще несколько недель посмеивался, вспоминая это происшествие.

Хотя Лоренс держался от Бу в стороне, он всегда был внимательным наблюдателем и время от времени делал заявления вроде:

— Меня беспокоит этот парень. С ним что-то не так.

Я отмахивалась от этих замечаний, рассматривая их как попытки Лоренса сломать барьеры, которые он сам же и воздвиг между собой и Бу Я радовалась малейшим проявлениям его интереса к малышу. Мой оптимизм подпитывался тем, что иногда, возвращаясь домой, я находила Лоренса, который еще не вполне оправился от последствий тяжелой болезни, спящим на диване рядом с Бу. Мой муж лежал на боку, а за его согнутыми коленями спал, уютно свернувшись калачиком, маленький черный песик. Это Бу жался к Лоренсу? Или наоборот?

— Признайся, ты привязываешься к Бу, — приставала я к мужу, на что он отвечал, что другого способа отдохнуть в полной уверенности, что Бу не набедокурит, у него не было.

* * *

Всем вокруг Лоренс рассказывал, что, если бы не я, он бы ни за что не стал заводить собак. Я знаю, что это не так, потому что именно он привел в наш дом Данте. Кроме того, он не сможет отрицать непреложный факт: мы познакомились благодаря тому, что когда-то он начал играть с Аттикусом. Лоренс до сих пор утверждает, что моими первыми обращенными к нему словами были: «Какого черта ты делаешь с моей собакой?» Он клянется, что именно в этот момент понял, что я — его судьба.

Я познакомилась с Лоренсом за шесть лет до того, как в нашей жизни появился Бу. Я тогда работала в небольшом издательстве в Нижнем Манхэттене. Мне повезло: я могла приводить с собой в офис Аттикуса. Дорога на работу и обратно была единственной возможностью пса выбраться из дому. Дело в том, что меня уже много лет беспокоила боль в коленях, при этом никто не мог понять, в чем именно заключается моя проблема и что с этим делать. К тому моменту колени болели почти беспрестанно, в результате чего моя двигательная активность была жестко ограничена. В придачу все мое тело временами обсыпало очень болезненной сыпью, причины появления которой установить также не удавалось. Я тогда жила на Пятой стрит, и мы с Аттикусом каждый день ходили с работы и на работу. Необходимость в конце каждого дня преодолевать пять лестничных маршей, ведущих к моей квартире, приводила мои колени в такое состояние, что все, что я могла делать, это плакать и лежать, подняв ноги с приложенным к ним льдом. Зачастую я даже не была способна вывести Аттикуса пописать перед сном, и он никогда не жаловался и не обижался, а просто терпел до утра. Мне хочется верить в то, что он знал — если бы я могла, то обязательно вывела бы его. Поиск способа выводить Аттикуса на улицу днем привел к тому, что он стал полноправным обитателем моего офиса. Мой босс Нейл был категорически против присутствия в офисе собаки, но в число почитателей Аттикуса входили почти все наши сотрудники, включая Энн, менеджера по продажам нашего дистрибьютора. Всякий раз, когда Нейл поднимал вопрос о необходимости освободить офис от Аттикуса, его голос оказывался в абсолютном меньшинстве. Хорошо, что босс не узнал о том, что однажды Аттикус написал целое озеро прямо перед бывшим генпрокурором Рэмси Кларком, когда тот приезжал на одну из встреч в наш офис. Если бы это вскрылось, Аттикус был бы с треском изгнан, несмотря на все протесты. Когда он не лежал в моем кабинете, его обычно можно было найти в комнатке Энн. Она часто играла с ним во время обеденного перерыва, поглаживая его пушистую шерсть и таким образом сбрасывая накопившееся напряжение. Глядя на это, я начала понимать, что собака способна повлиять на состояние духа, нервной системы и общее благополучие других людей, а не только своих хозяев. Почти все сотрудники офиса в течение дня заглядывали к Аттикусу, чтобы получить свои уроки собачьего дзен и снять стресс. Это было моим первым наглядным опытом психотерапевтического воздействия животного на людей.

В дополнение к демонстрации возможностей союза между человеком и животным Аттикус выбрал мне мужа. Всегда настороженно относящийся к посторонним людям, пес тем не менее с самого первого момента нашел с Лоренсом общий язык. Однажды днем я отправилась на поиски своего любимца и обнаружила его в кабинете Энн. Пес увлеченно играл с незнакомым мужчиной. Я так опешила, что изрекла те самые слова.

Я думаю, что наиболее замечательной чертой внешности Лоренса являются его светло-карие глаза. Их мягкий зеленоватый оттенок резко контрастирует с его ядовитым чувством юмора и острым умом. Он плотного телосложения и со своими пятью футами десятью дюймами роста лишь немного выше меня. Когда я с ним познакомилась, Лоренс отчаянно пытался отрицать неумолимо наступающее облысение, собирая немногие оставшиеся у него пряди волос в хвостик на затылке. Теперь он то отращивает аккуратную бородку, чтобы та уравновешивала сохранившийся у него на макушке пушок, то сбривает все начисто, становясь похожим на Юла Бриннера.

В углу моего кабинета стоял большой плетеный стул, как будто привезенный сюда с какой-то южной плантации. Вскоре Лоренс буквально поселился на этом стуле, заходя ко мне в перерывах между приступами трудолюбия и перебирая разбросанные по всей комнате игрушки, включавшие йо-йо, заводных божьих коровок, всевозможные автомобильчики и плюшевых зверей. Пытаясь проникнуть в мой внутренний мир, он разглядывал безделушки на моем рабочем столе с видом археолога, расшифровывающего диковинные иероглифы.

В течение целого года Лоренс все свободное от работы время проводил в моем кабинете, одновременно демонстрируя полное равнодушие как ко мне, так и к моей собаке. Наше общение состояло из обмена саркастическими замечаниями, колкостями и похабными шуточками. Однажды он так разошелся, что, для того чтобы заставить его замолчать, мне пришлось прилепить к его волосам жвачку. Мы очень грамотно подошли к реализации стремления ни в коем случае не стать парой.

Шесть лет спустя, когда я лелеяла надежду на то, что Лоренс полюбит Бу так же страстно, как и я, меня несколько приободряли воспоминания о том, как ухаживал за мной мой будущий муж. Ему потребовалось определенное время, чтобы сознаться себе в том, что он меня любит. Таким образом, не все было потеряно, и у Бу сохранялись шансы быть принятым всеми до единого мальчиками, обитающими в нашем доме.

3

Трудности обучения

Все указывало на то, что для завоевания места в сердце Лоренса Бу было достаточно обрести привычку облегчаться за пределами дома. Его первая зима в нашем захудалом бревенчатом домишке оказалась просто ужасной. Мало того, что она была невероятно холодной, — к этому добавились мучения с вырабатыванием у щенка навыка проситься на улицу и делать там все свои дела. Когда снег начал сменяться льдом, он хотел выходить во двор не больше моего. А когда в январе я на две недели слегла с гриппом, то просто не смогла выводить Бу так часто, как это было необходимо. Все остальные проблемы, связанные с жизнью в человеческом жилище, например жевание туфель или коврика в спальне, а также попытка Бу совершить самоубийство (он собирался перегрызть провод включенного в розетку пылесоса), еще больше усиливали раздражение Лоренса.

— Это твоя собака, — напоминал он мне всякий раз, когда я пыталась привлечь его к урокам гигиены на морозе. Смешные проделки Бу и его забавные погони за кошаками были не в состоянии перевесить проблемы с туалетом. Пришло время, когда Лоренс начал намекать на то, что, если этот постоянно писающий и какающий щенок вскоре не усвоит, что в доме этого делать нельзя, с ним придется расстаться. Несмотря на мой несгибаемый оптимизм, Лоренс продолжал функционировать в режиме «Бу мне не нужен».

Чтобы помочь Бу освоить необходимый навык, я из кожи вон лезла. Один раз его уже предали, и я не могла допустить, чтобы это произошло снова. Более того, Бу не должен был жить в своей собственной семье, ощущая себя лишним, как это было со мной.

Упрямство Лоренса обусловливалось тем, что его выздоровление было таким же медленным, как и обучение Бу. У него просто не оставалось сил на то, чтобы дать малышу хоть что-то, не считая жалких крох своего внимания. Врачи до сих пор не подобрали подходящую комбинацию лекарств, чтобы стабилизировать состояние Лоренса и предотвратить регулярные обострения болезни, в результате которых он ощущал постоянную слабость и усталость. Порой эти обострения были достаточно неприятны, но некоторые представляли непосредственную угрозу для его жизни. Однажды, когда он был на работе, у него открылось кровотечение. Врач, которому он позвонил, настоял на том, чтобы он как можно скорее приехал на осмотр. Кабинет врача находился в часе езды от офиса Лоренса. Я в этот день тоже была на работе, поэтому мужу пришлось самому сесть за руль. К тому времени, как Лоренс вошел в кабинет врача, он был жутко бледен и едва держался на ногах. Врачам хватило одного взгляда на него, чтобы понять — он потерял много крови. Лоренса немедленно положили в больницу, где он провел три дня.

Таким образом, вопрос о том, когда ему в следующий раз станет настолько плохо, что он очутится в больнице, оставался открытым. Из-за этого Лоренсу было трудно сосредоточиться на маленьком чудовище и связанных с ним проблемах. Кроме того, болезнь создавала определенные эмоциональные сложности. Лоренс начал с недоверием относиться к сближению любого рода, особенно когда речь шла об этом маленьком комочке, Бу. Так близко столкнувшись со смертью и постоянно опасаясь возможности скоро перед ней предстать, Лоренс начал испытывать мощнейший страх потери близких. Его реакцией на этот страх стало решение как можно сильнее отдалиться от всех и вся. Мне и на себе пришлось ощутить последствия этих попыток, но на склонного к созданию луж малыша Бу они обрушились в полную силу. С точки зрения моего супруга, Бу просто отказывался усваивать то, что ему предлагалось.

Несмотря на это, Бу делал все, что мог, чтобы продемонстрировать Лоренсу свою к нему привязанность. Каждый вечер, когда муж возвращался с работы, Бу мчался к нему, вывалив язык, хлопая ушами и с головокружительной скоростью вращая своим коротким толстым хвостом. Всем своим видом он сообщал ему: «Я тебя люблю!» Вместе с тем ему никак не удавалось удержаться от того, чтобы не намочить ботинки и брюки Лоренса. Это немедленно сводило на нет всю магию его радостного приветствия. Вместо того чтобы заслужить одобрение, Бу в очередной раз плелся прочь с репутацией, подмоченной в буквальном смысле. Лоренс так устал от того, что на него каждый вечер писают, и от того, что в доме ведется бесконечная уборка прочих «ошибок» Бу, что перестал ходить вокруг да около и прямо предложил найти для Бу других хозяев.

В эти месяцы в нашем доме каждый вечер разыгрывалась одна и та же сцена.

— Черт побери, это мои рабочие штаны! — начинал Лоренс. Затем неизменно следовало продолжение: — Он не в состоянии себя контролировать. Какого черта, он даже не знает, где находится дверь. Он просто слоняется по дому.

Видя огорчение и гнев Лоренса, Бу съеживался и исчезал, пытаясь спрятаться до тех пор, пока тот не остынет.

Но тирада Лоренса на этом не оканчивалась.

— Этого никто не потерпел бы. Другие на нашем месте давно отдали бы его в приют. Я не понимаю, чего мы ждем.

Я пыталась объяснить мужу, чего мы ждем.

— Он пока учится. Все собаки осваивают это в своем темпе. Мы должны его поддержать.

Тем не менее все мои уговоры ничуть не помогали Лоренсу набраться сил и терпения, чтобы проявить по отношению к Бу заинтересованность и помочь мне с обучением щенка туалетным навыкам. Каждый вечер оканчивался заявлением Лоренса:

— Если это в ближайшее время не закончится, нам придется подыскать ему других хозяев.

Я без конца плакала, обвиняя себя в том, что принесла этого несчастного несмышленыша в дом, где ему не рады, и мне приходится оказывать на него давление, заставляя учиться быстрее. От мысли о том, что я могу потерять Бу, у меня разрывалось сердце, и я начинала злиться на Лоренса за то, что малыш ему не нужен.

Я не могла заставить мужа полюбить щенка. Только сам Бу мог заставить Лоренса полюбить Бу. Но для этого он должен был обрести уверенность в себе и научиться жить в мире, очерченном требованиями людей. У меня на освоение рудиментарных навыков существования в обществе ушли годы. У Бу этого времени не было.

* * *

Когда в семнадцать лет, покинув дом, я поступила в Университет Западного Иллинойса, выбора у меня не было. На тот момент я была помолвлена с одним из студентов, который настаивал на том, чтобы я поступила в один колледж с ним. Вот я и пошла в тот же самый колледж. В один из редких моментов прояснения, и даже альтруизма, мама записала меня на курс обучения за границей, пришедшийся на второй семестр учебы. Потом оказалось, что тем самым она хотела разлучить меня с женихом. Это сработало. Трансатлантическая разлука вернула мне свободу, и я последовала уже за другим мужчиной в Иллинойский университет в Урбана-Шампейн. В Западном университете я изучала право, возможно, подсознательно стремясь исправить все изъяны своей жизни с помощью юридической системы (я все еще думала, что нарушенную справедливость можно восстановить, как это неизменно происходило в фильмах Фрэнка Капры). Курс юриспруденции в Урбана-Шампейн был гораздо труднее, чем в Западном университете, и бесконечное чтение меня просто убивало. После нескольких неудачных попыток обратиться за помощью, мне в конце концов удалось попасть на прием к нужному специалисту.

Проведя все необходимые тесты, доктор Маглионе объяснил, что я страдаю дислексией, которая и является причиной моих затруднений во время чтения. В свои девятнадцать лет я слышала этот термин впервые. Он сказал, что я весьма умна (я успешно прошла тесты на определение уровня интеллекта), но дислексия всегда будет мне мешать. Он предположил, что мне удастся добиться успеха на творческом поприще. К примеру, я могла бы стать дизайнером. Для улучшения навыков письма мне стоило обратиться к одной из новейших компьютерных программ. Доктор Маглионе также объяснил, что чтение будет всегда вызывать у меня затруднения. На это указывали мои списки покупок (свикла, брокали и т. д.). Тем не менее со временем я стала писать несколько грамотнее. В этом я недалеко ушла от Аттикуса, который освоил команду «Лежать!» только в возрасте девяти лет. Старую собаку можно обучить новым трюкам. Она не будет выполнять их идеально, но это все равно обогатит собачью жизнь.

Смешнее всего было то, что, как оказалось, доктор Маглионе учился в университете вместе с моим отцом.

— Вы как две капли воды похожи на свою мать, — заявил он мне, как только я переступила порог его кабинета.

Я подозреваю, что, получив результаты теста, доктор и не думал звонить отцам тестируемых студентов и упрекать их в том, что, будучи специалистами в области образования, они столько лет оставляли своих детей без необходимой помощи. Пытаясь оправдать отца, мама объяснила мне, что папу очень волновало, как его начальство отнесется к тому, что дочь старшего инспектора сочтут «отсталой». Чтобы не испортить картину, родители решили никому не говорить о моих затруднениях. Я была дислексиком, а они надеялись, что я это «перерасту».

* * *

Сразу после тестирования я уехала в Нью-Йорк, где со временем стала художником и специалистом по фотомонтажу. Я организовала пару показов, и людям мои работы, похоже, понравились. Но у меня не хватало уверенности в себе, чтобы атаковать выставочные галереи. Тем не менее по счастливой случайности мне удалось устроиться на должность фотографа, освещающего государственную политику. Это дало мне стабильность, источник постоянного дохода, счет на представительские расходы и возможность подвергнуться ухаживаниям со стороны Хантера С. Томпсона[6], с которым я познакомилась на Национальном съезде демократической партии. Моему бойфренду даже удалось в качестве примирительного жеста заполучить у Томпсона автограф. Я бывала на государственных, благотворительных и политических мероприятиях, а потом возвращалась в свою крохотную квартирку в Ист-Виллидж (события происходили задолго до того, как этот район вошел в моду), в которой обитала вместе со своей кошкой Клоссу.

Подобно Бу, я старалась всегда быть на высоте, чтобы как можно лучше зарекомендовать себя в своей новой роли. И, опять же подобно Бу, я повсюду демонстрировала свою прирожденную склонность аккумулировать вокруг себя неприятности, ведущие к неожиданным и комическим последствиям. К примеру, однажды мне дали тридцать секунд на то, чтобы я сфотографировала губернатора штата Нью-Йорк с кандидатом в сенаторы. Поджидая упомянутых государственных мужей в Сити-Холл-парке, я расположилась на трибуне, с которой и спрыгнула на дорожку, очутившись непосредственно перед губернатором. Махнув рукой кандидату, чтобы он к нам присоединился, я заметила, как телохранители губернатора потянулись к оружию.

— Господин губернатор, — заторопилась я, — вы помните Энди? Он баллотируется на выборах в Сенат. Нам всего лишь нужна фотография, на которой вы будете запечатлены вместе.

Никакого отклика. По лицу замершего рядом с Энди губернатора было видно — он сожалеет, что его охрана до сих пор меня не прикончила.

— Пожалуйста, — снова затараторила я, — вы с Энди должны выглядеть как друзья.

Их лица продолжали сохранять кислую мину.

— Как приятели, — настаивала я.

В этот момент уже все без исключения, казалось, были согласны с тем, что кого-то необходимо пристрелить. Я не выдержала:

— Мне нужна долбаная улыбка! Предполагается, что вы, блин, добрые знакомые! Христом Богом вас заклинаю, неужели вам трудно улыбнуться?

Выпустив в воздух очередь нецензурных выражений, губернатор расплылся в широченной, от уха до уха, улыбке и стиснул плечи Энди в дружеском объятии. Телохранители, ухмыляясь, спрятали пистолеты. После того как фотография была сделана, губернатор схватил меня за руку и воскликнул:

— Это было потрясающе!

* * *

Я старалась изо всех сил, полагая, что этого будет достаточно, чтобы добиться успеха и прижиться в Нью-Йорке. Но иногда, в самые темные дни моей жизни, пришедшиеся на конец восьмидесятых годов, мне казалось, что ничего у меня не выйдет и я никогда и нигде не стану своей. Мне удалось избавиться от старой пагубной привычки встречаться с несколькими парнями одновременно, но я продолжала следовать другим разрушительным моделям поведения. Я была безумно влюблена в мужчину по имени Прескотт и надеялась провести с ним остаток своих дней. Он регулярно писал мне слащавые любовные письма, способные растопить даже самое циничное сердце, тем самым демонстрируя свою ко мне привязанность. Но уже на следующий день он вдруг мог вспомнить, что стесняется меня, потому что я недостаточно богата и по этой причине не могу быть представлена его семье, что я не получила гарвардского образования и к тому же не являюсь еврейкой. Он говорил мне, что не может сообщить о наших отношениях своим друзьям, и сводил на нет любые проявления любви. Такая модель поведения вскрывала мои старые раны, напоминая о страданиях, которые я испытывала, будучи маленьким ребенком, подвергающимся сексуальному насилию. Отношения с Прескоттом следовали той же модели: вначале извращенная разновидность любви, а затем отстранение, изоляция, ощущение стыда и вины. В душе я не видела разницы между требованием отца «никому ничего не говорить», потому что это может «причинить боль матери», и заявлениями Прескотта типа «Я не готов представить тебя своим друзьям» или «Я не могу привезти тебя в наш загородный дом, потому что ты не нравишься моему отцу». В обоих случаях я чувствовала себя отвергнутой теми людьми, любви и одобрения которых жаждала больше всего на свете. Тем не менее кем-то предполагалось, что я должна испытывать чувство вины и нести всю ответственность за действия своего собственного отца и отца Прескотта.

Наконец, после того, как Прескотт провел мой день рождения со своими близкими, а меня оставил в городе, потому что его отец заявил: «Я не желаю видеть эту женщину в своем доме», я отправилась в ресторан, где угостилась вкусным ужином, а, вернувшись домой, открыла бутылку вина, оставила несколько прощальных сообщений на автоответчиках друзей и на полную мощь открутила газ на плите.

Попытка самоубийства провалилась. Наверное, я неплотно закрыла окно, и кошке удалось забраться в квартиру, отворив его еще шире. Своим спасением я также обязана двум бывшим бойфрендам, которых обеспокоили оставленные мной сообщения. Одним словом, меня успели доставить в больницу — в дурдом, как назвала бы это место моя мама, — для обязательного в штате Нью-Йорк семидесятидвухчасового обследования. На самом деле этот эпизод стал началом долгого путешествия по абсолютно темному туннелю, ведущему к психическому здоровью. Меня не навещал никто, кроме сестры Прескотта, которая мне сочувствовала, несмотря на то что у семьи моего бойфренда появился еще один официальный повод для того, чтобы меня отвергнуть. Впрочем, они всегда считали меня недостойной их сыночка. Своим родственникам я вообще ничего не сообщала, чтобы не подвергаться их насмешкам и унижениям. А поскольку я твердо верила в то, что весь остальной мир так же безжалостен, как и мои родители, то не стала делиться своими горестями и с друзьями.

После того как меня отпустили домой, я вернулась в свою квартирку, к своей кошке. Не имея поддержки со стороны друзей, которые считали, что эти три дня я просто проболела, или профессионалов (в то время я не особенно верила в возможности психотерапии), я отчаянно стремилась самостоятельно выработать и сохранить позитивное отношение к жизни. Но Прескотт никуда не исчез, да и моя семья по-прежнему темной тенью маячила на горизонте. Во всяком случае, я осознала, что самоубийство — это не выход, и попыталась найти другое решение. В свое время поездка в Лондон избавила меня от ненавистного окружения. Поэтому я предполагала, что, уехав куда-нибудь подальше (например, на другой конец света), я смогу разорвать этот порочный круг и перестану добиваться любви людей, которые не способны ею со мной поделиться.

Я отправилась в Индию, чтобы навестить старую университетскую подругу, но во время поездки в Катманду, кажется, получила удар по голове и очнулась на полу в луже собственной рвоты. Сумев добраться до телефона, я позвала на помощь. Я понятия не имела, как очутилась на полу, чем вызвано мое состояние и насколько серьезно я больна. Когда пришел консьерж, он уложил меня в постель, вызвал врача и уселся рядом, глядя на меня с выражением, преодолевавшим все языковые барьеры и совершенно ясно говорившим: Пожалуйста, не умирай на моей смене.

Я достала буквально последний билет на самолет из Нью-Дели и покинула Индию незадолго до Нового года, успев прибыть в Нью-Йорк в канун Рождества. Прескотт клялся, что встретит меня в аэропорту, но так и не появился.

Единственное, что мне оставалось, — это вернуться к своей семье и, надеясь на чудо, предпринять еще одну попытку воссоединения. Я все еще не оправилась после Катманду, но уже на следующий день, то есть на Рождество, вылетела в Чикаго. Когда я позвонила из аэропорта, отец поинтересовался:

— И кто, по-твоему, должен ехать за тобой в аэропорт? Ты что, забыла, что сегодня Рождество?

Это было типичное для нашей семьи Рождество. К этому моменту мы с отцом не разговаривали уже лет пять, не считая вымученных приветствий и прощаний. Когда я позвонила сестре и зятю, чтобы спросить, не хотят ли они приехать в гости к родителям, пока я там, они ответили, что заняты. Зато Чак все еще учился в аспирантуре и часто бывал дома одновременно со мной. Мы, как и прежде, устраивали свои собственные кинофестивали и украшали елку.

На второй день визита я слегла с сорокаградусной температурой и не могла даже пошевелиться. Врач диагностировал кампилобактериоз (бактериальная инфекция наподобие холеры), так что, по крайней мере, я узнала, что сразило меня в Катманду. После лечения, заключавшегося в приеме огромного количества антибиотиков, я вернулась в Нью-Йорк.

* * *

Жизнь посылает нам свои настойчивые сигналы, пока мы наконец не поймем то, что должны понять. В этом она уподобляется дрессировщику, снова и снова повторяющему команду, пока собака не догадается, чего от нее хотят. Я понятия не имела, какие выводы должна сделать из того, что меня раз за разом отвергают, — сначала это сделала моя семья, а затем родные Прескотта. Я вела себя, как собака, которая пытается сообразить: я должна опустить задницу на пол, чтобы меня перестали душить? Я должна лечь, чтобы меня перестали душить? Я должна залаять, подпрыгнуть, перекатиться на бок? Что же, что приведет к тому, что меня перестанут душить?

В конце концов я внутренне отказалась от Прескотта, хотя мне потребовалось еще полтора года, прежде чем в самом конце восьмидесятых я отважилась на ультиматум: либо он берет на себя определенные обязательства, либо убирается прочь. Он убрался прочь, и уже через полгода я оставила Сенат, начала встречаться с другими мужчинами и стала работать официанткой в «Кедровой таверне» в Гринвич-Виллидж. Чувствовала я себя там превосходно, поскольку постоянно была окружена привычной неблагополучной атмосферой обильных алкогольных возлияний. Прекрасная старая барная стойка из темного дерева, сохранившаяся здесь еще с сороковых годов, привлекала сюда немало народу. Таверна могла похвастать тем, что в свое время сюда любили захаживать многие представители нью-йоркской школы абстрактной живописи: Джексон Поллок, Джаспер Джонс, Франц Кляйн и некоторые другие.

Я снова превратилась в богемную художницу Нижнего Ист-Сайда. Я целыми днями работала над своими фотомонтажами, а вечерами обслуживала посетителей в «Кедровой таверне». После попытки самоубийства мне была предписана психотерапия, но я ее так и не окончила, наверное, из-за бытовавшего в моей семье убеждения, что психотерапия нужна только психам. Хотя на самом деле я бросила лечение только потому, что воспоминания были чересчур мучительны. Мои фотомонтажи изобиловали мрачными тенями и женщинами, подвергающимися насилию. Но неизменно все образы, подобно ножу, разрезал луч света. Искусство стало моей терапией.

Однако ясно, что этого было недостаточно. Прошло почти три года после попытки самоубийства, и я вернулась к прежней модели поведения, снова начав беспрестанно менять бойфрендов. Мне потребовалось немного времени, три дружка и один несостоявшийся жених, чтобы оказаться в очередном темном углу на самом краю. Я перестала употреблять алкоголь после попытки суицида, но даже без спиртного снова очутилась над пропастью.

Я позвонила одному из своих бывших парней, с которым мы по-прежнему были близки. Когда он понял, как плохо обстоят дела, то сразу примчался, прихватив колоду карт таро, чтобы чем-то меня развлечь. В тот вечер он открыл передо мной дверь, о существовании которой я и не подозревала, за что я буду ему вечно благодарна. Обычно я не помню снов, но то, что приснилось мне в ту ночь, запомнила хорошо. Во сне я была дома, с бабушкой Джей, умершей пятью годами ранее. Мы сидели в нашей гостиной, в которой было очень светло, гораздо светлее, чем обычно. Она помешивала любимый безкофеиновый кофе в своей обожаемой старой, покрытой несмываемыми пятнами чашке и выглядела в точности такой, какой я ее запомнила: гладкие розовые щеки, шокирующе белые волосы и озорная улыбка.

— Все будет хорошо, — кивнула мне бабушка.

Прошло уже три года с тех пор, как я в последний раз подумывала о поездке домой. Проснувшись, я испытала непреодолимое желание навестить родных.

В этот раз родители не только встретили меня в аэропорту — они вошли в зал выдачи багажа, что раньше было для них совершенно непосильной задачей. У меня до сих пор разрывается сердце, когда я об этом вспоминаю, настолько это было непохоже на их привычное поведение. По пути домой папа был очень молчалив — ни оскорблений, ни дотошных расспросов, ничего. Когда я поднялась в дом, гостиная выглядела в точности, как в моем сне. Я замерла как вкопанная, и по моей спине пополз холодок.

— Здесь так светло, — произнесла я.

— Мы только неделю назад установили новые вентиляторы с более яркими встроенными светильниками, — пояснила мама.

Впервые в жизни я рассказала маме о своих проблемах с парнями. Она очень сочувственно меня выслушала и, видимо, передала эту информацию папе. К этому времени он уже целый год лечился от алкоголизма. Мама перестала ходить на встречи Общества анонимных алкоголиков, но папа оставался его активным членом.

В какой-то момент, когда в доме царила полная тишина, папа подошел ко мне.

— Лиз, — заговорил он, — я не пропускаю ни одной встречи Общества анонимных алкоголиков. Они мне очень помогают. Есть встречи и для членов наших семей.

Я ожидала оскорблений, осуждения, наказания, но ничего этого не было. Отец сказал:

— Я совершил по отношению к тебе некоторые поступки, о которых ты, возможно, плохо помнишь. Ты, наверное, попыталась спрятать от себя эти воспоминания.

Я почувствовала, что дрожу, как будто от холода. Я обхватила себя обеими руками, пытаясь унять эту дрожь и часто дыша. Его слова как будто распахнули дверь, за которой скрывались эти воспоминания, и я, как наяву, увидела свою спальню и безжалостно падающий в нее из коридора свет. Я сжалась, пытаясь закрыть эту дверь, но она не желала закрываться.

— Возможно, тебе захочется прийти на наши встречи, — продолжал он. — Подумай об этом.

Но чем могло помочь мне посещение нескольких собраний? Я сомневалась, что мне это нужно, но в чем я была уверена, так это в том, что мой отец очень изменился, стал совершенно другим человеком. В его голосе звучала искренняя забота обо мне. К счастью, отец не пытался меня обнять или прикоснуться ко мне, но он вручил мне удивительный подарок — свое раскаяние и совет по поводу того, где я могла бы получить необходимую мне помощь.

Я начала ходить на собрания к анонимным алкоголикам и увидела, как много людей сражается со своими пагубными пристрастиями и зависимостями или, как было в моем случае, с последствиями подобных пристрастий у членов своих семей. С Робом мы подружились еще прежде, чем я начала работать в Сенате. С тех пор поддерживали дружеские отношения. Как ни странно, но он начал посещать собрания одновременно со мной. Мы стали встречаться, тем самым нарушив одно из священных правил этой организации, всячески поддерживали друг друга весь этот трудный период, и в конце концов все увенчалось тем, что в нашей жизни появился Аттикус. Именно тогда началась коренная перестройка моей психики, и я узнала, что такое абсолютная любовь.

Аттикус стал первым созданием, полюбившим меня совершенно безусловно. Он стал спасательным кругом, который бросила мне Вселенная. У него я научилась принимать любовь тех людей, кто готов был мне ее дать, и беспечно отмахиваться от тех, кому я была не нужна. Без него мое существование завело бы меня в мрачный тупик безысходности. Кроме того, Аттикус привел меня в мир собак. Без этого пса мое выздоровление было бы лишено высшего смысла. А также у меня не было бы ни Данте, ни Бу.

* * *

Мое собственное прошлое позволяло мне отчетливо видеть, что Лоренс вымещает на Бу свои неудачи и огорчения. Несмотря на все усилия, у меня не получалось помочь Лоренсу проявить больше терпения в отношении Бу, которому было всего четыре с половиной месяца. Хотя в том, что собака этого возраста испытывает трудности с освоением концепции туалета, не было ничего необычного, как правило, существуют хотя бы признаки того, что пес начинает осваивать этот непростой навык. В поведении Бу таких признаков не было.

— Мне кажется, он все это делает назло, — как-то раз заметил Лоренс.

— Бу не совершает эти промахи назло, — возразила я. — Ему просто нужно больше терпения и помощи.

— Мы можем хоть как-то ускорить этот процесс?

— Можем, — кивнула я. — Если переключимся на что-нибудь забавное и сменим тему разговора. Если Аттикус не постеснялся помочиться перед Рэмси Кларком, то что такое несколько луж в нашем доме? Тем более что Бу все еще учится.

Но атмосфера в доме нисколько не разрядилась, а Лоренс произнес:

— Бу — не Аттикус.

Я часто плакала, уткнувшись лицом в мягкую густую шерстку Бу, надеясь на то, что смогу добиться своего и этого кроху полюбят в его собственном доме. Лоренс всем сердцем любил Аттикуса и Данте, но бедняжке Бу не прощалось ничего. Это уязвляло меня до глубины души. Но ничего не попишешь — песика необходимо было обучить делать свои дела на улице, чтобы Лоренс смог сосредоточиться на том, что его действительно приводило в отчаяние, — на состоянии своего здоровья.

Я не понаслышке знала, как много сил отбирает плохое самочувствие. Я понимала, что Лоренс страдает от боли, что он нервничает, злится и, скорее всего, боится. Я прошла через все это несколькими годами ранее, когда боли в суставах стали настолько сильными, что двухчасовой сеанс в кинотеатре превращался в настоящее испытание и я плакала в конце каждого фильма, даже если это был боевик. Рамки моего общения сузились до предела, жизнь моей собаки стала неполноценной, и мне казалось, что теперь так всегда и будет. Каждый вечер, когда я карабкалась к себе в мансарду, где спала вместе с Мерлином и Тарой, Аттикус, подняв голову, провожал меня взглядом. Я обещала ему, что обязательно найду квартиру с лифтом и местом для большой кровати, в которой он сможет спать вместе со мной и кошками. Я знала, что он понятия не имеет, о чем я говорю, давая подобное обещание. Но мне самой от этого становилось легче, потому что он каждый раз наклонял голову, точно так же, как делал это, когда я предлагала ему какое-нибудь лакомство. Ему явно что-то нравилось в том, что я говорила. Долгие годы мое существование определялось ограничениями, которые налагали на меня боль и другие симптомы. У меня были проблемы с кожей, я страдала от сухости в глазах, носовых проходах и во рту, а мои пальцы необъяснимым образом белели и немели.

Но мой диагноз постоянно менялся в зависимости от того, к врачу какого профиля я обращалась. Таким образом, я страдала от смешанного заболевания соединительной ткани, от волчанки, от фибромиалгии и, уж совсем курам на смех, от наличия ложных суставов. В отличие от меня, диагноз Лоренса был однозначным. И хотя в этом заключалось какое-то утешение, поскольку проблема была ясна, ему тем не менее предстояла долгая борьба. Необходимо было подобрать оптимальный план лечения и научиться бороться с хроническими состояниями. Я совершенно точно знала, что он чувствует, и не уверена, что пережила бы те мучительные годы в Нью-Йорке без утешения, которое мне предлагали Аттикус, Тара и Мерлин. Оглядываясь назад, я отчетливо понимаю, как эти животные помогли мне сохранить здоровье, рассудок и способность общаться с другими людьми. Преданный и безусловно принимающий меня Аттикус всегда был рядом. На самых разнообразных уровнях он продемонстрировал мне жизненно важные преимущества динамических связей людей и животных. Тогда я этого еще не понимала, но он преподавал мне драгоценный урок, убеждающий в том, какой успешной может быть психотерапия с привлечением животных.

Видя, как мучается Лоренс, я не могла не думать о том, что если бы он хоть немного приоткрыл свою душу малышу Бу, то почувствовал бы себя значительно лучше. Возможно, и процесс выздоровления пошел бы быстрее. Но для этого необходимо было отнестись к щенку с большей теплотой.

* * *

Одной из причин, объясняющих, почему я так мечтала о том, чтобы Лоренс принял в свое сердце Бу, был тот факт, что этот пес как никто другой напоминал мне меня. Он точно так же медленно учился и страдал от недостатка уверенности в собственных силах. Пытаясь защититься от окружающего мира и его осуждения, я замыкалась в себе. Этот страх мешал мне искать работу так, как это делают все люди. Я просто всякий раз оказывалась в нужном (нужном ли?) месте в нужное (нужное ли?) время. Когда мне пришлось покинуть издательство, я тряслась от ужаса при одной мысли о необходимости искать другое место. Но тут снова вмешался случай, и я получила работу с помощью друга моего друга, друг которого как раз приобрел литературное агентство и подыскивал человека, способного руководить его офисом. Я нуждалась в работе, и эта работа сама меня нашла. Агентство пережило землетрясение в виде перехода из рук в руки, и офис был завален грудами бумаг. Чтобы привести все дела в порядок, мне пришлось работать по шесть дней в неделю. Впервые с тех пор, как в моей жизни появился Аттикус, я не нуждалась в его постоянном присутствии рядом со мной на протяжении всего дня. Я окрепла и уже могла самостоятельно стоять на ногах.

Я так увлеклась наведением порядка в офисе и новой квартире, что и думать забыла о мужчинах, пока не прошел целый год с тех пор, как Аттикус познакомил меня с Лоренсом. Эта пауза пошла нам обоим на пользу. Лоренс восстанавливался после болезненного разрыва со своей девушкой и не был уверен, что готов еще раз пойти на такой риск. Что касается меня, то я была насмерть напугана предыдущими неудачами и успела смириться с тем, что мне суждено остаться странноватой безмужней дамой с Девятой улицы, заполняющей пустоту в своей жизни любовью к собакам. Для того чтобы сделать шаг навстречу друг другу, нам обоим пришлось покинуть свою зону комфорта. Поначалу мы флиртовали с помощью электронной почты, со временем решились и на личные встречи, а спустя год уже были женаты.

Нас одновременно сближала и отдаляла друг от друга склонность к черному юмору и сарказму. Понимая, что нам, с нашим-то багажом, будет очень сложно выстроить нормальные взаимоотношения, мы уже в первый год совместной жизни обратились к помощи семейной психотерапии. Я уверена, что именно поэтому сейчас, пятнадцать лет спустя, мы до сих пор остаемся мужем и женой. Когда наш психотерапевт попросил нас попытаться обойтись без сарказма хотя бы в течение месяца, мы целую неделю не знали, о чем разговаривать. Но все же справились, хотя в последующие три недели нам пришлось нелегко.

Итак, мы умеем смешить друг друга и оба знаем, что такое страх.

Биологический отец Лоренса был жесток по отношению к нему и его матери. После развода родителей сын жил с ним еще пару лет, продолжая страдать от непрекращающихся издевательств. Когда он не выдержал и взбунтовался, отец посадил его в самолет и отправил во Флориду, к матери и отчиму. Думаю, именно непокорность спасла моего будущего мужа, потому что жизнь с матерью и отчимом оказалась счастливой и исполненной дружелюбия. Насилием в ней и не пахло. В итоге Лоренс всегда называл отцом отчима, почти никогда не упоминая о биологическом папаше.

Мы с Лоренсом представляем собой наглядный пример последствий насилия и жестокости в семье. Он похож на собаку, которая бросается на тех, кто надевает на нее ошейник-удавку или бьет электрошокером. Я же отношусь к тем, кто закрывается и, свернувшись калачиком, забивается в угол в попытке стать как можно незаметнее. Мы оба потратили много времени, чтобы перебороть те разрушительные модели поведения, которые нам преподали в детстве. И мы оба слишком хорошо знаем, как непристойное и жесткое обращение может навредить способности доверять людям и открыто идти навстречу жизни, принимая то, что она предлагает. Я каждый раз напоминала Лоренсу об этой простой истине, когда он раздражался и начинал кричать на Бу. В какие-то моменты жизни мы все кричим на тех, кого любим, но крик никого ничему не учит. Когда мы кого-то учим — неважно, идет речь о собаках или о людях, — мы всегда должны прислушиваться к себе. Когда мы начинаем кричать или злиться, мы забываем о человечности.

Мы с Лоренсом жили на углу Девятой улицы и Бродвея, в самом эпицентре субботних студенческих вечеринок. Пока у нас был только Аттикус, нам было несложно избегать встреч со студентами. Аттикус выскакивал на улицу только для того, чтобы стремительно отлить и поскорее вернуться в дом. Но когда в нашей жизни появился Данте, вечерние прогулки в пятницу и субботу привели к неизбежному общению с пьяными студентами Нью-Йоркского университета.

— Ух ты, какая башшая шабака, — склонившись к плечу Лоренса, мямлил один из гуляк. — Ваша шабачка кушаетша? Хи-хи-хи.

Когда наступали выходные, я, кусая губы, ожидала возвращения Лоренса с вечерней прогулки, зная, что услышу очередной рассказ о том, как далеко на этот раз посылал он пьянчуг, защищая собак от их назойливого внимания. В какой-то момент мой супруг не выдержал и заговорил о необходимости переселиться за город.

Два эпизода в конце концов вынудили нас покинуть мою уютную, совсем недавно отремонтированную квартиру. Однажды, выведя Данте на прогулку, я пыталась заставить его спокойно ожидать позволения выйти за калитку. Но он был так взволнован, что не мог усидеть на месте, напоминая гоночную машину, прогревающую двигатель. Наконец я сдалась и толкнула калитку. Данте сорвался с места и взвился в воздух, перемахнув через расположившуюся на скамейке парочку.

— Не-е-е-е-ет! — завопила я. Хотя, возможно, я закричала: — Береги-и-и-и-ись!

Сидящие на скамье люди вскинули головы как раз вовремя, чтобы увидеть пролетающую над ними огромную собаку с развевающимися на ветру мальчуковыми причиндалами и пушистым хвостом.

Наблюдавший за этим Лоренс расхохотался и заметил:

— Ему не хватает места, чтобы порезвиться.

Я знала, что он прав, но мне не хотелось уезжать из города.

Последней каплей, переполнившей чашу нашего терпения, стал вечер, когда Данте сорвался с поводка и помчался по Девятой улице прямо посреди вылетающего из Голландского туннеля потока машин. Лоренс подхватил едва присевшего покакать Аттикуса и бросился бежать за Данте. Виляя между машинами, разбойник привел Лоренса вместе с болтающимся у него под мышкой растерянным белым псом на самую середину Девятой улицы. Швейцар из здания на углу Девятой и Университетской попытался перехватить беглеца, но не удержался на ногах и плюхнулся на спину. Лоренс едва успел крикнуть: «Прости, дружище!» и ускорился, теряя из виду промелькнувшего перед самым автобусом Данте. Все же напротив супермаркета ему удалось догнать резвого пса и решительно преградить ему дальнейший путь. Вся троица свалилась в человечье-собачью кучу у самого входа в «Гристедес».

Много лет спустя, видя недовольство Лоренса поведением Бу, я напоминала ему, какие проблемы поначалу создавал нам Данте.

— Да, но ему хватило месяца, чтобы научиться не гадить в доме, — неизменно отвечал на это супруг.

Лоренс требовал, чтобы мы покинули город, а я упиралась, пока он не нащупал слабое место, приведя аргументы, не согласиться с которыми было невозможно: Аттикус старел. Ему было уже почти девять лет. Всего несколько месяцев назад он с трудом оправился после смертельно опасной болезни, и мы отчетливо осознавали, как он уязвим. Самым первым моим обещанием Аттикусу было то, что когда-нибудь я предоставлю ему жилище, из которого он сможет выходить во двор, когда ему заблагорассудится. Там его прогулки не будут зависеть от состояния моих коленей, и он сможет спать в кровати рядом со мной. Квартира на Девятой улице соответствовала этим требованиям. Вторым моим обещанием было то, что когда-нибудь он сможет каждый день играть на лужайке, поросшей густой травой. Такой возможности Девятая улица предоставить ему не могла.

Порывшись в Интернете, мы нашли обветшалый бревенчатый дом в округе Путнэм. Он был нам по карману, но находился гораздо дальше от города, чем я рассчитывала. Нам обоим предстояли поездки на поезде на работу в Нью-Йорк. Дом мне категорически не нравился. Все деревянные поверхности покрылись плесенью или вовсе были необработаны. Но у нас было всего два месяца, чтобы заключить контракт, завершить сделку и переехать. Других вариантов у нас не было, поэтому мы его купили.

В первый раз, когда я вывела Аттикуса и Данте на прогулку, они понятия не имели, что им делать со всей этой травой. Когда я посоветовала им просто взять и пописать на эту подозрительную зелень, они посмотрели на меня так, будто заподозрили неладное. Ни дать ни взять эпизод из выпуска «Собачьей скрытой камеры».

Желание Лоренса обеспечить стареющего Аттикуса загородным жилищем отнюдь не являлось прикрытием эгоизма. Он любил Аттикуса и Данте так же страстно, как и я. Он волновался, когда они болели, и водил их на прогулки на собачью площадку, несмотря на отвращение к одновременному взаимодействию с таким количеством людей. Когда мы поехали в отпуск в Париж, он так по ним скучал, что начал писать песни, посвященные им. Возможно, атмосфера этого города заставила его мысленно вернуться во времена проведенного здесь студенчества. Так или иначе, он использовал мотив «Милорда» Эдит Пиаф и написал песню «Мои любимые собаки»:

Что же это за собаки?

Мой песик Аттапух!

А рядом с ним братишка Данте,

Забавный длинноух!

Целый день, резвясь, играют,

Целый день рычат и лают!

К вечеру без задних лап

Падают и отдыхают.

Гоняться за котами? Да!

Какая чудная игра!

Но вот стемнело, и, увы,

Уж не поднять им головы…

До самого утра.

Ну как мог человек, на улицах Парижа распевавший песни о своих собаках, навсегда закрыть свое сердце для Бу? Я не теряла надежды.

Мы переехали в июле, и к концу августа я нашла то, на поиски чего потратила весь последний год в Нью-Йорке. Я уже видела, какое влияние оказывает Аттикус на эмоциональное состояние людей в моем офисе и на мое собственное — дома. Теперь у меня был еще и Данте, самый дружелюбный и простодушный пес в мире, готовый демонстрировать любовь к каждому встречному. Я знала, что он будет великолепен в качестве собаки-психотерапевта. И вот, именно здесь, в округе Путнэм, в газете бесплатных объявлений я прочитала сообщение о том, что в Махопаке проводится набор на курсы обучения психотерапии с привлечением животных. Я немедленно записалась в эту группу.

Энергия била из Данте ключом, но он был почти ничему не обучен. Он выполнял команду «Сидеть!» и довольно неплохо ходил на поводке, но этого катастрофически не хватало, чтобы допускать его к больным людям. К счастью для меня, Данте оказался способным учеником. Мне приходилось напрягаться, чтобы поспевать за ним. Наступил день экзамена, который, несмотря на все наши успехи, мы с треском провалили. Я заливалась слезами, а Данте, чувствуя мое огорчение, дрожа, жался к моим ногам. Женщина, организовавшая эти курсы, Диана Пеннингтон, также основала организацию под длинным названием «Психотерапия человеческих взаимоотношений при помощи животных». Она горела желанием создать как можно больше пар, способных наносить терапевтические визиты, и сжалилась надо мной. Она поделилась со мной своими идеями, мы пару раз встретились, и я прочитала гору литературы. Я предложила Диане помочь с обучением следующей группы при условии, что она бесплатно включит в нее и нас с Данте. Она согласилась. Так началась моя новая карьера.

Преподавание фактически на курсах психотерапии мне самой казалось странным началом карьеры дрессировщика. Тогда я этого не знала, но эти курсы соответствовали университетскому уровню подготовки собак. Когда и эта группа закончила свое обучение, мы с Данте приготовились ко второй попытке. На этот раз мы прошли. Экзаменатор был потрясен успехами, достигнутыми нами с момента предыдущего испытания, и лестно высказался о моих способностях.

Наконец в моем распоряжении появились слова, которыми я могла объяснить, что делал для меня Аттикус и что, как я надеялась, мог сделать для других людей Данте. Это была психотерапия, осуществляемая посредством общения человека с животным. В марте 2000 года мы с Данте начали наносить визиты людям с различными отклонениями и нарушениями развития.

Но год спустя, в марте 2001-го, после триумфа Данте в программе «Питомцы-партнеры» (в прошлом «Общество „Дельта“»), я пришла к выводу, что хуже тренера, чем я, в мире не существует. Я никак не могла объяснить своему шестимесячному щенку, что писать и какать в доме нельзя. Я пыталась изыскать любую возможность, чтобы помочь Бу усвоить необходимые уроки, а также чтобы понять, чему он сам должен научить меня.

4

Кое-что для Чака

В эти первые четыре месяца Бу понемногу учился каждый день и, несмотря на сдержанное отношение Лоренса, я видела, что муж начинает оттаивать. Одновременно эти ужасные зимние месяцы способствовали тому, что мы с Бу встали на удивительный путь, подсказанный необходимостью помочь как ему, так и моему брату.

После многих лет, на протяжении которых я чувствовала себя изгоем в своей собственной семье, я наконец начала устанавливать мирные взаимоотношения с мамой и папой. Хотя мы с отцом больше не возвращались к разговору о применяемом по отношению ко мне насилии, его радикально изменившееся поведение значило для меня гораздо больше, чем любые слова извинения. Мы избегали скользких тем, концентрируясь на том, что было между нами общего. Я всегда стремилась что-то соорудить возле дома, а для него строительство и вовсе превратилось во всепоглощающее хобби. Он одобрил мою идею украсить балки веранды ручной резьбой. Мама нас поддержала. Она вообще всегда и во всем соглашалась с отцом. Годы смягчили ее перфекционизм. Теперь она даже могла посмеяться над несовершенством окружающего мира, включая себя.

Отношения с остальными членами семьи представляли собой задачу, над решением которой еще предстояло потрудиться. Я никогда не чувствовала себя в безопасности рядом с кем-то из них. Поэтому я закрылась и почти не общалась с ними. Какое-то время я надеялась преодолеть пропасть, разделяющую нас с сестрой, но мои усилия так ни к чему и не привели. Много лет спустя я поняла, как безнадежна была эта затея с самого начала. Визжа в телефонную трубку и пересыпая свой крик проклятиями в мой адрес, она сообщила мне то, о чем я давно подозревала.

— Ты в нашей семье никто, — кричала она, вонзая в меня слова, как кинжалы. — Ты всех бросила и уехала. Ты никогда не была членом нашей семьи.

Меня всегда поражала способность собак прощать. Когда мы с Аттикусом расстались с Робом, прошло шесть лет, прежде чем пес увидел его снова. Шесть лет для собаки — это почти полжизни. Тем не менее, когда Роб с женой и детьми появился у нас на пороге, пес со счастливым щенячьим визгом начал прыгать вокруг, радуясь виду и запаху старого друга. Подобно Аргусу, псу Одиссея, который узнал своего хозяина после многолетней разлуки, Аттикус не только не забыл Роба, но и немедленно простил ему столь долгое отсутствие.

Мне повезло. Я узнала, что Чак в этом смысле подобен Аргусу, а не моей сестре. Жизнь развела нас в разные стороны, и мы почти не общались, не считая встреч во время каникул и праздников. И все же иногда случалось, что праздничная суета в родительском доме стихала и нам удавалось поговорить, возродив уютную и доверительную атмосферу, некогда окружавшую все наши беседы. Когда у Чака родилась дочь, его расположение ко мне еще больше возросло, и, приезжая в гости к родителям, мы стали бывать вместе чаще, чем прежде. Мы всегда включали в наш круг и мою маленькую племянницу, стараясь ее чем-нибудь побаловать. Благодаря семейным встречам и праздникам в течение полугода после моей свадьбы с Лоренсом наши отношения еще более углубились. Теперь в присутствии Чака я снова чувствовала себя свободно и раскованно, что меня несказанно радовало.

Мы с братом начали все чаще созваниваться, а затем и переписываться в Интернете, что сблизило нас еще больше. Все шло хорошо, но спустя приблизительно полтора года после своей свадьбы я позвонила Чаку и его жене и во время разговора обратила внимание на то, что он неотчетливо выговаривает слова. Было воскресенье, и я предположила, что Чак выпил. Но, прислушавшись к речи брата, я поняла, что в ней нет признаков опьянения, с которыми за долгие годы жизни в своей семье я ознакомилась достаточно близко. Он полностью контролировал себя, но не свою речь. Он был совершенно спокоен, и в голосе его супруги тоже не чувствовалось напряжения, отличавшего поведение мамы, когда она пыталась обратить в шутку пьяные выходки отца. Моя племянница тоже участвовала в разговоре. Она не пыталась держаться так, будто ничего особенного не произошло, как в детстве приходилось держаться нам с Чаком. Она действительно была весела и болтала совершенно непринужденно. Чак был разговорчив, в то время как папа, выпив, становился немногословным, напряженным или раздражительным. Я не решалась спросить, все ли у них в порядке (в семье наших родителей считалось непозволительным задавать подобные вопросы, даже если бы у собеседника из макушки фонтаном била кровь), поэтому просто отметила странности в речи брата, надеясь в скором времени понять, что с ним происходит.

А тем временем Чак рассказывал мне, что решил вернуться в университет. У него уже была степень магистра по органической химии, но он считал, что диплом экономиста предоставит ему больше возможностей для карьерного роста. Они вместе с женой работали в госпитале для ветеранов — она была старшей медсестрой, а он служил в администрации. Диплом экономиста и соответствующая ему должность означали повышение зарплаты и лучшие условия страховки. Поскольку у Чака всегда был математический склад ума, я решила, что он на правильном пути. Вы не забыли, что он одной левой обставлял меня в шахматы во время перерывов на рекламу и из соседней комнаты корректировал мою игру на фортепиано? Мы поговорили о тех предметах, которые он изучал, и о предстоящих ему экзаменах. Я очень за него порадовалась. Он горел своими новыми планами, и, похоже, все у него складывалось хорошо. У него была славная семья, он уверенно продвигался к новым карьерным целям, а у себя в саду выращивал помидоры. Ко всему прочему, он забрал у отца его старую циркулярную пилу и снова начал столярничать. Это было еще одно общее у нас с Чаком увлечение, оставшееся с нами, наверное, потому, что мы оба помогали в детстве отцу. Единственным местом, где я чувствовала себя рядом с отцом в безопасности, была его мастерская, где в окружении электрических инструментов и разнообразных острых предметов он трудился над очередным изделием. Столярничая, он бывал неизменно трезв.

Но шли месяцы, и голоса мамы и папы, когда они говорили о Чаке, его семье или его будущем, начали неуловимо меняться. Либо они на него обижались за что-то, о чем я и не догадывалась, либо были обеспокоены. В следующий раз я увидела Чака, когда Бу было около четырех месяцев, и мне сразу стало ясно, что происходит что-то неладное.

Своей осанкой Чак всегда напоминал маминых братьев, наполовину немцев, наполовину шведов по происхождению. Он был высок, подтянут и мускулист. В школе и университете он увлекался баскетболом и легкой атлетикой, особо выделяя спринт и прыжки в высоту. В семидесятые годы, когда его волосы представляли собой нестриженую косматую шевелюру, а лицо украшали длинные усы, он напоминал крепкого, здорового золотоискателя, готового в любую секунду напасть на счастливую золотую жилу. Этот бесшабашный имидж авантюриста сопровождал его на протяжении всей учебы в университете, аспирантуре и долгое время после этого. Когда он занял должность управленца в больнице, волосы и усы пришлось укоротить, но он по-прежнему представлял собой внушительную фигуру.

Во время того визита меня поразило, как сильно он похудел. Его речь по-прежнему была неотчетливой, а движения стали неловкими и неуверенными. Семейная традиция не позволила мне ни о чем его расспрашивать, но, вернувшись домой и позвонив родителям, я уже решила, что, даже если они сочтут мои вопросы «неподобающими», им все равно придется на них ответить.

— С Чаком все в порядке? — начала я.

Воцарилось нерешительное молчание, которое в конце концов нарушил отец.

— Он чем-то болен, но окончательный диагноз еще не поставили. — Я чувствовала, что мама хочет сохранить все в тайне, но отец продолжал: — Врачи считают, что у него либо рассеянный склероз, либо АЛС.

Я молчала.

— Это означает амиотрофический латеральный склероз, или болезнь Лу Герига.

В нашей семье было принято сдерживать эмоции, но я никогда не умела скрывать свои чувства, поэтому, заикаясь, выдавила из себя:

— Как давно? Когда он?..

Окружающая реальность вдруг рассыпалась, превратившись в груду бессмысленных обломков. Я тщетно пыталась осознать услышанное и побороть охватившую меня невыразимую грусть.

Я знала, что такое рассеянный склероз и к каким последствиям он приводит. Рассеянным склерозом страдал Эдди, приемный сын моей бабушки. Всю вторую половину жизни он провел в инвалидном кресле. Ему было трудно даже нажимать кнопки электронного управления коляской, и его кормили с ложки, а впоследствии при помощи зонда. Каждый вечер его необходимо было поднимать из кресла и укладывать в кровать. Одним словом, это была ужасная болезнь. Затем я начала наводить справки по АЛС.

Я слышала эту аббревиатуру и раньше, но только в кинофильме «Гордость янки» (печальная ирония заключалась в том, что мы с Чаком очень любили эту старую ленту, рассказывающую историю Лу Герига). Я выяснила, что болезнь поражает нервные клетки головного и спинного мозга, ответственные за произвольные сокращения мышц. Клетки постепенно отмирают, вследствие чего мышцы перестают получать команды мозга, и человек больше не в состоянии выполнять даже самые привычные и обыденные действия. Он постепенно теряет способность двигать руками и ногами и приводить в действие мышцы, отвечающие за речь, глотание и дыхание. Вскоре в дегенеративный процесс вовлекается все тело. Наконец, когда мышцы перестают получать сигналы, стимулирующие их к действию, они окончательно атрофируются. Отсутствие движения грудных мышц означает, что человек не может самостоятельно дышать. При этом АЛС не поражает органы чувств — зрение, обоняние, слух, осязание и вкусовое восприятие, а также способность человека думать и рассуждать. Обычно смерть наступает в течение трех, максимум пяти лет с момента постановки диагноза. Однако около четверти всех страдающих этим недугом людей живут дольше пяти лет после появления первых симптомов заболевания.

Когда я завершила свое исследование, мне показалось, что я задыхаюсь, тону, захлебываясь и теряя силы. Я снова мысленно перенеслась в детство, переживая обрывочные моменты эпизода, когда я едва не утонула, проносящиеся передо мной чередой черно-белых снимков.

Я хотела, чтобы у брата, который столько раз спасал мою собственную жизнь, была хоть малейшая надежда на благополучный исход. Я решила надеяться на то, что у Чака рассеянный склероз — меньшее из двух зол. В конце концов, с момента смерти Эдди, умершего еще в семидесятые, медицина совершила огромный прорыв в лечении этой болезни. Но если бы оказалось, что у него АЛС, я была просто обязана надеяться на открытие новых лекарств и методов лечения. Я напоминала себе о том, что страдающий этим заболеванием Стивен Хокинг живет уже много лет. На протяжении целого года надежда вперемежку с отчаянием витала в воздухе подобно зловещему воздушному шару.

Родители выдавали мне сведения буквально по капле. Когда Чак узнал, что я в курсе, он тоже начал делиться со мной обрывками информации. Впрочем, он никогда не говорил ничего конкретного, ограничиваясь комментариями о тех или иных экспериментальных медикаментах и анализах. Не существует единой системы анализов для постановки диагноза АЛС. Каждому человеку приходится пройти тщательное обследование, чтобы исключить другие возможные болезни. Только обследовав Чака на предмет других заболеваний, одновременно наблюдая за прогрессированием симптомов, врачи могли наверняка сообщить ему, что с ним происходит. Он проходил обследование за обследованием, всякий раз надеясь на то, что результаты именно этого анализа позволят сообщить ему плохие, но не ужасные новости. Но всякий раз он узнавал лишь то, что ему предстоят все новые и новые анализы и тесты.

Наконец, после того как минула, казалось, целая вечность ожидания и неуверенности в окончательном диагнозе, все остальные варианты были исключены. Мой брат страдал болезнью Лу Герига.

* * *

Недуг медленно, но неуклонно прогрессировал, с каждым днем пополняя список своих зловещих симптомов. Чак постепенно утрачивал способность двигаться, но продолжал работать, даже почти полностью лишившись речи. Каждый день он поднимался в свой офис по лестнице, игнорируя лифт, чтобы дать нагрузку слабеющим мышцам. В выходные он брал в руки отцовскую циркулярку и пытался что-то мастерить, ухаживал за садом и проводил время с семьей. Я думаю, тут подействовала старая протестантская этика. Иногда она бывает проклятием, но в данном случае врожденное упрямство удлинило Чаку жизнь.

Время, которое я проводила с Чаком после того, как ему поставили окончательный диагноз, зачастую приносило нам обоим много радости. Однажды, когда я приехала к ним в гости на Рождество, кто-то затронул тему бейсбола.

Надо заметить, что я еще в детстве возненавидела спорт. По воскресеньям, когда отец пил больше всего, телевизор в нашей гостиной работал только на спортивных каналах. Как следствие, ужас и спортивная трансляция для меня объединились в единое целое. Тем не менее я неравнодушна к «Чикаго Кабс». Эта любовь зародилась во время наших ежегодных поездок на Ригли-Филд и укрепилась 16 апреля 1972 года, в день, когда Берт Хутон совершил свой знаменитый неберущийся бросок. Из-за объявленной игроками забастовки тот сезон начался позже обычного, и Ригли-Филд был до отказа набит соскучившимися по любимой команде фанатами. Я была готова побиться об заклад, что на матче присутствует не меньше сорока тысяч болельщиков. Мама и Чак тогда только посмеялись над моим предположением, напомнив, что стадион вмещает всего тридцать девять тысяч человек. Они были потрясены моей интуицией, когда Джек Брикхаус сообщил о рекордной явке, превзошедшей это число. Вот что значит быть юной, наивной и не бояться высказывать свои предположения!

Какое-то время игра шла своим чередом, но затем начало происходить что-то странное. Все высокие, легкие или отбитые за лицевую линию, но перехваченные кэтчером мячи приводили болельщиков в неистовство, обычно вызываемое лишь окончательной победой. Я спросила, в чем дело, и мама хотела мне объяснить, как вдруг Чак ткнул ее локтем в бок с такой силой, что на ее ребрах, должно быть, остался синяк.

— Мама! Нельзя говорить о результате, пока игра не окончена.

Она вспомнила о распространенном среди болельщиков суеверии и согласилась:

— Твой брат прав, надо подождать.

Для Чака, а следовательно, и для меня тот матч был событием века. Он тщательно заносил все удачные удары и проходы игроков своей команды в специальную карточку.

В то Рождество Чак силой воли заставил себя подняться с места, чтобы достать и показать мне старый кусочек картона. Я помню навернувшиеся на его глаза слезы — брат совершенно точно знал, где он лежит. Выражение лица Чака сказало за него то, чего он уже не мог произнести вслух. Он обращался с этой карточкой, как со священной реликвией, и я благоговейно приняла ее из его рук. Тогда, в 1972 году, мы стали свидетелями удивительного события, и я была благодарна брату за возможность еще раз вместе с ним прикоснуться к этим воспоминаниям.

* * *

Тем временем мы с Данте продолжали наносить людям лечебные визиты, и я стала заместителем директора программ некоммерческой организации, осуществляющей психотерапевтическую помощь с участием животных. Проходя начальную подготовку, я близко сотрудничала с основателем этой организации Дианой Пеннингтон, и мы часто общались с ее наставницей, Сьюзан, на протяжении многих лет занимавшейся этим видом психотерапии в детских онкологических центрах. Сьюзан стала нашим с Данте первым тренером. В дополнение к подготовке животных к психотерапевтической деятельности она каждый год обучала нескольких служебных собак для своей собственной некоммерческой организации. В частности, она готовила собак-поводырей для слепых.

Но деятельность эта отнюдь не ограничивалась дрессировкой собак-поводырей для людей со сниженным или утраченным зрением. Среди подготовленных этой организацией собак были животные, заменяющие глухим людям слух, помогающие инвалидам с нарушениями двигательного аппарата, умеющие оказать психологическую поддержку или неотложную помощь в случае припадка.

Но вскоре все мои мысли сосредоточились на одном: собаки для инвалидов с нарушениями двигательного аппарата! Что, если это именно то, что нужно Чаку? — спрашивала себя я.

Я отчаянно хотела сделать для брата хоть что-нибудь. У меня нет медицинских или целительских навыков, так что в этой области я была бессильна. У меня не много денег, поэтому я не могла оказать ему финансовую поддержку. Да если бы и могла, то он наверняка отказался бы от подобной помощи. Но что у меня было, так это маленький черный щенок по имени Бу, который при правильной подготовке мог стать идеальной служебной собакой и начать служить человеку, нуждающемуся в помощи при перемещении по дому, а также в компаньоне. Из собственного опыта я знала, как долго пришлось бы ему ждать помощника из традиционной организации по подготовке служебных собак. Я также знала, что большинство этих организаций не предоставляют животных людям, страдающим неизлечимыми и смертельными болезнями наподобие АЛС. Одной моей клиентке, мужу которой диагностировали АЛС, отказывали всюду, куда бы она ни обращалась. В итоге она сама приобрела щенка немецкой овчарки и попросила меня подготовить из него компаньона для ее супруга. Работая с ней и ее семьей, я видела, как радует ее мужа постоянное присутствие рядом с ним собаки. Однажды женщина рассказала мне, что, когда он сидит в своей инвалидной коляске, пес устраивается рядом и при каждой возможности прижимается к его ногам. Даже такое простое проявление дружеского внимания приводило мужчину в восторг. Я не сомневалась, что Чака нечто подобное тоже несказанно обрадует. А возможно, наш малыш Бу способен и на большее.

Я вспомнила, как обрадовался Чак, когда много лет назад я приехала к родителям вместе с Аттикусом. Я тогда очень волновалась, сдавая Аттикуса в багажное отделение, и переполошила всех стюардесс просьбами проверить, как там моя собака и принесли ли ее, вообще, в самолет. Наконец небеса сжалились надо мной, объявив через громкоговоритель голосом командира экипажа: «ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ВОЛНУЕТСЯ О СВОЕЙ СОБАКЕ… СОБАКА НА БОРТУ». Но все связанные с перевозкой Аттикуса усилия и тревоги того стоили. Глядя на играющего с моим псом Чака, я видела, как блестят его глаза и смягчается выражение лица, как будто брат снова превращался в ребенка. Во время той поездки Аттикус спал у меня в ногах в доме, видевшем чудовищное насилие над его хозяйкой. Впервые за многие годы я спала в этой постели спокойно, не волнуясь ни о чем. Что, если Бу способен помочь Чаку пройти через выпавшие на его долю испытания и облегчить его страдания? — спрашивала себя я.

Я знала, что вырастить из Бу служебную собаку будет нелегко, потому что ему предстояло освоить множество разнообразных навыков и умений. Я также знала, что поступлю правильно, отправив Бу в другую семью. Поскольку Лоренс оттаивал очень медленно, я задалась вопросом, для чего Бу попал ко мне — не для того ли, чтобы я отдала его Чаку?

* * *

Согласно «Акту об американцах с ограниченными возможностями» от 1990 года собаки для людей с нарушениями двигательного аппарата попадают в категорию служебных. Служебной считается собака, специально подготовленная для осуществления помощи человеку с ограниченными возможностями. Последующая юридическая доработка слегка изменила это определение, но оно до сих пор остается лучшим базовым определением того, что такое служебная собака. Собаки для людей с нарушениями двигательного аппарата могут подавать хозяину оброненные вещи, до которых он не способен дотянуться самостоятельно, включать свет, приносить еду из холодильника, шкафа или выдвижного ящика, содействовать при переодевании, помогать человеку встать из кресла-каталки или перебраться в кровать или туалет, открыть дверь гостю, подать телефон, нажать кнопку на специальном аппарате, чтобы позвать на помощь или предупредить членов семьи о каком-то неблагополучии. Да-да, совсем как Лэсси, всех известившая о том, что Тимми свалился в колодец. Услуги собаки для инвалидов ограничиваются только потребностями конкретного человека и способностями данного животного.

Бу совсем не обязан уметь делать все, — размышляла я. — Если он сможет поднимать упавшие предметы, что-то приносить и быть Чаку товарищем, этого будет вполне достаточно.

Существовала также вероятность того, что Чак и его близкие откажутся от такого подарка. Уход за собакой требует денег, а этой семье предстояло в ближайшем будущем лишиться одного из источников дохода. А ведь у них есть ребенок, которого надо вырастить и которому предстоит учеба в колледже. Жена Чака может заявить, что опасается за своих кошек, или у моей племянницы обнаружится аллергия. Существовало множество причин, по которым они могли отказаться брать в дом собаку, как бы хорошо она ни была обучена. Нельзя было исключать и того, что мне не удастся подготовить Бу для этой работы. С какой бы стороны я ни рассматривала проблему, шансов на успех было очень мало. Но я не видела другой возможности помочь единственному из всех моих родственников, кто оказывал мне поддержку на протяжении самого трудного периода моей жизни.

Да, у меня была бабушка, но она давно покинула этот мир, и я так и не смогла поблагодарить ее или отплатить ей добром за добро. Я не хотела, чтобы точно так же вышло и с Чаком.

Итак, я принялась за подготовку Бу, ничего не сказав ни Чаку, ни его домочадцам. Я решила, что, если мне не удастся обучить Бу, моему брату не придется бороться с разочарованием. Кроме того, если бы я подарила уже полностью подготовленную собаку, Чак принял бы ее с большей охотой. Вооружившись отчаянием и врожденным упрямством, я начала обдумывать четыре уровня дрессировки, через которые предстояло пройти Бу.

Прежде всего ему необходимо было ознакомиться со всеми местами, людьми и запахами, с которыми он мог столкнуться в процессе работы. Мы, люди, относимся к нашему ежедневному окружению, как к чему-то само собой разумеющемуся, не осознавая, что собаки все воспринимают совершенно иначе. Взять хотя бы звуки, время от времени доносящиеся с витрин и прилавков продуктовых магазинов. К примеру, внезапно включенная для орошения овощей вода способна не на шутку перепугать животное. Собака может шарахнуться, услышав шорох автоматически распахивающихся дверей. Вращающиеся двери не шумят так сильно и обычно поворачиваются довольно медленно, но многие собаки вообще не понимают, что через это можно пройти. Они, как и люди, избегают того, чего не понимают. Лифт для собаки — это металлический ящик с движущимися дверями, которые неожиданно возникают совершенно из ниоткуда. Даже разное покрытие пола способно вызвать у некоторых собак страх. Плитка, доски, линолеум, решетки, разнообразные лестницы с невообразимыми ступенями… Служебный пес должен спокойно воспринимать все эти странности, встречающиеся буквально на каждом шагу. Мне приходилось заниматься с собаками, отказывающимися сделать хотя бы шаг по линолеуму, и с теми, кто не испытывал с линолеумом ни малейших проблем, но зато не решался войти в коридор, ведущий в ванную комнату, только потому, что он освещен иначе, чем остальные помещения. Чтобы помочь Чаку, необходимо было подготовить Бу к любой обстановке.

Кроме того, мой чудак нуждался в обучении навыкам, которые, с точки зрения тренера, должна осваивать абсолютно любая собака. Он должен был выполнять такие команды, как «Сидеть!», «Лежать!», «Место!», «Фу!», «Брось!», «Голос!», а также уметь хорошо ходить на поводке рядом с хозяином, который нетвердо стоит на ногах или и вовсе перемещается при помощи кресла-коляски. Служебные собаки должны выполнять все эти команды в любой обстановке: сидеть и стоять в лифте, хладнокровно проходить сквозь вращающиеся двери, стремящиеся во что бы то ни стало наподдать им сзади, не обращать внимания на странные звуки в супермаркетах, спокойно ожидать открытия дверей лифта (бесстрастно реагируя на издаваемый при этом звон и выбегающих из лифта людей), не пугаться громкоговорителей и толп, снующих по зданию аэропорта или вокзала. Служебные собаки также должны уметь располагаться под столиком в ресторане, игнорируя вкусный запах проносимой мимо (или даже упавшей на пол у самого носа) еды. Команды «Подними!» и «Брось!» совершенно обязательны к освоению собаками, помогающими людям с нарушениями двигательного аппарата, потому что им предстоит приносить и подавать своим хозяевам самые разнообразные предметы.

Наиболее трудным для многих служебных собак оказывается навык приветствия человека. Эти животные должны быть общительны и контактны, но во время работы им нельзя ни с кем здороваться, если только дрессировщик не подаст соответствующую команду. Представьте себе ситуацию, в которой собака — поводырь человека, лишенного зрения, вдруг решит поздороваться с улыбающимся незнакомцем, вместо того чтобы остановиться у края тротуара, не позволяя хозяину переходить дорогу на красный свет. Собаке бывает трудно устоять перед соблазном, когда ей кто-то улыбается и всем своим видом дает понять, что совершенно точно знает, как именно надо почесать ее за ухом. Но собака должна игнорировать все эти знаки внимания, если только ей не велели поздороваться.

И наконец, Бу было необходимо освоить специфические навыки, которые ему пришлось бы применять, ухаживая за Чаком. К примеру, поднимать с пола и подавать ему какие-то вещи или приносить строго указанные предметы: флакон с лекарством, одеяло или что-либо еще, что может понадобиться моему брату. Я понимала, что Бу никогда не вырастет достаточно крупным, чтобы послужить шестифутовому мужчине опорой. К размерам собак, подготавливаемых для этой цели, предъявляются соответствующие требования, потому что они помогают хозяину сесть в кресло-коляску или выбраться из него, встать со стула и даже удерживать равновесие при стоянии или ходьбе. Кроме того, от Бу могла потребоваться помощь в переноске рюкзака или других вещей. Он должен был научиться ездить в машине на типичном для служебных собак месте — между коленями Чака. Ему необходимо было уметь открывать шкафы, ящики и даже двери, используя специальные приспособления на ручках. Он должен был научиться оповещать членов семьи о том, что у Чака проблемы, подавать ему специальный телефон Службы спасения, а в случае необходимости и нажимать на нужную кнопку. У телефонов К-9 поверх клавиатуры имеется специальная защитная пластина, не позволяющая собакам, желающим подать аппарат хозяину, ненароком набрать какой-то номер. В то же время сразу над этой защитной пластиной есть большая белая панель в два с половиной дюйма шириной, представляющая для собаки крупную, заметную и легкодоступную цель в случае, когда необходимо срочно позвать на помощь. Собак можно научить нажимать эту кнопку лапой или носом, если у хозяина случился сердечный или какой-либо иной приступ, если хозяин задыхается или не реагирует на своего четвероногого спутника. Бу также должен будет ложиться рядом с хозяином, чтобы тот мог его приласкать, да и просто быть рядом, позволяя себя любить, когда Чак уже не сможет ходить на работу и целыми днями будет находиться дома.

Одной из самых серьезных проблем, ожидающих Бу, была необходимость выполнять команды, подаваемые через компьютер. Из-за специфики болезни и ранней потери им речи Чак начал пользоваться для общения компьютером задолго до того, как утратил способность двигаться. Бу должен был научиться понимать команды, которые Чак станет набирать на своей клавиатуре. Я знала, что наделенному быстрым и живым умом Чаку этот процесс будет казаться невыносимо долгим и мучительным. Это также означало, что Бу придется выполнять команды, поданные неживым, компьютерным голосом. Существовала возможность создать программу с рядом сигналов, каждый из которых означал бы то или иное поведение. В большинстве случаев собаки воспринимают не только обращенные к ним слова, но и язык жестов. Бу предстояло полагаться лишь на компьютерные слова или сигналы. Как только он научится выполнять команды, поданные традиционным способом, надо будет привязать соответствующие действия к вторичным сигналам, заложенным в компьютер. Программу надо будет создать таким образом, чтобы Чак, нажав всего две клавиши, мог скомандовать: «Принеси телефон!» или «Подними газету!» и так далее. К счастью, когда собак обучают вторичным командам, требующим выполнения уже освоенных ими действий, они овладевают ими особенно хорошо.

Бу понятия не имел о том, что я задумала. Ему было три месяца, и он никак не мог освоить базовый туалетный навык. А тем временем ему предстояло встать на самый трудный из всех доступных собакам путь. Создавая план дрессировки Бу, я учитывала его возраст, потому что это играет важную роль в структуре программ социализации и дрессировки животных. Мне вдруг пришло в голову, что, поскольку его выводку на Хэллоуин исполнилось около пяти или шести недель, то, выходит, малыш Бу родился в конце сентября, всего через неделю после дня рождения Чака. В этом счастливом совпадении я усмотрела доброе предзнаменование.

5

Обалдуй

На тот момент я обучила сотни домашних собак, десятки собак, вовлеченных в психотерапевтическую деятельность, и даже несколько служебных собак для людей с ограниченными возможностями. Хотя в глубине души я всегда ожидаю — и опасаюсь — самого худшего, с учетом достигнутых мной успехов я чувствовала себя достаточно уверенно и не сомневалась, что смогу сделать из Бу служебную собаку для помощи Чаку. В конце концов, если я сумела обучить Данте — летающего по воздуху уличного бродягу из Бруклина — вежливо ходить на поводке и спокойно, хотя и радушно, приветствовать людей, неужели я не научу Бу поднимать по команде несколько предметов, открывать пару шкафов и ящиков, да и просто находиться рядом с Чаком?

Первым делом было необходимо научить его вращаться в обществе.

Стандартный курс дрессировки для домашних питомцев вроде того, который обычно провожу я, включает в себя три пункта. Они должны научиться вести себя в социуме, выполнять базовые команды и слушать своего хозяина. Во время этих веселых занятий щенки бесятся и носятся взад-вперед, при этом их то и дело заносит вбок, потому что их лапы еще не слушают голову (а иногда наоборот). Со стороны может показаться, что это не занятия, а сплошная катавасия. Но фактически в этой свалке пушистых комочков щенки учатся общаться с другими собаками своего возраста, у них вырабатываются навыки поведения в обществе, необходимые любой воспитанной собаке. Время от времени я отзываю их в сторону, прерывая безудержное щенячье веселье, чтобы поработать над такими базовыми командами, как «Сидеть!», «Лежать!», «Жди!» или научить вежливо приветствовать людей и собак. Потом, когда они возвращаются к своим играм, включающим погони, прыжки, кувырки, борьбу и покусывания, их владельцы учатся распознавать допустимые и недопустимые игры. Я им также рассказываю, как поощрять первые и что делать со вторыми. Некоторые занятия я организовываю таким образом, что большую часть времени собаки играют друг с другом, и лишь периодически требую от них выполнения определенных команд. Во время других уроков я, наоборот, больше внимания уделяю отработке команд, не забывая все-таки о необходимости предоставить своим ученикам возможность как следует порезвиться. Хотя структура занятий бывает совершенно разной, они преследуют одни и те же цели — щенки должны научиться вести себя в обществе, обрести уверенность в собственных силах и подготовиться к основному курсу дрессировки.

Для того, что я задумала для Бу, таких щенячьих подготовительных занятий было явно недостаточно. Он нуждался в чем-то подобном курсу воспитания и дрессировки для взрослых собак, только ориентированном на его возраст.

Я обсуждала свои планы насчет Бу с одной из коллег, помогавшей в рамках нашей организации проводить занятия по подготовке собак-поводырей, и она предложила ввести его в такую группу Это идеально соответствовало моей задумке, потому что занятия включали обучение командам и навыкам общения, но также приучали собак спокойно реагировать на разнообразные раздражители, способные отвлекать их внимание во время работы: странные поверхности, необычные люди, неожиданные звуки, да все, что угодно! Собаки, обученные сохранять спокойствие и веселое расположение духа при встрече с чем-то пугающим, способны работать гораздо эффективнее. Все наши животные переходят к специализированной подготовке только после обучения базовым навыкам. К примеру, собаки, используемые в терапии, усваивают принципы поведения во время визитов к больным людям, а служебные собаки обучаются специфическим навыкам.

Мы уже начали работать над командами «Сидеть!», «Лежать!», «Жди!», учиться ходить на поводке и осваивать некоторые другие навыки. Бу был не самым способным учеником в том, что касалось гигиены, — над приобретением этой привычки мы все еще продолжали трудиться. Но — когда мы работали вдвоем — он как будто понимал, что означает «Сидеть!», «Лежать!» и «Жди!». Впрочем, если во время занятия рядом с нами оказывались Данте или Аттикус, я как будто исчезала из его поля зрения. В конце января 2001 года Бу выглядел понятливой и общительной собакой, хотя его внимание легко рассеивалось, а проситься на улицу, чтобы сходить в туалет, он до сих пор не научился. Я с нетерпением ожидала, когда Бу начнет посещать занятия и учиться тому, что позволит ему в дальнейшем помогать Чаку. Это также предоставило бы нам возможность осваивать фундаментальные навыки и принципы общения за пределами нашего дома, в чем и нуждался Бу.

Все это было бы именно так, если бы я смогла доставить Бу на занятия в хорошем расположении духа. Он любил работать, но ненавидел мой грузовик. Это была старая модель, в которой скорости переключались вручную. Когда я разгонялась до сорока миль в час и выше, в кабине поднимался загадочный ветер, а коробка скоростей при переключении издавала странные звуки. Если честно, я поражалась всякий раз, когда грузовичку удавалось пройти техосмотр. У Бу в этом «чудовище» было лишь две возможности: ехать на полу (ближе к странным звукам, чего он терпеть не мог) или на сиденье рядом со мной (ближе к загадочному ветру, который он также ненавидел). И тот, и другой вариант обеспечивал мне наличие перепуганной собачонки, мечущейся по кабине и всеми доступными способами демонстрирующей, как ей страшно.

Каждый раз, когда мы отправлялись на занятия, я утешала себя надеждой, что именно на этой неделе мой пес полюбит и грузовик, и тренировки. Я надеялась, что вот сейчас он начнет учиться быстро и радостно, осваивая навыки, необходимые ему, чтобы помочь Чаку. Но каждую неделю Бу, поскуливая, метался по крошечной кабине на протяжении всех сорока пяти минут поездки. Я ему даже пела (многие собаки любят музыку, а Бу был большим поклонником группы «АББА»).

— Water-Boo… — пела я вместо привычного «Waterloo».

Я всячески пыталась его развеселить и умоляла его волшебным образом утихомириться, надеясь, что он все-таки поймет важность своей будущей работы.

Однажды я исполнила ему уже половину какой-то песни, как вдруг поняла, что эти занятия угрожают лишить нас обоих жизни. Выезд на оживленное четырехполосное шоссе всегда приводил к тому, что Бу по руке взбирался мне на голову, стараясь любым способом дистанцироваться от пугающе громких огромных железок, грозящих налететь на страшную металлическую коробку, в которую заточили его самого. К тому времени, как мы подъезжали к школе, Бу был вне себя от переживаний, впрочем, как и я.

Стресс и волнение привели к тому, что, когда мы прибыли на первое занятие, мне пришлось едва ли не силой затаскивать Бу в зал, где собаки работали в атмосфере почти военной дисциплины. Бу нуждался в общении с другими щенками. Он до сих пор понимал собак лучше, чем некоторых людей. Эти щенки предлагали ему нечто знакомое в новой и пугающей обстановке.

— Бу, Бу, Бу! — позвала я.

Никакой реакции. Дома этого хватило бы, чтобы он обернулся и примчался на мой громкий и такой привычный зов. Но только не здесь. Зато мне удалось привлечь к себе внимание всех остальных собак и людей. Раздосадованные хендлеры прилагали все усилия, чтобы заново усадить своих похожих на маленьких солдат щенков, и пытались игнорировать эксцентричное представление, которое устроили им мы с Бу.

Я предприняла еще одну попытку.

— Бу, игрушка, давай поиграем!

Я долго пищала специальной игрушкой, которую всегда носила в карманчике для поощрений. Ноль эмоций. Бу увлеченно носился вокруг других собак, представлявших для него куда больший интерес, чем я. При этом все эти собаки не сводили глаз с меня, наверное, надеясь, что игрушка Бу достанется им. Я уже слышала приглушенные недовольные возгласы других хендлеров, пытавшихся отвлечь внимание своих питомцев от моих выходок.

Я начала издавать различные звуки. Я имитировала лошадиное ржание и куриное кудахтанье, еще больше укрепляя присутствующих в классе людей во мнении, что я абсолютно безумна. Не обращая на меня внимания, глупыш Бу скакал вокруг ближайшего к нам щенка.

— Прошу прощения, — обратилась я ко всем сразу, издав смешок и надеясь на то, что мне удалось скрыть вздымающееся в моей груди отчаяние. — Он просто перевозбудился.

В этот момент прыжки Бу привели к тому, что из моей руки и дрессировочного кармана высыпались все угощения и поощрения. Теперь эти обожающие покушать лабрадоры были так же заинтересованы в Бу или, во всяком случае, в рассыпанном вокруг него печенье, как сам Бу был заинтересован в них. Некоторые из хендлеров попытались вежливо отойти в сторону от смутьяна, но все остальные даже не пытались скрыть возмущения мной и моей шавкой.

Пока я пыталась объяснить причины такого поведения моего пса, Бу бессовестно заигрывал с другими животными, издавая все до единого звуки, которые только способна издать собака. Он совершал безумные прыжки на другом конце туго натянутого поводка, будучи не в состоянии успокоиться или сосредоточиться на мне. Мне было ясно, что ему уже трудно дышать из-за давления на горло, поэтому я сделала шаг к нему, продолжая натягивать поводок и не позволяя двинуться дальше. Оказавшись рядом, я сунула пальцы одной руки ему под ошейник, а второй рукой обхватила его грудную клетку. Убедившись, что он уже никуда меня не тянет, я усадила его на пол. Бу продолжал издавать странные обезьяньи звуки, но по крайней мере был неподвижен. Я не люблю усаживать собак силой и никогда не рекомендую этого своим клиентам. Это неэффективный и ненадежный способ научить собаку выполнять команду «Сидеть!», зато он дает ей понять, что вы обладаете силой, а у нее есть две возможности — подчиниться или дать отпор. Но сейчас у меня просто не было выбора: если бы пес не угомонился, нас просто вышвырнули бы из класса.

Все мои надежды были уничтожены за те девяносто секунд, которые потребовались нам, чтобы войти, прервать учебный процесс и вывести всех из состояния равновесия.

К концу этого ужасного первого занятия коллеги-хендлеры советовали мне применять разнообразные способы поощрения, а на время поездки в грузовике привязывать Бу поводком к сиденью, чтобы не позволять ему прыгать по всей кабине. На обратном пути я так и сделала, но всю дорогу домой Бу свирепо рвался с поводка, пытаясь дотянуться до меня и получить необходимую ему поддержку. Это обострило в нем дух противоречия (о существовании которого я тогда еще не знала) и способствовало усилению его тревоги и беспокойства. Хотя парень и не залез мне на голову, он совсем выбился из сил, тяжело дышал и все равно умудрился забраться так высоко, как только позволял поводок. Больше я его не привязывала.

* * *

Накануне второго урока я лихорадочно соображала, с помощью чего могу утихомирить Бу в кабине грузовика и что способно заставить его сосредоточиться на занятии. На протяжении всей недели я экспериментировала с различными поощрениями и обнаружила варианты, привлекающие его внимание ко мне даже в присутствии Аттикуса и Данте. Я была убеждена, что то же самое сработает и на занятии, а возможно, даже в грузовике.

С машиной ничего не вышло. Бу отказался даже смотреть на «печеньку», которую я сварганила сразу из нескольких видов вонючих собачьих лакомств. Я попыталась исполнить ему песню Лоренса «Безумный щенок», которая дома неизменно оказывала на него успокаивающее воздействие. Я переключала скорости, меняла полосы, швыряла в Бу лакомства и распевала: «Где хочу, я писаю-у, где хочу, я какаю-у, оттого зовусь я Бу-у…» Все это совершенно не помешало песику, оставив нетронутые лакомства на полу грузовика, взобраться мне на голову, как только мы вырулили на шоссе.

Стоя рядом с церковью, где проводились занятия, я ощупывала карман с лакомствами подобно тому, как солдат перед боем нащупывает оружие. Вопреки очевидности я надеялась на чудо и обреченно глядела на послушных щенков, ожидающих от своих владельцев самого привычного и примитивного угощения и готовящихся дисциплинированно войти в класс. Зная, что мне необходимо найти лакомство, способное заинтересовать Бу во время занятия, я долго экспериментировала с различными видами угощения, чтобы найти такое, которое вызовет у него бурную радость. Кроме уже упомянутого комбинированного «печенья», от одного вида которого Лоренса едва не вывернуло, я нашла еще кое-что. Оказалось, что простая редиска способна заставить Бу бросить все свои дела и примчаться на мой зов, где бы он ни находился.

Но стоило Бу увидеть других собак, как редиска, комбинированное лакомство и я сама снова утратили для него всякое значение. Другие, уже приученные к дисциплине щенки, пытались его игнорировать, но, поскольку я серьезно повысила уровень пахучести и без того благоуханных собачьих лакомств, все присутствующие в помещении лабрадоры тут же сосредоточились на моем заветном кармане. Увидев в моих руках редиску, другие хендлеры окончательно убедились в том, что я рехнулась. Кроме того, их раздражал запашок угощения и устроенный моим псом скандал. Почему нас с Бу снова не выгнали из класса, я не понимаю. Ведь было же ясно, что нам там не место.

Все остальные присутствующие в зале животные были отпрысками избранных породных линий рабочих собак. Прежде чем перейти к данной фазе подготовки, они все прошли тесты на темперамент и интеллект. Результатом стала группа, созданная из:

1) самых лучших, самых умных, самых уравновешенных и дисциплинированных собак;

2) Бу.

Когда мы находились в классе, все команды, которым я обучала его дома, словно обращались в легкий шепот доносящегося откуда-то издалека ветерка. Бу этого шепота почти не слышал. Единственным, на чем он был способен сосредоточиться, было стремление побеситься с другими собаками, что напрочь лишало его возможности видеть и слышать что-либо еще. А когда я пыталась обуздать его с помощью физической силы, натянув поводок или придавив к полу, он просто распластывался передо мной, притворяясь невидимкой.

Вообще-то, мне известно, что неспособность сосредоточиться или принять от дрессировщика лакомство свидетельствует о высоком уровне пережитого животным стресса. Хотя определенный уровень стресса даже облегчает обучение, тут необходимо соблюдать осторожность, поскольку процесс, облегчаемый и поддерживаемый низким уровнем стресса, может замедлиться, а то и вовсе остановиться, как только уровень стресса хоть немного повысится. Обучение собаки идет лучше всего, когда она вовлечена в эмоционально приятную ей деятельность, создающую прочные отношения между ней и дрессировщиком, при этом в ее мозгу возникает идеальная комбинация нейромедиаторов и гормонов. Мне просто пока не удавалось создать для Бу условия, которые обеспечивали бы ему низкий уровень стресса.

Бу, как и другим присутствующим на занятиях собакам, было около четырех с половиной месяцев. Но сравнение одинаковых по возрасту собак — занятие неблагодарное. Организация, которая вывела остальных посещающих занятия щенков, запланировала этот курс обучения, едва крохи появились на свет. Эти собаки уже в первые недели жизни получили необходимое стимулирование, их приучали к разнообразному окружению, новым людям, звукам и запахам, что жизненно важно для физического, эмоционального и поведенческого здоровья будущих поводырей. Ранняя фаза воспитания (от трех до шестнадцати дней) особенно важна для оказания стимулирующего воздействия на нервную систему (в это время используется биосенсорная программа, разработанная американскими военными для воспитания полноценных собак). Без подобного стимулирования в самые первые дни жизни щенки могут вырасти с физическими, эмоциональными и поведенческими отклонениями. Чтобы воспитать собак, которые не будут бояться незнакомых людей, предметов и ситуаций, малышей необходимо подвергать воздействию разнообразнейших и непривычных факторов, причем делать это в спокойной и комфортной для них обстановке. Как уже сказано, эту работу надо начинать как можно раньше. Впрочем, социализация продолжается, пока собака не станет взрослой, при этом сохраняется все, что было достигнуто на ранней стадии.

Я понятия не имею, какое неврологическое стимулирование получил Бу в первые недели своей жизни, но с учетом того, что его оставили в коробке на улице, готова предположить, что этим никто не занимался. Первые несколько недель после того, как мы привезли его домой, ему снилось, что он сосет свою мамку (сердце разрывается, когда видишь одинокого малыша, сосущего во сне воображаемое молоко). Было ясно, что в этом смысле другие щенки группы имеют перед Бу огромное преимущество. Одним словом, мы ввязались в гонку с множеством препятствий.

Что касается проблем с грузовиком, вскоре мне прямым текстом порекомендовали не успокаивать его и не разговаривать с ним во время поездки.

— Лиза, ты не должна его утешать, — заявила инструктор группы, безуспешно пытаясь скрыть раздражение, вызванное поведением Бу (и моим тоже). — Когда ты уговариваешь его, или поешь ему, или делаешь еще что-то в этом роде, тем самым ты вознаграждаешь его за плохое поведение. Одновременно ты усиливаешь его страхи и делаешь его еще более пугливым. Чтобы заставить его вести себя прилично, необходимо показать ему, что демонстративным поведением он ничего не сможет от тебя добиться.

Прошло немало времени, прежде чем я поняла, насколько ошибочным и вредоносным было заявление «ты усиливаешь его страхи». Область страхов и эмоций очень сложна. Чтобы исправить поведение испуганной собаки, совершенно недостаточно просто игнорировать ее проблемы. Эта фобия — боязнь грузовика — стала моим первым уроком вреда, наносимого собаке нервными перегрузками.

Что такое нервные перегрузки, я знала из собственного опыта. После того как чуть не утонула, я стала бояться воды. Тем не менее отец не оставил отчаянных попыток снова затащить меня в бассейн. Я помню, как стояла на краю водоема, вызывающе глядя на отца и наотрез отказываясь войти в эту ужасную воду. В конце концов папа просто занес меня туда в надежде, что я пойму — бояться мне нечего.

В мозгу каждого из нас имеется лимбическая система, в числе прочего ответственная за инстинкт самосохранения. Довольно одного угрожающего жизни эпизода, чтобы в дальнейшем в подобной ситуации автоматически включался механизм, запускающий реакцию в виде страха. Эта древняя часть мозга нацелена на выживание организма, и она наотрез отказывается воспринимать чушь, которую, по ее мнению, пытаются ей преподнести новейшие части мозга. Чтобы устранить укоренившиеся в этой системе страхи, необходимо долго и упорно работать над снижением чувствительности и перестраиванием инстинктивного поведения путем выработки условных рефлексов. Как я уже сказала, это очень длительный и медленный процесс.

Хотя отец изо всех сил пытался мне помочь, он одновременно проявлял нетерпение. В результате он лишь закреплял мой страх перед водой. В психотерапии существует метод лечения фобии путем постепенного привыкания к длительному воздействию фактора, ее вызывающего. Именно это интуитивно пытался сделать отец. Но этот метод может дать и обратный результат, что и случилось со мной. Имея собственный негативный опыт, я всегда сопереживаю своим ученикам, когда оказывается, что они чрезмерно пугливы. Я была на их месте, поэтому знаю, как важно проявлять терпение и продвигаться в личном темпе животного, ничего ему не навязывая и не пытаясь ускорить процесс. Если бы я не усвоила преподанный мне в детстве урок и не применила полученное знание в обучении Бу, его история могла стать совершенно иной.

* * *

Я надеялась, что каждое занятие будет успешнее предыдущего, но после нервных перегрузок в грузовике все, на что был способен Бу, — это носиться по тренировочному залу. Занятия превратились в какой-то собачий пейнтбол. Бу издавал обезьяньи звуки или с безумным, хотя и радостным пыхтением тыкался в морды соседей, приводя их в состояние крайнего возбуждения. В отчаянии я отбрасывала всякий стыд и начинала издавать быстрые и пронзительные булькающие звуки горлом. Дома эти вопли неизменно привлекали ко мне внимание всех трех псин. Но на занятии они, разумеется, действовали на всех собак, за исключением моей собственной. Здесь для мозга Бу я каждый раз оказывалась лишь едва слышным голоском в бушующем море. Он напоминал шаловливого и совершенно неуправляемого малыша, которого пытаются заставить высидеть целый урок химии. Не обращая внимания на учителя, он болтает с друзьями и искренне не понимает, почему никто не жаждет как можно выше приподнять бунзеновскую горелку и посмотреть, что из этого выйдет.

Мы с Бу выглядели кончеными неудачниками-хулиганами, наподобие Джеффа Спиколи из «Быстрых перемен в школе Риджмонт Хай». Мы только всем мешали, нарушая учебный процесс, и при этом совершенно ничему не учились. Иногда Бу впадал в состояние прострации, тупо глядя в никуда. Все время между занятиями я учила его дома. Он садился, ложился, ожидал меня там, где я его оставила, кротко ходил рядом, по команде ронял предметы на пол и делал все, о чем бы я его ни попросила. Затем он забирался в ужасный грузовик и приезжал на урок, где принимался скулить и извиваться на конце поводка, на свой странный манер заигрывая с другими собаками, или, хуже того, просто смотрел в пространство перед собой. Остальные клиенты и инструктор считали меня никудышным воспитателем никудышной собаки.

Уверенность в собственных силах и способностях, наработанная в процессе обучения Данте и других собак, которых мне приходилось дрессировать, с каждой неделей улетучивалась, но я не сдавалась. Я возлагала большие надежды на этого маленького пса. С ним была связана мечта. Раз за разом я изобретала все новые рецепты собачьих лакомств, которые Бу с наслаждением поглощал, обучаясь дома, и игнорировал в классе. Как только остальные дрессировщики поняли, что мы с Бу никуда не исчезнем, они начали спокойнее воспринимать наш необычный тандем. Мои эксперименты с угощениями и вовсе превратились в неиссякаемый источник шуток. Каждую неделю они с усмешкой наблюдали за тем, как Бу отказывался от очередного суперлакомства, за которое их собаки отдали бы полжизни. Я танцевала перед ним, пела ему и издавала множество дурацких звуков. Я использовала все без исключения способы поощрения, способные заинтересовать собаку. В ответ на все эти ухищрения Бу по-прежнему игнорировал меня, не уделяя хозяйке ни одной наносекунды своего внимания. Никто не знал, как быть.

Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю, что Бу не следовало посещать те занятия. Он делал успехи, но его прогресс терялся на фоне окружающих его суперсобак. К концу пятого или шестого урока его хаотичное поведение начало меняться — он даже изредка поглядывал в мою сторону. Теперь я понимаю, что мне не нужно было его торопить, но никто мне тогда этого не посоветовал. Мне говорили:

— Не давай ему спуску. Не позволяй ему садиться тебе на голову.

Я ощетинивалась, вспоминая «работу», которую проделывал со мной папа после того, как я чуть не утонула. Отказываясь войти в воду, я не пыталась сесть ни на чью голову. Мне просто было страшно. Когда я попыталась объяснить, что Бу перевозбужден, мне посоветовали использовать для коррекции его поведения строгий ошейник. Мне это показалось жестоким, но совет исходил от профессионала, поэтому я его использовала. В этом ошейнике Бу выглядел окончательно одуревшим, вообще ни на что не реагировал и пытался стать невидимым.

* * *

Тем временем мои силы постепенно истощались. Хотя я ездила на работу в Манхэттен лишь два-три раза в неделю, этого оказалось достаточно для обострения хронических болей в моих суставах, особенно в коленях. Воспаленные колени вынуждали меня садиться на пол во время уроков, на которые я привозила Бу. Теперь недовольство инструктора вызывала не только моя собака. Мне спокойно, но строго запретили садиться во время теоретической части занятия.

Я не знала, как объяснить инструктору, что, выслушивая ее лекцию стоя, я испытываю умопомрачительную боль. В конце концов мне удалось значительно снизить болевые ощущения. В этом мне помогли один удивительный гомеопат и два специалиста по иглоукалыванию. Эти люди возвратили меня к жизни. Боль осталась, но стала гораздо терпимее. С этим уже можно было жить. Все же, когда в конце долгого рабочего дня я была вынуждена подолгу стоять, мне казалось, что еще немного — и я потеряю сознание. Хотя использование трости приносило мне облегчение и обеспечивало поддержку без побочных эффектов привычного коктейля из преднизона и плаквенила, дрессировать собаку, опираясь на трость, было очень неудобно. С тростью или без оной удерживать поводок, на конце которого извивается и взлетает в воздух собака, — задача очень сложная. Особенно когда каждый прыжок и рывок поводка отзывается в коленных суставах. Испытываемая мной боль тоже кое-чему меня научила. Я поняла, что дискомфорт дрессировщика и у собаки вызывает чувство беспокойства. Теперь, с какой бы группой я ни занималась, я слежу, чтобы в классе были стулья для тех, кто в них нуждается.

Ирония заключалась в том, что, пока я двигалась и занималась с Бу, боль была терпимой. Но когда мне приходилось стоять неподвижно, слушая лекцию инструктора, она наваливалась на меня с новой силой. Я осознала, что этот момент является неотъемлемой частью психотерапевтической деятельности с привлечением животных: люди готовы делать то, что им по-настоящему нравится, несмотря на испытываемую при этом боль. Когда мы заняты любимым делом, мозг функционирует иначе, выделяя разнообразные нейрохимические вещества, способствующие ощущению счастья и снижению боли.

Проще говоря, мой первый опыт реабилитации с помощью животного неожиданно коснулся меня самой.

* * *

Несмотря на все преимущества занятий в группе собак-поводырей, в какой-то момент мне стало ясно, что мы с Бу злоупотребляем гостеприимством инструктора. Скрепя сердце, я попрощалась с теми, кто нас так долго терпел, но от идеи подготовить Бу к тому, чтобы он помог моему брату, не отказалась. Я просто решила найти для своего песика другую группу, возможно, более базового направления.

Но первым делом мне предстояло научить Бу без паники садиться в грузовик, чтобы привозить его на занятия в более восприимчивом состоянии. В качестве официальной служебной собаки Чака ему предстояло спокойно располагаться в машине на полу, у его ног. Таким образом, это в любом случае было неотъемлемым элементом обучения Бу.

Каждый раз, когда я возвращалась домой с работы, все три собаки взволнованно и радостно выскакивали меня встречать. Мне пришло в голову, что это можно использовать для учебы Бу.

Очень полезным элементом дрессировки является установление ассоциаций между страшными и очень увлекательными ситуациями. Это, сам того не подозревая, и делал Чак, когда предпринимал попытки побороть мой страх воды. Он снова и снова приводил меня в бассейн, но никогда не заставлял входить в воду глубже, чем я сама того хотела. Он также регулярно покидал глубокую часть бассейна, подплывая ко мне, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Тем самым он создал определенную ассоциацию — посещая страшный бассейн, я получала возможность проводить время с братом.

Мой план в отношении Бу был прост: если он сможет приблизиться к пугающему его грузовику, он получит возможность беспрепятственно приветствовать меня столько, сколько захочет, и в его мозгу начнет закрепляться приятная ассоциация. Я изложила свой план Лоренсу, который рассмеялся и заметил:

— Возможно, это именно то, что необходимо этой маленькой обезьянке.

В такие моменты, когда Лоренс придумывал для Бу прозвища, я видела, что он начинает привязываться к малышу, даже если сам он этого и не признавал.

Я припарковала грузовик на подъездной дорожке, заглушила двигатель, но не вышла из машины. Все три собаки лаяли. Бу вносил в этот шум свой посильный вклад при помощи привычных, напоминающих подвывание «вуф… вуф… вуф…» Лоренс выпустил из дома одного Бу, который бросился бежать ко мне, но замер, осознав, что я все еще нахожусь внутри жуткой коробки. Я поняла стоящую перед ним дилемму: чтобы поздороваться со мной, ему было необходимо поставить лапы внутрь страшной штуковины. Спустя несколько мгновений, на протяжении которых внутренняя борьба явственно отражалась на его физиономии, он осторожно подошел к грузовику и так же осторожно поставил в него лапы. Я угостила его всем, чем могла, сопровождая это ласковым почесыванием.

Поскольку мое возвращение домой неизменно приводит Бу в восторг, с этого момента грузовик начал вызывать у него по-настоящему позитивные ассоциации. Машина постепенно превращалась в замечательную железную коробку, доставляющую меня домой. Думаю, даже доктора Павлов и Премак[7] одобрили бы то, как я использовала себя саму в качестве главного поощрения в процессе борьбы со страхом, который вызывал у Бу грузовик.

Приблизительно через месяц Бу перешел от просто запрыгивания в машину с целью поприветствовать меня, поиграть, а впридачу получить лакомство к медленному катанию взад-вперед по дорожке. При этом я продолжала напичкивать его угощениями, а он в ответ сохранял радостное и спокойное расположение духа. Вот оно! Я поняла, как можно вводить собаку в потенциально пугающую ее ситуацию, одновременно избегая перевозбуждения. У меня это получилось!

* * *

Я записала Бу в группу базовой подготовки, которую также вел инструктор из моей организации. В этой компании мы продержались целых две недели. Бу по-прежнему оставался пыхтящим обезумевшим лунатиком, рвущимся с поводка и пытающимся вовлечь всех окружающих собак в увлекательную игру. Но по крайней мере он больше не был насмерть перепуган грузовиком. Помещение для занятий было тесным, и собаки толклись буквально друг у друга на голове. В результате сосредоточиться было трудно всем, а не только Бу. Одна нервная австралийская пастушья собака особенно сильно невзлюбила Бу и при каждом удобном случае начала бросаться на него, так громко щелкая зубами, что это пугало не только Бу, но и меня.

Ситуация была весьма щекотливой, и это не позволяло мне обратиться к инструктору с просьбой сделать что-нибудь с агрессивным поведением упомянутой собаки. Опасаясь того, что Бу утратит свою приветливость и общительность, что у него разовьется страх перед другими собаками, если австралиец будет продолжать угрожать ему на каждом занятии, я перестала посещать эту группу. Я поняла: хорошо обучить Бу всем необходимым навыкам смогу лишь я сама.

Я начала брать Бу на свои собственные занятия, предоставляя ему возможность самостоятельно развлекаться в вольере, пока я занята, и возясь с ним между уроками и по их окончании. Основной проблемой продолжало оставаться то, что, не считая подъездной дорожки, он не брал у меня лакомства за пределами дома. Его внимание легко рассеивалось, а когда мне удавалось привлечь его к себе, в этом уже не было никакого смысла — не получалось закрепить успех, поскольку Бу отказывался от угощения.

Инструкторы располагают двумя способами заставить собаку сосредоточиться. Прежде всего, это вознаграждение в виде угощения или игрушки, которое используется для привлечения внимания. Если же собака продолжает игнорировать дрессировщика, он может прибегнуть к наказанию, к примеру, дернув за поводок, или использовать что-нибудь похуже. Все инструкторы традиционной школы в один голос твердили:

— Ты должна быть строгой, чтобы он понял, кто тут хозяин.

Послушав их, я купила для Бу пластмассовый ошейник-удавку. В тот единственный раз, когда я его применила, Бу, вопреки ожиданиям, не переключил внимание на хозяйку, а еще больше отдалился, скрывшись в своем мире, недоступном для меня, том, в котором считал себя невидимым для окружающих. Точно так же поступала в детстве я, уходя в себя и закрываясь от травмирующих событий. Поразмыслив над происходящим с этой позиции, я пришла к выводу, что мне придется изыскать для обучения Бу рычаги поэффективнее боли и страха. Научные исследования ясно показывают, какие методы работают и почему. Они же предсказывают возможные последствия наказаний, среди которых могут быть сравнительно легкие реакции, подобные практикуемому Бу уходу в себя, но также и серьезные нервные срывы, и прямая ответная агрессия. Я с радостью вернулась к позитивным поощрениям и начала упорную работу над воспитанием в Бу уверенности в себе, освоением им новых навыков и согласием принимать угощение в постоянно усложняющихся условиях.

Темпы обучения Бу были убийственно медленными, особенно на фоне быстро прогрессирующей болезни Чака. Я и думать не хотела о том, что не успею предоставить брату помощь. В письмах и беседах все продолжали строго придерживаться правил этикета, принятых в семье Эдвардс, — ни малейшего обнаружения чувств, никакой личной информации и прочих неуместных подробностей. Никто никогда не говорил об усугубляющемся состоянии Чака. Упоминались лишь новые его потребности: полная зависимость от компьютера в процессе общения, необходимость оснастить дом пандусом для инвалидной коляски, а также тот факт, что очень скоро он уже не сможет работать. С учетом того, что произносилось вслух и что умалчивалось, было нетрудно понять, с какой ужасающей скоростью прогрессирует болезнь.

Одним из достижений на той стадии обучения Бу стало то, что он заинтересовался людьми. Он полюбил ходить на длительные прогулки и ездить на занятия, потому что это предоставляло новые возможности для общения. Я просто должна была научиться поощрять его за пределами дома. Однажды я подумала: У меня совершенно нестандартная собака, почему же я пытаюсь использовать стандартные способы поощрения? Тогда я надела на руку вывернутый, застегивающийся на молнию мешочек, сунула пальцы в банку с арахисовым маслом, сгребла целую пригоршню этого деликатеса и снова вывернула мешочек изнанкой внутрь. Позже, когда мы вошли в зоомагазин, я попросила Бу сесть, держа у него перед самым носом восхитительно благоухающий мешочек. И он сел! Самым первым вознаграждением для него стал именно запах. Затем он получил капельку масла на нос, что означало, что он может дополнительно насладиться, облизнувшись. Он снова уселся, ожидая вознаграждения, и я поняла, что изыскала способ поощрять Бу.

Волшебное ароматное вознаграждение в виде мешочка с арахисовым маслом (или, если у вас аллергия на арахис, со сливочным сыром или ливерной колбасой) оказывает воздействие на мозг собаки, пока она обнюхивает потенциальное угощение. В носовых полостях собаки имеется около двухсот пятидесяти миллионов обонятельных рецепторов. Для сравнения: у людей их всего лишь от пяти до сорока миллионов. Благодаря тому, что у собак очень большая часть мозга, начиная от переднего мозга и заканчивая лимбической системой (на полпути между которыми располагается наш старый друг — шишковидная железа, записывающая эмоциональные реакции организма на те или иные события), задействована в обработке запахов, резкие ароматы способны встряхнуть собаку и заставить сосредоточиться в тех случаях, когда все остальные рычаги не работают. Дело обстоит так, как будто дверь в думающую часть мозга плотно заперта эмоциями. Суперпахучие угощения несколько ослабляют эмоцию, позволяя нам чуть-чуть приоткрыть дверь туда, где осуществляется процесс мышления. Мозг собаки как бы говорит: «Я просто обязан полаять вот на это! Я должен полаять, и я сделаю это прямо сей… а-а-а, арахисовое масло? Интересно-интересно. Может, стоит взглянуть? Погоди-погоди, кажется, я кого-то собирался облаять? Да ладно, займусь этим позже. А сейчас мне предлагают арахисовое масло. Арахисовое масло, мням-мням. Ты сказала, сидеть? Ну конечно, я сяду. Ведь за это мне дадут арахисовое масло!»

Мешочки с вкусняшкой работали неплохо, но панацеей не стали. На умения Бу положиться было невозможно, и особенно это касалось самых базовых навыков, например привычки проситься на улицу. У него случались периоды безупречного поведения, после чего могла последовать целая неделя луж и куч. Вывести его в нужный момент не удавалось, потому что нужных моментов не существовало. Никакой стройной системы опорожнения у него не было. Поэтому я стала выводить его всякий раз, как только он моргнет. Лоренс возмущался, утверждая, что, если я буду придерживаться этой линии постоянно, Бу никогда не научится терпеть, ожидая возможности «вынести» все во двор. На это я отвечала, что не могу запирать его на целый день в клетку только потому, что ему не удается научиться терпеть в доме. Он просто станет писать в клетке. Порой я выходила с Бу на улицу, потому что мне казалось — ему необходимо облегчиться, но какой-то запах или звук мог так его очаровать, что он напрочь забывал о своей нужде и замирал, уставившись в пространство. В итоге на туалетное обучение Бу нам потребовался целый год.

Постепенно разочаровываясь и впадая в уныние, я все же продолжала работать над другими навыками, которые могли пригодиться Бу и Чаку. Распоряжение принести какой-то предмет — это целая цепочка базовых команд. В данном случае это команды «Выйди!», «Возьми!», «Неси!», «Дай!». Бу великолепно все отдавал, но гораздо хуже брал. Однажды я заметила, что он быстро трусит мимо меня, низко опустив голову. Обычно это указывало на то, что он держит в пасти нечто, с чем не хочет расставаться.

— Брось, — подозрительно произнесла я, и он выронил из пасти мою швейную подушечку, утыканную булавками и иголками.

За это он получил длинную тираду, состоящую всего из двух многократно повторенных слов: «Хороший мальчик!», и огромную порцию угощения, призванного сообщить ему, как хорошо он поступил, выронив добычу.

После того как вы добились от собаки надежного понимания команды «Принеси!», необходимо помочь ей запомнить названия предметов, которые она будет подавать своему хозяину. Бу по-прежнему не умел по команде поднимать и куда-то нести предметы, поэтому рано было знакомить его с их названиями. Пока его ставила в тупик цепочка, из которой состоит команда «Принеси!». Мы также отрабатывали команду «Тяни!», необходимую собакам, которым предстояло открывать двери или шкафы, оснащенные специальными ремешками, и помогать людям одеваться или раздеваться. Бу умел тянуть только мои носки. По моей просьбе он стаскивал носок с моей ноги и ронял его на пол. Затем я снова надевала носок, и все повторялось. Но когда речь шла о чем-то, не надетом на мою ногу, его смущало сопротивление, ощущавшееся на другом конце ремешка или веревки. Я надеялась, что это само собой исправится параллельно с его физическим развитием, но ничего не менялось. Он не умел тянуть, не умел поднимать предметы, не умел приберегать свои «подарки» до того момента, как его выпустят на улицу. Мы завязли в трясине, и мне казалось, что все мои планы и надежды идут прахом.

* * *

Ответ пришел неожиданно. Однажды мы с Данте и Бу прогуливались в компании двух ветеринаров из местной клиники, Синди и Джули. На этой прогулке Данте с присущей ему лазерной точностью распределил свое внимание между мной, двумя черными лабрадорами Синди и золотистым ретривером Джули. Именно лабрадор Синди, Олимпия, в свое время сподвигла пятилетнего Данте на решительные действия, после чего мы всегда следили за тем, чтобы он не оказывался позади нее. Так или иначе, но он навсегда сохранил интерес к ней, затруднявший нам с Синди совместное посещение занятий.

Итак, мы прогуливались, а Бу то и дело бесцельно отбегал в сторону, врезаясь то в пни, то в стволы деревьев, как будто не смотрел или не видел, куда идет. При этом он даже забывал оглянуться, чтобы убедиться, что я все еще где-то поблизости. Когда я его окликала, он просто растерянно оглядывался и, похоже, не мог понять, где я. Всякий раз, когда он отбегал, мне приходилось идти за ним и возвращать его в наш небольшой коллектив. Всю обратную дорогу он трусил своей привычной рысью циркового пони, от которой его полувисячие уши развевались, как крылья птицы. За тот час, что заняла у нас прогулка по прекрасным окрестностям северного Салема, Бу отбежал в сторону не меньше десятка раз. Иногда он уже через несколько секунд возвращался, но, случалось, замирал на месте и, подняв голову, смотрел в никуда.

Спустя какое-то время Джули начала наблюдать за ним более пристально. Она поинтересовалась, всегда ли он бегает этим странным аллюром, придающим ему сходство с цирковой лошадкой. По ее словам, у этой особенности имелось медицинское название — дисметрическая походка.

— Да, — кивнула я, — он так дурачится.

Она начала расспрашивать о его склонности к замешательству, бесцельному блужданию, привычке смотреть в пространство.

— В этом весь Бу.

Джули обернулась к Синди.

— Тебе не кажется, что он страдает синдромом церебеллярной гипоплазии?

Я наблюдала за тем, как два опытных ветеринара прокручивают в голове всю имеющуюся у них информацию.

— Похоже на то, — кивнула Синди.

— Церебеллярная гипоплазия? — нерешительно переспросила я.

Они объяснили мне, что это состояние, которое возникает внутриутробно и заключается в том, что на момент рождения церебеллум (часть мозга, известная также как мозжечок) не успевает закончить свое формирование. У людей симптомы церебеллярной гипоплазии могут включать задержку развития, умственную отсталость, атаксию (нарушения координации), склонность к припадкам, тугоухость, сниженный мышечный тонус и многое другое. Симптоматика у собак, хотя несколько и отличается, в целом сходная.

Они сказали, что именно этим состоянием могла объясняться плохая обучаемость Бу, его необычная, с высоким подниманием лап неуклюжая походка, рассеянность и неспособность сосредоточиться. Было похоже на то, что проблемы Бу со зрением носят неврологический характер, острота зрения снижена. Поскольку частью церебеллярной гипоплазии являются затрудненность движений и тремор, теперь становилось ясно, почему Бу порой просто замирал на месте. Скорее всего, он пытался удержать равновесие. Я поняла, что годовалому Бу приходится намного труднее, чем я могла предположить.

Слушая Джули и Синди, я от изумления даже рот раскрыла, а мое сердце пыталось воспринять совокупность того, что следовало из этого диагноза. С одной стороны, у меня появились основания полагать, что медленное обучение Бу объяснялось вовсе не тем, что я никудышный учитель. Скорее всего, произошло совершенно обратное: мне удалось, пусть и медленно, многому обучить собаку с пороками развития. Я также должна была отметить заслуги Бу. Он изо всех сил старался соответствовать моим требованиям, несмотря на то что ему приходилось очень тяжело. Меня охватила неописуемая гордость за упорство своего ученика. С другой стороны, я была вынуждена взглянуть в лицо фактам. Мне пришлось признать, что эта псинка никогда не сможет освоить все необходимые навыки для того, чтобы стать служебной собакой и помощником Чака.

Я также поняла, что между мной и Бу много общего. Возможно, он был призван помочь мне залатать мои старые эмоциональные раны. Ситуация напоминала заезженный прием из старого кино: экран постепенно заполоняет туманное облако — и зритель понимает, что герой мысленно перенесся в прошлое. Слушая рассказ Синди и Джули о церебеллярной гипоплазии, я вдруг услышала голос доктора Маглионе, объясняющий, что мои затруднения при чтении вызваны дислексией и что у меня весьма высокий уровень интеллекта, которому порой мешает проявляться упомянутое нарушение. Я так страстно хотела быть яркой и талантливой, и я знала, что Бу тоже очень хочется выполнить все, о чем его просят, но ни один из нас не мог достигнуть желаемого.

Затем, как и положено в кино, в моей голове зазвучал тихий голос, отчаянно пытающийся пробиться сквозь завесу жалости, которую я испытывала к себе и к Бу. Я вспомнила об одном из множества тестов, которые за несколько недель совместной работы дал мне доктор Маглионе. Я сочла то задание забавным и в итоге потрясла врача результатом, который он назвал блестящим и указывающим на мои выдающиеся способности. Тест заключался в том, что я должна была поместить кусочки дерева разнообразной формы в предназначенные для них ячейки. Все это предстояло проделать трижды — один раз с открытыми глазами, используя свою доминантную руку, второй раз с завязанными глазами, используя все ту же доминантную руку, и наконец с завязанными глазами, используя второстепенную руку. Доктор Маглионе сказал, что впервые в жизни видит такой невероятный результат. Он был потрясен и жаждал как можно скорее поделиться рассказом о моем даре с коллегами. Ни он, ни я не знали, как это можно применить, но у меня обнаружились выдающиеся способности! Позднее, купив машину, я поняла, чем, на самом деле, полезен этот навык. Никто не может уложить вещи в багажник с такой точностью и эффективностью, как я. Но если серьезно, то именно это умение находить и запоминать микромодели сделало меня столь успешным кинологом.

Если у меня имеется какой-то талант, то Бу тоже должен иметь определенные способности. Я просто должна была их раскопать. При этом я не собиралась сбрасывать со счетов или игнорировать особые потребности Бу. Он такой, какой есть, и я намеревалась предоставить ему любую необходимую помощь, чтобы с учетом всех обстоятельств он смог достичь наилучших результатов. Мне было все равно, каким тренером при этом буду выглядеть я. Даешь дурацкие, привлекающие всеобщее внимание звуки!

На мгновение я задумалась над тем, сможет ли Бу быть Чаку просто товарищем. Не служебной собакой, но хорошим компаньоном. Однако для этого ему все равно требовалась серьезная подготовка. К тому же семье Чака не нужна была собака с особыми потребностями, тем более в такое время, когда Чаку с каждым днем становилось все хуже. Бу неизбежно превратился бы для них в обузу. В уютную, любящую, мягкую, но тем не менее обузу. Несмотря на вновь обретенную гордость за питомца, мое сердце было разбито.

Вскоре после того, как я сообщила Лоренсу о диагнозе, который поставили Бу мои приятельницы-ветеринары, я заметила, что его отношение к малышу начало меняться. Может быть, узнав, что Бу страдает церебеллярной гипоплазией, Лоренс понял, что его медленная обучаемость объясняется отнюдь не упрямством и стремлением делать все назло. Просто мозг малыша не позволял ему усваивать уроки в навязанном темпе.

Я впервые заметила перемены в отношении Лоренса, когда однажды вечером вернулась домой и застала следующую картину: супруг носился по дому, держа Бу на руках и гоняясь из комнаты в комнату за Аттикусом и Данте. При этом он издавал звуки, напоминающие гул самолета и обычно издаваемые маленькими мальчиками.

— Ты, кажется, получаешь удовольствие, играя с Бу? — поинтересовалась я.

— Я не играю с Бу, — возразил он. — Я использую его в качестве истребителя, преследующего Аттикуса и Данте.

— Ах, ну да, — кивнула я, пряча улыбку. — И как я сразу не сообразила?

Такие маленькие чудеса доставляли мне много радости.

* * *

Мы взяли Бу к себе на Хэллоуин 2000 года, а в сентябре 2001 года стало понятно, что приближающийся день рождения, скорее всего, станет последним в жизни Чака. Я уже смирилась с тем, что не смогу дать ему ничего, кроме писем и общения на праздники. При помощи интернет-переписки мы вновь вспомнили нашу любовь к старым фильмам. Я подсадила его на научно-фантастический телесериал «Вавилон-5». Мы с Чаком обожали научную фантастику, да и вообще мой брат увлекался как наукой, так и литературой. «Вавилон-5» напомнил нам наши любимые старые киноленты. Ничего лучшего для нас и быть не могло.

Когда я приехала к Чаку в Ломбард на свое, как оказалось, последнее Рождество с братом, я привезла ДВД-диски с несколькими сериями «Вавилона-5». Обычно ни жена, ни дочь Чака на пушечный выстрел не приближались к телевизору с подобным зрелищем на экране. Но на этот раз мы смотрели кино вместе. Возможно, они почувствовали, что это их последний шанс принять участие в освященной долгими годами кинотрадиции Чака и Лизы. Если только возможно найти что-то радостное в подобной ситуации, то несколько таких моментов у нас было. Когда мы не можем говорить, мы изыскиваем иные способы передавать свои чувства и мысли другим людям. Когда Чак смотрел на своих жену и дочь, его глаза говорили красноречивее любых слов. Его любовь к ним и грусть предстоящей разлуки заполняли пространство между ними, в котором больше не было места для слов.

В этот мой приезд жена брата упомянула о той роли, которую играли в жизни Чака кошки. Эти милые создания развеивали его тоску, когда он оставался дома один. Хотя они не могли поднимать упавшие предметы или открывать шкафы, одна из них часами сидела на подлокотнике его кресла, прижимаясь к плечу хозяина. А когда Чак уже не мог протянуть руку, чтобы их погладить, вторая кошка научилась забираться ему под мышку. Она повторяла это снова и снова, как будто взяла на себя заботу и о нем, и о себе. Наблюдать за этим было больно и трогательно. Меня очень огорчало то, что я не смогла дать Чаку Бу. Но я была счастлива, что у Чака есть животные, в общении с которыми он так нуждался.

6

Помощь собак после 11 сентября

Во второй вторник первого для Бу сентября мама и папа летели в Чикаго из Флориды, чтобы повидать Чака в его, как все считали, последний день рождения. Чак родился тринадцатого сентября. (Хэллоуин всегда будет ассоциироваться у меня с появлением в нашей жизни Бу, а тринадцатое сентября навсегда останется днем рождения моего брата). Я была дома, ожидая приезда специалиста по борьбе с насекомыми. Осенью нам всегда приходилось тщательно опрыскивать территорию вокруг дома для того, чтобы пауки, муравьи и прочие ползучие существа с наступлением холодов не решили переселиться в наше теплое жилище.

Бу завершал свой первый год жизни на нашей планете. Его подготовка в качестве служебной собаки для Чака неожиданно и резко завершилась, и в туалет он по-прежнему просился далеко не всегда, но по крайней мере теперь мне была ясна причина.

Когда явился рабочий, я отставила чашку с кофе и воспользовалась ситуацией для того, чтобы поработать над социализацией своих собак. Вполуха прислушиваясь к доносящимся из гостиной утренним новостям, я попросила гостя приласкать собак, особенно щенка. Независимо от того, чем предстояло заниматься в своей жизни Бу, его необходимо было адаптировать к обитанию в обществе. Мужчина с готовностью исполнил мою просьбу, прежде чем спуститься в темный и противный подвал. Этот сентябрьский вторник был самым обычным днем. Мы с рабочим стояли посреди кухни в окружении собак, и он читал инструкцию на баллончике с ядом, которым собирался опрыскивать территорию.

— Вы знакомы с этим веществом? — спросил он. — Мы использовали его в прошлый раз. Оно сохнет около двух часов, поэтому не выпускайте собак во двор.

— Ни в коем случае, — кивнула я, подписывая бланк.

— А вот эта бумага напоминает вам о том, что необходимо следить за тем, чтобы собаки не съели приманку. Я всегда раскладываю ее в недоступных для них местах, но…

— Срочное сообщение, — произнес диктор с экрана телевизора. — Перед вами очень пугающие кадры. Это Всемирный торговый центр. По неподтвержденным сообщениям, какой-то самолет только что врезался в одну из башен Всемирного торгового центра.

Мы замерли, поглощенные возникшим на экране изображением. Слов не было. Мы просто стояли, в ужасе раскрыв рты, глядя прямой эфир какого-то кошмара. Я понятия не имею, как долго мы вместе смотрели эти ужасающие новости, но в какой-то момент парень вспомнил, что он на работе. Он напомнил мне о токсичности аэрозоля, и я кивнула, как будто услышала. Я попыталась позвонить Лоренсу, но телефонные линии издавали частые гудки, что означало, что они либо отключены, либо перегружены.

Я забеспокоилась, вспомнив, что сегодня утром в Чикаго из Флориды должны прилететь мои родители. Впрочем, вскоре в новостях назвали города, из которых вылетели угнанные самолеты, так что по крайней мере об этом я могла больше не волноваться. Но тут возник второй вопрос: успели ли они попасть в Чикаго, прежде чем все воздушное сообщение было прекращено, или их посадили где-то между Тампой и О’Харой?

Я смотрела, как рушатся башни, сначала в режиме реального времени, а затем еще и еще в замедленной съемке. Я вспоминала Перл-Харбор, Хрустальную ночь, Лондонский блиц и другие страшные события времен Второй мировой войны, за которыми последовали месяцы и годы разрушений и отправка миллионов людей в лагеря смерти. Мое воображение уже создавало самые жуткие варианты развития событий. Связь уже была нарушена, воздушное сообщение, наверняка, тоже. Что дальше? Я знала, что отмщение неизбежно, но когда? Нарушится ли ход привычной жизни? Возможно, нас ожидает нехватка бензина? Нехватка продуктов?

Чтобы отвлечься от происходящего ужаса, я решила переключиться на что-то приятное и успокаивающее. А что в этом смысле могло быть лучше работы с Данте? Наша привычная обучающая прогулка в торговый центр могла предоставить возможность и другим людям погладить дружелюбного пса и на несколько минут забыть об этом безумии. Прежде чем выйти из дома, необходимо было вывести Бу, и мы с ним вышли во двор, совершенно забыв о токсинах на террасе и траве. Пока Бу отливал, я внезапно вспомнила о предостережении специалиста, в панике сгребла пса в охапку и бросилась обратно в дом, где тщательно вытерла ему лапы, чтобы он не отравился, облизав с них яд.

Когда мы отправились в путь, Данте расположился на привычном месте в кабине грузовика, свесив набок свой необычно длинный язык. Мы ехали уже десять минут, как вдруг мне стало не по себе. Мое сердце билось очень часто, и я обливалась потом. Вдруг я поняла, что не помню, куда везу Данте. Я часто испытываю затруднения с определением направления. Лоренс даже пометил все деревья на территории вокруг дома, чтобы, возвращаясь с прогулки с собаками, я знала, куда мне идти. Но на этот раз мое замешательство было особенно острым. Даже сейчас, оглядываясь назад, я не понимаю, в каком месте я съехала с шоссе и каким образом очутилась возле пожарной части городка Кротон Фолс. Спасатели в тот мрачный день не находили себе места, стремясь хоть как-то применить свои умения. Едва я, пошатываясь, выбралась из грузовика, как они окружили меня со всех сторон. Я не могла ответить даже на простейшие вопросы — как меня зовут или куда я направляюсь. В любой другой день меня просто спросили бы, кому позвонить, и на этом вся помощь исчерпалась бы. Но в тот день они должны были кому-то помочь, и тут появилась я, безусловно нуждаясь в участии.

«Скорая» доставила в ближайший пункт неотложной помощи меня и Данте, который, «улыбаясь» до ушей, с радостью согласился отправиться со мной куда угодно. Кто-то связался с Лоренсом. В неотложке в тот день было непривычно пусто. Медики были в отчаянии от невозможности немедленно отправиться к упавшим башням. Все рвались оказать помощь хотя бы кому-нибудь. Я, в своем состоянии спутанного сознания, хотя бы ненадолго снабдила их подобной возможностью. Оказалось, что, вытирая яд с лап Бу, я напрочь забыла о себе.

Медики с помощью капельниц очистили мой организм от токсинов. Тем временем Данте успел стать всеобщим любимцем. Как только врачи и медсестры поняли, что я прихожу в себя, они занялись моей собакой. Больных людей они видели каждый день, но Данте… Я подозревала, что сегодня ему предстоит совершить доброе дело, только не знала, каким образом это произойдет. К тому времени, как в больнице появился Лоренс, туман у меня в голове рассеялся, сердце билось нормально и чувствовала я себя как полная идиотка. Но что такое чувство неловкости и смущения по сравнению с тем, что медики, встревоженные и не находящие себе места от невозможности оказывать помощь там, где в ней больше всего нуждались, испытали облегчение от контакта с добродушной и веселой собакой и несколько успокоились, поглаживая густую шелковистую шерсть общительного животного.

* * *

Весь остаток дня я продолжала думать о своем злоключении и о том, как Данте помог медикам и спасателям избавиться от чрезмерного напряжения и страха. Вечером мы с Дианой Пеннингтон уже обсуждали возможность создания команд для оказания психотерапевтической помощи тем, кто выжил после падения башен, работающим на месте трагедии спасателям и членам семей жертв 11 сентября. Мы еще не знали, как будем им помогать, но, как почти все люди нашей планеты, знали, что должны что-то делать. Мы готовили команды из собак и инструкторов, способных облегчать людские страдания и оказывать поддержку, проявляя милосердие. Я лично видела, как легко справился с этой задачей Данте, рассеяв уныние, царившее в пункте неотложной помощи. Мы только предполагали, что могут сделать наши команды для людей, пытающихся справиться с последствиями этого кошмара, вывернувшего их чувства наизнанку.

Всего тремя годами ранее специально подготовленные собаки с инструкторами потребовались Общенациональной организации помощи жертвам. Тогда, в мае 1998 года, один из старшеклассников, накануне убив родителей, открыл стрельбу в школе Терстон, в Спрингфилде, штат Орегон. Двое были убиты, еще двадцать четыре человека ранены. Синди Эхлерс (со своей собакой Бэр) и Сэнди Аррингтон (с Гартом) сделали первые шаги на этом поприще, предложив утешение и поддержку ученикам, учителям и родителям, пережившим эту трагедию. Тем не менее этот вид помощи до сих пор считался неразработанным, и нам не оставалось ничего другого, кроме как начинать его исследовать.

С каждым годом все большее число экспертов осознает, насколько эффективной может быть помощь животных людям, пытающимся справиться с эмоциональными травмами. Животные могут работать с детьми, которые готовятся дать показания на родителей в делах о насилии над ними, оказывать успокаивающее воздействие на психику готовящихся к экзаменам студентов, утешать раковых больных, проходящих химиотерапию, и выступать помощниками психотерапевтов, которые работают с пациентами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. Исследования, проведенные в 2008 году, показали, что после того, как пациенты с психическими расстройствами начали общаться с собаками, 84 % из них сообщили, что их состояние улучшилось, а 66 % снизили количество употребляемых лекарств. Но в 2001 году, веря в то, что собаки могут оказать помощь родственникам жертв теракта 11 сентября и работающим на месте трагедии спасателям, мы опирались лишь на опыт таких первопроходцев как Синди Эхлерс да еще несколько других человек.

В течение ближайших дней мы договорились о сотрудничестве с организациями, занимающимися тем же, чем мы, и частными лицами, такими как Лиз Тил — мой самый первый эксперт и руководитель. Все мы знали, на что способны наши собаки в минуты чужого горя и эмоционального смятения. Мы видели, какую помощь они оказывают во время наших регулярных визитов в дома для престарелых, больницы, психиатрические клиники, детские онкологические центры и другие подобные учреждения. Мы рвались в бой, несмотря на пестроту и разнородность наших рядов, напоминающих батальон, собранный из членов вязального кружка и летчиков-истребителей.

Как только город объявил о создании Центра семейной помощи, у нас появился пункт назначения. В этом центре Красный Крест совместно с другими государственными и частными организациями намеревался оказывать поддержку семьям и близким людей, погибших в башнях-близнецах и самолетах, которые в них врезались. Это превосходное решение позволило собрать в одном месте всех тех, кто был способен помогать людям, пережившим трагедию. Родственники могли обращаться в этот центр за помощью в поиске пропавших. Если поиски оканчивались печально, что, к сожалению, происходило слишком часто, людям требовалось содействие в получении свидетельств о смерти, страховых выплат и иной социальной помощи. Помимо чисто практических услуг, все пострадавшие нуждались в эмоциональной поддержке. Кому-то не с кем было поговорить, кто-то искал людей, способных поговорить с их детьми, кому-то требовалась непрерывная помощь. Мы подозревали, что это событие может обернуться своего рода психологической черной дырой вселенского масштаба. Одновременно мы не сомневались в том, что наши собаки способны удержать многих от погружения в бездонную депрессию и помочь им адаптироваться в их изменившемся мире.

Центру семейной помощи предстояло иметь дело с таким горем, гневом, обездоленностью и смятением, что мы понимали — для создания эффективных команд нам требуется специализированная помощь. Мало кто из нас готовил своих собак к таким всплескам эмоций, которые ожидали нас в этом центре. Инструкторы должны были четко осознавать собственные возможности, чтобы не перегореть, помогая своим собакам справиться с теми эмоциями, которые им предстояло поглощать. Собаки подобны эмоциональным губкам, и инструкторы должны были проложить им путь через глубокие воды человеческого горя, чтобы нашим животным хватило сил оказать помощь, обычно оказываемую профессиональными психотерапевтами.

Мы попросили Лиз Тил и Морин Фредриксон помочь нам понять, с чем могут столкнуться наши собаки в подобной работе и как их должны поддерживать инструкторы. Как Лиз, так и Морин были вовлечены в работу Организации по оказанию психологической помощи с участием животных с момента ее основания. Они помогали разрабатывать принципы ее деятельности и совершенствовать сам процесс психотерапевтических посещений. К следующему после 11 сентября воскресенью комната, в которой работали Лиз и Морин, была до отказа набита инструкторами, стремящимися облегчить последствия трагедии. Мы собирались помогать родственникам, утратившим близких, и спасателям, переживающим эмоциональное истощение от постоянного контакта с горем и смертью. У всех глаза были на мокром месте, когда Лиз рассказала нам ту историю. Она хотела донести до нас мысль о том, что собаки зачастую лучше нас, людей, знают, что необходимо страдающему человеку.

Утром 11 сентября Лиз выгуливала свою собаку в прекрасном ухоженном парке в северном Манхэттене, где и находились башни-близнецы. В это изумительное солнечное утро ранней осени, которое она проводила со своим прелестным кавалер-кинг-чарльз-спаниелем Анни, Лиз ничего не знала о происходящих в нескольких милях к югу событиях. Проходя мимо сидящего на парковой скамье пожилого мужчины, она заметила, что тот склонился над чем-то, похожим на старый транзисторный приемник. Не обратив на это особого внимания, Лиз хотела пройти мимо, но у Анни имелось на этот счет свое мнение. Маленькая четырнадцатифунтовая собачка настойчиво тянула ее к мужчине на скамье. Лиз не понимала, что могло вызвать столь аномальное поведение ее обычно покладистой Анни. Впрочем, годы работы с различными животными научили ее доверять их инстинкту, поэтому она позволила собаке подвести себя к старику. Милый маленький спаниель одним ловким движением запрыгнул на скамью и прижался к мужчине, который так же спонтанно обхватил миниатюрную собачку обеими руками. Прижав к себе животное, он неожиданно заплакал. По-прежнему будучи в неведении относительно того, что происходит, Лиз присела рядом с незнакомцем. Он продолжал обнимать Анни и плакать, уткнувшись лицом в шелковистую шерстку терпеливого маленького создания.

Понимание приходило к Лиз ужасающими скачками. Сначала она заметила татуировку на руке мужчины. Это было многозначное число. Что могло вызвать такие горькие слезы у этого человека, прошедшего нацистские лагеря смерти? — спрашивала она себя. Возможно, он понес какую-то потерю? Возможно, сегодня день какой-то значимой для него одного годовщины? День его освобождения из лагеря? День рождения утраченной любимой? Лиз не могла ни о чем его расспрашивать, и ей оставалось только ждать, пока он немного успокоится. Как будто в ответ на незаданные ею вопросы, мужчина добавил звук в приемнике и протянул его Лиз, чтобы она сама услышала объяснение горю, которое он изливал в шерстку Анни. Они вдвоем сидели на скамье и плакали над этой трагедией и над трагедиями прошлого, пока Анни делала все, что было в ее силах, отдавая им лучшее из того, что только может существовать в отношениях между людьми и животными.

Слушая историю Лиз, я спрашивала себя, действительно ли Данте подходит для работы в Центре семейной помощи. Я разрывалась, осознавая, что мой исполненный кипучей энергии пес сможет многим помочь, однако не будет ли его жизнерадостность неуместной? Возможно, для данной деятельности нужна более кроткая собака, а не этот чудик, сначала облизывающий страдальца длиннющим языком и лишь затем переходящий к «расспросам»? Несмотря на сохраняющуюся работоспособность, ему было уже шесть лет, и его все больше мучила дисплазия тазобедренного сустава. Он, конечно, безропотно стал бы преодолевать вместе со мной расстояние в шестьдесят с лишним миль, отделяющее нас от Центра семейной помощи, но собаки с проблемами суставов плохо переносят длительные поездки в автомобиле. Повороты, торможения и остановки заставляют их балансировать, что создает чрезмерную нагрузку на суставы. Я уже неоднократно замечала, как неловко он порой двигается, и не могла подвергать его дополнительным страданиям. Поэтому я отказалась от идеи привлечь его к посещениям центра.

Собаки известны своей способностью терпеть небольшую и умеренную боль, поэтому порой бывает трудно определить момент, когда у них что-то болит. Мы все видели, как наши собаки с разгона врезаются головой в журнальный столик или другой твердый предмет, что не мешает им продолжать свою беготню. Случись такое с человеком, он немедленно разразился бы жалобами или проклятиями и, уж во всяком случае, на некоторое время приостановил бы свою деятельность. Некоторые люди воспринимают стоическую собачью реакцию на боль как позволение использовать жесткие методы дрессировки. Поскольку они не ощущают боли, значит, не страдают — такая логика свойственна многим. Но реальность такова, что собаки чувствуют все. Существуют стандартные, легко определяемые химические реакции на боль. Возможно, собаки более терпеливы, чем люди, только потому, что, в отличие от них, не извлекают никакой выгоды из открытого проявления своих страданий. Собака, охотящаяся за обедом и в процессе этого получившая какую-то травму, не может позволить себе остановиться и начать жаловаться, потому что в этом случае обед может от нее ускользнуть. Если она хочет есть, то будет продолжать двигаться, а с болью разберется попозже. Инстинктивное поведение наших собак отличается от нашего. Если собака молчит, это необязательно означает, что у нее ничего не болит. Зато рычащая, лающая и ворчащая собака может так реагировать на испытываемую ею боль, а вовсе не защищать территорию или проявлять любую другую разновидность агрессии. Одним словом, собаку, испытывающую сильную боль или боль неустановленного происхождения, нельзя вынуждать работать. Это может привести к ошибкам, среди которых самой незначительной будет игнорирование клиента. Хуже того, собака может оскалить зубы, зарычать на незнакомого человека или даже укусить его.

Освободив Данте от работы, я отправилась в Центр семейной помощи в качестве руководителя команд, чтобы помочь Диане в координации наших усилий. В своем новом качестве я получила возможность наблюдать за тем, как вели себя собаки с приходящими в центр людьми. В мои обязанности входило сопровождать команду, состоящую из хендлера и его собаки, и оказывать ей поддержку. Если им было необходимо пробраться сквозь толпу, моей обязанностью было расчистить им путь. Если кто-то из клиентов пытался монополизировать команду, я должна была вмешаться и сообщить, что в собаке нуждается кто-то еще, но позже она обязательно вернется. Если с клиентом в этот момент происходило нечто, чего нельзя было прерывать, я должна была сообщить другим желающим, что команда задерживается. Мне также надо было постоянно быть начеку: просто удивительно, как некоторые люди, попав в стрессовую ситуацию, способны поступить с собакой.

Одним словом, работы в центре для меня хватало. Не успели мы войти, как нас уже обступили отчаянно нуждающиеся в помощи люди. Сотрудники Красного Креста, вынужденные оставить своих питомцев дома, жаждали внимания наших животных. Даже традиционно выдержанные военные полицейские, дежурящие у входа и в самом здании, и те потянулись к собакам.

— Ой, какой чудесный пес! — заметил один из них.

— У меня был точно такой же! — воскликнул второй. — Можно мне погладить вашего пса?

Одного их взгляда на собак хватило, чтобы эти крепкие мужчины стали ласковыми и сентиментальными.

Было очевидно, что сотрудникам центра помощь нужна точно так же, как и родственникам погибших. Я не смогла удержаться от улыбки, вспомнив, что нахожусь здесь благодаря моему случайному отравлению, которое и навело меня на мысль о возможностях собак. Выходило так, что в тот день писающий щенок Бу придал нам с Данте определенную траекторию движения.

Я успела лично убедиться в том, как важны эти собаки не только для родственников жертв трагедии, но и для сотрудников, и поэтому на все их просьбы позволить погладить собак я отвечала уверенным: «Гладьте на здоровье!» Наши хендлеры знали, что их работа начнется, как только они войдут в здание, потому что каждый, кого они встретят, будет нуждаться в дружеском контакте с животным. Всем, кто оказался в непосредственной близости к событиям 11 сентября, есть что рассказать. Для нас, явившихся в Центр семейной помощи в сопровождении собак, это рассказ о физически ощутимых переживаниях, окутывающих людей подобно тяжелой мокрой одежде, и о том, как общение с собаками немного облегчало их непосильную ношу. Безусловная любовь, которую дарят людям собаки, позволяет нам перед лицом трагедии видеть их чистоту и использовать их как губки для своего горя. Хотя они и не могут устранить проблему, зато могут подарить миг спокойствия. Мы дистанцируемся от окружающего хаоса, в результате чего наше кровяное давление нормализуется, а на сердце становится светлее. Дружелюбно настроенное животное позволяет гладить свою теплую шерсть, успокаивая и утешая нашу израненную душу.

Мы с Дианой также собирали отчеты команд о проделанной работе. Возможно, один из самых потрясающих отчетов — рассказ о работе самой Дианы и ее золотистого Хантера.

Через две недели после падения башен Диана с Хантером находились в детской комнате Центра семейной помощи, общаясь с Бобби, маленьким мальчиком, который до сих пор не произнес ни слова о своем погибшем отце. Мама Бобби и сотрудники центра вполне оправданно переживали за мальчугана. Когда Диана и Хантер вошли в комнату, Бобби что-то рисовал, но тут же отложил карандаши, чтобы подойти к прелестному, покрытому золотистой шерстью существу весом восемьдесят с лишним фунтов.

— Как его зовут? — спросил Бобби.

— Хантер, — ответила Диана.

— Сколько ему лет?

— Почти три года.

— А какая это порода?

Бобби засыпал Диану вопросами. Осознав, что малыш очень скоро исчерпает всю имеющуюся у нее информацию о Хантере, она предложила:

— Хочешь выгулять его?

Бобби, разумеется, тут же согласился, но потом вспомнил, что надо спросить разрешения у мамы.

— Мы можем пойти на прогулку все вместе, — сообщила Диана Бобби и его матери.

Когда во время терапевтического визита мы отправляемся с клиентом на прогулку, он обычно держится за конец поводка, а хендлер — за середину, тем самым контролируя движения собаки. Это позволяет хендлеру служить своего рода буфером. С одной стороны, он предотвращает нежелательное натяжение ошейника или шлейки, а с другой — не позволяет собаке дергать или тянуть клиента. Бобби и его мама, разумеется, не могли пройти через здание Центра семейной помощи в обществе большого ласкового пса без того, чтобы их не остановили. Когда кто-то начинал расспрашивать о великолепной собаке, Диана переадресовывала вопросы Бобби, который успел узнать о Хантере довольно много и точно знал, какие ласки тот предпочитает («вот здесь, ниже левого уха») и какое угощение любит больше всего («собачьи галеты»).

Наконец, после того, как Бобби представил Хантера всем его новоявленным восторженным почитателям, он обернулся к Диане.

— Можно я поведу его к Стене Медведей?

— Ты тут главный, — ободряюще кивнула Диана. — Веди нас, куда хочешь.

— Это вон там, — показал он, подводя команду к упомянутому месту.

Стена Медведей оказалась одним из самых душераздирающих мест, которые я когда-либо видела. Она протянулась почти на целый городской квартал и была сложена из плюшевых медвежат для погибших близких, фотографий пропавших людей и открыток с признаниями в любви и воспоминаниями. Дойдя до стены, Бобби сразу подошел к фотографии отца и обратился к Хантеру:

— Это фотография моего папы. Это мой папа.

— Я понял, это твой папа, — ответила за Хантера Диана.

Мама Бобби заплакала. Диана тоже не смогла сдержать слез, и скоро все трое рыдали.

— Все хорошо, мама, — произнес Бобби, не выпуская из рук поводка Хантера. — Все будет хорошо.

Диана говорит, что в тот момент она подумала: Когда все будет хорошо? — И затем: Какой удивительный малыш! Он еще не справился со своим горем, а уже утешает мать. Бобби повел Хантера дальше, гордо отвечая на все вопросы о собаке. На протяжении целого часа необходимость рассказывать о Хантере позволила мальчику не думать о своей потере.

Никто не может сказать, заговорил бы в этот вечер Бобби о погибшем отце, если бы не золотистый пес, но мы знаем, что благодаря Хантеру этой семье стало немного легче.

* * *

Когда работа хендлеров с собаками в Центре семейной помощи завершилась, различные группы объединили свои усилия, чтобы составить глобальный отчет. Целью его было обезопасить на будущее наших собак и предоставить другим командам возможность пройти соответствующую подготовку, если они хотели быть во всеоружии в следующий раз, когда жертвам несчастного случая или теракта потребуется помощь людей с собаками.

В то время как мы прилагали усилия, записывая всю информацию о нашей работе, я не забывала о том, что дома меня ждет Бу, не вполне еще приученный «к горшку», да и вообще нуждающийся в моем повышенном внимании. Что касается Данте, то мы с ним наносили все больше визитов людям с пороками развития, обитателям дома для престарелых, пациентам дневного стационара и ученикам Образовательного центра для детей-инвалидов в Вестчестере. Возраст клиентов последнего учреждения варьировался от почти младенческого — там находились крохи, едва вставшие на ноги, — до подросткового. Дорога туда занимала сорок пять минут, и это был абсолютный максимум, на который мы с Данте решались, пока боль в суставах не вынудила нас приостановить работу. Но пока мы еще могли туда добраться, длинная дорога себя полностью окупала. Работающие в центре люди оказывали нам всяческую поддержку, и нам было нетрудно разобраться в том, какая помощь требуется от собак тому или иному маленькому человечку. Мы видели, кого присутствие собак радует, а кого нет, а в некоторых случаях нам даже удавалось работать под руководством самых настоящих психотерапевтов.

Именно в Вестчестере я начала понимать, насколько собаки способны заставить выйти на контакт даже самых трудных пациентов. Во время одного из наших визитов физиотерапевт привела на встречу с Данте красивого слепоглухонемого двухлетнего мальчика. Она объяснила, что дети, родившиеся слепыми и глухими, часто держат кулаки стиснутыми. Она надеялась, что желание приласкать собаку позволит малышу расслабиться достаточно для того, чтобы разжать пальцы. Она села на пол, держа ребенка на коленях, а я расположилась напротив, рядом с лежащим на боку псом. Врач протянула ручонки мальчугана к Данте и начала ласково поглаживать живот собаки. В большой комнате для игр, где мы пытались проводить этот умиротворяющий сеанс, царил полный бедлам. Вокруг нас десятки других детишек бегали, играли огромными фитболами, катались на трехколесных велосипедах и качелях, кричали и распевали какие-то песенки. В такой ситуации Данте было трудно спокойно лежать, ни на что не отвлекаясь, но он отнесся к задаче со всей ответственностью. Поскольку малышу было очень сложно проявить свои эмоции, все, чего мы могли ожидать, это то, что он разожмет кулачки, но этого не случилось.

— Как вы думаете… — наконец заговорила врач, так смущаясь, как будто хотела занять у меня денег. — Я хотела сказать… Не будет ли Данте возражать, если Джои погладит его ножками?

— Конечно нет, — отозвалась я. — Данте — пес. Он это любит.

Поскольку Данте продолжал спокойно лежать на боку, я просто немного передвинулась и села ближе к его голове, чтобы врачу было удобнее двигать ножками мальчонки. Она сняла с него туфли и потерла пальчиками ног грудь и живот огромного пса. Тем временем я нашептывала Данте на ухо, что все в порядке и что он молодчина.

Мало-помалу напряженные, зажатые мышцы ребенка начали расслабляться. Мне показалось, что Данте даже начал дремать по мере того, как все тельце ребенка становилось мягким и податливым. Спустя несколько минут мальчик разжал кулачки и прижал ладошки к Данте — одну к его задним лапам, а вторую — к плечу. Врач была потрясена. Все ее прежние усилия ни разу не привели к тому, чтобы ребенок разжал пальцы, а Данте это удалось в считанные минуты. Я тоже несказанно удивилась. И не менее поразилась способности Данте подавить все свои естественные инстинкты в хаосе игровой комнаты, полной детей, велосипедов, качелей, музыки. «Ах, этот шум!» — как выразился бы доктор Сьюз. Данте спокойно лежал, полностью предоставив себя в распоряжение малыша, который в нем так нуждался. Когда этот трогательный момент миновал, Данте просто встал и начал беситься с другими детьми, поскольку это было то, чего они от него хотели.

Когда животное приходит к кому-то в гости, это приносит пользу не только пациенту. Сиделки, хендлеры, да, наверное, и сами собаки испытывают это чувство единения с другими существами, которые в этот момент дышат только ими. Это самый большой дар, который мы можем предложить друг другу, — дар любви.

Прошло уже десять лет с тех пор, как в моей жизни появился Аттикус, показавший мне целительную силу союза человека и животного. Затем настала очередь Данте развить мое понимание целительных способностей собак. Благодаря ему я начала лучше чувствовать этих животных и их язык, а также осознала, что они многому способны научиться и научить. Чему же научит меня Бу? — спрашивала я себя.

7

Обалдуй делает успехи

Какая-то часть меня хотела, чтобы Бу пошел по громадным забавным стопам Данте. Но каждый раз, размышляя о возможностях Бу в качестве собаки-психотерапевта, я упиралась в суровую реальность его медленной обучаемости и нестойкости усвоенных им навыков. Я сомневалась, что он сможет пройти необходимое для этой деятельности тестирование, уже не говоря о том, чтобы справиться с множеством отвлекающих и рассеивающих внимание факторов, связанных с этой работой.

Нет, Бу был создан для того, чтобы просто быть очень любимым и очень избалованным домашним песиком, который обожал устраиваться на ночь в постели между мной и Лоренсом в позе, которую мы назвали «Милашка Бу». (Могу себе представить, сколько охов и ахов вызвало мое сообщение о том, что я пускаю собак к себе в постель. Вообще-то, самая распространенная причина, по которой не рекомендуется позволять собакам лежать на креслах, диванах и кроватях, что якобы делает их агрессивными и склонными к доминированию, на самом деле не подтверждается результатами исследований; более того, на этот счет имеются прямо противоположные сведения. Опрос более чем двух тысяч владельцев собак, проведенный докторами Питером Борчелтом и Линдой Гудлоу, не выявил связи между позволением спать на диванах и агрессивностью. Этот опрос также опроверг несколько других мифов. Тем не менее собаки, которых пускают на кровати, должны мгновенно повиноваться хозяевам, когда их оттуда сгоняют и приказывают лежать на своем месте. Если ваш пес захочет провести проктологический осмотр скунса, как это часто делал Данте, вы будете счастливы, что собака отлично понимает ваш приказ слезть с кровати и расположиться в другом месте, желательно как можно дальше от вас!) Так вот, лежа между нами, Бу прижимался к одному из нас («Милашка Бу») и вытягивал лапы, упираясь в другого («Колючка Бу»). С «Милашкой Бу» спать было одно удовольствие, уткнувшись лицом в его густую теплую шерстку. Тот же, кто имел дело с «Колючкой Бу», на следующее утро просыпался со спиной, покрытой отпечатками его коготков.

* * *

Тем не менее Бу по-прежнему нуждался в социализации и обучении. К этому времени он уже научился довольно неплохо плестись рядом со мной, почти не натягивая поводок. Но все менялось, как только он видел идущего навстречу человека или пса. Тут Бу превращался в тягач, так сосредоточенный на достижении своей цели, что его невозможно было отвлечь никаким количеством арахисового масла. Однажды вечером, когда я выходила из магазина, Бу, которого я взяла с собой, чтобы предоставить ему возможность погулять и пообщаться, мило вышагивал рядом. Вдруг он натянул поводок и потащил меня в противоположном направлении, хотя нигде не было видно ни людей, ни собак. В другое время я просто пошла бы дальше, возможно, слегка дернув за поводок, чтобы Бу снова пошел за мной. Но в этот вечер его поведение меня насторожило, и я решила позволить ему странный каприз. Он промчался через два прохода между стеллажами, повернул в третий и потащил меня дальше.

Добежав до середины ряда, он остановился. Я увидела двух маленьких девочек. Одной было года четыре, второй чуть меньше. Они, обнявшись, сидели на корточках и тыкали пальцами в сторону мчащегося к ним Бу. Тот в своей жизни видел мало детей, и я попыталась замедлить его бег. Но он неудержимо шел к своей цели, и ничто не смогло бы его остановить. Подбежав к заливающимся счастливым смехом девочкам, он остановился как вкопанный, немного отвернулся и открыл пасть, чтобы отдышаться. Он даже не двинулся с места, когда девочки начали его трогать, потом гладить, а в конце концов и обнимать.

Я была в шоке. Передо мной был совсем не тот Бу, которого я так хорошо знала и который извивался, исполняя джигу на конце поводка, чтобы привлечь к себе внимание людей и других собак. Дело было даже не в том, что он начал вести себя исключительно хорошо, а в том, что это произошло внезапно. Просто подобное поведение обычно становится результатом долгих и упорных тренировок. Маленькие дети при виде собаки одного с ними размера или больше либо пугаются, либо приходят в восторг. Пространство между ними и собакой электризуется мыслью Давай поиграем! или О нет! Даже тем собакам, которые умеют сохранять спокойствие в обществе взрослых, трудно не перевозбудиться в присутствии ребенка, и это может привести к травме. Пес-вундеркинд Данте до сих пор не умел умерять свой пыл, когда рядом появлялись маленькие дети. Я годами учила его приветствовать детишек ласковее и осторожнее, чем взрослых, но Бу, руководствуясь исключительно инстинктом и не нуждаясь в дополнительных поощрениях и уговорах, взял и переплюнул своего гениального братишку. Я едва сдержала слезы. Бу совершенно недвусмысленно давал мне понять, что ему больше всего необходимо в жизни. Ему нужны были дети!

* * *

Я сомневалась, что смогу ему это предоставить, поскольку мы с Лоренсом заводить детей не собирались. Зная, что склонность к насилию передается из поколения в поколение, Лоренс считал, что существует лишь один надежный способ не повторить путь своего биологического отца — вообще не иметь детей. Его раннее детство было слишком мрачным, и поэтому даже минимальная вероятность того, что другой ребенок может пережить хотя бы часть пережитого им самим, повергала Лоренса в ужас. Я также знала — моя история болезни плюс его недавно обнаруженные проблемы со здоровьем оставляют мало шансов на то, что нам удастся завести ребенка, как бы сильно этого ни хотелось мне и Бу. Я уже давно смирилась с тем, что получу от жизни только то, что мне положено, и не больше. Меня повергало в изумление уже то, что вообще нашелся человек, пожелавший на мне жениться. И я была уверена, что если в эту семью удастся пробраться еще и детям, то это случится исключительно по воле высших сил.

Поскольку дома никаких детей не ожидалось, все, что мне оставалось, это попытаться воспитать Бу до такой степени, чтобы он смог, подобно Данте, наносить визиты людям, желающим пообщаться с собакой. В этом случае он получил бы беспрепятственный доступ к неограниченно большому количеству детей. Проблема заключалась в следующем: чтобы добиться этого, необходимо было сдать весьма серьезный экзамен. Мир не рождал еще двух таких разных собак, как Данте и Бу. Первый был наделен мощным интеллектом и обучался так быстро, что чаще всего я вообще не могла понять, кто кого учит. Но когда я занималась с Бу, мне казалось, что я пытаюсь сдвинуть с места железнодорожный вагон. Умный и склонный к эмпатии Данте порой превращался в настоящего клоуна и смешил пациентов, удерживая на задних лапах весь свой девяностофунтовый вес. Глядя на его вихляющее тело и развевающиеся уши, от смеха не мог удержаться никто. Но уже во время следующего визита он чувствовал, что от него требуется нечто совершенно иное, и пристально следил за мной, строго выполняя все команды. Бу, напротив, испытывал трудности с концентрацией внимания даже в отсутствие внешних раздражителей. Мне еще только предстояло узнать, способен ли он почувствовать потребности клиентов, является ли его сдержанная непринужденность проявлением эмпатии или же умственной отсталости.

У меня были причины для оптимизма, поскольку малыш Бу делал успехи, когда я занималась с ним и привозила его с собой на работу. Он также научился наконец делать все свои дела за пределами дома. Теперь он умел подавать нам сигналы о том, что ему необходимо выйти. Мне пришлось учить его этому дольше, чем любую другую собаку, и тем не менее этот опыт меня ободрил. Если Бу сумел освоить это, возможно, ему доступны и другие навыки, необходимые для собаки-психотерапевта.

Но, как и прежде, к моему оптимизму примешивалось беспокойство. Что, если Бу окажется более пугливым, чем среднестатистическая собака? Понимая, что ключом к успеху является как можно более полная социализация, я начала брать его с собой на работу еще чаще. Это позволило мне закрепить базовые навыки Бу и заставить его применять их во все более усложняющихся условиях. Закрепление — это проверка качества поведения собаки в различных условиях. Этот процесс не только упрочняет выработанные у нее модели поведения, но и позволяет животному обобщить свой опыт, распространив его на все возможные ситуации. Недостаточно, чтобы собака выполняла команду «Сидеть!» дома. Надо научить ее выполнять эту команду везде.

Процесс обобщения у собак происходит не так, как у людей. Если вы говорите ребенку, что 2 + 2 = 4, он воспроизведет это, куда бы он ни пошел и кто бы его об этом ни спросил. Если бы дети обучались так, как это делают собаки, их образование выглядело бы следующим образом:

День первый: 2 + 2 = 4.

День второй: 4 + 4 = 8.

День третий: полевые испытания! На парковке возле торгового центра — 2 + 2 = 4. В свечном магазине — 2 + 2 = 4. В мебельном магазине — 2 + 2 = 4. В продуктовой лавке — 2 + 2 = 4.

День четвертый: и снова полевые испытания! На парковке возле торгового центра — 4 + 4 = 8. То же самое в свечном магазине, затем в мебельном и наконец в продуктовой лавке.

День пятый: полевые испытания в другом торговом центре! На парковке — 2 + 2 = 4 и 4 + 4 = 8. Теперь в свечном магазине, мебельном и продуктовом этого торгового центра.

В общем, думаю, теперь вам все ясно. На это уходит уйма времени, но другого способа добиться того, чтобы команды выполнялись надежно и в любых условиях, не существует.

Благодаря открытию возможностей арахисового масла Бу наконец-то начал по-настоящему прогрессировать. До этого он садился по команде дома, но даже не слышал меня в классе. Теперь он выполнял эту команду в школе, между моими уроками, а иногда и в других местах! Еще больше меня радовало то, что, попадая в новое окружение и несколько раз лизнув масло, он начинал принимать и обычные угощения, с которыми было гораздо меньше проблем, чем с маслом. Благодаря этому я получила возможность воздействовать на Бу и добиваться от него желаемого поведения. Это приводило меня в восторг. Забавная штука — наши ожидания. Поначалу у меня был длинный список того, чему я хотела его научить, а теперь я чувствовала себя совершенно счастливой, если он выполнял команду «Сидеть!» при наличии отвлекающих факторов.

* * *

Хотя я с удовлетворением работала над поставленной перед Бу новой целью, всякий раз, когда я думала о том, что мне не удалось с его участием помочь Чаку, у меня обрывалось сердце. Никогда не забуду май 2002-го, когда Бу исполнилось полтора года. Мне позвонила сестра. Это напоминало сон, в котором кто-то знакомый появляется в совершенно необычной для себя ситуации. В строгом соответствии с требованиями этикета, установленными в семье Эдвардс, она коротко произнесла:

— Лиз, Чак умер.

Вот и все, не считая информации о похоронах.

Оставив Лоренса с мальчиками, я отправилась в Ломбард, как полагала, в последний раз в жизни. В другой ситуации я остановилась бы у Чака, но на этот раз это показалось мне неправильным. Сестра и ее муж, скрепя сердце, предоставили мне ночлег. Все еще пытаясь снискать ее расположение, перед поминальной службой я помогла им замульчировать грядки в саду, а после похорон угостила обедом в ресторане. Но как я ни старалась, в воздухе продолжала висеть глухая неприязнь.

Прежде чем уехать, я провела какое-то время с семьей брата. Его жена рассказала мне, что однажды, вернувшись с дочерью домой, она увидела, что Чак скончался, сидя перед телевизором, настроенным на канал с научно-фантастическими фильмами.

— В этом был весь Чак, — грустно улыбнулась она.

Мои руки покрылись мурашками. В тот самый день я не пошла на работу и провела его, глядя научно-фантастический канал и занимаясь шитьем. Моего брата не стало, но меня утешала мысль о том, что, когда он умер, мы, скорее всего, смотрели одну и ту же серию «Вавилона-5».

* * *

Потеря близкого человека перевернула весь мой мир, напомнив о том, что многое из того, что в жизни действительно важно, мы слишком часто отодвигаем на второй план. На похоронах Чака его жена вслух прочитала письмо, в котором брат рассказывал обо всем, что сделал бы, если бы ему не помешала болезнь. Он чаще обнимал бы дочь, снова посадил бы у себя в саду помидоры и смастерил бы кухонные шкафчики. Вернувшись домой после похорон, я подумала: Моя кухня лежит в руинах с того самого момента, как в доме появился Бу, а полуразрушенный шкафчик и вовсе стал его манежем. Если болезнь Чака подтолкнула меня к тому, что я поставила перед собой цель и устремилась к ней вместе с Бу, его смерть тоже способна вдохновить меня на новые достижения. Мы с Чаком увлекались научной фантастикой и столярным делом. Даже находясь за тысячи километров от брата, я провела его последние мгновения вместе с ним. Теперь я решила отдать дань уважения брату, смастерив новую кухню, тем самым направляя энергию горя в конструктивное русло. Я сделаю эту кухню, чего бы это мне ни стоило, — подумала я. Борясь с негативными переживаниями, я всегда стараюсь себя загрузить, поэтому, чтобы справиться с горем, я устремилась к работе над кухней и еще более рьяно занялась обучением собаки, вполне способной получить необходимый для активной деятельности сертификат. Если Чак смог получить второе образование перед лицом смертельной болезни, то у меня тем более не было оправданий для отказа от профессионального роста, какие бы сомнения меня при этом ни терзали.

Поставить перед собой задачи обновить кухню и подготовить Бу к получению сертификата оказалось гораздо легче, чем осуществить задуманное. Работа над первой продвигалась крайне медленно. Но вот наконец мне удалось все распланировать, уложить трубы обогревательной системы, накрыв их кафельной плиткой, и установить новую технику. Наступила очередь мебели.

Ожидая машину с кухонными шкафами, я заперла Аттикуса и Данте на втором этаже, но Бу оставила внизу, чтобы предоставить ему возможность поприветствовать новых людей и тем самым способствовать его дальнейшей социализации.

Рабочие, доставившие мебель, пришли при виде Бу в полный восторг. Он вел себя просто превосходно, бегая за ними своей забавной рысью, хлопая ушами, наблюдая за тем, как они заносят в дом ящик за ящиком, и как будто следя за тем, чтобы все оказалось на положенном месте. Наконец он решил, что весь процесс требует от него гораздо более полного участия, и начал провожать их к фургону и обратно. Убедившись, что он занят делом, я позволила себе сосредоточиться на бесконечном потоке коробок, поступавшем в мой дом. Находить для них место, одновременно сохраняя какое-то минимально необходимое для жизни пространство, становилось все труднее, и наконец передо мной встала неразрешимая проблема: мой дом был очень мал, а ящиков было слишком много.

Когда рабочие уехали, я окликнула Бу, но он исчез. Безрезультатно обыскав все комнаты, я выпустила Аттикуса и Данте, рассчитывая на то, что они обнаружат его в этом лабиринте из коробок. Безуспешно. Мы высыпали во двор, но Бу не было и там.

— Простите за беспокойство, — обратилась я к водителю фургона, когда он ответил на мой звонок, — но у вас в машине случайно нет безбилетного пассажира?

— Нет, мэм, — откликнулся мужчина. — Когда мы запирали фургон, он был пуст. Это точно.

Я в панике позвонила на работу Лоренсу. Он бросил все дела и выехал домой — помогать разыскивать нашего исчезнувшего малыша. К этому времени поиски Бу продолжались уже не менее получаса. За это время, с учетом его проблем со зрением и прочих отклонений, он мог забрести куда угодно без малейших шансов найти обратную дорогу домой. Я тщетно пыталась успокоиться. Бу всегда шарахался в сторону от звука машин. Но что, если он отбежит от одной машины лишь для того, чтобы врезаться в другую? Настало время сесть за руль и начать прочесывать окрестности в надежде, что он еще жив. Наш дом находится на возвышении в четверти мили от дороги и со всех сторон окружен лесом и небольшим болотцем.

Спускаясь с холма и уже приближаясь к дороге, я увидела посреди заболоченного участка леса маленького, очень темного оленя. Подъехав ближе, я поняла, что это вовсе не олень, а наш малыш Бу, радостно и беспечно обнюхивающий эту новую для него территорию. Крича и размахивая руками от радости, я бросилась бежать по болоту. Должно быть, я выглядела при этом совершенно нелепо. Подхватив Бу, я понесла его к машине. В этот момент я осознала, что бегу, несу на руках Бу, да еще и дергаюсь, как ненормальная. У меня много лет так болели все суставы, что я и не подозревала, что все еще способна на подобную активность. Они и сейчас меня беспокоили, но это нельзя было и сравнить с мучениями, вынуждавшими меня каждую ночь обкладываться пакетами со льдом.

Моя возросшая мобильность в сочетании с ослаблением хронических болей в суставах объяснялась совокупностью целого ряда факторов. Во-первых, мои суставы были в значительной степени избавлены от «общения» с тротуарами Нью-Йорка. Преподавая в собачьей школе, я была вынуждена постоянно двигаться, так же, как и во время дрессировки Бу. Все это способствовало улучшению моего состояния. Хотя и не избавилась от боли совсем, теперь я делала то, на что уже давно не была способна. В качестве собачьего инструктора я могла по два часа подряд проводить на ногах. Я также взяла на себя дополнительную ответственность по подготовке собак-психотерапевтов, что означало еще плюс два часа подвижности. Кроме того, я вместе с Данте наносила визиты клиентам нашей организации. В сумме все это давало от четырех до шести часов активности в неделю. Поскольку в это время я занималась любимым делом, мой мозг блокировал боль. Таким образом, я лично наслаждалась плодами собачьей психотерапии.

* * *

Открытие, сделанное мной в тот день, когда мы чуть не лишились Бу, позволило мне взглянуть на себя и свою работу со стороны. Впервые я осознала, что, возможно, правы те, кто говорил, что у меня есть способности к дрессировке собак. Заблудившись во время доставки кухонных шкафов, Бу позволил мне увидеть в себе нечто, о существовании чего я и не подозревала. Я незаметно перестала быть калекой, нуждавшейся в шейном корсете и трости для того, чтобы добираться в город и обратно. Новые ощущения позволили мне предположить, что я способна справиться с работой, требующей некоторой физической активности, и что, возможно, я действительно создана для этой работы.

Мне слишком настойчиво вбивали в голову, что я ни на что не годна, поэтому теперь трудно было удержать в себе это новое знание. Но вылезло наружу мое упрямство, и вскоре я решила, что способна добиться признания в качестве настоящего профессионала.

До этого момента все решения, которые я принимала во время обучения Бу, а также других собак, диктовались поверхностной начитанностью и внутренним чутьем. История моей собственной жизни заставляла меня сомневаться в том, что дрессура с помощью наказания (с применением строгих ошейников, ошейников-удавок и электронных ошейников) способна создать обстановку доверия между собакой и дрессировщиком. Я знала, что в моем случае методика, использующая наказания, оказалась неэффективной. Я подозревала, что с собаками дело обстоит точно так же.

Приступив к учебе, я обнаружила, что мое чутье подтверждается научными данными. Я прочла все, что смогла раздобыть, по теории познания, методике выработки условного рефлекса, классическом формировании условных рефлексов, дрессуре с помощью кликера, изменении поведения, десенсибилизации и условно-рефлекторной терапии. Я узнала, что исследования реакций лабораторных животных на наказание (боль, страх) и положительное подкрепление (еда, игра, ласка) не только подтвердили мою интуитивную правоту, но и дали ей биохимическое обоснование.

Неврологические реакции на страх и боль, как в мозгу, так и в теле, попадают в общую категорию стрессовых реакций. Нейрохимические вещества и гормоны, выделяющиеся под воздействием средних и сильных стрессовых раздражителей, препятствуют усвоению материала (если только мы не говорим о воспитании под воздействием жгучей боли и сильнейшего стресса, являющемся мощным обучающим приемом, что, впрочем, неприменимо к дрессуре собак). Методики позитивного подкрепления не вызывают такого сильного выброса стрессовых гормонов, зато стимулируют выделение веществ, ассоциирующихся со счастьем. Их использование облегчает обучение, делает его более эффективным, а результаты — более долговременными.

На тот момент я уже была членом Ассоциации тренеров домашних собак, подразделением которой является Сертификационный совет профессиональных тренеров-кинологов. Он был основан с целью тестирования и подтверждения квалификации хендлеров на всей территории страны и одновременно предоставлял владельцам собак возможность разыскать этих профессиональных тренеров. Я предприняла попытку сдать экзамен на получение сертификата профессионального тренера-кинолога, когда Бу исполнилось два года. Мне самой казалось, что я выжила из ума. Речь шла об экзамене, состоящем из двухсот пятидесяти вопросов, проверяющих знания по теории, этологии, методике дрессуры, инвентарю и условиям содержания животных. Только для того, чтобы получить право на попытку сдачи этого экзамена, тренер должен был иметь за плечами не меньше трехсот часов подтвержденного независимой организацией тренерского опыта в качестве ведущего или единственного инструктора, наряду с рекомендациями от клиентов, коллег и профессиональных ветеринаров. Я лично была знакома с несколькими опытными тренерами, которые раз за разом проваливали этот экзамен и записывались на пересдачу.

Я сдала его с первой попытки. Возможно, я действительно успела стать неплохим тренером.

* * *

С удостоверением профессионального тренера на руках меня было уже не остановить. Я начала коллекционировать сертификаты инструкторов и экспертов различных категорий и организаций. К тому времени, как Бу исполнилось два с половиной года, я стала профессиональным тренером-кинологом, обладающим всеми «верительными грамотами», которые хоть чего-то стоили. Большинство моих титулов и дипломов ничего не значили для людей за пределами кинологического сообщества, но мне, а также всем остальным членам собачьего мира они сообщали о том, что я занимаю свое место на законных основаниях и кое в чем разбираюсь. Наступило время создавать свою собственную фирму. В знак уважения к собакам, которые так много мне дали, я назвала ее «Школа трех собак».

Теперь, когда я хорошо знала свое дело и обладала всеми необходимыми регалиями, подтверждающими мои знания, я снова взялась за обучение Бу. Наши занятия были очень похожи на то, что мы делали, когда я еще надеялась подготовить его в качестве служебной собаки. Только на этот раз основной упор делался на социализацию и обобщение его навыков, к тому же мои ожидания гораздо больше соответствовали его возможностям. Я знала его сильные стороны (контакт с людьми) и его слабости (освоение новых навыков). Я должна была начать работу с его сильными сторонами, постепенно заманивая его в категорию навыков.

Бу обладал исключительной способностью мягко и обезоруживающе поздороваться с маленьким ребенком, а потом просто стоять рядом (его знаменитому взгляду в пространство наконец-то было найдено применение!), пока малыш гладил его, восторгался им, пытался заплести его шерсть в косички или начинал игру в индейцев и ковбоев. Это выглядело в точности так, как раньше, когда он выходил на улицу и смотрел в никуда с растерянным и радостным видом. Но когда его ласкали дети, источник его радости был совершенно очевиден — любовь и забота, которую он дарил и получал. Когда его теребили дети, которых мы встречали в магазинах или парках, он оставался совершенно спокоен и стоял, слегка изогнув тело (верный признак расслабленности, потому что, когда собака напряжена, ее тело всегда натянуто как струна) и приоткрыв пасть. Он никогда не совершал резких движений и не подходил к малышне слишком близко, чтобы никого не испугать. Для многих детей Бу был единственной собакой, которую они не боялись гладить. Он никогда не скакал вокруг них, не махал лапами и не пытался их облизать. Одним словом, не пугал их своим поведением. Для других детей он был хорошим товарищем. Позволяя ребятне делать с собой все, что угодно, он олицетворял мечту любого родителя. Очень важно помнить, что фраза «Я хочу собаку, которая будет позволять моим детям делать с собой все, что им вздумается» является выражением малореалистичных ожиданий. Опасно рассчитывать на то, что все собаки будут терпеть то, что могут сделать с ними ребятишки. Без специальной подготовки многие животные могут не выдержать и сообщить ребенку, что им что-то не нравится, единственным доступным для них способом — зарычав, залаяв или щелкнув зубами.

Бу потребовался еще один год специализированной подготовки, прежде чем я сочла его готовым посещать занятия для собак-психотерапевтов. Мы с Дианой вели эту группу по очереди, и, поскольку наступила очередь Дианы, я записала Бу в число ее учеников. Это позволяло мне уделить все время занятия только ему. Как и прежде, большую его часть я тратила на то, чтобы отвлечь внимание Бу от других собак и сосредоточить на себе. Хотя теперь это давалось мне легче и булькающие звуки я издавала значительно реже, все же это был серьезный труд.

Основное же отличие заключалось в том, что теперь я не бичевала себя, когда успехи Бу были менее поразительными, чем мне хотелось бы. Я просто работала с ним в его собственном темпе. Если нам приходилось проходить один и тот же материал несколько раз, меня это не волновало. Бу научил меня быть терпеливой и не торопить события. Это был впечатляющий урок кротости и смирения. Хотя житейские события могут часто выходить из-под нашего контроля, в нашей власти позволить им быть такими, какими они должны быть. Благодаря Бу я вспомнила молитву о душевном равновесии, которую выучила в Обществе анонимных алкоголиков: «Боже, дай мне душевных сил, чтобы принять то, что я не в силах изменить, мужества изменить то, что я изменить могу, и мудрости всегда отличать одно от другого». Я неизменно ощущала на себе могучую силу этой молитвы, рожденной еще в пятом веке.

Каждый день, занимаясь с Бу, я вспоминала эти удивительные слова. Я знала, что никогда не смогу сделать из моего малыша блестящего собачьего интеллектуала наподобие Данте, но я не сомневалась, что, если буду гнуть свою линию, он вполне способен стать прекрасным собачьим психотерапевтом. Все, что от меня требовалось, — это последовательность и терпение.

* * *

Группа, которую посещал Бу, готовила собак для двух основных видов работы — деятельности с привлечением животных и психотерапии с привлечением животных. Я также люблю включать сюда третью категорию — обучение с привлечением животных.

Первый вид — это самая распространенная категория посещений. Как правило, хендлер с собакой посещают человека в больнице или доме для престарелых. Все, чего ожидают от такого визита, как персонал заведения, так и клиент, — это появления ласковой собаки, способной украсить день, может быть, снизить кровяное давление и уж точно вызвать на многих лицах улыбки. Визиты собак не прописываются врачами, их не заносят в истории болезни, но их мощное благотворное воздействие на здоровье пациентов бесспорно.

Психотерапия с привлечением животных, напротив, подразумевает целевое, предписанное врачом взаимодействие пациента и животного, а итоги каждого визита тщательно документируются. К примеру, если врач-трудотерапевт хочет, чтобы пациент поработал над амплитудой движений травмированной руки, он может предложить пациенту двадцать раз погладить собаку правой рукой, а затем левой. Или, если кто-то работает над тонкой моторикой, ему может быть прописана игра «Собери бобы» с приходящей в гости собакой. После того как пациент по одному сложит в чашку все бобы, собака переворачивает чашку, заставляя пациента повторить весь процесс. Конечно, чашку может перевернуть кто угодно, но гораздо интереснее, когда это делает собака.

И наконец, существует такой вид работы, как обучение с привлечением животных. Во время тех уроков, которые мне приходилось посещать, учитель управлял взаимодействием учеников и собак, ставя перед ними индивидуальные задачи, и вел записи прогресса, достигнутого каждым из учеников. Так же и специалист, обучающий чтению, может контролировать успехи всякий раз, когда ребенок читает собаке книгу. Таким образом, подобные визиты имеют выраженный обучающий характер.

* * *

Следующим шагом была подготовка Бу к тестированию. Если бы он сдал этот экзамен, я бы зарегистрировала его как собаку-партнера или собаку-психотерапевта. Экзамен состоит из двух частей — оценка навыков и оценка способностей. Собаке вместе с хендлером необходимо выполнить десять упражнений, оценивающих выработанные навыки, а затем перейти к демонстрации способностей животного. В этом тесте каждое упражнение оценивается следующим образом: 2 балла (самый лучший результат), 1 балл (хорошо), НГ (не готов) или НП (не пригоден на роль партнера). Требованиям теста может соответствовать только очень умная, любящая, терпеливая и сопереживающая собака. У меня был Бу.

Спустя несколько месяцев мы завершили учебу, и наступило время сдавать экзамен. Я была знакома с экзаменатором, Лиз, которая относилась ко мне с уважением. Она была первой, кто экзаменовал меня и Данте, и поэтому при виде Бу испытала легкий шок. Я видела, как она слегка прищурилась, сравнивая моего нынешнего ученика с чудо-псом Данте. Но я оставалась спокойной, потому что Бу мог быть лишь самим собой.

В первый раз он разволновался настолько, что провалил экзамен, не сумев выполнить базовые команды. Я этого ожидала, и мы снова приступили к работе. Мы заходили в зоомагазины, ветеринарные клиники, даже в химчистки и маленькие продуктовые магазинчики. В каждом из этих заведений мы выполняли базовые команды, заявленные в первой части экзамена. Иногда мы выполняли их в требуемом порядке, иногда в произвольном. Сдаваться я пока не собиралась.

По мере того как продолжалась учеба Бу, его взаимоотношения с домашними улучшались. Во-первых, он сдружился с Аттикусом. Свою самую любимую игру они устраивали во дворе. Бу стоял неподвижно, глядя на Аттикуса, который тоже не двигался и смотрел на Бу. Наблюдая за ними, я как будто наяву слышала музыку из фильма «Хороший, плохой, злой» и видела перед собой вперившихся друг в друга Клинта Иствуда и Илая Уоллака. Затем один из моих псов совершал короткий резкий прыжок вперед и припадал на передние лапы, слегка отклоняясь в сторону предстоящей погони. И, сорвавшись с места, они начинали наматывать круги по двору и саду. Их морды светились счастьем, тела ходили ходуном, а розовые языки развевались. В какой-то момент Бу останавливался и издавал свое неподражаемое «y-y, y-y, у-у», как голосом, так и позой напоминая завывающего на луну койота. После этого игра стихала. Вернувшись в дом, оба предавались своему излюбленному занятию — попрошайничеству. (Я всегда пользуюсь этой собачьей слабостью, чтобы добиться более стабильного выполнения команд и лучшего поведения). Аттикус и Бу представляли собой комичный дуэт, вежливо ожидающий угощения. Проведя день в погонях и ожидании подачек, Бу коротал вечера, либо лежа на диване у меня в кабинете (опять же в компании Аттикуса), либо сидя со мной и Данте в гостиной.

Но самым главным было то, что Бу наконец-то удалось найти местечко в сердце Лоренса. Хотя заторможенность пса по-прежнему иногда выводила моего мужа из себя, я заметила изменения в его отношении к малышу, когда начала рассказывать ему о других учениках нашей группы.

— Сегодня они снова назвали Бу олухом, — пожаловалась я.

— Кто — они?

Глаза Лоренса сузились.

— Да все та же компания. Я не уверена, что они сказали это в шутку. Мне кажется, что, когда я пытаюсь рассказать им об ограниченных возможностях Бу, они думают, что я все выдумываю.

— Они просто не знают Бу! — возмущенно произнес Лоренс.

Это стало поворотным моментом. Чем больше я рассказывала мужу об издевках над Бу, тем больше он мечтал о его успехах, чтобы доказать всем насмешникам, что они ошибаются. Это был уже не тот человек, который сказал: «Как хочешь, но это будет твоя собака. Я ухаживать за ним не собираюсь». Передо мной был человек, привязавшийся к псу, на появление которого в своем доме он согласился скрепя сердце.

* * *

Прошло чуть больше года после смерти Чака, когда Бу попытался сдать экзамен во второй раз. На этот раз нашими экзаменаторами были Кей и другая Диана (Андерсон). В свое время они записались в группу, которую я помогала готовить вместе с Данте. И я снова отчетливо увидела, что они сравнивают с Данте эту маленькую черную собачку, которая как будто парила на конце поводка, не обращая на меня ни малейшего внимания. Их шок был очевиден. Я вообще терпеть не могу сдавать экзамены, а на этот раз волновалась больше обычного. Мы с Бу уже провалились однажды. Что, если мы будем терпеть неудачу за неудачей? В какой момент я отступлю, задавшись вопросом, насколько нужно все это Бу? Но что-то внутри говорило мне, что мой чудак может стать изумительным психотерапевтом, и я отчаянно хотела помочь ему этого добиться.

— Лиза, дыши, — то и дело повторяла Кей, пока мы с Бу выполняли команды экзамена.

— Ты так напряжена, — наконец произнесла и Диана, — что каждый раз после вдоха задерживаешь дыхание. Не забывай выдыхать.

Тем временем Бу демонстрировал свою обычную рассеянность, лишь изредка оборачиваясь в мою сторону, когда я подавала ему какую-то команду.

Команде «Лежать!» предстояло решить нашу судьбу. У Бу всегда были проблемы с тем, чтобы спокойно улечься на пол, даже когда его ничто не отвлекало. Порой его попытки лечь превращались в душераздирающее зрелище. Из-за церебеллярной гипоплазии он не мог улечься так, как делают это обычные собаки. К тому же на твердом полу он поскальзывался под своим собственным весом, его передние лапы разъезжались, и ему никак не удавалось вытянуть их вперед. Он ненавидел выполнять эту команду на твердой поверхности, но пропустить ее мы не могли. Одна невыполненная команда означала провал.

* * *

Экзамен начался, как всегда, неторопливо. Диана подошла к Бу, чтобы выяснить, как он встречает незнакомого человека и позволяет ли себя погладить. Бу очень хотелось поприветствовать ее, но ему удалось сохранить спокойствие, пока она пожимала мне руку. Поздоровавшись со мной, Диана погладила его по голове и спине и принялась легкими касаниями трогать все его тело, чтобы убедиться в том, что он не возражает против близкого контакта с незнакомыми людьми. Бу с удовольствием воспринял ласки Дианы, хотя его несколько смутило то, что ему не позволяют поиграть с этим замечательным новым другом. Нам предстояло продемонстрировать все наши умения. Наступило время «выйти на прогулку». Радостно похлопывая ушами, Бу протрусил рядом со мной мимо ярких пластиковых конусов. «Мы» доказали, что способны гулять на поводке без строгих окриков и физического сдерживания. Теперь рядом с нами появились волонтеры. Мы с Бу должны были «пройти сквозь толпу», состоящую из незнакомых людей, не пугаясь и никем чрезмерно не интересуясь. Следующий тест проверял «реакцию на отвлекающие факторы». Бу не обратил ни малейшего внимания на даму в ходунках, быстро промелькнувшую перед нами (хотя, возможно, он ее просто не увидел). Когда со стола с грохотом свалилась папка с бумагами (фактор шума), Бу обернулся (как и все, кто присутствовал в комнате), но я его успокоила, и он тут же овладел собой.

Мы приблизились к решающим заданиям. Следующие четыре испытания включали внушающую мне ужас команду «Лежать!» (впрочем, «Сидеть!» у нас получалось не лучше).

— Сидеть! — произнесла я своим особенным тоном.

По мнению Дианы Пеннингтон, такие интонации используются для того, чтобы предложить заглянувшему в гости соседу чашечку чая.

Бу чудесным образом высидел положенные три секунды, и перед нами вырос наш главный противник.

— Бу, лежать! — произнесла я, дублируя команду жестом руки.

Мое сердце колотилось так сильно, что мне с трудом удалось сдержать дрожь в «предлагающем чашечку чая» голосе.

Бу начал вытягивать передние лапы, готовясь уложить на пол грудь. Есть! — подумала я. Но тут его внимание привлекли волонтеры, готовые обласкать его за успех в первой части экзамена. Я уверена, что он задался вопросом, почему бы вместо того, чтобы ложиться на холодный пол, ему не пойти и не поиграть с этими замечательными улыбчивыми людьми.

— Лежать! — повторила я, несколько резче подчеркнув команду соответствующим жестом, но сохранив приветливый и любезный тон.

Очень важно, приходя к кому-то вместе с собакой, придерживаться подобных интонаций, вместо того чтобы выкрикивать команды. С точки зрения клиента это было бы очень некрасиво, кроме того, собака может разнервничаться, что в подобной работе недопустимо. Если во время дрессировки наш голос звучит мягко и доброжелательно, животные привыкают выполнять команды, отданные спокойно и дружелюбно. После второй команды Бу отвернулся в сторону.

Нет, нет, нет! — подумала я.

Но у нас, как в бейсболе, есть три попытки.

— Лежать! — снова произнесла я.

На этот раз жест рукой был весьма красноречив, но голос сохранил всю мягкость интонаций. Я замерла в ожидании. В комнате воцарилась такая тишина, что я почти услышала мысли волонтеров, побуждающие Бу поскорее улечься на пол.

Он снова начал медленно вытягивать передние конечности, замер… но на этот раз лапы продолжили свое скольжение вперед. Затем он изогнул заднюю часть туловища, что позволило ему окончательно уронить себя на пол. Плюх! К счастью, звук (как и его отсутствие) не играл никакой роли при выполнении этого задания.

Бу должен был задержаться в этой позе на три счета.

— Один Миссисипи, — произнесла Кей.

Все присутствующие затаили дыхание.

— Два Миссисипи.

Пожалуйста, Бу, ну пожалуйста! — мысленно умоляла его я.

— Три Миссисипи!

Комната взорвалась восторженными возгласами. Я едва не расплакалась. Но нам с Бу предстояло выполнить еще целую дюжину заданий, чтобы окончательно сдать экзамен, и я не хотела, чтобы моя радость оказалась преждевременной.

Мне удалось удержать Бу на месте командой «Жди!», затем прервать его общение с Дианой при помощи команды «Ко мне!», после чего в первой части экзамена осталось всего одно испытание. Зачастую оно оказывается самым трудным, поскольку проверяет «реакцию на встречную собаку». Животному очень трудно не переключить все свое внимание на другую, внезапно появившуюся собаку. Во время этого испытания два хендлера идут друг другу навстречу и останавливаются, чтобы обменяться рукопожатием. Собаки, которых они ведут на поводках, должны игнорировать друг друга. Порой случается, что экзаменуемая собака ведет себя подобно путнику, заблудившемуся в пустыне и внезапно увидевшему человека, к которому можно обратиться за помощью и утешением. Представьте себе, что вы вышли на прогулку со своим ребенком, по пути встретили другую мамочку с малышом и остановились, чтобы перекинуться несколькими словами. Смогут ли ваши дети никак не отреагировать друг на друга? Одним словом, это задание является трудновыполнимым для многих собак по многим причинам. С учетом влечения, испытываемого Бу к другим собакам, в такой ситуации ему тоже приходилось тяжело. Тем не менее на этот раз ему удалось подавить свои обезьяньи возгласы, а мне — удержать его возле себя, и мы довольно мирно миновали встречную собаку.

Хотя мы и прошли первую часть экзамена, оценивающую навыки собаки, прежде чем перейти ко второй части, Кей и Диана отозвали меня в сторону. Я сама часто выступаю в роли экзаменатора и поэтому знаю, как мы выглядели со стороны — взъерошенная и перевозбужденная парочка, с трудом осилившая простую команду «Лежать!». Кей и Диана переживали, что более сложная вторая часть экзамена, оценивающая способности собаки, негативно скажется на психике Бу. Большинство собак, едва прошедших проверку навыков, с треском проваливают тест на способности. Однако я заверила экзаменаторов, что Бу справится с предстоящей ему нагрузкой.

— Если я почувствую, что ему тяжело, — заверила я их, — то сама прерву экзамен.

Я уверена, что Кей и Диана согласились принять вторую часть смотра только потому, что доверяли мне как экзаменатору.

Как и ожидалось, при проверке способностей Бу с ним обращались гораздо энергичнее. Его осматривали с ног до головы, неуклюже и излишне эмоционально тискали и гладили, а также обхватывали руками, не позволяя вырваться из весьма некомфортных объятий. Эти испытания включали в себя все то, с чем часто приходится сталкиваться во время визитов собакам-партнерам и собакам-психотерапевтам. Диана трогала все его тело, включая лапы, зубы, уши, живот и все, что еще могло прийти ей в голову. Затем она начала неуклюже его ласкать, издавая громкие и странные звуки, а потом и вовсе заключила в объятия. Все это время я находилась рядом, держа ладонь у него на груди (зона успокаивающего нажатия), беспрестанно нахваливая его успехи и рассказывая ему, что он самый лучший. Когда Диана трогала Бу, я делала то же самое, поддерживая его и напоминая ему, что я рядом. С этими испытаниями Бу справился прекрасно.

Дальше ему предстояла встреча с «размахивающим руками и пошатывающимся человеком». Я поняла, что именно здесь у Бу имеется огромное преимущество перед Данте. Когда волонтер зарычал на последнего, тот не удержался и залаял в ответ. Что касается Бу, то он остался невозмутим. Проявив свои лучшие качества, он приблизился к «размахивающему руками и пошатывающемуся человеку» сдержанно, но демонстрируя заинтересованную вежливость, как к тем девочкам в супермаркете. Затем один из волонтеров «наткнулся» на него сзади, к чему Бу снова отнесся философски. Он даже не оглянулся, как это делает большинство собак. Он просто побрел к следующей группе людей, чтобы поздороваться с «рассерженными и кричащими» волонтерами, только что завершившими громогласную беседу на повышенных тонах. Бу не было дела до их воплей. Он считал, что, поскольку они перестали кричать друг на друга, у них, наверняка, появилось время, чтобы его приласкать.

Наконец Бу предстояло вынести «ласки нескольких человек одновременно». Обычно, когда я готовлю своих студентов к этому испытанию, я учу их контролировать количество людей, ласкающих их собаку. Работая с Данте, я никогда не позволяю ласкать его более чем одному человеку. Это позволяет мне держать ситуацию под контролем и в случае необходимости мгновенно вмешаться. Данте — добряк, не способный обидеть даже муху. Но испуганная собака весом в девяносто фунтов может сбить с ног кого угодно. Что касается Бу, то это испытание стало его звездным часом. Я позволила ласкать его всем присутствующим одновременно, а пес только этого и ждал. Он полностью расслабился, слегка приоткрыл пасть и только радостно пыхтел, пока вокруг него ворковали и увивались волонтеры.

Мы прошли испытание командой «Нельзя!», проигнорировав рассыпанные по полу игрушки, и нам оставалось преодолеть последнее препятствие, приняв из руки экзаменатора предлагаемую вкусняшку. Бу часто путает пальцы с едой, поэтому ему предстояло сделать правильный выбор, взяв угощение, а не палец. Я объяснила Диане, что Бу следует предлагать лакомство на ладони, как лошади. Она последовала моему совету, и ее пальцы остались при ней.

Бу сдал экзамен.

Кей и Диана были потрясены и очень счастливы за нас. Наши результаты оказались очень необычными. Как правило, команды получают либо одинаковые оценки за обе части экзамена, либо сдают вторую часть гораздо хуже первой. Бу продемонстрировал совершенно обратное и, тем не менее, справился.

Я думаю, что это самый потрясающий урок, который мы можем извлечь из опыта Бу. Чтобы добиться успеха, не обязательно быть «нормальным». Все необходимые для работы способности отличали его с самого начала. Мне всего лишь надо было помочь ему побороть страхи и освоить несколько навыков. Как и все мы в тот или иной период жизни, Бу просто нуждался в человеке, который продолжал бы в него верить.

8

Выпускник

Меня часто просят проконсультировать семьи, в которых возникают проблемы между детьми и собаками. Как правило, трудности заключаются в отсутствии понимания и в неумении общаться, хотя иногда собака демонстрирует в отношении ребенка самую настоящую агрессию.

Я помню двух маленьких мальчиков, которые очень любили своего питомца. Меня попросили помочь обучить пса хорошим манерам — своими прыжками он мог причинить детям вред. Только начав расспрашивать мальчуганов, в какие игры они играют с любимцем, я смогла понять, зачем меня позвали.

— Мы гоняемся за ним по саду, а потом он гоняется за нами, — сообщили дети.

— Рекс на них прыгает, — вставила мама.

Мальчики, судя по всему, чувствовали себя достаточно уверенно.

— Он прыгает на нас с разгона, а еще он кусается.

— А что вы делаете, когда он на вас прыгает? — спросила я у мальчишек.

— Мы на него кричим и отталкиваем.

— На самом деле он их не кусает, — снова вмешалась мама. — Он просто хватает их за одежду. Я слышала, что в этом случае надо выставлять навстречу собаке колено, но он очень быстрый, а они еще слишком малы.

— Кто-нибудь из вас уделяет ему внимание, когда он не прыгает и не хватает вас?

Мальчики грустно покачали головами, как будто предвидя, что их ожидает выговор, а мама добавила:

— Нет, но они его очень любят.

— А в другое время он на вас прыгает? — спросила я.

Мне не нужен был их ответ на этот вопрос. Я его и так знала. Но мне хотелось, чтобы они ощутили свою причастность к процессу поиска решения.

— Когда мы возвращаемся домой из школы.

Чтобы найти выход из этой ситуации, всем членам семьи было необходимо научиться общаться с Рексом. Им предстояло вознаграждать только желательное поведение, пресекая или игнорируя все, что их не устраивало. Одновременно Рекс должен был работать, чтобы заслужить как еду, так и внимание. Отныне ему ничего не полагалось бесплатно. Мы договорились о том, чем будут заниматься с Рексом мальчишки, чтобы их общение стало конструктивным и они смогли пересмотреть свои отношения с собакой. До сих пор они только кричали на пса и отталкивали его от себя. Пес хотел играть, но умел только прыгать и хватать хозяев за одежду. Поэтому он был вынужден сносить и крики, и попытки встретить его выставленным коленом. Все же мальчишки хотели играть с собакой, о которой давно мечтали. Поэтому они и затевали раз за разом одну-единственную известную им игру, хотя им и не нравилось то, что пес на них прыгает. Если бы они вовремя не спохватились, тот, устав от жестокого обращения, мог покусать детей уже по-настоящему.

Подобные консультации, помимо обучения с привлечением животных, содержат элементы психотерапии семейных отношений. Я часто прибегаю в таких случаях к одной и той же тактике. Ребенок должен ощутить себя хозяином ситуации. Вместо того чтобы принуждать собаку или бояться ее, он должен создать такие отношения, при которых обе стороны почувствовали бы себя легко и непринужденно, не опасаясь ни угроз, ни покусов.

Первым делом я показала мальчикам, как можно научить Рекса здороваться. Теперь он подходил к ним, опустив голову. Для детей это особенно важно, потому что морда собаки не оказывается на одном уровне с их лицом. Для животного это тоже хорошо, потому что у ног детей лежит приготовленное для него угощение. Родителей это также радует, потому что теперь пес не прыгает на детей. Потом мы с мальчиками научили Рекса располагаться и слушать, как они читают ему книги. Я часто прибегаю к этому приему, посещая детей. Рекс научился просто лежать рядом с мальчиками, ожидая лакомства, а они тем временем улучшали навыки чтения и учились доверять своей собаке.

— Как у вас это здорово получается! — в какой-то момент воскликнула мама ребят. — У вас есть дети?

У меня оборвалось сердце. Меня так часто об этом спрашивали во время консультаций, что я уже знала и следующий вопрос.

— Нет, — покачала головой я.

— Почему? Вы так хорошо умеете с ними обращаться. Вы были бы замечательной мамочкой.

Я сделала глубокий вдох и, как обычно, отшутилась:

— Собаки не способны стащить ключи от машины, а детей нельзя посадить в клетку.

Родителей это замечание неизменно смешит.

Такие моменты всегда отдаются в сердце болью. Хотя смириться с фактом, что у меня никогда не будет детей, было нелегко, мне это удалось. И только в подобные минуты я испытывала истинное страдание.

* * *

Меня вдохновляли вышеупомянутые консультации и мудрые слова моей подруги и наставника Сьюз Брукс, которая когда-то сказала:

— Существует много способов быть кому-то матерью.

Я начала договариваться со школами о том, что буду приходить к детям с Данте и учить их правильному обращению с собаками. Одним из членов нашей организации была Даниэль Колетта, работавшая учителем младших классов и жаждавшая приводить животных к детям. Традиция вводить общение с животными в образовательный процесс зародилась в Соединенных Штатах еще в 1916 году. Первым городом, где начали реализовываться эти гуманистически ориентированные программы, стал Нью-Йорк. К 2002 году, восемьдесят шесть лет спустя, эта практика так и не стала общепринятой.

Даниэль беспрестанно пыталась убедить директора своей школы, что подобные программы не приведут к беде. Когда ей наконец удалось получить разрешение, мы составили план посещений согласно ее расписанию. Мы хотели учить детей гуманному отношению к животным, одновременно сделав учебный процесс забавным и увлекательным. Мы решили прибегать к помощи собак раз в месяц на протяжении всего учебного года, приводя их на самые разнообразные уроки. Когда Даниэль будет объяснять детям, что такое добровольческая деятельность, мы приведем в пример волонтерские посещения собак. Когда речь пойдет о профессиональной карьере, мы поговорим о разнообразных профессиях, доступных собакам. Даниэль — терпеливый и заботливый учитель, который понимает: дети так же, как и собаки, быстро учатся тому, что вызывает у них интерес, и позитивное подкрепление для детей является не менее важным фактором, чем для животных. Это помогло ей использовать посещения собак для того, чтобы добиваться от детей желаемого поведения. К примеру, те, кто вел себя лучше всех, перемещался в начало очереди на право погладить мохнатого гостя. Мы также использовали опыт общения с животными с целью помочь детям задуматься над такими важными темами, как сопереживание, забота о другом человеке, принятие того факта, что все люди разные, умение взаимодействовать с сильными и слабыми сторонами личности.

Перед первым визитом Данте в класс мы проделали огромную подготовительную работу. И все же по дороге в школу я очень переживала. Впрочем, Данте очень быстро доказал мне, что волноваться было не о чем. Он ворвался в класс, радостно вращая трехфутовым хвостом, и немедленно покорил всех детишек своей фирменной, украшенной длинным розовым языком «улыбкой». В считанные секунды класс волшебным образом превратился в хохочущее сообщество поклонников Данте. Первый урок я посвятила вводному рассказу о собаках. По просьбе Даниэль, готовясь к занятию, дети читали книги об этих животных. Она планировала, что после общения с Данте ученики напишут свои собственные собачьи истории или что-то нарисуют. Я рассказывала ребятне о том, как надо ухаживать за собаками, чем их кормить, в каких местах почесывать и гладить и тому подобное.

— На самом деле они не очень любят, когда их гладят по голове, — сообщила им я. — Их любимое место для ласк — шея возле самого уха.

Затем я объяснила детям, как следует здороваться с собакой.

После этого мы позволили всем по очереди подойти и приласкать Данте, который к этому времени уже дрожал от нетерпения, стремясь поскорее познакомиться с этими мальчиками и девочками. Чтобы поздороваться с ним, каждый ребенок должен был пройти три этапа. Во-первых, необходимо было спросить у сопровождающего собаку человека, можно ли погладить его питомца (если при собаке такого человека нет, гладить ее нельзя). Во-вторых, если владелец или хендлер разрешает погладить собаку, надо осторожно протянуть ей руку, давая возможность себя обнюхать. В-третьих, после того, как собака обнюхала протянутую к ней руку и продемонстрировала сдержанное дружелюбие, можно почесать ее за ушами или под нижней челюстью.

Дети по очереди проделывали все вышеописанное, а Данте вежливо сидел, изо всех сил сдерживая волнение. Затем он дал волю чувствам и своему супердлинному языку, вознаградив себя за долготерпение и послушание. Другими словами, он облизал лица всех своих новых друзей от подбородка до лба. Некоторых это рассмешило до колик. «Фу!» — вырвалось у других. Мальчишки, которые хотели казаться мужественными и суровыми, лишь сдержанно усмехнулись.

В первый год мы не стали привлекать Бу к визитам в школу. Но вскоре он вошел в нашу программу как собака «повторного посещения». Обычно вместе с ним приходила еще одна команда, как правило, с кем-то из лабрадоров-проводников. Подобно Бу, эти собаки использовались иначе, чем предусматривала их профессиональная подготовка. Всем им изначально предстояло стать служебными собаками-проводниками для людей с проблемами зрения. Но очень часто эти животные совершенно естественным образом начинают наносить визиты людям, нуждающимся в общении с ними.

Иногда Бу оказывался в компании прелестной мисс Уэйверли, ласкового и дружелюбного лабрадора с шерстью ванильного цвета (я люблю называть желтых лабрадоров ванильными, потому что считаю несправедливым, что только коричневые — шоколадные — собаки ассоциируются с лакомством), или ее матери Лианн, такого же добрейшего создания, как и ее дочь. Порой партнершей Бу становилась самка черного лабрадора мисс Олимпия, любимица Данте, или Веста, самая милая и жизнерадостная из всех перечисленных «девушек». Бу радовался общению с любой из них, и они отвечали ему взаимностью. Уэйверли и Лианн, допущенные в своем клубе к разведению, уже дали по нескольку выводков щенков, и их отношение к Бу было слегка покровительственным, как если бы он был их детенышем. Веста, почти ровесница Бу, была его приятелем по играм. Мисс Олимпия обычно смотрела на Бу взглядом, который как будто говорил: «Ты вроде парень ничего, но где твой старший брат Данте?»

Это второе посещение — выход Бу — заключало в себе два серьезных урока: детям объясняли, что у каждого из нас есть свои сильные и слабые стороны и что если мы будем настойчивы, то достигнем всего, чего хотим, несмотря на любые ограничения. Второй урок заключался в том, что особы с ограниченными возможностями — такие же люди (или собаки), как и все остальные. Даниэль готовила детей к этому уроку, предлагая им читать книги о собаках (или людях) с особыми потребностями или особыми умениями.

Мы начинали наш урок с того, что просили детей назвать различия между пришедшими к ним в гости собаками.

— Бу меньше, — как правило, кричал нестройный хор детских голосов (дети всегда начинают с самой очевидной разницы — в размерах).

Или:

— Уэйверли желтая.

С Олимпией и Вестой, которые были черными, как и Бу, а также почти одного с ним размера, им было сложнее.

Некоторые детишки, привыкшие обращать внимание на детали, указывали:

— У Бу белые носочки.

Или:

— У Бу белый животик.

Или:

— У Весты хвост длиннее.

После того как между детьми и собаками устанавливалась эмоциональная связь, мы начинали освещать для них методы дрессуры: словами и жестами отдавали животным команды «Сидеть!», «Лежать!», «Жди!», а также демонстрировали умение своих питомцев ходить на поводке. Вслед за этим следовал показ светских талантов, во время которого собаки подавали лапу, ползали и кланялись, что позволяло детям убедиться — собаки учатся подобно им самим. Так же, как учителя объясняют ученикам решение математической задачи, мы показываем собакам, чего мы от них хотим. И точно так же, как ученики стремятся сделать то, о чем попросил их учитель, собаки пытаются выполнить команду. За свои успехи дети получают хорошую оценку, а собаки — лакомство. Ребята обожают подобные демонстрации.

Разумеется, нам приходилось объяснять разницу в подходе к обучению собак и детей. Когда мы убеждаем собаку что-либо сделать, мы обычно берем угощение или игрушку и заставляем собаку тянуться носом за поощрением, одновременно принимая желаемое положение тела (сидячее, лежачее и т. д.). После этого мы хвалим и вознаграждаем животное. Вскоре к данному действию присовокупляется словесная команда, и мы начинаем вырабатывать реакцию на то или иное слово. Другой способ добиться желаемого — подождать, пока собака сделает то, что нам необходимо, и вознаградить ее за это. Чтобы получить лакомство, собака сама начнет чаще выполнять какое-то действие. Теперь задача заключается в том, чтобы произнести определенную команду прежде, чем собака выполнит данное действие, что, опять же, научит ее понимать наши слова. У обоих методов дрессуры есть множество положительных сторон. Я предпочитаю первый способ для обучения таким простым командам, как «Сидеть!» или «Лежать!». Для более сложных действий лучше прибегать ко второму методу, хотя порой приходится использовать сочетание обоих.

Переключая внимание детей с выработки разнообразных навыков у животных на их реальное применение, мы описываем возможности собак, разновидность посещений, людей, которым они наносят визиты, и освещаем все, что они должны знать, чтобы заниматься подобной деятельностью. Когда это возможно, мы показываем детям фотографии собак на работе и в кругу семьи (вместе с людьми и животными). У меня есть снимки, на которых еще совсем крошечный Бу борется с Данте, спит на диване в обнимку с Мерлином или в компании с Аттикусом выпрашивает на кухне угощение. Дети разглядывают эти фотографии как зачарованные.

Когда все вдоволь насмотрятся на снимки, мы спрашиваем, что они думают об этих собаках.

— Мы их обожаем! — раздается дружный хор.

Следующий вопрос естественным образом вытекает из предыдущего:

— Как вы думаете, каково отношение к этим собакам их семей или людей, которых они навещают?

Ответ тот же:

— Они их обожают!

И малышня права. Эти дети совершенно четко осознают нечто, недоступное пониманию многих взрослых: этих собак любят как членов семьи.

Все эти вопросы задаются с определенной целью. Мы незаметно подводим детей к настоящей теме сегодняшнего обсуждения, переходя к которой я медленно и отчетливо, чтобы меня услышали и поняли все до единого ученики, задаю вопрос:

— Что бы вы подумали, если бы я сообщила вам, что Бу — инвалид?

Даниэль рассказывала мне, что больше всего в наших уроках она любит именно этот момент. Становится так тихо, что мы почти слышим, как моргают дети, размышляя над прозвучавшим вопросом. Прежде чем они начинают отвечать, мы демонстрируем им ограниченные возможности Бу, предлагая собакам еще раз выполнить простые команды. Но на этот раз мы просим детей внимательно наблюдать за различиями в движениях и поведении животных. Когда обе собаки ложатся одновременно, дети отчетливо видят, насколько по-разному они это делают. Лабрадор опустился на пол без всяких усилий, плавно, как будто выполняя хорошо знакомое упражнение из йоги. Затруднения Бу на этом фоне были очевидны. Сначала он с трудом вытянул вперед передние лапы, а потом изловчился и неуклюже упал на бок. Дети как завороженные пристально следили за каждым его движением, будто стремясь понять, в чем суть данного фокуса.

Мы показали еще одну ситуацию, в ходе которой проявлялись двигательные проблемы Бу, — попросили собак «дать лапу». Любая из дамочек-лабрадоров грациозно поднимала лапу и осторожно вкладывала ее в открытую ладонь своего хендлера. Что касается Бу, то он силился оторвать переднюю лапу от пола, с трудом удерживая равновесие. Все, что ему после этого удавалось, это ткнуть дрожащей конечностью вперед, как будто указывая на что-то костылем или тростью. В случае удачи лапа встречалась с моей ладонью, но это всегда было неуклюжее движение, как будто он прихлопывал жука. Все это выглядело комично и грустно одновременно. Бу так старался выполнить этот трюк и казался таким счастливым и гордым оттого, что ему это почти удавалось. Его действо напоминало мне балансирующих на проволоке клоунов. Зрителю кажется, что еще немного — и они упадут, хотя на самом деле у них все под контролем. Вот только Бу действительно с огромным трудом удерживал равновесие и не падал.

Теперь дети были окончательно подготовлены к главному вопросу:

— Относитесь ли вы теперь к Бу иначе?

Без малейших колебаний хор провозглашал:

— Нет!

— Вы считаете, он такой же милый, забавный и достойный любви, как и другая собака?

— Да!

— А как же люди? — спрашивали мы. — Считаете ли вы, что человек с ограниченными возможностями может быть таким же милым, интересным и достойным любви, как и обычный человек?

Дети задумывались, и это давало нам возможность поговорить о том, что у каждого человека, как и у песика Бу, есть сильные и слабые стороны. Вспыхивал живой и увлекательный разговор. Третьеклассники неизменно приходили к выводу, что мы все должны принимать каждого человека, независимо от его особенностей, слабостей и возможностей, так же безусловно, как только что они приняли Бу. Мы безмерно радовались, видя, как Бу помогает детям приходить к пониманию необходимости относиться к людям без предубеждения.

В этой радости была и личностная нотка. Хотя по сравнению с проблемами большинства инвалидов мои затруднения едва заметны, мне знакомы осуждающие взгляды окружающих и связанная с этим горечь. Дислексию мне обычно удается скрывать, но иногда я вынуждена отвечать на письма или составлять пресс-релизы. Тогда-то вышеупомянутое «состояние», как любят называть мою особенность некоторые люди, и становится очевидным.

Мои ограниченные физические возможности скрывать труднее, и я часто оказывалась в крайне унизительных ситуациях. Прежде чем я начала пользоваться тростью и перестала спускаться в метро, я дважды падала в переполненном в час пик вагоне. Я и передать не могу, какой стыд я испытывала, лежа ранним утром на полу вагона в толпе сонных и раздраженных нью-йоркцев. Тем более что они просто смотрели на меня, возмущаясь этим дополнительным затруднением, и даже не пытались помочь мне подняться. Это заставило меня осознать, что «нормальных» людей инвалиды просто раздражают, преграждая им путь и мешая их привычной жизнедеятельности. Имея Бу, я могла научить детей реагировать на проблемы других людей с пониманием и сочувствием. Быть может, когда-нибудь один из этих мальчишек станет человеком, который, войдя в переполненный вагон метро и увидев лежащую на полу женщину, не окинет ее презрительным взглядом, а протянет ей руку, помогая встать на ноги и вновь обрести человеческое достоинство.

* * *

Когда мы попросили детей написать рассказы и нарисовать картинки о том, какой они видят свою помощь кому-то из знакомых инвалидов, мы сказали, что они могут представить себя как человеком, так и собакой. Большинство из них предпочли быть собаками. На рисунках многих ребятишек главным действующим лицом была небольшая черная псинка с белыми отметинами на лапах и груди. Мы сами, как и большинство владельцев домашних питомцев, никогда не сомневались в том, что общение с собаками и другими животными развивает в людях способность к сочувствию и сопереживанию, укрепляет в них чувство собственной значимости, стремление заботиться о тех, кто слабее, и другие положительные качества. Но за последние двадцать лет было проведено много научных исследований, окончательно доказавших нашу правоту. Элизабет Омерод, ветеринар-хирург из Лондона и одновременно председатель Общества изучения животных, отмечает: «Неоценимую роль животных в развитии детей признали много лет назад. Но в последнее время наука исследовала и подтвердила то, что семьи, где содержат животных, имеют преимущества как в области здоровья, так и в образовательно-психологической сфере… Исследования доказывают, что дети, регулярно взаимодействующие с животными, обладают более высоким уровнем самоуважения, более развитой способностью к сопереживанию и лучшими навыками общения».

Организация «Питомцы-партнеры» не только готовит команды наподобие меня, Бу и Данте, тем самым предоставляя возможность общения с животными тем людям, которые их содержать не могут, но и ведет широкую разъяснительную работу о том, какое позитивное воздействие на развитие детей оказывает подобное общение. К примеру, одно из проведенных шведскими учеными исследований показало, что дети, получившие доступ к животным на первом году жизни, меньше подвержены заболеванию аллергическим ринитом и астмой в возрасте от семи до тринадцати лет. Результаты разнообразных исследований убедительно связывают наличие в семье животных с высокой самооценкой и познавательной активностью маленьких детей. У детей, имеющих животных, способность к сопереживанию развита значительно лучше, чем у их сверстников. Ученым известно, что, когда взрослые и дети находятся в стрессовой ситуации, их организм вырабатывает гормоны стресса, которые не только негативно влияют на настроение, но и могут вызывать воспаления в клетках любой части тела. Мы также выяснили, что, лаская собак, кошек или других контактных домашних животных, мы стимулируем выработку нейрохимических веществ, способствующих спокойствию, ощущению счастья и благополучия. Используемых в психотерапии животных часто называют «лохматым прозаком»[8]. Иногда я сравниваю домашних питомцев с липкой лентой: подобно скотчу, они способны решить практически любые наши проблемы.

* * *

В ту осень, когда я приступила к осуществлению Программы человечности с третьеклассниками Даниэль, к нам в гости приехали мои родители. Мама с отцом хотели полюбоваться осенними красками северо-востока и отметить наши с Лоренсом дни рождения, приходящиеся на начало октября. Наше общение было более непринужденным, чем когда-либо в прошлом. Маме с папой понравилось проводить время в компании собак (возможно, и нашей с Лоренсом тоже). Папа наблюдал за тем, как я работаю, и я видела, что его заинтересовала моя любимая методика позитивного подкрепления. Сам он принадлежал к приверженцам старой школы дрессуры, подразумевающей строгие наказания для учеников. В какой-то момент Бу сделал совсем не то, о чем я его просила, и папа полушутя заметил:

— Раньше его просто отлупили бы газетой.

Когда я начала объяснять, что мой подход базируется на методике выработки условного рефлекса посредством позитивного подкрепления и что я стремлюсь избегать негативных последствий наказаний, я как будто воочию увидела колесики, с усилием вращающиеся в папиной голове. Его образование педагога и психолога позволяло нам на равных обсуждать теорию обучения и проводить параллели между тем, как разные животные (двуногие и четвероногие) получают и усваивают информацию. Он действительно задумался над моими словами, и позже я случайно заметила, как он хвалит Бу за то, что тот оставил какой-то предмет лежать на полу, вместо того чтобы его подобрать. Излечившись, отец утратил жесткость и склонность к осуждению. Я была потрясена тем, что через столько лет между нами наконец установились такие благоприятные и содержательные отношения.

Я не могла взять с собой родителей на школьный урок, но их приезд совпал с занятиями по подготовке собак-психотерапевтов, и я смогла пригласить их на одно из наиболее интересных. Это был тот же курс (с небольшими дополнениями и изменениями), который я когда-то проходила вместе с Данте и который прививал собакам и их хендлерам навыки, необходимые для посещения нуждающихся в этом людей.

Согласившись прийти на занятие, родители даже не догадывались, что я сполна воспользуюсь их присутствием. Я тут же привлекла их к работе, заставив исполнять роль пациентов, к которым когда-то придут мои студенты. Им было поручено демонстрировать ограниченные возможности, например хромоту (это отцу не пришлось симулировать, поскольку он естественным образом хромал после операции по замене коленной чашечки), неспособность вытянуть руки, глухоту и другие затруднения, с которыми могли столкнуться собаки и хендлеры во время посещений. В глубине души они оба были склонны к проказам и шалостям, что проявилось только после выхода на пенсию, и это упражнение удалось им на славу. Мои родители от души наслаждались искусственно устроенным хаосом из катающихся по полу забавных игрушек, скачущих повсюду мячей и хендлеров, пытающихся привлечь внимание своих собак к выполняемой задаче.

Мама с папой пришли в восторг как от этого занятия, так и от своей поездки в целом (та осень подарила нам изумительные краски, в те дни запечатленные на живописнейших фотографиях), о чем вспоминали еще много лет спустя. Хотя мы с папой не возвращались к теме насилия с тех пор, как он предложил мне посещать собрания анонимных алкоголиков, в самых общих чертах мы обсуждали его выздоровление и знали, что движемся параллельными курсами, достигнув довольно неплохих результатов в стремлении к счастливой и полноценной жизни. Мама уже давно оставила участие в каких бы то ни было реабилитационных программах, но продолжала извлекать пользу из продолжающейся деятельности отца. Несмотря на то что считаю себя закоренелым пессимистом, я честно должна признать — наше общение в тот их приезд показало, что нам удалось достичь поворотного момента в отношениях. Наконец-то в них воцарились тишина и спокойствие, что немало порадовало всех троих.

* * *

Бу тоже был счастлив. Посещение уроков Даниэль доставляло ему огромное удовольствие. Когда я привела его в школу во второй раз, никто из наших приятелей-хендлеров с собаками прийти не смог. Я понятия не имела, с кем мы станем сравнивать Бу. В итоге я попросила детей сравнить его с приходившим к ним в прошлый раз Данте. Они помнили, что Данте лежал рядом со мной, слегка завалившись набок, терпеливо ожидая позволения подняться и поприветствовать детей, после чего вскочил и превратился из пса, небрежно лежащего на полу, в пса, скачущего по комнате со счастливо вывалившимся языком и угомонившегося только после того, как я снова попросила его успокоиться и лечь рядом со мной.

Бу, разумеется, был совсем другим. В мире существовало лишь несколько мест, где он мог спокойно лежать хоть сколько-нибудь продолжительное время, и твердый пол классной комнаты в этот перечень точно не входил. Во время ознакомительной части своего визита он обычно бродил по классу, обнюхивая различные предметы, радостно заглядывая в глаза детям и счастливым хеканьем демонстрируя им свое расположение. Когда ему становилось ясно, что пока никто здороваться с ним не собирается, он возвращался к моему стулу и бродил вокруг меня, ожидая, когда я закончу издавать скучные человеческие звуки.

Привычка Бу беспрестанно двигаться очень отвлекала других собак, поэтому, когда мы с ним были не одни, я приносила гору лакомств, чтобы заставить его сидеть или лежать рядом со мной. Но поскольку в этот раз он был единственной присутствующей в классе собакой, я позволила ему делать все, что он захочет, разумеется, в пределах длины поводка. Он воспользовался этой возможностью, чтобы обследовать парты, стулья и проектор. Бу мог отойти от меня не дальше, чем на шесть футов, но и на этом ограниченном пространстве, оказывается, имелось множество увлекательных вещей. По своему обыкновению, он раз за разом во что-нибудь врезался, и дети хихикали, как будто он устроил эту клоунаду преднамеренно.

Когда мы дошли до вопроса, видят ли дети разницу между Бу и Данте, они назвали много довольно очевидных различий, чего я и ожидала.

— Данте гораздо крупнее, — сказали некоторые.

— Данте коричневый с черными пятнами, а Бу черный с белыми отметинами, — заметили другие.

— Данте ленивый, — произнес один мальчик.

— Почему ты так думаешь? — удивленно спросила я.

— Потому что он все время лежал, а Бу постоянно чем-то занят.

Я не могла объяснить детям, что «лень» Данте (отлично выполненная команда «Место!») на самом деле является огромным достижением и результатом многолетних усилий. Бу был просто не в состоянии достичь подобного успеха. Но сейчас все это не имело значения. Главным было то, что детишки полюбили обеих собак и считали подвижность Бу и его периодическое столкновение с предметами необыкновенно забавными. Тем более что они были уверены — пес делает это исключительно для того, чтобы повеселить их.

Мой малыш Бу был милым, простодушным, близоруким и неуклюжим. Но когда речь заходила о необходимости решать жизненно важные проблемы, ему не было равных.

9

Подарок от Бу

Бу никогда и ни о чем нас не предупреждал. Кто-то свернул к нашему дому? Олень поедает розы? Кто-то стучит в дверь? Данте и Аттикус всегда включали систему раннего оповещения лаем. Их первоначальный свирепый хрип часто переходил в удивленное «ну надо же!», если оказывалось, что явился кто-то из наших друзей. Бу часто присоединялся к последнему, запрокидывая голову и имитируя голос койота, воющего на луну. Впрочем, в его подвываниях явственно слышались игривые нотки. Он как будто окликал нас: «Эй, ребята, кажется, у нас гости! Я люблю гостей. Кто там? Кто там? Да, точно, гости!» Я не думаю, что Бу пришло бы в голову лаять, если бы кому-то вздумалось нас ограбить или дом объяло пламенем.

Но однажды ночью Бу изменил своей привычке и предостерег нас совершенно иным способом и о совершенно особенной беде. Это была одна из самых ужасных ночей в моей жизни, и я всегда буду благодарна Бу за то, что он поднял тревогу.

* * *

Первые выходные декабря выдались очень снежными. Я и несколько моих друзей отправились в Кингстон, неподалеку от Нью-Йорка, на конференцию, посвященную дрессуре собак. Основной доклад читала Турид Ругаас, инструктор из Норвегии, признанный эксперт в области языка собачьих жестов и движений. Турид была первой, кто обратил внимание на собачий язык жестов, или, скорее, тел, и на сопровождающие эти движения эмоции. Ее работа стала краеугольным камнем для многих из нас, вращающихся в мире собак, потому что она показала, что собаки, будучи общественными существами, используют свой особый язык для общения с другими представителями своего вида, чтобы сотрудничать и выживать. Она также выдвинула теорию о том, что, если собаки способны пытаться разрядить тревожную ситуацию внутри своего сообщества, это означает, что они способны испытывать чувство тревоги, а также обладают духом сотрудничества, заставляющим их заботиться о благополучии группы. До работ Турид к подобным рассуждениям относились с изрядной долей скепсиса, считая их антропоморфными. Но она сумела открыть глаза многим дрессировщикам и собачьим психологам, объяснив, что на самом деле сообщают нам собаки при помощи тех или иных движений. Нам пришлось признать, что эти животные и правда общаются. Тем самым мы согласились с мыслью, что дрессура собаки — это на самом деле двусторонняя беседа. Турид заметила, что, когда собака, к примеру, поворачивает голову, она, скорее всего, отводит глаза в попытке снизить уровень напряжения или сообщить вам, что в данной ситуации она чувствует себя неуютно. Когда вы подзываете собаку, а та не спешит выполнить команду, медленно проходя мимо другого животного, она не демонстрирует вам непослушание и не пытается с помощью неторопливых движений над вами доминировать — она всего лишь проявляет собачью вежливость по отношению к другой собаке.

В тот раз из-за обильного снегопада Аттикус, Данте и Бу провели все выходные с Лоренсом, дома. Для многих собак снег означает веселье. Он как будто подстегивает их энергию радости. Даже немолодые псы вроде нашего старшенького часто при виде снега начинают сходить с ума. Шестидесятипятифунтовому Аттикусу уже исполнилось тринадцать лет, что в человеческом летосчислении приближалось к восьмидесяти двум годам. (Чтобы получить эту цифру, я не пользовалась формулой, по которой собаке насчитывается семь человеческих лет за каждый год ее жизни. Когда мы начали лучше понимать своих собак, то поняли, что скорость старения собаки определяется ее размерами. Другими словами, такой же возраст собаки весом в двадцать фунтов соответствовал бы шестидесяти восьми годам, прожитым человеком.) Но каждую зиму он носился по первому снегу с такой скоростью, что, казалось, его задница бежит быстрее передних лап и, догоняя их, выталкивает его вперед, вынуждая еще сильнее наращивать скорость. В этом году Аттикус, как обычно, немного поиграл в снегу, совершив несколько пробежек в привычной для себя манере. Но, возвращаясь в дом, он с трудом преодолевал небольшие заносы и, тяжело дыша, упал перед лестницей на террасу. Поднявшись наверх, он снова упал, но встать уже не смог. Его дыхание становилось все более затрудненным, и с каждым мучительным вдохом все его тело сотрясала дрожь.

Лоренс подхватил собаку на руки и занес в дом, умоляя не умирать.

— Пожалуйста, держись, — твердил он. — Не умирай, пока ее нет дома. Пожалуйста, не вздумай умереть, пока она не вернется.

Аттикус уважил его просьбу и к концу выходных как будто оправился.

Доктор Синди была вместе со мной на конференции, а свою машину оставила возле нашего дома. Когда я описала ей состояние Аттикуса, она пообещала осмотреть его, когда мы вернемся домой. Подъехав к дому в воскресенье вечером, мы стали свидетелями привычного ликующего танца, всякий раз исполняемого Аттикусом в честь моего возвращения. В его поведении и самочувствии не было ничего, внушающего тревогу. Я решила, что его просто утомили игрища в снегу, явно превосходившие возможности псины его возраста.

Спустя время мы с Лоренсом вспоминали перемены, происходившие с Аттикусом на протяжении следующей недели. Его движения становились все более скованными, он быстро утомлялся, а его голова немного отклонялась вбок, как будто у него случился инсульт. Но поскольку прошло всего три недели после обязательного ежегодного ветеринарного осмотра, провозгласившего, что для тринадцатилетней собаки он находится в отличной форме, мы не приняли это близко к сердцу и не поделились друг с другом своими наблюдениями. Каждый из нас предпочитал думать, что наш пес проходит одну из стадий старения.

Тем временем моя жизнь неслась со скоростью наверстывающего опоздание поезда. Я писала статьи по подготовке собак-психотерапевтов, в компании Данте или Бу совершала два или три визита в неделю по программе «Питомцы-партнеры», продолжала работать в литературном агентстве и проводила тренировки для собак и их хендлеров. В дополнение ко всему этому, когда я вернулась с конференции, на меня обрушились проблемы, связанные с грядущей доставкой новых окон и дверей для всего дома. В воскресенье прибыли материалы, а наутро, на рассвете, явились и рабочие. Там, где прежде были окна, препятствовавшие проникновению в дом холода, образовались огромные дыры, которые смотрелись весьма драматично с архитектурной точки зрения и напрочь лишали комфорта. Чтобы нагреть дом, я начала жечь в камине картонные коробки, в которых доставили окна, и удвоила количество собачьих подушек на полу гостиной. Заметив, как непринужденно развалился Аттикус на огромной горе подушек перед самым камином, я усмехнулась при мысли о том, что он наконец-то полюбил комфорт и уют. День прошел хорошо, собаки были рады гостям, и большинство окон заняли свои места. Двери ожидали своей очереди на следующий день.

Вторник обещал быть сумасшедшим. Мне предстояло встать ни свет ни заря, чтобы встретить рабочих, смотаться с Данте на урок к третьеклассникам, вернуться домой, чтобы проверить, как идет установка дверей и оставшихся окон, подогнать кое-какую бухгалтерию и закончить день двумя собачьими тренировками. Такие дни случались у меня довольно часто. Я научилась втискивать собственно работу, приносящую основную часть дохода, в паузы между волонтерскими посещениями и малооплачиваемыми тренировками. Поскольку в понедельник у меня за целый день не было времени подготовить Данте к поездке в школу, я решила выкупать его и подстричь ему когти поздно вечером.

Перед визитом куда бы то ни было очень важно привести в порядок когти собаки. Ни Данте, ни Бу ни за что на свете не причинили бы умышленного вреда человеку, но собачьи когти бывают весьма острыми. В результате животное способно поцарапать ребенка, просто подав ему лапу. Поскольку на этой неделе Бу также ожидали визиты, а стареющему Аттикусу я укорачиваю когти особенно часто (длинные мешают собаке нормально стоять, заставляя переносить нежелательную нагрузку на суставы), то в этот вечер все красавчики получили свой сеанс педикюра.

Понедельник собаки провели очень приятно — они валялись на подушках перед теплым камином, общались с дружелюбно настроенными рабочими, а вечером угощались лакомствами, положенными им за терпение, проявленное во время подстригания когтей. Мы с Лоренсом отчетливо помним, как все три пса сидели на коврике в столовой, глядя на нас влажными глазами и как будто сообщая: «Это было здорово!»

По мере того как Аттикус старел, ему становилось неудобно спать на кровати рядом со мной. Поэтому на полу у кровати теперь постоянно лежала большая подушка. Таким образом, он мог постоянно находиться рядом со мной. Я полагала, что у него побаливают суставы и ему необходимо пространство, чтобы поудобнее вытягивать лапы и чаще менять позу. Особенно он любил старую собачью подушку в царственном парчовом чехле, которую я набила пухом из древнего стеганого одеяла, когда прежнее содержимое подушки пришло в негодность. Таким образом, Аттикус относился к очень небольшой группе собак на этой планете (как я думаю), располагающей собственной пуховой постелью.

С животами, набитыми собачьей снедью, и короткими красивыми когтями собаки взобрались на второй этаж (Аттикус шел медленнее своих братьев) и расположились на ночлег. Аттикус улегся на свою пуховую постель рядом со мной, Данте — у подножия кровати, а Бу — между Лоренсом и мной (в своей любимой позе «Милашка Бу/Колючка Бу»). Вот так, уютно устроившись в своих постелях, мы все мирно задремали… И вдруг откуда-то донесся глухой стук. Вначале мы лишь слегка пошевелились, не в силах стряхнуть с себя сон. Но стук становился громче, и мы с Лоренсом вскочили, одновременно заметив, что Аттикуса нет на подушке, Бу исчез с кровати, а Данте покинул свой пост у ее подножия. В поисках источника шума мы подбежали к двери кабинета Лоренса, расположенного напротив спальни.

Бу часто посреди ночи сползал с кровати, чтобы с большим удобством расположиться на одной из разбросанных по комнате собачьих подушек. Но в эту ночь он, похоже, повернул не туда и забрел в кабинет Лоренса. В эту комнату мы обычно стаскивали все, что нельзя было выбросить, особенно когда в доме шли какие-нибудь ремонтные работы. Лишние коробки или мебель не мешали Лоренсу работать, а с учетом «оконной революции» этой ночью в его кабинете было особенно много посторонних предметов.

Некоторыми из них оказались наши собаки. Бу барахтался, пытаясь высвободить лапы из треноги телескопа, чтобы добраться до Аттикуса, попавшего в ловушку между треногой, коробкой с елочными украшениями и бревенчатой стеной кабинета. Тем временем Данте легко огибал оказавшиеся на его пути препятствия, также стремясь к Аттикусу, который дышал часто и тяжело, как в тот день, когда упал в снег. Пробираясь к нему, мы заметили, что пол испачкан лужами и кучами. Подобное недержание было совершенно несвойственно для пса, способного часами контролировать как мочевой пузырь, так и кишечник. Когда я подошла к нему, он поднял голову, и я заметила, что у него очень бледные десны и сухой язык. Я позвала его, но он не смог пошевелиться. В его глазах светилась мольба. Я не знала, просит ли он оставить его в покое или хоть чем-то помочь ему.

Тем временем Лоренс освободил Бу от треноги и вывел его и Данте из кабинета, а я вызволила Аттикуса из мебельной ловушки. Я не знаю, как мне удалось поднять на руки и принести в спальню шестидесятипятифунтовую собаку. На тот момент, как я положила пса на его привычное место на кровати, дыхание Аттикуса оставалось частым и затрудненным. Я гладила все его тело, пока Бу и Данте по очереди подходили и обнюхивали его в одном и том же порядке: сначала его дыхание, потом его уши и наконец его задницу. Закончив осмотр, каждый из них неподвижно постоял несколько секунд возле постели, а затем ушел на свое место — Данте к подножию кровати, а Бу — к нашим с Лоренсом подушкам. Я никогда не узнаю, что происходило в их головах в эти минуты, но мне хочется думать, что они оба попрощались с братом.

Я легла рядом с Аттикусом, как делала это на протяжении многих лет. Его дыхание смердело. Я знала, что он умирает, но не могла произнести это вслух.

— Мы не можем отвезти его в Бедфорд, — сказала я Лоренсу. — Он там никого не знает. Ему будет плохо, если его будет осматривать незнакомый ветеринар.

Было пять тридцать утра, а клиника Синди и Джули открывалась не раньше половины девятого.

— Ты права, — отозвался Лоренс. — Мы не можем так с ним поступить.

— Значит, будем ждать?

Лоренс немного помолчал.

— Будем ждать.

Мне показалось, что Аттикусу неудобно, и я уложила его на ту самую пуховую постель, надеясь, что он сумеет расслабиться и, может, даже немного поспит. К нам с Лоренсом сон не шел. Мы просто ожидали, пока рассветет и можно будет доставить Аттикуса к врачу. Его тяжелое жесткое дыхание было размеренным, как прибой, и я то дремала, то снова просыпалась, как вдруг услышала глубокий вдох.

— Он умер!

С этим возгласом Лоренс вскочил с кровати, как туго сжатая пружина. В следующее мгновение я была уже рядом с Аттикусом. Его глаза неподвижно смотрели в пространство, а дыхание остановилось. В отчаянии я позвонила Синди.

— Синди, это Лиза Эдвардс. — Кажется, Синди что-то сказала, но я не услышала ее слов и продолжала: — Прости за то, что звоню так рано, но, мне кажется, Аттикус умер.

Наступило молчание, после чего она спросила:

— Что случилось?

Я описала ей ночное происшествие и почувствовала, что она обдумывает ситуацию.

— Как я могу убедиться в том, что он мертв? — спросила я.

— Глаза, — ответила она. — Даже если он потерял сознание, рефлексы должны сохраняться.

Я поднесла палец к открытому глазу Аттикуса. Никакой реакции. Я прикоснулась пальцем к его веку. Никакой реакции. Я описала свои действия Синди.

— Лиза, мне очень жаль, но он умер, — произнесла она.

Было всего шесть утра. Мы все равно не успели бы довезти его до клиники неотложной помощи, и я была рада тому, что мы не попытались этого сделать. Я потеряла бы покой, думая о том, во что мы превратили бы последние полчаса его жизни, если бы провели это время, в панике гоня машину по ночным заснеженным дорогам. Вместо этого мы все получили возможность попрощаться с Аттикусом, лежащим на своем любимом месте, рядом со мной. Если бы Бу не оказался простофилей, как когда-то называл его Лоренс, мы проснулись бы только через несколько часов и увидели бы, что Аттикус умер в полном одиночестве, в луже своей мочи и фекалий. Я и представить себе не могу большего подарка, чем тот, который в ту ночь Бу преподнес Аттикусу и нам. Бу всего лишь продемонстрировал свою неуклюжесть и преданность, но я всегда буду ему благодарна за то, что он разбудил нас, позволив быть с Аттикусом до самого конца.

Поездка в ветеринарную клинику с телом Аттикуса в фургоне грузовика оказалась ледяной во всех смыслах. Морозный зимний воздух казался невероятно тяжелым, а над водоемом мерцало некое подобие радуги. Это радужное облако ничуть не походило на привычную глазу разноцветную арку. Скорее, оно напоминало бесформенный дух, паривший над водой и как будто перемещавшийся параллельно движению нашей машины. Мы решили, что видим душу Аттикуса на пути в мир, ожидающий ее после земного существования. Возможно, так он прощался с нами. Я вспоминала связанные с радугой легенды, в которых говорилось, что она является мостом, по которому воины переходят в жилище богов и который позволяет домашним животным воссоединиться со своими хозяевами после смерти последних. Я начала размышлять о жизни любимого пса, который, подобно своему тезке, Аттикусу Финчу, был мудрым и терпеливым защитником своей семьи, о тех моментах, когда проявился его истинный характер.

Взять, к примеру, тот день, когда Данте гонялся за мячом по собачьей площадке в парке Вашингтон-сквер. Какая-то собака сильно его укусила, попытавшись отнять мяч. Данте завизжал, что могло привести к драке, в которую ввязались бы и другие собаки. Но как только раздался визг, Аттикус сорвался со своего места рядом с Лоренсом и очутился перед Данте. Держа его у себя за спиной и оскалив зубы на всех остальных собак, Аттикус кругами ходил вокруг брата, не подпуская к нему ни укусившего его пса, ни кого-либо еще, пока не подоспел Лоренс и не увел обоих с площадки. У Данте и без того были прокушены язык и губа, но он мог пострадать еще сильнее, если бы Аттикус не предотвратил драку. Когда во имя любви люди защищают друг друга подобным образом, мы называем их героями. В тот день Аттикус был героем. Этот эпизод всегда напоминал мне сцену из «Убить пересмешника», в которой Аттикус Финч ставит стул и лампу для чтения на ступенях здания суда, чтобы в одиночку противостоять толпе, рвущейся повесить Тома Робинсона.

Вспоминая все хорошее, что связывало меня с Аттикусом, я все отчетливее понимала, насколько лучше стала благодаря ему. Мало кто из встретившихся мне в жизни людей оказал на меня столь очищающее влияние. Он так много лет защищал меня, пока я жила одна, подарил мне свою безусловную любовь, помог исцелиться, познакомил с мужем, позволил завести вторую любящую собаку, а затем и Бу, а также привел к профессии, ставшей моим призванием.

Вдруг меня, как молния, поразила мысль: мы назвали свою третью собаку Бу, даже не осознавая, что так звали еще одного героя романа «Убить пересмешника», Бу Рэдли. В часы, последовавшие за смертью Аттикуса, странная связь между Аттикусом Финчем и Бу Рэдли и моими собственными Аттикусом и Бу обрела в моем воображении пугающую силу. Обоих Бу не понимали и часто травили. Бу Рэдли тайно присматривал за детьми Аттикуса, Скаут и Джимом, в то время как работа с детьми и помощь им стала призванием собаки Бу. Бу Рэдли спас детей в вечер Хэллоуина, когда их хотел убить мистер Юэлл. Хотя появление в нашем доме Бу (что также произошло в Хэллоуин) и не спасло наши жизни в буквальном смысле этого слова, оно сделало их богаче, подарив нам многое из того, чего мы в противном случае никогда не получили бы. И самым последним подарком Бу стало то, что Аттикус до самого конца был окружен любовью своей семьи и умер, сохранив достоинство.

* * *

Если цитировать Неистового Коня[9], Аттикус выбрал «хороший день, чтобы умереть». Поскольку утром мне было необходимо вместе с Данте ехать в школу, днем контролировать смену дверей, а вечером провести две тренировки, я была настолько загружена, что мой мозг постепенно постигал глубины навалившегося на меня горя, которое в противном случае обрушилось бы на меня подобно цунами. Еще в родительской семье меня научили никогда не обнаруживать окружающим свою слабость посредством эмоций, поэтому я провела день в сдержанно-спокойном состоянии. Но когда к вечеру мы с Лоренсом остались наедине, печаль окутала нас сплошной пеленой. На протяжении нескольких недель нам не удавалось прожить день, не сорвавшись на судорожные всхлипывания, как только какой-то звук, запах или предмет напоминал нам об Аттикусе.

Даже собаки, казалось, скорбели. Данте и Бу начинали гоняться друг за другом, как вдруг внезапно останавливались, возвращались на свои места и тихо лежали, как будто раскаиваясь в собственном веселье. Порой я слышала, как Бу бродит по дому, осматривая комнату за комнатой, начиная снизу и заканчивая нашей спальней. Однажды я пошла за ним, чтобы понять, чем он занимается. Первым делом он обнюхал диван в моем кабинете, как будто что-то искал. Когда я бывала дома, на этом диване обычно лежал Аттикус. Следующим пунктом стала гостиная, где Бу осмотрел собачьи подушки и входную дверь, возле которой Аттикус часто нес вахту. Ничего не обнаружив на первом этаже, он поднялся наверх, в нашу с Лоренсом спальню, и осмотрел мою половину кровати, на которой любил спать его старший друг. Наконец, обнюхав место, где Аттикус умер, Бу обошел кровать и поднялся на задние лапы, опершись передними на комод за кроватью, где лежал ошейник Аттикуса в ожидании того дня, когда мы соберемся с духом, чтобы его убрать. Бу тщательно обнюхал ошейник, громко вздохнул и лег на пол. У меня не осталось ни малейших сомнений в том, что Данте и Бу тосковали по Аттикусу так же сильно, как и мы с Лоренсом.

Вселенная — это очень рациональное место, которое бесконечно воспроизводит себя, обращая вещество в энергию, а энергию — в вещество. Одним словом, она себя обновляет, и мы, а также все, что мы способны воспринимать, — это всего лишь побочный продукт звездного круговорота. Я не сомневалась, что точно так же, как умирающие звезды рассеиваются и разносятся по Вселенной солнечным ветром, с тем чтобы в виде цветов возродиться на отдаленных планетах нашей Галактики, Аттикус сделает все от него зависящее, чтобы вернуться к нам. Мы просто должны немного подождать.

* * *

К марту, привлекая к поиску Данте и Бу, мы начали осматривать всех попадающихся на нашем пути щенков, надеясь найти среди них нового Аттикуса. Наверное, я недооценила воздействие, которое оказал на Лоренса Бу. Несмотря на то что муж был категорически против того, чтобы я брала третьего пса, теперь он всячески помогал мне в моих поисках. Что с того, что порой он ворчал на собак, — сейчас Лоренс, как ребенок, вместе со мной оплакивал смерть Аттикуса. Когда я сказала ему, что нашла выводок из трех черных щенков, представляющих собой метисов лабрадора, мы тут же послали свою заявку на приобретение одного из малышей. Заявку приняли, и я, борясь со смущением, попросила позволить двум моим взрослым собакам осмотреть щенков, чтобы выбрать того, кто с ними поладит. Я была приятно удивлена, когда люди из приюта охотно согласились, пояснив, что очень часто щенков не знакомят со взрослыми собаками, с которыми им предстоит жить, и впоследствии возникают многочисленные непреодолимые проблемы. Будущие хозяева часто думали, что для предотвращения недоразумений им необходимы лишь собачьи справки о прививках и надежные поводки.

Впрочем, состоявшаяся встреча была довольно сумбурной.

— Мать щенков не очень хорошо относится к другим собакам, — сообщила нам временная хозяйка подобранных где-то на Юге и перевезенных в Коннектикут найденышей. — Поэтому я заперла ее наверху. Но если вы пройдете в гостиную, я вынесу вам всех трех малышей.

Двое щенят не проявили ни ко мне, ни к Лоренсу ни малейшего интереса. Они носились по комнате, воспринимая нас как два дополнительных предмета на своей полосе препятствий. В то же время один очень крупный мальчик (именно такой, какого я не хотела) вежливо приблизился ко мне и с довольным видом уселся у моих ног. Лоренсу он понравился.

— Вообще-то, я не хотела брать еще одного крупного кобелька, — вздохнула я, кивая в сторону девочки, белыми отметинами напоминавшей Бу.

Но она продолжала нас игнорировать. Все, что ее интересовало, это погоня за братом.

— Давай посмотрим, что думают об этом наши мальчики, — предложил Лоренс, в точности как я тремя годами ранее.

Что ж, это было вполне справедливо.

Мы привели в дом ожидавших в машине Данте и Бу. Щенки помельче продолжали заниматься друг другом, остановившись только для того, чтобы мимоходом обнюхать Данте и Бу, после чего вернулись к своей беготне. Но крупный щенок подошел к нашим собакам и терпеливо позволил Данте обнюхать себя с головы до ног. После этого малыш направился к Бу, который тоже потыкал в него носом (его нюхательные манеры по-прежнему были несколько грубоваты).

— Это он, — произнес Лоренс.

На этот раз уже мне оставалось только смириться. Когда мы приехали домой и щенок улегся на коврике у входной двери, Лоренс тут же напомнил мне, что это было место Аттикуса. Это являлось хорошим знаком того, что мы сделали правильный выбор. Но окончательно мои сомнения развеялись, когда мы вывели малыша пописать. Когда уже после смерти Аттикуса нам установили новую входную дверь, по моей просьбе ее развернули в другую сторону. Вместо того чтобы открываться слева направо и тем самым закрывать доступ к лестнице, теперь она отворялась справа налево, никому не мешая выходить во двор. После того как щенок впервые официально пописал на лужайке перед домом и мы решили вернуться в дом, он подошел к левой части двери и сел, ожидая пока ему ее отворят. Я открыла дверь с другой стороны и жестом пригласила его перейти направо. Но малыш, похоже, был уверен в том, что входить необходимо слева. Теперь и я убедилась в том, что мы взяли того, кто нам нужен, — умного, преданного и упрямого пса.

Он нуждался в подходящем имени, таком же звучном и красивом, как у его предшественника. И снова мы оказались в тупике. Но уже на следующий день мы смотрели по телевизору «Человек в железной маске» с Жераром Депардье в роли Портоса, честного и открытого мушкетера, обожающего вино, еду и женщин. Во время сцены, в которой голый Портос направляется к амбару, чтобы повеситься, мимо нас прошагал наш щенок, и я заметила у него на попе залысины, оставленные там его помешанной на чистоте мамашей. «Тыл» малыша один в один походил на зад Жерара Депардье, и мы тут же окрестили щенка Портосом.

Для Бу заботливой суррогатной матерью стал Данте. С появлением Портоса настала очередь Бу превратиться в няньку. Портос по сей день сносит выходки Бу, которых не потерпел бы ни от одной другой собаки. Глядя, как Бу учит Портоса бороться, я думала, что это все равно, как если бы кто-то из родителей стал учить пятиклассника пользоваться компьютером. Все же, несмотря на тот факт, что Бу неизменно проигрывал в возне с Портосом, он сумел научить его потрясающе осторожному обращению с собственной пастью. Когда собаки борются, пуская в ход пасть, это часто напоминает драку. На самом деле, это игра, в ходе которой собаки учатся контролировать движения пасти — ее положение и степень сжатия челюстей. Борьба пастями обычно сопровождается приглушенным ворчанием, в корне отличающимся от резких и отрывистых звуков драки. К тому же она обычно наблюдается только среди собак, которые хорошо знакомы и доверяют друг другу. Доверие — ключевой момент подобной игры, во время которой их пасти широко открыты и переплетены.

Порой роль няньки становилась для Бу чересчур утомительной, и когда я видела, как Портос отрабатывает на Бу захват в пасть задней лапы, то лишь смеялась. Наша семья выглядела несколько иначе, но ее состав явно остался прежним.

10

Маленькая собака, сумевшая осуществить свою мечту

Уроки человечности с третьеклассниками Даниэль проходили так успешно, что мы с ней начали обдумывать программу чтения собакам. В 2002 году это была сравнительно новаторская для библиотек и школ идея. Широко известной на сегодняшний день Организации помощи в обучении чтению с привлечением собак тогда было всего три года, и мало кто знал о преимуществах подобного подхода к обучению детей. Мы с Даниэль провели несколько встреч в библиотеке Махопака, но устроить настоящую презентацию было довольно сложно, поскольку точными научными данными на тот момент мы не располагали.

Мы встретились с Джоан Роуз, главой Организации помощи молодежи, и женщиной из руководства библиотеки и начали с того, как собаки помогают детям из класса Даниэль. Мы уже убедились в силе воздействия собак на способность детей концентрировать внимание на изучаемом предмете, осваивать сложные понятия и приобретать сопутствующий словарный запас. Участие собак сделало новые слова и темы для обсуждения более интересными, менее устрашающими, а следовательно, более доступными пониманию детей. Далее мы перешли к успехам Организации помощи в обучении чтению с привлечением собак. Милая и дружелюбная Джоан сама любила собак и была готова оказать нам всяческую поддержку, но представитель администрации без всякого энтузиазма отнеслась к идее привести в здание библиотеки грязных псов — разносчиков микробов и аллергии. А ведь это были лишь самые первые возражения.

— Я этого не понимаю, — говорила она, неодобрительно наморщив лоб. — Как могут собаки помочь детям научиться читать? Они ведь не могут помогать им правильно произносить написанные на бумаге слова?

Даниэль, Джоан и я сдулись, как проколотые воздушные шары, и я едва сдержалась, чтобы иронично не заметить: «Разве что дети будут читать о том, как лают собаки». Вместо этого я издала самый вежливый из имеющихся в моем распоряжении смешков и ответила:

— Разумеется, нет. Но многочисленные исследования доказывают, что одного присутствия животных довольно, чтобы нервная система человека расслабилась, а кровяное давление снизилось. Мы также знаем, что дети, испытывающие затруднения с чтением, начинают нервничать от одной мысли о необходимости что-то прочитать.

— Я все равно не понимаю, как это способно внушить детям желание читать.

К этому моменту я уже начала заикаться, но продолжала терпеливо разъяснять:

— Я по себе знаю, что такое трудности с чтением. Я дислексик, и в первые годы учебы в школе числилась среди отстающих.

Я ограничилась только этими высказываниями, призванными донести до дамы весь смысл нашей идеи. Но мой внутренний диалог с ней продолжался. Я продолжала рассказывать о том, как ненавидела чтение и избегала его любой ценой, как чумы, особенно если надо мной нависал взрослый, исправляющий все без исключения ошибки, как будто я делала их специально. Перед моим внутренним взором скользили рассерженные лица учителей, провозглашавших: «Произноси слова правильно!», как будто я могла объединить все эти налезающие друг на друга буквы в некие логические последовательности. Маме и папе было предписано ежедневно пытать меня чтением. Сначала они читали мне вслух какой-то отрывок, после чего заставляли меня саму прочитать его. Я холодела от ужаса, ожидая этого события, как расстрела. Я совершенно уверена, что было бы гораздо лучше, если бы в те ужасные годы я читала свои книги в присутствии собаки.

Заставив себя прервать этот внутренний диалог, я сосредоточилась на необходимости убедить в нашей правоте представителя администрации.

— Собаки не способны осуждать ребенка за ошибки в чтении.

Молчание.

— Устраняя фактор осуждения, — продолжала я, — мы превращаем чтение в увлекательное занятие. Чем оно забавнее, тем охотнее дети обращаются к нему. Чем чаще они это делают, тем лучше они читают.

Для меня все это было ясно как божий день, но эта женщина совершенно ничего не понимала. Мне казалось, я беседую с человеком, который не поверил бы мне, даже если бы я заявила, что небо синее.

Я была одной из учениц, которых два или три раза в неделю выводили из класса для кратких «специальных» уроков. Но даже если они и приносили мне какую-то пользу, весь полученный эффект от дополнительных занятий тут же сводился на нет испытываемым мною смущением. В результате, вместо того чтобы решать мою проблему, эти уроки учили меня старательно ее скрывать. Когда меня вызывали читать вслух, я устраивала из этого целое театральное представление. Я делала драматические паузы в нужных и ненужных местах, и никто даже не догадывался, что я просто не могу прочесть следующее слово и отчаянно пытаюсь выиграть время, силясь угадать его по контексту.

Я так стеснялась и боялась просить о помощи, что просто запихивала учебник с домашним заданием подальше в стол, надеясь, что никто его не заметит. Но когда его все же замечали, в ход шел основной педагогический прием — унижения. Меня заставляли выполнять все задания перед классом, предоставляя остальным детям возможность играть и танцевать вокруг, изображая веселую вечеринку. Когда считалось, что меня достаточно пристыдили, мне разрешали принять участие в празднике, но только при условии, что я буду играть роль мальчика. Это последнее оскорбление заставило меня навеки возненавидеть школу и чтение. В противовес этому все мои студенты, посещающие группы по дрессуре собак, успешно осваивают курс, потому что прилагают к этому все свои силы и учатся в собственном темпе, так же, как это делали мы с Бу. В мою же задачу входит позаботиться о том, чтобы они не боролись с трудностями в одиночку.

Имея подобный опыт, я особенно страстно стремилась к реализации программы обучения чтению с помощью собак. Я точно знала, что собаки помогут детям, которым этот навык дается с трудом, из-за чего они чувствуют себя униженными. Как и многих других проблемных детей, меня считали просто ленивой и пытались избавить от лени при помощи наказаний и дополнительных домашних заданий. Большую часть своего времени в школе (да и в дальнейшей жизни) я провела, считая себя тупой и неспособной к учебе. Позже, когда мне поставили диагноз дислексия, все встало на свои места, но воспоминания о пережитом позоре изгладить из памяти невозможно. Вот почему я пришла в библиотеку Махопака с целью предложить помощь тем детям, которые боятся чтения.

Но пока я терпела неудачу. Женщина передо мной, похоже, успела возненавидеть меня от всей души, и ее явно не интересовало то, что я ей говорю. Наконец не выдержала и вступила в разговор Даниэль.

— Целью данной программы не является обучение чтению. Мы хотим заинтересовать детей, сделать чтение привлекательным занятием, которое они полюбят на всю свою жизнь.

Дама из администрации смягчилась. Я не поняла, что такого сказала Даниэль, о чем я еще не говорила, но это сработало. Я с радостью уступила трибуну подруге.

— Будучи учителем, в данном случае я стремлюсь к возможности дополнительной практики для достижения беглости чтения.

Беглое чтение означает возможность прочитывать разнообразные тексты быстро и легко, не затрачивая усилий на техническую сторону процесса. Именно беглости чтения мне не хватало в детстве. В какой-то степени мне не хватает ее и по сей день. Слова Даниэль наконец-то убедили нашу неблагосклонно настроенную даму. Она перестала сопротивляться, и мы перешли к обсуждению деталей.

С тех пор как состоялась эта встреча, очень многие люди исследовали и описывали практические результаты чтения детьми собакам. В 2010 году исследователи из Школы ветеринарной медицины при Калифорнийском университете установили, что, когда дети читают собакам раз в неделю на протяжении десяти недель, беглость их чтения возрастает как минимум на двенадцать, а порой и на все тридцать процентов.

— Мне интересно читать собаке, и поэтому мне нравится это делать, — сказал исследователям один мальчик.

— Собаки не ругают тебя, даже если ты читаешь очень и очень плохо, поэтому ты просто продолжаешь читать, ни о чем не переживая, — признался другой ребенок.

В другом исследовании, проведенном в Университете Джона Хопкинса, детей просили читать вслух, одновременно подключив их к мониторам измерения кровяного давления. Вот что рассказывает об этом один из ученых, Джеймс Линч:

Как только они начали читать, их кровяное давление тут же подскочило. Затем мы впустили в комнату собаку, позволив ей просто бродить между столами. Кровяное давление детей быстро снизилось. Суть этого явления заключалась в том, что присутствие животного отвлекло детей от их тревог и страхов, которые мешают успешной учебе.

Эти открытия способствовали распространению программ чтения животным по всей стране.

Согласно исследованию, проведенному Ребеккой Джонсон из Университета Миссури-Колумбия, общение с собакой не просто понижает кровяное давление и уровень стресса. Оно способствует выработке гормонов хорошего настроения. Джонсон брала анализы крови у добровольцев до и после того, как они поиграли либо с настоящим животным, либо с собакой-роботом. Уровень серотонина — вещества, помогающего в борьбе с депрессией, повышался в крови тех, кто играл с живой собакой. У тех, кто имел дело с роботом, он оставался прежним.

«Мы также отметили повышение уровня окситоцина и пролактина, — пишет Джонсон, — а это тоже гормоны хорошего настроения».

Одним словом, исследователи подтвердили, что взаимодействие с собакой погружает мозг в счастливую похлебку нейрохимических веществ и гормонов, повышающих уровень обучаемости детей и помогающих им выполнять сложные задания.

Еще прежде чем в наше распоряжение поступили все эти данные, мы с Даниэль и Джоан верили в то, что программа чтения собакам сыграет позитивную роль в обучении детей. Поэтому и объединили усилия, чтобы уроки как можно лучше соответствовали возможностям наших команд и самой библиотеки. Сейчас, десять лет спустя, эта программа осуществляется без малейших изменений. Следуя выработанному за годы практики принципу ограничивать длительность посещения одним часом, а также учитывая размеры комнаты, позволяющие привести только двух собак, мы решили, что в уроке примут участие восемь детей. Каждой собаке должны были по очереди читать четыре ребенка, по пятнадцать минут каждый. Такой лимит предохранял собак от переутомления и позволял максимальному количеству детей читать на протяжении значительного промежутка времени. Таким образом, мы стали основателями программы Чтения друзьям-животным для детей, испытывающих трудности в обучении чтению. Однако в принципе к этим занятиям мог быть привлечен любой ребенок, пожелавший читать собакам.

* * *

Хотя я и подозревала, что из Бу не получится хорошего слушателя для этой программы, я была просто обязана предоставить ему такую возможность. Идеальная собака-слушатель должна уметь сохранять спокойствие, полностью сосредоточившись на читающем ей ребенке. Она не должна вести себя чрезмерно энергично, но не должна и засыпать. Было бы также неплохо, если бы дрессировщик научил собаку «смотреть картинки», либо автоматически, каждый раз, когда ей протягивают книгу, либо по команде, подаваемой голосом или жестом. Для Бу это оказалось задачей не из легких, но он изобрел свой собственный способ добиваться желаемого. Когда я начала учить Бу автоматически смотреть в протянутую ему книгу, он научился совать в нее нос. Но его неуклюжесть и непостижимое зрение приводили к тому, что он с размаху тыкался в книгу, выбивая ее из рук, после чего наступал на нее лапой, одновременно пытаясь понять, куда подевалась книга и где находятся эти самые картинки. Окружающих все это изрядно веселило, но я быстро сменила тактику и начала применять угощения. Теперь он совал нос в книгу, чтобы «посмотреть картинки», только когда я манила его лакомством. Хотя это работало гораздо лучше, меня беспокоил тот факт, что в библиотеке могут возмутиться, если все книги заблагоухают ливером.

Другими очень милыми и полезными для собаки-слушателя навыками являются прикосновение лапой и укладывание подбородка. Первое заключается в том, что хендлер просит собаку коснуться чего-нибудь лапой. Таким образом, когда дети приносят с собой несколько книг, они могут попросить собаку выбрать одну из них. Хендлер может незаметно подать собаке команду указать на одну из книг, но ребенку покажется, что собака действительно выбрала книгу, которая ее заинтересовала. Какое-то время я пыталась обучить Бу этому трюку, но он так неловко и резко махал лапой в самых непредсказуемых направлениях, что мог порвать книги. Если дети, к которым приходил Бу, приносили несколько книг на выбор, в интересах предотвращения порчи библиотечного имущества я говорила им, чтобы они выбрали книгу сами, потому что Бу с радостью послушает любую из них.

Дрессировщик может также попросить собаку положить морду на любую поверхность и оставаться в этой позе. К примеру, если все сидят на полу, собака кладет морду на ногу ребенка или хендлера или на маленькую подушечку. Результатом является неописуемо забавная поза, в которой собака не сводит глаз с читающего ей ребенка, глядя на него ласково и преданно. Бу умел по команде укладывать морду туда, куда я указывала, но он был не в состоянии удерживать это положение, поэтому я не стала его и заставлять.

Бу был бесконечно далек от определения идеальной собаки-слушателя, отчего не переставал быть просто собакой. Он мог функционировать только в двух режимах — бродить по комнате или спать. Спокойная расслабленность не входит в перечень его умений. Попадая в общество детей, он либо активно их обнюхивает, либо улыбается им, ожидая внимания. Он никогда не замирает более чем на несколько секунд, но даже это дается ценой неимоверного количества угощений. Причем это должны быть не любые лакомства, а только те, которые способны его заинтересовать более, чем общение с детьми. Я не оставляла попыток превратить Бу в хорошо обученную, многое умеющую и пижонистую собаку наподобие Данте, но все больше убеждалась в том, что смогу наносить с ним визиты только в том случае, если позволю его свободолюбивой натуре руководствоваться исключительно внутренним чутьем. Не менее важно было сохранить контроль над ситуацией посредством использования немногих имеющихся в его распоряжении навыков. Порой это срабатывало, давая превосходный результат, но иногда своенравие Бу брало верх, и я оторопело наблюдала за ним, едва сдерживая смех.

В самом начале своей карьеры в качестве собаки-слушателя он познакомился с маленькой девочкой с косичками, которая читала книгу с такой ошеломляющей скоростью, как будто Бу вообще не было рядом. Возможно, ему хотелось, чтобы на него обратили внимание, а может, он просто был самим собой, но Бу поднялся с пола и начал обнюхивать ее уши (он любит уши). Девочку это ничуть не смутило, и она продолжила свое скоростное чтение. В ответ Бу потянулся носом к заколкам, которыми были закреплены косички у нее на голове. Девочка читала, не сбавляя скорости (Даниэль подобная беглость понравилась бы), а Бу все больше интересовали маленькие розовые заколки. Поскольку наша неустрашимая скоростная чтица как будто не замечала неуклюже тычущегося ей в макушку влажного собачьего носа, а мне не хотелось ее перебивать, я просто наблюдала за тем, как Бу осторожно обнюхивает крохотные розовые шарики. Затем он неторопливо, как в замедленной съемке, повернул голову, приоткрыл пасть ровно настолько, чтобы один из шариков поместился у него между зубами, и начал его жевать, как будто пытаясь оценить его вкус и степень занятности. Наконец девочка примолкла, хотя совсем ненадолго, и закатила глаза под самый лоб, силясь понять, что может означать этот звук у нее на макушке. Осознав, что это всего лишь Бу, пытающийся употребить в пищу украшения для волос, она пожала плечами и вернулась к своему скоростному чтению, а Бу еще несколько секунд продолжал грызть шарики, пока я снова не велела ему лечь. Позже нам передали впечатления этой девочки от урока. Она заявила, что прекрасно провела время, несмотря на следы собачьих зубов на заколках.

Со временем Даниэль обратила внимание на то, что Бу обладает талантом прерывать чтение в нужный момент, когда у детей возникают проблемы и они начинают буксовать. Наблюдая за ним, она раз за разом убеждалась в том, что Бу начинает стучать лапой по книге и «обцеловывать» детей (так я прозвала присущую ему уникальную манеру обнюхивать и тыкаться носом), требуя внимания, когда дети не могут прочесть какое-то слово или словосочетание. Возможно, чтица с косичками развила такую скорость только потому, что нервничала, и Бу всего лишь хотел ее успокоить. Хотя, возможно, он пытался слегка ее замедлить, повернув пластмассовый переключатель скорости у нее на голове.

Одним из самых драматичных моментов стала ситуация с мальчиком, который либо не умел читать вообще, либо был так угнетен, что каждое слово на странице книги превращалось для него в непреодолимое препятствие. Его ставили в тупик даже такие простые слова, как «река», «на» и «сон». Как только он начинал запинаться, Бу принимался тыкаться мальчику в лицо, целовать его и подталкивать книгу носом. Раз за разом Бу бил по книге лапой, и мне стоило больших трудов заставить его улечься. Соблазнившись угощением, он ненадолго ложился, но спустя несколько мгновений снова подскакивал и принимался за свое. Даниэль заметила трудности мальчугана. За ним было больно наблюдать, а его сражение со словами хотя и заслуживало восхищения, не учило его ничему позитивному. У Даниэль в сумке лежала книжка с картинками, в которой совершенно не было слов. Она предложила малышу поменять книгу, и он с радостью согласился. Раскрыв книгу, он начал рассказывать Бу изображенную на картинках историю. Мальчуган внутренне успокоился, а Бу наконец угомонился и внимал. Я не понаслышке знала, как трудно жить, когда слова превращаются в злейших врагов, и утешилась осознанием того, что Бу подарил малышу несколько счастливых минут с книгой в руках.

Мы не знаем, каким образом собаки вроде Бу чувствуют испытываемую людьми тревогу Возможно, им помогает какой-то неуловимый для нас запах или выражение лица. Исследование, проведенное в Университете Линкольна в Великобритании в 2008 году, установило, что собаки умеют читать выражения наших лиц и определять настроение. В этом смысле они представляют собой уникальное для животного мира явление. Присматриваясь к выражениям человеческих лиц, они часто наклоняют голову вправо. Это позволяет предположить, что они замечают, как перекашиваются наши лица, когда на них отражаются какие-то эмоции. Поскольку правое полушарие управляет левой стороной лица и играет главенствующую роль в определении эмоций, левая сторона наших лиц лучше правой показывает, что мы чувствуем. Собаки научились так поворачивать голову, чтобы лучше видеть левую сторону лица человека и быстро определять его эмоциональное состояние. В частности, они легко понимают, когда мы счастливы, грустны или разгневаны, и ведут себя в соответствии с полученной информацией.

С учетом плохого зрения Бу я не удивилась бы, узнав, что он не способен «читать» лица так, как это делают другие собаки. Но могли существовать и другие признаки, подсказывающие ему о переживаниях детей, например изменение интонаций или вообще нечто пока неизвестное. Никто не знает, что подталкивало Бу прерывать чтение в самые затруднительные моменты, но мы видели, как он заставлял детей оторваться от мучительного параграфа или слова. Они прерывали чтение, чтобы погладить Бу или помочь мне заставить его улечься, и это позволяло им переключиться и, забыв о своих страхах, посмеяться над ужимками пса. Выражаясь научным языком, такая пауза снижала уровень стрессовых гормонов, подавляющих познавательную деятельность, и возвращала детям приподнятое настроение, обусловленное выработкой гормонов радости. Действия Бу полностью соответствовали нашему пониманию особенностей деятельности головного мозга. Сам он руководствовался лишь инстинктом.

— Бу — не самый смышленый пес в нашей программе, — заметила как-то раз Джоан Роуз, — но все равно пользуется повышенной популярностью. Неуверенные в себе дети благодаря его обезьянничанью чувствуют себя намного лучше. А еще он ведет себя так, как будто внимательно прислушивается к каждому слову.

* * *

Хотя жевание заколок для волос — любимая тема шуток и острот участников программы, лично мне больше нравится история Эрика. Ему было восемь лет, когда он присоединился к программе. Но его так огорчали ошибки, которые он делал во время чтения, что ребенок совершенно терял веру в себя и едва сдерживал слезы.

— Когда он читает вслух, он перенапрягается, — пояснила его мама, Морин. — Поэтому он ненавидит этот процесс.

Когда Эрик впервые подошел к коврику, на котором его ожидал Бу, пес инстинктивно понял, как добиться того, чтобы у ребенка выработались пресловутые гормоны радости. Первым делом он обнюхал туфли Эрика, что само по себе насмешило мальчугана, затем пощекотал уши ребенка мокрым носом и усами. Несколько секунд спустя Эрик забыл о своих страхах и весело хохотал. К тому моменту, когда он вытащил из рюкзака книжку «Черепашка Франклин» и начал читать, от его напряжения не осталось и следа. В тот вечер Бу вел себя суперзабавно. Он то целовал малышу уши, то тыкался носом в страницы, чтобы «рассмотреть картинки». Пятнадцать минут, отведенных Эрику для чтения, пролетели незаметно, и, когда его время истекло, он сам поразился, что совсем забыл о волнении, читая своему мохнатому слушателю. Единственной его заботой оказалось то, что он не дочитал книгу до конца и Бу был вынужден уйти, не узнав, чем закончилась история.

Когда мы с Бу приехали в библиотеку в следующий раз, Джоан подбежала к нам в таком волнении, что я успела подумать — случилось что-то ужасное. Но она начала рассказывать мне об Эрике.

— Этот милый малыш уже много раз приходил к нам и искал Бу. Он считает, что Бу должен дослушать историю о Черепашке Франклине.

На протяжении двух месяцев Эрик приходил на каждый урок чтения с собаками-слушателями. И каждый раз он спрашивал о Бу, держа в руках недочитанную книжку. Всякий раз, слыша отрицательный ответ, он откладывал в сторону «Черепашку Франклина» и доставал другую книгу, чтобы почитать ее другой собаке. Наконец, войдя в библиотеку и увидев Бу, Эрик направился прямиком к знакомому коврику, на котором яркими буквами было написано «Бу». Он радостно позволил псу проделать весь ритуал приветствия — от обнюхивания туфель до щекотания ушей и обцеловывания лица. Когда Бу угомонился, Эрик аккуратно извлек из книги обтрепанную закладку и начал читать историю Франклина с того самого места, на котором остановился больше двух месяцев назад. Бу, в свою очередь, снова взялся за обычные проделки. Эрик приходил еще несколько раз, чтобы дочитать ему всю историю (Франклин оказался очень деятельной черепашкой), но теперь, расставаясь, мы предупреждали Эрика, когда Бу приедет в библиотеку в следующий раз.

— Бу тычется носом в книгу, как будто хочет узнать, что будет дальше, — пояснил Эрик, когда библиотекарь спросила у него, откуда он знает, что Бу хочет дослушать всю историю до конца.

Бу был не единственной собакой, помогавшей детям преодолевать свои затруднения и страхи. Данте тоже веселил малышей, заставляя их расслабиться, забыв о проблемах. Но Бу удавалось дотянуться до людей на каком-то глубинном уровне, вызывая в их душах перемены, оставляющие отсвет до конца жизни. Меня изумляла его способность давать людям так много, в то время как ему было дано так мало по сравнению с другими, более функциональными собаками.

Слава о помощи, которую собаки оказывали детям в библиотеке, разнеслась по округе, и производитель собачьего мороженого предложил в конце весеннего семестра провести прием для собак и детей (с собачьим мороженым для собак и детским — для детей). Это было удивительное, хотя и весьма сумбурное мероприятие. В зал набилось более сотни ребятишек, их родителей и сотрудников библиотеки. В воздухе парили воздушные шары, а пол усеивали сертификаты для маленьких чтецов. Некоторые животные чувствовали себя некомфортно, как часто случается с собаками, оказывающимися в подобной ситуации. Инстинкт, вынуждающий животных контролировать окружающую обстановку, заставлял их перенапрягаться, а чуткий слух страдал от сильного шума. Некоторые из них просто ушли в себя, будучи не в состоянии справиться со стрессом. Одну собаку вырвало съеденным мороженым. Разумеется, бабушка Джей объяснила бы это тем, что она съела свою порцию слишком быстро. Но я подозреваю, что виной всему было перевозбуждение. Зато Бу вышагивал по залу, подходя то к одному, то к другому ребенку, обнюхивая детские туфли и облизывая пальцы малышни. Его короткий деформированный хвостик не переставал молотить воздух, а сам он с неистощимым энтузиазмом общался с собравшимися, как будто копируя манеры политика на каком-нибудь благотворительном обеде.

Одна из инструкторов подошла ко мне, улыбаясь и качая головой.

— Ничто не способно смутить Бу, — заметила она. — Он делает свое дело, а на остальное ему наплевать.

Он вел себя одинаково невозмутимо в комнате, полной незнакомых людей и потрясающе вкусного мороженого, перед включенной видеокамерой и во время визита к пациенту, страдающему конвульсиями и слишком громкой речью (в чем я позже убедилась, навещая девочку по имени Эна). Как бы мне ни хотелось поставить это в заслугу себе, именно сенсорные нарушения Бу позволили ему уверенно чувствовать себя в подобной обстановке. Не обладая чутким слухом и острым зрением, он не воспринимал происходящее так обостренно, как другие, нормальные, собаки. Ничего не поделаешь, хендлеры не могли винить ни себя, ни своих питомцев за испытываемые ими проблемы. Прием с мороженым дался собачьей братии непросто.

Лоренс также присутствовал на этой пирушке. Наблюдая за его общением с Бу и слушая, как он, подобно гордому отцу, расхваливает питомца, я поразилась переменам, происшедшим в отношениях Лоренса с этим неуклюжим щенком и с собаками в целом. За последние годы мой муж стал гораздо терпимее, чем прежде.

Он всегда настаивал на том, что, обучая собак, необходимо демонстрировать жесткость и непреклонность, произносить команды громким голосом и требовать их неукоснительного выполнения. Но при этом часто становился свидетелем того, что собаки гораздо охотнее выполняют мои требования, когда я излагаю их мягко и спокойно, вознаграждая послушание, а в качестве наказания лишая награды или внимания. Сам того не осознавая, Лоренс смягчился и стал относиться к собакам гораздо дружелюбнее. Он начал прислушиваться к себе, обращаясь к животным. Я же всегда задавалась вопросом, как он стал бы относиться к детям, если бы они у нас появились. При этом меня охватывали смешанные чувства: радость оттого, что как потенциальный отец Лоренс становился все лучше, и горечь оттого, что он по-прежнему отказывался обсуждать такую возможность.

* * *

В дополнение к посещениям библиотеки карьера Бу включала визиты в детскую больницу Блайтдейл в округе Вестчестер. Долгая дорога до Блайтдейла обострила боль в бедре, которая недавно присоединилась к моему личному параду суставных болей, но Бу нуждался в обществе детей, и я предпринимала все мыслимые и немыслимые попытки доставить его к ним, как далеко ни пришлось бы для этого ехать.

Детская больница Блайтдейл является лидером в области педиатрии. Сюда со всей страны приезжают родители с детьми, страдающими сложными, часто приводящими к инвалидности заболеваниями. Людям, ухаживающим за детьми, закон запрещает сообщать кому бы то ни было диагноз того или иного ребенка, но они могут рассказывать нам о проблемах и потребностях детей. Во время одного из первых визитов Бу в Блайтдейл мы пообщались с маленькой девочкой, которая, когда ее завезли в комнату, лежала на каталке лицом вниз. Врач сказала мне, что девочка почти не в состоянии двигаться, но, возможно, ей удастся протянуть руку, чтобы погладить собаку. В этом нет ничего сложного, это может сделать почти каждый пациент, но дело в том, что амплитуда движений этой девочки составляла от трех до шести дюймов, и потому перед ней стояла отнюдь не легкая задача. Кисть руки, в которой еще сохранялась подвижность, лежала у самого ее подбородка, а сама рука была согнута в локте. Чтобы девочка смогла погладить собаку, животное должно было находиться перед самым ее лицом. Размышляя над тем, как это осуществить, я придвинула к каталке стул и усадила Бу в позу, которую мы назвали «Жук Бу».

Бу любит забавлять народ, усаживаясь ко мне на колени так, как это сделал бы ребенок. Его задница покоится у меня на бедре, все тело выпрямлено, а лапы торчат вперед, как у какого-то насекомого. Из-за неврологических проблем он не может расслабить лапы (именно это и порождает «Колючку Бу», когда он спит на кровати между мной и Лоренсом), поэтому, когда пес сидит у меня на коленях, его лапы всегда забавно торчат вперед. В такие моменты он очень напоминает умиротворенный, счастливый и странный гибрид жука, собаки и ребенка, который неизменно вызывает смех у всех людей, независимо от их возраста.

Когда Бу в позе жука оказался у меня на коленях рядом с каталкой, я надеялась, что девочке захочется его погладить. И он явно привлек ее внимание. Но пес находился слишком далеко, и она не смогла бы до него дотянуться. Я попыталась наклонить его вперед. В итоге он положил свою морду на постель, в трех дюймах от лица девочки. Она просияла, а он «улыбнулся» ей, широко открыв пасть и призывно пыхтя. Она начала двигать рукой, но с таким трудом, как будто проламывалась сквозь каменную стену. Наконец ей удалось дотянуться до его щеки. Бу еще немного подвинул голову к ней, и она смогла осторожно почесать его в идеальном месте — на стыке щеки и подбородка. Я почувствовала, что Бу глубоко вздохнул, и увидела, как ребенок сделал то же самое. Пес оставался в этой неудобной позе еще несколько минут, а девочка продолжала зарываться пальцами в его густую мягкую шерсть, радуясь так, как будто ей только что подарили изумительную новую игрушку. Врач была в восторге от движений пациентки, та была в восторге от Бу, Бу был в восторге от возможности обцеловать эту малышку, а я изо всех сил пыталась не расплакаться. Данте, несмотря на все свои замечательные качества — ум, доброжелательность и контактность, никогда не смог бы сделать того, что сейчас сделал Бу Даже если бы я умудрилась удержать на коленях все девяносто фунтов Данте, он просто не обладал стоическим спокойствием Бу и его умением целоваться. Возможно, из-за своего плохого зрения Бу не может определить, как близко он подходит к людям, когда пытается их обнюхать. В итоге в процессе обнюхивания он просто утыкается мордой в соответствующую часть тела.

Всю долгую дорогу домой после этого визита я попеременно тосковала и радовалась, размышляя над тем, как относятся к детям в больницах сейчас, и вспоминая, как страдала я, когда в четырехлетнем возрасте получила перелом и почти два месяца пролежала неподвижно с грузом, привязанным к поднятой вверх ноге. Это произошло вскоре после того, как к нам переехала бабушка Джей. Вся эта история быстро превратилась в сагу о протесте маленькой девочки, заключающемся в поедании цветных мелков. Я помню, как однажды вечером меня попытались накормить чем-то скользким и вонючим, как оказалось — печенкой. Я и слышать не хотела о том, чтобы есть эту гадость, за что меня наказали, оставив без обеда и без телевизора. Я одна-одинешенька лежала в палате, и мне не только не с кем было поговорить — у меня даже телека не было. В результате я начала придумывать разные истории и рассказывать их игрушечным плюшевым животным, которых мне принесла бабушка Джей. Меня продолжали пичкать печенкой, а я по-прежнему от нее отворачивалась. Когда голод становился слишком сильным, я начинала шарить в ящиках стоявшей рядом с кроватью тумбочки в поисках завалявшихся леденцов. Иногда мне везло, но по большей части приходилось есть мелки.

Каждый день превращался в масштабное сражение характеров в войне, которую я вела со старшей медсестрой, крупной женщиной, облаченной в старомодный и типичный для медсестер прикид — белый халат и колпак. При ходьбе ее неизменно сопровождало странное посвистывание. Такой звук, видимо, возникал от трения халата о корсет. Она могла бы играть на позиции защитника в любой футбольной команде. Все отделение только и говорило о ее недовольстве мной и моим отказом от еды. Однажды она пригрозила мне «чем-то ужасным», если я не съем приготовленное для меня яйцо всмятку. Я привязана к кровати, — размышляла я. — С моей сломанной ноги свисают грузы. Мне не с кем поговорить. Мне не разрешают смотреть телевизор. Ко мне почти никто не приходит. Что еще она может со мной сделать? Я надула губы, сложила на груди руки и показала язык ее удаляющейся спине.

— Тебе лучше съесть это яйцо, — ласково произнесла девушка-волонтер. — Тогда она, может, не будет так сердиться.

— Нет, — ответила я, не желая демонстрировать обширный словарный запас.

— Может, оно вкусное.

— Нет.

Мы какое-то время спорили, но вскоре она поняла, что я не собираюсь уступать, и предложила компромисс.

— Если ты съешь гренок и фрукты, я спущу остатки яйца в унитаз.

Я несколько мгновений обдумывала ее предложение, а потом согласилась.

Когда медсестра-футболистка вернулась, она обрадовалась, увидев пустую тарелку. Но едва она начала поздравлять меня с тем, что я исправилась, как вдруг замолкла на полуслове.

— Я вижу, что ты съела все яйцо, — холодно произнесла она. — Даже скорлупу.

Я вызывающе встретила ее взгляд и ответила:

— Вы сказали, чтобы я съела все.

Она возмущенно выбежала в коридор, свистя халатом.

Ее угрозы и наказания научили меня тому, чему только и могли научить. Я так и не стала получать удовольствие от поедания яиц. Зато я поняла, как можно избегать наказаний, и осознала, что некоторым людям ни в коем случае нельзя доверять.

Я знаю, что такое одиночество, — думала я, выходя из машины возле своего дома. — Особенно когда тебе больно и ты не можешь даже пошевелиться. Возможно, маленькая девочка на каталке знала это лучше меня, но ее чувства мне все же были знакомы. Мои трудности отличались от ее проблем, но ни одна из нас не могла устранить их причину. Единственное, что в наших силах, — это смириться с прошлым, постаравшись сделать чуть лучше настоящее, и не имеет значения для кого — для себя самого или для другого человека. Сегодня я смогла добиться этого благодаря Бу и снова вспомнила о том, чему он нас всех научил: у каждого из нас есть своя ниша, нам всего лишь необходимо ее найти. В тот день, когда он притащил меня к маленьким девочкам в проходе супермаркета, он как будто заявил мне: «Я чувствую себя куколкой бабочки. Пожалуйста, сообщи мне, когда я смогу выпорхнуть и полететь к детям». И вот у него появились свои собственные чудесные крылышки, и эти крылышки теперь доставляли его в удивительные места.

* * *

Тем временем моя карьера в литературном агентстве подходила к концу. Не считая того, что я мало-помалу утрачивала интерес к издательскому делу, так еще и наш офис превращался в эффективную и рациональную организацию, прекрасно обходившуюся и без моего скромного вклада. Мы с боссом обсудили план моего выхода из игры. Это должно было произойти к концу года, а до того времени мне предстояло консультировать сотрудников все меньше и меньше, прежде чем окончательно перерезать пуповину. Для меня это было знаком того, что мне предстоит полностью посвятить себя собакам и их обучению. К моему опыту и множеству сертификатов добавится время, которое я смогла бы посвятить созданию самостоятельного собачьего бизнеса.

Но тот факт, что впридачу к опыту я получила время, отнюдь не означал, что все теперь должно было складываться удачно. Я совершала гигантский прыжок с края жуткой пропасти в бездну неизвестности. Мне было страшно: сумею ли я свести концы с концами? Нескольких групп в неделю ни за что не хватило бы на оплату счетов. Мне предстояло придумать, как набрать свои собственные группы и организовать частное консультирование. К счастью, все, что мне было необходимо сделать, — это просто заявить о себе, и две упомянутые потребности каким-то образом реализовались сами собой. Не успела я и глазом моргнуть, как мой ежедневник заполнился частными клиентами, и я получила в свое распоряжение несколько удобных помещений для проведения групповых занятий.

Это было моим счастьем и проклятием, потому что как только я взвалила на себя все эти обязательства, я поняла, что вынуждена их тащить, независимо от того, хотелось мне этого или нет. А ведь я была той самой девочкой, которая в свое время, когда ее вызвали на уроке публичных выступлений, развернулась и выбежала в коридор, не в состоянии произнести на виду у всех ни одного слова.

— Если бы в то время, когда мы только поженились, — любил повторять Лоренс, — тебе кто-то сказал, что через шесть лет у тебя будет свой бизнес и ты будешь регулярно стоять перед толпой незнакомцев, уверенно и со знанием дела рассказывая им о собаках, ты бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Он был прав. Но я, как и Бу, обладала уникальными врожденными качествами, отчасти являющимися следствием моих ограниченных возможностей. В каком-то смысле я тоже была бабочкой, покидающей кокон, чтобы взмахнуть крыльями — не идеальными, а порой и вовсе слабыми, зато моими собственными.

И хотя я по-прежнему оставалась очень застенчивым человеком, все менялось, когда речь заходила о собаках. О них я могла говорить где угодно и в любое время. В результате, по мере того как крепли мои крылья, комплексы таяли. Аттикус вытащил меня из норы, застопорившей мое выздоровление. Данте привел меня в дрессуру, а Бу помог совершить последний уверенный толчок, побуждающий встать на ноги и пойти дальше самостоятельно. Лиз, мой первый экзаменатор и наставник, когда-то заметила, какие у нас с Данте разные характеры. В то время я была робкой и нерешительной барышней, едва заметной на фоне компанейской, бесшабашной и залихватской натуры Данте. Мне было очень забавно осознавать, что теперь уже я представляла собой вполне раскованную на вид даму, летающую по классу во время уроков дрессуры.

Я была обязана поверить в то, что крылья Бу понесут его столь же уверенно и далеко.

* * *

Наблюдая за тем, как блистает во время наших совместных визитов Бу, один из волонтеров, который также являлся социальным работником, попросил нас организовать посещения к первоклассникам и второклассникам его школы — детям с пониженной обучаемостью, испытывающим затруднения при выполнении заданий и не умеющим общаться тихо и спокойно. Когда эти дети познакомились с Бу и другими собаками, они естественным образом сосредоточились на своих лохматых гостях. Пообещав им прогулку и игру в мяч с Бу и его товарищами, мы убедили детей посидеть тихо и послушать, что мы будем им рассказывать. Дети по очереди подходили гладить собак. Бу держался с таким достоинством, как будто устроил прием для своих почитателей. Из-за маленьких размеров помещения и необходимости учить детей сотрудничеству к каждой собаке подходили сразу два ребенка, вынужденных договариваться, кто из них будет гладить ее первым. Разумеется, такой расклад был далек от идеального, но только не для Бу. Меня поразила мысль, что в этом классе Бу проходит такой же сеанс психотерапии, как и дети. Обычно он был склонен к мелким повторяющимся движениям, и порой его манера держаться походила на поведение детей-аутистов. Он мог бесцельно ходить кругами или взад-вперед, никуда не продвигаясь. Но все это прекращалось, когда он оказывался лицом к лицу с ребенком.

Одной из игр, в которые мы играли в этом классе, была разновидность «Цепей». Только в нашем случае дети звали к себе собак, находившихся в противоположном конце комнаты. Дети разбивались на две команды, в каждую из которых входила собака. Из-за особых потребностей ребятишек некоторое время уходило на организацию: собак надо было звать хором. Пока дети готовились, Бу нетерпеливо ерзал и ходил по комнате, хотя другие собаки вежливо сидели в ожидании команды (это напомнило мне самую первую группу Бу, состоявшую исключительно из суперсобак). Но когда дети его позвали, Бу тут же побежал к ним своей привычной рысью, хлопая ушами и радостно улыбаясь. Подбежав к малышне, он замер и, пока дети гладили и ласкали его, не сдвинулся с места. Это походило на сеанс двустороннего исцеления.

Я подумывала о том, чтобы в паузах между подобными посещениями привлекать Бу к консультациям по обучению собак. Хладнокровный и невозмутимый пес способен оказать изрядную помощь в работе с собаками, реагирующими на себе подобных. Встречаясь с таким животным, даже если оно ведет себя достаточно сдержанно, Бу начинает подавать успокаивающие сигналы. Он может небрежно обнюхать сородича, отвернуться, если почувствует витающее в воздухе напряжение, или очень медленно пройти мимо. Все это позволяет хендлеру упомянутой собаки работать со своим питомцем в безопасной близости от другого животного, которое, подобно Бу, ведет себя очень правильно (так, будто прочло книгу Турид Ругаас). Таким образом, мои клиенты учились помогать своим собакам преодолевать желание среагировать на присутствие сильного раздражителя. Это была бесценная, а порой и чрезвычайно забавная работа.

Я помню, как однажды Бу приехал вместе со мной на встречу с клиентом в Вест-Пойнт[10]. Дело было вскоре после 11 сентября, и на въезде были выставлены дополнительные контрольно-пропускные пункты. Поскольку мы прибыли непосредственно с занятия по подготовке собак-психотерапевтов, в машине все еще лежала вся амуниция, включая гигантского надувного клоуна Бозо и игрушки на батарейках — хрюкающую свинку и писающую и лающую собаку Пипи-Макса. Когда мою машину при въезде на территорию академгородка тряхнуло на «лежачем полицейском», Пипи-Макс начал лаять. Сурового вида офицер наклонился, чтобы заглянуть в автомобиль, где его встретили истерический лай Пипи-Макса и загадочно перемещающийся по салону Бозо. Из всего этого хаоса появился и ткнулся в лицо офицеру Бу. Строгий служака расплылся в улыбке:

— А ты прикольный, парень!

При виде Бу, похоже, никто не мог сдержать улыбки.

Бу очень любил свою работу, и в особенности поездки в Блайтдейл, где ему часто удавалось помочь больным детям именно вследствие своих собственных ограниченных возможностей. Во время одного из визитов в комнату вошла девочка, пользующаяся вертикализатором. Если дети не могут самостоятельно стоять на ногах и вынуждены все время сидеть или лежать, они часто страдают недоразвитостью костей и мышц. Вертикализаторы позволяют этим детям стоять прямо, не удерживая вес собственного тела. Обычно эти устройства имеют широкое основание и снабжены колесиками, чтобы дети могли передвигаться по помещению. Собаки зачастую сильно пугаются при виде этих приспособлений. Поставьте себя на место животного, а затем представьте, что к вам бесшумно движется огромная конструкция из металла, пластика и дерева, внутри которой находится молчаливый неподвижный ребенок. Большинству собак становилось страшно. Но только не Бу, который не особенно хорошо мог все это разглядеть, а следовательно, не особенно переживал. Он слышал, как эта штука к нему приближается, и единственное, что его волновало, это безопасность передних лап. Когда вертикализатор останавливался перед ним, он тут же успокаивался.

Бу и девочка начали играть пищащим резиновым катером. Она бросала игрушку, он кидался за ней, как будто это была самая интересная в мире вещь, нюхал и немного обиженно уходил. Его разочарование тем, что это всего лишь резиновый катер, а возможно, и удивление оттого, что кто-то может полагать, будто он захочет иметь с ним дело («Она ведь сама его бросила, верно? Вот пусть сама теперь и поднимает!»), выглядело так забавно, что девочка заливалась смехом. Бу грустно и бесцельно отходил в сторону, я бежала к катеру, и вся игра повторялась сначала.

После того как всем надоело это развлечение, мы с Бу начали обходить комнату и увидели подростка с ноутбуком. Мне показалось, что мальчик заинтересованно смотрит на собак, и я остановила Бу, чтобы спросить у парня, хочет ли он погладить пса. Подросток тут же открыл компьютер, пробежал пальцами по клавишам, после чего ноутбук ответил за него: «Да».

Я вспомнила Чака, который точно так же пользовался компьютером для общения с нами, и у меня сжалось сердце. Мы с Бу тут же расположились рядом с мальчиком. Тому явно нравилось гладить густую и необычайно мягкую шерсть Бу, но он ничего не произносил. Один раз мне почудился смех, но, скорее всего, это было фырканье Бу, который обцеловывал мальчика в благодарность за ласку. Одна из медсестер подошла и предложила пареньку что-нибудь сказать Бу без помощи компьютера, но он явно предпочитал возиться с собакой молча. Я решила пустить в ход тяжелую артиллерию и усадила Бу к себе на колени, надеясь, что похожая на жука собака насмешит подростка и он невольно что-нибудь проронит. Хотя мальчик и не заговорил, он громко рассмеялся и продолжил ласкать Бу, теребя его маленькие, торчащие во все стороны лапки. Разумеется, Бу сидел, скалясь до ушей и наслаждаясь вниманием.

Хотя Бу и любит эту позу, он не может сидеть в ней бесконечно долго. Поэтому, когда несколько минут спустя он начал выкручиваться, я опустила его на пол. Мальчик еще раз погладил Бу, а потом его лицо исказила гримаса невероятного усилия.

— Бу! — громко, с торжествующим видом произнес он.

В этот момент я испытала странное чувство и мне подумалось, что Бу осуществил, хотя и с некоторым опозданием, мою мечту о возможности помочь Чаку. На меня накатила волна благодарности, и я осознала, что, не соответствуя ожиданиям многих людей, Бу в очередной раз достиг гораздо большего, чем можно было предположить.

11

Проблемы и перемены

По мере того как росла уверенность Бу в себе, он начинал преуспевать в самых разнообразных ситуациях. В дополнение к своим визитам он теперь часто заменял Данте, которому уже исполнилось одиннадцать лет. Тот становился спокойнее и солиднее, а поддержка Бу позволила ему с достоинством отойти от активной деятельности. Данте по-прежнему любил подурачиться, но дальние поездки давались ему все труднее, и в школу, где некогда он сотворил чудо, заставив слепоглухонемого мальчика разжать кулачки, теперь вместо старшего брата ездил Бу.

Одним из главных талантов Бу является его манера «целоваться» и готовность к близкому контакту. Эти качества делали его идеальной собакой для общения с больными детьми. Некоторые детишки были слишком больны, чтобы оценить другие его дурачества, вроде сидения на коленях или выполнения команды «Принеси!», которая в его исполнении называлась «Ты бросила это. Я это нашел. А теперь пойди и возьми это сама». Но что по-настоящему им помогало, так это возможность пообниматься — а в случае с Бу и поцеловаться — с теплой мохнатой собакой.

Самой серьезной проблемой Бу во время этих визитов были дети, которые вообще никак на него не реагировали. Он не понимал, как относиться к подобному отсутствию реакций. Такая ситуация представляет сложность для многих собак, и при встрече с подобным клиентом хендлеру приходится демонстрировать чудеса изобретательности. Когда собака не встречает отклика, она уходит. Игнорирование — один из мощнейших рычагов управления собакой, по сути — наказание для нее. Отвернитесь от лающей собаки, и она, скорее всего, замолчит и найдет себе более интересное занятие. Но у этого явления есть обратная сторона, которая и проявляется при встрече с внешне безразличным клиентом. Мне удавалось убедить Бу подойти к ребенку и обнюхать его лицо, возможно, даже обцеловать ему уши, но, если ребенок никак на это не реагировал, единственное, что мне оставалось, это уговорить Бу никуда не уходить, а побыть рядом с малышом еще некоторое время.

Впрочем, когда собака отказывается подходить к человеку или оставаться рядом с ним, возможно, над этим стоит задуматься. Очень может быть, что собака пытается нам что-то сообщить? Как правило, так и бывает. Еще в самом начале нашей практики Данте научил меня тому, что, когда собака неохотно идет к тому или иному человеку, на то обычно имеется веская причина.

Однажды мы с Данте работали с пациентами в комнате отдыха дома для престарелых. Пожилые люди расположились по периметру просторного зала, мы с Данте и еще одна команда из хендлера и собаки по очереди подходили к каждому из них. Вдруг Данте прошмыгнул мимо какой-то женщины, поспешив подойти к следующему улыбающемуся обитателю дома для престарелых. Я не стала навязывать ему общение с этой женщиной, решив, что у него есть причины для такого поведения, и предположив, что к ней позже подойдет другая собака.

После визита я хотела извиниться перед руководителем нашей группы за то, что мы прошли мимо той женщины. Но она меня опередила, поинтересовавшись:

— Откуда вы знали, что та дама не желала общаться с собаками? Я как раз хотела вас об этом предупредить, как вдруг вы сами проскочили мимо!

Как выяснилось, леди не горела желанием видеть собак, но пришла за компанию с подругой.

В ответ я пожала плечами и, указав на Данте, произнесла:

— Я понятия об этом не имела, но, судя по всему, кто-то передал Данте служебную записку.

Было еще несколько случаев, когда Данте отказывался от общения с клиентом, и всякий раз по уважительной причине. Однажды он играл с сидящим в кресле-коляске мальчиком, на чьей голове был мощный шлем. Мальчик бросал Данте мяч, который пес исправно приносил обратно. Вдруг Данте, в очередной раз возвращавшийся с мячиком в зубах, замер на месте и отказался подходить к пареньку. Через несколько секунд с мальчиком случился припадок, и только шлем не позволил ему удариться головой о высокую спинку кресла. За свою жизнь Данте предсказал еще два припадка, всякий раз останавливаясь и отказываясь общаться с ребенком до окончания приступа. Хотя ученые пока не могут объяснить, как собака чувствует приближение приступа, они предполагают, что соответствующие признаки могут заключаться в изменении мышечного тонуса, выражения лица, частоты и ритма дыхания или запаха. В вышеописанных случаях я низко кланяюсь Данте за его способность улавливать тончайшие признаки изменений быстрее меня.

Учитывая это, в те моменты, когда Бу сообщал мне, что он устал общаться с безразличным к его усилиям клиентом, я не пыталась преодолеть его сопротивление. Вместо этого, опираясь на возможности данного помещения, я стремилась творчески организовать встречи, которые сполна использовали бы способность Бу взаимодействовать с детьми. Поскольку многие детишки сидели в креслах-колясках, а рост Бу в холке не превышает двух футов, необходимо было найти способ приподнять его над полом. Данте был значительно выше и ловчее, что позволяло ему просто встать на задние лапы, поставить передние на стул рядом с креслом и оказаться на идеальном для общения уровне. Но если Бу пытался занять такое же положение, он просто терял равновесие и падал. В нескольких случаях, когда ему удавалось ненадолго задержаться в этой позе, ему все равно не хватало роста. К счастью, в зале больницы было много сваленных в аккуратные стопки матов. Мы складывали друг на друга пару-тройку, и Бу свободно подходил к ребенку, оказываясь на высоте, идеальной для детских рук, глаз и ушей. В результате дети, которые теперь могли протягивать к нему руки, не испытывали ни малейших затруднений. Те, чьи возможности были более ограничены, все равно получали свою порцию фирменных «поцелуев» Бу, особенно в уши, любимое его место. Поскольку Бу чувствовал себя на матах очень комфортно, даже если ребенок на него не реагировал, ему нетрудно было побыть рядом с ним какое-то время. Иногда это себя оправдывало, и дети действительно начинали проявлять к нему интерес.

Раз за разом благодаря своему спокойствию и мягкости Бу во время визитов добивался лучших результатов, чем более сообразительные собаки. Этот пес мало чем мог развлечь клиента — он не приносил игрушку, не махал лапой, не ползал, не кланялся. Короче, не делал ровным счетом ничего, кроме того, что обезоруживал почти любого человека своей непосредственностью и простодушием. Бу и его младший братишка Портос научили меня тому, что не всегда собаке-психотерапевту нужен острый ум.

* * *

Портос был одной из самых способных к обучению собак в моей жизни. Он оказался настоящим собачьим гением и, подобно своему предшественнику Аттикусу, быстро понял, какие команды выполнять необходимо, а какие можно игнорировать. Но точно так же, как Бу доказал, что из глуповатого пса иногда может получиться отличный психотерапевт, Портос показал мне вторую сторону этой медали: какой бы умной ни была собака, она не обязательно сможет работать с людьми. Я очень хорошо представляла себе, к чему готовлю Портоса, и поэтому почти сразу начала выводить его в свет для социализации и развлечений. Как минимум три или четыре раза в неделю мы с ним отправлялись на увлекательные прогулки по торговым центрам, ветеринарным клиникам, паркам и другим местам, где можно было встретить людей и животных. Портос был неизменно приветлив со всеми — детьми, взрослыми, стариками, другими собаками и так далее. Месяцев в пять его начало укачивать в машине, но с помощью небольшой дозы драмамина эту проблему удалось решить. Но в десятимесячном возрасте, в отличие от Бу, который никогда не имел проблем с другими собаками, Портос начал демонстрировать по отношению к ним признаки агрессии. Реакция собак друг на друга всегда напоминала мне классические ковбойские дуэли. Сначала соперники замирают, пристально глядя друг на друга, затем принимается решение — вступать или не вступать в контакт, а затем следует стрельба, драка или отступление. Я отчетливо помню момент, когда осознала назревающую проблему. Портос вместе со мной находился на групповой тренировке, когда в комнату вошел ротвейлер-мальчик, приблизительно одного с Портосом размера, возраста и темперамента.

Восьмидесятипятифунтовый Портос смерил взглядом ротвейлера и залаял.

— Гав-гав! — произнес он своим звучным баритоном, что, как мне кажется, означало: «Эй ты, слабак!»

— Гав-гав-гав, — почти таким же баритоном отозвался ротвейлер, весящий фунтов на десять больше.

Думаю, он говорил: «Кто ты такой, чтобы мне угрожать?»

Они одновременно бросились друг на друга. Мы быстро взяли собак под контроль и развели в стороны, укротив их темпераментный выпад. Все занятие прошло спокойно, и мальчики вели себя вполне пристойно. Но я подозреваю, что к концу урока хозяйка ротвейлера была измучена так же сильно, как и я.

Реактивность собаки может стать серьезным препятствием в подготовке ее к роли потенциального гостя больных и обездоленных людей. Поэтому мы начали работать с тревожными признаками, прежде чем они успели вырасти в непреодолимую проблему. Пользуясь методикой выработки условного рефлекса, я давала Портосу огромное количество лакомств всякий раз, когда он видел другую собаку на расстоянии, позволявшем ему не терять голову (другими словами, когда он мог себя контролировать). Я вознаграждала его за любое из следующих проявлений: отсутствие реакции (пес спокоен и выполняет мои команды), взгляд на собаку, а затем на меня, демонстрация обычных собачьих приемов, снимающих напряжение (собака отворачивается, нюхает землю, зевает, садится и тому подобное). Мы дошли до стадии, когда при появлении другой собаки, осмелившейся посмотреть ему в глаза, Портос издавал громогласное «Гав!», вспоминал, что, возможно, от него требуются какие-то другие действия, и смотрел на меня, ожидая дальнейших указаний. Такое поведение нельзя было назвать идеальным, но это был прогресс.

В то время как Портос становился все послушнее, мое здоровье, к сожалению, вело себя совершенно противоположным образом. Колени снова начали болеть, все сильнее и сильнее, но на этот раз к ним присоединились бедренные суставы. Мучительная боль не позволяла мне даже отворить двери, не говоря уже о том, чтобы поднять с пола оброненную вещь. Я начала думать, что в трудные для меня дни Портосу придется помогать мне, а когда мое самочувствие будет улучшаться, мы станем наносить визиты другим людям. Портос, с его силой и размерами (почти двадцать восемь дюймов в холке, где сходятся спина, шея и плечи), умом и внимательностью, был наделен всеми качествами собаки — помощника для инвалида, которые и проявлял в те дни, когда тело отказывалось меня слушаться.

Портос на лету улавливал все, чего никак не мог взять в толк Бу, когда я готовила его для Чака. Он с радостью подбирал и подавал мне предметы. Я даже использовала его в качестве демонстратора на некоторых тренировках. Он скрупулезно извлекал записные книжки, бумажники и мобильные телефоны из пиджаков и сумочек участников, стаскивая все ко мне. Мне приходилось прерывать занятие, показывать изумленной группе бумажник или телефон, спрашивая, кому он принадлежит. Если бы я была фокусником, Портос смог бы стать моим ассистентом, а если бы я была склонна к противоправным действиям, из Портоса получился бы великолепный карманник.

Портос также обладал изумительной способностью устанавливать логические связи. Я научила его игре, в которой он по команде разыскивал игрушку. Однажды Данте умчался в лес, преследуя скунса, и долго не возвращался. Я начала волноваться и звать его. Я даже зашла в лес. Увы, с тем же результатом. Будто хватаясь за соломинку, я позвала Портоса и сказала ему: «Ищи Данте». Я сделала это почти в шутку, потому что никогда не просила Портоса искать кого-либо из собак. Он находил только свою игрушку и только в доме. Поэтому, когда он ринулся в противоположном направлении, я решила, что он просто меня не понял. Все же мне не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ним. Я уже хотела завести его в дом, как вдруг увидела мчащегося к нам Данте. Я ни за что не додумалась бы искать его там, где он был. В тот день Портос действительно заслужил свое пропитание. Данте же заслужил головомойку (после встречи со скунсом).

Портос и другие навыки, необходимые для работы помощником инвалида, осваивал на удивление быстро. Он так сильно тянул, что за секунду ставил меня на ноги, если я падала, или, сидя на полу, не могла встать. Я вспоминала те случаи падения в нью-йоркском метро и знала, что, случись мне еще раз упасть в подземке, Портос меня выручит. Его размеры также позволяли ему переносить внушительные тяжести, и он с легкостью носил на спине рюкзак с содержимым моей сумки, позволяя мне избежать боли, которую эта ноша вызывала.

Несмотря на некоторые его поведенческие «ухабы», я уверенно шла по пути достижения с Портосом того, что мне не удалось сделать с Бу, — превращения его в собаку — помощника для инвалида. С социализацией Портоса также не было никаких проблем: он не только отлично вел себя в присутствии людей, но даже научился ладить с незнакомыми собаками. Следующей задачей было преодоление самой серьезной его проблемы — клаустрофобии. Реакция Портоса на обращенную к нему просьбу залезть под стол, войти в лифт или в магазине встать между мной и полками, чтобы не загораживать проход и не мешать другим покупателям, была гораздо более острой, чем оставшаяся в прошлом проблема с чужаками. Недостаток места для маневра вызывал у него сильнейшую тревогу.

Но даже тут мы достигли значительных успехов. Оказываясь в замкнутых пространствах, Портос вел себя все спокойнее, и я решила обратиться к специалисту за советом по дальнейшему его обучению.

Я еще никогда не слышала, чтобы какая-либо собака кричала так, как кричал во время той консультации Портос. Он не желал забираться под тренировочный стол, а инструктор, вместо того чтобы использовать угощение или другой стимул, коротко попросила:

— Послушайте, вы должны показать ему, кто здесь хозяин.

Думаю, что в тот момент, когда я пыталась осмыслить, что происходит с моей исходящей криком собакой, лицо мое было так же лишено всякого выражения, как тающий желатин. Я ничего не успела ответить, потому что она заявила:

— Ничего, он справится. — Решительно затолкав Портоса под стол, тренер обмотала поводок вокруг одной из ножек.

— Э-э… он не… может, если… я попытаюсь его уговорить… — мямлила я.

Портос кричал и рвался наружу. Меня приводило в ужас то, что она делает с моим псом, но я была всего лишь выскочкой, а она тренером с двадцатилетним стажем. Я не знала, где мне взять решимость, чтобы ее остановить. Мне было ясно, что Портос страдает, но я опасалась, что тренер обвинит меня в том, что я наделяю собаку человеческими характеристиками. Для некоторых тренеров старой школы нет страшнее оскорбления, чем обвинение в том, что они учитывают не только действия, но и чувства животного. По их мнению, это означает: Ты обращаешься с этим животным так, как если бы оно было человеком.

— Он должен понять, что ему лучше подчиниться, — резко добавила тренер, продолжая сражаться с Портосом.

Когда она добилась своего, бедняга затих под столом, широко раскрыв глаза и не мигая. Все его тело было напряжено, губы плотно сжаты, а уши прижаты к голове. Он так сильно поджал хвост, что практически сидел на нем, прикрыв пах его кончиком.

— Вот видите? — заявила тренер. — Он в полном порядке.

Однако Портос не был в порядке. В тот вечер он отказался забираться под кухонный стол, где стояла его миска с едой. Когда мы пришли в класс аджилити[11], он не смог даже подойти к тоннелю. Вернувшись домой, я заметила, что он общипал себе весь хвост. Да, насилие его так испугало, что он начал сам себе наносить увечья. Я отвела его на осмотр к ветеринару, и мы обнаружили на внутренней стороне лапы восьмидюймовую ссадину, оставленную туго натянутым поводком.

Я очень сожалею, что из опасений быть осмеянной я молчала, пока моей собаке причиняли вред.

Этот эпизод нанес Портосу сильную психотравму, но он также изменил меня и мое отношение к антропоморфизму и дрессуре. Мнение, что животные не обладают эмоциями, присущими людям, является в высшей степени самонадеянным. Современное медицинское тестирование с применением магнитно-резонансной терапии, а также измерение количества нейротрансмиттеров и гормонов доказало, что эмоциональная часть человеческого мозга (также известная под названием «лимбическая система», которая развилась значительно раньше лобных долей) почти идентична соответствующей части мозга других млекопитающих. Ощупывая полысевший хвост Портоса и ссадину у него на лапе, я поняла, что отныне буду нагишом плясать (не буквально, разумеется) вокруг костров антропоморфизма. Я человек, и именно так воспринимаю окружающий мир. А поскольку мои собаки испытывают те же эмоции, что и я, я буду использовать свой опыт для того, чтобы понять эмоциональное состояние животных. Я смело взгляну в лицо любому, кто назовет это антропоморфизмом, и напомню ему, что он (или она) сам делает совершенно необоснованные заключения антропоморфного толка, рассуждая о доминировании или подчинении собак или утверждая, что, находясь на кровати, собаки демонстрируют нам свое превосходство. Чтобы чему-то научить Бу, я должна была понять, что он чувствует, а чтобы помочь Портосу, я должна была смело заявить — эта собака испугана и страдает.

В результате нанесенной Портосу травмы я отложила в сторону планы на него как на пса — помощника для инвалида и сосредоточилась на его подготовке к работе в качестве собаки-терапевта. Портос сдал экзамен, и теперь все три моих пса были зарегистрированы как собаки-партнеры.

* * *

Я решила начать работу с Портосом с нью-йоркского Совета совместных образовательных услуг, потому что наше сотрудничество было стабильным и хорошо организованным. Обычно мы приезжали туда двумя командами, причем каждая работала в своей просторной комнате отдыха. Я знала, что Портос там будет чувствовать себя хорошо и ему не придется пересекаться со второй собакой.

Я совсем забыла, что иногда эти посещения превращаются в настоящий сумасшедший дом. Все зависело от того, кто из персонала дежурил в этот день. Когда мы с Данте только начинали наши посещения, в игровой комнате преобладали именно хаос и шум.

В этот день все с самого начала складывалось не так, как надо. Еще из машины Портос заметил Олимпию, подружку Данте. Своим глубоким горловым лаем он немедленно привлек к себе внимание всех окружающих. Мы с Синди долго выгуливали собак, проводя их мимо друг друга до тех пор, пока они окончательно не успокоились. Наконец мы почувствовали, что готовы войти в здание. Разумеется, дежурного в игровой комнате не оказалось, и, прежде чем я успела сбросить рюкзак, на нас с Портосом налетело сразу трое детей. Красавец Портос, очень похожий на золотистого ретривера, только с черной шерстью, не мог не привлечь к себе интерес. Но когда его окружили уже шесть человек, он часто завертел головой, тревожно озираясь и пытаясь избежать нежеланного внимания. Он хотел сообщить растущей толпе, что ему необходимо больше пространства. Увидев, что дети не понимают собачьего языка, я перевела:

— Пожалуйста, подходите по одному. Мы можем общаться только с одним ребенком.

Мои мольбы были проигнорированы насевшей на уже всерьез перепуганную собаку шестеркой. Одна из воспитательниц протянула руку и толкнула морду Портоса в сторону детей в попытке заставить его вступить с ними в контакт. Я запаниковала, ожидая неизбежного.

К счастью, я успела вмешаться, и трагедию удалось предотвратить. Заслонив собой Портоса, я заявила:

— Пока мы не сможем общаться с детьми по очереди, он не будет общаться вообще ни с кем.

Я увела Портоса в дальний конец комнаты, где начала играть с ним, отрабатывая простые команды. В этот раз Синди с Олимпией приняли весь удар на себя.

Мне стало ясно, что я должна внимательнее отнестись к выбору посещений для Портоса. Это был не Бу, готовый ко всему, и не Данте, способный летать по воздуху. На горизонте уже замаячила перспектива окончательного ухода Данте на покой, и я надеялась, что Портос поможет заполнить образовавшуюся пустоту. Мы с ним съездили к третьеклассникам Даниэль. Но, хотя он и любил детей, школьный шум пришелся ему не по нутру. Он лаял на громкоговоритель и на рокочущую систему отопления. Я также убедилась в том, что, хотя он и научился контролировать себя в присутствии других собак, некоторые из сородичей все-таки вызывают у него чувство дискомфорта. Посещения с участием многих собак погружали его в стрессовое состояние, поэтому мне необходимо было совершать с ним сольные визиты. К сожалению, все посещения Общества животных-психотерапевтов были организованы под нескольких собак, что исключало его участие. В поисках решения для Портоса я все чаще и чаще вместо Данте брала с собой Бу.

Мой весенний семестр посещений принес мне бурю смешанных эмоций. Я гордилась работой, которую за многие годы проделал Данте, и невероятным преображением Бу, превратившимся из растерянной и неуклюжей собаки, в которую никто не верил, в окрыленную успехом одаренную собаку-психотерапевта. Одновременно я раскаивалась в том, что слишком сильно давила на Портоса, навязывая ему нежелательные для него действия, на том только основании, что он зарекомендовал себя умным и покладистым псом.

* * *

Впрочем, все это отошло на второй план, когда папе поставили диагноз рак. Ему уже исполнилось семьдесят девять лет, и три четверти своей жизни он был заядлым курильщиком, одновременно употреблявшим изрядные дозы алкоголя. У него было мало шансов на благополучный исход. Я понимала, что, скорее всего, болезнь будет тяжелой и заберет его очень быстро.

Мои отношения с родителями окончательно наладились. Мы теперь могли шутить друг с другом, у нас появились общие интересы, взаимоуважение и взаимопрощение, которое не становилось менее реальным оттого, что мы о нем не говорили. В конце мая, через четыре года после смерти Чака, я полетела во Флориду, чтобы навестить отца. Когда я начала вместе с ним ходить на сеансы химиотерапии и облучения, до меня окончательно дошло, как скверно обстоят дела.

Отец очень ослабел. Однажды в свободный от процедур день он сидел на террасе, наблюдая за тем, как я плаваю в бассейне (я до сих пор не могу без содрогания опустить голову под воду). Рыскающий за забором аллигатор заставил меня разнервничаться, поэтому я вылезла из воды и села рядом с отцом. Мы просто сидели, смотрели на воду, говорили о поле для гольфа, о живущих на нем аллигаторах и о многих других малозначимых вещах, пока отец, немного поколебавшись, не произнес что-то о жизни, которую он прожил не вполне достойно.

— Я тебя понимаю, — ответила я. — Каждого из нас терзают сожаления.

Не глядя мне в глаза, он сказал:

— Мои сожаления огромны. Тому, что я делал с тобой, прощения быть не может.

Я ощутила давно забытую дрожь в руках и ногах и ком в груди. Едва сдерживая слезы, я пробормотала:

— Все мы несовершенны. Любой, кто скажет, что ни о чем не сожалеет, будет лжецом. В жизни нет совершенства, так что рассчитывать на него не приходится.

Отец смотрел прямо перед собой. Его глаза, казалось, были устремлены на аллигатора. Воцарилось долгое молчание. Понимая, что он ожидает от меня большего, я продолжила:

— Главное — это стремиться исправить свои ошибки.

В ту минуту отец напомнил мне собак, какими они порой бывают. Его тело было напряжено, а немигающий взгляд нацелен вперед. Он по-прежнему не решался посмотреть мне в глаза и даже затаил дыхание. Наконец, сумев совладать со своими эмоциями, он прошептал:

— Я пытался их исправить.

— Я знаю, ты очень много для этого сделал.

Он не пил уже двадцать лет и предпринял все возможное, чтобы реабилитироваться в наших с мамой глазах. Он полностью изменил стиль общения со мной, сохраняя физическую дистанцию, избегая раздражения и осуждения, вместо этого стараясь ободрить и поддержать меня в моих начинаниях. Он сохранял верность моей маме и буквально боготворил ее. Одним словом, из раздражительного, враждебно настроенного тирана, осыпающего своих домашних оскорблениями, он превратился в терпеливого, предупредительного и заботливого человека.

Я видела, как он решился выдохнуть, одновременно отпустив от себя годы сожалений и раскаяния. Он позволил себе расслабиться, освободив свое тело от жесткого контроля, с помощью которого сдерживал эмоции.

— Я рад, — только и сказал он.

Некоторое время мы сидели молча и неподвижно, борясь со своими переживаниями и сдерживая слезы. У нас не было волшебной палочки, махнув которой, мы заставили бы прошлое исчезнуть, но у нас было раскаяние и прощение, хотя и без слов «прости» и «я тебя прощаю». Я подозреваю, что для отца этот разговор был равносилен исповеди и отпущению грехов.

Я провела достаточно времени с анонимными алкоголиками, чтобы знать — то, что он тогда делал, было симптомом его болезни, а не проявлением характера. Я провела достаточно времени, работая с реактивными и агрессивными собаками, чтобы знать, до какой степени все наши действия обусловливаются происходящими в нашем мозгу химическими реакциями, природу которых мы только сейчас начинаем понимать. Время, проведенное с Бу, научило меня терпению и мудрости, позволяющим снисходительно относиться к несовершенствам собак. Но я вдруг осознала, что оно также научило меня терпению и мудрости, позволяющим снисходительно относиться к несовершенствам людей. Этот подарок от Бу стал последним элементом моего выздоровления, элементом, позволившим простить человека, который так глубоко меня ранил, и предложить ему свою безусловную любовь, которой я научилась у Аттикуса.

Покидая родительский дом, я знала, что уже никогда не увижу своего отца. Я также знала, что, когда он умрет, я буду искренне его оплакивать. По странной иронии судьбы, будто скопировав уход собственного отца, папа лег в больницу сразу после моего дня рождения. Он умер неделю спустя.

* * *

Через месяц после папиных похорон у Портоса выдалась тяжелая ночь, в течение которой мы не сомкнули глаз до четырех утра. Пса мучили позывы на рвоту, но его так и не вырвало. Реакцией на дискомфорт стала попытка съесть все, что не было прибито гвоздями к полу. Такой же извращенный аппетит (стремление съесть то, что не является едой) он продемонстрировал, когда насильственные методы дрессировки привели его в угнетенно-встревоженное состояние. Я всю ночь ходила за ним по дому, а потом, когда он показал, что ему надо выйти, и по двору. Я надеялась, что это облегчит его состояние, и пыталась утешить его легкими прикосновениями и массажем. Эту систему дрессуры, исцеления и общения разработала Линда Теллингтон-Джоунс с целью помочь людям относиться к своим питомцам с большим сочувствием и пониманием, чтобы создать с ними более глубокие и содержательные отношения. Подобные перемены достигаются посредством похожих на массаж прикосновений, и я надеялась, что мои действия помогут телу Портоса продержаться, пока я не смогу доставить его к ветеринару.

Когда на следующее утро (в среду накануне Дня благодарения) мы все же попали к ветеринару, все присутствующие посмотрели на меня и сказали:

— Ты выглядишь ужасно.

Разумеется, я была похожа на черта, зато Портос (на адреналине от встречи со своими подружками) носился по клинике, воровал кошельки и ботинки персонала и не демонстрировал ни малейших признаков плохого самочувствия. Мне наказали до конца дня подержать его на диете, сварив ему на обед курицу с рисом, чтобы дать его кишечнику отдых. К десяти вечера все события предыдущей ночи, включая позывы на рвоту, расхаживания по дому и двору и безудержное поедание всего подряд, повторились. И снова мы не ложились до самого утра Дня благодарения, когда его наконец вырвало. То же самое произошло в пятницу, и к субботе Портос был заметно болен. Приехав к ветеринару, он уже не был способен реагировать на подружек. Портоса положили в больницу и сделали ему рентгеновский снимок, на котором четко было видно инородное тело в желудке.

В этот же день ему сделали срочную операцию и извлекли безоар[12] размером с кулак. Поскольку, судя по всему, Портос каждый вечер был на грани заворота кишок, во время операции Синди пришила его желудок к брюшной стенке, чтобы избежать подобной опасности в будущем. Остаток выходных я провела в слезах и переживаниях. В 2002 году я потеряла Чака, в 2003-м — Аттикуса, кота Мерлина — в 2004-м, кошку Тару — в 2005-м, отца — в 2006-м. Я отказывалась смириться с мыслью, что в этом году меня вместо одной потери ждут две.

К счастью, уже в начале следующей недели Портос вернулся домой. Он медленно выздоравливал, и со временем шрам у него на животе стал напоминать шрам Лоренса.

* * *

Весь конец года я старалась свести количество визитов Данте и Бу к минимуму, выезжая только туда, где нас уже ждали, но не беря на себя новых обязательств. К весне следующего года Портос окреп достаточно, чтобы снова войти в игру. Памятуя о его затруднениях, я не знала, где применить его силы, пока одна из моих студенток не навела меня на удачную мысль. Она начала ездить со своей собакой в дом для престарелых монахинь в Мэринол, но поняла, что ее животное для этого не подходит, в результате чего там подыскивали ей замену.

Я вспомнила, как начинала свои посещения вместе с Данте. Поначалу, отдавая дань памяти своей бабушки, я хотела, чтобы он ездил к пожилым людям. Бабушка Джей была едва ли не единственным человеком, кто меня поддерживал, не считая брата. На протяжении многих лет после переезда к нам она пыталась сделать мою жизнь немного легче. Она появилась в нашем доме незадолго до того, как я упала с дерева и сломала ногу. Это был полный перелом левой бедренной кости, и в те времена стандартное лечение подобной травмы заключалось в шести или восьми неделях неподвижности с грузом на ноге, чтобы кость продолжала расти и сросшаяся нога не стала короче здоровой. Подобная ситуация для четырехлетнего ребенка равнялась тюремному приговору. Пока я лежала в больнице, моя семья переезжала в новый дом и родители не могли часто меня навещать, а детей в больницу не пускали, так что брата с сестрой я вообще все это время не видела. Зато бабушка Джей приезжала ежедневно, каждый раз привозя мне новую плюшевую игрушку. Живые животные в те времена в списки посетителей не включались, поэтому большего она для меня сделать не могла.

Когда меня выписали из больницы, бабушка Джей начала заново учить меня ходить. Она не ругала меня за то, что я не пользуюсь костылями, которых я боялась как огня. Она разработала для меня другой план. Я каждый день ходила вокруг ее высокой кровати, для равновесия держась за ее края. Необходимость заставила ее мыслить нестандартно, так же, как и меня во время работы с Бу.

Поскольку я не успела поблагодарить бабушку перед ее смертью, мне казалось, что, помогая пожилым людям, я смогу сделать это посмертно. Но как бы мне самой ни нравилась эта идея, она была не для Данте. Его размеры и неукротимая энергия не соответствовали особенностям этих людей. Он свободно мог повредить нежную старческую кожу, слишком энергично подав лапу, или, резко повернувшись, сбить кого-нибудь с ног. Зато Мэринол оказался именно тем, в чем нуждался Портос: там было тихо и спокойно. Кроме того, он всегда любил пожилых женщин.

Это был мой первый самостоятельный визит (прежде я всегда занималась этим при поддержке своей организации, оказывающей психотерапевтическую помощь посредством специально обученных собак). Диана Пеннингтон покинула наши края, перебравшись жить поближе к родителям. Возможно, настало время и для меня несколько отстраниться от привычной опеки. Нам с Портосом предстояло навещать обитательниц четвертого этажа этого дома для престарелых, где жили монахини, нуждавшиеся в особом уходе, в отличие от самостоятельных сестер на нижних этажах. Вполне естественно, что когда, явившись с нашим первым визитом, мы вошли в вестибюль, то уперлись в… двери лифта. Портос так и не оправился после травматичного общения с дрессировщиком и по-прежнему боялся тесных и темных помещений. Он расположился в семи футах от «камеры пыток» и медленно отвернулся в сторону. Что бы я ни делала, дабы заманить его в роковую кабину, он не уступал. Эпизод с запихиванием его под стол лишь усилил его боязнь замкнутого пространства, и он был достаточно умен, чтобы провести параллели между всеми тесными и темными помещениями.

Я вошла в лифт вместе с Линдой, специалистом по реабилитации дома для престарелых, откуда мы обе на протяжении нескольких минут призывно ворковали, приглашая Портоса последовать нашему примеру. Он отказывался даже смотреть на нас. Наконец Линда предложила подняться по лестнице. Для меня и моих суставов это был долгий и тяжелый подъем, но иного способа доставить Портоса на четвертый этаж не было. Я не могла отправить его на лестницу с посторонним человеком и в одиночку воспользоваться лифтом. Во время посещения я не имела права расставаться с ним ни на секунду, и поводок должен был все время находиться в моей руке. Когда мы наконец преодолели подъем, Портос стал великолепно проводить время, здороваясь с сестрами и тычась носом в рукава их вязаных кофт в поисках лакомых кусочков. Он с удовольствием прогуливался вместе с ними по широким и хорошо освещенным коридорам и позволял всем желающим причесывать себя резиновой щеткой, которую сестрам было удобно держать и против использования которой Портос совершенно не возражал. Увидев щетку, он тут же понял, что сейчас его будут причесывать, и во время всей процедуры стоял, с довольным видом разинув свою огромную пасть, свесив набок розовый язык и приседая на задние лапы в такт движениям щетки. Так и казалось, что он вот-вот скажет: «Левее, пожалуйста. Да-да, вот тут».

Хотя сестры пришли от него в полный восторг, а сестра Энн Элиза даже пела ему песни, каждый визит в Мэринол выявлял все новые пугавшие Портоса подробности. Во время одного из наших посещений нам пришлось пройти по узкому коридору, лишь кое-где освещенному лампочками. Круги света тускло озарили блестящую разноцветную кафельную плитку на полу. Портос шарахнулся от этого коридора, как будто я пригласила его пройти по минному полю. Собаки видят мир иначе, чем люди, поскольку спектр восприятия цвета у них значительно уже, острота зрения ниже, а слой клеток на внутренней стороне сосудистой оболочки глаза отражает свет, позволяя лучше видеть в темноте (это явление известно под названием «зеркальца клеточного типа»). Поэтому я совсем не удивилась тому, что странное освещение вызвало у Портоса тревогу. В сочетании со сбивающим с толку узором на полу оно вполне могло создать для собаки картинку в стиле Эшера[13] с различными накладывающимися друг на друга слоями, пугающими пса своей необъяснимостью.

Хотя Портос очень любил монахинь, многое в Мэриноле служило для него постоянным источником тревоги. Я начала задаваться вопросом, а подходит ли ему, вообще, эта работа. Ответ мне вскоре дал сам Портос. Мы собирались нанести последний этой весной визит, и, когда я взяла его рюкзак, он, естественно, сразу понял, куда мы едем. Обычно при виде рюкзака его старшие братья начинали плясать вокруг меня, радостно поскуливая (Данте) и подвывая (Бу). Но когда Портос увидел рюкзак в этот раз, он вышел вслед за мной из дома с таким обреченным видом, как будто я собиралась отвезти его на казнь. Пока я запирала дверь, он лег на пол террасы пузом вверх, как будто умоляя меня: «Пожалуйста, мамусик, я этого не хочу». Сестры на нас рассчитывали, и отменять поездку было поздно. Я упросила его сесть в машину и пообещала, что визит будет совсем коротким. Мы провели в доме для престарелых полчаса вместо обычного часа, и я предупредила Линду о том, что в следующий раз со мной будет Бу.

На меня обрушились заботы о здоровье Портоса. В летние месяцы его проблемы с желудком обострились, и мне приходилось все чаще колоть ему метоклопрамид, чтобы помочь переварить и протолкнуть дальше то, что он съел. Нам удавалось не попадать в больницу, но чувствовал он себя неважно, и настроение у него было соответствующее. Смыслом его жизни всегда были его братья, но даже с ними он все чаще вел себя вызывающе. Он лаял и рычал на них, давая понять, что не хочет иметь с ними ничего общего. Наконец мы сделали ему эндоскопию и обнаружили признаки воспалительного процесса в кишечнике. Его официально и пожизненно освободили от любой работы и прописали ему новое лечение, призванное держать под контролем воспаление и снижать уровень тревожности. Счастье Портоса было для меня намного важнее его профессиональных успехов в качестве собаки-терапевта.

* * *

Бу уже взвалил на себя основную нагрузку Данте, а теперь ему предстояло, как я пообещала Линде, заменить и Портоса. Тот был веселым и энергичным в противоположность уравновешенному и отзывчивому Бу. Мне было интересно сравнить реакцию сестер на двух моих питомцев.

К примеру, сестре Джин, когда мы с Портосом начали приезжать в дом для престарелых, уже исполнилось девяносто четыре года. Она находилась в цепких лапах болезни Альцгеймера и не особенно интересовалась большой и веселой собакой. Монахиня приходила на наши встречи, стискивая плюшевую игрушку, и никогда ничего не говорила. Линда дала мне понять, что добиться от нее позитивных реакций практически невозможно. Во всяком случае, Портосу это не удалось ни разу.

Но Бу это могло оказаться по плечу. Я попросила Линду предоставить нам кресло-коляску без подлокотников. Я уселась в это кресло, сгребла Бу в охапку и усадила его себе на колени, едва не свалившись при этом на пол (что развеселило бы сестер на совершенно иной манер). Затем я подкатила к сестре Джин и «припарковалась» как можно ближе, рискуя отдавить ей пальцы ног. Наклонив к ней Бу, я осторожно положила его голову к ней на колени. С торчащими во все стороны лапами, но при этом чувствуя себя вполне комфортно, он подарил ей свою самую дурацкую ухмылку. Я поддерживала его под живот, так что почти весь его вес приходился на мои руки и ноги, а Линда помогала сестре Джин гладить его мягкие ушки и зарываться пальцами в густую шерсть у него на затылке.

Вне всякого сомнения, ее глаза заблестели, когда она прикоснулась к Бу, чем бы это ни было вызвано — поглаживанием пса, прикосновениями к ней Линды или необычным ощущением теплого животного, внезапно очутившегося у нее на коленях. Невозможно судить о причинах этого явления, но с каждым нашим визитом сестра Джин все живее реагировала на появление Бу. Она перестала приносить свою плюшевую игрушку и начала самостоятельно протягивать к нему руки. Настало время, когда она произнесла: «Бу! Бу!», и с тех пор изредка повторяла это короткое слово, поглаживая своего мохнатого терапевта. Впервые за долгие годы окружающие услышали, как она что-то говорит вслух.

Согласно докладу, представленному в 2004 году на Международной конференции по взаимодействию человека и животных, использование последних в лечении людей, страдающих болезнью Альцгеймера, привело к улучшению их речи и способности концентрировать внимание, а также замедлению процесса деградации их умственных способностей. Многочисленные исследования, включая проведенные Американской ассоциацией охраны общественного здоровья, также продемонстрировали, что визиты животных в дома для престарелых снижают уровень тревоги пациентов и улучшают их психологическое состояние.

Во время одного из визитов Линда заметила:

— Когда Бу кладет голову на колени сестры Джин или тычется носом ей в руку, у нее на лице появляется изумительно красивая улыбка, которую больше ничто не способно вызвать. Это так прекрасно — видеть ее счастливой. Когда мы спрашиваем у нее, нравится ли ей общаться с собакой, она кивает и позволяет нам помочь ей обнять Бу.

Печальная ирония заключалась в том, что всего несколькими годами ранее именно сестра Джин в качестве директора дома для престарелых сделала в этом направлении первые шаги, заведя кошек, кроликов и птиц для того, чтобы радовать и утешать обитательниц пансионата. Была высшая справедливость в том, что ее собственные новшества теперь работали на ее благо, хотя мы пошли еще дальше, приведя к сестрам собак.

Сестра Джин была не единственной монахиней, на кого Бу оказал благотворное влияние. Была еще сестра Элеонора. Хотя ей часто не удавалось даже встать с постели, в дни посещений она рвалась присоединиться к двум с лишним десяткам сестер, ожидающих появления Бу в просторной общей комнате. Сестра Элеонора вела его гулять по коридору, а затем просила, чтобы ее подвели к дивану, где она отдыхала после столь необходимых ей минут активности. Так она и сидела до конца посещения, наблюдая за Бу или листая фотоальбом, который я наполнила забавными снимками Бу с Данте, Аттикусом и кошками.

Сестра Энн Элиза продолжала петь о приходящих к ним в гости собаках. Теперь, после длительной практики, ей без труда удавалось вплести в тексты песен имя Бу. Однажды, когда ее здоровье начало ухудшаться, она вцепилась в поводок Бу, как только я сказала, что нам надо пообщаться с другими сестрами. Она настолько не хотела его отпускать, что отвесила мне несколько увесистых тумаков. Мне на выручку пришла Линда, объяснив сестре Энн Элизе, что Бу еще к ней подойдет. Но та все равно не хотела расставаться с Бу. Она умерла, не дождавшись нашего следующего визита, и я все спрашиваю себя, возможно, она каким-то образом знала, что видит любимца в последний раз.

Милый и обаятельный Бу сумел обезоружить даже сестру Дороти, всю жизнь боявшуюся собак. Он настолько ее очаровал, что ей захотелось прогуливаться с ним, гладить его и угощать всякими вкусностями. Гуляя с Бу по коридору, сестра Дороти потчевала его историями о соседских собаках, испугавших ее, когда она была ребенком.

— Это была большая и страшная коричневая собака, совершенно не похожая на тебя, — рассказывала она.

Но полностью свой страх перед собаками старушка так и не преодолела. Всякий раз, угощая Бу, она взвизгивала от испуга и восторга, как только он касался носом ее раскрытой ладони. Она роняла угощение на пол прежде, чем он успевал его взять, и Бу в растерянности нюхал воздух, не понимая, куда подевалось лакомство. Впрочем, запах помогал ему найти потерю на полу. Он радостно заглатывал угощение, а сестра Дороти снова принималась за свои истории.

* * *

Работа Бу с сестрами во время каждого визита дарила нам маленькие чудеса. Но самое большое чудо происходило у меня дома. Когда мы только поженились, Лоренс ясно дал мне понять, что тема детей закрыта раз и навсегда. За все одиннадцать лет совместной жизни я только раз или два осмелилась ее затронуть. Моя боязнь просить о том, чего мне хочется, по-прежнему была со мной, напоминая ржавое пятно, которое невозможно ни отмыть, ни отчистить. Я сама себе напоминала сестру Дороти с ее лакомствами для Бу: стоило мне вплотную приблизиться к желаемому, как я в страхе отшатывалась.

Но настал день, когда Лоренс ни с того ни с сего принялся рассказывать о детях своего школьного друга, заставив меня разрыдаться. Я поняла, что все это время надеялась на то, что когда-нибудь у нас будет ребенок, хотя и скрывала это желание даже от себя самой. А теперь мне приходилось признать, что это совершенно невозможно. Но вдруг сквозь поток моих слез до меня донеслись слова Лоренса. Он произнес нечто, во что я никак не могла поверить:

— Нам надо родить ребенка.

Я была шокирована.

— Что стало с твоим страхом отцовства? — поинтересовалась я. — С теми проблемами, которые тебя так сильно беспокоили?

— Я знаю, что я и мой биологический отец — это два разных человека, — ответил он.

За одиннадцать лет нашего брака он ни разу не ударил ни меня, ни кого-либо из собак. Он не был наделен взрывным темпераментом своего биологического отца и не был склонен к насилию или агрессии.

— Я не стану таким, как он, — продолжал Лоренс, — а из тебя выйдет прекрасная мать.

Хотя этот переворот в убеждениях Лоренса застал меня врасплох, я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать — когда дело доходит до принятия решений, он напоминает литосферную плиту, которая сдвигается неожиданно, несмотря на то что подготовка к этому сдвигу происходит много лет. Он тихо обдумывает проблему наедине с собой, поворачивая ее то так, то этак, пока не приходит к определенному выводу. Только после этого он делится результатом своих размышлений с окружающими. Хотя мне по-прежнему было трудно поверить в то, что я способна хоть на что-то (не считая обучения собак), я понимала, что мое исцеление и примирение с отцом способны сделать из меня очень хорошую мать.

Когда я думала о семье, которую мы создали и о которой столько лет заботились, — наши Аттикус, Данте, Бу, Портос, Тара и Мерлин, — меня охватывала убежденность в том, что нам с Лоренсом это по плечу. Мы ведь уже доказали свою способность стать чудесными родителями нашим собачьим и кошачьим «детям». Наконец настало время родить и собственного ребенка. Мы сошлись на том, что сделаем для этого все, что будет в наших силах.

Уже через месяц Лоренс нашел специалиста по репродуктивному здоровью. Мы записались на прием, понимая, что, учитывая состояние нашего здоровья и одиннадцать лет без надежной контрацепции (и без беременности), нам, скорее всего, потребуется помощь. Все дни, остававшиеся до приема, мы взволнованно, хотя и осторожно, обсуждали свои возможности. Клиника оказалась уютной и располагающей, но мы не смогли сказать того же о враче. За время беседы с нами он ни на секунду не расстался со своим блэкберри.

— Так сколько, вы говорите, вам лет? — поинтересовался он, когда мы расположились на стульях и представились.

Он посмотрел на заполненные нами анкеты, начал постукивать ногой по ножке стула, что, как мне показалось, свидетельствовало об охватившем его раздражении, снова переключил внимание на блэкберри и произнес:

— С моей стороны было бы неэтично помогать вам, в вашем возрасте, родить ребенка.

Я тут же закрылась. Я знала многих женщин, забеременевших в сорок с лишним лет. К сожалению, я была так подавлена, что не рискнула ничего уточнять. Я хотела объяснить, что годы от двадцати до тридцати были самым мрачным периодом моей жизни и если бы я привела в мир ребенка тогда, то лишь передала бы эстафету страданий дальше. Но я в буквальном смысле не могла проронить ни слова.

Я очень благодарна Лоренсу, который поспешил мне на выручку.

— Я должен прояснить ситуацию, — заговорил он. — Мы ожидали так долго из-за меня. У меня были свои причины для осторожности, и на что мы на самом деле рассчитываем, так это на помощь в…

— Послушайте, — перебил врач, переводя взгляд на меня. — Когда речь идет о рождении детей, основная нагрузка ложится на женщину, и ее возраст имеет первостепенное значение.

Он снова переключился на блэкберри.

Все мои прежние комплексы в одно мгновение вернулись, затопив меня волнами стыда и самобичевания.

Единственное на что, по мнению этого врача, мы могли рассчитывать, так это на то, что нам удастся найти донора яйцеклетки. Но наша медицинская страховка не включала в себя лечение от бесплодия, и денег для оплаты курса подобного лечения у нас не было. Я также опасалась, что, если мы зачнем ребенка подобным образом, он будет дважды проклят моей семьей. Они в любом случае не приняли бы мое дитя, не говоря уже о ребенке из донорской яйцеклетки. Я плакала всю дорогу домой, а по прибытии тут же усадила себе на колени Бу. Я обнимала своего лохматого малыша, а его густая шерсть бесследно впитывала мои слезы. Портос тоже подошел и уперся в меня своим пушистым бедром, как будто говоря: «Я знаю, что почесывание меня именно в этом месте способно решить все твои проблемы!» И Данте по своему обыкновению облизал мое лицо, напоминая мне, что я не одна.

Я начала вспоминать, как никто не верил в Бу, пока он не доказал, что все они ошибаются. Я думала о том, как далеко пошел Данте, пройдя путь от больного и неуправляемого пса с бруклинской помойки до сертифицированной собаки-терапевта. Я осознала, что собаки — это мое зеркало. Если Бу смог сделать то, чего от него никто не ожидал, — думала я, — почему я должна опускать руки? Главная задача — сосредоточиться на том, что можно сделать, а не убиваться из-за того, чего нельзя изменить. Я начала работать со специалистом по акупунктуре и связалась со своим гомеопатом. Они единственные из всех медиков помогли мне пережить самый трудный период острых хронических болей. Я надеялась, что у них припасено что-то и на случай бесплодия. Одновременно мы с Лоренсом начали подыскивать другого специалиста по репродуктивному здоровью, чтобы услышать еще одно мнение. Заботясь о своем душевном здоровье, я полностью сосредоточилась на бизнесе и посещениях.

* * *

Настало время признать, что Данте, утративший большую часть своей неукротимой энергии, нуждается в отдыхе от физически утомительных визитов. От этой мысли у меня сжималось сердце, ведь для него это было окончанием того пути, на который мы когда-то ступили вместе, и было время, когда работа заставляла его плясать от радости. На протяжении семи лет он развлекал и веселил своих обожаемых пациентов, большинство из которых имели пороки развития. Он играл с ними в самые потешные игры, по команде «говорил», балансировал на задних лапах и гонялся за теннисным мячиком, который, радуясь как дети, бросали ему эти вполне взрослые люди.

Я вспоминаю одну особенно забавную погоню по комнате, обставленной низкими круглыми столами. Данте бегал вокруг одного из столов, пытаясь настичь мяч. Я бегала за ним, он — за мной, поводок зацепился за стулья, а мы продолжали бегать по кругу. Я пыталась отцепить поводок, а пес пытался догнать мяч. Мне казалось, я слышу комичную фоновую музыку, сопровождающую все это действо. А наши пациенты улюлюкали и кричали, подбадривая чокнутую собаку и ее в равной степени чокнутую хозяйку. Мне казалось, что даже Данте забавляется устроенным нами спектаклем.

Этот пес был наделен неоспоримым талантом комедианта. Он даже втянул в это дело маленькую шелти по имени Коди. Коди была умницей и красавицей. Одним из множества ее трюков было балансирование лежащим на носу угощением. Ее хендлер, Лиз, клала лакомство на нос Коди и велела ей ожидать. Спустя несколько секунд она позволяла съесть угощение, после чего Коди подбрасывала лакомство вверх, ловила его и тут же проглатывала. Однажды Данте и Коди вместе приехали в стационар для взрослых. Пока Данте общался с одним из пациентов, в нескольких футах от него Лиз готовилась помочь Коди исполнить свой фирменный трюк. Данте на долю секунды покинул игравшего с ним мужчину и тут же вернулся обратно, подобно сократившейся резиновой ленте. И тут же я услышала голос Лиз:

— Э-э-э-э-эй! — и обернувшись, увидела, как Коди, сведя глаза к носу, недоуменно смотрит туда, где несколько мгновений назад лежало печенье, ожидавшее окончания трюка.

Данте являл собой воплощение невинности, а все, кто стал свидетелями его проделки, умирали со смеху Когда Бу начал заменять братишку, я переживала. Поездки в больницы для взрослых представляли собой круговорот эмоций, а Бу не был склонен развлекать публику, подобно Данте. Он заставлял людей улыбаться и хихикать, но, хотя и обезоруживал почти всех, с кем имел дело, он не был шоуменом. Тем не менее Бу, как всегда, доказал, что только потому, что он не так умен, координирован и находчив, как Данте, это не означает, что он не сможет добиться успеха. Заботливый, спокойный, обожающий целовать уши Бу показал, что самой сильной его стороной является любовь к людям. Он любил вплотную подходить к клиентам. Он также с удовольствием трусил рядом с ними своим забавным аллюром циркового пони, вызывавшим у всех улыбку и позволявшим клиентам почувствовать, что это они его выгуливают. Он не возражал против громких голосов, необычной походки или резких жестов. Как много лет назад сказала Маура, «ему все равно».

Когда Эна издавала вопли, означавшие «Я так счастлива видеть этих собак!», ее крики даже людям казались пронзительными и душераздирающими, не говоря уже о животных. Бу всего лишь замирал на мгновение, а затем, как будто пожав плечами, продолжал работать. От криков Эны испуганно разбегались многие собаки. Даже Данте переносил их очень тяжело. Но только не Бу.

Иногда мы играли с пациентами в забавные игры, наподобие «паровозика». Это позволяло привлечь к общению с собаками всех сразу, что мы и делали, когда желающих встретиться с песиками было много, а самих собак мало. Бу никогда не возражал против подобной толчеи. Мне казалось, он ее даже не замечал. Будто он просто вышел на прогулку со своим новым другом. Даже такой профессионал, как Данте, перевозбуждался, играя в «паровозик», и я часто видела, как сложно собакам справиться с волнением, вызванным этим своеобразным танцем, топотом и пением. Но повторюсь — не моему Бу. Невозмутимо хлопая ушами, он бежал рядом, радуясь возможности участвовать в такой увлекательной игре.

Осенью 2007 года Бу исполнилось семь лет, и он продолжал уверенно идти по пути маленького пса, способного на очень многое.

12

Бог помогает маленькому молчаливому мальчику

Когда мы с Лоренсом наконец-то нашли местного специалиста по репродуктивному здоровью, которая обещала попытаться нам помочь, передо мной встала задача сдать анализ на фолликулостимулирующий гормон (ФСГ). В течение первой половины менструального цикла этот гормон, являющийся жизненно важным для способности женщины к деторождению, стимулирует выделение обеих яйцеклеток и гормона эстрадиола. По мере старения женщины уровень ФСГ повышается, что часто указывает на то, что хороших яйцеклеток стало меньше по сравнению с их количеством в более молодые и благоприятные для зачатия годы.

Тот день, когда я отправилась сдавать свой первый анализ на ФСГ, чтобы выяснить, можем ли мы хотя бы мечтать о ребенке, стал также днем моего знакомства с Пенни Уайзер, вместе с которой мы начали планировать программу уроков для группы «Трамплин» в школе на Остин-роуд. Подобно двойным звездам, эти параллельные пути переплелись в единое целое. Пенни искала собаку, которая стала бы приходить к ней в гости для работы с ее особыми потребностями, во-первых, и для общения с ее второклассниками, во-вторых. Когда она позвонила мне, я тут же ухватилась за ее предложение.

Лоренс уже сдал несколько анализов в качестве подготовки к внутриматочному осеменению. Хотя спермы у него выделялось более чем достаточно, сами сперматозоиды не обладали идеальным строением и достаточной моторикой, проще говоря, некоторые из них были недостаточно развиты и не очень хорошо двигались. Внутриматочное осеменение давало самым способным из них наилучшие шансы достичь своей цели. Меня тем временем ожидали уколы ФСГ, призванные создать как можно больше доступных целей. Мы знали, что все это не гарантирует успеха, но по крайней мере у нас был план. Единственная проблема заключалась в том, что, когда я не наносила визиты с собаками, не работала с группами или индивидуальными клиентами и не планировала следующую поездку к детям, я только и делала, что сдавала анализы, а это не всегда были приятные и безболезненные процедуры.

Не было времени хуже и одновременно лучше, чтобы взвалить на себя программу для «Трамплина». Я едва успевала являться ко всем необходимым докторам и каждое утро писала в чашку. Мне предстояли ежедневные уколы ФСГ, да к тому же (и это оказалось самым трудным) я была вынуждена отказаться от кофе и вина. Я согласилась бы на два дополнительных болезненных укола в живот, лишь бы мне позволили мою утреннюю чашку кофе.

Но такое хаотичное расписание только располагало к тому, чтобы начать эту программу посещений. Пенни предстояло создать индивидуальные учебные планы для каждого ребенка с постановкой заданий по работе с Бу. Для того чтобы достичь поставленных целей, мне предстояло разработать соответствующие игры, учитывая при этом возможности Бу. Это казалось мне неподъемной задачей, зато она отвлекала меня от проблем зачатия и позволяла насладиться обществом Бу и детей.

Когда мы встретились, Пенни описала мне потребности своих учеников. Некоторые детишки страдали тяжелой формой синдрома дефицита внимания с гиперактивностью и были подвержены вспышкам гнева. Один из мальчиков имел наследственные заболевания, приведшие к серьезным осложнениям и, как следствие, инвалидизации. Были у нее также маленькая девочка с задержкой умственного развития и мальчик по имени Марк с редко встречающимся тревожным расстройством под названием селективный мутизм (до последнего времени его называли элективным мутизмом).

Это расстройство характеризуется потерей речи в определенных ситуациях. Но Марк не говорил нигде, даже дома. Он молчал в присутствии матери и отца, дяди и его собаки, двоюродной сестры и ее собаки. Он нигде и ни с кем не разговаривал. Это было совершенно нетипично для селективного мутизма. Поскольку у Пенни никогда еще не было ученика с таким заболеванием, она перерывала горы учебников и обращалась за помощью к другим педагогам, надеясь, что они помогут ей выработать правильный подход к Марку. Хотя по поводу этого расстройства существует много доступной информации, что бы она ни пробовала применить в работе с Марком, результатов не было. Пенни сама любит собак, и поэтому у нее возник вопрос: что, если специально подготовленная собака-психотерапевт сможет убедить малыша заговорить, пусть для начала только с животным? Его состояние было настолько серьезным, что Пенни понимала — шансов на успех очень мало. Но ради Марка она была готова испробовать все.

Прежде чем составлять для этих детей какие-то серьезные планы, я хотела посмотреть, как они будут взаимодействовать с Бу. Поэтому первый визит должен был быть исключительно ознакомительным, чтобы дети увидели собаку и просто начали с ней общаться. Пару раз в неделю к малышам приходили пятиклассники-волонтеры, и Пенни назначила посещения Бу на эти дни, чтобы в случае необходимости мы располагали дополнительной помощью. Визиты Бу радовали пятиклассников не меньше, чем учеников Пенни. Когда мы туда приехали, комната была битком набита детьми — семеро ребят из группы «Трамплин», четверо помощников-пятиклашек, трое учителей и сама Пенни.

Бу принялся обходить комнату в своем привычном стиле, обнюхивая ноги, облизывая руки, обцеловывая уши, обшаривая детские личики холодным носом, что неизменно вызывало у детей смех. Эстер, маленькая девчушка с буйной копной кудрявых волос, страдала задержкой развития, но при этом всегда лучилась счастьем. Пообщавшись с ней, мой пес попытался поживиться ее заколками, прежде чем переключил внимание на следующую пару ног.

Но у кого появление Бу восторга не вызвало, так это у Мэтью, расположившегося в самом дальнем конце комнаты и сохранявшего спокойствие лишь при поддержке одного из ассистентов учителя. После того как Бу поздоровался со всеми детьми и взрослыми и радостные возгласы и смешки стихли, я, к восторгу ребятни, усадила Бу себе на колени в позу «Жук Бу» и начала рассказывать его историю, сопровождая ее фотографиями Бу в компании с Данте и Аттикусом. Это позволило детям представить себе жизнь Бу дома, где у него были братья, как и у многих из них. Они как зачарованные слушали меня, не сводя глаз с Бу, который с довольным видом устроился у меня на коленях и обводил комнату взглядом, устремленным, казалось, в никуда и на всех сразу. Я попыталась сделать свой рассказ максимально коротким, чтобы не утомлять детей, особенно тех, кто страдал синдромом дефицита внимания с гиперактивностью. Но мне показалось, что я так завладела их вниманием, что они готовы были слушать меня бесконечно. Даже Мэтью на другом конце комнаты успокоился и слушал мой рассказ, наблюдая за всеми действиями Бу.

— Бу восемь лет, — сообщила я детям. — Он, наверное, старше большинства из вас. Он живет со мной, моим мужем и еще двумя нашими собаками. Он любит лежать, прижавшись ко мне или к своему старшему брату Данте, и у него есть особые потребности, совсем как у вас, ребята. — Дети навострили уши. — Он не очень хорошо видит и часто во что-нибудь врезается. Он учится не так, как другие собаки, и двигается тоже иначе. Но в принципе он вполне способен о себе позаботиться. У него очень интересная жизнь и много друзей, которые его любят.

Когда дети познакомились с Бу, настало время пообщаться с ним поближе. Я приготовила несколько простых карточек из бумаги стандартного размера — восемь на десять дюймов. С каждой стороны этих листков были написаны слова с командами «Сидеть!», «Лежать!», «Жди!», «Дай лапу!» и «Ко мне!». Я использую такие карточки во время визитов, чтобы превратить простое исполнение команд в игру или демонстрацию, например, того, как собаки понимают язык жестов. Ребенок показывает мне карточку, а я жестом подаю соответствующую команду Занимаясь с группой «Трамплин», я просила детей вслух прочитать написанную на карточке команду, одновременно незаметно дублируя команду движением руки или прикосновением к телу Бу. Это очень воодушевляет детей, потому что им кажется, что собака выполняет их просьбу. Я преднамеренно выбрала для первого посещения такую простую и увлекательную игру.

Когда кто-то из детей подходил к Бу, Пенни показывала ребенку одну из двух карточек — либо «Лежать!», либо «Сидеть!». Команду надлежало прочесть вслух. (Некоторым детям было трудно это сделать.) Когда они подавали Бу команду и он их слушался, они хвалили его и давали ему лакомство за то, что пес все сделал правильно. Детям нравилось его угощать, а Бу нравилось, что его угощают.

Хотя некоторым детишкам требовалась помощь Пенни, чтобы прочесть слово, все дети (кроме Мэтью) подошли к Бу и громко произнесли нужную команду. Все радовались, что Бу именно по их просьбе исполняет этот «трюк», а некоторые, как Эстер, даже стискивали Бу в объятиях и награждали его не только лакомством, но еще и поцелуем. Наконец подошла очередь Марка. Это был хрупкого сложения мальчик с кожей цвета кофе с молоком, карими глазами и милой улыбкой. Он приблизился, радостно улыбаясь, предвкушая исполнение трюка только для него.

Я вспомнила, что Пенни рассказывала мне о Марке. За свою жизнь он не произнес ни одного слова, ни дома, ни в школе. Когда его мама, Эйприл, говорила ему «доброе утро», в ответ он молча смотрел на нее. Обед тоже превращался в игру на угадывание. Она показывала ему на ту или иную еду, ожидая, пока он кивнет головой. Когда она спрашивала сына, чем он хотел бы заняться в выходной, мальчик молча пожимал плечами. В тот день, когда Марк вернулся домой с расцарапанной спиной, Эйприл и ее мужу так и не удалось добиться от него ответа на вопрос, как оказались у него на спине эти царапины. И только позвонив в школу, мама узнала, что другой ученик обижал Марка на перемене, а потом еще и укусил его.

Итак, повторюсь, в свои шесть лет Марк еще не произнес ни одного слова. Его родители обращались к психотерапевтам и логопедам, но, поскольку это не принесло успеха, записали его в класс Пенни для детей с особыми потребностями. Пенни и ее помощники делали все, что могли, чтобы помочь Марку почувствовать себя достаточно раскрепощенно и заговорить. Хотя они надеялись, что появление в классе собаки чудесным образом повлияет на всех учеников, на изменения со стороны Марка особых надежд не возлагали, тем более что он часто проводил время в обществе собак своих родственников, однако животные не оказали на него никакого влияния.

На карточке, которую подняла Пенни, значилось «Сидеть!». Марк, плотно стиснув губы, стоял перед нами.

— Ты хочешь что-нибудь сказать Бу? — спросила Пенни.

Марк не ответил.

— Ну же, Марк, — подбодрил один из пятиклассников.

Никакого ответа.

— Я знаю, что Бу сядет на пол, если ты его об этом попросишь, — обратилась к мальчику я.

Марк, малыш, который за всю свою жизнь не произнес ни одного слова, открыл рот, из которого вырвался едва слышный — простое движение воздуха — звук.

— Сидеть, — прошелестел Марк.

Несколько разочарованная, я подала Бу команду рукой. Я не очень хорошо понимала природу этого расстройства и рассчитывала на большее. Но слово, произнесенное едва слышным шепотом, было все-таки лучше, чем ничего. Поэтому я сказала:

— Отлично! Молодец, Марк! Может, ты хочешь сказать Бу что-нибудь еще?

Марк склонился к уху Бу. По его губам я поняла, что он «произнес»: «Хороший мальчик», после чего подал Бу его угощение, крепко обнял собаку и вприпрыжку вернулся на свое место в кругу.

Мы с Бу окончили первое занятие в группе «Трамплин», испытывая удовлетворение и воодушевление. Нам казалось, что мы очень неплохо поработали. Я не сомневалась, что крылья Бу доставят его туда, где в нем больше всего нуждаются. Я знала, что он туда долетит, но даже не предполагала, как далеко занесут его крылышки.

Иногда мне кажется, что Бу способен оказывать гораздо более сильное влияние на людей, чем я могу себе представить. Я часто становлюсь свидетелем успеха, достигнутого во время посещения, но пока кто-нибудь не сообщит о продолжающихся улучшениях, полная картина мне недоступна. Но в этом случае результат мне известен. Пенни рассказала мне, что шепот стал для Марка только началом. В тот вечер, когда Эйприл вернулась с работы домой, она заметила, что ее сын необычайно взволнован. Почувствовав, что произошло нечто важное, она спросила:

— Что-то случилось в школе?

Марк, мальчик, который никогда не обратился ни к матери, ни к отцу, ни к кому-либо еще из членов семьи или друзей, посмотрел ей в глаза и громко произнес:

— Бу.

— Что Бу? — уточнила мама.

И из Марка полились слова, при этом его голос становился все громче и увереннее.

— Я гладил Бу! Я его причесывал! Я его люблю!

Маленький мальчик сбегал в свою комнату, принес плюшевую собаку и с ее помощью начал описывать все происходившее на сеансе психотерапии. Теперь дар речи утратила мама. Она впервые в жизни слушала и слушала своего сына. А потом он произнес слова, которые она уже отчаялась от него когда-нибудь услышать.

— Мама, я тебя люблю.

«Мне показалось, что распахнулась какая-то дверь, — сквозь слезы рассказывала Эйприл, — и мы наконец-то увидели, что за ней скрывалось. Я благодарю Бога за Бу. Эта собака способна творить чудеса».

* * *

Обожающая создавать устойчивые схемы Вселенная устроила все таким образом, что на следующий день после первого визита Бу в класс «Трамплин» мой врач по репродуктивному здоровью позвонила мне с сообщением, что пора делать уколы.

Сразу после полуночи Лоренс, спавший внизу из-за сильной простуды (он сказал, что не хочет заразить меня в такой критический момент), взобрался наверх и сказал, что задыхается. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, что он нуждается в немедленной помощи. Было ясно, что ему очень плохо. Спустя несколько секунд мы уже сидели в машине, которую я вела, как одержимая. Тридцатиминутную поездку в больницу я втиснула в семнадцать минут. Содержание кислорода в крови Лоренса упало с положенных девяноста пяти или ста процентов до семидесяти, и он срочно нуждался в кислороде. Но это была последняя информация о нем, новых сведений я не получала на протяжении последующих трех дней. Лоренс не смог подписать документы, позволявшие врачам сообщать мне о его состоянии, и был так накачан лекарствами, что сам тоже ничего не мог мне рассказать.

Мы с моим врачом понятия не имели, как обстоят дела, и решили начать серию инъекций, как и было запланировано. Ожидание могло привести к тому, что мои яйцеклетки стали бы хуже реагировать на стимуляцию. Более того, если Лоренсу кололи стероиды, а, по мнению моего врача, именно это они и делали, через пару недель качество его спермы могло резко снизиться. С учетом всего вышесказанного нам следовало поспешить.

Ко вторнику я в конце концов вынудила администрацию принести Лоренсу на подпись все необходимые документы, после чего врачи начали со мной общаться. Уже к обеду я поняла, как скверно обстоят дела. Несмотря на все усилия, содержание кислорода в крови Лоренса отказывалось подниматься выше восьмидесяти четырех процентов, и врачи не могли выписать его из больницы, пока уровень не поднимется хотя бы до девяноста четырех. На меня обрушился метеоритный дождь стрессовых факторов. Мало того что я проходила репродуктивное стимулирование, так еще и Лоренс угодил в беду. Ему постоянно кололи стероиды и другие лекарства, названия которых я не могла даже выговорить. Более того, ему собирались делать биопсию легких. Тем временем мне ежедневно кололи фоллистим, и я пыталась сообразить, как мы сможем оплатить дорогие медикаменты для меня и длительное пребывание в больнице Лоренса. (Врачи отказывались отпускать его домой, а страховая компания не собиралась оплачивать его следующую неделю в больнице.) Каждая женщина, проходящая курс лечения от бесплодия, выслушивает лекцию об опасности стрессов и необходимости сохранять полное спокойствие, жизненно важное для успешного зачатия. Впрочем, если стрессы и в самом деле являются такими мощными контрацептивами, то вообще непонятно, как женщины умудряются беременеть.

Мой врач позвонила мне и сообщила, что моя яйцеклетка, единственная, которую я была способна произвести, будет готова выделиться на следующее утро. Следующее утро было субботним, на него планировалось три занятия, и мысль о необходимости сделать сорок восемь звонков, чтобы предупредить людей об их отмене, привела меня в ужас. Не говоря уже о том, что я не знала, как объяснять причину. Мне предстояло встать в полчетвертого утра, помчаться в больницу, к пяти сорока пяти получить контейнер со спермой и не позже шести утра выехать в Центр репродукции человека. Нас ожидал либо грандиозный провал, либо самая забавная история из всех, которые мы сможем когда-нибудь рассказать нашим детям.

— Откуда мы появились? — спросят нас дети.

— Видите ли, — ответим мы, — когда два человека очень сильно любят друг друга, они едут среди ночи в больницу за спермой, чтобы отвезти ее врачу. Врач определит ее в нужное место, чтобы помочь ей встретиться с яйцеклеткой, которая со временем превратится в ребеночка.

Я не знаю, как мне удалось пережить следующий день, но все это я сделала — собаки, сперма, репродуктолог, занятия и прочее. Тем не менее две недели спустя, в день зимнего солнцестояния, результат анализа оказался отрицательным.

* * *

После смерти отца праздники становились все более грустными, но это Рождество стало самым мрачным из всех. Мы с Лоренсом весь день провели дома, наедине с жарким и старыми фильмами. Я позвонила маме и поздравила ее с праздником. Но когда я попыталась связаться с сестрой и ее семьей, они возмутились, что я отвлекаю их от обеда, да так и не перезвонили. Я не говорила никому, кроме мамы, о наших усилиях по зачатию. И даже с ней я не сразу решилась поделиться этой новостью, зная, что для моих родственников это неизбежно станет пищей для насмешек. Но в последние годы наши с мамой отношения потеплели. К тому же после смерти папы она постоянно была в таком угнетенном состоянии, что я решила рискнуть. Я надеялась, что это ее немного подбодрит и она сможет оказать мне поддержку. Я понимала, что, когда умрет и мама, у меня не останется никого, кроме Лоренса и собак. Услышав мои новости, она очень обрадовалась и пообещала никому ничего не рассказывать.

Единственным положительным моментом этого Рождества стало то, что Лоренса выписали из больницы. Вся эта история так его напугала, что мой муж наконец-то обратил внимание на свое здоровье. Двенадцать проведенных в больнице дней даже подвигли его к решению заняться бегом и купить абонемент в спортзал.

Мы с Лоренсом отчаянно надеялись, что нам удастся создать семью, где будет царить любовь, которой мы столько лет учились, а не грубость и жестокость, преподанная нам родителями. У нас еще оставалось достаточно ФСГ для одного курса стимулирования, и мы начали готовиться к повторным процедурам и уколам в надежде на то, что стероиды, которые кололи Лоренсу в больнице, уже покинули его организм и стрессовая ситуация не повторится.

Единственное, что хоть немного меня успокаивало, это поездки с Бу на занятия с детьми из «Трамплина». Если у нас с Лоренсом и не было собственных детей, то по крайней мере мы с Бу могли помочь тем, кто уже появился на этот свет.

* * *

Во время следующего занятия в «Трамплине» Пенни сообщила мне удивительную новость о Марке и его реакции на Бу. Закончив рассказ, она расплакалась, и я не удержалась тоже. Да и кто на моем месте отреагировал бы иначе? И это было только началом, рассказывала Пенни. В дни, последовавшие за приездом Бу, когда она слышала у себя за спиной незнакомый голос, произносивший фразу «Стань в строй!», Пенни сначала холодела от ужаса, но, обернувшись, видела Марка, болтавшего так же непринужденно, как и все остальные. Теперь ей нередко приходилось просить его говорить потише. Это был прорыв, которого никто не ожидал и не мог объяснить. Хотя изредка Марк погружался в привычное молчание, он все равно сделал огромный шаг вперед. Его мама сказала: «Теперь, когда он может поведать нам, что думает и чувствует, мы наконец-то начинаем его узнавать. Он по-прежнему очень милый и ласковый мальчик, но теперь он еще и говорит, и ему есть что сказать!»

Мы знаем, что собаки и другие животные снижают уровень стресса и что одной из причин селективного мутизма является повышенная тревожность. Но почему с ней удалось справиться именно сейчас и почему помощником было суждено стать Бу? Это простое совпадение? Или все же Бу излучает нечто особенное? А что, если из-за своих ограниченных возможностей он, как и для меня, стал для этих детей зеркалом? Возможно, дети почувствовали, что он их понимает? Таковы загадки психотерапии с привлечением животных и связи между людьми и животными вообще. Теперь каждую ночь Марк спал, положив под подушку фотографию Бу, как будто черпая в ней силы. Даже после того, как мой дурашливый, нескладный и часто глуповатый пес уходил домой, его дух продолжал придавать Марку силы и мужество говорить.

* * *

Когда я вспоминаю тот месяц нашей жизни, на мои глаза неизменно наворачиваются слезы. Понимание того, что Бу вернул одинокого маленького мальчика его родителям, разрушив стену молчания, изолировавшего его от близких, стало для меня ценнейшим подарком. В то же время я была в отчаянии от того, что нам не удалось зачать своего собственного ребенка — маленького мальчика или девочку. В иронию этой ситуации почти невозможно поверить, хотя на какое-то время мы воспряли духом, надеясь, что, если чудо произошло для одного ребенка и его семьи, возможно, оно произойдет и для нас — после второй процедуры внутриматочного осеменения. Во время первой попытки фоллистим помог мне произвести только одну яйцеклетку, и потому на этот раз врач назначил мне максимальную дозу лекарства. Тем не менее после трех дней этой термоядерной дозировки в моих яичниках не появилось ни малейших признаков яйцеклетки.

Мое тело отказывалось идти мне навстречу. Мы исчерпали все запасы закупленного на пять тысяч долларов ФСГ, и денег на дальнейшее лечение у нас не было. Лоренс три недели не ходил на работу, что означало отсутствие дохода с его стороны, а наша страховка не включала лечение от бесплодия, как и изрядный отрезок пребывания Лоренса в больнице. К тому же снова ухудшилось здоровье Портоса.

Данте с Портосом всегда были закадычными друзьями. Они идеально соответствовали друг другу, как по размеру, так и по предпочитаемым играм. Они обожали толкаться, радостно ухмыляясь до ушей и сопровождая свои прыжки стремительными игривыми поклонами (передняя часть туловища почти ложилась на пол, а задняя вздымалась вверх, как будто собаки участвовали в каком-то средневековом турнире, подразумевавшем церемонные поклоны) и другими ужимками. Они часто боролись за какую-нибудь большую игрушку. Каждый из них с силой тянул ее, а затем ее остатки на себя, ни за что не желая уступать. Когда игрушек на горизонте не было, они боролись пастями, пока мы с Лоренсом и Бу лежали на кровати, пытаясь заснуть.

На земле совсем немного видов живых существ, продолжающих играть во взрослом возрасте. К их числу относятся люди, собаки, кошки и некоторые другие. Исследователи до сих пор пытаются выяснить, что является причиной игр. Игры отнимают много энергии и сил и способны привести к травмам. Они не вписываются в стандартную модель поддержания численности и сохранения вида. Но при этом игры собак объединяют животных, позволяя им отрабатывать навыки общения, которые могут пригодиться для выживания: борьба, перетягивание игрушки (добычи), копание ям… Штука в том, что многие из этих игр требуют невероятной степени доверия, потому что пасть одной собаки находится совсем рядом с пастью другой или даже внутри нее. Данте и Портос всегда доверяли друг другу.

Во всяком случае, так было до тех пор, пока в один снежный день Данте не начал заигрывать с Портосом на заднем дворе. Все сложилось просто ужасно. Резко развернувшись, Портос попытался вцепиться в горло Данте, и все, что тому оставалось делать, это защищаться от молодого агрессора. Возраст Данте соответствовал семидесяти пяти годам человеческой жизни. Он не мог соперничать с сильным и подвижным Портосом, четыре собачьих года которого делали его приблизительно тридцатипятилетним в человеческом летосчислении. Их драка потрясла меня до глубины души. Я с большим трудом их расцепила, скорее всего, с помощью беспрестанного крика. И все это время встревоженный Бу, подвывая, семенил вокруг нас. Снег окрасился кровью. Портос получил несколько царапин, но Данте, похоже, был серьезно ранен. Я загнала Портоса в клетку — к счастью, он идеально выполнял команду «В будку!», а Данте повезла к ветеринару.

Портос повел себя абсолютно непредсказуемо, мгновенно перейдя от игры к злобному нападению. Собачьей личности не свойственно меняться таким образом. Устоявшееся нормальное поведение взрослой собаки присуще ей на протяжении всей жизни. Небольшие изменения обусловливаются ее старением и опытом (разумеется, если мы не продолжаем корректировать определенные модели поведения путем дрессуры). Таким образом, если в поведении собаки происходят подобные резкие перемены, мы должны задаться вопросом, не изменилось ли состояние ее здоровья. Такие серьезные драматические моменты обычно сигнализируют об ухудшении здоровья или каких-то неврологических переменах.

Мы стали контролировать Портоса, когда рядом находились Бу или Данте. Я присматривалась к нему, подозревая, что мы имеем дело с обострением воспалительного процесса кишечника. Через неделю Лоренс повел всех троих на прогулку в лес, желая предоставить мальчикам возможность поиграть на природе. Прошло не больше трех минут после их ухода, как он вбежал через заднюю дверь в сопровождении Данте.

— Портос умирает! — крикнул он. — Скорее…

На морде Данте застыло отражение того, что было написано на лице Лоренса, — тревога и страх. Я уронила свое шитье и бросилась бежать за ними.

Тем временем Бу не отходил от Портоса. Когда мы подбежали к тому месту в лесу, где Портос упал на землю, возле него стоял Бу, охраняя своего подопечного и издавая обычные для себя крики, напоминающие вой койота. Я так и не поняла, было ли это предостережением или просьбой о помощи. Обычно, когда Бу остается предоставлен самому себе, он просто блуждает от одного запаха к другому, как это было на той прогулке с Синди и Джули, во время которой ему диагностировали инвалидность. Но на этот раз Бу остался на месте, рядом с Портосом. Возможно, он просто был потрясен происходящим, а может, охранял пса, о котором заботился, когда тот был щенком.

Такое покровительственное поведение нередко встречается среди собак. Они часто защищают друг друга от каких-то опасностей или чужаков. После чудовищного землетрясения и цунами, разрушившего побережье Японии в 2011 году, спасатели наткнулись на двух собак. Одна из них была ранена, а вторая ее охраняла, никого не подпуская к своему пострадавшему другу. В конце концов спасателям удалось убедить бдительного охранника позволить им приблизиться, и обе собаки были спасены. Я вынуждена предположить, что так же Бу охранял Портоса, отказываясь сойти с места.

Когда мы с Лоренсом подбежали к Портосу, то увидели, что у него изо рта идет обильная пена. Он бесконтрольно извивался, спотыкался и ежился, поджав хвост так сильно, что тот полностью исчез под его телом. Он безумно и угрожающе лаял на что-то, чего я не видела, и, даже когда я позвала его и встала перед ним, чтобы привлечь его внимание, мне показалось, что он меня не узнает. Я понятия не имела, что происходит.

В конце концов я взяла его за ошейник и повела домой. Он всю дорогу спотыкался и продолжал бешено лаять. Бу неотступно шел рядом.

Когда Портоса завели в его клетку, Лоренс рассказал, как все было. Судя по всему, у нашего пса случился мощный инсульт. Я вспомнила происшедшую на прошлой неделе стычку. Иногда небольшие инсульты способны проявляться в виде приступов агрессии в поведении собаки. Было воскресенье, но я в панике позвонила Синди и Джули. К счастью, последняя оказалась дома. Она велела дать Портосу ксанакс, который появился в нашей аптечке для борьбы с повышенной тревожностью, вызывавшей у него воспаление кишечника, и внимательно наблюдать за поведением пса. В случае развития дальнейших симптомов неврологического свойства я должна была срочно доставить его в неотложку.

Никаких новых симптомов у Портоса не проявилось, но через неделю пристального наблюдения все окончательно прояснилось, когда у него развился диабетический кетоацидоз. Его госпитализировали на три дня. Каждый вечер я забирала его домой, чтобы он не паниковал, ночи напролет просиживала рядом с ним, чтобы не пропустить очередной приступ, а рано утром снова везла его на лечение в больницу.

После травмы, полученной во время эпизода со столом, Портос так и не преодолел своей клаустрофобии. С учетом уровня тревоги, которую вызывали у него клетки в больнице, персонал согласился привязать его в процедурном зале, несмотря на то, что от носа до хвоста мой пес представлял собой препятствие пяти с лишним футов в длину, которое сотрудникам клиники приходилось старательно обходить. Вечная моя им за это благодарность. В какой-то момент лечения одного из врачей встревожила его вялость, и он спросил у Джули и Синди, нормально ли то, что Портос целый день просто лежит на полу, совершенно ничего не делая. Этот вопрос напомнил мне реплики третьеклассников, назвавших Данте ленивым.

— Не волнуйтесь, — последовал ответ. — Он просто отлично усвоил команду «Жди!».

Единственное, что в этот период нас утешало, так это работа Бу, в частности его поездки в группу «Трамплин». Бу любил навещать монахинь в Мэриноле и слушать истории, которые ему читали дети в библиотеке, но для детей с Остин-роуд он был настоящим талисманом. Мне казалось, пес понимает, как он для них важен. Марк продолжал расцветать. Он все больше читал вслух, чаще творил и участвовал в играх. Он рисовал картинку за картинкой, на которых изображал Бу в окружении красных сияющих сердец. Пенни была уверена в том, что Марк быстро догонит других детишек своего возраста и что его ожидает такая жизнь, которой все родители хотят для своих детей.

Эффект, который Бу произвел на Марка, стал источником воодушевления для остальных ребятишек «Трамплина». Он также способствовал их сплочению. На протяжении нескольких недель после того, как Марк впервые заговорил, дети ликовали всякий раз, когда он произносил хоть слово.

— Спасибо тебе за то, что ты с нами разговариваешь, Марк! — говорили они.

Или:

— Марк, ты здорово говоришь! Молодец!

В лучах этой похвалы застенчивый малыш расцветал на глазах. Но кроме этого происходило кое-что еще. Инструкторы, использующие в дрессуре метод позитивного поощрения, знают, что, когда хвалим наших собак за хорошее поведение, мы тоже чувствуем себя хорошо. Упрощенно говоря, позитивное мышление высвобождает серотонин, нейротрансмиттер радости. Это означает, что, объединяясь для поддержки Марка, дети также помогали самим себе. И еще: удивительная история Бу и Марка коснулась не только людей. Увидев, как сын реагирует на Бу, родители подарили ему маленького джек-рассел-терьера, которого нашли в одном из приютов и который своим спасением также обязан моему любимому чудику.

С каждым новым визитом Бу все больше учеников класса испытывали на себе магическое воздействие его личности. Взять, к примеру, Александра — милого и внимательного мальчика, терпеливо ожидающего своей очереди побыть с Бу и прилежно исполняющего все указания. Я была потрясена, когда Пенни сказала мне, что Александр страдает тяжелой формой синдрома дефицита внимания и что до того, как в класс начал приходить Бу, его поведение отличали постоянные вспышки гнева. Кроме того, он не мог высидеть спокойно и пяти минут и избегал зрительного контакта с другими детьми. Это был совсем не тот Александр, которого знали мы с Бу. У этого не было никаких вспышек гнева, и он спокойно высиживал весь час нашего визита. Пенни говорила, что даже после нашего ухода Александр до конца дня бывал гораздо спокойнее и внимательнее.

— Благодаря этой собаке в нем проявились его лучшие качества — заботливость и ласковость, — продолжала она. — И это позволило ему совершить изрядный скачок как в социальном, так и в академическом развитии. Просто удивительно, какими целительными способностями может обладать животное.

Успехи Александра были такими значительными, что вскоре он смог два раза в неделю посещать занятия обычных классов. Это произвело впечатление на его родителей, и они тоже решили взять для него собаку из приюта. В моем представлении это означало плюс две спасенные Бу души.

* * *

Карьера Бу и наше лечение от бесплодия двигались параллельными курсами. Мы пришли в восторг, узнав, что за выдающиеся результаты психотерапевтической работы Бу номинировали как финалиста на получение награды «Без преград» общенациональной организации «Питомцы-партнеры». Эту новость нам сообщили, когда мы уже окунулись в мир донорских яйцеклеток. И снова я сочла это добрым предзнаменованием. Лоренс получил более высокооплачиваемую работу с хорошей медицинской страховкой, которая покрывала по крайней мере часть очень дорогого курса лечения от бесплодия. Мама тоже настояла на том, чтобы мы приняли ее помощь. Бу показали в вечерних новостях по CBS, статьи о нем появились в местных газетах и даже в «Нью-Йорк пост». Любители животных по всей стране голосовали за своих претендентов на награду «Без преград» на YouTube. В это же время мне имплантировали первую партию оплодотворенных яйцеклеток. Я была счастлива за Бу, независимо от того, получит он награду или нет. Собачонку, которую многие считали тупицей, выбрали из многих тысяч собак, сделав финалистом престижнейшего конкурса. Этого не удалось добиться даже Данте.

Первая партия внедренных яйцеклеток не прижилась, но я так радовалась успехам Бу (хотя он и не получил большинства голосов), что не падала духом даже перед лицом непрекращающейся битвы за оплодотворение. После подсадки второй партии донорских яйцеклеток врач обрадовал нас с Лоренсом сообщением, что я «немного беременна». Казалось, что все наши надежды оправдались. Врач сказал, что уровень хориогонадотропина, гормона, который указывает на наступление беременности, невысок. Стандартные, продающиеся в аптеке тесты вообще не смогли бы зарегистрировать его наличие. Но тем не менее этого было достаточно, чтобы с некоторой долей осторожности предположить наличие беременности. Чтобы закрепить ее, мне начали делать инъекции прогестерона. На протяжении нескольких недель мы с Лоренсом наблюдали, как количественные значения упомянутого гормона неуклонно карабкаются вверх. Мое самочувствие тоже менялось, и я обнаружила, что многие симптомы мне уже знакомы. Так я себя чувствовала, когда, по моему мнению, менструация наступала у меня с задержкой. Было очень больно осознавать, что на самом деле у меня как минимум несколько раз наступала беременность, но раз за разом я теряла своего ребенка.

В шесть с половиной недель у меня началось небольшое кровотечение, и врачи сказали, что уровень хориогонадотропина начал падать. Это означало выкидыш. Врачи прекратили поддерживать беременность и начали наблюдать за тем, чтобы изгнание плода прошло благополучно. В противном случае мне потребовалось бы выскабливание. Я поняла, что мое тело отказывается вынашивать плод. Это разбило мне сердце, а Лоренс весь ушел в себя.

Мы так и не поговорили начистоту о своих чувствах. Огромными неразобранными кучами они валялись вокруг нас. Единственное, что нам оставалось, это попытаться привести их в порядок. Мы уже истратили всю страховую сумму, а также деньги, которые мама подарила мне на лечение. У меня не было ни эмоциональных, ни физических сил, чтобы пройти все сначала: анализы крови, инъекции, диеты и самоуничижение, порождаемое потерями. Я изводила себя сомнениями и обвинениями. Возможно, я слишком много работала? Возможно, я что-то не то ела? Даже если бы мы сохранили веру в мою способность забеременеть, мы были сломлены как эмоционально, так и финансово. У нас не было ни сил, ни денег на повторные попытки имплантировать мне донорские яйцеклетки. Нам было ясно, что это закончится теми же сокрушительными неудачами.

Пора было подумать о процедуре усыновления. Мой возраст вычеркивал нас из всех возможных программ по усыновлению, за исключением «Друзей по усыновлению»[14], но даже там знали — шансы на то, что биологическая мать выберет меня из сотен претенденток, близки к нулю. В среднем период ожидания своей очереди в этой организации составлял три года. К концу этого периода я стала бы старше большинства молодых бабушек. Все же это было единственное, на что мы с Лоренсом еще могли надеяться.

Он был уверен, что нас выберут очень быстро.

— Почему бы биологической матери или родителям не выбрать именно нас? Мы могли бы предложить их ребенку очень многое.

— Не в этом дело, — отвечала я, пытаясь заглушить голоса своих родственников, раздававшиеся у меня в голове и твердившие, что, несмотря на все, что мы действительно можем предложить малышу, — уютный дом с любящими родителями, увлекательную жизнь, заботу и изумительных животных, ни одна мать, ни одна пара не захочет отдать мне своего ребенка.

Мне оставалось только надеяться на то, что прав окажется Лоренс, и сосредоточиться на людях, жаждущих встреч и забавных игр с Бу.

* * *

Одна маленькая девочка по имени Эстер очень любила обнимать и целовать Бу. Но ей также нравилось заботиться о нем, например расчесывать его густую шерсть или играть с ним. Больше всего она любила представлять себе, что лечит Бу, и обматывать его забавными детскими бинтами или пластырями. Эта игра всегда веселила всех без исключения, как детей, так и взрослых. Многим из этих ребят было трудно сосредоточиться даже на элементарных действиях, не говоря уже о процессе распечатывания бинтов и обматывания какой-то части тела песика. Но их воодушевляла мысль о том, как забавно будет выглядеть в конце этой игры Бу. Перебинтовывая его воображаемые раны, дети желали ему скорейшего выздоровления. На удивление терпеливый Бу наслаждался их «заботой» и не обращал ни малейшего внимания на облепившие его тело бинты и пластыри. (Не беспокойтесь, эти игры не причиняли ему никакого вреда. Я снимала повязки крайне осторожно, не дергая за шерсть.)

Еще одной забавой, приводившей детей в восторг, была игра «Где был Бу?» По моей просьбе Лоренс делал фотографии, изображавшие Бу в разных уголках планеты, а иногда и в открытом космосе. Я говорила детям, что Бу — великий исследователь, и предлагала по окружающим его деталям определить, где он побывал. Как только они угадывали страну, я показывала им фотографии различных предметов, которые он привез с собой, и дети должны были их узнать. Когда я подняла вверх смешное черно-белое фото Бу, парящего в дурацком пробковом шлеме на фоне пирамид, Александр закричал: «Египет!» Дети столпились вокруг снимков сокровищ, якобы собранных Бу в этом путешествии, и начали правильно называть статуэтки, вазы и другие артефакты древней цивилизации. Пенни только поражалась той концентрации и уровню абстрактного мышления, которые они демонстрировали при этом, но меня совершенно не удивляло то, что с участием Бу даже урок географии превращался в игру. Как-то Лоренс водрузил на голову Бу смешную шапочку в стиле Жака Ива Кусто для путешествия в Париж, где пес «поднялся» на Эйфелеву башню, а однажды нам удалось «отправить» его даже на Луну.

В свою очередь дети показывали Бу нарисованные ими картинки и открытки с его изображением. Один раз они подарили ему корону. А позже написали о нем целый рассказ, который проиллюстрировали собственными рисунками. Даже в свое отсутствие Бу продолжал воодушевлять этих маленьких и совершенно особенных учеников. Для Мэтью, мальчика, который во время первого визита Бу старался держаться от него как можно дальше, эти регулярные встречи, а также любовь и внимание к псу его товарищей стали настоящим подарком. Он не просто боялся живых собак, включая Бу. Мэтью отказывался играть даже с плюшевыми животными. Тем не менее с каждым визитом он все ближе подходил к нашей веселой компании.

Когда мы уменьшаем восприимчивость собак к разного рода раздражителям (вспомните историю с Бу и грузовиком), мы не полагаемся на слова и абстрактное мышление, чтобы объяснить им, что данный раздражитель не несет в себе никакой опасности. С людьми все иначе. Когда мы начинаем в шутливой или игривой форме обсуждать пугающую кого-то тему, к примеру так, как в отсутствие Бу говорили о нем дети, процесс десенсибилизации включается сам собой. Когда Мэтью вместе со всеми рисовал Бу, делал для него открытки или рассказывал о нем истории, он использовал свою способность мыслить абстрактно и формировал в своем мозгу позитивные ассоциации с Бу. С каждым последующим появлением моего питомца в «Трамплине» Мэтью интересовался им все больше. К третьему месяцу он уже был в кругу вместе с остальными детьми. Пока еще Бу не мог по-настоящему с ним поздороваться, но уже мог пройти совсем рядом с Мэтью, особенно когда мальчуган был увлечен одной из наших забавных игр.

Однажды мы играли в «Цепи», игру, во время которой дети выстраивались в две линии напротив друг друга и по очереди звали Бу. Кто-нибудь из детей помогал мне провести Бу через разделяющее команды пространство, после чего он занимал чье-то место в данной цепи. Во время этой игры произошло нечто невообразимое: Мэтью позволил Бу пройти так близко, что шерсть пса скользнула по его коже. Сначала ребенок этого даже не заметил, но когда все начали поздравлять его с продемонстрированной смелостью, я увидела, как он горд собой. Очень скоро он осмелился взяться за кончик поводка (разумеется, я держалась за середину этого же поводка) и провести Бу по кругу во время одной из игр. Черной забавной собачке наконец-то удалось завоевать доверие Мэтью, и тот уже никогда не сторонился всеобщего веселья с участием Бу.

То, что Пенни держала меня в курсе успехов, достигаемых детьми в промежутках между нашими посещениями, было для меня невероятно ценно. Я должна была знать, какие наши игры или занятия работают хорошо, а что следует изменить, сделав более занимательным или эффективным. Это также было в чистом виде позитивным подкреплением. Истории Марка, Александра и Мэтью убеждали меня в том, что время, проведенное вдали от мужа, собак и клиентов, потрачено не впустую. Всякий раз, когда мне лень готовить Бу к посещениям (а это включает в себя еженедельное подстригание когтей, регулярную чистку зубов, купания и ветеринарный осмотр перед каждым визитом), все, что мне необходимо сделать, чтобы себя подстегнуть, это напомнить себе, какое влияние оказывает на людей эта собака. Я вспоминаю обо всех людях, жизни которых коснулись Данте и Бу, и о том, почему я вообще начала всем этим заниматься. Я хотела поделиться целительными способностями собак и показать всем, какой сильной может быть их любовь. Самым большим подарком самим себе является счастье, которым мы делимся с другими.

* * *

Путь, по которому идем мы с Бу и который начался в тот волшебный Хэллоуин, стал путем смирения, благодарности и радости. Бу привел меня к пониманию, что все мы учимся в разном темпе и что, хотя не все собаки способны освоить одни и те же трюки и команды, у всех есть скрытые способности и преимущества. Он научил меня тому, что в строгости и наказаниях нет никакой необходимости, поскольку мягкостью можно добиться гораздо большего, одновременно построив с животным замечательные отношения. Он показал мне всю бессмысленность утверждения, что собака, которая не выполняет команд, демонстрирует доминирующее поведение. Я мысленно возвращаюсь в тот трудный год, который потратила на то, чтобы научить Бу терпеть и проситься во двор. Благодаря проявленному им терпению и тому, что я не стала обвинять его в упрямстве и стремлении к доминированию, я смогла задаться вопросами: Что пытается сообщить мне этот пес? Возможно, ему непонятно, чего я от него добиваюсь? Что, если он физически не способен исполнить эту команду? Вдруг он боится? В мои обязанности не входит подавлять собаку Я должна ее понять, и это понимание помогает мне добиться от нее того, что мне нужно. Когда я хорошо делаю свою работу, я становлюсь лучше как дрессировщик и, возможно, как человек.

Бу научил меня верить в способность собаки к обучению, даже если результат достигается медленнее, чем от нее ожидается. Я с содроганием думаю о том, что предстояло бы Бу с другими хозяевами. Собаки, которые долго не осваивают гигиенические навыки, обычно в семье не задерживаются. А если впридачу к туалетным проблемам им трудно даются такие простые команды, как «Сидеть!» или «Лежать!», то, даже если они остаются в семье, на них перестают обращать внимание и они чахнут без любви и заботы. В неблагоприятном окружении психика собак с такой повышенной тревожностью и пугливостью, какими поначалу отличался Бу, неизбежно страдает. Чрезмерное напряжение и страх заставляют их бросаться на людей, и их либо сдают в приют, либо попросту усыпляют.

Благодаря Бу я не просто узнала много нового о собаках. Я узнала много нового о жизни. Теперь я знаю, что все мы имеем свои сложности, комплексы и затруднения, а значит, нуждаемся в терпеливом к себе отношении. Но самое важное — это то, что он научил меня снисходительности к себе самой. Он показал, что слова «не такой, как все» не обязательно означают «плохой» и что те мои качества, которые я привыкла считать недостатками, на самом деле в некоторых обстоятельствах могут оказаться преимуществами. По сегодняшний день я задаю себе вопрос: Бу стал таким успешным психотерапевтом несмотря на свои ограниченные возможности или благодаря им. Пусть Данте был более забавным и умел лучше развлекать людей. Пусть Портос был умнее. Зато именно Бу, с его любовью к людям, неуклюжими поцелуями и странной поступью, научил меня понимать: порой именно то, что отличает нас от других и считается ущербом, может оказаться нашим самым драгоценным свойством.

Бу многому научил и других людей. Благодаря ему Лоренс понял, что может быть хорошим отцом. Бу подарил ему веру в себя и придал мужества захотеть своих собственных детей. По ночам Бу делился с нами теплом своей мягкой шерстки. Хотя он не стал тем, в кого я поначалу хотела его превратить, и я не смогла подготовить из него служебную собаку для Чака, Бу доказал мне, что на самом деле он гораздо лучше, чем я смела мечтать. Его одаренность смогла послужить не одному, а многим людям. Думаю, Чак одобрил бы последующий путь Бу. Мой пес не смог помочь утратившему речь Чаку, зато он подарил речь Марку. Без моих ранних (хотя и чрезмерно честолюбивых) планов и последовавшей за ними подготовки Бу никогда не смог бы стать одним из «Питомцев-партнеров». Дорога Бу к Марку и другим пациентам началась с горького разочарования, зато привела к ряду удивительных подарков, которые мог вручить людям только он.

Я совершенно не ожидала от Бу подобных достижений. Он не сообразителен. Он не делает трюков. Он врезается во все вокруг и зачастую выглядит растерянным. Мне приходится часто иметь дело с людьми, разочаровавшимися в своих собаках. Поведение четвероногих питомцев многих приводит в отчаяние. Им всем я напоминаю, что Вселенная не всегда дает нам таких собак, каких нам хочется иметь. Но мы всегда получаем тех, кто нам необходим и кому необходимы мы. В наших силах обнаружить их скрытые способности, выстроить с ними заботливые партнерские отношения и помочь им реализовать их истинный потенциал. Таким путем мы познаем самые неожиданные вещи и растем совершенно непостижимым образом. Именно в этом заключается истинная магия союза человека и животного. Истинное чудо Бу.

Эпилог

Теперь Бу уже почти пенсионер и выезжает с визитами лишь пару раз в месяц на протяжении осени и зимы. Он почти ослеп, но с моей помощью продолжает черпать удовольствие от визитов. Он с радостью навещает сестер в Мэриноле и слушает, как читают ему дети в библиотеке Махопака. Класс «Трамплин» по финансовым соображениям был удален из программы специального образования школы на Остин-роуд, а Пенни теперь работает в средних классах. Хотя Бу больше никогда не встречался со своими друзьями из этого поистине потрясающего класса, мы навсегда сохраним в наших сердцах воспоминания об этих детях. Я уверена, что они тоже до конца жизни будут помнить о Бу.

Наша семья наконец-то стала полной благодаря нашему приемному ребенку. Бу теперь тычется носом в своего собственного малыша, а мы с Лоренсом воспитываем сына, вспоминая все, чему нас научил Бу.

В августе 2010 года Данте дал нам понять, что подошло его время покинуть нас. Его заживо съедал рак, и он перенес несколько инсультов. Однажды к нам пришла Джули, и мы позволили ему достойно покинуть этот мир, лежа на своей любимой подушке, наслаждаясь теплом заливающих двор солнечных лучей. Когда он умер, мы подвели к нему Портоса и Бу, чтобы они смогли с ним попрощаться. Так же, как и в ситуации с припадком Портоса, Бу не отходил от Данте, пока Лоренс заворачивал его тело, готовясь к поездке в крематорий. Трудно сказать, что думал Портос, со своим обычным рвением выскочивший из дома, похитивший одну из сандалий Джули и начавший усердно кататься на спине рядом с безжизненным телом Данте. В прошлом подобные действия всегда поднимали Данте на лапы, и он начинал с лаем преследовать докучливого братца. Я могу только предположить, что, подобно впервые столкнувшемуся со смертью ребенку, Портос отчаянно пытался пробудить своего старшего брата от глубокого сна, осознать который не в силах ни один из нас, живых.

Зато Бу, в свое время проводив Аттикуса, похоже, запомнил, что такое смерть. Оставаясь верным себе, этот стойкий мохнатый солдатик проводил Данте до самой машины, как будто на каком-то уровне понимал, что это его последняя возможность побыть рядом с ним. Кое-кто из моих друзей — Джил, Линда и Тедди — пришли, чтобы поддержать нас. В этот теплый солнечный день ранней осени Данте был окружен гостями. Хотя это был один из самых ужасных дней нашей жизни, мы постарались, чтобы для него он стал лучшим за долгое время.

Вечером мы жарили на гриле овощи, пытаясь хоть немного разрядить и нормализовать обстановку. Я всегда выбрасываю обрезки овощей в лес для его обитателей. Компост нам не нужен, а зверушки любят эти угощения. Выйдя из гостиной, я направилась к обычному месту за каменной стеной, где оставляю овощные лакомства. Я думала о Данте, но, когда подняла голову, не более чем в шести футах от себя увидела большого черного медведя, который смотрел на меня, замерев рядом с террасой.

— Привет, — произнесла я.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Потом медведь развернулся и не спеша потрусил прочь, время от времени оглядываясь на меня через плечо. Окрас спины Данте всегда напоминал мне бурых медведей, плечи которых украшены такими же полосами более светлой шерсти. За те двенадцать лет, что мы прожили на этом холме, к нам ни разу не забредал ни один из обитающих в этих краях черных медведей. Я подозреваю, что и не забредет больше. В тот момент я поняла кое-что. Данте радостно уходил от нас туда, куда уходят после смерти все собаки. Он не только сообщал мне, что с ним все в порядке, но и обещал, что когда-нибудь обязательно вернется.

* * *

В последующие дни Бу стал врезаться в окружающие предметы все чаще и чаще. Мы поняли, что сознательно или несознательно своим присутствием Данте ему помогал. Бу как будто научился, передвигаясь по дому и двору, ориентироваться на звуки, издаваемые Данте. Бу был очень опечален утратой последнего, но переживал не так сильно, как после смерти Аттикуса. Возможно, мы все привыкаем к утратам. Портос тоже присмирел и какое-то время грустил.

Всего через шесть недель после того, как Данте нас покинул, в приют для спасенных собак в Биконе, где я также работаю инструктором и консультантом, привезли с юга беременную собаку. Джинни была милым и эмоциональным созданием. Драматические «стрелки», подчеркивавшие ее глаза, немедленно заставили меня вспомнить о выразительных очах Данте. Диана Пеннингтон даже говорила, что глаза Данте напоминают ей Клеопатру. Поговаривали, что отцом щенков Джинни стал бродячий бигль. Мы с Лоренсом задались вопросом, не поймал ли нас Данте на слове, когда мы просили его в следующий раз прийти к нам в теле поменьше, приведя в пример размеры бигля. В этом был весь Данте — быстрый и все воспринимающий буквально. Когда Джинни родила, мы приступили к биосенсорным исследованиям. Это были одни из самых милых, контактных и душевных щенков, которых я когда-либо видела в этом приюте. Мы с Лоренсом влюбились в маленькую девочку, спина которой напоминала медвежий окрас Данте.

Очень полезно на какое-то время брать щенков из приюта домой. Это укрепляет их физическое и эмоциональное здоровье. Поэтому, прежде чем раздавать их по рукам, я пару раз на выходные привозила их к себе. И Бу, и Портос очень привязались к малышке, на которую обратили внимание и мы. В итоге было принято официальное решение — это наша первая собака женского пола. В канун Нового года мальчику из этого же помета стало плохо, поэтому я повезла его к Джеку, практикующему поблизости ветеринару и нашему хорошему другу. Ни один из оставшихся щенков не заболел, малыш хорошо поддавался лечению и через три дня поправился. Но тут плохо себя почувствовали его сестренки. Их состояние быстро ухудшалось, и в конце концов им поставили диагноз — парвовирусный энтерит. Мальчик, Пинбол, прозванный так за свою способность моментально восстановиться после болезни, а также за свою кипучую энергию и активность, жил у нас, пока все девочки две недели лежали в реанимации. Когда мы наконец принесли нашу Кэлли (также известную под кличкой Баранка) домой, мы сочли, что худшее позади. Совместное содержание щенков из одного помета всегда сопряжено с проблемами, поэтому проказник Пинбол отправился обратно в приют, где ему должны были подыскать место постоянного обитания.

Через десять дней у нашей милой пушистой малышки случился обширный инсульт. Она умерла час спустя в кабинете ветеринара. Боль от утраты Данте, а вслед за ним и Кэлли была невыносима, и я решила, что пора переименовать нашу фирму в «Школу двух собак». Но когда после смерти Кэлли мы возвращались домой, Лоренс произнес:

— Мы не можем бросить этого парнишку в приюте. Он остался совсем один.

Всех сестричек Пинбола уже разобрали по домам, как и маму щенков, Джинни. Ласковый малыш, всю жизнь спавший поверх своих сбившихся в кучу сестренок либо тесно прижавшись к одной из них, остался один в маленькой одиночной клетке в приюте. Пинбол — добрая душа, обожающая всех без исключения. Он громко лает, оказываясь в своей стихии, и стремительно мечется на конце своего поводка, напоминая йо-йо. Я с самого начала знала, что ему будет трудно найти хозяев. Люди опасаются таких энергичных и громких щенков. Было нетрудно предположить, что его ждет, — постоянное возвращение в приют и бесконечная смена домов. На следующий вечер он стал нашим пятым мальчиком. Он любит потолкаться с Бу, а Портос пытается на него давить. Пинбол учится понимать своих братьев, а, глядя на его энергичность, ум, жизнерадостность и бесконечную любовь ко мне, я вижу, что в нем есть очень многое от Данте. И снова я вспомнила простую истину: Вселенная дает нам собак, которые нам нужны и которым нужны мы, а не тех, которых, как нам кажется, мы выбрали. Я уже сомневаюсь, что у меня когда-то будет собака женского пола.

Бу продолжает делать все от него зависящее в роли няньки для малыша Пинбола, несмотря на то, что врезается во все подряд, пытаясь защитить этот клубок энергии, когда Портос играет с ним чересчур жестко. Бу до последнего вздоха будет опекать своих братьев, я в этом уверена.

Настала очередь Пинбола научить меня чему-то, чего я еще не знаю о собаках и людях. Он первая моя собака, которой нравится исполнять трюки. К четырехмесячному возрасту он научился исполнять трюк под названием «А тебе не хочется извиниться?» Как только я задаю этот вопрос, он тут же ложится на пол и кладет голову на вытянутые перед собой передние лапы. При этом он смотрит на меня так горестно, что удержаться от смеха совершенно невозможно. Пока он только готовится принять от Бу эстафету посещений, а я надеюсь, что он окажется достоин пройти по его следам. Он так общителен и так любит исполнять различные трюки, что его потенциал очевиден. Но только время сможет выявить его истинное призвание.

В который раз я изумляюсь способности собак одаривать нас именно тем, что нам необходимо, и в самый подходящий для этого момент. Когда-то наступит очередь Портоса и Бу покинуть наш дом. Я знаю, что пережить грусть потери мне поможет лежащий на спине у моих ног Пинбол. Он, проказливым образом скрестив на груди передние лапы, подбодрит меня самой чудаковатой из собачьих ухмылок и будет извиваться, пока я не расхохочусь. Совершенно очевидно, что этого напоминающего о пинболе песика Вселенная прислала нам с прицелом на будущее.

* * *

Все мои собаки — Аттикус, Данте, Портос, Пинбол и особенно Бу — знают, о чем я напоминаю себе каждый день. «Боже, дай мне душевных сил, чтобы принять то, что я не в силах изменить, мужества изменить то, что я изменить могу, и мудрости всегда отличать одно от другого». А в моем случае — еще и собаку, которая поможет мне обрести эту мудрость.

Благодарность

Никуда не денешься от того факта, что без Бу и всех остальных моих собак — Аттикуса, Данте, Портоса, Кэлли и даже шаловливого Пинбола — эта книга не появилась бы на свет. Эти собаки дали мне так много, я действительно очень многим им обязана. К сожалению, время и лимитированный объем книги вынуждают меня ограничиться простым выражением благодарности Моим Мальчикам.

* * *

В этой лохматой собачьей истории, подарившей жизнь книге о Бу, принимали участие и люди. Я очень благодарна:

Пенни, которая привлекла внимание общественности к моей истории; Лизе Кул, которая увидела в ней перспективу; Джой Тутеле, которая ни на минуту не теряла веру в меня и подбадривала меня на протяжении всего процесса создания книги; Джоел Дерфнер, благодаря терпению и писательскому мастерству которой эта книга не превратилась в эпический том, способный посоперничать с «Войной и миром»; Саре Пелц, чье издательское спокойствие и хладнокровие позволили осуществиться этому проекту; Брук Джейкобс, позаботившейся о том, чтобы на фотографии для обложки Бу выглядел наилучшим образом (кстати, обо мне она тоже не забыла!); Лоренсу, который идет со мной этим, порой тернистым, путем, и всем моим дорогим друзьям и коллегам, предоставившим мне поддержку, придавшим мне сил и веры в себя: Джил, Линде, Тедди, Бонни, Ким, Джули, Лоре-Энн, Мишель и Адрианне.

Примечания

1

Вышедший на экраны в 1972 году голливудский триллер по одноименному роману Джеймса Дикки. (Здесь и далее примеч. переводчика, если не указано иное.)

2

Контактная командная спортивная игра, в которой гонки на роликовых коньках сопровождаются столкновениями и своеобразной борьбой. (Примеч. ред.)

3

Воо! (англ.) — восклицание при желании напугать.

4

Культура Анасази — доисторическая индейская культура, существовавшая на территории современного региона на юго-западе США, известного как Четыре Угла (штаты Колорадо, Юта, Аризона, Нью-Мексико).

5

Джонни Карсон (1925–2005) — американский журналист, телеведущий и режиссер. (Примеч. ред.)

6

Хантер Стактон Томпсон (1937–2005) — американский писатель и журналист, основатель гонзожурналистики, наиболее известен как автор романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе».

7

Возможно, автор имеет в виду Дэвида Премака (р. 1925), почетного профессора психологии в Университете Пенсильвании. (Примеч. ред.)

8

Прозак — популярный на западе антидепрессант. (Примеч. ред.)

9

Неистовый Конь (на языке лакота Thašųmka Witko) (примерно 1840–1877) — легендарный военный вождь племени оглала, входившего в союз племен лакота.

10

Высшее федеральное военное учебное заведение армии США, старейшая из пяти военных академий США.

11

Соревнования, в которых хендлер направляет собаку через полосу препятствий (англ. agility — ловкость, проворство, быстрота).

12

Безоар — инородное тело в желудке, образованное из проглоченных неперевариваемых частиц.

13

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) — нидерландский художник-график. Известен своими концептуальными литографиями, гравюрами на дереве и металле, в которых он мастерски исследовал пластические аспекты понятий бесконечности и симметрии, а также особенности психологического восприятия сложных трехмерных объектов. Самый яркий представитель имп-арта.

14

Форма усыновления, при которой биологические родители при невозможности самостоятельно воспитать ребенка еще до его рождения выбирают семью, в которую хотели бы его отдать, сохраняя за собой право регулярного общения, как с усыновителями, так и с самим ребенком.

Content

Лиза Дж. Эдвардс
ПЕС ПО ИМЕНИ БУ

Предисловие

1 Щенячья любовь

2 Мои мальчики и Бу

3 Трудности обучения

4 Кое-что для Чака

5 Обалдуй

6 Помощь собак после 11 сентября

7 Обалдуй делает успехи

8 Выпускник

9 Подарок от Бу

10 Маленькая собака, сумевшая осуществить свою мечту

11 Проблемы и перемены

12 Бог помогает маленькому молчаливому мальчику

Эпилог

Благодарность

Примечания