Гапеев Валерий

Однажды в Почутове

Русалочий цветок

Наше Почутово кто не знает? А вот кому не надо, тот и не знает. Власть районная и областная не знает? Почти не знает. Газетчики да телевизионщики не знают? Не знают. Туристы всякие не знают? Не знают.

Вот и хорошо. А чего нам лезть в глаза занятым людям, может еще и добрым? Мы тут со своими проблемами сами разберемся. Нам бы, главное, чтоб два раза в неделю автолавка приезжала да почтальонка Томка пенсию исправно доставляла. Ну и газеты там разные.

Томка — молодуха ядреная, как едет на своем велосипеде, тот только поскрипывает жалобно. Семен, наш главный бабыль (не в том смысле бобыль, что один живет, а в том, что бабыль — специалист по бабам, значит), авторитетно утверждает, что Томке муж нужен непременно. Нельзя допускать, чтобы велосипед со своим узким седлом единолично мог к тайным Томкиным местам прикасаться, потому что от этого бывают всякие застойности в женских организмах.

С Семеном в этих вопросах равных, конечно, нету: у него две жены в Почутове живут, и обе законные. На одной Семен по молодости, еще до службы женился. По паспорту. Семен сам мужик здоровый, самый богатырь у нас, прокос у него больше двух метров получается, а сухостой пиленый носит на плечах, как спички. И вот, поди ж ты: выбрал в жены себе девушку росточка маленького, ну, девчушка совсем. Однако же веселая, певунья, а к работе — все в руках горит.

Ушел служить — она ему мальчонку родила. А сам Семен из армии тоже не голодным приехал: привез жену с дочкой. По военному билету. И эта жена крошечная, как кукла детская. В общем, Семен мог бы одну жену в одну руку взять, другую — в другую да и гулять идти.

Ну, раз уж получилось так, не станешь же первую жену из дома гнать. Она, конечно, обиделась поначалу, в материн дом пошла (рядышком стоит), а потом одумалась: Семен-то человек душевный, добрый. Работящий к тому же. И справный во всем, здоровый мужик. И простой силой здоров, и той силой Бог не обидел, которая мужним женам очень даже нужна бывает. Сын его любит, опять же. Да Семена все дети в селе любят. Он детворе орешника на удилища самого ровного и длинного в лесу отыщет, свистки из молодой вербы научит делать, ворота футбольные на выгоне поставит и сам в них станет, а пацаны и рады ему голы забивать. Вот первая его жена все взвесила, подумала… И мужа приняла.

Стал Семен на два хозяйства работать. Мужики-то подшучивали над ним, мол, замучают тебя бабы, а потом огляделись: сегодня он с одного двора идет, блинами со сметаной накормленный, а завтра с другого, там драниками с мясом угощался. Жены его меж собой вовсе и не воюют. И так завидно кое-кому стало: Семен на два двора в лугах сено косит, ему две жены обеды несут: одна щи наваристые с ребрышком, вторая — картошечки молодой с укропчиком да полкурицей. За каждым мужиком одна жена сено ворошит, а за ним — две. Да и какие бабы-то! Работают, одна перед другой стараются, песни поют, детишкам успевают носы вытирать. Картошку копать — опять две хозяйки у Семена, так исправно выбирают! У соседей на поле через десять метров мешок, а у Семена и его жен — по два через пять!

Еще по одному ребенку ему жены родили. А потом — еще по одному. Как идут вместе по улице — куры разбегаются. Семен — чистый, пылинки на нем нету, статный да сытый, две красавицы-жены под руки с двух сторон, а вокруг ребятни — не сосчитать.

В общем, Семен как есть двужильный: два хозяйства в порядке содержал, нигде не течет, не валится, баню одну на два хозяйства посередке поставил и забор меж дворами убрал. И жены его мужской лаской как есть обеспечены: и на гулянках веселые, и в работе ловкие, к людям с душой, к детям с любовью, а меж собой — с дружбой.

Тут и дети подросли, столько помощников в делах всяких — бригада целая! Семен уже и не напрягается так: трактор у него теперь; как посадит в прицеп всех своих — ну цыганский табор! В лес выедут, черники за день наберут, к вечеру сдадут, а на другой день — в город. И все дети одеты, обуты. А по грибы поедут — день вместе перебирают, что-то сдадут опять же, копейки ради, а лучшее — себе, зимой грибочки маринованные с картошечкой горячей да под рюмочку — это ж самая что ни на есть земная благодать.

Вот только любил Семен один по грибы ходить. Что тут удивляться: иной раз от такого внимания да забот хочется остаться одному.

Летом дело было. Есть в нашем лесу озеро русалочье. Мы русалок очень даже уважаем: они девки порядочные, а если кого и дурят или к себе затащат — так это уж, извиняйте. На то и русалка в озере, чтоб у мужика на плечах голова была.

Вот и попал на то озеро в одиночестве Семен. Он и раньше туда заглядывал (хорошо там с удочкой посидеть на зорьке, когда русалки шалить перестают), так что бояться ему не пристало. Да и чего русалок бояться: женщина она и есть женщина. В нашем Почутове Лизавета Косая пострашнее русалок будет, свяжись только.

Но день тот особый был, а Семен про это ничего не знал. День такой: один раз в году у каждой русалки зацветает в озере ее цветок. Через этот цветок душа ее выходит в светлый Божий день на солнышке согреться. Тяжело ведь — день в темной воде, а если на берегу, так все ночью да в сумерках. Цветут те цветы чаще в местах труднодоступных, чтоб людской глаз не соблазнять. А тут расцвел цветок у самого берега. Правда, берег был сильно болотистый, люди здесь не ходили.

А вот Семена черт попер в эту болотину.

Увидел тот цветок Семен. Красоты он необыкновенной: и простой совсем с виду, вроде кувшинки на воде плавает, а словно светится весь, будто живой. Понятное дело — душа там.

И сорвал тот цветок Семен. «Старшей дочери подарок», — подумал. Она у него рисовать училась, весь дом картинками увешала, и даже ворота с улицы решила разукрасить. Семен уже и ворота эти белилами выкрасил, да все не могла дочка выбрать, что там нарисовать. А такой цветок всем на удивление будет.

Принес цветок домой Семен.

И уснул.

День и ночь, и другой день спит. Не могут его ни жены разбудить, ни дети, ни соседи. И не знали бы причины, если бы старая Митричиха не заглянула, не увидела цветок, который Семен принес.

И сказала женам:

— Идите к озеру. Ждите русалку. Теперь ее душа уже никак не согреется на солнце. Значит, кому-то из вас нужно в русалки идти, и свою, и ее душу через цветок согревать.

Опечалились жены Семена. Думали-рядили до позднего вечера, так ни к чему и не пришли. Решили саму русалку спрашивать.

Узелок собрали, взяли сливянки графинчик для угощения, пошли к озеру. Вышла к ним русалка. И вправду, нехорошее дело Семен сотворил: бледная женщина, холодная, трясет ее. Ну, от рюмки сливянки малость порозовели щеки, и то ладно. Стали ей жены говорить:

— Вот незадача какая: нас ведь у Семена две жены. Будь одна — не было бы проблем. Хоть одна, хоть другая пришла бы к тебе, только бы Семен проснулся. А нас две. Кому идти? Одна пойдет, другая до смерти себя корить будет. Как детишкам в глаза смотреть? Да и Семен ту, которая с ним останется, незалюбит: это ж получается, та, которая в озеро пошла, его больше любила.

— Да уж, и вправду, задача непростая, — ответила русалка. — Не знаю я, бабоньки, чем вам помочь. Может, мне самой которую из вас выбрать? Так нет же, скажет потом Семен: почему ту выбрала, а не эту? А про жребий думали?

— Думали, — ответили женщины. — Да ведь кто жребий подтвердит? Не станешь же его перед всей деревней бросать, а злые языки все одно сболтнут что Семену.

— Ладно, — говорит русалка. — Отложим это дело на завтра, я у своих еще спрошу, которую из вас к себе взять за цветок. И как взять. А теперь налейте-ка еще по рюмашке, хорошо-то как стало…

В общем, долго сидели две жены Семена и русалка на берегу лесного озера, угощались сливянкой, говорили о своем, о бабьем: и о веселом, и о грустном…

Но ведь как в жизни бывает? Это добро известно от кого идет, а зло — оно само по себе появляется. Пока две жены с русалкой на берегу сливянку пили, понеслась по Почутове молва: во всем старшая дочка Семена виновата, художница. Дескать, если бы не задумала она цветок на воротах рисовать, не стал бы Семен цветок рвать. Как услышала старшая дочь Семена эти россказни, ночь не спала. А наутро достала все краски, какие отец купить успел, вышла к воротам и принялась цвета подбирать.

День был летний, горячий, опустело Почутово: у всех дел хватает. Девочка весь день на солнцепеке рисовала, в краски перемазалась. Как присело к вечеру солнце на крышу сарая старой Митричихи перед тем, как за горизонт закатиться, собралась вся деревня у ворот Семена на диво глядеть: цветок-то ровно живой у Семеновой дочки получился! Солнце на крыше словно забыло, что ему катиться дальше надо, освещает его ласковыми теплыми лучами, а краски так и играют! Удивляются все: откуда краски такие, если были у Семена красная, синяя да зеленая с белой, какими только заборы и красить, а на цветке вовсе невиданные!

Тут солнце, вспомнив про свое расписание, за лесок с крыши скатилось, а цветок еще ярче стал в сумерках. Не расходится народ, любуется цветком.

Глядь — идут к Семенову дому русалки. Надо вам сказать, что наши, местные русалки, они вовсе не с рыбьими хвостами, как где-то там в заграницах. Наши — девки простые, веселые, только, чертовки, одежки у них прозрачные. Смущают сильно. И волосы, конечно, распущенными носят. Но это у нас непорядок так ходить, а им — можно, на то они и русалки.

Подходят они прямо к дому, где уже сколько дней Семен спит. Остановились у ворот, замерли перед цветком.

Тут старшая их (а без старшей, гляди, и они не могут) повернулась к людям и спрашивает:

— Кто же это сделал?

А что тут искать, если дочка Семена у ворот, подле цветка своего стоит, вся измазанная с ног до головы. Но, наверное, для порядка надо было спросить.

— Я, — отвечает девушка.

— Спасибо тебе, — говорит старшая русалка. — Нынче у нас под водой солнце гостило, всех согрело. Никогда так весело у нас не было. Раньше тепло к каждой по очереди приходило, одну солнце светом поило, а нынче настоящий пир у нас был, такой радостный, такой светлый! Иди, буди своего отца, хватит ему отдыхать, травы по пояс стоят!

Рассмеялась русалка, а за ней и все ее подружки. И тут же ушли.

Девчушка в дом побежала, возвращается — отца за руку ведет, а тот зевает во весь рот, грудь почесывает.

Вот такая история с Семеном и его женами приключилась. Цветок на воротах Семена цветет. А вслед за цветком враз и старшая дочка Семена расцвела. Нас-то, почутовских, красотой особо не удивишь, всяких мы видывали. Только вот у дочки Семена глаза такие — как омуты бездонные.

Так бы и утонул в них… Если б моложе был годков на пятьдесят…

Про Горыныча

Вот что у нас в Почутове любят особенно, так это баниться. Бань у нас, считай, в каждом дворе. И все бы хорошо, но как-то нескладно получается: ведь после хорошей баньки да за самоваром с чем-нибудь крепче чая посидеть — оно ж сам Господь велел. Но по душам-то поговорить с кем? К примеру, Митрич со своей Митричихой шестьдесят годков вместе живут, потому он давно наперед знает, что она скажет, что подумает и о чем помыслит. Собрались мы, значит, однажды, мужики почутовские, на лавке у Митрича. Он и говорит:

— Неправильно живем. Нету у нас общности, все растянули по своим хатам одноособным, пустили ветром дух коллективизму!

Молчат мужики: прав Митрич, чего спорить понапрасну.

Тут Митрич шапку с головы снимает, хлоп о скамейку. Серьезное дело, знаем: просто так свою оппозиционную голову Митрич показывать никому не станет. У него на голове как: волосы седые, будто побеленные, а посреди — ровная полоска лысины, загоревшая. Как есть флаг бывший, национальный. И знаем: если Митрич при народе шапку снял — дело серьезное. Митрича, опять же, мы уважаем, пусть он сейчас, как вопросительный знак, согнувшись ходит по селу. (По секрету скажу — силу свою мужскую до сего дня имеет. Да еще и молодые обзавидуются).

— Будем строить баню. На берегу пруда, под вербами. На пять голов, — сказал Митрич.

— А почему на пять? — удивились.

— Хорошо две бутылки на пятерых идет, самая норма. Опять же, если голосовать, чтоб нечет был.

Сказано — не забыто. Картошки посадили, самая пора за баню взяться. Но чего ее строить, если у нас в Почутове уже три избы пустые стоят? За день разобрали, на другой собрали. Митрич командовал. Ну, делали на пять тазиков, а оно и семерым не тесно будет. Бабы-то наши поглядывали искоса, перешептывались, а потом пришли разом и всем нам ультиматум: они сейчас, значит, глины накопают, намесят, кирпичей на печку натаскают, тут все опосля вымоют, выскребут, а чтоб пятница — ихний день. Спор, конечно, нешутейный возник: кому суббота, кому пятница. И тот день, и другой — женского роду. Но наш Степан-книжник точку поставил:

— У Робинзона, который на острове тридцать лет и три года жил, друг был, мужик. И звали его Пятница!

— Тьфу, окаянные, — плюнула в сердцах Лизавета Косая. — И тут без педерастии не обошлось.

Ну, Лизавета пускай себе плюется ядом, змея она и есть змея, а аргумент у Степана серьезный. Так мы, мужики, пятницу себе отстояли.

Вот и стала у нас, почутовских мужиков, пятница не просто там помывочным днем, а, как это сейчас по телевизорам говорят, клубным. Возле бани, как полагается, скамейки со столиком соорудили, да и крышу какую-никакую приделали. Хорошо, я вам скажу… Когда выйдешь весь распаренный, чистый, сядешь под вербой, а солнышко последними лучами последние капельки на лице просушивает, да пивка холодного мужики в руки подадут… Вот истинно я вам говорю: в такие моменты точно знаешь, что душа у человека есть, и после бани она у него не внутри, а снаружи тела. И радуется, как дитя малое.

Возле бани дело это и случилось. Осень уже к нам пришла, картошку выкопали, огороды убрали. Дождались мы своего расписания, пришли в баню: я, Митрич, Семен, Степан. Попарились по первому разу, присели дух перевести. Тут и услышали: гудит. Ревет даже. Что-то реактивное идет на посадку и почти прямо на нашу баню. Подскочили, руками замахали, чтоб полосу, значит, посадочную обозначить. Тут он из-за старого сада и показался, Горыныч. Еле дотянул на повороте, самая малость — и в пруд бы ахнулся или баню снес.

Отдышался, крылья сложил, присел на скамейку. Голову обхватил, качается. (Вот, опять же замечу, одна голова у Горыныча, враки все это про Змеев трехголовых, это только телята, бывает, о двух головах рождаются.)

— Дайте, мужики, пива хлебнуть… Все, отлетался!

И столько горести в его словах было, что почуяли мы: неладное что-то с Горынычем. Ну, мы ж не бабы, чтоб сразу с расспросами в душу лезть, пусть та душа и Змеева. Попил он пива, молчим.

Митрич свою самокрутку свернул (ох и самосад у него, настоящий, ядерный), повернулся к Горынычу:

— Дыхни-ка…

Горыныч дыхнул осторожненько, Митрич прикурил. Это у них игра будто: нравится Митричу так прикуривать, словно от огнемета. Рисковый дед.

— А теперь рассказывай, — выдохнул Митрич свой дым, что сбивает с ног неподготовленного ничуть не хуже пламени изо рта Горыныча.

— А что тут сказки баять? — вздохнул Горыныч. — Антарктиду вот облетел. И там нету. Нету, мужики… Нигде нету, ни на одном этом континенте. Один я Змей на всей земле остался, нигде Змеяны не нашел. Все как есть вымерли. Ох, может найдете, мужики, чего нашенского, покрепче пива? Это ж как больно себя самым последним чувствовать!

И слезы у него из глаз самые настоящие. А вот когда мужик плачет, да еще такой, как Горыныч, это уже беда настоящая. И мы это враз все поняли: помрет Горыныч один — и все, не будет больше у нас Змеев. Никаких.

— Дело серьезное, — говорит Степан-книжник, — а вот решать его надо на трезвую голову.

Тут мы все переглянулись: это ж Степан намекает, что дело решить можно? И как?

— А так… — бахнул Степан кружку с пивом на столик. — Перво-наперво, давайте Горыныча в баню. На нем песок с Сахары, грязь из нигерийских болот, лишай из тундры. Отмыть его, как полагается. Да и попарить надо, душу на место посадить — она ж у него где-то в хвосте сидит. Одежка вся истрепалась. Ну, штаны у меня дома есть, ненадеванные, на смерть жена купила, враз будут.

— А у меня пиджак есть, армейский, с погонами ефрейтера. В шкафу с тех времен еще висит, крепкий, — поддержал Семен.

— Погоны убрать немедленно, — категорично высказался Митрич. — Хватит, отмаялись под погонниками, продразверстку с вами вспомнишь. Значит, все быстро ополоснулись, а пока я Горыныча попарю, вы ему одежку свежую принесете. А дальше Степан пусть распоряжается…

Через полчаса Горыныч наш сидел под вербой, как только из яйца вылупленный: свежий, блестящий. И во всем чистом. Китель Семенов ему особенно подошел: ну, настоящий Змей-лесник.

Горыныч бутылку на стол поставил — заморское что-то, красивое. Я ее, как это заведено, открыть взял, а Степан в крик:

— Не трогать! Это для дела.

Вот же вредный: как о деле думать, когда бутылка на столе?

— Это для дела, — повторил Степан и другую ставит: нашу, скромную. — Вот из этой по рюмашке, чтоб думалось охотнее…

Выпили, прикусили яблочками.

— Ученые открыли, что всякое существо из одного кусочка, из одной капли сделать можно! — важно начал Степан.

— Удивил, — хмыкнул Семен. — У меня шестеро детей, и все из капелек получились…

— Молчи пока, — отмахнулся Степан и дальше говорит: — В той капле есть гены, маленькие такие, а все про существо в них записано. Значит, чтоб наш Горыныч сохранился… — и замолчал многозначительно.

— Хвост ему отрезать, что ли, и в холодильник упрятать? — спрашиваю я.

— Не дам хвост! — испугался Горыныч. — Чем в полете управлять?

— Тебе все одно не летать, сам говорил — отлетался.

— Мало ли чего я говорил… Полечу в Тибет, технику медитации освою, усну на тыщу лет…

— А потом?

— Да тихо вы! — закричал на нас Степан. — Чтоб гены сохранились, надо Горыныча женить!

Точно! Голова Степан!

— А на ком? — испуганно спрашивает Горыныч. — Нету ж Змеян на земле…

— На Лизавете Косой женим, — ударил рукой по столу Степан.

Тут мы все испугались.

— Да ты что? Да она такая змея — всех Змеян змеиней!

— Так это ж то, что и надо, — улыбается Степан.

— Это ж какая смесь атомная будет, если Горыныча да на Лизавете женить… — приуныл Семен.

— Степан дело говорит, — подумал и сказал Митрич. — Лизавета, конечно, змеюка еще та, а вот я думаю, что весь яд ее от того, что мужика у ней нету. Оттого и вся вредность ее.

— И вся ее жизненная энергия поэтому расходуется на всяческие гадости, — как точку поставил Степан.

Тут мы все на Горыныча посмотрели: что он думает?

— Да я че ж… Мне б детишек… Лизавета вредная баба, конечно, я у нее на трубу присел было, уставши, так она керосина в печку плеснула… Но, может, шутила она так. А, в общем, она мне по душе: нашей, змеиной породы.

— Внимание на себя обращала, непонятливый ты, — догадался Семен. — Чего ты на трубу садился, если б мог и в дом зайти?

— Так вот и хотел поближе ее рассмотреть…

— Все, значит, решено, — подвел итог собрания Степан. — Митрич у нас за свата, мы — в дружках.

Собрались мы быстренько, полотенца банные льняные Митричу как свату накрест повязали, Горынычу — бутылку красивую, я с яблоками, Семен цветов из своего палисадника рванул охапку, и пошли к Лизавете.

— Если сбоку смотреть, то никакая Лизавета и не косая, — рассуждал по дороге Горыныч.

— А с лица воду не пить, — поддержал его Митрич. — Не волнуйся ты так, хвост дрожит.

Подошли к дому Лизаветы, а боязно заходить-то. Митрича потихоньку вперед толкаем: ему что, он свое почти прожил, если чего вдруг да как…

Только на двор ступили, тут Лизавета из сарая:

— Что надобно, пьянтосы?

Стоит вся, как обычно: злющая! В старой длинной фуфайке, в шароварах цвета непонятного, через которые уже почти светятся ее колени. Босые ноги в глубоких калошах, а те калоши в навозе. Должно быть, у поросят чистила. Вся растрепанная, платок на затылок сбился, паутина старая к волосам прилипла. На крыльцо свое взошла, галошами шлепая, руки в бока наставила.

Митрич для порядка откашлялся и говорит:

— Ходили мы, значит, ходили… У вас — товар, у нас — купец!

— Чего-о-о-о?

Тут мы все впервые увидели, что оба глаза Лизаветы очень даже могут и в одну точку свестись. Так она двумя глазами на Горыныча, который посреди нас стоял, посмотрела — дырку чуть не прожгла.

— Вы чего? — переспрашивает строго Лизавета, а голос, голос у нее, не поверите, дрогнул.

— Да вот, — осмелел Митрич от такого Лизаветиного дрожания. — Нашему молодцу ищем красну девицу. Подсказали люди добрые, что дальше этого двора и ходить не надо. Он, болезный, сто тыщ верст отлетал, а ничего краше трубы на этом доме, где б присесть можно было, не нашел. Так пустишь ли в дом сватов?

— Так это вы меня сватать пришли? За Горыныча? — тихо спрашивает Лизавета, а мы на шажок попятились: знамо дело, если Лизавета голос приглушила, жди чернобыльского взрыва.

Митричу отступать некуда, набрал воздуха побольше и рубанул:

— Выходи, Лизавета, за нашего Горыныча замуж!

Лизавета глазищами (а они у нее большие, ерунда, что косые) хлоп-хлоп — и в сени дверь закрыла.

Стоим, как паром обданные.

— Кипяток из печи тащит, — думает вслух Митрич. — Это ж, зараза, сейчас плеснет, обварит всего… Митричиха меня вареного в дом не пустит.

— Или ухват побольше выбирает.

— Может, пойдем, а? Чего мы здесь будем стоять посреди двора, как пять тамбовских сирот? — спрашиваю я.

— Вот сейчас до нуля от десяти посчитаю, и пойдем, — говорит Горыныч.

— А почему от десяти, а не от пяти? — переступает с ноги на ногу Семен. — От десяти можем и не успеть…

— От десяти потому, как важно все очень. Тут, можно сказать, судьба всего вида Змеиного решается, а тебе — от пяти считай.

И тут дверь отворяется.

Если б Лизавета с большим чугунком кипятка на пороге появилась, мы бы ничуть не удивились. Да не было в руках у Лизаветы чугунка.

И Лизаветы не было.

В смысле, той Лизаветы, злой растрепы не было.

Стоит на пороге женщина.

Платье на ней ситцевое, белое в черный горошек, коленки высоко открывает (ах ты, Господи…). А под тем платьем томятся, лезут в вырез такие белые, упругие груди, такая меж ними ложбинка, что у меня слюноотделение приключилось. А ниже, а ниже то! Это ж кто видел, что у нашей Косой Лизаветы такая талия тонкая, а живот круглявый такой и ровненький? А эта… эти… бедра, вот! Бедра такие, что руки аж зазудели, вот подошел бы и обнял, прижался… Эх! А ноги! Матерь Божья, это ж как на станке кто их выточил! Загорели ровно, аж светятся, и кожа словно бархатная, так и поблескивает. И ноги те в лаковых черных туфлях на каблуках. Стоит Лизавета на этих каблуках так уверенно, как будто в них и родилась. Волосы причесаны, по плечам рассыпаны.

Улыбается смущенно Лизавета, порозовела вся. И ямочки у ней на щеках откуда-то взялись. Озорные такие.

И никакая она не косая, смотрит на нас своими большущими глазами, а в глазах тех блестит то ли слезинка, то ли лучики заходящего солнца.

В руках Лизаветы на вышитом ручнике круглый хлеб.

— Добро пожаловать, гости дорогие!

И нам поклонилась. И через тот вырез та самая ложбинка меж грудей — прямо по нам, как пулеметной очередью.

Степан из нас самый слабый оказался, как стоял, так и сел и стал вровень с Митричем.

У Семена рот раскрылся, аж страшно стало, как заклинило его. У меня яблоки из рук выпали, прямиком к сеням, к Лизавете покатились. Митрич вдруг встрепенулся, штаны одним рывком подтянул, распрямился весь, грудь вперед, подбородок поднял и стал, как некогда говорили, во фрунт.

А у Горыныча хвост отпал. Враз. И морда втянулась, клыки спрятались, кожа побелела…

Вот такой конфуз нам Лизавета устроила.

Дело, конечно, свадебкой закончилось. Скромной, но душевной. Горынычу Лизавета одного за другим родила двух мальцов и две девчонки. Нормальные дети получились, без хвостов, шебутные только очень. А старший у деда Митрича иной раз за зажигалку работает. С младшенькой самой, правда, проблем хватает: крылышки у ней прорезались. Не уследить стало, как на крыло встала. Но не озорничает девчушечка, наоборот: тихая да участливая, не отлетает далеко от деревни. Мы ее Мотыльком прозвали.

Ну и пусть себе будет у нас в Почутове девочка летающая. Мало ли у нас всего было…

Сохранились гены-то, прав был Степан…

Инопланетный аппарат

В этом году Леший нас так всех достал — спасу нету. То, что он в лесу ребятню с бабами пугает, мужиков с троп сбивает — это у него служба такая, тут мы не серчаем. У каждого его работа: кому хлеб растить, кому в лесу страх наводить. Однако же, возомнил себя философом — тут все и пошло у нас через пень-колоду.

А все оттого, что в минувшем году инопланетяне в самой чаще лесной, где бурелом, аварийную посадку сделали. Их и путать не надо было — сами так заплутали, еле Леший обратно к их тарелке потом вывел. Ну, они поремонтировались, как могли, а Лешему в знак признательности и дружелюбия оставили такой как бы телевизор. Телевизор этот мог показывать прошлое и будущее, если его отремонтировать. В общем, всякую судьбу человеческую. Леший пытался нам это объяснить. Дескать, у каждого человека не одна судьба, а великое множество. Как сучьев у дерева. А человек — это, скажем, червяк на том дереве. И сам он выбирает, где в каком месте на какой сук повернуть, на какую ветку выползти, к какому листочку доползти.

— Темнота вы дремучая, — хвастался Леший. — Все ж просто. Вот ты, Митрич, вчера от речки шел по лугу, никого не встретил. А мог бы повернуть и пойти домой через старый колхозный сад.

— И чего? — поинтересовался Митрич.

— А того! — важно поднял кривой палец Леший. — В саду колхозном в это время аккурат Горыныч был… с Лизаветой. Вот ты бы их застал…

Тут уже Горыныч кашлянул для порядка, спрашивает:

— И чего было бы?

— Так я откудово знаю? Однако же было бы что-то совсем другое. И у тебя с Лизаветой, и у Митрича. Может, у вас с Лизаветой ребятенка бы не получилось.

— Другой бы раз получилось, — засмущался Горыныч.

— А в другой раз другой бы и ребятенок был! — отрубил Леший. — Или не мальчик, а девчушка.

— Так это получается, от одного моего шага не в ту сторону, все по иному у Горыныча с Лизаветой сложилось бы? — не поверил Митрич.

— Все можно на этом телевизоре увидеть… Только ему ремонт небольшой нужен, будете ко мне приходить, смотреть: каждому из вас девятьсот девяносто девять жизней дается, шаг в сторону ступил — новая жизнь пошла. Дорого брать не стану, по ведру картошки. Салом можно…

Девятьсот девяносто девять… Тут не хочешь, а задумаешься. Как бы все пошло, если б, скажем, тот же Митрич согласился сорок лет назад в бригадиры пойти? А если б Степан в партию вступил? А если б Семен не привез с собой вторую жену?

Увидеть бы это хоть одним глазком…

И погрустнели мы. А пуще всех Степан. Неделя проходит, вторая — а он все темнеет лицом. И вот попарились мы как-то, присели отдохнуть, а он и говорит:

— Который день думаю — зря я, наверное, на своей Ольге женился. Эх, зря…

Ольга — это жена его, Степаниха, по-нашему.

— Это почему? — испугался Митрич.

— Она всю жизнь свою на меня положила. Всю себя из девичества самого мне отдала. А что я ей дал взамен? Вот если бы ей другой, лучше меня, повстречался, как бы счастлива Ольга была!

Тут, скажу честно, всем не до шуток стало.

Вот ведь какое дело. Жизнь семейная Ольги и Степана под самым бдительным наблюдением всей деревни находилась. Аж покудова они внуков не приждали. А все почему? Да из-за необычности их отношений.

Степан сейчас похож на оглоблю, на которую недоросток-тыкву посадили и очки нацепили. Как его Степаниха не кормит, а все не впрок! Худой, ребра торчат. Но голова работает, видно, вся энергия от харчей идет на умственную деятельность. Так вот, Степан в юности такой же был: высокий, худой и грамотный. Книжки читать любил. И все чего-то записывал: кто у кого когда родился и какая драка меж соседями по этому поводу приключилась, или как я кабана колол, а он убежал и в речке утоп… Все Степан записывал. Был он парень скромный, стеснительный, хоть и видный. Ну, к тому времени, как служить ему идти, и невеста нашлась: девка вся из себя, статная, грудь такая, что и тронуть боязно: надави сильнее — брызнет молоком.

Степан хоть и любил книжки читать, был работящий. Только уж больно тихий, всем во всем уступчивый. А женщины именно таких и любят: на такого сядешь и поедешь.

Вот, значит, всем селом отправляем служить Степана. Это теперь на полтора года идут в армию баловаться, а тогда на все три, а Степана и вовсе в морской флот взяли на четыре года! Уж как невеста его убивалась, как его грудь слезами да соплями мочила…

И тут конфуз на всю деревню.

Была у Сидора одноногого дочка. Мать-то на лесоповале сосной зашибло — он сам девчушку поднимал. Четырнадцать ей в то лето исполнилось. И бежит на танцы со всех ног. Поверите, нет, а все к Степану! Она ему аккурат подмышку уместилась бы. Все смеются — и она смеется. «Мой жених», — говорит на Степана и ничуть не обижается, если Степан с другой провожаться идет. «Все равно мой будет!» — топнет босой ножкой в клубе. Нам, понятное дело, смешно — чудит девочка.

И вот эта девочка Ольга приходит на проводы Степановы. Отплакали уже все, кто хотел, тут она подходит, козочка с двумя косичками, к Степану и говорит ему так серьезно: «Ты служи и возвращайся, я тебя ждать буду!»

Ну, понятное дело, все в смех, а она как заплачет!

Тут-то и сказала Митричиха: «А ведь дождется».

И дождалась. Та самая невеста, которая сопли о грудь Степана вытирала, за эти четыре года двух мужей сменила. А Ольга, сколько в ней сил было, ждала. Письма Степану писала. Степан, правда, не отвечал, однако, если домой писал, совесть ему подсказывала хоть привет этой козе с двумя косичками передать. Год прошел, два, три… Тут мать Степанова уже Ольгу принимает почти как свою дочку: когда две женщины одного мужчину ждут — одна сына, другая… ну, пусть, жениха, разве ж они не родные? Вместе волнуются, если вестей долго нету, радуются разом, как письмо придет.

Вернулся Степан. Видали бы вы: бравый моряк, статный такой. Как прошел по Почутову — куры шептаться стали. Как водится, всей деревней собрались моряка встретить вечерком. Сидит Степан в форме морской, а рядом с ним — дивчина городская, вся такая культурная, курицу вилкой ест.

И Ольга пришла. Она к этому времени уже и не козочка с двумя косичками, а дивчина дай-то Бог, с косой в руку за спиной. Вместе с матерью Степана хлопотала, на стол подавала, гостям угождала. А уж как все к концу пошло, встала и сказала: «Ты, Степан, сколько хочешь, невест привози, а все равно мой будешь».

Опять оконфузила деревню.

Месяц прошел — зовут Степана учиться. Он же книжки читать любит, — кому еще быть бухгалтером? Поехал Степан учиться. А через месяц-другой к его родителям — сваты в дом. Люди знатные на машине собственной приехали. Ну, и с дочкой своей.

Видел я ту дочку. Курица курицей. Вроде все при ней, да только — никакая.

Тут надобно вот что пояснить. Степан наш по женской части — полный профан. Где любовь, а где притворство — ни в жисть не разберет. Если его которая голубит да целует — Степан уже думает, что это любовь настоящая. Ну, известное дело, книжки читает… Беда, в общем. И вот эта городская, у которой родители с машиной, тоже и целовать умела, и в постель к Степану залезла. Тот как познал всю сладость любви, ни о чем думать не мог дальше. Все, говорит, люблю ее.

И вот, сидят-рядят семьи Степана и этой городской, а Ольга под окнами сторожит. И только вышел Степан до ветру — она его на обратном пути и перестрела.

И увела!

Черт его знает, что в то время в голове Степановой делалось, но видно вспомнил он, что это девчушка… да уже девушка, ждала его верно четыре года, матери его опорой была… В общем, пожалел Степан Ольгу. Пошел с ней гулять у речки.

Признавался мне потом Степан по секрету: если у него с городской той сладость была как от меда липового — сладкая да приторная, то с Ольгой у него под вербой у пруда такая нежная боль приключилась, что сам он слезу обронил.

А тут крик на всю деревню: ищут Степана, замовины же идут, о свадьбе договариваются.

Оставил Степан Ольгу, побрел в свой дом — где его со сватами другая невеста ждала.

А Ольга час спустя всю одежду с себя как есть сняла, камыша нарвала, им стыд бабий прикрыла да и пришла в дом. Там и оторопели. А она с порога: «Не видать вам Степана! Мой он!»

Выгнали Ольгу. Свадьбу стали готовить. И тут оказывается, что у той, городской, живот расти стал. Ну, Степану жениться — как черемухе цвести: не отвертеться.

В то лето, как сейчас помню, косили мы в лугах заливных. Тяжко, скажу вам. На неделю уезжали из деревни. Там и ночевали. Ну, и бабы с нами — сено из болота выносить. И вот шалашик Степан сделал себе и другу, а тут Ольга явилась. Другу слово шепнула, в руки сунула чего-то — тот и пропал. И сама Ольга в шалаш к Степану залезла.

Сам Степан говорил: не любил он Ольгу. Но жалел. Вот от жалости и принял. Еще раз.

И понесла Ольга. Да так свой живот впереди себя носила, словно хоругвь на крестном ходу. Радовалась.

Ну… Расстроилась та городская свадьба, как узнали они, что Степан девке ребятенка сделал. Безо всякой свадьбы (так, посидели вечерком) пришла Ольга в дом Степана и стала жить.

Тут надо честно сказать: хозяйка она отменная. И мать Степанову, лежачую три года, доглядела так, как иные своих матерей не глядят.

Про Степана и говорить ничего не надо: он за Ольгой как за каменной стеной оказался. Идут ли гулять — она соколом у него под рукой. В том смысле соколом, что скажи кто слово против Степана — кинется, глаза выцарапает. Уж как глядела — пылинки сдувала. Степан всегда накормленный, ухоженный. На работу свою в бухгалтерию идет — все на нем выстиранное, выглаженное. В доме чистота да порядок, которых Почутово отродясь не видывало: в горнице в носках без обуви ходят, едят каждый из своей тарелки, как в ресторане. Однако пылинки сдувала, а самому спуску не давала: он при ней только, не дай Бог на какую иную глянет…

В общем, мало кто Степану не завидовал. Ну, честно сказать, и сам Степан, пусть себе и бесхарактерный, однако же руки имел мужские: порядок поддерживал, дом содержал в исправности, двор в чистоте. У него все записано было: когда корова покрывалась, когда свинья рыскала, чем одна отелилась и сколькими другая опоросилась.

Ровно жизнь Ольги и Степана текла. Пятерых детей вырастили, те разъехались, внучат нарожали. Почитай, каждое лето изба Степана и Степанихи полна ребятни.

А Степаниха Степана до этой поры ревнует: в баню его соберет, даже чекушку положит в сверточек, а вот после бани всего обнюхает: не слышно ли какого запаха чужого, женского. А ведь больше полвека вместе прожили…

— Так вот, мужики, — молвил Степан после третьей стопки, — разве моя Ольга такой жизни достойна? Я ж ей дать ничего не смог, как ни старался. Бухгалтером в сельпо отсидел — вот и все мои заслуги. Ну, голубил, как умел, да что я умею? С ее то любовью, как сейчас понимаю, с ее-то жертвой — разве же я достоин? В общем, Леший, ну-ка, тащи сюда свой телевизор. Если бы я не принял Ольгу, наверняка бы у ней жизнь счастливая была, наверняка бы встретила человека достойного!

Тут наш Леший задом-задом к болоту отступил:

— Погоди, Степан, у меня… эти, два фильтра частот не настроены… Вот недельку посижу, подберу количество витков — будет тебе вся жизнь твоей Степанихи в полном комплекте — все 999 вариантов как есть.

— Ну, давай там, поспеши, — кивнул скорбно головой Степан.

В общем, совсем невесело стало у нашей бани. Да и Степан откололся: не могу, говорит, себе позволить такого удовольствия, пока не узнаю все про Ольгу…

Через неделю собираемся в пятницу, как положено, у бани, без Степана уже, тут Леший приваливает, — скрюченный, хоть ты его в лукошко клади.

— Слышь, чучело лесное, чего тебя так пригнуло? — спрашивает Горыныч.

— С вами, людьми, намыкаешься, — отвечает Леший. — Хотел просветить, понимаешь, отсталость серую, так они непонятно что устроили…

— Ты поясни, а потом обвиняй, — убедительно попросил Семен. — А то я ведь сгоряча…

— Цыц всем! — отдал приказ Митрич, учуяв настоящую беду Лешего. — Сказывай, лесной дед, что случилось?

— Вот и случилось… — присел Леший на скамейку, козью ножку у Митрича взял, затянулся, выдохнул облако и стал сказывать: — Вот не знаю, кто про мой телевизор напутал, да только стали ко мне приходить молодухи, чтоб я им погадал! Не, вы это видели: Леший работает за гадалку! Это ж первый Леший-философ, можно сказать, во всей округе, а они из него бабку-гадалку сделали.

— А чего тебе гадать? Включил бы им телевизор…

— Так я и хотел было включить! — отчаялся Леший. — Сделал ведь, все показывает. Да только…

— Что только? — спрашиваем.

— Степаниха ко мне пришла, ну, Ольга, нашего Степана жена, — начал рассказывать Леший. — Пришла, вот такой кусок свежины притащила, не вам ровня, жадины. Пришла, значит и говорит: «Ничего я в жизни этой не видела, окромя любви своей Степана. Всю жизнь ему собой застила, насильно на себе женила, и первого ребенка, его не спрашивая, без свадьбы от него зачала. И всю свою жизнь положила на то, чтобы рядом со мной он был, чтобы счастье мое со мной было. А если бы не была я такой настойчивой? Степан же умный мужик. Женился бы он на той городской, выучился может, и министром стал бы, при деньгах был бы, при должности. А я его, баба деревенская, в четырех углах закрыла, от света отгородила, что я ему дала? Любовь свою? Так любовь на хлеб не намажешь, на плечи не накинешь… Включи свою машинку, Леший, хоть правду знать буду: каким счастливым был бы мой Степан, если бы я, дура такая, не уцепилась в него кошкой остервенелой…»

Вот те и раз. Тут мы все про сомнения Степана вспомнили.

— Надо им очную ставку сделать, — говорит Семен. — Степану и Степанихе. Чтоб не несли всякую чушь друг на друга.

— Сам чушь несешь, — отвечает Митрич. — Надумал, тоже: в любовь соваться. Без нас разберутся. Слышь, Леший, а машинку ты починил, все исправно показывает? Степанихе показал?

— Починил, — говорит Леший. — А Степанихе не показывал, сказал — неисправный. И сам не глядел. Ну его… Вот, с собой притащил, — и ставит на столик наш, между пива, свой гадский телевизор.

— Это хорошо, — говорит Митрич. — А за сколько ты его продашь?

— Продать? — вскинулся Леший. — Да он мне столько денег принесет…

— Ладно, договоримся, — говорит Митрич. — С каждой моей свежины тебе… пол-лопатки.

— И полендвицу! — добавляет Леший.

— И с меня пол-лопатки, — расщедрился Горыныч.

— Так и я не против Лешего попотчевать, — подключился Семен. — Мои, знаешь, какие кровянки вкусные делают? А колбасы?

Растерялся Леший. Подумал-подумал и решился:

— Ладно! Ваш аппарат! Но чтоб честно!

— Да кто же тебя, черта лесного, обманывать будет, — усмехнулся Митрич. — Давай, Горыныч…

Ну, Горынычу два раза повторять не надо. — Дыхнул он сильно, но осторожно, затяжным выдохом — пламя аккуратно на аппарат пришлось. Тот и сгорел, только кучка пепла осталась.

— Ишь, технология какая хорошая, — заметил Митрич. — С такого большого аппарата пепла чуточку.

Так и не узнал Степан, что бы да как было, если бы он не женился на Ольге, а Степанихе мы и вовсе сказали, что все про аппарат наврал Леший.

И правильно мы сделали. Потому что, как узнали в Почутове, что сгорел аппарат инопланетный у Лешего, враз веселее стало возле нашей бани.

Про Митрича

Помер наш Митрич.

В ту самую пору, когда после скучных дождей приходят ядреные светлые утра.

В пятницу он попросил Семена взять машинку постричься. И Семен его аккуратно постриг возле бани. Попарились мы с чувством: все работы в огородах сделаны, осталось свеклу подергать, но до морозов еще далеко. Сидели, любовались на солнышко золотистое, слушали Горыныча: он про дальние страны рассказывать мастак. О хорошем все говорили, тихо и тепло, без споров.

Митрич домой пришел. Митричиха его, как обычно такой порой, сериал свой смотрела. Прилег Митрич на диванчике в передней. Попросил чаю. Митричиха говорит, дай, мол, досмотреть, потерпи: тут вроде сейчас очень интересно будут в любви признаваться. Досмотрела свою серию. Кричит Митричу:

— Дай-ка телефон, там лежит у тебя под головой, позвоню соседке, спрошу, что-то я не поняла, любит он ее или бросать будет.

Молчит Митрич.

Глянула Митричиха, а он помер.

Похоронили мы Митрича. Отродясь таких поминок в Почутове не было: на полдеревни столы прямо на улице поставили. А что ж…

Про Митрича и его силу мужскую у нас все знали. Да не все. Только мне Митрич признавался, что да как случилось.

Митричиха — она же не всегда Митричихой была. Звали ее и Клавдией. А Митрич, тогда Митька, звал Клавушкой. Месяц они после свадьбы пожили и ушел Митрич на войну. Клавдия ему сыночка родила. Да не судьба: как почутовцы от карателей зимой у Болотника хоронились, заболел и помер мальчишка. Убивалась Клавдия.

Вернулся Митрич с войны, один мужик на все Почутово с руками и ногами. Нашей стороне уж больно досталось: по одному-два мужика возвращались в села. Да что ж, жить надо. Мужикам — дома строить, печи класть. Бабам — детей рожать. А от кого?

Была у Клавдии подруга роднее сестры. Пришла она к ней и говорит, как есть, прямо: одна я на белом свете, никого из родных не осталось, мужиков нету. Пусти своего Митрича ко мне… печку сложить. Ни взглядом, ни словом после не упрекну, дай только возможность мне ребеночка заиметь…

И не выдержала, завыла Клавдия так, как только бабы воют — так что всякому ясно станет: горе страшное, непоправимое. И рассказала Клавдия подруге: Митрич мужик, да только… не мужик. Ранило его, да в такое место, что все на месте осталось, кроме мужской силы. Вернулся Митрич здоровый будто, а жизнь не в радость. Словечка не вытянуть, все дни по хатам: печки кладет людям, избы строит, а придет — отвернется к стене и спит будто… Стали вместе две бабы реветь. Услышала этот рев соседка Клавдии, старая Прасковья, пришла. Клавдия и тетке призналась, чего уж… Не утаишь ведь, все равно все узнают. Сказала тогда Прасковья прийти Клавдии к ней поздно вечером.

Пришла Клавдия. Дала ей Прасковья узелок, а в нем — яиц пяток, трава особая сушеная. И подсказала путь к Висюну.

— Только смотри, девонька: узелок этот чтобы принял да выслушал тебя. А уж какую плату возьмет — этого я не знаю…

Висюн в старом ельнике, месте страшном и нелюдимом, жил. Там и в яркий день сумрачно. Пришла в тот ельник Клавдия. Позвала Висюна. Явился, как корч старый, сухой, скрюченный. Протянула ему узелок Клавдия и говорит:

— Просить тебя хочу, Висюн-хозяин.

— От ведь бабы какие вредные! — вскинулся тот. — Мужиков в селах не осталось, а ты еще и силы которого лишить собралась! А дети откуда браться будут?

— Наоборот, прошу дать ему силу, — сказала тихо Клавдия.

— Как так? — аж подпрыгнул Висюн. — Ты, девка, в своем ли уме? Знаешь ли ты, что, сколько лет я живу, столько лет и силу мужскую отымаю, по просьбам вот таких, как ты, дур. Как же ты надоумилась просить такое у меня?

— Так, Висюн-хозяин, раз волен силу отнимать, волен ее и давать. Проси, чего хочешь у меня взамен.

Прищурился Висюн. Подумал и сказал:

— Верно, могу отнять, могу и дать. Первое тебе условие: не иметь зла на мужа, ежели он другой бабе ребятенка сделает.

Согласно кивнула Клавдия и сердцем сжалась — ждет, что дальше.

— Второе мое условие: ты от него детей никак не родишь до той поры, пока третье условие не выполнишь. А какое третье — говорить не стану.

Все внутри Клавдии черным стало, холодным. Но рассудила: ей с Митричем так и так детей не нажить. Пусть он хоть себя мужиком чувствует. Только бы не бросил ее… Да если и бросит… Главное — чтобы счастливым стал. Пусть у него детишки будут. Ее ведь вина, Клавдии, что их сын-кровиночка сгорел в болоте.

— Согласна.

— Хорошо, девка… — уставился на Клавдию Висюн своими глазками-точками. — Возле деревни стоит груша старая, засыхает уже, одна ветка чуть зелена. Иди домой и думай. Если решишься — бери нож. Палец-мизинец на левой руке разрежь и крест на стволе той груши нарисуй. Сама все увидишь… И знай мое слово: обратно силу у Митьки твоего не заберу, а тебе детей не дам.

Вот так было дело.

Все дивились, как вдруг старая сухая груша-дичка стала в листву среди лета убираться…

Ни в чем Клавдия Митричу своему не призналась. Уж какой он счастливый был, как же он свою Клавушку целовал, голубил, ночей не досыпая…

Отправился он в соседнюю деревню печь класть. Работал весь день, а хозяйка все то рядом с ним, то вокруг него. Спать лёг — пришла к нему. Дрогнуло сердце у Митрича. Он же человек не железный.

Вернулся Митрич домой, поел, вышел покурить, глядь — та самая женщина стоит на пороге с его Клавдией. И тычет его жене узелок с чем-то… А Клавдия плачет. И женщина плачет…

Но Клавдия ничего про тот узелок Митричу не сказала. И Митрич не сказал ничего.

Год прошел. Все по селам да по деревням Митрич печки вдовам да молодым женщинам кладет, избы ремонтирует… Ночевать иной раз остается. Как тут устоять?

А Клавдия, хоть и лаской мужней не обделена, а в землю глядит.

Летом как-то, когда свободней стало, пошла Клавдия по ягоды. Далеко зашла: так ягоды вели, почти до того ельника, где Висюн живет.

Тут и нашлись они.

Девчушке годков пять, не больше. А мальчонке не боле трех. Сидели они в яме, изодранные, почти голые, исхудалые до костей, изгрызенные в кровь комарами. Испугались Клавдии, вжались в землю, глазки блестят, как у волчат.

— Да что ж вы… Да откуда ж вы… Вот хлебушка, хлебушка нате, — спешит, рвет Клавдия узелок, что с собой взяла, тянет детишкам хлеб.

Тут мальчонка хлебушек увидел и шепчет тихонечко, в глаза Клавдии глядя:

— Мама… хлеб…

— Мои вы, мои детки!

Привела Клавдия детишек домой. Рассказала старшая, что давно они ходят от деревне к деревне, что умерла их бабушка, а матери и отца не знали вовсе. И что заблудили давно, несколько ночей в лесу одни.

Вернулся вечером Митрич, а Клавдия счастьем светится, ведет его в дом и говорит:

— Вот, Митенька, дети наши…

— Ух ты! Да сразу и двое!

Опять время побежало. В заботах о детях да делах ничего Клавдия не замечала. Но однажды вышла в огород репу детишкам вырвать, взглянула за Почутово: а груша-дичка сухая стоит, без единого листочка. Тут же и ощутила, как сладко шевельнулось в животе раз и другой. Охнула Клавдия от счастья, обхватила живот руками. Шагнула к дому и видит: под стеной сарая стоит Висюн.

— Что ж бабонька, не сказал я тебе про третье условие, сама ты его исполнила. Живите.

И пропал.

Родили Митрич с Клавдией четверых детей. Полон дом ребятни. Веселые! Печь Митрич переделал на большую, чтобы всем места хватало…

И вот помер Митрич.

Стали к вечеру приезжать в Почутово машины: сильные мужики, красивые женщины. Заходили в дом, кланялись у порога, подходили к гробу, в котором лежал наш Митрич удивительно спокойный, будто снился ему сон, в котором он встречает у порога всех своих детей.

И все эти мужики и женщины были и меж собой похожи и похожи на нашего Митрича в молодости.

Никто и не знал, что столько детей у него. Со всего Почутово собирали столы для поминального ужина.

Вот, собственно, и все.

Клавдия каждый вечер носила на могилку своего Митрича заваренный чай. Все сорок дней в одно время, как Митрич тогда попросил, заваривала и несла. А когда отмечали мы, как заведено по вере нашей, сороковины, приготовила она стол, присела на краешек стула, да и не встала больше. Рядышком с Митричем положили мы Клавдию.

А сериалов больше в нашем Почутове никто не смотрит, даже женщины.

Такие вот у нас истории.

Одно скажу напоследок: все как есть правда, нигде не соврал. А если что — приезжайте в Почутово. Возле баньки встретимся. Краше места, чем наша баня на берегу пруда, нигде не найти. Уютнее и роднее.

Приезжайте, все вспомним. И про девятьсот девяносто девять жизней каждого из нас поговорим.

Content

Гапеев Валерий Однажды в Почутове

Русалочий цветок

Про Горыныча

Инопланетный аппарат

Про Митрича