Джеффри Линдсей

Двойник Декстера

Посвящается, как всегда, Хилари

От автора

Я невероятно признателен Саманте Стейнберг, настоящему профессионалу, одному из лучших в нашей стране следователей и автору «Идентификационного каталога» и «Этнического каталога», за то, что она просмотрела мою рукопись.

И конечно же, моя благодарность Медвежонку, Пуки и Тинку, которые напоминают мне, почему я этим занялся.

Глава 1

Естественно, на небе облака. Они затягивают небосвод целиком и скрывают дрожащую пухлую луну, которая словно откашливается, зависая над ними. Пробивается тоненький ручеек лунного света — но никакого блеска, он приглушен наплывающими облаками, низкими, вздутыми, переполненными до краев. Вскоре они разверзнутся и разразятся проливным летним дождем — очень скоро, так как им тоже не терпится сделать то, что они должны, настолько не терпится, что они готовы взорваться. Хоть и приходится изо всех сил удерживать дождь, который неизбежно прольется, причем вот-вот.

Скоро — но не сейчас, не сию секунду. Облака вынуждены ждать, набухая силой, накопившейся в них. Это подлинная, оглушительная поступь грядущего, того, что непременно случится, когда наступит время, необходимость достигнет пика и будет соответствовать моменту. Тогда станет окончательно и бесповоротно ясно — «сейчас»…

Но время еще не настало. Поэтому облака сердито хмурятся, громоздятся и ждут, нагнетая в себе потребность, напряжение растет. Скоро придет миг, обязательно придет. Всего через несколько секунд темные молчаливые облака разорвут ночную тишину нестерпимо ярким утверждением своего могущества и разобьют мрак на мерцающие осколки — и тогда, лишь тогда, придет облегчение. Тучи раскроются, и все напряжение, необходимое для того, чтобы удерживать в себе такую тяжесть, выплеснется в потоке чистейшей радости освобождения, и их восторг будет литься, заполняя мир благословенными дарами света и свободы.

Этот миг близок, мучительно близок — но время еще не пришло. А потому облака ждут подходящего момента, темнея, раздуваясь, обрастая тенями… пока еще можно сдерживаться.

А что происходит внизу, в беззвездной ночи? Здесь, на земле, в неподвижной тьме, созданной облаками, угрюмо заслонившими луну и захватившими небо? Что это такое, не знающее неба, темное, быстрое, готовое, выжидающее, скользит во мраке, точь-в-точь как облако? Оно тоже ждет, какова бы ни была его темная сущность; оно напряжено, как сжатая пружина, и подстерегает подходящий момент, чтобы выполнить задуманное, то, к чему призвано, то, что делало всегда. И этот момент подкрадывается к нему мелкими шажками, будто хорошо знает, что должно случиться, хотя ему страшно, и он чувствует ужас от приближающегося озарения, которое подбирается ближе и ближе — пока не окажется прямо за спиной, дыша в затылок и ощущая теплую пульсацию нежных вен.

Пора.

Чудовищная вспышка молнии разрывает ночь и высвечивает рослого пухлого мужчину, бегущего через лужайку, словно и он чувствует за спиной дыхание мрака. Гремит гром, снова сверкает молния — фигура приближается. Человек держит в руках лэптоп и картонную папку, он ищет ключи и опять исчезает во мгле, когда молния гаснет. Очередная вспышка — человек уже совсем близко, он крепко сжимает свою ношу и позвякивает ключами от машины. И вновь исчезает, когда опускается мрак. Внезапная тишина, такая опустошающая, как будто весь мир перестал дышать и даже мгла затаила дыхание.

А потом прилетает нежданный порыв ветра, слышится последний тяжкий удар грома, и вселенная кричит: «Пора!»

Пора.

Все, что должно случиться этой темной летней ночью, пойдет своим чередом. Небеса разверзаются, избавляясь от груза, мир вновь начинает дышать, внизу, во влажной тьме, напряжение слабеет, пружина разворачивается медленно и осторожно, мягкие внимательные щупальца тянутся к рыхлому неуклюжему, похожему на клоуна человеку, который пытается под потоками внезапного ливня открыть дверцу машины. Она распахивается, лэптоп и папка падают на сиденье, человек садится за руль, захлопывает дверцу и делает глубокий вдох, вытирая воду с лица. Он улыбается — и в улыбке сквозит легкое торжество. Он уже привык к этому ощущению. Стив Валентайн — счастливец, в последнее время колесо Фортуны то и дело поворачивалось в его сторону, и он думает, что и сегодня ему опять улыбнулась удача. Стив Валентайн считает: жизнь удалась.

На самом деле она почти кончена.

Стив Валентайн — клоун. Не шут по жизни, не веселая карикатура на нелепую рутинность бытия. Он настоящий клоун, который дает объявления в местных газетах и выступает на детских вечеринках. К сожалению, он живет не ради веселого и невинного младенческого смеха, и порой ловкость его рук выходит из-под контроля. Его дважды арестовывали, когда родители сообщали полиции, что нет необходимости отводить ребенка в темную комнату, чтобы показать, как сделать животное из воздушного шарика.

Оба раза Валентайна освобождали за недостатком улик, но он понял намек, и больше никто не жаловался — за неимением такой возможности. Нет, он не перестал развлекать детей. Конечно, нет. Леопарды не меняют своих пятен — не изменился и Валентайн. Он стал мудрее и злее, как раненый хищник. Он вел долговременную игру, полагая, будто нашел способ играть вечно, не платя.

Он ошибается.

И сегодня ему придет счет.

Валентайн живет к северу от аэропорта Опа-Лока в старом доме, которому самое малое лет пятьдесят. На улице перед домом стоят брошенные автомобили, некоторые из них сожжены. Здание слегка вибрирует, когда в небе пролетают реактивные самолеты, заходя на посадку или набирая высоту, и их шум смешивается с постоянным гудением транспорта на ближайшем шоссе.

Квартира Валентайна — номер одиннадцать, на втором этаже. Из окна открывается отличный вид на убогую детскую площадку с ржавыми лесенками, покосившейся горкой и баскетбольным кольцом без сетки. Валентайн выставил на балкон потрепанный шезлонг, чтобы обозревать двор в свое удовольствие. Он может сидеть здесь, потягивая пиво, и наблюдать за играющими детьми, с наслаждением выстраивая планы, как он однажды сам с ними поиграет.

Что он и делает. Насколько нам известно, Валентайн поиграл как минимум с тремя мальчишками. Может быть, их было больше. За последние полтора года из близлежащего канала трижды выуживали маленькие трупы. Детей сначала насиловали, а потом душили. Все мальчики — из этого района, то есть из бедных семей, возможно, живущих здесь нелегально. Родители вряд ли могли обратиться в полицию, даже когда их дети погибали, а потому такие ребятишки — идеальные жертвы для Валентайна. Так случалось по крайней мере трижды, и у полиции не нашлось никаких зацепок.

Но у нас они есть. И более того, мы точно знаем. Стив Валентайн наблюдал за малышами, играющими на площадке, а потом уводил их в темноту и обучал последней игре собственного изобретения, после чего сбрасывал в грязную воду замусоренного канала. Затем он, удовлетворенный, возвращался на допотопный шезлонг, открывал банку пива и обозревал площадку в поисках нового маленького друга.

Валентайн считал себя очень умным. Он думал, что усвоил уроки прошлого и нашел отличный способ исполнять свои мечты и беспрепятственно вести столь необычный образ жизни. Он полагал, будто ни у кого не хватит мозгов остановить его. И до сих пор он не ошибался.

Но лишь до сих пор.

Валентайна не оказалось дома, когда полицейские расследовали убийство трех мальчиков, и ему не просто повезло. Это тоже была мудрость хищника — Валентайн обзавелся устройством для прослушивания полицейской волны. Он знал о предстоящих визитах копов. Такое, правда, случалось редко. Полицейские не любят навещать бедные районы, поскольку враждебное безразличие — это лучшее, на что здесь можно надеяться. Именно поэтому Валентайн тут и живет. Но копы все-таки иногда наведываются, однако он узнает об этом заранее.

Копы приезжают, если положено. А им уж точно положено, когда кто-нибудь набирает 911 и сообщает, что в квартире номер 11 на втором этаже идет драка. А если позвонивший говорит, будто потасовка внезапно прервалась жутким воплем, после которого наступила тишина, копы появляются быстро.

Когда Валентайн, услышав переговоры по рации, понимает, что полицейские едут к нему домой, он, разумеется, исчезает, прежде чем они здесь окажутся. Он заберет все, указывающее на его маленькое хобби, — атакие штучки у Валентайна имеются, как же иначе! — торопливо сбежит по лестнице и сядет в неосвещенный салон машины, не сомневаясь, что успеет уехать подальше и переждет, пока рация не оповестит его о чистоте горизонта.

Он и не подумает, что Незнакомец озаботился списать номер его машины. Валентайн ездит на светло-синем «шевроле-блейзере» двенадцатилетней давности с наклейкой «Выбери жизнь» и магнитиком на дверце, который гласит: «Клоун Пуффалумп». И уж точно Валентайн не заподозрит, что Незнакомец ждет его на заднем сиденье машины, спрятавшись в темноте.

Итак, Валентайн ошибется дважды. Незнакомец действительно знает его машину и караулит хозяина, свернувшись на полу в темноте под задним сиденьем старого «шевроле». Кто-то ждет, когда Валентайн закончит вытирать лицо и с легкой торжествующей улыбкой наконец-то — наконец-то! — сунет ключ в замок зажигания и заведет мотор.

Когда мотор включается, наступает нужный момент — наконец-то! — и Нечто, восстав из мрака, в мгновение ока набрасывает петлю из капроновой лески, способной удержать груз в пятьдесят фунтов, на пухлую шею Валентайна и туго ее затягивает, прежде чем тот успевает сказать что-нибудь помимо «Гхрр!..». Валентайн начинает нелепо, слабо и жалко размахивать руками, и тогда Незнакомец чувствует холодное презрение и власть, которые текут по леске, вливаясь в удерживающие ее пальцы. Улыбка сбегает с лица Валентайна и оживает на нашем. Мы так близко, что чуем его страх, слышим перепуганный стук сердца, ощущаем, как он задыхается… и это хорошо.

— Теперь ты принадлежишь нам, — говорим мы, и наш Командный Голос поражает клоуна, как удар молнии, которая сверкает снаружи, подчеркивая темноту. — Ты сделаешь то, что мы прикажем, и только так, как мы потребуем.

Валентайн думает, будто имеет право высказаться. Он издает слабый всхлипывающий звук, но мы туго натягиваем петлю, очень туго, всего на мгновение, чтобы он понял: его дыхание — в нашей власти. Лицо Валентайна синеет, глаза вылезают из орбит, он хватается руками за шею, пальцы несколько секунд беспомощно царапают петлю, а потом все вокруг него темнеет, руки падают на колени, он валится вперед и начинает терять сознание, поэтому мы отпускаем леску. Для него еще рано, слишком рано.

Плечи Валентайна вздрагивают, он издает звук, похожий на скрежет ржавого замка, и втягивает воздух, сокращая то количество вдохов, которое у него еще осталось. Еще не зная, что их число невелико, он поспешно вдыхает снова, уже свободнее, а потом выпрямляется и тратит драгоценный воздух, хрипло проговорив:

— Какого хрена?..

Из его носа капает отвратительная слизь, голос звучит сипло, странно и очень неприятно, поэтому мы снова натягиваем петлю, на сей раз не сильно, но достаточно, чтобы Валентайн понял: теперь он принадлежит нам. Он послушно разевает рот, хватается за горло и наконец замолкает.

— Ни слова, — говорим мы. — Езжай.

Он поднимает голову, смотрит в зеркальце заднего вида и впервые ловит наш взгляд — только взгляд, холодный и темный, в узких прорезях блестящего шелкового капюшона, который закрывает лицо. Валентайн будто бы собирается что-то сказать, но мы слегка подергиваем петлю, просто чтобы напомнить, и он быстро передумывает, отводит глаза от зеркальца, включает передачу и трогается с места.

Мы осторожно направляем его на юг, то и дело поощряя легкими подергиваниями удавки, желая укрепить в мозгу Валентайна одну-единственную мысль — даже дыхание не дается даром, и он будет дышать, только когда мы позволим. Большую часть пути Валентайн ведет себя хорошо. Лишь один раз на светофоре он снова смотрит на нас, откашливается и спрашивает:

— Что вы… куда мы едем?

Тогда мы с силой тянем поводок, и мир вокруг Валентайна меркнет.

— Туда, куда тебе велят, — говорим мы. — Рули и не болтай — возможно, протянешь чуть дольше.

Этого достаточно, чтобы он покорился; Валентайн еще не знает, но скоро, совсем скоро он сам не захочет жить дольше, поскольку ему предстоит убедиться, что это очень больно.

Мы осторожно направляем его по переулкам в район, застроенный домами поновее. Почти все они закрыты за долги. Заранее выбрав и подготовив один из них, мы везем Валентайна туда по тихой улочке мимо сломанного светофора под старомодный навес, примыкающий к дому, заставляем припарковаться у дальней стены, чтобы машину не увидели с дороги, и выключить мотор.

Долгое время мы ничего не делаем, только держим удавку и слушаем ночь. Но мы отмахиваемся от нарастающего журчания лунной музыки и мягкого, неодолимого шелеста внутренних крыльев, которые до боли жаждут распахнуться и взмыть в небо. Нам нужно соблюдать осторожность. Мы отслеживаем каждый звук, способный ворваться незваным в эту ночь. Мы слушаем — и до нас доносятся шум дождя и ветра, плеск воды по крыше навеса, шелест деревьев, которые раскачивает летняя гроза. И больше ничего.

Мы внимательно смотрим: в доме справа, единственном, из которого видно навес, темно. Он пуст, как и тот дом, рядом с которым мы остановились, и мы заранее удостоверились — здесь никого нет. Мы тихо выглядываем на улицу, навострив уши и осторожно пробуя на вкус теплый сырой ветер. Мы ищем в нем следы присутствия иных существ, способных видеть и слышать… Никого. Мы делаем глубокий, чудесный вдох, втягивая в легкие воздух, наполненный вкусом и запахом удивительной ночи и тех прекрасных и страшных дел, которыми мы вскоре займемся все вместе, только мы — и клоун Пуффалумп.

Валентайн откашливается, пытаясь сделать это тихо и незаметно, в надежде избавиться от острой боли, которую причиняет удавка, и каким-то образом осмыслить ту невозможную ситуацию, в которую он, такой уникальный и удивительный, влип. Звук его кашля отдается в наших ушах, как кошмарный лязг тысяч зубов, и мы снова рывком затягиваем петлю — так сильно, чтобы ободрать кожу и отбить у Валентайна охоту издавать какие-либо звуки. Он откидывается на спинку кресла, а потом молча валится вперед, вытаращив глаза. Мы торопливо выходим из машины, открываем дверцу со стороны водителя и вытаскиваем Валентайна, который падает на колени на бетонное покрытие под темным навесом.

— Живей, — приказываем мы и слегка ослабляем удавку. Он смотрит на нас, и, судя по выражению лица, от него совершенно ускользает сам смысл слова «живей». Заметив, как в его глазах растет новое чудесное осознание, мы затягиваем петлю, чтобы окончательно утвердить Валентайна в этой мысли. Тогда он неловко поднимается с колен и шагает впереди нас во мрак пустого дома, через заднюю дверь со спущенными жалюзи. Здесь его новое жилище — последнее, где он будет жить.

Мы ведем Валентайна на кухню и позволяем побыть несколько секунд в тишине. Мы стоим у него за спиной, вплотную, удерживая петлю сильной рукой. Он стискивает кулаки, шевелит пальцами и снова откашливается.

— Пожалуйста… — шепчет он сиплым голосом, который умер первым.

— Да, — говорим мы, и волны нашего спокойного терпения накатываются на берег безумной радости. Вероятно, Валентайну кажется, что он слышит надежду в этом мирном предвкушении. Он слегка качает головой, словно ему под силу противостоять волне и вернуться.

— За что? — хрипло спрашивает он. — Я… я… почему?

Мы туго стягиваем петлю и следим, как его дыхание останавливается, а лицо темнеет. Валентайн снова валится на колени, но мы отпускаем удавку, прежде чем он успевает потерять сознание. Совсем чуть-чуть, только чтобы в его легкие через израненную глотку проникло немного воздуха и он ожил. Тогда мы скажем ему все, откроем радостную правду.

— Потому что! — говорим мы, опять туго затягивая петлю — еще туже, очень туго, — и с радостью видим, как он погружается в бездыханный сон и падает лиловым лицом в пол, описав в воздухе дугу.

Теперь мы работаем быстро. Нужно приготовиться, прежде чем Валентайн проснется и испортит нам веселье. Мы забираем из машины небольшую сумку с нашими штучками и инструментами, папку, которую он бросил на сиденье, и быстро возвращаемся на кухню. Скоро Валентайн уже примотан скотчем к кухонному столу, одежда на нем разрезана, рот накрепко заклеен, а вокруг разложены красивые фотографии, найденные в палке. Очаровательные фото маленьких мальчиков. Одни смеются, глядя на клоуна, другие просто держат мяч или качаются на качелях. Три снимка поставлены именно с таким расчетом, чтобы Валентайн обязательно их увидел. Три простых фотографии, вырезанные из газетных статей про трех маленьких мальчиков, найденных мертвыми в канале.

Когда подготовка закончена и все расставлено по местам, у Валентайна начинают дрожать веки. Несколько секунд он лежит спокойно, чувствуя, как теплый воздух касается его обнаженного тела, которое удерживает в неподвижности тугой крепкий скотч. Возможно, он гадает, что случилось. Потом, видимо, он вспоминает, резко открывает глаза и пытается совершить невозможное — разорвать скотч, сделать глубокий вдох, закричать наглухо заклеенным ртом, чтобы услышал хоть кто-нибудь в стремительно сужающемся мире. Впрочем, ничего не происходит и больше никогда не случится, только не для него. Для Валентайна осталось лишь одно. Нечто маленькое, несущественное, бессмысленное, но чудесное и совершенно необходимое, и сейчас это будет сделано, именно сейчас, несмотря на тщетные неуклюжие попытки сопротивления.

— Расслабься, — говорим мы и касаемся рукой в перчатке его обнаженной, тяжело вздымающейся груди. — Скоро все закончится.

И мы действительно имеем в виду «все», совсем все — вздохи и моргания, алчные взгляды и смешки, вечеринки в честь дня рождения и воздушные шарики, хищные прогулки в темноте по пятам за каким-нибудь беспомощным маленьким мальчиком. Все закончится скоро и навсегда.

Мы похлопываем Валентайна по груди.

— Но не слишком скоро, — успокаиваем мы, и холодная радость от осознания простой истины охватывает нас и сияет в глазах. Он это видит и, наверное, хорошо понимает. И возможно, по-прежнему питает дурацкую немыслимую надежду. Но когда он обмякает на столе в нерушимо прочной хватке скотча, в крепких объятиях сегодняшней безумной ночи, вокруг начинает звучать чудесная музыка Темного Танца. Мы принимаемся за работу, и для Валентайна надежда исчезает навсегда, как только мы приступаем к традиционной процедуре.

Она начинается — медленно, но не робко, движения не назовешь неуверенными, о нет. Медленно — значит, долго. Можно продлить удовольствие, насладиться каждым хорошо спланированным, многократно отрепетированным, часто повторяемым движением и постепенно подвести клоуна к финальному озарению, простому и ясному осмыслению того, каким образом он умрет — здесь, сегодня, сейчас. Мы медленно рисуем Валентайну правдивую картину того, как это должно случиться, мощными темными штрихами доказывая, что ничего иного не будет. Он покажет свой самый последний фокус — здесь, сегодня, сейчас, неторопливо и педантично, шаг за шагом, кусок за куском, ломтик за ломтиком заплатит пошлину веселому мостовому сторожу, вооруженному сверкающим лезвием. Валентайн медленно пересечет последнюю черту, отделяющую его от бесконечной тьмы, о которой он скоро будет мечтать и с которой страстно захочет слиться, поскольку к тому времени поймет: это единственный способ прекратить боль. Но не сразу, не теперь, не слишком быстро. Сначала нужно подвести его к этой черте, к точке невозврата, а потом пусть сделает еще один шаг — туда, где станет совершенно ясно, что мы приблизились к краю и обратной дороги нет. Он должен увидеть, проникнуться, понять и принять происходящее как нечто правильное, необходимое и неизменное, и наш приятный долг — указать Валентайну на границу, которой отмечено начало конца, и провозгласить: «Видишь? Вот где ты теперь. Ты перешел черту, и теперь все закончится».

И мы принимаемся за работу, а вокруг звучит музыка, и луна смотрит в просветы облаков, радостно хихикая над увиденным. Валентайн очень отзывчив. Он задает тон, шипит, издает сдавленные вопли, когда понимает: сделанное нельзя отменить; и цель всего этого — устроить так, чтобы он побыстрее исчез. Он, Стив Валентайн, клоун Пуффалумп, смешной человеке белом гриме, который искренне и пылко любит детей, так сильно, так часто и, как правило, таким неприятным способом. Он — Стив Валентайн, клоун, который выступает на вечеринках и способен за один час провести ребенка по радуге жизни до самого конца, от радости и счастья до финальной агонии, безнадежно меркнущего света и грязной воды близлежащего канала. Стив Валентайн, который оказался слишком умен для тех, кто пытался его остановить или доказать его преступные деяния в зале суда. Но теперь он не в зале суда и никогда там не окажется. Сегодня он лежит на скамье подсудимых перед Судом Декстера, и вердикт блестит в нашей руке. Там, куда он отправится, не будет государственных адвокатов и апелляций.

Но перед тем как стукнуть судейским молотком в последний раз, мы медлим. На наше плечо опустилась маленькая надоедливая птичка, которая беспокойно напевает: «Чирик-чирик, не ошибись». Знакомая песенка. Нам йзвестно ее содержание. Это — кодекс Гарри, который гласит: нужно удостовериться, убедиться, что это именно тот человек, а мы поступаем правильно. И если все совпадет, мы закончим свое дело с гордостью и радостью, ощутив удовлетворение от совершенного.

И вот теперь, когда то, что осталось от Валентайна, еще дышит, медленно и с большим трудом, когда в его красных опухших глазах еще виднеется последний огонек разума, мы останавливаемся, склоняемся над ним и поворачиваем его лицо к фотографиям, расставленным вокруг. Мы отрываем скотч с одного уголка рта — ему, конечно, больно, но совсем чуть-чуть по сравнению с тем, что он уже пережил, поэтому Валентайн не издает ни звука, только с тихим шипением втягивает воздух.

— Видишь? — спрашиваем мы, тряся его за мокрый дряблый подбородок и стараясь, чтобы он непременно увидел фотографии. — Видишь, что ты сделал?

Он замечает их, и усталая улыбка приподнимает незаклеенный уголок рта.

— Да, — говорит он слегка приглушенным из-за скотча голосом, хриплым после удавки, который тем не менее звучит отчетливо, когда Валентайн узнает фотографии. Надежда уже покинула его, всякий вкус к жизни пропал, но маленькое приятное воспоминание по-прежнему раздражает вкусовые сосочки, стоит ему посмотреть на лица мальчиков, которых он убил.

— Они были… такие красивые… — Глаза скользят по фотографиям, взгляд надолго замирает, а потом Валентайн смежает веки. — Красивые… — повторяет он, и этого достаточно: мы с ним близки как никогда.

— Ты тоже, — говорим мы, приклеивая скотч обратно, и снова беремся за работу, погружаясь в заслуженное блаженство, когда в веселом, все прибывающем лунном свете звучит финал симфоний. Музыка возносит нас выше и выше, и наконец медленно, осторожно, но ликующе раздается последний торжественный аккорд, высвобождающий в теплую влажную ночь буквально всё… всё. Гнев, горе, напряжение, смущение, разочарование от ежедневной бессмысленной рутины, которую мы вынуждены преодолевать лишь для того, чтобы это все-таки произошло. Мелкие, глупые, нелепые попытки смешаться с двуногим стадом минули, умчались в благословенную тьму, а вместе с ними, тащась следом за ними, как побитый щенок, и то, что осталось внутри истерзанной оболочки Стива Валентайна.

До свидания, Пуффалумп.

Глава 2

Мы прибирались и чувствовали, как истома медленно проникает в наши кости — удовлетворение и приятная лень при мысли о том, что мы справились, притом неплохо, со всем, что требовалось от нас в эту счастливую ночь под знаком Необходимости. Облака разошлись, осталось бодрое сияние луны, и нам стало намного лучше. После сделанного всегда становится лучше.

Может быть, мы обращали слишком мало внимания на обволакивающую нас тьму, замкнувшись в коконе собственной радости, но вдруг услышали шорох, негромкое испуганное дыхание, а потом торопливый шелест ног. Прежде чем мы успели что-либо сделать, кроме как обернуться на звук, шаги затихли в направлении черного выхода темного дома, и дверь захлопнулась. Мы смогли лишь последовать за ними и увидеть через дверное стекло в молчаливом всеобъемлющем смятении, как стоявшая у обочины машина вдруг ожила и умчалась в ночь. Задние габариты горели, причем левый висел под странным углом, и мы успели разглядеть, что это старая «хонда» какого-то неопределенно темного цвета с огромным ржавым пятном на багажнике, похожим на большую металлическую родинку. Машина умчалась прочь, а в нашем животе стянулся ледяной едкий узел, когда невероятная, страшная правда, обжигая, вырвалась на поверхность, и паника хлынула, как невыносимо яркая кровь из свежей раны.

Нас увидели.

В течение долгой жуткой минуты мы просто стояли и смотрели в стекло, ошеломленные бесчисленными отголосками этой невероятной мысли. Нас застукали. Кто-то пришел сюда, неслышно и незаметно, и наблюдал, как мы, измученные и довольные, склонились над небрежно завернутыми останками. Скорее всего он увидел достаточно, чтобы распознать в странного вида кусках Валентайна, поскольку человек, кем бы он ни был, скрылся бегом, в ужасе, с быстротой молнии и растаял в ночи, прежде чем мы успели хотя бы вздохнуть. Возможно, он даже разглядел наше лицо. Во всяком случае, он многое видел, понял происходящее и убежал прочь, в безопасное место, наверное, чтобы позвать полицию. Быть может, этот человек звонит в полицию прямо сейчас, посылая по нашему следу патрульные машины арестовать нас… а мы торчим как вкопанные, в неподвижном отупении, согнувшись и глядя с раскрытым ртом вслед исчезнувшему свету фар, пораженные и непонимающие, словно ребенок, который смотрит знакомый мультик с субтитрами на иностранном языке. Нас ввдели… И наконец вслед за этой мыслью приходит страх, который побуждает нас приступить к действию, включить первую скорость и поспешно довести уборку до конца, а затем вынести из дома еще теплые свертки с плодами того, что было сделано этой ночью, совсем недавно такой дивной.

Как ни странно, мы спокойно выходим и едем в темноту. Нет никаких признаков погони. Не воют предупреждающе сирены, не визжат покрышки, не слышится треск раций, не звучат угрозы, предвещающие Приближающуюся Погибель.

Когда я наконец, напряженно и осторожно, выбираюсь из этого района, одна-единственная мысль, бессмысленная и глупая, то и дело возвращаясь, бурлит во мне, напоминая непрерывный плеск волн на каменистом пляже.

Нас видели.

Эта мысль не покидает меня, когда я избавляюсь от останков, и неудивительно. Я еду, одним глазом поглядывая в зеркало заднего вида, в ожидании ослепительной вспышки синего света неподалеку от бампера и резкого короткого воя сирены. Но ничего так и не происходит, даже после того, как я бросаю машину Валентайна, сажусь в свою и опасливо пробираюсь домой. Ничего. Я предоставлен самому себе и нахожусь в полном одиночестве, преследуемый только демонами собственного воображения. Невероятно. Кто-то видел меня в действии, вполне недвусмысленном. Он смотрел на аккуратно расчлененное тело Валентайна и на довольного мясника, стоящего над останками. Не нужно решать дифференциальное уравнение, чтобы получить ответ; А плюс Б равняется Старина Спарки[1] специально для Декстера, и кто-то, придя к этому решению, сбежал и выбрался в безопасное место, но почему-то не вызвал полицию.

Нелепо. Безумно, невероятно, невозможно. Меня застукали — и я скрылся без всяких последствий. Я не мог поверить в это, но медленно и постепенно, пока я припарковывался возле дома и некоторое время сидел в машине, моя Логика вернулась из дальнего путешествия на остров Адреналина. Облокотившись на руль, я принялся дружески беседовать с самим собой.

Ну ладно, меня видели in flagrante iugulo[2], и я имел все основания ожидать немедленного изобличения и ареста. Но до сих пор этого не произошло: я — дома, избавился от улик, и ничего не осталось, чтобы доказать мою причастность к тому сладкому ужасу в заброшенном доме. Кто-то мельком взглянул на происходящее, да. Но там было темно — скорее всего слишком темно, чтобы разглядеть мое лицо, особенно пребывая в состоянии испуга, за одну секунду, тем более я стоял вполоборота. И вряд ли кто-нибудь сумел бы в расплывчатой фигуре, державшей нож, распознать реального человека, живого или мертвого. Пробив по номерам машину Валентайна, сыщики выйдут только на Валентайна, а у меня имелись веские основания полагать, что он не ответит на их вопросы, ну если только не прибегнуть к столоверчению.

В том исключительно маловероятном случае, что меня все-таки узнали и решатся выдвинуть безумное обвинение, полиция не найдет никаких улик. Перед ними предстанет человек с безупречной репутацией стража порядка, который, разумеется, будет держаться с достоинством и посмеется над нелепыми заявлениями. Естественно, никто в здравом уме не поверит, будто я, хотя бы теоретически, мог совершить нечто подобное, — разумеется, кроме моей персональной немезиды, сержанта Доукса, однако и у него ничего нет, кроме подозрений, которые он вынашивает так долго, что, наверное, уже испытывает от этого удовольствие.

Что остается? Не считая зыбкого представления о чертах моего лица, да и то весьма туманного. Что из увиденного загадочным свидетелем способно отрицательно сказаться на желании Декстера оставаться на свободе?

Шестеренки и колесики в моем могучем мозгу крутились и щелкали, пока наконец я не получил ответ: ничего.

Мне не смогут предъявить ничего из того, что этот таинственный перепуганный наблюдатель мог увидеть в темном заброшенном доме. Единственный возможный вывод, чистая дедукция, без вариантов. Я находился дома и на свободе, и, судя по всему, мне удастся и впредь пребывать в этом состоянии. Я сделал глубокий вдох, вытер руки о штаны и пошел домой.

Там, конечно, царила тишина, поскольку все давно спали. До меня донеслось легкое похрапывание Риты, когда я заглянул к Коди и Эстор. Они мирно почивали и видели свои короткие жестокие сны. Дальше по коридору, в спальне, лежала крепко спящая Рита, а в колыбельке свернулась Лили-Энн, чудесная и невероятная годовалая Лили-Энн, смысл моего нынешнего существования. Я стоял, глядя на малышку и восхищаясь, как всегда, совершенством ее лица и красотой крохотных пальчиков. Лили-Энн — начало всего хорошего, что есть в Декстере Номер Два.

Я многим рисковал сегодня, вел себя глупо, бездумно и чуть не заплатил самую высокую цену — арест, тюрьма, невозможность побаюкать в объятиях Лили-Энн, подержать ее за ручку, когда она неуклюже делает первые шаги… и, разумеется, я потерял бы возможность разыскать очередного милого друга вроде Валентайна и отвести его на Темную Игровую Площадку. На кону оказалось слишком многое. Теперь придется залечь на дно и вести себя очень примерно, пока я окончательно не удостоверюсь, что горизонт чист. Развевающиеся юбки старой шлюхи по имени Фемида на ходу задели меня, и больше я не стану полагаться на удачу. Нужно отказаться от Ужасающих Увеселений и сделать так, чтобы образ Папочки Декстера слился с моей подлинной сутью. И может быть, на сей раз пауза навсегда. Так ли мне нужно рисковать самым ценным, чтобы совершать эти страшные и прекрасные дела? Я услышал негромкое, удовлетворенное, насмешливое хихиканье Темного Пассажира, который отправился отдыхать. «Да, нуж-ж-жно», — прошипел он сонно и довольно.

Но не сейчас. Сегодняшний вечер еще не окончен, и я о нем не забуду. Меня видели. Я забрался в постель и закрыл глаза, но нелепый страх разоблачения вновь посетил мой разум. Я боролся с ним, выметал неумолимой метлой логики. Я — в абсолютной безопасности. Меня не узнают, я нигде не оставил улик, и рассудок подсказывал: проделанное сошло мне с рук. Все в порядке… хотя сам я так в это и не поверил, но наконец провалился в беспокойный сон без сновидений.

На следующий день на работе не произошло ничего такого, о чем стоило бы тревожиться. В лаборатории полицейского департамента Майами-Дейд царило полное спокойствие, когда я приехал. Воспользовавшись утренним затишьем, я включил компьютер. Тщательный обзор вчерашних отчетов подтвердил: никто не звонил с просьбой о помощи и указанием на маньяка с ножом в заброшенном доме. Не о чем волноваться, никто меня не искал. Если этого не случилось до сих пор — значит, не случится никогда. Пока что я был в безопасности.

Логика согласилась с официальным отчетом: я — в безопасности. И в течение следующих нескольких дней она продолжала мне это твердить, но почему-то дурацкий мозг отказывался верить. Сидя за работой, я ловил себя на том, что поднимаю плечи, защищаясь от удара, который и не собирался обрушиваться — я знал, он и не обрушится, но все-таки ожидал его. Я просыпался ночью и прислушивался, не стягивается ли вокруг дома отряд быстрого реагирования.

Но ничего не случалось, во мгле ни разу не зазвучали сирены, никто не постучал в дверь и не надавил на гудок, требуя моего немедленного выхода с поднятыми руками. Жизнь катилась по хорошо наезженной колее, правосудие не требовало головы Декстера, и вскоре начало казаться, будто какой-то жестокий незримый бог поддразнивает меня, смеется над моей постоянной бдительностью, издевается над бессмысленными дурными предчувствиями. Словно ничего на самом деле и не произошло или Свидетель погиб от внезапного самовозгорания. Но я не мог избавиться от ощущения, будто ко мне что-то подбирается.

Я ждал, и волнение росло. Работа стала мучительной проверкой на выносливость, ежевечернее сидение дома с семьей — неприятной обязанностью. Воодушевление покинуло Декстера.

Когда напряжение становится слишком сильным, взрываются даже вулканы, а они-то — из камня. Я же сделан из материала помягче, а потому не стоит удивляться, что, проведя три дня в ожидании удара, я наконец взорвался.

Рабочий день выдался особенно неприятным без всяких видимых причин. Гвоздем программы стал полуразложившийся труп какого-то утопленника, который, вероятно, некогда был молодым человеком, оказавшимся не по ту сторону крупнокалиберного пистолета в момент выстрела. Пожилая чета из Огайо обнаружила бедолагу, наехав на него своей взятой напрокат понтонной лодкой. Шелковая рубашка утопленника намоталась на винт, и почтенный житель Экрона пережил легкий сердечный приступ, когда, наклонившись через борт, чтобы очистить лопасти, увидел, как из воды на него смотрит лицо, тронутое тлением. Привет, добро пожаловать в Майами.

Когда об этом стало известно, копы и эксперты немало повеселились, но теплые товарищеские чувства не могли проникнуть в грудь Декстера. Мрачные шутки, обычно вызывающие у меня самый лучший поддельный смешок, теперь резали слух, как скрежет ногтей по грифельной доске, и я, лишь чудом сохраняя самоконтроль и молча закипая, пережил полтора часа идиотского веселья, никого не поджарив. Но даже неприятнейшие испытания в конце концов заканчиваются. Поскольку тело слишком долго пробыло в воде, на нем не осталось никаких следов крови, поэтому моего профессионального заключения, в общем, не потребовалось, и я наконец вернулся за свой стол.

Остаток рабочего дня я провел за рутинной бумажной работой, рыча при виде папок, поставленных не на место, и впадая в ярость от ошибок в чужих рапортах. Что, грамматику уже успели отменить? Когда рабочий день подошел к концу, я выскочил за дверь и прыгнул в машину раньше, чем раздался последний удар часов.

Меня не тешила обычная жажда крови, свойственная водителям в вечерний час пик. Впервые я поймал себя на том, что сигналю, демонстрирую оттопыренный средний палец и злюсь на пробки вместе с остальными раздосадованными автовладельцами. Я никогда не сомневался, что окружен сплошными идиотами, но сегодня этот факт особенно действовал мне на нервы. Добравшись наконец до дома, я оказался совершенно не в настроении притворяться, будто рад видеть семью. Коди и Эстор резались в приставку, Рита купала Лили-Энн — все играли свои роли в бессмысленном, отупляющем спектакле; когда я шагнул за порог и обозрел чудовищный маразм, в который превратилась моя жизнь, что-то вдруг щелкнуло во мне. Но вместо того чтобы крушить мебель и размахивать кулаками, я швырнул ключи на стол и вышел через заднюю дверь.

Солнце только начинало заходить, но воздух оставался еще жарким и влажным. Сделав три шага во двор, я почувствовал, как покрываюсь капельками пота. Они казались прохладными, скатываясь по лицу, — это значило, что щеки пылают. Я горел нездешней яростью, полнился чувством, которое никогда раньше не завладевало мной. И спросил: что происходит в Мире Декстера? Конечно, я стоял на краю и ждал неизбежного конца света, но почему реакцией обязательно должен стать гнев, направленный на мою семью? Унылая тревожная трясина, в которой тонула моя душа, внезапно взорвалась фонтаном бешенства, это казалось чем-то новым и опасным, и я по-прежнему не понимал причин. Отчего маленькие и безвредные проявления человеческой глупости вызывали у меня огненную ярость?

Я пересек двор, поросший редкой побуревшей травой, и уселся за столик для пикника, исключительно потому, что я пришел сюда, а значит, следовало чем-то заняться. Сидение трудно назвать занятием, и мне отнюдь не полегчало. Я сжимал и разжимал кулаки, морщил и расслаблял лицо, потом снова втянул в себя горячий сырой воздух. И это тоже меня не успокоило.

Глупые, мелкие, бессмысленные разочарования, то есть само содержание жизни… но их количество достигло критической массы, и я начал разваливаться. Теперь, как никогда прежде, я должен сохранять ледяное спокойствие и полный самоконтроль, ведь кто-то меня видел. Даже сейчас он мог идти за мной по следу, подбираться все ближе U ближе, неся в себе Грозящую Гкбель, и мне предстояло благодаря логике заткнуть за пояс самого мистера Спока[3] — иначе я совершу фатальную ошибку. А потому хотел бы я понять, что значит этот взрыв агрессии — окончательное разрушение тщательно сотканного красивого гобелена под названием «Декстер» или временная прореха? Я снова сделал глубокий вдох и закрыл глаза, чтобы слышать, как горячий воздух струится в легкие.

За спиной зазвучал мягкий, успокаивающий голос, который вещал: ответ есть, и он на самом деле очень прост, если хоть на секунду прислушаться к ясному, волнующему зову рассудка. Мое дыхание застыло в груди, превратившись в морозный синий туман; я открыл глаза, оглянулся и посмотрел в просвет между ветками, через верхний край соседской изгороди, на темный горизонт, где маячили эти вкрадчивые слова, словно провозглашенные огромной Желто-оранжевой счастливой луной, которая только что вознеслась над краем мира, скользнув на небо, похожая на толстого и веселого приятеля детских лет…

«Зачем ждать, пока Свидетель тебя найдет? — пробормотала она. — Почему бы не найти его первым?»

И это оказалось очаровательной, соблазнительной истиной, поскольку я хорошо умею делать две вещи — выслеживать добычу, а потом избавляться от останков. Так почему бы не поступить именно так? Почему бы не нанести упреждающий удар? Поднять информацию по округу Майами, найти список всех подержанных темных «хонд» с болтающимися задними габаритами и отследить их, одну за другой, пока я не разыщу нужную, после чего решить проблему раз и навсегда, сделав то, что удается Декстеру лучше всего — чисто, просто и весело. Нет Свидетеля — нет угрозы, и мои проблемы растают, как кубики льда на горячем асфальте.

Подумав об этом и вновь вздохнув, я почувствовал, как тусклый алый туман отступает, кулаки разжимаются, а кровь отливает от лица. Холодный счастливый свет луны легонько коснулся меня, и из темных уголков крепости Декстера донеслось ласковое воркование. Внутренний голос соглашался, подбадривал и недвусмысленно намекал: «Да, да, это ведь так просто…»

Я опять вздохнул. Медленный, успокаивающий, соблазнительный, воркующий голос шептал на ухо, подсказывая простое решение, терся воображаемым пушистым боком о мои ноги и обещал полнейшее удовлетворение. Я посмотрел на небо. Одутловатая луна чарующе ухмыльнулась, словно приглашая на танец и одновременно гарантируя вечное сожаление, если у меня достанет глупости отказаться. «Все будет хорошо», — запела она под восхитительную смесь аккордов. «И даже еще лучше». Достаточно только оставаться самим собой.

Я хотел простого решения — и вот оно. Найди и нарежь, положи конец своим мучениям. Я посмотрел на луну, и она ласково глянула в ответ, улыбаясь любимому ученику, который наконец решил трудную задачу и увидел свет.

— Спасибо, — сказал я. Луна не ответила, а только опять хитро подмигнула. Я еще раз втянул в себя холодный воздух, встал и вернулся в дом.

Глава 3

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя гораздо лучше, чем в предыдущие дни. Решение самому сделать первый ход высвободило нежеланный гнев, подавляемый до сих пор, и я выскочил из постели с улыбкой на губах и песней в душе. Конечно, я не стал бы петь ее Лили-Энн, Так как слова грубоваты, зато они радовали меня. Почему бы и нет? Я не буду больше ждать, когда случится нечто плохое; я намерен действовать и сделаю так, чтобы оно произошло поскорее, а главное, не со мной, а с кем-то

Лаборатория пустовала, когда я приехал. Сев за компьютер, я запросил базу данных транспортной инспекции. По пути на работу я придумал, каким образом вести поиски загадочной «хонды», поэтому теперь не имело смысла ломать голову и нервничать. Я составил список «хонд» более чем восьмилетней давности выпуска и рассортировал их по возрасту и месту жительства владельцев, почти не сомневаясь, что моему Свидетелю меньше пятидесяти, а потому вычеркнул всех, кто старше. Затем взял следующий признак — цвет. Я мог с уверенностью сказать лишь одно: «хонда» была темная, — быстрого взгляда на стремительно удаляющийся автомобиль недостаточно, чтобы разглядеть в подробностях цвет. В любом случае возраст, солнечный свет и соленый воздух Майами оказали свое действие на машину, поэтому скорее всего я не сумел бы определить, какого она цвета, даже если бы рассматривал под микроскопом.

Но я знал: машина темная, а потому отметил подходящие «хонды» с первого же захода и отбросил остальные. Затем, произведя финальную сортировку, вычеркнул из списка все авто, зарегистрированные по адресам, находящимся дальше чем в пяти милях от дома, где меня застукали. Я предположил, что мой Свидетель живет где-то поблизости, в Южном Майами. Иначе почему он оказался именно там, а не в Коралл-Кейблс или Саут-Бич? Это была лишь догадка, но, на мой взгляд, правильная, и из списка немедленно ушли две трети претендентов. Оставалось только взглянуть на каждую машину. Если я найду «хонду» с болтающимся задним габаритом и большим ржавым «родимым пятном» на багажнике — считай, Свидетель у меня в руках.

Когда в лаборатории появились коллеги, я уже составил список из сорока трех старых темных «хонд», принадлежащих владельцам моложе пятидесяти. Я слегка смутился — работы предстояло по горло и выше. Но по крайней мере это была моя работа и на моих условиях, и я, бесспорно, управлюсь быстро и эффективно. Я убрал список в запароленный файл под названием «Хонда» — оно звучало достаточно невинно — и отправил самому себе на электронную почту, чтобы открыть на лэптопе по возвращении домой и немедленно взяться за дело.

Словно в доказательство верно выбранного направления, едва я отправил письмо и открыл на рабочем столе домашнюю страницу, вошел Вине Мацуока с белой картонной коробкой, в которой могла находиться только какая-нибудь выпечка.

— А, Юноша, — произнес он, показывая мне коробку, — я принес тебе загадку: что является воплощенной сутью, но при этом мимолетно, как ветер?

— Все живое, Наставник, — ответил я. — А также то, что лежит в твоей коробке.

Он лучезарно улыбнулся и откинул крышку.

— Цепляй пирожок, Кузнечик, — сказал он. Я так и сделал.

Следующие несколько дней после работы я медленно и осторожно проверял людей по списку. Я начал с тех, кто жил ближе к моему дому, так как к ним мог наведаться пешком. Сказав Рите о необходимости держать себя в форме, я начал бегать трусцой по району, все расширяя круги, — Самый Обычный Человек, который вышел на вечернюю пробежку, этакое беззаботное существо. По правде говоря, я очень надеялся и впрямь вернуться к беспечному существованию. Простое решение — первому сделать ход — положило конец нервотрепке, охладило пылающую грудь и разгладило нахмуренное чело. Охотничий трепет возвратил моей походке упругость, а на лице вновь появилась светлая фальшивая улыбка. Я вернулся на стезю Нормальной Жизни.

Разумеется, жизнь сотрудника следственной лаборатории в Майами не всегда совпадает с общепринятыми представлениями о норме. Бывают долгие дни, заполненные трупами, причем некоторые из них принадлежат людям, убитым разными жуткими способами. Никогда не перестану удивляться бесконечной изобретательности представителей рода человеческого в том, что касается нанесения ближним смертельных ран. Однажды вечером, почти две недели спустя после Дня святого Валентина, стоя под дождем на обочине шоссе 1-95 в час пик, я вновь удивился этой умопомрачительной креативности, поскольку раньше не видел ничего подобного тому, что сделали с детективом Марти Клейном. На свой невинный лад я радовался, поскольку в смерти Клейна оказалось нечто новенькое и достойное запоминания, раз уж Декстер Вымок Весь.

Было темно, я стоял под дождем в толпе и, моргая, смотрел на освещенное шоссе и на собравшиеся кучкой патрульные машины. Я промок и проголодался, холодная вода капала с носа, с ушей, с рук, закатывалась за воротник бесполезной нейлоновой ветровки, за пояс брюк, впитывалась в носки. Декстер совсем отсырел. Но он находился при исполнении, а потому должен был стоять, ждать и терпеть бесконечную болтовню полицейских: в распоряжении копов все время мира, и они вольны перечислять бессмысленные подробности десятки раз, так как их заботливо снабжают ярко-желтыми дождевиками. А Декстер, в общем, не полицейский. Декстер работает в лаборатории, и таким, как он, не выдают ярко-желтых дождевиков. Они вынуждены обходиться тем, что засунули в багажник машины. Неуклюжая нейлоновая куртка не могла защитить даже от соседского чиха, не говоря уже о тропическом ливне.

И вот я торчу под дождем и пропитываюсь холодной водой, как губка в человеческом обличье, пока офицер Грубб в очередной раз рассказывает офицеру Глуппсу, как на его глазах «форд-кроун» выехал на обочину, и перечисляет все стандартные процедуры, словно зачитывая с листа.

Но хуже утомления, хуже холода, проникающего до костей, буквально в самую середину тела, является необходимость не просто стоять, истекая дождевой водой, но и сохранять на лице выражение испуга и тревоги. Это выражение в принципе дается нелегко, а сегодня у меня вдобавок недостает энергии, поскольку я поглощен собственными мучениями. Каждые две минуты я ловлю себя на том, что нужная маска соскальзывает, сменяясь куда более естественной миной человека, который промок, злится и испытывает нетерпение. Однако я борюсь с ней, придавая лицу подобающий вид, и исправно несу свою службу этим мокрым, темным, бесконечным вечером. Поскольку, несмотря на мрачное настроение, нужно все сделать правильно. Перед нами — не какая-нибудь обезглавленная дамочка, которую темпераментный муж застукал на акте супружеской неверности. Мертвец в «форд-кроуне» — один из нас, член братства полицейских Майами. По крайней мере по тому, что можно рассмотреть, если бросить взгляд сквозь стекла машины на бесформенное пятно внутри.

Оно бесформенное не потому, что его трудно разглядеть через окно — к сожалению, нам хорошо все видно, — и не потому, что оно лежит, расслабившись и уютно свернувшись клубочком с хорошей книжкой, о нет. Оно бесформенное, так как Клейна, судя по всему, били молотком, пока не лишили человеческого облика, медленно и тщательно, превратив в груду раздробленных костей и размозженной плоти, которая даже в отдаленной степени не имеет ничего общего с человеком, не говоря уж о представителе закона.

Конечно, это просто ужасно, но еще ужаснее то, что так поступили с копом, хранителем порядка, с человеком, у которого есть значок и пистолет и чья единственная цель в жизни — следить, чтобы подобное не случалось ни с кем. Изуродовать копа подобным образом, медленно и старательно, — значит бросить страшный вызов нашему высокоорганизованному сообществу и нанести смертельное оскорбление каждому кирпичику в тонкой синей стене. Все мы в ярости или по крайней мере идеально притворяемся, поскольку прежде ни один из нас не видел подобной смерти, и даже я не могу представить, кто бы мог это сотворить.

Кто-то или что-то потратило значительное количество времени и сил, чтобы превратить детектива Марта Клейна в желе, а главное (и это свыше всякой меры выводит из себя), мы обрели труп в конце длинного рабочего дня, когда ужин уже ждет на столе. Никакое наказание не станет чрезмерно суровым для зверя, учинившего подобное, и я искренне надеюсь, что страшное возмездие воспоследует сразу после ужина и десерта, за чашечкой черного кофе. Возможно, с парочкой бискотги.

Впрочем, что толку; в животе урчит, и у Декстера текут слюнки, при воспоминании о возвышенных радостях блюд, приготовленных Ритой, которые, возможно, ждут его дома. В результате он расслабляет лицевые мышцы и перестает сохранять требуемое выражение. Кто-нибудь непременно заметит и задумается: почему чудовищно изуродованное тело детектива Клейна вызывает у Декстера усиленное слюноотделение? Поэтому, огромным усилием железной воли, я вновь надеваю маску и жду, мрачно разглядывая лужу дождевой воды, собирающейся вокруг промокших ботинок.

— Господи… — произносит Вине Мацуока, возникая рядом. Он вытягивает шею, чтобы заглянуть в салон машины через плечи полицейских. На нем армейский плащ. Вине, похоже, сух и доволен, поэтому хочется пнуть его еще прежде, чем он успевает заговорить. — Поверить не могу.

— В общем, да, — согласился я, удивляясь железному самообладанию, помешавшему мне наброситься на этого счастливого обладателя капюшона.

— Вот чего нам недоставало, — продолжил Вине. — Маньяка с молотком и острой нелюбовью к копам. Господи Иисусе!

Я бы не стал поминать имя Господне в подобном разговоре, но, разумеется, и сам думал о том же, пока стоял здесь, превращаясь в часть водоносного пласта Флориды. Мы не раз видели избитых до смерти, но еще никогда не приходилось иметь дело с избиением, выполненным с такой жестокостью, с таким тщанием, с такой маниакальной целеустремленностью. В криминальных анналах Майами появилось нечто уникальное, беспрецедентное, с иголочки новенькое, прежде не слыханное… до сегодняшнего дня, когда в час пик на обочине шоссе 1-95 нашли машину детектива Клейна. Но я не собирался поощрять Винса к дальнейшим рассуждениям, столь же глупым, сколь и самоочевидным. Способность к остроумной беседе вымыло из меня непрерывным потоком дождевых струй, которые пропитали одежду сквозь дурацкую ветровку, поэтому я просто посмотрел на Винса и вновь сосредоточился на поддержании торжественно-мрачного выражения лица. Нахмурить лоб, опустить уголки рта…

Рядом с патрульными машинами, выстроившимися на обочине, остановилась еще одна, и из нее вышла Дебора.

Или, формально выражаясь, сержант Дебора Морган, моя сестра и свеженазначенный ведущий следователь в этом ужасном деле. Копы мельком посмотрели на Деб, один из них вторично окинул ее взглядом и толкнул соседа локтем. Они отошли в сторонку, когда она приблизилась к машине, чтобы заглянуть в салон. По пути Дебора натянула желтый дождевик, отчего не сделалась милее в моих глазах, но мы с ней, в конце концов, родня, поэтому я кивнул, когда она проходила мимо, и Деб ответила тем же. Первая же ее фраза, казалось, была тщательно подобрана, чтобы выразить не только отношение к происходящему, но и дать яркое представление о характере.

— Твою мать.

Дебора отвела взгляд от пятна в машине и повернулась ко мне.

— Ты уже что-нибудь выяснил? — спросила она.

Я покачал головой, и за шиворот обрушился настоящий водопад.

— Мы ждали тебя, — ответил я. — Под дождем.

— Мне нужно было найти няньку, — заметила Деб и неодобрительно кивнула. — Ты зря не надел плащ.

— Да, очень жаль, я об этом не подумал, — вежливо отозвался я, и сестра вновь принялась разглядывать останки Марти Клейна.

— Кто его нашел? — поинтересовалась она, не отрываясь от стекла «форда».

Один из патрульных, коренастый афроамериканец с усами Фу Манчу[4], кашлянул и шагнул вперед.

— Я.

Дебора посмотрела на него.

— Кокрейн, если не ошибаюсь?

Он кивнул:

— Да.

— Рассказывайте.

— Я был на дежурстве, — начал Кокрейн, — и заметил данное транспортное средство на его теперешнем месте нахождения, на обочине шоссе 1-95, видимо, брошенное. Опознав его как патрульное транспортное средство, я припарковался рядом, проверил номер и получил подтверждение, что это действительно транспортное средство, записанное за детективом Мартином Клейном. Я покинул салон и подошел к транспортному средству… — Кокрейн на мгновение замолчал, явно смущенный тем, как часто он вворачивал выражение «транспортное средство». Потом кашлянул и продолжил: — Подойдя на достаточное расстояние, чтобы установить зрительное наблюдение, я заглянул в салон транспортного средства детектива Клейна и… э…

Кокрейн замолчал, словно засомневался, какое слово употребить в своем рапорте, однако стоявший рядом коп фыркнул и подсказал:

— …и его скрючило. Весь обед к черту.

Кокрейн сердито взглянул на коллегу, и, возможно, последовал бы обмен резкостями, если бы Дебора не призвала обоих к порядку.

— И все? — спросила она. — Вы заглянули внутрь, блеванули и вызвали подмогу?

— Пришел, увидел, блеванул, — негромко произнес рядом со мной Вине Мацуока, но, к счастью для его здоровья, Дебора не услышала.

— Да, — подтвердил Кокрейн.

— Больше ничего вы не видели? — продолжила Деб. — Никакого подозрительного транспортного средства поблизости? Ничего такого?

Кокрейн хлопнул глазами, явно борясь с желанием дать тумака приятелю.

— Посмотрите, что творится, — сказал он с ноткой раздражения. — Какое может быть подозрительное транспортное средство в час пик?

— Если мне приходится об этом напоминать, — заметила Деб, — то, наверное, вам лучше следить за чистотой газонов, а не работать полицейским.

Вине тихонько сказал: «Бум», — и стоявший рядом с Кокрейном патрульный издал сдавленный звук, точно пытался сдержать смех.

Но Кокрейн почему-то не счел это таким уж забавным и снова кашлянул.

— Слушайте, — сказал он. — Мимо едет десять тысяч машин, и все притормаживают, чтобы посмотреть. Вдобавок идет дождь, и ничего не видно. Скажите мне, что искать, и я начну, договорились?

Деб уставилась на него без всякого выражения.

— Уже слишком поздно, — ответила она, отвернулась и снова посмотрела на бесформенное пятно в салоне «форда», а потом позвала через плечо: — Декстер!

Наверное, надо было предвидеть, что так и случится. Сестра считает, будто я способен каким-то мистическим образом постичь произошедшее на месте преступления. Она уверена: я мгновенно узнаю все про чокнутого маньяка, с которым мы столкнулись, стоит только быстренько взглянуть на его работу. Поскольку я сам — чокнутый маньяк. Каждый раз, когда Дебора сталкивается с очередным чудовищным убийством, она надеется, что я сразу назову имя, адрес и номер страховки преступника. Частенько я оправдывал ее ожидания, прислушиваясь к негромкому голосу Темного Пассажира, а также благодаря хорошему владению своим ремеслом. Но на сей раз ничего сказать не мог.

Я неохотно пошлепал по лужам и встал рядом с Деборой. Ненавижу разочаровывать сестру, но мне действительно нечем было ее порадовать. Мы столкнулись с жутким, жестоким и неприятным убийством, и даже Темный Пассажир неодобрительно поджал мягкие губы.

— Что скажешь? — спросила Дебора, понизив голос и таким образом поощряя меня к откровенности.

— Ну… тот, кто это сделал, — несомненно, псих.

Она посмотрела на меня, ожидая большего, а когда

стало ясно, что продолжения не будет, покачала головой:

— Ну ни хрена себе! Ты сам до этого додумался?

— Да, — ответил я, страшно раздосадованный. — И заметь, после одного-единственного взгляда через стекло под дождем. Перестань, Деб, мы еще даже не уверены, Клейн ли это.

Дебора посмотрела в салон.

— Это он.

Я стер со лба небольшой приток Миссисипи и тоже заглянул внутрь. Я не поручился бы, что лежавшая внутри груда некогда была человеком, но моя сестра, кажется, не сомневалась: это бесформенное месиво — детектив Клейн. Я пожал плечами, и, разумеется, за шиворот мне опять полилась вода.

— Откуда ты знаешь?

Она указала на одну из оконечностей месива.

— Лысина, — сказала Деб. — Лысина Марта.

Я снова посмотрел в салон. Труп лежал поперек сиденья, как остывший пудинг, аккуратно уложенный и совершенно нетронутый, без наружных повреждений. Кожа нигде не лопнула, крови я не видел, но тем не менее в теле Клейна не осталось ни единой целой косточки. Верхушка черепа, возможно, оказалась единственным местом, по которому не нанесли удара — видимо, чтобы жизнь жертвы не оборвалась слишком быстро. Ярко-розовая плешь с бахромой сальных волос действительно напоминала лысину Клейна. Не стал бы утверждать под присягой, что это Марти, но я ведь и не настоящий детектив в отличие от Деборы.

— Это ваши женские штучки? — спросил я — признаться, только потому, что промок, проголодался и был зол. — Ты умеешь идентифицировать людей по волосам?

Сестра посмотрела на меня, и на одно пугающее мгновение я решил, что зашел слишком далеко и сейчас она с привычной жестокостью врежет мне по бицепсу. Но вместо атаки Дебора окинула взглядом остальных экспертов, указала на машину и велела:

— Открывайте.

Я стоял под дождем и наблюдал за ними. Все содрогнулись, когда дверца открылась. Внутри лежал мертвый коп, один из нас, его жестоко забили молотком, и присутствующие восприняли это как личное оскорбление. А самое неприятное — мы не сомневались, что случившееся повторится с кем-нибудь еще. Однажды, совсем скоро, очередное чудовищное избиение выхватит из нашей маленькой компании еще одного, и мы не узнаем, кого и когда, пока преступление не совершится…

Луна была ущербной, и для Декстера наступило смутное время. Ужас охватил всех копов Майами; Декстер стоял под дождем, и, несмотря на жуткую тревогу, в голове у него крутилась лишь одна темная мысль: «Я опоздал к ужину».

Глава 4

Я закончил только в половине одиннадцатого и чувствовал себя так, словно провел последние четыре часа под водой. И все же мне не хотелось отправляться домой, не вычеркнув несколько имен из списка. Поэтому я осторожненько наведался по двум самым дальним адресам, которые пришлись более или менее по пути. Первая машина стояла прямо перед домом, и багажник у нее оказался без единого пятнышка, поэтому я спокойно прокатил мимо.

Вторую машину загнали под навес, в тень, и я не мог разглядеть багажник. Притормозив и заехав на дорожку, я сделал вид, будто заблудился, и начал разворачиваться. На багажнике «хонды» действительно что-то было, но тут мои фары осветили машину, и невероятно толстый кот немедленно удрал в темноту. Я развернулся и поехал обратно.

В половине двенадцатого я припарковался перед домом. Над входной дверью горел фонарь. Я вылез из машины и встал за пределами маленького пятна света, который он отбрасывал. Дождь наконец прекратился, но на небе еще висели низкие темные облака, и я вспомнил ту ночь, почти две недели назад, ночь, когда меня застукали. Во мне проснулось эхо тревоги. Я посмотрел на облака, но они, казалось, не испытывали страха. «Ты промок, — хихикали они, — и стоишь здесь как дурак, и все тело у тебя в мурашках».

Решив, что они правы, я запер машину и вошел в дом.

Там царила относительная тишина, поскольку следующий день был будним. Коди и Эстор спали, по телевизору тихонько шли вечерние новости. Рита дремала на кушетке с Лили-Энн на коленях. Она не проснулась, когда я вошел, но Лили-Энн устремила на меня яркие, широко раскрытые глаза.

— Па, — произнесла она. — Па-па-па.

Она немедленно меня узнала, моя умница. Посмотрев на ее счастливое личико, я почувствовал, как несколько туч в душе растаяло.

— Крошка Лили, — сказал я с подобающей случаю серьезностью, и она засмеялась.

— О! — Рита вздрогнула, проснулась и захлопала глазами. — Декстер… ты дома? В смысле… ты так поздно. Опять.

— Прости, — сказал я. — Работа.

Рита долго смотрела на меня, моргая, а потом покачала головой.

— Ты весь промок, — заметила она.

— Шел дождь.

Она снова похлопала глазами.

— Дождь прекратился час назад.

Я не понял, почему это так важно, но голова у меня набита вежливыми банальностями, поэтому я ответил:

— Ну видишь, вот и доказательство.

Рита снова посмотрела задумчиво, и мне стало слегка неловко. Но наконец она вздохнула и покачала головой.

— Ладно, — сказала она. — Ты, наверное, очень… А. Твой ужин. Он уже… Ik голоден?

— Просто умираю.

— С тебя течет на пол, — заметила Рита. — Лучше переоденься во что-нибудь сухое. Если ты простудишься… — Она помахала рукой. — О, Лили-Энн проснулась.

Она улыбнулась малютке той самой материнской улыбкой, которую тщился передать Леонардо да Винчи.

— Я пойду переоденусь, — сказал я и отправился в ванную, где снял и сложил в корзину мокрую одежду, вытерся и натянул сухую пижаму.

Когда я вернулся, Рита что-то напевала, а Лили-Энн гулила. Я не хотел им мешать, но у меня возникли кое-какие важные соображения.

— Ты сказала, ужин готов? — напомнил я.

— Ужин… я надеюсь, он не совсем пересох, потому что… он в кастрюльке, и… я только разогрею, на, подержи. — Она вспрыгнула с кушетки и сунула мне Лили-Энн. Я поспешно подошел и взял девочку на тот случай, если я ослышался и Рита собиралась разогреть Лили-Энн в микроволновке. Рита уже унеслась на кухню, а мы с дочкой сели на кушетку.

Я посмотрел на нее. Лили-Энн, маленькая и ясноглазая. Вход в новооткрытый мир эмоций и нормальной жизни. Чудо, которое сделало Декстера наполовину человеком, исключительно благодаря чудесному розовому факту своего существования. Лили-Энн научила меня чувствовать, и, сидя с дочерью на руках, я видел те пушистые лучезарные образы, которые посещают всякого простого смертного. Лили-Энн скоро должен исполниться год, и я уже не сомневался, она — необыкновенный ребенок.

— Ты знаешь, как пишется слово «гипербола»? — спросил я у нее.

— Па, — радостно отозвалась она.

— Прекрасно, — сказал я, и тут она протянула руку и ухватилась за мой нос, доказывая, что слово «гипербола» слишком легкое для такого высокоинтеллектуального существа. Лили-Энн хлопнула меня ладошкой по лбу и несколько раз подскочила> — это была вежливая просьба устроить ей что-нибудь поинтереснее, возможно, с хорошим саундтреком и танцами. Я повиновался.

Через несколько минут мы с Лили-Энн перестали подскакивать в такт двум строчкам «Танцующего лягушонка» и уже разрабатывали последние детали единой физической теории, когда в комнату примчалась Рита с благоуханной дымящейся тарелкой в руках.

— Свиная отбивная, — объявила она. — По-датски. В духовке, с грибами. Только грибы в магазине оказались не очень… Поэтому я порезала туда помидоры и каперсы. Коди, конечно, не понравилось… о! я совсем забыла. — Рита поставила тарелку на кофейный столик передо мной. — Прости, если рис слишком… дантист тебе уже сказал? Эстор нужно поставить скобки на зубы, и она просто… — Рита помахала рукой в воздухе, уже собираясь сесть. — Она сказала, что скорее… черт, я забыла вилку, погоди секунду. — И она снова убежала.

Лили-Энн понаблюдала за матерью и снова повернулась ко мне. Я покачал головой.

— Она всегда так говорит, — предупредил я. — Ты привыкнешь.

Лили-Энн, казалось, слегка засомневалась.

— Па-па-па, — сообщила она.

Я поцеловал ее в макушку. От нее чудесно пахло — детским шампунем и каким-то опьяняющим феромоном, который дети втирают в волосы.

— Ты, наверное, права, — согласился я, и тут Рита вернулась с вилкой и салфеткой. Она взяла у меня Лили-Энн и уселась рядом, чтобы продолжить сагу про Эстор и дантиста.

— Я ей объяснила, что это только на год, и многие девочки… Но она… Она рассказывала тебе про Энтони?

— Про придурка Энтони? — уточнил я.

— О! Он на самом деле не совсем… то есть Эстор так говорит, и напрасно. Но у девочек все по-другому, а Эстор в таком возрасте… свинина не слишком пересушена? — Рита подозрительно глянула в мою тарелку.

— Просто супер.

— Она все-таки пересушена, прости. Так вот, я подумала, если ты с ней поговоришь… — закончила Рита. Я искренне надеялся, что она имела в виду Эстор, а не свиную отбивную.

— И что я должен ей сказать? — спросил я с полным ртом очень вкусной, хотя и слегка пересушенной свинины.

— Что это нормально, — ответила Рита.

— Что именно? Скобки на зубах?

— Да, конечно. А о чем, по-твоему, сейчас шла речь?

Честно говоря, я далеко не всегда бываю уверен, о чем

у нас идет речь, так как Рита обычно умудряется говорить одновременно о трех предметах. Возможно, это из-за работы. Хотя я и прожил с Ритой несколько лет, но знаю лишь, что на работе она жонглирует большими числами, переводя их в разные иностранные валюты и посылая результаты на местный рынок недвижимости. Одна из невероятных загадок жизни: женщина, достаточно умная, чтобы производить сложные вычисления, оказывается редкостно глупа, когда дело касается мужчин. Сначала Рита вышла за наркомана, который бил ее, а заодно Коди и Эстор, и наконец натворил достаточно неприятных и незаконных дел, чтобы попасть за решетку. И тогда Рита, освободившись от многолетнего кошмара — брака с наркоманом, радостно бросилась в объятия еще худшего чудовища — Декстера.

Разумеется, она не знала, что я собой представляю, да и я не стремился ее просветить. Я изо всех сил старался держать жену в блаженном неведении касательно своей подлинной сути — Темного Декстера, веселого вивисектора, живущего ради того, чтобы слышать шорох скотча, видеть блеск ножа и чуять запах страха, исходящий от очередного достойного кандидата, который заслужил билет на Темную Игровую Площадку Декстерленда, убив невинного и каким-то чудом проскользнув меж пальцев правосудия.

Рита никогда не узнает мою истинную суть. И Лили-Энн тоже. Времяпрепровождение с новыми друзьями вроде Валентайна проходило втайне — по крайней мере до злополучного инцидента со Свидетелем. На мгновение я задумался о нем и об оставшихся в списке именах. Один из этих людей — именно тот, кто мне нужен, иначе и быть не может, и когда он будет в моих руках… Я уже буквально чувствовал приятное возбуждение, которое испытаю, когда схвачу и свяжу его, уже слышал сдавленные вопли боли и страха…

Мысленно забравшись в дебри своего маленького хобби, я совершал страшное преступление — я жевал свиную отбивную, не чувствуя вкуса. Но, к счастью для вкусовых сосочков, представляя, как Свидетель рвется из пут, я откусил еще кусок свинины и немедленно покинул царство приятных грез, вновь оказавшись за семейным столом. Я отправил в рот остатки риса и подцепил на вилку каперс, и тут Рита сказала:

— Страховка не покроет дантиста, так что… но у меня в этом году будет премия, и скобки очень… и потом, Эстор почти не улыбается. Но может быть, если зубы у нее… — Она вдруг замолчала, помахала рукой и поморщилась. — Лили-Энн! Тебе нужно поменять подгузник.

Рита встала и понесла ребенка по коридору туда, где стоял пеленальный столик, а вокруг распространился запах отнюдь не свиной отбивной. Я отодвинул пустую тарелку и со вздохом откинулся на спинку кушетки. Декстер Переваривает Пищу.

По какой-то странной и неприятной причине, вместо того чтобы отвлечься от забот минувшего дня и погрузиться в туман сытого довольства, я снова задумался о работе — о Марта Клейне и о кошмарном месиве, в которое превратилось его тело. Я не очень близко знал Клейна и к тому же не способен к каким-либо эмоциональным привязанностям, даже к той грубовато-мужественной фамильярности, столь популярной у нас на работе. И мертвые тела меня не пугают; тем более я сам периодически произвожу их. Рассматривать и трогать трупы — часть моей работы. Мертвый коп пугает меня не больше, чем мертвый адвокат, хотя я бы предпочел, чтобы мои коллеги об этом не знали. Но труп в таком ввде… полностью лишенный человеческого облика… нечто совсем иное, почти сверхъестественное.

Убийство, жертвой которого стал Клейн, было совершено с яростью, которая выдает безумца, сомневаться не приходилось, но процесс провели настолько тщательно, и он наверняка занял столько времени, что это уже вышло за рамки привычного, уютного смертоубийственного безумия и очень смутило меня. Потребовались значительная сила и выдержка, а главное — ледяное самообладание, чтобы не зайти слишком далеко во время оргии и не причинить смерть слишком быстро, пока еще есть целые косточки.

Почему-то я был почти уверен, это — не простой и относительно безвредный единичный эпизод, герой которого слетел с тормозов и на несколько часов пустился во все тяжкие. Случившееся походило на определенный шаблон, на способ существования, на перманентное состояние. Безумная сила и ярость в сочетании с патологической способностью контролировать себя… я даже представить не мог, какого рода существо на это способно. И, честно говоря, не желал знать. Но опять-таки меня не отпускало ощущение, что в ближайшем будущем мы обнаружим еще несколько размозженных копов.

— Декстер, — негромко позвала Рита из спальни, — ты идешь спать?

Я посмотрел на часы у телевизора. Почти полночь. Одного взгляда на цифры хватило, чтобы понять, как я устал.

— Иду, — сказал я, встал с кушетки и потянулся, ощущая приятную истому. Действительно уже пора было спать, И я решил, что подумаю о Марта Клейне и его ужасной смерти завтра. Пусть зло распределяется во времени равномерно. По крайней мере в хорошие дни бывает именно так. Я отнес тарелку в раковину и пошел спать.

Пребывая в тусклом шерстяном мире сна, я почувствовал, как некое отвратительное ощущение пробирается мне в голову. Словно в ответ на невнятный, но неотложный вопрос, я услышал оглушительный рев — и проснулся. От громкого чиха у меня потекло из носа.

— О Господи, — сказала Рита, садясь. — Ну вот, ты простудился, потому что… я знала, что так и будет… возьми платок.

— Спасибо. — Я сел, взял салфетку, вытер нос и снова чихнул, на сей раз в салфетку, и она разорвалась в моей руке. — Тьфу, — просипел я, испачкав пальцы соплями. Кости тупо ломило.

— Ради Бога… вот, возьми еще. — Рита подала салфетки. — И иди вымой руки, потому что… посмотри на часы, уже и так пора вставать.

Прежде чем я успел вытереть нос новой салфеткой, Рита вскочила, предоставив мне оставаться в постели, сопливиться и размышлять над злой судьбой, обрушившейся именно на меня, ни в чем не повинного бедолагу. Голова болела и словно оказалась набита мокрым песком, который сыпался через нос на руку, а в довершение всего предстояло пойти на работу, хотя я смутно представлял себе, каким образом я смогу это сделать, поскольку в мыслях плавал сплошной туман.

Но что у Декстера хорошо получается — так это быстро запоминать модели поведения и воспроизводить их. Я прожил всю жизнь среди человеческих существ, которые д умают, чувствуют и поступают совершенно непостижимым для меня образом. Мое выживание зависит от того, сумею ли я безупречно сымитировать то, что делают они. К счастью, девяносто девять процентов событий в человеческой жизни — всего лишь повторение одних и тех же действий, произнесение привычных избитых клише, выделывание знакомых фигур танца, который ты исполнял, как зомби, вчера, позавчера и позапозавчера. До ужаса глупо и нелепо, но в то же время исполнено несомненного смысла. В конце концов, если каждый день следовать шаблону, то не нужно думать. По-моему, это к лучшему, поскольку людям обычно не даются мыслительные процессы сложнее жевания.

Поэтому я еще в детстве привык наблюдать, как люди выполняют два-три базовых ритуала, а потом безупречно имитировать те же самые действия. И сегодня утром этот талант меня выручил, поскольку, когда я выкарабкался из постели и побрел в ванную, в моей голове не было ничего, кроме слизи. Но если бы я не вызубрил наизусть, что надлежит делать каждое утро, мне, наверное, не удалось бы справиться. ТУпая боль сильнейшей простуды проникла во все кости и совершенно вытеснила из мозга способность думать.

Однако оставалась привычная схема действий, которые следовало делать поутру. Принять душ, побриться, почистить зубы, сесть за кухонный стол, где уже ожидала чашка кофе. Пока я пил его, чувствуя, как разгорается маленькая искорка жизни, Рита поставила передо мной тарелку с яичницей. Возможно, не без помощи кофе я вспомнил, как нужно с ней поступить, и неплохо справился. Когда я закончил, Рита достала две таблетки.

— Выпей, тебе будет намного лучше, когда они начнут… ох, посмотри на часы. Коди, Эстор, вы опоздаете!

Она долила мне кофе и заспешила по коридору. Я услышал, как она вытаскивает из постелей двух детей, которые не имели к тому никакого желания. Через минуту Коди и Эстор уселись за стол и получили свои порции. Коди автоматически принялся за еду, но Эстор уронила голову на руку и с отвращением уставилась на яичницу.

— Похоже на сопли, — констатировала она. — Я буду хлопья.

Капризы тоже входили в утренний ритуал. Эстор не желала есть все, что предлагала ей Рита. И мне показалось это до странности приятным, поскольку я знал, что произойдет дальше: Рита и дети отыграют по ежедневному сценарию, а я дождусь, когда таблетки окажут действие и вернут мне способность самостоятельно мыслить. До тех же пор не о чем беспокоиться. Ничего не нужно делать, только следовать схеме.

Глава 5

Шаблон оправдал себя и на работе. Тот же самый дежурный, сидевший за столом, кивнул, увидев мой пропуск; те же люди толпились в лифте, пока я ехал на второй этаж. И ожидавшая меня кофеварка, вероятнее всего, была той подлой машинкой, которая стояла здесь с начала времен. Почти успокоившись, из благодарности я даже попытался выпить кофе и при глотке привычно сделал испуганную гримасу. Ах, умиротворение скучной рутины.

Но, отвернувшись от кофеварки, вместо предполагаемого пустого пространства я обнаружил на своем пути посторонний объект так близко, что пришлось резко затормозить, и, разумеется, ядовитая жидкость из кружки забрызгала мне рубашку.

— Блин, — произнес посторонний объект, и я оторвал взгляд от дымящихся останков своей рубашки. Передо мной стояла Камилла Фигг, моя коллега по отделу. Этой коренастой, довольно заурядной и молчаливой даме было за тридцать, и сейчас она мучительно краснела — как всегда, когда мы виделись.

— Камилла!.. — сказал я, причем довольно любезно, учитывая тот факт, что, возможно, из-за нее моей относительно новой рубашке предстояло рассыпаться на волокна. Так или иначе, Камилла сделалась еще краснее.

— Прости, пожалуйста! — поспешно выпалила она и огляделась по сторонам, точно искала пути к бегству.

— Все в порядке, — заверил я, хотя, конечно, покривил душой. — Этот кофе безопаснее носить, чем пить.

— Я не… ну, ты понимаешь… это самое, — стала оправдываться Камилла и вскинула руку, желая то ли вернуть свои слова обратно, то ли стереть кофе с моей рубашки. В результате она просто потрясла рукой в воздухе и опустила голову. — Прости, — повторила она, нырнула в коридор и скрылась за углом.

Я тупо заморгал ей вслед. Нечто непривычное нарушило шаблон, и я понятия не имел, что это значит и как поступить. Но, поразмышляв несколько секунд, я просто отмахнулся от проблемы. Я простыл, а потому не обязан был искать смысл в необычном поведении Камиллы. Если я сказал или сделал что-нибудь странное, то вполне мог оправдаться воздействием таблеток. Я поставил кружку и пошел в туалет, в попытке спасти хотя бы несколько лоскутков рубашки.

Несколько минут оттирая кофе холодной водой, я так И не избавился от пятна. Бумажное полотенце распадалось на лохмотья, оставляя десятки маленьких мокрых катышков, но не производя никакого эффекта. Этот кофе — удивительная штука; вероятно, он частично состоит из краски, и тогда понятно, почему у него такой вкус. Наконец я сдался и по мере сил попытался высушить дело рук своих, после чего вышел из туалета в полусырой рубашке с пятном и зашагал в лабораторию, надеясь на профессиональное сочувствие Винса Мацуоки. Он с большой любовью и знанием дела относился к одежде. Но вместо утешения и совета касательно удаления пятен я обрел в лаборатории, притом в избытке, свою сестру Дебору, слонявшуюся за Винсом по пятам и, судя по всему, угрожавшую ему, пока он возился с содержимым маленького пакетика с уликами.

Прислонившись к стене, в углу стоял какой-то незнакомый тип, лет тридцати пяти, темноволосый, среднего сложения. Никто не пожелал его представить, и никакого оружия у него в руках не было, а потому я просто прошел мимо.

Деб посмотрела на меня и поприветствовала в своей любезной и очаровательной манере, точь-в-точь как я ожидал.

— Где тебя, блин, носило? — поинтересовалась она.

— В школе бальных танцев, — объяснил я. — На этой неделе мы учим танго. Не хочешь посмотреть?

Она скривилась и покачала головой.

— Иди сюда и займись делом вместо этого идиота.

— Прекрасно, я еще и идиот, — проворчал Вине и кивнул мне. — Попробуй сам поработать, когда Саймон Легри[5] уже отгрыз тебе ползада.

— Если только ползада, то неудивительно, что ты разволновался, — заметил я и вежливо спросил у Деб: — Я так понимаю, в деле Марти Клейна появилось нечто новенькое?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — ответила Дебора. — Но если этот хрен не оторвет зад от стула, мы никогда не узнаем.

Я заметил, что и Деб, и Вине предпочитают сравнения из области ниже пояса — честно говоря, не самый мой излюбленный способ начинать день. Но все мы должны проявлять терпимость друг к другу на рабочем месте, поэтому я решил на сей раз не комментировать.

— Что у тебя туг? — спросил я.

— Просто оберточная бумага, блин, — пояснил Вине. — Найдена на полу машины Клейна.

— От какой-то еды, — добавил незнакомец в углу.

Я посмотрел на него, потом на Дебору и поднял бровь. Она пожала плечами:

— Мой новый напарник. Алекс Дуарте.

— А, — протянул я. — Mucho gusto[6].

Дуарте пожал плечами.

— Ага, — отозвался он.

— От какой еды? — уточнил я.

Дебора скрипнула зубами.

— Вот это я как раз и пытаюсь выяснить, — повторила она. — Если мы узнаем, где Марта перекусил перед смертью, то последим за этим местом и, может быть, найдем гада.

Я подошел к Винсу, который доставал из пакета с уликами комок грязной вощеной бумаги.

— Он весь в жире, — сказал он. — На нем должны быть отпечатки пальцев. Сначала я хотел бы их поискать. Стандартная процедура.

— Придурок, у нас уже есть отпечатки Клейна, — возразила Дебора. — Мне нужен убийца.

Я посмотрел сквозь полиэтилен на застывший жир красновато-бурого оттенка; хотя обычно я не проявляю особого интереса к оберткам из-под еды, а потому вряд ли могу с уверенностью судить об этом предмете, но он показался мне знакомым. Я открыл пакет и тщательно понюхал. Благодаря таблеткам насморк наконец прекратился, а запах оказался сильным и недвусмысленным.

— Тако, — определил я.

— Будь здоров, — добавил Вине.

— Ты уверен? — спросила Дебора. — Это обертка из-под тако?

— Да, уверен, — сказал я. — Запах специй ни с чем не упутаешь.

Я приподнял пакетик и указал на крошечный желтый обломок, прилипший к бумаге:

— А вот и кусочек лепешки.

— Господи Боже, тако! — с ужасом произнес Вине. — И что?

— Ну что? — повторил Дуарте. — Может быть, из «Тако белл»?

— Тогда на обертке был бы логотип, — заметил я. — И потом, если не ошибаюсь, там заворачивают тако в желтую бумагу. Скорее всего она из какой-нибудь забегаловки поменьше. Или даже с лотка.

— Прекрасно, — одобрила Дебора. — Да в Майами их миллион.

— И везде продаются тако, — немедленно подхватил Вине. — Гадость!

Дебора посмотрела на него.

— Ты в курсе, что ты конченый идиот?

— Нет, не в курсе, — радостно отозвался Вине.

— Но почему именно тако? — спросил Дуарте. — В смысле, кому нужны дурацкие тако? В смысле, что тут такого?

— Может быть, Марта не нашел, где купить эмпанаду, — предположил я.

Дуарте тупо уставился на меня.

— Эмпа… чего?

— Ты можешь выяснить, откуда эта обертка? — спросила Деб. — Ну, там, исследовать специи, я не знаю…

— Деб, ради Бога, тако есть тако! Они, в общем, все одинаковые.

— А вот и нет, — возразила сестра. — Конкретно из-за этих тако убили копа.

— Тако-убийцы! — воскликнул Вине. — Отлично звучит.

— Может быть, есть какая-нибудь забегаловка, — начал я, и Дебора выжидающе посмотрела на меня. Я пожал плечами. — Ну, иногда новости распространяются, типа «у Мэнни классные гамбургеры» или в «Идальго» готовят лучшие в городе сандвичи «Медьяноче», и так далее.

— Да, но тако… — сказал Вине. — Я серьезно, ребята.

— Или, допустим, они самые дешевые, — продолжал я. — Или продавщица стоит за лотком в бикини.

— Я знаю такой лоток, — вмешался Дуарте. — Очень красивая женщина. В бикини. Они со своим лотком объезжают стройки, и она неплохо зарабатывает, вот уж поверьте. Только потому, что показывает сиськи.

— Не верю ни слову, — сказала Деб. — Почему сиськи всегда оказываются самым главным?

— Не всегда. Иногда задница, — заметил Вине, ловко возвращая нас к изначальной теме разговора. Я задумался, нет ли где-нибудь поблизости скрытой камеры. Может быть, какой-нибудь ведущий телешоу, ухмыляясь, выдает приз всякий раз, когда мы упоминаем задницу?

— Мы можем поспрашивать, — предложил Дуарте. — Вдруг кто-нибудь из наших детективов знает место, где продают хорошие тако.

— Или показывают сиськи, — ввернул Вине.

Дебора предпочла промолчать, но он почему-то не возблагодарил судьбу.

— Выжмите из этой бумажки все, что можно, — приказала сестра, развернулась и вышла. Дуарте выпрямился, кивнул нам и последовал за ней.

Я проводил обоих взглядом. Вине моргнул и заспешил прочь, что-то бормоча про реагент. Несколько секунд я сидел неподвижно. Рубашка еще не высохла, и я здорово злился на Камиллу Фигг. Она стояла прямо у меня за спиной, слишком близко по всем правилам безопасности, и я даже не представлял, зачем ей это понадобилось. А главное, почему я не почувствовал чье-то приближение к моей незащищенной спине? На месте Камиллы мог оказаться наркобарон с автоматом или сумасшедший садовник с мачете, да и вообще с каким угодно смертоносным оружием, под стать кружке проклятого кофе. Где ты, Темный Пассажир, когда ты действительно нужен? И теперь я сидел в холодной лаборатории в мокрой рубашке и почти не сомневался, что подрываю и без того хрупкое здоровье. И в подтверждение этого безрадостного вывода я почувствовал, как меня снова одолевает чих. Я едва успел добраться до салфетки, когда начался второй приступ. Таблетки от простуды… чушь какая. Они ничего не стоили. Как и все остальное в нашем жалком мире.

Прежде чем окончательно превратиться в жалкое месиво, истекающее слизью и полное жалости к самому себе, я вспомнил про чистую рубашку, висевшую позади стола. Я всегда держу ее поблизости, на случай какого-либо происшествия на работе. Я снял рубашку с плечиков и надел, а прежнюю, мокрую и залитую кофе, запихнул в полиэтиленовый пакет, чтобы забрать домой. Это была красивая «гуаябера» бежевого цвета с вышитыми вдоль кромки серебристыми гитарами. Я надеялся, Рита знает какой-нибудь волшебный трюк, чтобы удалить пятно.

Вине вернулся в лабораторию, и мы вместе взялись за работу. И постарались что было сил. Мы перепробовали все тесты, какие только могли: визуальные, химические и электронные, но не нашли ничего, способного вызвать довольную улыбку на лице Деборы. Сестра звонила нам трижды, проявив неслыханное самообладание. Но нам нечего было сказать. Я полагал, в обертке лежала тако, купленная на лотке, но, конечно, не рискнул бы подтвердить это под присягой.

К полудню таблетки перестали действовать, и я снова начал чихать. Я пытался не обращать на это внимания, но очень трудно выполнять тонкую работу, одновременно прижимая салфетку к носу, поэтому в конце концов сдался и сказал Винсу:

— Лучше я уйду, пока не засморкал все улики.

— Тако от этого хуже не становятся, — заметил тот.

Я в одиночестве пошел обедать в тайский ресторанчик возле аэропорта. Не то чтобы разглядывание старой обертки из-под тако внушило мне чувство голода, но я всегда полагал, что огромная миска пряного тайского супа способна бороться с простудой эффективнее, чем любые лекарства. Когда я доел суп, болезнетворные бактерии покинули мой организм вместе с потом, изгоняя простуду через поры в биосферу, где ей и надлежало находиться. Я почувствовал себя намного лучше и оставил чаевые, которые, возможно, несколько превышали норму. Но как только я вышел из ресторана и оказался на жаркой улице, у меня чуть не треснул череп от оглушительного чиха, и кости тут же отозвались такой болью, словно кто-то сжал мои суставы в тисках.

Счастье — это иллюзия. И тайский суп иногда — тоже. Я сдался, зашел в аптеку, купил еще таблеток и выпил сразу три. Когда я вернулся в лабораторию, пульсирующая боль в носу и в костях немного утихла. Не знаю, помог ли суп или таблетки, но мне показалось, я смогу пережить любое привычное страдание, назначенное судьбой. А поскольку я более или менее приготовился к неприятностям, ничего не случилось.

Остаток дня прошел без всяких событий. Используя наш громадный опыт, мы работали над довольно-таки слабой уликой, но к вечеру я выяснил лишь одно: Мацуока ненавидит мексиканскую кухню вообще, а не только тако.

— Если я поем эту дрянь, у меня отходят газы, — пожаловался он. — Сам понимаешь, в личной жизни от этого возникают проблемы.

— А я и не знал, что она у тебя есть, — заметил я. Под микроскопом лежал кусочек тако, и я рассматривал его в тщетной надежде обнаружить хотя бы крошечную подсказку, пока Вине изучал сальное пятно на обертке.

— Конечно, есть, — возразил он. — Я почти каждый вечер хожу на вечеринки. Я нашел волос.

— И что это за вечеринка?

— В смысле, я нашел волос на обертке. Что касается вечеринок, то я тщательно бреюсь. Целиком.

— Пожалуйста, без подробностей, — попросил я. — По-твоему, это нормально?

— Да, конечно, многие бреются.

— Я имею в виду волос на обертке. Кстати, он человеческий?

Вине посмотрел в микроскоп.

— По-моему, крысиный, — ответил он. — Вот еще одна причина, почему я не ем мексиканские блюда.

— Вине, — заметил я, — крысиные волосы не относятся к числу мексиканских специй. Они появляются, поскольку тако продают с какого-то паршивого лотка.

— Ну, не знаю, это ты у нас гурман, — сказал Вине. — Лично я предпочитаю стулья.

— Никогда не ел стулья. Что-нибудь еще?

— И столы. И настоящие столовые приборы.

— Что-нибудь еще есть на обертке? — спросил я, подавляя сильнейшее желание ткнуть Винса пальцем в глаз.

Тот пожал плечами:

— Просто жир.

И мне с моей крошкой тоже не повезло. Больше ничего не удалось выяснить, кроме того, что лепешку испекли из просеянной кукурузной муки и кое-каких неорганических добавок, видимо, консервантов. Мы провели все анализы, какие только можно сделать в лаборатории, не уничтожая обертку, и не нашли ничего интересного. Остроумие Винса также не поднялось на более высокую ступень, поэтому, когда я собрался уходить, в душе у меня не бурлила радость. Я отразил последнюю телефонную атаку Деборы, запер улики и зашагал к двери.

— Ты пошел за тако? — поинтересовался Вине, когда я взялся за ручку.

— Да, чтоб сунуть их тебе в задницу! — обрезал я. В конце концов, если где-то действительно выдавали приз за это слово, я имел право на попытку.

Глава 6

Я возвращался домой в час пик. Машина ползла очень медленно, меня агрессивно подрезали, а несколько раз я едва избежал столкновения. На обочине шоссе Пальметто горел пикап, а рядом, с почти скучающим видом, стоял Полуголый парень в джинсах и старой ковбойской шляпе. На спине у него виднелась огромная татуировка в виде орла, в руке — сигарета. Все притормаживали, чтобы взглянуть на горящую машину, и я слышал вой сирены и гудки — пожарные пытались протолкнуться среди праздных зевак. Как только я миновал пикап, из носа снова потекло; когда я через четверть часа добрался до дома, то чихал уже каждую минуту и череп при этом едва не взрывался.

— Доба! — провозгласил я, открывая дверь, и ответом послужил рев ракетных двигателей. Коди, вооружившись игровой приставкой, старательно уничтожал мировое зло с помощью массированной артиллерийской атаки. Он посмотрел на меня и снова перевел взгляд на экран. По меркам Коди, это являлось радушным приветствием.

— Где мама? — спросил я.

Он кивком указал в сторону кухни.

— Там.

Хорошие новости. Рита на кухне, значит, готовится что-то вкусное. Я по привычке потянул носом, готовясь учуять аромат, и напрасно, поскольку в ноздрях засвербило и последовала целая серия оглушительных взрывов, от которых я чуть не рухнул на колени.

— Декстер? — спросила Рита.

— Апчхи! — ответил я.

Она показалась в дверях в резиновых перчатках и с огромным ножом в руке.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Зачеб тебе бож и перчатки?

— Бож?.. Ах нож. Я готовлю суп, — сказала она, помахивая ножом. — С красным перцем, поэтому пришлось… только в твоей порции, потому что иначе Коди и Эстор откажутся есть…

— Ненавижу острую еду, — объявила Эстор, выходя из комнаты и плюхаясь на кушетку рядом с Коди. — Почему мы вообще должны есть суп?

— Можешь съесть хот-дог, — ответила Рита.

— Ненавижу хот-доги.

Рита нахмурилась и покачала головой. На лоб упала прядка волос.

— Значит, — сделала она вывод, — можешь лечь спать голодная.

Запястьем отведя волосы со лба, она вернулась на кухню.

Я проводил ее взглядом, слегка удивившись. Рита почти никогда не сердилась, и я даже не помнил, когда она в последний раз была резка с Эстор. Я чихнул, подошел к кушетке и встал позади.

— Хотя бы немножко постарайся не расстраивать маму, — посоветовал я.

— Не зарази меня, — предупредила она с нешуточной угрозой.

Я посмотрел на ее макушку, по которой мне почему-то захотелось стукнуть каким-нибудь плотницким инструментом. С другой стороны, я понимал: вразумлять ребенка столь прямолинейным и энергичным способом — это далеко не общепринятый метод в нашем обществе. Обществе, в которое я пытался вписаться. В любом случае вряд ли я мог винить Эстор в раздражительности и злобе, которые чувствовал сам. Даже Рита, казалось, поддалась общему упадку. Возможно, с летним дождем выпало нечто токсичное, заразив нас всех дурным настроением.

Поэтому я просто сделал глубокий вдох и покинул Эстор с ее прогрессирующим мрачным расположением духа. Я пошел на кухню проверить, способен ли мой нос учуять запах готовящегося супа, и остановился на пороге. Рита стояла у плиты спиной ко мне. Облачко ароматного (на вид) пара клубилось вокруг. Я сделал еще шажок и испытующе принюхался.

И конечно, чихнул. Получился потрясающий чих, очень громкий и особенно энергичный, В ПОЛНЫЙ голос, от души. Он напугал Риту, она взвилась на нескблько дюймов в воздух и уронила бокал, который держала в руках. Он разбился на полу у ее ног.

— Блин! — вскрикнула она. Еще одна необычная вспышка. Рита посмотрела на лужицу вина, подтекавшую под тапочку, потом перевела глаза на меня и, к моему огромному удивлению, покраснела. — Я только… — сказала она. — Я задумалась, когда готовила. Ты так неожиданно…

— Прости, — взмолился я. — Мне просто захотелось понюхать суп.

— Да, но в самом деле… — Рита отправилась в коридор и поспешно вернулась со шваброй и совком. — Иди посмотри, как там малышка, — попросила она, принимаясь сметать битое стекло. — Может быть, ей надо поменять подгузник.

Некоторое время я наблюдал, как Рита подметает пол. Щеки у, нее были пунцового цвета, и она старательно отводила взгляд. У меня возникло сильнейшее подозрение: здесь что-то не так. Но я решительно не понимал, в чем дело, сколько ни хлопал глазами и ни разевал рот. Наверное, я надеялся, что если смотреть достаточно долго, я получу какой-нибудь намек, например появятся субтитры или какой-нибудь тип в белом лабораторном халате протянет брошюру с объяснением на восьми языках и с диаграммами. Но ничего подобного не случилось, Рита склонялась над осколками, краснела и сметала битое стекло вместе с пролитым вином в совок, а я по-прежнему понятия не имел, почему и она, и остальные сегодня так странно ведут себя.

Поэтому я ушел с кухни и заглянул в спальню, где в кроватке лежала Лили-Энн. Она не вполне проснулась, но нервничала, дергала одной ногой и хмурилась, словно тоже подцепила непонятный вирус, от которого все вокруг злились. Я наклонился над ней и пощупал подгузник — он оказался полон и выпирал из-под маленькой пижамки. Я поднял Лили-Энн и перенес на столик. Она проснулась почти немедленно. Поменять подгузник стало немного труднее, но все-таки было приятно пообщаться с человеком, который на меня не огрызался.

Переодев Лили-Энн, я отнес ее в свой маленький кабинет, подальше от насупленных бровей и компьютерной жестокости, царившей в гостиной. Я сел за стол, держа малышку на коленях. Она играла шариковой ручкой, стуча ею по столу с похвальной сосредоточенностью и превосходным чувством ритма. Достав салфетку из коробки, я вытер нос и сказал себе, что простуда пройдет через пару дней, а потому нет причин считать ее чем-то большим, нежели маленьким неудобством. Все остальное прекрасно, чудесно, замечательно: птички кружатся вокруг и распевают песенки, и так семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Моя личная жизнь близка к идеалу, она находится в приятном равновесии с работой. Очень скоро я настигну одно маленькое облачко на горизонте, и тогда у меня будет дополнительный бесплатный праздник, чистое и незамутненное наслаждение.

Я взял список «хонд» и положил его перед собой. Три имени вычеркнуто. Если продвигаться нынешним неторопливым шагом, на поиски уйдет несколько недель. Я хотел закончить немедленно, разрубить узел, поэтому склонился над списком, словно между строк могла прятаться красноречивая подсказка. Когда я нагнулся к бумаге, Лили-Энн потянулась и постучала по ней ручкой.

— На-на-на, — сказала она и, разумеется, была права.

Надлежало проявлять терпение и осторожность. Я найду Свидетеля, спущу с него шкуру, и тогда все будет хорошо…

Я чихнул. Лили-Энн вздрогнула, схватила листок, помахала им у меня перед носом и порывисто швырнула на пол, а потом повернулась ко мне и просияла, очень довольная собой. Я кивком подтвердил ее мудрость. Заявление звучало недвусмысленно: «Перестань мечтать. У нас полно дел».

Но прежде чем мы успели привести в порядок налоговый кодекс, из коридора донесся очаровательный возглас.

— Декстер, дети! — позвала Рита. — Ужин готов!

Я посмотрел на Лили-Энн.

— Па, — сказала она. Я согласился.

И мы пошли ужинать.

* * *

Пятница прошла точно так же. Минувшую неделю было трудно назвать приятной, и я только порадовался, когда она наконец подошла к концу. Я собирался провести выходные дома, приканчивая простуду. Но сначала оставалось перетерпеть последние несколько часов на работе.

К полудню я уже проглотил шесть таблеток, извел полрулона бумажных полотенец и принялся за вторую половину, когда в лабораторию вошла Дебора. Мы с Винсом достигли той стадии, когда больше ничего нельзя было поделать с оберткой из-под тако. Поскольку он отказался тянуть соломинки и бороться за честь сообщить об этом Деборе, мне пришлось самому позвонить ей и сказать, что мы не добились никакого результата.

— Черт! — провозгласила она, еще не успев войти. — Я так надеялась что-нибудь от вас получить!

— Может быть, успокоительное? — предложил Вине, и в кои-то веки я согласился с ним.

Дебора посмотрела на него, потом на меня, и я задумался: хватит ли у нас времени добежать до бомбоубежища? Но сестра не успела нанести кому-нибудь из нас тяжкие телесные повреждения, поскольку в дверях послышалось шарканье, и мы все оглянулись. Там стояла Камилла Фшт. Она уставилась на меня, покраснела, обвела взглядом присутствующих и произнесла:

— О! Я даже не извинилась.

Она кашлянула и заспешила прочь по коридору, прежде чем кто-либо осознал, что она сказала и как теперь быть.

Я вновь посмотрел на Дебору, ожидая наконец взрыва. Но, к моему удивлению, сестра не схватилась за табельное оружие и даже не попыталась врезать кому-нибудь в плечо. Дебора глубоко вздохнула и заметно успокоилась.

— Парни, — проговорила она, — у меня дурное предчувствие насчет этого типа. Насчет психа, который убил Марта Клейна.

Вине открыл рот, явно собираясь сказать нечто, с его точки зрения, остроумное. Но Дебора взглянула на него, и он предпочел промолчать.

— Я думаю, он повторит, причем скоро, — продолжила Деб. — Весь отдел так считает. Они думают, это что-то вроде призрака, вроде Фредди Крюгера. Ребята перепугались и ждут, что я найду убийцу. Но у меня ничего нет, кроме одной-единственной маленькой зацепки. Дурацкая обертка из-под тако. — Она пожала плечами. — Конечно, это немного, но других вариантов нет, и я… пожалуйста, парни… Деке… вы ведь можете что-нибудь сделать? Хоть что-нибудь?

На ее лице читалась мольба, и я не сомневался: Дебора искренне и неподдельно нас упрашивает. Вине посмотрел на меня с тревожной гримасой. По части искренности у него было плоховато, кроме того, он слишком нервничал, чтобы говорить, а стало быть, мне предстояло взять неприятную миссию на себя.

— Деб, — начал я, — нам бы тоже очень хотелось поймать этого типа. Но мы зашли в тупик. Обертка — самая обычная, из какой-нибудь закусочной. Крошек осталось слишком мало, чтобы делать определенные выводы, помимо того, что в обертке были тако, да и то не поручусь. Ни отпечатков, ни других улик. Ничего. Мы не умеем творить чудеса.

Сказав про чудеса, я немедленно вспомнил клоуна, прочно привязанного скотчем к столу, но решительно отодвинул это приятное воспоминание и попытался сосредоточиться на Деборе.

— Прости. — Моя искренность была лишь наполовину наигранной. Неплохой результат. — Мы сделали все, что могли.

Дебора долго смотрела на меня. Она снова глубоко вздохнула, взглянула на Винса и медленно покачала головой.

— Ну ладно, — произнесла она. — Тогда, значит, просто будем ждать следующего раза и надеяться на везение.

Она развернулась и вышла из лаборатории — в три раза медленнее, чем вошла.

— Ого, — вполголоса сказал Вине, когда Дебора скрылась. — Я ее никогда такой не видел. — Он покачал головой. — Просто жуть.

— Наверное, она переживает из-за этой истории, — пояснил я.

— Нет, проблема в самой Деб, — возразил Вине. — Она изменилась. Она стала как будто мягче после того, как родила.

Я мог бы заметить, что по степени мягкости Деборе далеко до детектива Клейна, но счел это неудачной шуткой. В любом случае Вине не ошибся. Дебора действительно стала женственнее после рождения сына — Николаса. Ребенком ее наградил на прощание Кайл Чатски, долговременный бойфренд Деборы, который исчез с горизонта, осознав собственное ничтожество. Николас был на несколько месяцев младше Лили-Энн — довольно милый парнишка, хотя по сравнению с Лили-Энн он казался слегка заторможенным и далеко не таким красивым.

Но Дебора его обожала, что вполне естественно, и после родов словно и впрямь слегка подобрела, хотя я бы предпочел временами получать ужасающие тычки от привычной Деб, нежели видеть ее похожей на сдувшийся шарик. Но даже ее свежеприобретенная чувствительность не обратила камни в хлебы — мы действительно не смогли ничего выяснить, кроме того, что уже было известно. Обертка, найденная на полу машины, — не такая уж замечательная зацепка; а больше у нас ничего не имелось, и новые улики не собирались появляться благодаря исключительно силе нашего желания.

Остаток дня я провел, обдумывая проблему и пытаясь найти какой-нибудь ловкий и остроумный способ извлечь из обертки побольше информации, но тщетно. Я хорошо выполняю свою работу, мне есть чем гордиться в профессиональном плане, и я предпочел бы видеть сестру счастливой и успешной. Но мне не удалось продвинуться дальше, чем до сих пор. Это становилось неприятным открытием, умаляло чувство личностной значимости и усиливало ощущение, что жизнь — паршивая собака, заслужившая хорошего пинка.

К пяти часам я охотно покинул мир разочарований и стресса и отправился домой, предвкушая отдых и восстановление сил в выходные. Езда была хуже, чем обычно; что вы хотите — вечер пятницы. Как всегда, преобладали жестокость и гнев, но с ноткой радости, словно люди собрали все силы, оставшиеся после рабочей недели, и употребили их на то, чтобы причинить окружающим как можно больше неприятностей по пути домой. На шоссе Долфин бензовоз врезался в микроавтобус из дома престарелых. Обе машины ехали со скоростью всего пять миль в час, но задняя часть микроавтобуса тем не менее пострадала от удара, и вдобавок он помял старую «тойоту» с одной-единственной нормальной покрышкой и тремя баллонами.

Я прополз мимо в длинной медлительной веренице машин, из которых доносились ободрительные возгласы в адрес водителя бензовоза, который орал на четверых пассажиров «тойоты» и на кучку перепуганных стариков из микроавтобуса, жавшихся друг к другу на обочине. Машины то останавливались напрочь, то опять ползли вперед. Прежде чем съехать на шоссе Дикси, я увидел еще две аварии, но каким-то чудом благодаря опыту, многолетней практике и необъяснимой удаче добрался до дома без серьезных повреждений.

Я остановил машину рядом с джипом двухлетней давности, уже стоявшим перед домом. Мой брат Брайан, как всегда в пятницу вечером, приехал на семейный ужин. Мы привыкли к этой традиции за последний год, с тех пор как Брайан объявился и возжелал лишь одного — общения со мной, своим единственным оставшимся в живых родственником. Он уже подружился с Коди и Эстор, поскольку они знали, кто он на самом деле — холодный и безжалостный убийца, точь-в-точь как я. Они тоже хотели стать такими. Рига, выказывая все ту же способность к здравому суждению в отношении мужчин, которая привела ее к двум последовательным бракам с чудовищами, проглотила безбожную лесть Брайана и решила, будто он отличный парень. Что касается меня… Я по-прежнему не до конца верил, что у Брайана нет никаких скрытых мотивов ошиваться здесь, но он, в конце концов, являлся моим братом, а семья есть семья. Родственников не выбирают. В лучшем случае их удается пережить, что особенно актуально в нашем роду.

Лили-Энн сидела в манеже рядом с кушеткой, а Брайан — рядом с Ритой. Оба вели какой-то серьезный разговор. Они подняли головы при моем появлении, и почему-то мне показалось, будто на Ритином лице, когда она меня увидела, возникло виноватое выражение. Разгадать Брайана, впрочем, не удалось. Он уж точно не чувствовал за собой никакой вины, а потому просто улыбнулся в знак приветствия, лучезарно и фальшиво.

— Привет, брат, — сказал Брайан.

— Декстер… — Рита поспешно встала и подошла ко мне, чтобы быстренько обнять и поцеловать в щеку. — Мы с Брайаном просто разговаривали, — продолжала она, словно я мог заподозрить, что они практикуют любительскую нейрохирургию на ком-нибудь из соседей.

— Чудесно, — отозвался я и, не успев ничего более добавить, чихнул.

Рита отпрыгнула, так что на нее почти не попало.

— Сейчас принесу салфетки, — сказала она и пошла в ванную.

Я вытер нос рукавом, сел в свободное кресло и посмотрел на брата, а он на меня. Брайан недавно нашел работу в большой канадской риелторской фирме, скупавшей дома в южной Флориде. В его обязанности входило посещать людей, не уплативших по закладным, и убеждать их съехать поскорее. Как правило, это делается с помощью взятки тысячи в полторы долларов; тогда бывший владелец позволяет фирме завладеть собственностью и перепродать ее. Я говорю «как правило», поскольку в последнее время Брайан выглядел вполне преуспевающим и счастливым, и я подозревал, что он прикарманивает фонды, отпущенные на взятки, и использует куда менее привычные способы. В конце концов, если у бывшего хозяина истек срок по закладной, обычно он и сам предпочитает на некоторое время исчезнуть — так почему бы Брайану не помочь этому персонажу?

Конечно, у меня не было доказательств, да и не мое это дело, какова у брата личная жизнь, лишь бы он приходил в гости с чистыми руками и хорошо вел себя за столом. Тем не менее я надеялся, что он отказался от своего вычурного стиля и соблюдал осторожность.

— Как дела? — вежливо поинтересовался я.

— Чудесно, — ответил он. — Все говорят, рынок стабилизируется, но лично я этого не вижу. Мне в Майами хорошо, как никогда.

Я любезно улыбнулся, просто чтобы продемонстрировать брату, как выглядит по-настоящему классная фальшивая улыбка. Рита вернулась с салфетками.

— Держи, — сказала она, всучив мне пачку. — Просто носи их с собой и… Черт возьми, уже пора… — И Рита исчезла вновь, на сей раз на кухне.

Мы с Брайаном смотрели ей вслед с одинаковым выражением: ошарашенности и удивления.

— Чудесная женщина, — заметил брат. — Тебе повезло, Декстер.

— Молись, чтоб она не услышала, — отозвался я. — Рита решит, будто ты завидуешь. А у нее есть незамужние подружки.

Брайан явно испугался.

— Блин, а я об этом и не подумал. Она действительно может попытаться… э… так сказать, устроить мою личную жизнь?

— Ты и оглянуться не успеешь, — заверил я. — Она считает, что брак — это естественное состояние мужчины.

— А ты как считаешь?

— Многое можно сказать в пользу домашнего очага, — заметил я. — Думаю, Рита порадовалась бы, увидев, как ты вкушаешь семейное счастье.

— О Господи, — произнес Брайан и задумчиво посмотрел на меня, окинув взглядом с головы до ног. — То есть, — продолжил он, — ты, кажется, не против?

— Нуда, кажется, — ответил я.

— Значит, нет? — допытывался Брайан, высоко поднимая брови.

— Не знаю, — сказал я. — Честно говоря, мне нравится. Просто в последнее время…

— Свет потускнел, а вкус притупился? — подсказал он.

— "Шла того, — признался я, хотя, честно говоря, подозревал, что он просто издевается.

Но Брайан снова посмотрел на меня очень серьезно и в кои-то веки не с фальшивым выражением лица. Его слова также звучали вполне искренне.

— Может, однажды выберешься со мной поразвлечься? — негромко предложил он. — Устроим развеселый мальчишник. Рита не станет возражать.

Не приходилось сомневаться, что он имеет в виду. Брайан признавал развлечения лишь одного сорта и давно мечтал разделить их со своим единственным родственником, с которым его многое сближало, — мы были братьями не только по крови, но и по оружию. Честно говоря, идея казалась почти непреодолимо притягательной, но… но…

— Почему бы нет, братец? — негромко спросил Брайан, подаваясь вперед с неподдельно убедительным выражением лица. — Почему?

Я смотрел на него, разрываясь между двумя побуждениями — либо немедля принять приглашение, либо оттолкнуть брата и, возможно, воздев руки, воскликнуть: «Изыди, Брианус!» Но прежде чем я успел к чему-либо склониться, вмешалась сама жизнь, как обычно и бывает, приняв решение за меня.

— Декстер! — закричала из коридора Эстор со всей яростью сварливой одиннадцатилетней девчонки. — Помоги мне с математикой! Иди сюда быстро!

Я посмотрел на Брайана и покачал головой:

— Извини, братец.

Он откинулся на спинку дивана и улыбнулся привычной поддельной улыбкой:

— Мм… Домашний рай.

Я встал и пошел помогать Эстор.

Глава 7

Эстор сидела в комнате, которую делила с Коди. Она согнулась над книжкой, положенной на комод, который служил им обоим столом. Выражение ее лица, возможно, некогда выражало глубокую сосредоточенность, затем переродилось в раздраженную гримасу, от которой уже оставалось недалеко до злобно-угрожающего вида. Она обернулась, когда я вошел.

— Вот идиотство! — прорычала она с такой яростью, что я подумал, не сбегать ли за оружием. — Вообще никакого смысла не вижу.

— Не надо произносить таких слов, — сказал я, но довольно миролюбиво, поскольку не сомневался: Эстор пойдет в атаку, как только я повышу голос.

— Каких слов? Про «не вижу смысла»? — Она презрительно усмехнулась. — Вот уж чего в этой дурацкой книжке точно нет!

Эстор захлопнула учебник и плюхнулась в кресло, скрестив руки на груди.

— Дерьмовая книжка, — сказала она, искоса поглядывая на меня и проверяя, простят ли ей нехорошее слово. Я сделал вид, будто ничего не слышал, подошел, встал рядом и предложил:

— Давай посмотрим.

Эстор покачала головой, не поднимая глаз.

— Бессмысленное тупое дерьмо, — пробормотала она.

Я почувствовал, как приближается чих, и полез за салфеткой. По-прежнему не глядя на меня, Эстор предупредила:

— И если я от тебя заражусь, то, честное слово…

Она не договорила, что именно произойдет, но, судя

по тону, ничего приятного.

Я сунул салфетку в карман, склонился над столом и открыл учебник.

— Ты не заразишься, я принимаю витамин С, — успокоил я ее, все еще пытаясь говорить беззаботно, рассудительно и терпеливо. — На какой мы странице?

— Мне вообще не понадобится эта фигня, когда я вырасту, — буркнула Эстор.

— Может быть, — согласился я. — Но сейчас она тебе нужна.

Она стиснула зубы и промолчала, поэтому я слегка нажал.

— Эстор, ты вечно хочешь сидеть в шестом классе?

— Ненавижу шестой класс, — прошипела она.

— Единственный способ с ним покончить — написать годовую контрольную. Значит, придется все это выучить.

— Глупо, — заметила она, но, казалось, слегка остыла.

— Ты-то не глупа, а значит, справишься. Ну, давай посмотрим.

Эстор сопротивлялась еще минуту, но я наконец заставил ее открыть нужную страницу. Проблема оказалась относительно простой — система координат, и, как только Эстор успокоилась, я с легкостью все ей объяснил. Мне всегда хорошо давалась математика, такая незатейливая по сравнению с попытками постичь человеческое поведение. Эстор хоть и не отличалась природными склонностями к вычислениям, зато быстро соображала. Закрыв наконец учебник, она сделалась намного спокойнее и довольнее, поэтому я решил еще немного попытать счастья и побеседовать о другом неотложном деле.

— Эстор, — сказал я, и, должно быть, в моем голосе невольно прозвучало «я взрослый а потому слушай», так как она немедленно взглянула на меня с тревогой. — Твоя мама попросила поговорить с тобой про скобки.

— Она хочет испортить мою жизнь! — заявила Эстор, прямо с низкого старта достигая внушительного уровня предпубертатной ярости. — Я буду страшная, и никто не захочет на меня смотреть!

— Ты не будешь страшная, — возразил я.

— Мне наденут ужасные железные штуки на зубы! — закричала она. — Это просто кошмар!

— Лучше побыть страшной несколько месяцев сейчас, чем остаться такой на всю жизнь, — намекнул я. — Выбор очень прост.

— Почему нельзя просто сделать операцию? — застонала Эстор. — Разобраться раз и навсегда. Заодно несколько дней посижу дома.

— Потому что так не бывает.

— Значит, по-любому плохо! Все будут смеяться и говорить, будто я похожа на киборга!

— Почему ты так думаешь?

Эстор устремила на меня презрительный взгляд, достойный взрослого.

— Ты что, не учился в школе?

Она была права, но развивать тему я не стал.

— Ты в школе не навечно, — сказал я, — и скобки — тоже не навсегда. Когда их снимут, у тебя будут идеальные зубы и потрясающая улыбка.

— Какая мне разница, я все равно не улыбаюсь, — проворчала Эстор.

— Но рано или поздно повод появится, — заверил я. — Когда ты немножко подрастешь, то начнешь ходить на дискотеки и сверкать шикарной улыбкой. Нужно мыслить в перспективе…

— В перспективе! — сердито повторила Эстор, точно услышала непристойность. — В перспективе я целый год буду ходить уродкой, и никто об этом никогда не забудет! Даже в сорок лет я останусь Девочкой с Кошмарными Скобками!

У меня задвигались губы, но слова с них так и не сорвались. Эстор была не права по многим пунктам, и я даже не знал, с чего начать, но в любом случае она окружила себя такой высокой стеной горя и гнева, что всякие возражения лишь подлили бы масла в огонь.

Однако, к счастью для моей репутации миротворца, прежде чем я успел произнести что-либо и подавиться собственными словами, из коридора донесся громкий голос Риты:

— Декстер, Эстор! Идите ужинать!

Я еще не успел закрыть рот, как Эстор встала и вышла. Так закончился маленький душеспасительный разговор про скобки.

Я проснулся утром в понедельник от собственного чиха. Ощущение было такое, словно турецкий тяжеловес Все выходные дробил косточки в моем теле. Еще не окончательно проснувшись, я решил, что маньяк, который при помощи молотка превратил детектива Клейна в кашу, каким-то образом пробрался в мою спальню и обработал меня, пока я спал. Но потом я услышал шум воды в туалете. Рита пронеслась через комнату, выскочила в коридор и отправилась на кухню; нормальная жизнь кое-как вставала на ноги и, ковыляя, двинулась навстречу новому дню.

Я потянулся, и боль в суставах потянулась вместе со мной. Я подумал, не она ли внушила мне сочувствие к Клейну. В этом ощущалось что-то странное, раньше я никогда не страдал от подобной душевной слабости, и даже преображающая магия Лили-Энн не сумела в мгновение ока превратить меня в тонкокожего сентиментального филантропа. Должно быть, подсознание забавлялось игрой «соедини все точки».

Тем не менее, встав и приступив к утренним делам (в том числе к исправному чиханию каждую минуту), я осознал, что постоянно размышляю о случившемся. Кожа Клейна не была повреждена; к нему применили значительную силу, но не пролили ни капли крови. Я догадался — и Пассажир одобрительно зашипел, — что Клейн оставался в сознании, пока кто-то поочередно крушил его кости. Он прочувствовал каждый хруст и треск, каждый мучительный удар молотка, пока после впечатляющей агонии не получил достаточно внутренних повреждений, чтобы наконец умереть. Мне показалось, это гораздо хуже простуды. Ничего веселого, особенно для Клейна.

Но, несмотря на мое отвращение и на презрение Темного Пассажира, я действительно начал ощущать внутри своего черепа шевеление вялых пальцев сострадания — да, сострадания, но не к Клейну. Сочувствие, от которого в голове словно извивались щупальца, относилось к палачу Клейна. Конечно, это глупо, но тем не менее послышался едва разборчивый шепоток: мол, я возражал против смерти Клейна, поскольку кто-то использовал неправильный инструмент. В конце концов, не постарался ли я сам, чтобы Валентайн не терял сознания и хорошенько оценил уделенное ему внимание? Конечно, Валентайн, имевший привычку приставать к мальчикам и убивать их, заслужил смерть, но разве есть в мире совершенно невинные люди? Не исключено, что детектив Клейн обманывал налоговую службу или бил жену, а может быть, жевал, не закрывая рта. Возможно, он вполне заслужил то, что сделал с ним так называемый маньяк. И, честно говоря, кто скажет, будто мои поступки хоть чем-то лучше?

Я слишком хорошо понимал, что этот неприятный разговор несправедлив по многим причинам, но тем не менее недовольное бормотание продолжалось на заднем плане, пока я ел завтрак, чихал, собирался на работу, чихал и, наконец, выпив две таблетки, вышел за дверь. Апчхи. Я не мог избавиться от нелепого ощущения, что сам виновен ничуть не меньше, а возможно, намного больше, поскольку Клейн покуда оставался единственной жертвой убийцы, а у меня в шкатулке из розового дерева лежали пятьдесят два стеклышка, и на каждом — капелька крови — в память о навеки ушедшем товарище по играм. Неужели я в пятьдесят два раза хуже?

Конечно, это нелепо. Сделанное мной — полностью оправдано, освящено кодексом святого Гарри и направлено на благо общества, не говоря уже о том, что очень весело. Но я оказался так погружен в созерцание собственного пупка, что инстинкт самосохранения развеял туман эгоизма, лишь когда я въехал на шоссе 1 и влился в поток транспорта на Пальметто. Инстинкт издавал предупреждающее тихое, но достаточно упорное шипение и наконец привлек мое внимание. Когда я прислушался, оно обрело форму одной-единственной и совершенно отчетливой мысли.

«Кто-то за мной наблюдает».

Не знаю, с чего я это взял, но факт оставался фактом: я физически чувствовал чей-то взгляд, точно по моей шее сзади водили острым как бритва кончиком ножа. Ощущение было такое же несомненное и недвусмысленное, как солнечный свет. Кто-то наблюдал за мной, именно за мной, и отнюдь не имел в виду мои интересы.

Разум напоминал: я в Майами, в утренний час пик, когда почти любой человек способен смотреть на меня с отвращением и ненавистью по какой угодно причине — может быть, ему не нравится моя машина или я похож на его школьного учителя алгебры. Но что бы там ни твердил Рассудок, Осторожность отвечала: не важно, почему за тобой наблюдают. Главное — это происходит. Кто-то следил за мной, замышляя недоброе, и нужно было выяснить кто.

Неторопливо и непринужденно я осмотрелся. Я находился в середине абсолютно нормальной утренней пробки, неотличимой от остальных пробок, образовывавшихся здесь каждое утро. Справа от меня — две полосы машин. Ближе всего — потрепанная «импара», а за ней — старый «форд» с брезентовым верхом. За ними тянулись «тойоты», джипы и «БМВ», и каждый предыдущий таил в себе не больше угрозы, чем следующий.

Я снова посмотрел вперед, продвинулся на несколько дюймов, медленно обернулся, чтобы взглянуть налево…

…и прежде чем моя голова успела повернуться, послышался визг покрышек и дружный хор гудков. Какая-то старая «хонда» резко вырулила с магистрали на съезд, вернулась на шоссе 1 и помчалась в северном направлении, проскочив на желтый свет и исчезнув в переулке. Глядя вслед, я заметил левый габарит, болтающийся под странным углом, и «родимое пятно» на багажнике.

Я смотрел на нее до тех пор, пока стоявшие позади водители не начали сигналить, и уверял себя в чистейшем совпадении. Я хорошо знал, сколько в Майами старых «хонд» — все они числились в моем списке. До сих пор я лично повидал только восемь, возможно, мне попалась одна из непроверенных. Я пытался убедить себя, что какой-то идиот вдруг передумал и решил поехать на рабоїу другой дорогой. Ну или внезапно вспомнил о включенной кофеварке или забытом дома диске с презентацией.

Не важно, сколько веских банальных поводов я придумал, оправдывая поведение владельца «хонды». Иная, темная, уверенность продолжала возражать, спокойно, обоснованно и настойчиво заверяя: кто бы ни сидел за рулем машины, он смотрел на меня и замышлял недоброе, а когда я обернулся, он удрал, словно за ним гнались демоны, и мы прекрасно поняли, что это значит на самом деле.

Завтрак начал жечь мне желудок, руки сделались липкими от пота. Неужели это правда? Неужели есть некоторая вероятность, будто человек, наблюдавший за мной в ту ночь, выследил меня и узнал номер моей машины задолго до того, как я успел найти его… и теперь я под наблюдением? Безумная, до идиотизма неправдоподобная версия, все шансы — не в ее пользу, нелепо, немыслимо, просто невозможно поверить… но неужели правда?

Я стал размышлять. Нет никакой связи между Декстером Морганом, парнем из следственного отдела, и домом, где закончился путь Валентайна. Я приехал и уехал на машине Валентайна, и меня не видели, когда я удирал. Значит, пойти по следу невозможно, так как никакого следа не осталось.

Значит, магические способности или совпадение. Хотя я не возражаю против Гарри Поттера, второе все-таки казалось вероятнее. Тем более от заброшенного дома до того места, где Пальметто пересекало шоссе 1, было чуть больше мили. Я уже предполагал, что мой Свидетель жил втом же самом районе, а значит, он почти неизбежно ездил на работу по шоссе 1, а затем по Пальметто. У большинства людей работа начинается примерно в одинаковое время, и все местные едут одной и той же дорогой. Это до боли очевидно, и именно поэтому каждое утро здесь неизменная пробка. Следовательно, наша встреча — не настолько безумное совпадение, как показалось сначала. На самом деле очень даже вероятно, что мы оба ездили одним путем в течение достаточно долгого времени, то есть рано или поздно он должен был увидеть мою машину и меня.

И увидел. Причем на сей раз у него появилась возможность рассмотреть меня получше. Я тщетно пытался определить, долго ли он мной любовался. Машины то трогались с места, то останавливались, причем «останавливались» — ключевое слово, и порой стояли минуты по две. Оставалось лишь гадать, сколько времени он смотрел на меня, зная, что это я. Скорее всего несколько секунд, если доверять внутреннему сигналу тревоги.

Тем не менее этого вполне достаточно, чтобы запомнить марку и цвет моей машины, записать номер и бог весть что еще. Мне-то хорошо известно, как можно распорядиться даже половиной этой информации; зная мой номер, он, разумеется, будет искать меня. А станет ли? До сих пор Свидетель только бегал. Действительно ли он собирался идти по следу, а потом материализоваться на пороге моего дома с мясницким ножом? На его месте я бы так и поступил — но он-то не Декстер. Я прекрасно владел компьютером, и к моим услугам были ресурсы, недоступные большинству смертных, но я пользовался ими, чтобы совершать такие дела, которые не делал больше никто. Декстер — только один, и Свидетель — не Декстер. Кем бы ни был этот человек, он уж точно не похож на меня. Тем не менее я понятия не имел, каков он и на что способен, и тщетно уверял себя, будто никакой подлинной опасности нет. И все же не мог избавиться от подспудного ощущения тревоги: Свидетель что-то замышляет. Голос холодного рассудка вынужденно замолчал, заглушённый воплями отчаянного ужаса, заполонившими мозг. Незнакомец снова столкнулся со мной и раскрыл тайну моей повсед невной личности. Я чувствовал себя беспомощным и уязвимым, как никогда в жизни.

Я даже не помню, как въехал на Пальметто и двинулся дальше, и лишь благодаря чистейшей случайности утренний поток машин не расплющил меня, как заблудившегося опоссума. Добравшись до работы, я немного успокоился, достаточно д ля того, чтобы придать лицу убедительное выражение. Но ручеек тревоги вновь зажурчал в подсознании, уже на грани паники.

К счастью для жалких остатков моего душевного равновесия, мне не пришлось долго предаваться собственным мелким заботам. Я еще не успел заняться привычными утренними делами, когда меня отвлекла влетевшая в лабораторию Дебора со своим новым напарником Дуарте на буксире.

— Так, — сказала она, словно продолжая прерванный разговор, — значит, у этого типа должен быть послужной список. Из ниоткуда такое не берется, правильно? Что-нибудь наверняка уже бывало раньше.

Я чихнул и захлопал глазами. Не самый обстоятельный ответ. Но поскольку я был погружен в собственные горести, понадобилось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.

— Мы говорим об убийце детектива Клейна? — уточнил я.

Дебора нетерпеливо выдохнула.

— Блин, Деке, о чем еще, по-твоему, я могу говорить?

— О НАСКАР, — ответил я. — Если не ошибаюсь, в выходные состоялись большие гонки.

— Не строй из себя черт знает что! — отрезала она. — Мне нужно знать.

Я мог бы заметить, что выражение «черт знает что» больше подходит человеку, который, ворвавшись в кабинет к брату утром в понедельник, забывает даже поприветствовать его и поинтересоваться, как прошли выходные. Но я хорошо знал, что Деб не терпит никаких намеков на рабочий этикет, а потому решил воздержаться от комментариев.

— Наверное, ты права, — согласился я. — Такие штуки обычно являются завершением долгого процесса, который начинается совсем с другого… сама понимаешь. С ситуаций, которые привлекают к человеку внимание.

— С каких? — полюбопытствовал Дуарте.

Я помедлил. Почему-то мне стало неловко, наверное, меня смутило присутствие постороннего; я в принципе не люблю об этом говорить, даже с Деб, это слишком личное. Я постарался заполнить паузу, схватив салфетку и вытерев нос, но оба продолжали заинтересованно смотреть на меня, как две собаки в ожидании лакомства. Ничего не оставалось, кроме как двинуться дальше.

— Ну, — сказал я, бросая салфетку в мусорное ведро, — чаще всего такие люди начинают, например… с домашних животных. В детстве. Лет в двенадцать. Они убивают собачек, кошек и все такое. Э… просто экспериментируют. Ищут правильное ощущение. Ну и… сами понимаете. Кто-нибудь из членов семьи или сосед находит мертвое животное. Тогда парня ловят и арестовывают.

— И появляется первая запись, — сделала вывод Деб.

— Возможно, — подтвердил я. — Но если наш друг действительно вписывается в схему, такое могло происходить в детстве, и им занималась инспекция по делам несовершеннолетних. Следовательно, материалы дела конфиденциальны. Нельзя просто взять и попросить судью выдать тебе закрытый документ.

— Все лучше, чем ничего, — энергично заметила Дебора. — А теперь подскажи, как развить тему.

— Деб, — запротестовал я, — у меня нет ничего… — Я снова чихнул. — Кроме простуды.

— Блин, неужели ты не можешь придумать какую-нибудь зацепку?

Я посмотрел на нее, потом на Дуарте, и ощущение неловкости усилилось, смешавшись с раздражением.

— Как?!

Дуарте пожал плечами.

— Деб говорит, ты вроде как профилировщик-любитель, — сказал он.

Я удивился и слегка разозлился: какого черта Дебора проболталась Дуарте? Мой так называемый талант по составлению психологических портретов — нечто глубоко личное, им я обязан непосредственному общению с социопатами наподобие самого себя. Но Дебора все-таки проговорилась, поскольку, возможно, доверяла Дуарте. Во всяком случае, деваться было некуда.

— А, да, — наконец выдавил я. — Mds о menos[7].

Дуарте покачал головой:

— Это что, да или нет?

Я посмотрел на Деб, и, честное слово, она ухмыльнулась.

— Алекс не говорит по-испански, — пояснила она.

— О…

— Алекс знает французский, — продолжила Деб, глядя на него с грубоватой нежностью.

Мне стало совсем неловко, поскольку я совершил грубую ошибку, предположив, будто всякий житель Майами с кубинской фамилией обязан говорить по-испански. Однако благодаря этому я получил еще одну подсказку, отчего Деборе нравился ее новый напарник. Она учила в школе французский, бог весть почему, хотя мы росли в Городе, где на испанском говорили чаще, чем на английском, а французский был бесполезнее прошлогоднего снега. И хотя в Майами становилось все больше гаитян, они говорили на креольском, который походил на французский не больше, чем на китайский.

И вот Деб нашла родственную душу, и, несомненно, они привязались друг к другу. Бесспорно, нормальный человек почувствовал бы теплый прилив радостного удовлетворения при мысли о том, что у сестры благоприятная ситуация на работе, но речь-то шла обо мне, а я ничего не ощутил. Кроме раздражения и тревоги.

— Ну, bonne chance[8], — сказал я. — Однако если вы поговорите с судьей даже по-французски, он вряд ли выдаст вам дело, некогда заведенное на подростка. Тем более мы не знаем, чьи документы нам нужны.

Дебора перестала смотреть на Дуарте с тошнотворной нежностью.

— Блин, — произнесла она, — я не могу просто сидеть и ждать у моря погоды.

— Возможно, и не придется, — заметил я. — Почти уверен, он нападет еще раз.

Деб долго смотрела на меня, прежде чем кивнуть.

— Да, — согласилась сестра, — я тоже в этом уверена. Она покачала головой, взглянула на Дуарте и вышла.

Он последовал за ней, а я чихнул.

— Gesundheit[9], — сказал я самому себе, но лучше мне не стало.

Глава 8

В течение следующих нескольких дней я снова занимался охотой на «хонду». Каждый вечер я, немного задержавшись на работе, намечал себе очередной адрес и отправлялся туда на машине, если идти пешком оказывалось слишком далеко. Я возвращался домой, только когда становилось уже совсем темно и невозможно было ничего разглядеть, проходил мимо семейного стола и запирался в ванной, не говоря ни слова, с каждым вечером все более удрученный.

На третий вечер интенсивных поисков я вошел в дом в поту с головы до ног и понял, что Рита смотрит на меня, оглядывая сверху донизу, словно пытается обнаружить какой-то изъян. Я остановился и спросил:

— Что?

Она подняла глаза и покраснела.

— Ничего… просто уже поздно, и ты весь мокрый… я подумала… правда ничего.

— Я бегал, — объяснил я, недоумевая, почему вынужден оправдываться.

— Ты же поехал на машине, — заметила Рита.

Мне показалось, она уделяет слишком большое внимание моим делам, но, возможно, такова одна из маленьких странностей брака, поэтому я предпочел не заострять на этом внимание.

— Я заехал на школьный стадион, — сказал я.

Рита долго смотрела на меня, ничего не говоря, и в ее душе явно что-то происходило, хотя я понятия не имел, что именно. Наконец она произнесла:

— Да, теперь ясно.

Она встала и прошла на кухню, а я отправился в долгожданный душ.

Может быть, раньше я этого не замечал, но теперь каждый вечер, когда я возвращался после «пробежки», Рита встречала меня тем же загадочным напряженным взглядом, а потом шла на кухню. На четвертый день этого странного поведения я последовал за ней и молча встал на пороге. Она открыла шкаф, достала бутылку вина и налила полный бокал. Когда она поднесла его к губам, я, незамеченный, попятился.

Я не находил в происходящем никакого смысла; неужели существовала некая зависимость между моим приходом домой в состоянии взмыленности и решением Риты выпить вина? Я ломал голову, пока принимал душ, но через несколько минут остановился на том, что недостаточно разбираюсь в сложной теме брака и человеческих взаимоотношений, а еще меньше — понимаю Риту, но в любом случае у меня есть и другие заботы. Найти ту самую «хонду» было гораздо важнее, а я пока не достиг еще никакого результата, хотя в этой сфере являлся специалистом. Поэтому я перестал биться над разгадкой тайной взаимосвязи между Ритой и Вином, сочтя это еще одним кирпичиком в сплошной стене разочарований, которая воздвигалась вокруг.

Через неделю простуда прошла, а я вычеркнул много имен из списка, достаточно, чтобы задуматься, не трачу ли я драгоценное время понапрасну. Я затылком чувствовал горячее дыхание и испытывал все возрастающее желание нанести удар раньше, чем мой незнакомец нападет, но оно отнюдь не сделало меня ближе к Свидетелю. С каждым днем и с каждым вычеркнутым из списка именем я становился раздражительнее и даже начал грызть ногти, хотя отделался от этой привычки еще в школе. Я злился, испытывал сильнейшее недовольство и часто задумывался, не окажется ли напряжение непосильным.

Но мне по крайней мере повезло больше, чем офицеру Понтеру. Когда жестокое убийство Марти Клейна превратилось, так сказать, в постоянный тревожный гул на заднем плане, офицера Понтера тоже нашли мертвым. Он был полицейским, а не детективом, как Клейн, но, бесспорно, над ним поработал наш знакомый убийца. Он медленно и методично размозжил тело Понтера, превратив его в сплошной двухсотфунтовый синяк и переломав все крупные кости с тем самым терпением и тщанием, которые оказали столь несомненный эффект на Клейна.

На сей раз тело оставили не в патрульной машине на трассе 1-95. Офицера Понтера заботливо устроили в Бейфронт-парке, прямо перед Факелом дружбы, и в этом однозначно ощущалась ирония. Труп нашла молодая канадская чета, приехавшая в свадебное путешествие и отправившаяся рано утром на романтическую прогулку. Еще одно долгое воспоминание о чудесном времени, проведенном в нашем волшебном городе.

Приехав в Бейфронт-парк, я увидел маленькую компанию полицейских, охваченных чем-то вроде сверхъестественного ужаса. В этот относительно ранний час атмосфера тихой паники на месте преступления никоим образом не проистекала от нехватки кофе. Все присутствующие были напряжены, даже ошеломлены, словно увидели привидение. И я с легкостью понял почему: обычный человек не сумеет почти публично бросить труп и скрыться незамеченным. Бискайнский бульвар в Майами не назовешь уединенным и безлюдным местом, куда может заглянуть среднестатистический маньяк-убийца, чтобы избавиться от тела. Вблизи Факела всегда полно народу, но почему-то Понтера бросили именно тут, и, судя по всему, он пролежал Несколько часов, прежде чем его обнаружили.

Как правило, копы весьма чувствительны к прямым вызовам. Они считают оскорблением, если кто-нибудь занимается столь дерзким эксгибиционизмом перед носом у закона. Подобные случаи вызывают справедливую ярость всех правоохранительных органов. Но лучшие полицейские Майами полнились не гневом, а сверхъестественным страхом, точно разом собрались бросить оружие и обратиться за помощью в службу психологической поддержки.

Признаюсь, даже мне стало очень неприятно видеть так старательно размозженный труп на тротуаре рядом с Факелом. Я не понимал, каким образом живое существо прошло по одной из самых оживленных городских улиц и, оставшись незамеченным, подбросило в парк тело человека, столь несомненно и недвусмысленно мертвого. Никто, впрочем, не предположил вслух, будто здесь постарались сверхъестественные силы, — по крайней мере я этого не слышал. Но, судя по виду присутствующих копов, они не спешили вычеркивать чертовщину из списка.

Моя подлинная сфера компетенции — не всякая нежить, а брызги крови. Их-то здесь и не оказалось. Убийство, бесспорно, произошло в другом месте, а труп просто оставили на этом очаровательном и хорошо известном пятачке. Но я не сомневался, что Дебора потребует прозрений, а потому побродил вокруг, пытаясь обнаружить какую-нибудь малозаметную, но важную улику, которую проглядели оболтусы из следственного отдела. Впрочем, смотреть оказалось особо не на что, не считая бесформенного пятна в синей форме, некогда бывшего офицером Понтером, женатым, с тремя детьми. Я видел, как Эйнджел Батиста по прозвищу «Не родственник» медленно передвигался по периметру, стараясь отыскать хоть какие-нибудь зацепки, но, видимо, тщетно.

Позади ярко вспыхнул свет; слегка испугавшись, я обернулся. В нескольких шагах от меня стояла Камилла Фигг, сжимая в руках фотоаппарат и краснея, с виноватым выражением лица.

— О, — прошептала она срывающимся голосом, — я думала, вспышка отключена. Извини.

Я хлопнул глазами, отчасти из-за яркой вспышки, а отчасти потому, что не видел никакого смысла в ее словах. А следом кто-то из стоявших за периметром перегнулся через ленту и сфотографировал нас обоих, пока мы пялились друг на друга. Камилла немедленно сорвалась с места и заспешила на маленькую Квадратную лужайку между дорожками, где Вине Мацуока нашел отпечаток ноги. Она начала наводить на него фотоаппарат, а я отвернулся.

— Никто ничего не видел, — сказала Дебора, возникнув из ниоткуда рядом со мной. После неожиданной вспышки нервы отреагировали мгновенно, и я подскочил, словно где-то поблизости действительно появился призрак. Когда я вновь обрел почву под ногами, сестра посмотрела на меня с легким удивлением.

— Я испугался, — объяснил я.

— А я и не знала, что ты умеешь пугаться, — засомневалась Деб. Она нахмурилась и покачала головой. — Впрочем, здесь кто угодно перестремается. Парк — самое людное место в городе, но кто-то притащил сюда труп, бросил его возле Факела и свалил.

— Тело нашли на рассвете, — уточнил я. — Значит, когда он оставил труп, было еще темно.

— Здесь не бывает темно, — возразила Дебора. — Фонари, свет от домов, рынок, стадион в квартале отсюда. Не говоря уж о треклятом Факеле, который горит двадцать четыре часа в сутки.

Я оглянулся. Я бывал в парке не раз, днем и ночью, и от всех зданий в окрестности действительно круглые сутки исходил яркий свет. Поскольку рядом располагались большой рынок и «Эйрлайнс-арена», здесь всегда было много огней, машин и полицейских. Ну и треклятый Факел, разумеется.

А еще — купы деревьев и относительно безлюдная полоса травы с другой стороны. Я посмотрел туда. Дебора нахмурилась и тоже повернулась. Сквозь деревья позади Факела просвечивало солнце, игравшее на водах Бискайнского залива. По ослепительно сиявшей глади, направляясь к пристани, величественно шел огромный парусник, но моторная яхта еще больших размеров пронеслась мимо, заставив его закачаться на волнах. Смутная догадка мелькнула в моей голове, и я показал рукой в ту сторону. Дебора выжидающе глянула на меня, а потом, как в мультфильме, снова сверкнула вспышка фотоаппарата, и сестра широко раскрыла глаза: до нее дошло.

— Вот сукин сын… этот ублюдок приплыл налодке. Ну конечно! — Она хлопнула в ладоши и покрутила головой, высматривая своего напарника. — Дуарте!

Тот поднял голову. Дебора, жестом приказав следовать за ней, развернулась и заспешила к воде.

— Не стоит благодарности, — произнес я, когда сестра поспешно зашагала к волнолому, и обернулся посмотреть на фотографа, но никого не обнаружил, кроме Эйнджела — Не родственника, который стоял, почти уткнувшись носом в какой-то подозрительный кустик, и Камиллы, махавшей кому-то в толпе зевак, стоявших в два ряда за ограждением. Она с кем-то заговорила, а я снова посмотрел на сестру, которая бежала к волнолому искать подтверждение версии, что убийца действительно приплыл на лодке. Благодаря огромному количеству позитивного личного опыта я хорошо знал: при наличии лодки можно сделать буквально что угодно, особенно ночью. И «что угодно» — это не только удивительные проявления нескромности, которым время от времени предаются парочки в открытом море. Развлекаясь излюбленным образом, я и сам проделывал на лодке многое из того, что люди с ограниченным мышлением сочли бы предосудительным. Поэтому я не сомневался: никто ничего не заметил, даже ненормального сверхъестественного убийцу, который привез совершенно безжизненное, но довольно массивное тело мертвого копа, перебрался через волнолом и притащил труп в парк.

Поскольку дело происходило в Майами, оставалась по крайней мере еще одна вероятность: кто-то что-то видел, но решил молчать. Например, свидетели боялись стать жертвами, ну или не хотели, чтобы полиция обнаружила у них отсутствие вида на жительство. Учитывая особенности современной жизни, я не исключал и того, что по телевизору в это время шел особенно интересный выпуск «Разрушителей мифов», и свидетели боялись опоздать к началу. Поэтому еще целый час Деб и ее команда тщетно бродили вокруг волнолома в поисках Человека, Который Был Нам Нужен.

И это неудивительно, по крайней мере для меня, что они никого не нашли. Никто ничего не знал и не видел. В окрестностях волнолома жизнь кипела, но люди либо ехали на работу, либо спешили в магазины на набережной, либо собирались на лодочную экскурсию. Ни один не стоял тут на страже посреди ночи. А разного рода охранники сейчас, несомненно, предавались заслуженному отдыху дома, после целой ночи бдительного и тревожного вглядывания в темноту, ну или сидения перед телевизором. Но Дебора, как положено, записала номера и телефоны всех охранников ночной смены, а потом вернулась ко мне и нахмурилась, словно я был виноват в безрезультатности поисков. Точно именно я отправил ее к волнолому.

Мы стояли на причале, неподалеку от «Бискайнской жемчужины» — яхты, на которой катали туристов вдоль города. Дебора прищурилась, глядя в сторону парка, покачала головой и зашагала обратно к Факелу, а я потащился следом.

— Кто-нибудь наверняка что-то видел, — рассудила она. Оставалось лишь надеяться, что самой Деборе эти слова показались достаточно убедительными. — Я не сомневаюсь. Невозможно втащить здоровенного копа на волнолом и допереть его до парка так, чтобы никто не заметил.

— Фредди Крюгер справился бы, — заметил я.

Дебора врезала мне в плечо, но не от всей души, поэтому я без особых усилий сдержал вопль боли.

— Только не хватало разговоров о всякой чертовщине! — отрезала она. — Кое-кто уже спросил Дуарте, не позвать ли сантеро, просто на всякий случай.

Я кивнул. Наверное, позвать сантеро, то есть священника сантерии, не повредит, если ты в это веришь, а большинство жителей Майами верят.

— И что сказал Дуарте?

Дебора фыркнула.

— Он спросил, кто такой сантеро.

Я посмотрел на сестру, пытаясь понять, не шутит ли она. Каждый кубинец знает, кто такой сантеро. Вполне вероятно, в его собственном роду есть как минимум один. Надо было спросить у Дуарте по-французски. Но прежде чем я успел притвориться, будто понял шутку, и фальшиво рассмеяться, Деб продолжила:

— Я понимаю, этот тип маньяк, но он ведь живой человек.

Я был почти уверен, что она имеет в виду не Дуарте.

— Он не невидимка и не может телепортироваться туда-сюда.

Дебора остановилась у огромного дерева, задумчиво посмотрела на него, потом в ту сторону, откуда мы пришли.

— Взгляни, — сказала она, указывая на «Жемчужину». — Если привязать лодку здесь, рядом с яхтой, можно добраться под прикрытием деревьев почти до самого Факела.

— Не думаю, что это идеальное прикрытие, — заметил я. — Но близко к тому.

— Прямо рядом с треклятой яхтой, — пробормотала Дебора. — Люди должны были что-нибудь заметить.

— Если только не спали.

Она снова посмотрела на Факел вдоль линии деревьев, словно целясь из винтовки, пожала плечами и пошла дальше.

— Кто-нибудь что-нибудь видел, — упрямо повторила Деб. — Обязательно видел.

Мы вернулись к Факелу, я бы сказал, в приятном молчании, если бы сестра не выглядела столь очевидно встревоженной. Медик только-только закончил осматривать труп Гюнтера, когда мы подошли. Взглянув на Деб, он покачал головой в знак того, что не нашел ничего интересного.

— Мы знаем, где Гюнтер обедал? — спросил я у Деборы.

— Обед, Деб, — терпеливо повторил я. — Например, мексиканские блюда.

До нее дошло. Дебора поспешила к медику.

— Я хочу знать содержимое его желудка, — донеслось до меня. — Выясните, не ел ли он недавно тако.

Как ни странно, медик посмотрел на нее без особого удивления. Наверное, если проработать с трупами и копами в Майами достаточно долго, человек разучится удивляться, и требование поискать остатки тако в желудке мертвого патрульного станет для медика привычной рутиной. Он устало кивнул, и Дебора пошла обсудить что-то с Дуарте, предоставив мне томиться бездельем и предаваться глубоким размышлениям.

Я занимался этим несколько минут, но вывод оказался грустным: я голоден, а поблизости нет никакой еды. Делать тоже было нечего — никаких брызг крови, а ребята из лаборатории уже работали вовсю.

Я отвернулся от тела Гюнтера и обозрел периметр. Привычная толпа любителей страшилок стояла по ту сторону ленты, сбившись в кучу и толкаясь локтями, словно в ожидании начала рок-концерта. Они разглядывали тело, И, надо отдать им должное, кое-кто и впрямь старался казаться испуганным, когда вытягивал шею, чтобы посмотреть. Конечно, большинство просто тянулись через ленту, в надежде сделать на мобильник фотографию получше. Скоро снимки размозженного тела офицера Гюнтера заполонят Интернет, и мир объединится в безупречной гармонии, притворившись испуганным и возмущенным. Чудо техники.

Я побродил некоторое время вокруг, давая полезные советы, но, как обычно, никому не были интересны мои прозрения; подлинные знания никогда не ценят. Люди предпочитают бродить в потемках и делать ошибку за ошибкой вместо того, чтобы прибегнуть к помощи человека, способного указать, в чем они промахнулись, даже если этот человек несомненно умен.

Иными словами, в этот час, безбожно далекий от обеденного перерыва, недооцененный и недоиспользованный Декстер наконец соскучился и решил вернуться к настоящей работе, ожидающей его в маленькой норке. Я нашел дружелюбно настроенного копа, который собирался в ту же сторону. Он хотел поболтать о рыбалке, и, поскольку я в этом немного разбираюсь, мы неплохо поладили. Он даже предложил купить что-нибудь по пути в китайской забегаловке, то есть сделал бесспорно дружеский жест, и в знак благодарности я заплатил за его порцию креветок ло мейн.

Распрощавшись с моим новым лучшим другом и усевшись за стол в обществе благоуханного ленча, я начал усматривать некоторый смысл в лоскутном одеяле страданий и унижений, которое мы называем Жизнью. Кислый суп оказался очень вкусным, клецки — мягкими и сочными, а кунь пао — таким горячим, что я даже вспотел. Испытав удовлетворение по окончании ленча, я задумался о собственной ограниченности: неужели для счастья мне достаточно всего-навсего вкусно поесть? Или дело в чем-то более серьезном и зловещем? Например, в еду подмешали глутамат натрия, который действует на центр удовольствия в мозгу, заставляя радоваться против воли.

Так или иначе, я наслаждался, вырвавшись из плена темных облаков, клубившихся вокруг меня последние нескольких недель. Законные поводы для беспокойства действительно имелись, но я чересчур погрузился в свои тревоги. Судя по всему, несколько вкусных китайских блюд исцелили меня. Я поймал себя на том, что напеваю, выбрасывая пустые коробочки в мусорное ведро. Удивительный прогресс для Декстера. Может быть, это и есть настоящее человеческое счастье? И оно достигается благодаря клецкам? Не сообщить ли какой-нибудь национальной организации психического здоровья, что цыплята кунгпао лучше золофта? Не исключено, что мне вручат Нобелевскую премию. Или по крайней мере благодарственное письмо из Китая.

Что бы ни послужило причиной хорошего настроения, оно длилось почти до конца рабочего дня. Я спустился в хранилище за кое-какими образцами, с которыми работал, а когда вернулся в свою берлогу, обнаружил большой и неприятный сюрприз. Он заключался примерно в двухстах фунтах афроамериканского темперамента и больше напоминал какое-нибудь необыкновенно зловещее насекомое, нежели человека. Это существо стояло на двух сияющих протезах, а одна из металлических клешней, заменявших ему руки, тыкала в клавиатуру моего компьютера.

— А, сержант Доукс, — сказал я, изо всех сил имитируя любезность. — Помочь тебе зайти на фейсбук?

Он резко обернулся, явно не ожидая, что его застукают за подглядыванием.

— Ото атрю, — произнес он довольно отчетливо. Любитель-хирург, лишивший Доукса рук и ног, отрезал ему и язык, поэтому завести приятную беседу с сержантом стало почти невозможно.

Конечно, мы и раньше не ладили: он всегда меня ненавидел и подозревал. Я ни разу не дал Доуксу повод усомниться в моем тщательно сконструированном невинном обличье, но он все-таки сомневался, постоянно сомневался… а потом мне не удалось спасти сержанта от злополучной операции. Я пытался, честное слово, просто не получилось. Давайте будем справедливы (ведь это очень важно): я все-таки спас большую его часть. Но теперь Доукс обвинял меня и в ампутации, помимо многих других неустановленных деяний. Он торчал за моим компьютером и «ото атрел».

— Отто? — бодро повторил я. — Ты ищешь немецкое кино, сержант? А я и не знал, что тебе оно нравится.

Доукс уставился на меня с еще большей ненавистью, достигшей, таким образом, внушительного объема, и взял со стола маленький, размером с записную книжку, аппарат искусственной речи, который носил с собой. Он нажал кнопку, и машинка произнесла радостным баритоном:

— Просто смотрю!

— Ну конечно! — сказал я со стопроцентно синтетическим добродушием, пытаясь подражать странной жизнерадостности автомата. — И бесспорно, у тебя хорошо получается. Но, к сожалению, ты чисто случайно шаришь в моем персональном компьютере на моем личном рабочем месте, и, в общем, это несколько против правил.

Доукс вновь яростно посмотрел на меня. Ей-богу, у него в запасе осталась только одна эмоция. Не отводя взгляда, он снова что-то нажал на своем приборе, и тот откликнулся неправдоподобно радостным голосом:

— Однажды! Я! Тебя! Достану! Сукин! Сын!

— Не сомневаюсь, — спокойно заметил я. — Но только занимайся этим на своем компе.

Я улыбнулся Доуксу, демонстрируя отсутствие злобы к нему, и указал на дверь.

— А теперь, если ты не возражаешь…

Он набрал полную грудь воздуха, с шипением выпустил его сквозь зубы, по-прежнему не моргая, сунул свой аппарат под мышку и зашагал прочь, унеся с собой остатки хорошего настроения.

У меня появился еще один повод для тревоги. Что искал сержант Доукс? Бесспорно, он надеялся найти нечто подозрительное, но что именно? И почему теперь на моем компьютере? У него не было никаких законных поводов там шарить. Я почти не сомневался: Доукс не разбирается в информационных технологиях и не питает к ним интереса. Когда он лишился конечностей, ему из жалости выделили рабочее место, чтобы он отработал последние несколько лет и мог претендовать на полную пенсию. Он занимался какой-то бесполезной административной работой в отделе кадров. Я не знал, какой конкретно, да, в общем, и знать не хотел.

И вот он появился тут, в моем кабинете, за моим компьютером, бесспорно реализуя часть персональной программы под названием «Добить Декстера», прямо здесь, на работе. Почему? Насколько я знал, до сих пор Доукс ограничивался общим наблюдением и никогда раньше не лазал по чужим вещам. С какой стати он поднялся на новую, столь неприятную ступень? Неужели сержант наконец перешагнул черту и его охватило злобное безумие, постоянная мишень которого — я? Или у Доукса действительно появился повод полагать, будто он наткнулся на нечто любопытное и у него есть шанс доказать мою вину?

Казалось бы, это невозможно. Конечно, я виноват, я совершил множество смертельных, очень приятных и теоретически не вполне законных поступков. Но я всегда соблюдал величайшую осторожность и тщательно прибирал за собой. Я понятия не имел, что такого, по мнению Доукса, он мог мне предъявить, поскольку практически не сомневался: найти ничего нельзя.

Все это всерьез меня озадачило и растревожило. И дурацкое радужное настроение, естественно, мигом улетучилось. Я вернулся к привычной мрачности. Вот и весь эффект китайской еды — через полчаса снова начинаешь злиться.

Дебора, впрочем, выглядела еще мрачнее, ввалившись в мой кабинет. Я как раз собирался домой.

— Ты рано ушел от Факела, — заметила она и издала такой звук, словно я попался на краже канцелярских принадлежностей.

— Я должен был заняться делами, — сказал я, по мере сил подражая ее сварливому тону.

Дебора хлопнула глазами.

— Черт возьми, что с тобой такое в последнее время? — поинтересовалась она.

Я сделал глубокий вдох, не столько нуждаясь в кислороде, сколько во времени.

— Что ты имеешь в виду?

Сестра поджала губы и склонила голову набок.

— Ты все время дергаешься. Огрызаешься. И как будто слегка встревожен. Не знаю. Словно что-то не дает тебе покоя.

Мне стало очень неловко. Дебора, разумеется, не ошиблась, но что я мог сказать? Причина для тревоги действительно имелась: я не сомневался в существовании Свидетеля, а теперь вдобавок застукал сержанта Доукса, который лазал в моем компьютере. Объединить эти два факта было почти невозможно, сама мысль о том, что загадочный Свидетель действовал сообща с Доуксом, чтобы «достать» меня, казалась нелепой, но отдельные события, если рассматривать их вместе, вызывали беспокойство. Мной владели иррациональные чувства, к которым я вовсе не привык.

Но как объяснить это сестре? Мы с Деб всегда были близки, конечно, но отчасти именно потому, что не делились друг с другом переживаниями. Просто не могли. Я в принципе лишен эмоций, а Дебора слишком стыдилась своих чувств, чтобы признать их.

И все-таки нужно что-нибудь сказать; кроме Деборы, наверное, мне не с кем было по-настоящему поговорить, разве что выложив сотню долларов за часовую беседу с психологом, но эта идея казалась неудачной. Пришлось бы либо раскрыть ему правду о себе — а это немыслимо, — либо изобрести какую-нибудь правдоподобную выдумку, то есть выбросить на ветер деньги, которые могли бы пойти на обучение Лили-Энн в медицинском колледже.

— Я и не знал, что это заметно, — сказал я наконец.

Дебора фыркнула.

— Декстер, я — твоя сестра. Мы вместе выросли и вместе работаем… я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Лично мне все видно. — Она подняла бровь в знак поощрения. — Ну, так что с тобой?

Она, конечно, была права. Деб действительно знала меня лучше всех — лучше Риты, Брайана и остальных, за исключением разве что Гарри, нашего покойного отца. Как и Гарри, Дебора даже знала про существование Темного Декстера и его пристрастие к Ножу. И она смирилась. Если и следовало излить душу, то именно сейчас и именно ей. Я на мгновение закрыл глаза, соображая, с чего начать.

— Не знаю… — пробормотал я. — Просто… э… несколько недель назад, когда я…

Рация Деборы ожила, послышался громкий грубый звук, похожий на электронную отрыжку, а затем отчетливый голос:

— Сержант Морган, вы где?

Сестра покачала головой и достала рацию.

— Морган слушает. Я в лаборатории.

— Лучше идите сюда, сержант, — сказал голос. — Мы тут кое-что нашли, и вам стоит посмотреть.

Дебора взглянула на меня.

— Извини.

Она нажала кнопку на рации и ответила:

— Уже иду.

Сестра встала и направилась к двери, потом остановилась и обернулась.

— Мы еще поговорим, Деке, ладно?

— Конечно, — согласился я. — Не волнуйся.

Видимо, ей эта фраза не показалась такой жалкой, как мне. Дебора кивнула и поспешно вышла. А я закрыл лавочку на ночь и пошел к машине.

Глава 9

Солнце еще светило ярко, когда я добрался до дома. Таково одно из немногих преимуществ лета в Майами — пускай температура под сорок градусов, а влажность намного выше ста процентов, но когда ты приезжаешь домой в шесть, еще совсем светло и можно посидеть во дворике с семьей и часика полтора попотеть.

Но моя семья, конечно, ничем подобным не занималась. Мы местные жители. Загар — это для туристов, а мы предпочитали наслаждаться благами кондиционера. И потом, с тех пор как Брайан подарил Коди и Эстор игровые приставки, вытащить детей из дома удалось бы разве что силой. Оба не испытывали ни малейшего желания выходить из комнаты, где находились приставки, ни под каким предлогом. Пришлось установить очень строгие правила: обязательное разрешение родителей, предварительно сделанные уроки, игра не больше часа в день.

Поэтому, когда я вошел и увидел, как Коди и Эстор стоят перед телевизором, крепко сжимая в руках джойстики, первый вопрос вылетел автоматически:

— Уроки сделали?

Они даже не посмотрели на меня. Коди просто кивнул, а Эстор нахмурилась.

— Да, после школы, — сказала она.

— Ладно. А где Лили-Энн?

— С мамой, — ответила Эстор, по-прежнему хмуро глядя на неприятную помеху в моем лице.

— А где мама?

— Не знаю! — Эстор помахала джойстиком, конвульсивно дергаясь в такт происходящему на экране. Коди посмотрел на меня — в игре настала очередь сестры — и слегка пожал плечами. Он редко произносил больше трех слов кряду — маленький побочный эффект дурного обращения со стороны биологического отца, — поэтому разговаривала за обоих преимущественно Эстор. Но в эту минуту она, как ни странно, оказалась совершенно не в настроении говорить — может быть, продолжала злиться по поводу грозящих ей скобок. Я перевел дух и решил сорвать растущее раздражение на детях.

— Прекрасно, — произнес я. — Спасибо, что спросили, да, был очень тяжелый день на работе, но мне уже намного лучше теперь, когда я вернулся в уютное семейное гнездышко, так приятно с вами поболтать.

Коди странно ухмыльнулся и негромко повторил:

— Гнездышко.

Эстор никак не отреагировала — стиснув зубы, она атаковала огромного монстра на экране. Я вздохнул. Сарказм способен принести некоторое утешение, но он, как и юность, пропадает даром, если расточать его на детей. Я сдался и пошел искать Риту.

На кухне ее не оказалось, и я изрядно разочаровался, поскольку это значило, что она не занята приготовлением какого-нибудь чудесного блюда на ужин. На плите ничего не кипело. Остатков вчерашней еды я тоже не обнаружил. Это удивило меня и слегка испугало. Я надеялся, что не придется заказывать пиццу — дети, конечно, обрадовались бы, но пицца не шла ни в какое сравнение с самым небрежным из творений Риты.

Я вернулся в гостиную и прошел по коридору, но не нашел Риту ни в ванной, ни в спальне. Я забеспокоился, не утащил ли ее Фредди Крюгер, а потом выглянул в окно, на задний двор.

Рита сидела за столом для пикника, который мы поставили под огромным баньяном, заслонявшим ветвями почти полдвора. Левой рукой она обнимала сидевшую на коленях Лили-Энн, а правой держала большой бокал вина.

Ничем другим Рита вроде бы не была занята — просто смотрела на дом и медленно покачивала головой. У меня на глазах она отхлебнула вина, на мгновение крепче прижала малышку и, похоже, тяжело вздохнула.

Она вела себя очень странно, и я не понимал, в чем дело. Раньше я никогда не видел, чтобы Рита так проводила время — сидела одна, грустила и пила вино. Какова бы ни была причина, я ощутил тревогу, наблюдая ее за этим занятием. Но чем бы ни занималась Рита, главное заключалось в том, что она не готовила ужин, и подобное опасное бездействие требовало немедленного и решительного вмешательства. Поэтому я снова прошел через весь дом, мимо Коди и Эстор, которые по-прежнему радостно расправлялись с компьютерными монстрами, и через заднюю дверь вышел в сад.

Рита посмотрела на меня и на мгновение застыла. Потом поспешно отвернулась, поставила бокал на скамью и снова подняла глаза.

— Я дома, — радостно, хоть и с осторожностью, произнес я.

Она громко шмыщула носом.

— Знаю, — кивнула Рита. — Ты уйдешь и снова вернешься весь потный.

Я сел рядом. Лили-Энн запрыгала при моем приближении, и я протянул ей руки. Она запросилась ко мне, и Рита с измученной улыбкой отдала малышку.

— Ты такой хороший отец, — сказала она. — Почему я просто не…

Она покачала головой и снова зашмыгала носом.

Я перевел взгляд с радостного, смеющегося личика Лили-Энн на грустное лицо Риты. Она не только страдала от насморка, но и плакала. Щеки у нее были мокрые, глаза покраснели и слегка опухли.

— Э… — произнес я. — Что случилось?

Рита вытерла глаза рукавом блузки, снова отвернулась, отхлебнула вина, поставила бокал на скамью рядом с собой и опять взглянула на меня. Она открыла рот, чтобы ответить, но тут же прикусила губу, посмотрела в сторону и покачала головой.

Даже Лили-Энн, похоже, озадачило поведение Риты — она энергично запрыгала, восклицая:

— Абба-ба-ба-ба!

Рита взглянула на девочку с легкой усталой улыбкой.

— Ей нужно поменять подгузник, — сказала она и, прежде чем я успел ответить, всхлипнула. Всего один негромкий всхлип, Рита почти подавила его, поэтому он вполне мог сойти за икание, но я не сомневался — она всхлипнула. Совершенно неуместная, на мой взгляд, реакция на переполненный подгузник.

У меня плохо с эмоциями, поскольку они в основном мне неведомы, и, как правило, я не понимаю, откуда они берутся и что означают. Но после многих лет тщательного изучения и долгой практики я понял, как себя вести, когда их проявляют другие люди, и обычно отвечал вполне адекватным образом, если ближним владели сильные чувства.

Но в данный момент я вынужден был признать собственную беспомощность. Опыт гласит: плачущая женщина обычно жаждет утешения и ободрения, пусть и поддельного, но как я мог утешить и ободрить Риту, не зная, чем вызваны эти слезы? Я внимательно посмотрел на жену в поисках подсказки и не увидел ничего, кроме красных глаз и мокрых щек. К сожалению, никто не озаботился оставить сообщение, которое обрисовало бы причину и подсказало способ лечения. Поэтому, чувствуя себя крайне неловко, я смущенно выдавил:

— Э… ты… что-то случилось?

Рита снова шмыгнула и вытерла нос рукавом. Мне вновь почудилось, будто она хочет сказать нечто очень важное. Но вместо ответа она покачала головой и коснулась пальцем личика Лили-Энн.

— Это из-за Лили-Энн, — сказала она. — Нам нужно переехать. И вдобавок ты…

Я услышал пугающие слова: «Это из-за Лили-Энн», и на мгновение мир ослепительно вспыхнул и завертелся вокруг, а в голове возник бесконечный список ужасных недугов, способных поразить мою дочь. Я крепко прижал к себе ребенка, несколько раз глубоко вздохнул, и мир наконец перестал кружиться. Лили-Энн, несомненно, помогла мне успокоиться — она постучала по моей голове и сказала: «Аба-ба!» Получив удар по уху, я окончательно пришел в себя и вновь посмотрел на Риту, которая, похоже, совершенно не замечала, что ввергла меня в полноценную панику.

— Что случилось с Лили-Энн? — спросил я,

— Что? — переспросила Рита. — О чем ты? Ничего… Декстер, ты такой… я просто хотела сказать, нам придется переехать. Из-за Лили-Энн.

Я посмотрел на маленькое радостное личико малышки, прыгавшей у меня на коленях. В словах Риты я не находил никакого смысла. Как может это безупречное маленькое существо заставить нас уехать? Конечно, Лили-Энн — моя дочь, и это открывает немало пугающих возможностей. Может быть, в ней отразился какой-нибудь заблудший фрагмент порочного ДНК и разъяренные соседи потребовали изгнания? Ужасный, но вполне вероятный вариант.

— Что такого она сделала? — спросил я.

— Что она… Декстер, ей всего год! — возмутилась Рита. — Что она в принципе могла сделать?

— Не знаю, — сказал я. — Но ты утверждаешь, будто нам придется переехать из-за Лили-Энн.

— О Господи, — произнесла она. — Ты какой-то…

Рита помахала рукой в воздухе, потом опять отвернулась и отхлебнула вина, наклонившись над бокалом и заслоняя его, словно не хотела, чтобы я знал, чем она занята.

— Рита, — позвал я. Она поставила бокал на скамью, подняла голову и конвульсивно сглотнула. — Если с Лили-Энн все в порядке, если она ничего не натворила, зачем нам переезжать?

Она моргнула и вытерла губы рукавом.

— Ну… — начала она. — Ты посмотри на нее.

Рита указала на девочку. Моторные навыки у нее как будто слегка ослабли, так как она неуклюже наткнулась на меня. Рита отдернула руку и ткнула в сторону дома.

— Очень маленький дом, — сказала она. — А Лили-Энн становится все больше.

Я ждал продолжения, но тщетно. Слова Риты никоим образом не прояснили ситуацию, однако скорее всего на большее рассчитывать не приходилось. Неужели Рита действительно думала, будто Лили-Энн превратится в великаншу, как в «Алисе в Стране чудес», и вскоре дом станет слишком мал, чтобы вместить ее? Или в этом крылось какое-то тайное послание, возможно, на арамейском языке, на расшифровку которого придется потратить несколько лет? Я много слышал и читал о том, что нужно для создания счастливого брака, но в ту минуту больше всего нуждался в переводчике.

— Рита, я тебя не понимаю, — взмолился я, изображая максимум доброты и терпения.

Она расслабленно покачала головой, сердито взглянула на меня и заметила:

— Я не пьяна.

Одна из великих истин гласит: если человек говорит, что он не спит, не богат или не пьян, он почти наверняка врет. Но противоречить бессмысленно, бестактно, а иногда — опасно. Поэтому я понимающе улыбнулся Рите.

— Конечно, нет, — согласился я. — Так зачем нам переезжать из-за того, что Лили-Энн становится все больше?

— Декстер, — сказала Рита. — Наша маленькая семья тоже становится все больше. Нам нужен другой дом.

Небольшая искорка вспыхнула в моем могучем мозгу.

— То есть… побольше места? Поскольку дети растут?

— Да, — ответила Рита и в знак подтверждения хлопнула ладонью по столу. — Вот именно. — Она нахмурилась. — А ты что подумал, что я им-мела в виду?

— Не знаю, что ты им-мела в виду, — сказал я. — Но ты сидишь здесь… и плачешь.

— А-а… — протянула Рита, опуская глаза, и снова неуклюже провела рукавом по лицу. — Ну вот, теперь уже непохоже.

Она посмотрела на меня и опять быстро отвела взгляд.

— Ты ведь знаешь, что ямнемура… нура… — Она нахмурилась и медленно выговорила: — Я. Не. Дура.

— Я так никогда и не думал, — запротестовал я и ничуть не покривил душой. Рита страшно рассеянна, но отнюдь не глупа. — Ты именно поэтому плачешь?

Под ее пристальным взглядом мне уже начало становиться неловко, когда глаза Риты вдруг слегка потускнели, и она отвернулась.

— Просто гормоны, — объяснила она. — Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел.

Я не рискнул представить, как кто-то видит Ритины гормоны, и попытался сосредоточиться на сути дела.

— Значит, с Лили-Энн все в порядке? — уточнил я, по-прежнему не уверенный, все ли в порядке.

— Да-да, конечно, — ответила Рита. — Просто дом слишком маленький. Коди и Эстор не могут вечно жить в одной комнате, поскольку… ты понимаешь, Эстор уже в таком возрасте.

Хотя я не особенно представлял, какой именно возраст Рита имеет в виду, но, кажется, понял главное. Эстор растет, она не может вечно делить комнату с братом. Допустим. Но, не считая того, что я привык к старому дому и никуда не хотел уезжать, у меня имелось и несколько практических возражений.

— У нас нет денег на новый дом, — заметил я. — Особенно большой.

Рига погрозила пальцем и игриво прищурила один глаз.

— Ты просто не обращаешь внимания, — сказала она, изо всех сил стараясь отчетливо произносить каждое слово.

— Боюсь, это так.

— Есть много чудесных вариан… антов, — продолжила она. — Ва-ри-ан-тов. Блин.

Рита покачала головой и крепко зажмурилась.

— О Господи…

Она сделала глубокий вдох и покачнулась, я решил, что сейчас она свалится со скамьи. Но Рита тут же опять вздохнула, описала головой полукруг и открыла глаза.

— Например, конфискат, — осторожно произнесла она. — Старые дома. Дома, которые заложены, но не выкуплены.

Она странно улыбнулась, порывисто повернулась и снова согнулась над своим бокалом. На сей раз Рита его опорожнила.

Я задумался над услышанным, по крайней мере над тем, что, как мне показалось, я услышал. В южной Флориде действительно было полно дешевой недвижимости. Хотя официально во всех остальных местах экономика шла в гору, огромное количество жителей Майами переусердствовали с закладными; многие просто удирали, оставив банку ничего не стоящие бумаги заодно с домом, за который приходилось платить огромные деньги. Очень часто банки, в свою очередь, поспешно сбывали недвижимость за бесценок.

Я хорошо это знал, хотя и в общих чертах, но относился к этому без особого интереса. В последнее время заложенные и перезаложенные дома стали излюбленной темой разговоров, совсем как погода. Все говорили о закладных, а СМИ полнились историями, обсуждениями и строгими предупреждениями. Более того, мой родной брат Брайан на работе имел дело с этим самым явлением.

Но для перехода от теоретических сведений о закладных к извлечению личной пользы из ситуации нужно было немного отдышаться. Мне нравилось жить в нашем доме, ради которого я уже отказался от своей уютной квартирки. Переезжать трудно, неуютно, неудобно, и никто не гарантирует, что новый дом окажется лучше, особенно если прежние жильцы покинули его в отчаянии и гневе. Вдруг там будут дыры в крыше, выдранная с корнем проводка или, на худой конец, плохая карма, с которой нам придется разбираться?

Но опять-таки Лили-Энн доказала, что видит окружающий мир яснее и проницательнее, чем ее тупоголовый папаша. Пока я сражался с мыслями о закладных, о переезде, о личных неудобствах, она перешла к самой сути вопроса с необыкновенной интуицией, недвусмысленно и неотразимо. Она трижды брыкнула маленькими сильными ножками и сказала:

— Па-па-па. Па.

И, словно подчеркивая свои слова, вытянула ручку и дернула меня за ухо.

Я посмотрел на малютку дочь и решился.

— Ты права, — согласился я. — Ты заслужила отдельную комнату.

Я повернулся к Рите, чтобы огласить решение, но та сидела, навалившись грудью на край стола, с закрытыми глазами и открытым ртом. Ее голова слегка покачивалась, стиснутые руки лежали на коленях.

— Рита, — окликнул я.

Она рывком выпрямилась и широко открыла глаза.

— О Господи, ты меня напугал.

— Прости, — сказал я. — Так что насчет дома?

— Ах да. — Рита нахмурилась. — Брайан говорит… надеюсь, ты не возражаешь… — Вид у нее был немного виноватый. — Я сначала посоветовалась с ним. Поскольку ты знаешь, у него такая работа… — Рита снова помахала рукой и ударилась о край стола. — Ой.

— Так, — продолжил я успокаивающе и одобрительно. — Ты поговорила с Брайаном. Это хорошо.

— Да, — подтвердила она. — Очень хорошо. Брайан знает, что пррс… происходит. В плане домов. Сейчас.

— Да, знает.

— Он нам поможет. Найти… найти…

— Найти новый дом, — подсказал я.

Рита медленно покачала головой и закрыла глаза. Я подождал, но продолжения не последовало.

— Прости, — наконец выдавила она очень тихо. — По-моему, мне нужно лечь.

Рита поднялась. Пустой бокал упал наземь, и ножка откололась, но Рита не заметила этого. Она постояла, слегка пошатываясь, и побрела в дом.

— Ну ладно, — сказал я Лили-Энн. — Значит, мы переезжаем.

Лили-Энн подпрыгнула.

— Па, — решительно ответила она.

Я встал и понес ее в дом. Судя по всему, сегодня вечером предстояла-таки пицца.

Глава 10

На следующее утро, когда я приехал на работу, на столе меня ждал медицинский отчет из лаборатории. Я быстро просмотрел его, понял, о чем там говорится, сел и перечитал с неподдельным интересом. Это были результаты вскрытия; если отбросить профессиональный жаргон, в отчете перечислялись некоторые весьма интересные факты. Трупные пятна говорили о том, что в течение нескольких часов после смерти офицер Гюнтер лежал ничком. Я вспомнил: тело обнаружили возле Факела дружбы лицом вверх. Возможно, маньяк убил Понтера днем и где-то прятал труп, пока не стемнело. А ночью в нем вдруг пробудились дружеские чувства, и он отвез жертву к Факелу дружбы.

На нескольких страницах описывались обширные повреждения различных органов Понтера; картина, в общем, получалась та же самая, что и у погибшего Клейна. Медэксперты, разумеется, не выдвигали никаких гипотез — это было бы непрофессионально и, наверное, чересчур любезно с их стороны. Но они все-таки констатировали: повреждения нанесены, судя по всему, стальным предметом с гладкой продолговатой поверхностью размером примерно с игральную карту, то есть, на мой взгляд, чем-то вроде большого молотка.

Опять же состояние внутренних органов подтверждало то, о чем намекала кожа. Маньяк старался не убить Понтера раньше времени, дробя кости в его теле тщательно, обдуманно и жестоко. Далеко не самый приятный способ умереть. Хотя, честно говоря, не знаю ни одного приятного способа, в любом случае я к ним не прибегал. Впрочем, я их и не искал — если смерть будет легкой, то в чем же прелесть?

Я листал отчет, пока не нашел страницу, выделенную флуоресцирующим желтым маркером. Там перечислялось содержимое желудка Понтера, и половина списка также была подчеркнута ярко-желтым — несомненно, рукой Деборы. Я прочел список и даже без помощи маркера нашел самое важное. Среди прочих гадостей, циркулирующих по его кишкам, у Понтера оказалось нечто, содержащее кукурузную муку, салат, говяжий фарш и разные специи, преимущественно перец чили и тмин.

Иными словами, перед смертью Гюнтер съел тако. Как и Клейн. Оставалось надеяться, что они были вкусные.

Я едва закончил читать, как на столе зазвонил телефон. Мобилизовав свою могучую психическую мощь и провидческие способности, я понял, что это, вероятнее всего, Дебора. Но на всякий случай, взяв трубку, сказал:

— Морган слушает.

— Ты прочитал отчет? — спросила Дебора.

— Только что закончил.

— Никуда не уходи, я сейчас приду.

Через две минуты она появилась в кабинете с копией отчета.

— Что скажешь? — поинтересовалась она, садясь в кресло и обмахиваясь страницами.

— Стиль мне не нравится, — заметил я. — И сюжет кажется слишком уж знакомым.

— Не строй из себя идиота, — посоветовала Дебора. — Через полчаса у меня брифинг, и я должна буду хоть что-нибудь сказать.

Я с легким раздражением посмотрел на сестру. Я хорошо знал, что Дебора, способная утихомирить разъяренную, ощетинившуюся оружием толпу накокаиненных ковбоев и шпынять здоровенных копов, вдвое превосходивших ее по размерам, совершенно терялась, когда приходилось выступать перед аудиторией, состоящей из более чем трех слушателей. Было приятно, даже трогательно время от времени видеть сестру робкой. Но ее панический страх сцены сделался некоторым образом моей проблемой, и я всегда писал Деборе текст выступления — абсолютно неблагодарный труд, поскольку она все равно тряслась, независимо от того, сколько гениальных строк я придумывал.

Однако она, в конце концов, проделала долгий путь до моего кабинета и вежливо, на свой лад, попросила, поэтому я должен был помочь, хотя и против воли.

— Так, — констатировал я, размышляя вслух. — Значит, подпадает под ту же схему. Все кости переломаны. Плюс тако.

— Это я поняла, — огрызнулась Дебора. — Дальше, Деке.

— Интересен интервал между убийствами, — продолжил я. — Две недели.

Она хлопнула глазами и уставилась на меня.

— Это что-нибудь значит?

— Несомненно, — ответил я.

— Что? — немедленно спросила сестра.

— Понятия не имею, — сказал я и добавил, прежде чем она успела дотянуться и врезать мне: — Но и различия тоже наверняка значимы.

— Да, конечно, — задумчиво отозвалась Дебора. — Понтер — патрульный, Клейн — детектив. Клейна бросили в машине, Гюнтера возле додбаного Факела. Его привезли на лодке. Но почему?

— И почему все остальное совпадает? — ввернул я.

Сестра недоуменно взглянула на меня.

— Modus operandi[10] тот же самый. И оба убитых — копы. Но почему именно эти конкретные копы? Что в них подпадает под шаблон убийцы?

Деб нетерпеливо покачала головой.

— Мне, честно говоря, плевать на психологические тонкости. Я должна поймать чокнутого ублюдка.

Я мог бы заметить: вернейший способ поймать чокнутого ублюдка — это понять, что именно сделало его чокнутым ублюдком. Но я усомнился в способности Деборы сейчас оценить мои слова. И потом, основываясь на многолетнем опыте, я вправе утверждать: поймать убийцу, как правило, помогает чистое везение. Конечно, не следует говорить этого вслух, особенно выступая в вечерних новостях. Нужно казаться серьезным и упомянуть о терпении и тщательном расследовании. Поэтому я спросил:

— Так что там с лодкой?

— Мы ищем, — сообщила Дебора. — Но, блин, ты знаешь, сколько в Майами лодок? Даже если считать только легально зарегистрированные.

— Наверняка это не его лодка. Он ее где-нибудь украл на прошлой неделе, — подсказал я.

Дебора фыркнула.

— И явно он оказался не один такой. Черт возьми, Декстер, я уже перебрала все очевидное. Предложи что-нибудь пооригинальнее. Хватит с меня тупой болтовни.

В последнее время я, конечно, находился не в лучшем настроении, но мне всерьез показалось, что Дебора слишком быстро вышла из рамок и заговорила отнюдь не так, как надлежит человеку, который явился умолять о помощи. Я открыл рот, решив произнести какую-нибудь уничтожающую реплику, но тут, из ниоткуда, возникла отличная идея…

— О! — воскликнул я.

— Что?

— Не надо искать краденую лодку, — сказал я.

— Хрен тебе, — ответила Дебора. — Я понимаю, он не дурак и не поплыл бы на своей, даже если она у него есть. Он спер лодку.

Я посмотрел на сестру и терпеливо покачал головой.

— Деб, это очевидно! — Признаюсь, я самодовольно ухмыльнулся. — Очевидно и то, что он не собирался оставлять ее себе насовсем. Значит, нужно искать не краденую лодку, а…

— Найденную! — закончила Дебора, хлопнув в ладоши. — Точно! Лодку, которую почему-то бросили.

— Она должна быть там, где он спрятал машину, — продолжил я. — Или, точнее, там, где он украл машину.

— Черт возьми, похоже на то, — согласилась Деб. — В городе наверняка не так уж много мест, где за один и тот же вечер нашли брошенную лодку и угнали машину.

— Простой и быстрый компьютерный поиск, чтобы навести справки… — начал я. Но как только слова слетели с моих губ, я тут же захотел взять их обратно и спрятаться под стол, поскольку Дебора разбирается в компьютерах не лучше, чем в бальных танцах. Я же, напротив, могу скромно притязать почти на звание эксперта, поэтому всякий раз, когда в разговоре всплывает слово «компьютер», сестра машинально взваливает работу на меня. И разумеется, она тут же вскочила и игриво врезала мне в плечо.

— Прекрасно, Деке, — сказала она. — Сколько времени тебе нужно?

Я быстро огляделся, но Дебора стояла между мной и дверью, а запасного выхода не было. Пришлось сесть за компьютер и приняться за дело. Дебора нервно пританцовывала вокруг, словно бежала рысцой на месте, поэтому я никак не мог сосредоточиться и наконец попросил:

— Деб, пожалуйста. Невозможно работать, когда ты так… вибрируешь.

— Блин, — произнесла она, но все-таки перестала скакать и пристроилась на краешке стула. Через три секунды она начала постукивать ногой по полу. Успокоить ее не удалось бы никоим образом — разве что вышвырнув за дверь или отыскав то, о чем она просила. Поскольку у Деборы имелся пистолет, а у меня — нет, первый вариант показался слишком рискованным, и я с тяжелым красноречивым вздохом вновь взялся за поиски.

Меньше чем через минуту я нашел искомое.

— Вот, — провозгласил я, и, прежде чем это слово отзвенело в воздухе, Дебора тут же возникла рядом и быстро наклонилась к экрану. — Священник из церкви Святого Иоанна на Майами-Бич сегодня утром заявил о краже машины. Зато у своего причала он обнаружил новенький двадцатифутовый катер.

— Церковь, блин? — уточнила Дебора. — На пляже?! Откуда там мог взяться катер?

Я открыл на экране карту и показал место.

— Видишь? Церковь находится вот тут, у канала, и парковка — прямо у воды. — Я провел пальцем вдоль канала, впадающего в залив. — Десять минут, чтобы добраться до Бейфронт-парка и Факела.

Дебора несколько секунд смотрела на экран, а потом покачала головой:

— Не вижу никакого смысла.

— А убийца увидел, — заметил я.

— К черту! — сказала она. — Я лучше возьму Дуарте и съезжу туда.

Деб выпрямилась и выбежала из кабинета, ни единым словом не поблагодарив меня за восемь минут утомительного труда. Признаться, я слегка удивился, но, разумеется, не тому что моя родная сестра не потрудилась поблагодарить, этого не стоило и ожид ать. Но в обычное время она прихватила бы с собой сопротивляющегося Декстера в качестве прикрытия, предоставив напарнику пересчитывать скрепки в отделе. На сей же раз Верного Декстера оставили в покое, а Деб отправилась на поиски своего франкоязычного напарника — Дуарте. Наверное, ей нравилось с ним работать, а может быть, теперь она стала осторожнее. Последних двух напарников Деборы убили, когда они расследовали очередное дело, и я не раз слышал среди копов шепоток, будто работать с сержантом Морган — плохая примета, поскольку она своего рода черная вдова.

Так или иначе, жаловаться, в общем, было не на что. Деб в кои-то веки работала так, как полагалось, с официальным напарником вместо неофициального брата. И я не возражал, потому что, честно говоря, не имел особого желания ошиваться поблизости, когда Дебора занималась делом; я уже обзавелся шрамом, который подтверждал меру опасности в подобных ситуациях. Увертываться от камней, стрел и, наконец, молотков в этом большом опасном мире — не моя обязанность. Я не нуждаюсь в адреналине, у меня есть дела поважнее. Поэтому я несколько минут посидел и посочувствовал самому себе за недооцененность, а потом снова взялся за работу.

После обеда я трудился в лаборатории с Винсом Мацуокой, когда вбежала Дебора и вывалила на стол большой молоток. По громкому «бам» я прикинул, что весит он примерно три фунта. Молоток лежал в полиэтиленовом пакете, как положено улике, внутри скопился конденсат, но я хорошо видел: это не обычный плотницкий молоток и не киянка. Головка — круглая и тупая с обеих сторон — была насажена на желтую истертую деревянную рукоять.

— Так, — сказал Вине, глядя через плечо Деборы, — всегда подозревал, что в нашем отделе кто-то стучит.

— Иди на хрен, — отозвалась Дебора. Эта фраза недотягивала до обычного высокого уровня язвительных реплик, но сестра произнесла ее безапелляционным тоном, и Вине живо удрал в дальний угол лаборатории, где стоял его лэптоп.

— Молоток нашел Алекс, — провозгласила Дебора, кивком указывая на Дуарте, который бочком вошел в комнату. — Прямо на парковке возле церкви Святого Иоанна.

— Почему преступник бросил молоток? — спросил я, осторожно поворачивая пакет, чтобы лучше рассмотреть.

— Вот. — В голосе Деборы зазвучало с трудом подавляемое радостное волнение. Она указала сквозь полиэтилен на рукоятку, чуть выше того места, где желтая краска сошла от частого использования. — Гляди. Там трещинка.

Я наклонился, чтобы рассмотреть. На деревянной рукояти, едва заметная сквозь запотевший пакет, виднелась тоненькая, как волосок, трещинка.

— Прекрасно, — сказал я. — Может быть, он поранился.

— Что тут прекрасного? — удивился Дуарте. — То есть, конечно, хорошо, если этому уроду стало больно, но… маленький порез? И что?

Я посмотрел на Дуарте и задумался: вероятно, какая-то злонамеренная компьютерная программа навеки обрекла Деб работать с напарниками, у которых IQ ниже плинтуса…

— Если преступник поранился, — объяснил я, выбирая слова покороче, — там может быть кровь. Мы сделаем анализ ДНК.

— А, ну да, — понял Дуарте.

— Давай, Деке, — приказала Дебора, — посмотри, что тут есть по твоей части.

Я надел перчатки, вытащил молоток из пакета и осторожно положил на стол.

— Необычная штука, да?

— Это называется кувалда, — сказал Вине, который по-прежнему сидел в дальнем углу, согнувшись над лэптопом. Я обернулся к нему, и он указал на картинку на экране. — Кувалда, — повторил он. — Я погуглил.

— Очень уместно, — похвалил я и, нагнувшись над молотком, осторожно обрызгал рукоятку реагентом «Блюстар», способным выявить все пятна крови, не важно, насколько они маленькие. Если повезет, возможно, ее окажется достаточно, чтобы определить группу или получить образец ДНК.

— Обычно ими пользуются, когда что-нибудь сносят, — продолжал Вине. — Например, ломают стены и так далее.

— Я в курсе, что значит «сносить», — намекнул я.

— Кончайте трепаться, — проговорила Дебора сквозь зубы. — Ты можешь что-нибудь сделать или нет?

Излюбленный командный стиль сестры сегодня казался намного неприятнее, чем обычно, и я решил несколькими язвительными замечаниями поставить ее на место. Но как только я собрался запустить в полет одну особенно колкую фразу, на рукоятке молотка под воздействием «Блюстара» показалось тусклое пятнышко.

— Есть, — сказал я.

— Что? — Дебора придвинулась так близко, что я слышал, как она скрипит зубами.

— Если слезешь с моей спины, я все объясню.

Дебора со свистом выдохнула, но все-таки отступила на полшага.

— Смотри. — Я указал на пятнышко. — Это кровь… и, более того, слабый отпечаток пальца.

— Вам просто повезло, — заметил Вине из своего угла.

— Правда? — поинтересовался я. — Почему ж тогда не ты его нашел?

— Как насчет ДНК? — нетерпеливо потребовала Дебора.

Я покачал головой.

— Я попробую. Но не гарантирую результат.

— Пробуй. Мне нужно имя.

— Может быть, еще и точные координаты? — предположил Вине.

Дебора гневно посмотрела на Винса, но вместо того, чтобы порвать на мелкие кровавьте ошметки, перевела взгляд на меня и приказала:

— За работу Декстер. — После чего развернулась и поспешно вышла.

Алекс Дуарте вытянулся в струнку, когда Дебора пролетела мимо.

— Au voir[11], — вежливо сказал я.

— Mange merde[12], — отозвался он и, кивнув, последовал за Деборой. Акцент у Дуарте был гораздо меньше, чем у меня.

Я посмотрел на Винса. Тот закрыл лэптоп и встал.

— Давай работать.

И мы взялись за дело. Как я и думал, пятнышко крови оказалось слишком скверного качества, чтобы получить приличный образец ДНК, но мы все-таки сняли отпечаток пальца. Увеличенный на компьютере рисунок оказался достаточно четким, чтобы послать его в комплексную автоматическую базу данных, в некоторой надежде получить совпадение. В этой базе хранились отпечатки пальцев преступников. Если наш приятель с молотком успел попасть в нее, нам выдадут его имя, и Дебора пустится в погоню.

Итак, мы отправили отпечаток. Оставалось только ждать результатов. Вине убежал по каким-то делам, а я несколько минут просто сидел на месте. Дебора казалась взволнованной и почти счастливой, насколько такое возможно для копа. Она всегда оживлялась, когда думала, что напала на верный след. На мгновение я даже пожалел о своей неспособности чувствовать — тогда и я бы смог пережить подобные приливы позитивной целеустремленности. Я никогда не испытывал особой радости на работе — только хмурую удовлетворенность, если все шло как положено. Ощущение радостного самоутверждения было связано исключительно с моим хобби, о котором я сейчас старался не думать. Но небольшая папочка, лежавшая дома в кабинете, содержала три имени. Три интересных кандидата на исчезновение по-декстеровски, и от погони за любым из них у меня наверняка повысилась бы самооценка, а лицо озарилось лучезарной поддельной улыбкой.

Но думать об этом было некогда, пока мне в затылок дышал неизвестный Свидетель, а полиция дошла до ручки из-за безвременной и весьма неприятной кончины Клейна и Гюнтера. Каждый коп в большом округе Майами выходил на дежурство с надеждой стать Героем Дня — полицейским, который поймает убийцу. Усиленная бдительность сделала улицы временно безопасными для большинства людей, но для Деяний Декстера ситуация стала слегка рискованной.

Нет, небольшой поход налево, разрядки ради, исключен. Только не в атмосфере лихорадочного и враждебного полицейского надзора. Я должен найти своего Свидетеля, а до тех пор смириться с паранойей, хандрой, грустью и неудовлетворенностью.

Но если хорошенько подумать… что тут такого? Наблюдая за товарищами по несчастью в нашей юдоли слез, я постиг: каждый человек в течение как минимум двух третей жизни влачит точно такое же горестное существование. Почему я должен стать исключением только потому, что у меня пустое сердце? Хотя Лили-Энн и оправдала в моих глазах ценность человеческого существования, в конечном счете оно все-таки предполагает целый ряд неприятных аспектов. Будет только справедливо, если я испробую и их. Конечно, я никогда не верил в справедливость, но пока не видел иных вариантов.

В отличие от Деборы. Как только я решил, что все плохо и я получил по заслугам, она ворвалась в мой кабинет, как эскадрон легкой кавалерии.

— Ты что-нибудь узнал?

— Деб, мы только что отправили запрос, — сказал я. — Нужно некоторое время.

— Сколько именно?

Я вздохнул.

— Это один смазанный отпечаток, сестренка, — предупредил я. — Понадобится несколько дней. Может быть, неделя.

— Какого хрена, нам некогда!

— База данных огромна, — объяснил я. — И они получают запросы со всей страны. Придется ждать своей очереди.

Дебора скрипнула зубами так яростно, что я буквально увидел, как крошится эмаль.

— Мне нужны результаты, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас же.

— Ну, если ты знаешь, как заставить базу данных поторопиться, — любезно сказал я, — мы охотно тебя выслушаем.

— Блин, да ты даже не пытаешься!

Признаю, в девяти случаях из десяти я проявил бы чуть больше терпения, столкнувшись с очередным невыполнимым требованием и дурными манерами Деборы. Но в данный момент я не особенно спешил прикладывать руку Ко лбу и благоговейно идти на уступки. Сделав глубокий вдох, я заговорил очень спокойно, с непоколебимым хладнокровием:

— Дебора. Я стараюсь изо всех сил. Если ты думаешь, Что справишься лучше, пожалуйста, попробуй.

Она сжала зубы еще сильнее, и на мгновение показалось, будто сейчас клыки сломаются и проткнут щеки. Но, к счастью для ее медицинской страховки, этого не произошло. Дебора гневно взглянула на меня и сурово кивнула.

— Ладно, — сказала она, развернулась и стремительно вышла, даже не оглянувшись, чтобы рыкнуть напоследок.

Я вздохнул. Может быть, следовало сидеть дома или по крайней мере заглянуть в гороскоп. Все шло шиворот-навыворот, мир точно слегка отклонился от привычной оси. В происходящем ощущался какой-то странный зловещий оттенок, словно мироздание учуяло мою беззащитность и на ощупь искало очередное слабое место.

Ну ладно. Будь у меня мать, она бы наверняка сказала, что в жизни бывают неудачные дни. Мать, способная произнести это с невозмутимым лицом, добавила бы: «Для праздных рук найдет занятье сатана!» Я уж точно не хотел сердить гипотетическую мать, и сатана в качестве работодателя меня тоже не устраивал, поэтому я встал и начал прибираться в лаборатории.

Через мийуту заглянул Вине. Он глазел на меня с загадочным вниманием, пока я вытирал стол бумажным полотенцем, а потом покачал головой.

— Каков чистюля, — удивился он. — Если бы я не знал, что ты женат, я бы задумался.

Я взял со стола маленькую стопку папок.

— Отнеси в архив.

Вине вскинул руку и попятился.

— Спина снова сдает, — пожаловался он. — Врач запретил таскать тяжести.

И исчез в коридоре. Декстер, Окончательно Отвергнутый, — это вполне вписывалось в череду недавних событий, и я не сомневался, что рано или поздно привыкну. Так или иначе, я сумел довести уборку до конца, не разрыдавшись. На большее при нынешнем положении дел надеяться не приходилось.

Глава 11

Я ужинал, когда зазвонил мобильник. Сегодня мы доедали остатки — неплохой вариант в нашем доме, поскольку он предоставлял возможность попробовать два-три вкусных Ритиных изобретения за один присест. Несколько секунд я смотрел на телефон и старательно думал о последнем кусочке цыпленка по-карибски, лежавшем передо мной на тарелке, но все-таки ответил на звонок.

— Это я, — представилась Дебора. — Мне кое-что надо.

— Не сомневаюсь, — сказал я, глядя на Коди, который накладывал на тарелку целую груду тайской лапши из миски. — И обязательно прямо сейчас?

Дебора издала какой-то звук, нечто среднее между ворчанием и шипением.

— Да. Ты не мог бы забрать Николаса из центра? — спросила она.

Дебора записала сына в центр Монтессори, в Гейблс, хотя я был абсолютно уверен: он еще слишком мал пересчитывать бусины. Некогда я подумывал, не отправить ли туда же и Лили-Энн, но Рита воспротивилась. Она считала, что, пока ребенок не достигнет двух-трех лет, это пустая трата денег.

Впрочем, Дебора ничего не жалела для своего малыша и охотно отстегивала центру израдную сумму. Раньше она всегда успевала забрать его вечером, независимо от количества дел. Но сейчас было уже семь, а Николас все еще Жтл мамочку. Бесспорно, стряслось нечто непредвиденное, и голос Деборы звучал напряженно — не сердито, как утром, но и не вполне обычно.

— Э… конечно, я его заберу, — заверил я. — Что случилось?

Она снова то ли рыкнула, то ли зашипела.

— Ч-черт… — хриплым шепотом произнесла Дебора и заговорила нормальным голосом: — Я в больнице.

— Что? В чем дело?

Передо мной возникла пугающая картинка — я живо вспомнил ее последний визит в клинику. Дебору с ножевым ранением отвезла туда «скорая», и сестра провела несколько дней, находясь между жизнью и смертью.

— Ничего серьезного, — успокоила она меня, и, помимо напряжения, мне послышалась усталость. — Я сломала руку. Просто… слушай, я тут застряну на некоторое время и не смогу забрать Николаса.

— Как ты умудрилась сломать руку? — спросил я.

— Молотком, — ответила она. — Деке, мне пора… Пожалуйста, забери Николаса, ладно?

— Молотком? Господи, Дебора, что…

— Декстер, мне пора, — повторила она. — Ты сможешь забрать Николаса?

— Да, конечно, — подтвердил я. — Но…

— Спасибо. Я тебе очень признательна. Пока. — И она отключила трубку.

Я убрал телефон и увидел, что вся семья неотрывно смотрит на меня.

— Готовьте еще один детский стульчик, — сказал я. — И отложите вот эту цыплячью грудку.

Я не понимал, как ей это удалось. Данные по отпечатку еще не пришли, за несколько часов запрос ни за что не успел бы пробиться сквозь окаменелые слои бюрократии, но, насколько я понимал, отпечаток был единственной зацепкой. И потом, Дебора не стала бы предпринимать чего-либо безумно рискованного в отсутствие брата, способного Принять удар на себя. Загнать в угол ненормального убийцу с кувалдой — это уж точно рискованный шаг.

Конечно, раньше у Деборы не было напарника, которому она доверила бы прикрыть спину, а теперь сестренка вроде бы подружилась с Дуарте. Возможно, они общались по-французски. Разумеется, она имела полное право работать не со мной, а с новым напарником, что может быть естественнее, это даже предписано правилами, и я ничуть не тревожился, ну ни капельки. Пусть Дуарте, а не я, сует шею в петлю. Честно говоря, мне немного надоело прикрывать Дебору в каждой опасной передряге. Пора ей наконец твердо встать на ноги и перестать опираться на брата.

Уложив детей, Рита немного посидела со мной, пока не начала зевать во весь рот. Тогда она поцеловала меня в щеку и неверной походкой отправилась спать. Я остался С Николасом в ожидании Деборы. Он был неплохим ребенком — что правда, то правда, — но и вполовину не таким умным, как Лили-Энн. Его маленькие голубые глаза не блестели разумом, и я решил, что с объективной точки зрения двигательные навыки Николаса развиты далеко не так, как у Лили-Энн в том же возрасте. Может быть, метода Монтессори не помогает. Ну или Николас медленно учится. Ничего страшного. В конце концов, мир далек от совершенства, и двух Лили-Энн быть не может. Несмотря ни на что, Николас оставался моим племянником, и к менее одаренным детям надо относиться снисходительно.

Рита и дети улеглись, а я сидел на кушетке с Николасом в приятном молчании. Я покормил его из бутылочки, а потом решил поменять подгузник. Как только я снял мокрый памперс, он выпустил струю мочи прямо в воздух, и потребовались все мои незаурядные способности, чтобы увернуться. Я аккуратно переодел ребенка и подумал, что, возможно, монотонный звук его усыпит, поэтому включил телевизор и устроился на кушетке.

А там была Дебора, во всю ширину экрана, под яркими вспышками света и в сопровождении энергичного, невероятно серьезного голоса местного телекомментатора. Сестра придерживала левую руку, пока врачи «скорой помощи» помогали ей лечь на носилки и накладывали надувную шину на предплечье. Дебора непрерывно говорила с Дуарте, явно отдавая приказы. Он кивал и похлопывал напарницу по здоровому плечу.

Когда ведущий закончил ужасающий рассказ о подлинном мужестве и героизме Деборы, умудрившись правильно произнести ее имя, камера ненадолго показала еще одни носилки, которые задвигали в машину два копа. На них извивался какой-то здоровенный мужик с квадратным лицом. Плечо и живот у него были в крови, и я даже без звука догадался, что он непристойно бранится. Потом на экране появились фотографии — Клейн и Понтер, рядом, два официальных снимка. Комментатор заговорил очень серьезно и торжественно — он пообещал держать меня в курсе событий. При всей своей нелюбви к репортерам я вынужденно признал: он сделал больше, чем Дебора.

Конечно, у нее не имелось никаких причин держать меня в курсе. Не страж она Декстеру своему, и если Дебора наконец начала это сознавать — тем лучше. Я был вполне доволен и совсем не сердился на сестру, когда она приехала за ребенком. Она явилась почти в полночь, а мы с Николасом успели посмотреть еще несколько выпусков, в том числе всю историю целиком в ночных новостях — по большей части повторение первой сводки. Героический полицейский пострадал при поимке убийцы. Хм. Николас, казалось, не узнал собственную мать, когда она появилась на экране. Я почти не сомневался: Лили-Энн узнала бы меня по телевизору или где бы то ни было, но это ведь не значит, что у мальчика какие-то серьезные проблемы.

В любом случае Николас обрадовался, увидев Деб во плоти, когда я открыл дверь и впустил ее. Бедный малыш пока не знал, что не умеет летать: он попытался перепорхнуть с моих рук на материнские. Я сделал несколько судорожных хватательных движений и чуть не уронил его. Дебора неловко прижала к себе ребенка здоровой рукой. Левая была в гипсе и на перевязи.

— Удивительно, что ты появилась без пиар-агента, — заметил я.

Дебора, уткнувшись в Николаса, ласковым голосом издавала какие-то бессмысленные звуки, а он хихикал и тянул ее за нос. Продолжая улыбаться, сестра взглянула на меня и поинтересовалась:

— То есть?

— Тебя показывают по всем каналам, — прокомментировал я. — Ты — главная звезда телевидения. Героический детектив жертвует конечностями при поимке безумного убийцы.

Она разочарованно поморщилась.

— Ну на хрен, — заявила Дебора, явно не опасаясь сквернословием повредить нравственности юного Николаса. — Проклятые репортеры хотели интервью, фотографий и рассказа о себе, блин… они повсюду, даже в «скорой»!

— Но это действительно отличные новости, — сказал я. — Из-за него все лезли на стенку. Ты уверена, что сцапала нужного маньяка?

— Да, — радостно ответила она. — Ричард Ковасик. Просто никаких сомнений.

Она снова обняла Николаса.

— Как ты его нашла? — спросил я.

— Получила ответ из базы данных, — объяснила сестра, не отрываясь от ребенка. — Ну… насчет отпечатка.

Я хлопнул глазами и на мгновение растерялся. Сказанное Деборой было так неправдоподобно, что я вообще утратил дар речи.

— Невозможно, — наконец выговорил я. — Нельзя за шесть часов получить данные по полустертому отпечатку.

— Ну, я потянула кое за какие ниточки, — призналась она.

— Дебора, это национальная база данных. Там нет никаких ниточек.

Сестра пожала плечами, по-прежнему глядя на Николаса.

— У меня есть. Я позвонила одному приятелю Чатски, в Вашингтон. Он велел тем ребятам поторопиться.

— А, — среагировал я. Признаться, ответ был не самый остроумный, но при данных обстоятельствах больше ничего в голову не пришло. Головоломка сложилась: у Чатски, бывшего бойфренда Деборы, действительно имелось много связей в разных вашингтонских организациях с трехбуквенными аббревиатурами. — Э… ты абсолютно уверена, что поймала нужного человека?

— Да не вопрос! — отрезала она. — Мне прислали несколько фамилий, поскольку отпечаток полустертый, но Ковасик оказался единственным, у которого в прошлом имелись преступления на почве психоза, поэтому все сошлось, как два плюс два. И вдобавок он работает в фирме по сносу домов в Опа-Локе. Вот тебе и кувалда.

— Ты явилась к нему на работу? — спросил я.

Она улыбнулась, отчасти приятному воспоминанию, отчасти Николасу, который был занят не самым интересным делом — он обожающе смотрел на мать.

— Да, — сказала Дебора, касаясь пальцем носа Николаса. — Он работал прямо через улицу от Бенни.

— А что ты делала у Бенни?

— Ну, было уже почти пять, — ответила она, не глядя на меня, — и мы получили данные, но этот парень везде работал временно, и мы не знали, где его искать. В смысле Ковасика, — добавила Дебора на тот случай, если я уже забыл фамилию.

— Так, — сказал я, профессионально скрывая нетерпение.

— Дуарте сказал: «Пять часов, давай выпьем пивка». — Она поморщилась. — Грубовато, на мой вкус, но Дуарте — первый напарник, которого я в состоянии переварить.

— Я заметил, — кивнул я. — По-моему, он очень милый.

Дебора фыркнула. Николас слегка вздрогнул при этом звуке, и она снова заворковала.

— Никакой он не милый. Но с ним я могу работать. Короче, я согласилась, и мы зашли к Бенни выпить пива.

— Тогда понятно, — заметал я.

Бар Бенни принадлежал к числу тех забегаловок, которые неофициально считаются «только для копов». Всякий человек, зашедший туда без значка, чувствовал себя очень неуютно. К Бенни заглядывало множество полицейских по пути с работы домой, а некоторые даже забегали быстренько пропустить глоточек во время дежурства, разумеется, не отчитываясь об этом впоследствии. Если Клейн и Понтер оказались у Бенни незадолго до своей гибели, неудивительно» что не было известно, где их убили.

— В общем, мы подъехали туда, — продолжала Дебора, — а на улице стоял лоток с тако. Мне даже ничего в голову не пришло, пока я не услышала «бум» из старого офисного здания на той же улице. Тогда я осмотрелась и увидела вывеску «Тако». И подумала: «Ни за что, блин».

Я почувствовал легкое раздражение. То ли я слишком устал, чтобы в столь поздний час следить за развитием сюжета, то ли в истории действительно не проглядывалось смысла.

— Деб, ты когда-нибудь закончишь? — спросил я, стараясь не выказывать досаду.

— «Бум», Декстер, — повторила она, словно втолковывая мне самую очевидную вещь на свете. — «Бум», как от удара кувалдой. По стене. — Подняв брови, сестра взглянула на меня. — Через улицу от Бенни ломали перегородки в старом доме. Кувалдами. А на улице стоял лоток с тако.

И тут я начал понимать.

— Ну нет, — сказал я.

Дебора решительно кивнула:

— Да. Абсолютнейшее да. Там работало несколько человек — ломали стены. Большими молотками.

— Кувалдами, — уточнил я, вспомнив Винса.

— Без разницы, — согласилась Дебора. — Мы с Дуарте пошли туда, потому что подумали: конечно, мы ничего такого не найдем, но почему бы просто не проверить? И едва я успела показать значок, как этот тип сразу взбесился и набросился на меня с молотком. Я два раза выстрелила, а он как ни в чем не бывало продолжал размахивать проклятым молотком и заехал мне по руке… — Она закрыла глаза и прислонилась к косяку. — Я всадила в него две пули, но он разбил бы мне череп, если бы Дуарте не врезал ему электрошокером.

Николас произнес что-то вроде «бла-бла». Дебора выпрямилась и неловко переложила ребенка поудобнее.

Я смотрел на сестру — такую усталую и все-таки счастливую — и, признаюсь, немного завидовал. Случившееся казалось нереальным, и я никак не мог поверить, что все произошло без моего участия. Словно я вписал одно слово в кроссворд, и стоило только отвернуться, как кто-то отгадал его за меня. А еще неприятнее оказалось некое ощущение, которое я испытывал от того, что не пошел с Деборой, хоть она и не предлагала. Деб попала в опасную ситуацию без меня, и это было неправильно. Очень глупо и иррационально, совсем не в моем духе, но тем не менее.

— Значит, он выживет? — спросил я, подумав при этом: как жаль, если так.

— Блин, да, ему даже пришлось вколоть успокоительное, — сказала Дебора. — Чудовищно сильный и не чувствует боли… если бы Алекс тут же не надел на него наручники, он бы снова меня ударил. Он оклемался от электрошока за три секунды. Полный псих.

С усталой и довольной улыбкой Дебора крепче прижала Николаса, притиснув личиком к своей шее.

— Он жив и за решеткой. Дело сделано. Это он, и я его поймала, — сказала она и ласково покачала ребенка. — Мамочка поймала плохого парня, — повторила Деб нежным голосом, словно пела Николасу колыбельную.

— Так, — произнес я и понял, что говорю это уже как минимум в третий раз. Неужели я и впрямь настолько взволнован, что не в силах поддерживать простейший разговор? — Ты сцапала Убийцу с Молотком. Поздравляю, сестренка.

— Спасибо, — отозвалась она и нахмурилась. — Теперь главное — пережить следующие несколько дней.

Должно быть, под действием болеутоляющих Дебора утратила способность внятно изъясняться, поскольку я не понял, что она имела в виду.

— У тебя сильно болит рука? — спросил я.

— Это? — Дебора показала на гипс. — Бывало и хуже.

Она пожала плечами и поморщилась.

— Нет. Виноват Мэтьюз. Хреновы репортеры подняли страшный шум, и Мэтьюз приказывает мне подыграть, так как нам, блин, нужен пиар. — Она тяжело вздохнула. Николас довольно отчетливо произнес «Бла!» и стукнул маму по носу. Дебора снова уткнулась в ребенка и сказала: — Черт, как я ненавижу все это дерьмо!

— А. Конечно, — согласился я и до меня сразу дошло.

Дебора совершенно несовместима с пиаром, ведомственными интригами, привычным подхалимажем и прочими аспектами полицейской работы, которые не предполагают поимку и отстрел плохих парней. Если бы она хоть вполовину столь же успешно общалась с людьми, то уже стала бы как минимум главой департамента. Но Дебора этого не умела и вновь оказалась в ситуации, требующей поддельных улыбок и вранья. Двух вещей, которые были ей так же чужды, как брачные танцы Клинтонов. Несомненно, она нуждалась в наставлении от человека, знающего этот предмет. Поскольку Николас еще не мог выговорить даже собственное имя, оставался я.

— Несколько дней ты скорее всего будешь в центре внимания, — осторожно подтвердил я.

— Да, знаю, — отозвалась Дебора. — Вот уж повезло.

— Ничего страшного, если придется немножко подыграть, Деб, — сказал я, но, признаюсь, тоже слегка занервничал. — Ты же знаешь, что нужно говорить. «Наш департамент проделал потрясающую работу и трудился не покладая рук, чтобы задержать подозреваемого…»

— Заткнись, Деке, — огрызнулась она. — Я этого не умею. Они хотят, чтобы я улыбалась в камеру и рассказывала, блин, всему миру, какая я крутая, а я этого никогда не умела. Ты же знаешь.

Я знал, как и то, что ей придется попытаться. Иными словами, Деборе предстояли два-три нелегких дня. Но прежде чем я успел сказать что-нибудь умное, Николас снова запрыгал и произнес: «Ба-ба-ба». Дебора с измученной улыбкой взглянула на него, потом на меня.

— Я лучше поеду и уложу парнишку. Спасибо, что забрал его, Деке.

— Детский сад Декстера, — провозгласил я, — работаем круглосуточно.

— Тогда до завтра. Спасибо.

В третий раз за минуту. Бесспорный рекорд.

Дебора пошла к машине, усталая как никогда. Я увидел, как из-за руля вылез Дуарте и открыл салон. Дебора усадила Николаса в детское креслице, а Дуарте придержал для нее пассажирскую дверцу. Он кивнул мне и снова уселся за руль.

Я смотрел, как они отъезжали. Все вокруг восхищались Деборой — она поймала опасного убийцу. А ей больше всего хотелось ловить следующего. Жаль, она так и не научилась извлекать пользу из подобных моментов, и я знал: сестра никогда не научится. Она была упряма, умна и расторопна, но не умела лгать с невозмутимым лицом. Этот недостаток способен загубить любую карьеру.

А еще мне не давало покоя подозрение: в ближайшем будущем Деборе понадобятся навыки пиарщика. Поскольку они у нее полностью отсутствовали, я предчувствовал, что тут придется поработать пиар-агентству «Декстер и Декстер, раскручиваем до небес».

Разумеется, проблемы Деборы в конце концов всегда становились моими, вне зависимости от изначальной расстановки сил. Я вздохнул, проводил взглядом машину, пока она не скрылась за поворотом, а потом запер дверь и пошел спать.

Глава 12

Горячка в СМИ, вызванная громким арестом, оказалась сильнее, чем кто-либо предвидел, и в течение нескольких дней Дебора походила на очень недовольную рок-звезду. Ее осаждали просьбами об интервью и фотосъемках, и даже в относительной безопасности полицейского участка Дебора не могла укрыться от людей, которые останавливали ее и говорили, какая она замечательная. Она отклоняла приглашения прессы и прогоняла поздравителей-коллег, стараясь при этом не выказывать враждебности. Деборе это удавалось не всегда, но и слава Богу. Другие копы видели, как даже на пике славы Дебора оставалась скромной, грубоватой и нетерпимой к дурацкой болтовне. По большей части так оно и было и прибавило еще больше блеска новой Легенде о Морган.

Я тоже некоторым образом засиял отраженным светом. Я частенько помогал Деборе расследовать дела, поскольку благодаря своей интуиции способен проникать в самую суть вещей — разумеется, злую суть, — и вследствие этого я регулярно подвергался избиениям, запугиваниям и травле. Ни разу за столько лет я не удостоился хотя бы дружеского похлопывания по покрытой синяками спине, но теперь, когда я не сделал ровным счетом ничего, посыпались похвалы. Трижды меня попросили дать интервью: репортеры вдруг решили, что брызги крови — это очень интересная тема, и я получил предложение написать статью для «Судебного эксперта».

Разумеется, я отказался от интервью — я старательно держался подальше от публики и не видел никаких причин менять привычки. Но внимание не ослабевало; меня останавливали, говорили комплименты, пожимали руку и хвалили за отличную работу. И это была правда, обычно я хорошо делаю свою работу, но на сей-то раз я ничем не отличился. Я привлек к себе слишком много нежелательного внимания, это тревожило и даже раздражало; я вздрагивал от телефонных звонков, пригибался, когда открывалась дверь, и даже напевал классическую мантру несведущих: «Почему именно я?..»

Как ни странно, на этот вопрос ответил Вине Мацуока.

— Кузнечик, — сказал он, всезнающе покачивая головой однажды утром, когда я в третий раз прогнал репортера из «Майами хой», — когда в храме звонит колокол, журавль должен лететь.

— Нуда, а кто рано встает, тому, приблизительно раз в сто лет, Бог подает, — отозвался я. — И что?

— А на что же ты рассчитывал? — спросил он с хитрой полуулыбкой.

Я посмотрел на Винса, но он только ухмыльнулся в ответ. У него, как обычно, что-то было на уме, поэтому я ответил более или менее серьезно:

— Я рассчитывал и впредь оставаться неизвестным и непризнанным и работать, в одиночестве стоя за чертой непревзойденного совершенства.

Вине покачал головой.

— Лучше заведи себе агента, — посоветовал он. — Твое лицо во всех блогах.

— Мое что и где? — переспросил я.

— Глянь, — позвал Вине и застучал по клавиатуре лэптопа, а потом повернул его экраном ко мне. — Это ты, Декстер. Портрет супермена. Шикарно выглядишь.

Я посмотрел на экран и решил, что у меня галлюцинации. Я увидел веб-сайт с заголовком красными стекающими буквами, который гласил: «Убийство в Майами», и фотографию какого-то красавца в героической позе на фоне Факела дружбы — именно там, где обнаружили тело офицера Гюитера. Красавец с властным выражением лица, ослепительный и сексуальный, чертовски походил на меня. К моему изумлению, это действительно был я, как и утверждал Вине. На снимке я стоял рядом с Деборой и указывал в сторону воды, а у сестры на лице застыло выражение стопроцентного внимания. Понятия не имею, когда фотограф умудрился застукать нас с такими абсолютно не характерными физиономиями и каким образом придал мне несомненный шик, — но факт оставался фактом. Хуже всего оказалась подпись к фотографии: «Декстер Морган — подлинный разоблачитель Убийцы с Молотком!»

— Это очень популярный блог, — заметил Вине. — Неужели ты еще не видел? Все уже посмотрели.

— И именно поэтому они вдруг мной заинтересовались? — спросил я.

Вине кивнул:

— Ну, может быть, ты еще втайне выпустил сингл и попал в первую строчку хит-парада.

Я хлопнул глазами и снова взглянул на фотографию, надеясь на ее исчезновение, но чуда не произошло. Я почувствовал, как в животе зашевелилось нечто очень похожее на страх. Здесь, на сайте, были мое лицо, имя и должность в одном флаконе, и в голову мне пришла мысль отнюдь не о том, как шикарно я выгляжу. Эта мысль немедленно обрела форму смутной тревоги, которую я ощутил. Получилось примерно следующее: «Что, если неизвестный Свидетель видел фотографии?» Лицо, имя, место работы… практически все данные о Декстере, не считая размера обуви. Если Свидетель до сих пор еще не узнал номер моей машины и адрес, теперь он легко получит необходимую информацию. Ему даже не придется складывать два и два, поскольку правильный ответ прямо перед ним. Я сглотнул с трудом, так как во рту внезапно пересохло, и понял: Вине смотрит на меня со странным выражением лица. Я задумался в поисках остроумного и убедительного ответа и наконец сказал:

— Э… блин.

Вине покачал головой и враз посерьезнел.

— Жаль, что ты уже женат, — резюмировал он. — У тебя было бы столько баб…

С гораздо большей вероятностью меня ожидали тюремная камера и электрический стул. Я всегда старательно избегал рекламы любого рода; человеку с моими предпочтениями гораздо лучше оставаться в тени, и до сих пор мне удавалось держаться вдали от глаз широкой публики. Но теперь мое лицо неожиданно стало известно всей блогосфере, и приходилось лишь надеяться, что Свидетель не читает «Убийство в Майами». Но если моя фотография действительно так быстро распространилась в Интернете, как сказал Вине, с тем же успехом я мог рассчитывать, что Свидетель живет в норке под землей, причем в норке без Интернета. Меня лишили прикрытия и нагим выставили на всеобщее обозрение самым недвусмысленным образом. А главное, выкрутиться оказалось невозможно. Придется ждать, когда наконец все успокоятся и внимание угаснет.

Впрочем, это случилось, но далеко не сразу, поскольку речь шла об Убийце с Молотком, но, слава Богу, обо мне позабыли. Подробности расследования начали просачиваться в ведущую прессу. В Сети появились фотографии трупов — сначала, разумеется, они возникали на страничке «Убийства в Майами», но газеты их тут же перехватили, а заодно напечатали несколько красочных описаний того, что произошло с Клейном и Понтером. Общественный интерес взмыл вверх, и, когда история приблизилась к волнующему финалу, какие-то умники в прессе или на телевидении придумали заголовок, мимо которого просто невозможно оказалось пройти. «Мать годовалого ребенка поймала маньяка-убийцу!» Пресса бросилась в погоню за Деборой, оставив меня далеко позади. Я задумался: может быть, моя сестра пела в «Битлз», но просто забыла об этом упомянуть?..

Деб, несомненно, представляла больший интерес, чем я, но не желала ни в чем участвовать. И разумеется, репортеры решили, что она ждет денег, отчего у сестры желание говорить с ними сильно убавилось. Капитану Мэтыозу пришлось приказать ей согласиться на одно-два интервью для национальных каналов; своей основной обязанностью он считал поддержание позитивного имиджа, как личного, так и всего департамента, а кроме того, интервьюеры с национальных каналов на дороге не валяются. Но Дебора чувствовала себя неуютно, неловко и скованно перед камерой, поэтому капитан Мэтьюз, быстро осознав, что из моей сестры телезвезды не получится, попытался сделать так, чтобы на экране появилось его собственное мужественное лицо. Но телевизионщики не особенно им заинтересовались, хотя у капитана был весьма впечатляющий подбородок. Примерно через неделю у Деборы перестали клянчить интервью, и нация переключилась на следующую Невероятную Историю: восьмилетняя девочка в одиночку преодолела половину подъема на Эверест, прежде чем заработала обморожение И лишилась ноги. Очень увлекательны оказались интервью с гордыми родителями, особенно с матерью, которая со слезами жаловалась на протез, который приходится менять каждые полгода, ведь девочка растет. Мысленно я пометил — не пропустить их реалити-шоу осенью.

К тому времени, когда пресса утратила интерес, прочие полицейские тоже устали твердить Деборе, какая она замечательная, тем более ее ответные выражения благодарности граничили с ругательствами. Кое-кто даже начал отпускать саркастические замечания, с точки зрения подозрительного ума окрашенные завистью. Во всяком случае, поздравления и похвалы иссякли, и копы вернулись к привычному брутальному течению жизни в составе майамских сил закона и порядка. Напряженная, как в доме с привидениями, атмосфера покинула департамент, и положение вещей вновь вошло в привычную и уютную рабочую колею. Деб, простившись с общественным признанием, охотно занялась ножевыми ранами и ударами топором. Гипс, похоже, не слишком ей мешал, да и Алекс Дуарте всегда оказывался рядом, если требовалась рука помощи, в прямом и переносном смысле.

Со своей стороны я вычеркнул из списка еще несколько имен, но теперь процесс протекал ужасающе медленно, как в ночном кошмаре, и я ничего не мог поделать, оставалось только брести вперед. Я предчувствовал: скоро случится нечто ужасное и жертвой буду именно я. Моему Свидетелю, несомненно, было известно, кто я такой. Меня назвали по имени и поместили на сайте мои фотографии. Молот и наковальня совместятся, а Декстер окажется посредине — и это лишь вопрос времени. Я проживал день за днем, испытывая мучительную тревогу от того, что за мной, возможно, наблюдали враждебные глаза. Я не замечал ни единого признака слежки, сколько бы ни оглядывался по сторонам, но ощущение не проходило. Никто не смотрел на меня, когда я появлялся на людях, но повсюду я чувствовал на себе взгляд наблюдателя. Я нигде не видел ничего необычного, но ожидал недоброго. Нечто приближалось, и я верил: оно мне не понравится, ну ни капельки.

Темный Пассажир тоже беспокоился — он без конца метался, как тигр в клетке, но от него не было ни помощи, ни полезных советов, а только дополнительная нервотрепка. Почти постоянное ощущение наползающего страха не покидало меня следующие несколько дней. Дома я с огромным трудом сохранял маску счастливого папочки. Рита больше не заговаривала о поисках нового дома, но, возможно, лишь потому, что на работе столкнулась с очередным кризисом, связанным с евро и облигациями долговременного займа. Она внезапно стала слишком занята, чтобы обеспокоиться переездом, хотя по-прежнему находила время для странного и неодобрительного взгляда в мою сторону. А я по-прежнему понятия не имел, что такого сделал (или же не сделал).

Кроме того, мне поручили отвезти Эстор к дантисту, чтобы поставить скобки, и эта миссия не радовала нас обоих. Эстор по-прежнему рассматривала скобки как часть персонального апокалипсиса со стороны несправедливого мироздания, которое задалось целью лишить ее общественной жизни. Поэтому всю дорогу она дулась и не произнесла ни слова, пока мы не добрались до клиники. Для нее это было весьма нехарактерно.

По пути домой с новенькими сияющими серебристыми полосками на зубах она тоже молчала, но уже агрессивно. Эстор мрачно смотрела в окно и рычала на проезжающие мимо машины. Ответом на мои неуклюжие попытки добиться хотя бы слова оказались только злобные взгляды и два простых повествовательных предложения: «Я похожа на киборга. Моя жизнь кончена».

После этого она отвернулась к окну и больше ничего не сказала.

Эстор дулась, Рита странно посматривала и складывала цифры, Коди, как всегда, молчал. И только Лили-Энн понимала, что со мной не все в порядке. Она изо всех сил старалась исцелить меня от хандры, развлекая бесчисленными повторениями «Старого Макдоналда» и «Танцующего лягушонка», но даже ее потрясающие музыкальные способности лишь на время сглаживали мое глубочайшее беспокойство.

Нечто зловещее приближалось; я чувствовал это и не мог предотвратить. Я словно наблюдал за падением пианино с верхнего этажа. Прекрасно знаешь: через несколько секунд раздастся громкий треск, но ничего поделать нельзя, остается только смотреть. Но пусть даже пианино существовало исключительно в моем воображении, я готовился услышать оглушительный грохот, когда оно неизбежно рухнет на асфальт.

Но однажды прекрасным утром, приехав на работу, я убедился, что пианино — отнюдь не воображаемое.

Я уселся в кресло с кружкой ядовитой тины, маскирующейся под кофе. В лаборатории еще никого не было, поэтому я включил компьютер для проверки входящих и обнаружил всякую чушь — официальную памятку о том, что новый дресс-код не позволяет надевать на работу гуаяберы; записку от руководителя бойскаутского клуба, в котором состоял Кода, гласившую, что на следующей неделе я обеспечиваю ребятам перекус; три предложения от канадской онлайн-аптеки; два письма, посвященных совершенно неуместным и глубоко личным развлечениям; письмо от моего поверенного из Нигерии, убеждающего меня как можно скорее предъявить права на огромное наследство, и приглашение открыть блог, посвященный брызгам крови, на соответствующем фэн-сайте. На мгновение я задумался над идеей написать несколько статей для поклонников убийств. Это казалось абсурдным, странным, но по-своему привлекательным, поэтому не удержался и решил быстренько заглянуть. Я открыл письмо.

Экран немедленно опустел, и на мгновение я ощутил панику — вдруг я подцепил какой-нибудь вирус? Но потом начали загружаться картинки, и на экране с характерным звуком возникло большое красное пятно нарисованной крови. Оно стекало к нижнему краю и выглядело достаточно натуралистично, и я вдруг занервничал. Посреди этой жуткой алой лужи проявились черные буквы, они медленно сложились в мое имя, и я охцутил болезненный приступ неудержимого страха. И мне отнюдь не полегчало, когда экран вдруг залился ослепительным светом, а потом возникла огромная черная надпись: «ПОПАЛСЯ!»

Несколько секунд я сидел, уставившись на экран. Потом буквы начали меркнуть; казалось, моя жизнь уходит вместе с ними. Я попался, все кончено. Кто это сделал и что будет дальше — не важно. Декстеру Конец.

Затем появился короткий текст, и я, ощущая какое-то беспомощное отупение, начал читать.

«Если ты похож на меня, — гласил он, — ты любишь убийства!»

Допустим, я действительно похож на тебя. И что?

«В этом нет ничего дурного, есть много людей, которые думают точно так же. Как и тебе, им нравится жизнь здесь, в Майами, где то и дело случается что-нибудь новенькое. До сих пор нам было трудно держаться в курсе последних событий, но теперь мы нашли простой способ. «Горячая кровь» — потрясающий новый онлайн-журнал в формате постоянно пополняемого дневника, предлагающего вам взгляд «изнутри» на все убийства, всего лишь за $ 4.99 в месяц! Специальная цена только для главных подписчиков! Присоединяйтесь, пока цена не поднялась!».

Там было и еще что-то, но я бросил читать. Меня охватило облегчение — это просто спам — и гнев, оттого что пришлось пережить очень неприятный момент. Я стер письмо, но тут же лэптоп издал приглушенный звон, сообщая о приходе нового письма с коротким названием «Опознание».

Я уже взялся за мышку, чтобы удалить и его, но помедлил. Глупо, конечно, но совпадение показалось поистине волшебным — второе письмо пришло, как только я удалил первое. Конечно, они никак не связаны, но в этом чувствовалась некая чудесная гармония. Я открыл письмо, решив, что получил рекламу какого-нибудь замечательного нового продукта, который защитит меня от хакеров или, возможно, повысит мою мужскую силу. Однако слово «опознание» крутилось в моей голове, а я размышлял о Свидетеле. Я гадал, как бы его вычислить и знает ли он что-нибудь обо мне, но теперь, когда я увидел это слово в заголовке, воспоминание пробудилось. Ассоциация казалась глупой и очень зыбкой, и все же я не удержался и открыл письмо.

На экране появилась страница убористого текста под огромной стилизованной «шапкой», которая гласила: «Блог Тени». Эти слова, набранные серым полупрозрачным шрифтом, отбрасывали расплывчатую зеркальную тень алого цвета. Никакого имени, только электронный адрес: http://www.blogalodeon.com/shadowblog

О радость! О счастье! Я попал в список рассылки какого-то дурацкого анонимного блогера. Неужели такова цена новообретенной славы? Теперь на меня будет набрасываться всякий полуграмотный идиот, имеющий компьютер и собственное мнение? Вот уж в чем я точно не нуждался. Снова взявшись за мышку, чтобы удалить письмо, я прочел первую фразу — и все заледенело и застыло.

«А теперь я знаю, как тебя зовут».

Я целую вечность рассматривал эти слова. Иррационально, на уровне клинической смерти мозга, я не сомневался: фраза адресована мне и она написана Свидетелем. Я смотрел на нее и, может быть, моргнул пару раз, но больше не сделал ничего. Наконец я услышал далекий стук и понял: мое собственное сердце напоминает о необходимости дышать. Я подчинился, закрыв глаза и дав кислороду время добраться до мозга и запустить его в действие. Первой мыслью оказался приказ успокоиться. Далее последовало разумное напоминание о том, что это, в конце концов, просто спам, который скорее всего не имеет отношения ни ко мне, ни к моему Свидетелю.

Поэтому я сделал еще один вдох, насладился и открыл глаза. Фраза никуда не исчезла, она по-прежнему гласила: «А теперь я знаю, как тебя зовут». Ниже шла целая страница текста. Но я исполнился чувством гордости, обнаружив в мозгу вторую спокойную мысль: взгляни на письмо, ты немедленно убедишься, что оно не имеет к тебе никакого отношения. Достаточно прочитать пару предложений, чтобы понять: ты идиот и параноик, — и можно вернуться к спокойному прихлебыванию злополучного кофе.

Поэтому я перевел взгляд на вторую строчку и приступил к чтению.

С тех пор как я увидел тебя тем вечером в запертом доме, я не могу забыть твоего лица. Я вижу его повсюду, во сне и наяву, я помню, как ты стоял над грудой сырого мяса, которая всего несколько минут назад была живым человеком. Даже ты должен понимать: это, черт возьми, неправильно. Я постоянно думаю — кто ты такой, мать твою? Или даже так — ты вообще человек? Может ли тот, кто занимается такими делами, спокойно жить в реальном мире, ходить за покупками и говорить о погоде?

Я сбежал. Сбежал, увидев тебя, занятого тем… чем ты там занимался. Но воспоминание убежало вместе со мной. Знаю, я должен был что-то предпринять, но ничего не сделал и теперь не могу выкинуть эту мысль из головы.

Поскольку я удрал, мне стало казаться, будто ты повсюду. В жизни мы никогда не виделись, а теперь ты появляешься всякий раз, когда я выхожу за дверь. Я вижу тебя то с детьми, то за работой, но больше так не могу.

Я не дурак. Я знаю, это не случайно, поскольку таких совпадений просто не бывает. Ноя не хотел задумываться, ведь тогда пришлось бы что-нибудь предпринимать. Мне казалось, я не готов, из-за развода и прочих неприятностей, которые на меня валятся. Мне и без того дел хватает, а возиться еще и с тобой… нет, спасибо.

А потом я увидел фотографию, узнал, как тебя зовут и где ты работаешь. Я подумал: Господи, так он, блин, коп? Ну и наглость. Как оке ему это сходит с рук? И тут же понял: я ничего не смогу поделать с таким человеком, который, ко всему остальному, еще и коп.

Но я постоянно об этом думаю. Чем больше думаю, тем упорнее сопротивляюсь, поскольку у меня и так до черта проблем, чтобы связываться с таким дерьмом вроде тебя. Но мысль жужжит и жужжит в моей голове, и, кажется, я вот-вот сойду с ума. Хочется бежать, но некуда, и я не могу откладывать, так как знаю, кто ты и где работаешь, и больше никаких оправданий не осталось, а мысли копятся и кружатся в голове, сводя меня сума…

А теперь вдруг точно кто-то щелкнул выключателем. Я буквально слышу голос, который говорит: ты неправильно смотришь на вещи. Помнишь, как говорил святой отец? Каждый камень, о который ты спотыкаешься, — на самом деле ступенька, если хорошенько подумать. Да.

Это не новая проблема. Это ответ.

Это — способ сделать так, чтобы всякая фигня обрела смысл. И наконец сложить головоломку. Допустим, я пока еще не знаю, как быть, зато уверен: я поступаю правильно и справлюсь.

Я приду. Очень скоро.

Ведь я знаю, как тебя зовут.

Где-то в коридоре хлопнула дверь, и начали перекликаться два голоса, но я не разобрал слов, а даже если бы и разобрал, то не понял, поскольку во всем мире лишь одно теперь имело значение.

Он знает, кто я такой.

Ему попались в Сети фотографии с моим именем, и он сопоставил с тем, что видел, когда я возился с Валентайном. Он узнал меня. Выяснил, кто я такой и где работаю. Я сидел, пытаясь успокоиться и понять, что делать, не в силах прогнать одну-единственную безумную, разрушительную мысль. Свидетель нашел меня. Он бродил где-то рядом и планировал нанести удар в любой момент. Я же не имел ни малейшего понятия, кто он такой, а он знал меня и был способен разоблачить, когда ему вздумается, мне же, судя по всему, нечем было ответить.

Что он там сказал насчет детей? Он угрожает Лили-Энн? Я обязан защитить ее, найти какой-нибудь способ добраться до Свидетеля и остановить. Но как, если в течение двух недель мои попытки отыскать его оказались безуспешными?

Я снова просмотрел блог, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку, которая давала бы понять, кто он такой. Хотя бы крошечный намек на то, каким образом спастись от этого кошмара. Содержание не изменилось, но тем не менее при втором прочтении я заметил, что Свидетель не написал ничего, способного разоблачить Декстера перед остальными. По крайней мере с этой стороны я находился в безопасности. Чем же он грозил? Напасть на меня или мою семью? Он написал, будто намерен что-то «сделать» со мной, и я понятия не имел, о чем он говорит, но формулировка мне не понравилась. В конце письма Свидетель сказал, что пока не знает, как поступить, — это тоже могло значить что угодно, и я не собирался ничего вычеркивать из списка, пока не выясню, кто он такой.

Как утопающий нуждается в воздухе, так и мне была необходима подсказка, а я не располагал ничем, кроме нескольких абзацев глупой болтовни. Но погодите-ка… это не просто болтовня, а блог. То есть нечто относительно регулярное. Если в нем есть еще записи, среди них может оказаться нечто полезное.

Я скопировал адрес наверху страницы, перенес его в окно браузера и оказался на одном из сайтов, позволяющих всем желающим бесплатно открывать блоги. «Блог Тени» оказался лишь одним из многих тысяч. Но, кроме того, я обнаружил там и другие записи, по одной каждые несколько дней, и как можно быстрее просмотрел их. Самая первая начиналась словами «Почему все на свете сводится к дерьму?». Справедливый вопрос, выказывающий большее знание жизни, чем я рассчитывал. Но тем не менее я не узнал о Свидетеле ничего нового.

Я продолжил чтение. В основном запись содержала бессвязные невнятные жалобы, будто никто его не ценит. В завершение Свидетель утверждал, что намерен вести блог, чтобы выяснить причину. «Я не понимаю. Вхожу в комнату, и меня никто не видит, словно я не существую для окружающих, точно я — тень. Поэтому блог будет называться Блог Тени». Очень трогательно и задушевно, подлинный экзистенциальный призыв с просьбой о человеческом контакте. Я тоже очень хотел установить контакт, притом поскорее. Но сначала нужно выяснить, кто он такой.

Я почитал другие записи. В них звучала возрастающая ярость, и они по времени охватывали примерно год, но Все оказались анонимными, даже те, в которых упоминалось о разводе автора с женщиной, скрытой под инициалом «Э.». Он с горечью писал, как сначала она не желала оторвать зад от стула и найти работу, а теперь требует, чтобы он содержал ее и оплачивал расходы, но он не в состоянии снимать вторую квартиру, поэтому они по-прежнему вынуждены жить под одной крышей, хотя и развелись. Очень трогательное описание страдающего представителя среднего класса. Несомненно, эта исповедь растопила бы мое сердце, будь оно у меня.

Отказ Э. работать, казалось, злил его больше всего, поэтому он страстно писал об ответственности и о том, что невыполнение Обязанностей есть настоящее Зло. Здесь не перечислялась серия наблюдений над Обществом в целом и над «сволочами», которые «отказываются выполнять правила, по которым обязаны жить остальные люди». Далее Свидетель пускался в скучные и напыщенные рассуждения о Правосудии, о том, что люди получают по заслугам, о своей вере в то, что мир стал бы гораздо лучше, если бы все походили на него. Иными словами, передо мной предстал портрет человека с самооценкой ниже плинтуса, слабым уровнем самоконтроля и растущим разочарованием в окружающем мире, который отказывался признавать его бесспорные достоинства.

Я почитал еще и наткнулся на полдесятка записей, в которых Свидетель многословно сетовал на новые проблемы с Э. — и я ему по-настоящему сочувствовал. Но почему он избегал называть имена? Тогда стало бы намного проще. Но в этом случае он открыл бы и мое имя, поэтому, наверное, не стоило предъявлять претензии. Все записи выглядели одинаковыми — брюзгливая эгоистичная болтовня. Наконец я набрел на запись, озаглавленную «Хвать». Судя по дате, она появилась в блоге на следующий день после моего равдеву с Валентайном. Я перестал просматривать и начал читать внимательно.

Слишком много проблем с Э., она предъявила мне очередную стервозную претензию в том смысле, что я слишком мало зарабатываю, и это просто смешно, поскольку она не зарабатывает вообще ничего. Ну, типа, ты же мужик, ты должен добывать деньги. Она живет в доме, за который я плачу по счетам, и я покупаю еду, а она палец о палец не хочет ударить! Даже не убирается по-нормальному. Я посмотрел на нее и увидел не просто ленивую стерву, а Зло с большой буквы, и понял: хватит с меня этого дерьма, сейчас я что-нибудь сделаю, и нужно поскорее уйти, пока я ничего не натворил. Поэтому я взял ее «хонду» назло ей и некоторое время катался по городу, кусал губы и пытался собраться с мыслями. Потом, где-то через час, я заехал в Гроув, а результатом оказались только ноющие зубы и почти пустой бензобак. Я хотел посидеть и подумать, как быть дальше, может быть, в Пикок-парке или еще где-нибудь, но шел дождь, поэтому я поехал обратно. Чем ближе я подъезжал к дому, тем сильнее злился, а когда свернул на Олд-Катлер, какой-то придурок на «БМВ» меня подрезал. Я подумал: вот, блин, началось, и тут в голове что-то щелкнуло, я нажал на газ и поехал за ним. Я подумал: идиот, очнись, он в новеньком «БМВ», а ты в старой задрипанной «хонде». Он, конечно, исчез через три секунды, а я еще больше разозлился. Я свернул на улицу, куда, как мне показалось, он поехал, но там никого не было. Я несколько минут ездил по району и думал: черт возьми, вдруг повезет? Но я его не нашел, он куда-то пропал.

А потом я увидел этот дом. Заброшенный и закрытый. Какой-то засранец ограбил банк, и у остальных теперь вырастут налоги. Я затормозил и присмотрелся, поскольку там под навесом в тени стоял старый «шевроле». Я решил, что прежний хозяин живет тут задаром, пока я, блин, из кожи вон лезу, чтобы заплатить по счетам.

Я припарковался, открыл боковую дверь, которая выходила под навес, и пробрался в дом. Не знаю, о чем я думал и что собирался сделать, но я здорово разозлился. Потом я услышал какой-то звук из соседней комнаты, подошел к двери и заглянул…

Стол. И на нем рука. Человеческая рука.

Рука отдельно от всего. Сначала я вообще не понял.

А рядом нога, тоже сама по себе. И другие части тела, и, блин, голова с широко раскрытыми глазами. Она смотрела прямо на меня, а я на нее. Потом что-то двинулось, и я увидел того парт. Он спокойно прибирался, словно ничего такого не случилось, обычный рабочий день. Он медленно повернулся… и я увидел его лицо…

Святой отец пытался напугать нас, описывая Дьявола. Рога, красная морда, злобный взгляд — но этот тип был страшнее, так как выглядел вполне заурядно, обычно, но творил настоящее зло и радовался тому, что стоял тут, над изрубленным телом.

И вот он повернулся, чтобы посмотреть на меня…

Я решил: хватит. В мозгу что-то сработало, я прыгнул в машину и рванул оттуда раньше, чем осознал случившееся. Я почти доехал до дома, когда подумал: а почему я ничего не предпринял? Хотя бы не позвонил в полицию? Неприятно сознавать себя трусом. Может быть, люди правы и я действительно просто тень, блин? Я должен был что-нибудь сделать.

Я по-прежнему должен что-нибудь сделать.

Но что?

Как ни странно, я увлекся, читая описание Темного Декстера, занятого игрой. Впрочем, оно оказалось слегка жутковатым и не слишком приятным для самолюбия. Это у меня-то «заурядная» внешность? Ну нет. В любом случае я не получил никаких подсказок, которые помогай бы раскрыть личность Свидетеля.

Я перешел к более поздним записям. Выяснилось: однажды Свидетель видел меня в магазине, в «Пабликсе», совсем рядом с моим домом; он выскользнул оттуда, словно тень, и наблюдал, сидя в машине, как я выхожу с покупками. Двумя записями ниже он рассказывал о нашей встрече утром на шоссе Пальметто в своем обычном увлекательном стиле.

Я, как всегда, тащился утром по долбаной забитой трассе, ехал на проклятую работу, на машине Э., чтобы сэкономить бензин. Осматриваюсь — и вдруг снова вижу знакомый профиль. Это он, не вопрос, точно он. Сидит, блин, в своей машинке, как остальные рабы системы, такой стопроцентно нормальный. И я ничего не понимаю, поскольку вокруг — все совершенно как всегда, но в машине рядом — это лицо, то самое, которое я до сих пор мысленно вижу в окружении отрубленных частей тела, и вот оно здесь на шоссе, ждет очереди, чтобы въехать на Пальметто…

У меня мозг застыл, я вообще ни о чем не мог думать, Просто смотрел на него и гадал: что сейчас будет? Ну может, он провалится сквозь землю или превратится в стаю летучих мышей, или что еще? И тут он внезапно понял, что за ним наблюдают, и начал поворачивать голову, совсем как тогда, в доме. И случилось то же самое: я вдруг испугался, нажал на газ и смылся, не успев осознать произошедшее. Потом я об этом вспоминал и очень злился, что снова сбежал, — но ведь я, блин, не пустое место и знаю, что должен что-нибудь сделать, но я сбежал, раньше чем сообразил, а на самом деле я не такой.

Я сидел и размышлял: так, ладно, а какой я на самом деле? Честно говоря, не знаю. Я слишком долго скрывал свою истинную суть и стремился порадовать людей фальшивкой. Святого отца, учителей, Э. и даже моего придурка босса на идиотской работе, который не отличит жалюзи от жопы, и он меня еще учит составлять диаграммы, сука. Даже его я что есть сил стараюсь порадовать, вместо того чтобы быть собой. Тогда я надолго задумался. Кто я, блин, такой? Я думал об этом, пока не доехал до работы.

Каков я? Во-первых, большинство людей меня не замечают. Во-вторых, я знаю: нужно следовать правилам, и страшно злюсь, когда другие этого не делают. Я разбираюсь в компьютерах. Ем полноценную пищу и слежу за здоровьем.

И все?

Наверное, должно быть что-то еще. Поскольку если суммировать все это, получается очередной раб системы, такой тупой, что он даже от налогов не увиливает.

И тогда я вспомнил про Него. Про парня с ножом.

Похоже, он-то знает, кто он такой. И всегда остается собой.

И тут я еще кое-что сообразил. Я задал себе пару вопросов: я удираю, так как боюсь Его? Или потому, что Он наводит меня на кое-какие размышления?

Чудесный текст, от начала до конца, но будь этот тип хотя бы вполовину так умен, как ему казалось, он действительно сбежал бы как можно дальше, поскольку я еще никого так страстно не желал увидеть привязанным к столу.

Записей было много, по одной через каждые несколько дней. Но прежде чем я успел их прочитать, за спиной что-то лязшуло. Я инстинктивно открыл домашнюю страницу, и тут же вошел Вине Мацуока. Привычный рабочий день, тяжелый и нудный, покатился по наезженной колее. Но до самого вечера я думал только об этой ужасной первой фразе: «Теперь я знаю, как тебя зовут». Кому-то стало известно, кто я такой и где работаю. Кем бы он ни был, я бы не назвал его добрым и ласковым, и он отнюдь не намеревался наградить меня за бескорыстные добрые деяния цветами и благодарностями от имени всей нации. В любой момент он мог напасть или опубликовать разоблачение, и тогда моя жизнь — тщательно выстроенная и полная удовлетворения — вылетит в трубу. Декстер, Решительно Развенчанный.

Кем бы он ни являлся, Свидетель знал, как меня зовут. А я понятия не имел, кто он такой и что собирается сделать.

Глава 13

Эта мысль не давала мне покоя на работе и по пути домой. Вопрос, в конце концов, стоял очень серьезно, по крайней мере для меня: всему, из чего складывалась моя жизнь, грозила гибел ь, а я никоим образом не мог предотвратить катастрофу. Я почти не обращал внимания на дорогу и едва заметил, что добрался до дома скорее всего на автопилоте. Не сомневаюсь, я совершал какие-то действия по приезде — наверняка они включали общение с семьей, ужин и часовое бдение на кушетке перед телевизором. Но память не сохранила ничего, даже впечатлений от Лили-Энн. Мой разум целиком сосредоточился на одной ужасной мысли: Декстеру Грозила гибель, и деваться было некуда.

Я пошел спать, так и не успокоившись, и даже сумел урвать несколько часов сна, но на следующий день на работе с большим трудом сохранял маску дружелюбия и профессионализма. Все вроде бы шло как всегда — никто не стрелял в меня и не пытался заключить в кандалы, но я чувствовал на шее ледяное дыхание. В любую секунду мой Призрачный Друг мог решить, что настало время Отринуть Опасения и Объявить Охоту, причем именно в тот момент, когда я сижу на работе, так сказать, в логове зверя. Тем проще будет защелкнуть на мне наручники и препроводить в объятия Старины Спарки.

Но день прошел, и никто не явился за мной. Настал следующий день, как и должно быть, и опять-таки вдалеке не слышалось лая гончих, никто не стучал в мою дверь и не гремел цепями в коридоре. Окружающие вели себя до безумия нормально, как бы я ни озирался, охваченный сильнейшим смятением.

Было бы совершенно естественным ожидать, что крестовый поход, направленный на мое уничтожение, возглавит энергичный сержант Доукс, но даже он не выказывал намерения «достать» меня. Зловещая встреча вроде той, когда я застукал его за моим компьютером, не повторялась. Я пару раз издалека ловил его яростный взгляд, и иногда, в приступе паранойи, мне казалось, будто он все знает, но сержант ничего не предпринимал, а просто наблюдал за мной с обычной ненавистью, это стало привычным излучением на заднем плане. Даже Камилла Фигг больше не обливала меня кофе. В течение нескольких долгих, томительных дней мы вообще не сталкивались. Я случайно услышал, как Вине поддразнивал Камиллу по поводу ее нового бойфренда, и заметил, как она пунцово покраснела при его словах — видимо, он был прав. Не то чтобы я интересовался ее личной жизнью, но по крайней мере она перестала ходить за мной по пятам с опасными напитками.

Зато по пятам за мной ходил кто-то другой, и я чувствовал, как он описывает круги, оставаясь с подветренной стороны, но с каждым разом подбираясь ближе и ближе. Я по-прежнему ничего не видел, не слышал и не находил ни единого признака зловещего интереса ко мне со стороны кого-либо ни дома, ни на работе. Все продолжали относиться ко мне с обычным легкомысленным небрежением, не обращая ровным счетом никакого внимания на мою сильнейшую тревогу. Коллеги и члены семьи, казалось, были довольны жизнью до отвращения. Счастье благоухало вокруг, как летние цветы, но Мадвилл[13] не ведал радости, поскольку Могучего Декстера готовились атаковать, и он хорошо это знал. Тяжелая поступь Армагеддона слышалась за моей спиной, в любой момент враг мог переломить мне хребет и навсегда поставить точку.

Однако общеизвестно, что людям наплевать на страдания ближних, часто этого даже не замечают. Несмотря на мое томительное ожидание внезапного подведения итогов, вокруг кипела жизнь; точно задавшись целью потыкать меня носом в собственное горе, она, казалось, стала необычайно радужной для всех, кроме меня. Жители Майами внезапно загадочным образом преисполнились оскорбительного воодушевления. Даже Брайан и тот словно поддался ужасной легкомысленной радости, которая заразила целый город. Я это почувствовал, когда на третий день после знакомства с блогом Тени вернулся с работы. Перед домом стояла его машина, а сам он ждал на кушетке в гостиной.

— Привет, брат, — сказал он, сверкая фальшивой улыбкой.

Сначала я не понял, что он тут делает, так как Брайан обычно приезжал к нам ужинать каждую пятницу, а сегодня был четверг, но он тем не менее почему-то сидел на нашей кушетке. Из моей поврежденной головы не выходил Свидетель; я не сразу осознал, что Брайан действительно здесь, И несколько секунд тупо хлопал глазами, глядя на него.

— Сегодня же не пятница! — наконец выпалил я, и это, с моей точки зрения, было вполне логично, но Брайану мои слова, должно быть, показались смешными, поскольку его улыбка тут же выросла вдвое.

— Ну да, — подтвердил он. Прежде чем Брайан успел продолжить, вбежала Рита с Лили-Энн в одной руке и пакетом в другой.

— А, ты дома, — сказала она, побив мой рекорд по констатации очевидных фактов.

Рита бросила пакет рядом с кушеткой, и, к моему великому разочарованию, я убедился: вместо ужина он содержал только груду бумаг.

— У Брайана список, — объяснила Рита с ласковой улыбкой.

Я еще не успел понять, о каком списке идет речь и какое мне до всего этого дело; как из коридора донесся вопль Эстор, такой громкий, что стекла чуть не полопались.

— Мама! Я не могу найти туфли!!!

— Не говори глупостей, они только что были на тебе… держи, Декстер. — Рита вручила мне Лили-Энн и выбежала в коридор, вероятно, чтобы предотвратить повторный крик и спасти наш дом от разрушения.

Я уселся в кресло вместе с малышкой и вопросительно взглянул на Брайана.

— Конечно, я всегда рад тебя повидать, — сказал я, и брат кивнул. — Но почему ты приехал сегодня, а не в пятницу?

— В пятницу я тоже приеду, не сомневайся, — успокоил он меня.

— Чудесно. Но все-таки почему?

— Твоя очаровательная жена… — продолжил Брайан и кивком указал в сторону коридора, наверное, желая подчеркнуть, что он имеет в виду именно Риту, а не какую-нибудь другую из моих очаровательных жен, — попросила помочь вам с поисками нового дома.

— Так… — Тут я вспомнил о недавнем разговоре с Ритой, который, конечно же, вылетел у меня из головы, поскольку я эгоистично обдумывал свою маленькую проблему — грядущую гибель и позор Декстера. — Так, — повторил я, чтобы заполнить тишину, и Брайан подтвердил:

— Да. Сейчас подходящее время.

Прежде чем я вспомнил какое-нибудь приемлемое клише, в комнату рысцой вернулась Рита, продолжая разговаривать через плечо с Эстор:

— Сойдут и кроссовки, обувайся поживей. Коди, пошли! — Она схватила сумочку со столика. — Едем!

И вот, подхваченные ураганом по имени Рита, мы поехали.

Мы провели следующий вечер после работы, все выходные и первую половину наступившей недели, разъезжая по округе вместе с Брайаном и изучая дома. Мои разочарование и досада росли и не давали мне покоя; дома, которые мы осматривали, выглядели зловещими символами грядущего краха. Все они оказались покинуты, с неухоженными изгородями и лужайками, заросшими сорняками. Там царил мрак, так как в домах отключили электричество, и они нависали над безлюдными дворами, точно дурное воспоминание. Но они стоили относительно недорого благодаря связям Брайана по работе, и Рита врывалась в каждый следующий дом с выражением свирепой решимости, которое, похоже, успокаивало моего брата. По правде говоря, я по-прежнему продолжал озираться по сторонам, в прямом и переносном смысле, но Рита превратила процесс поиска в нечто настолько лихорадочное И всепожирающее, что я порой надолго забывал про Тень— Иногда аж на целых пять-шесть минут.

Даже Коди и Эстор прониклись общим настроением. Они с широко раскрытыми глазами бродили по заброшенным пустым домам, разглядывая комнаты и дивясь обширному пространству, которое будет принадлежать им. Эстор вставала в центре какой-нибудь бледно-голубой спальни с дырявыми стенами, смотрела в потолок и бормотала:

— Моя комната… моя комната.

А потом в комнату врывалась Рита и гнала всех в машину, сопровождая это стремительным монологом: мол, и школа тут неподходящая, и налоги слишком высоки в связи с зональным тарифом, и нужно целиком менять проводку и трубы. Брайан улыбался, первоклассно имитируя восторг, и вез нас в следующий дом.

Поскольку Рита находила возражения, одно другого нелепее, в адрес каждого дома, который мы смотрели, новизна постепенно выветрилась. Улыбка Брайана наконец померкла и сделалась откровенно фальшивой, а я ощущал сильное раздражение всякий раз, когда мы садились в машину и ехали дальше. Коди и Эстор, казалось, тоже осознали, что происходящее действо отдаляет их от воссоединения с игровой приставкой. Почему бы просто не купить тот клевый большой дом с бассейном и не закончить на этом?

Но Рита была безжалостна. Она считала, что необходимо посмотреть еще один вариант, и не сомневалась — следующий дом нам непременно подойдет и будет идеальным местом для Полного Домашнего Счастья. Поэтому мы мрачно ехали в очередной идеально под ходящий дом лишь затем, чтобы узнать: на заднем дворе протекла поливалка, и вода непременно размоет грунт, или дом подлежит удержанию по второй закладной, или в соседнем квартале, по слухам, живет убийца. Всегда находилось очередное возражение, и Рита, похоже, не осознавала, что являет собой прекрасный пример невротического отрицания.

Еще печальнее было то, что я перестал проводить вечера, а также субботы и воскресенья дома, за поеданием Ритиной стряпни, поскольку все они проходили в непрерывных разъездах. Мне казалось, я смогу мириться с поисками нового дома, лишь бы на столе появлялась свиная отбивная, но теперь отбивная превратилась в далекое воспоминание заодно с тайской лапшой, паэльей из манго, цыплятами на гриле и остальными вкусными вещами. Мой ужин представлял собой адскую мешанину из гамбургеров и пиццы, которые я торопливо запихивал в рот на бегу, пачкаясь жиром. Когда я наконец настоял на своем и потребовал настоящей еды, пришлось довольствоваться коробкой цыплячьих крылышек из закусочной, после чего мы снова оказались в замкнутом круге отрицания, отказавшись от возможности приобрести очередной восхитительно дешевый дом, так как в одной ванной из трех оказались на стенах виниловые панели, а не плитка, и вдобавок не хватило бы места для качелей.

Хотя Рита, похоже, испытывала подлинное наслаждение, непрерывно отвергая все объекты, обладавшие четырьмя стенами и крышей, мне бесконечные поиски не приносили ничего, кроме усиливавшегося ощущения, что за мной наблюдают, в то время как я беспомощно ожидаю приближения беды. Я ездил из дома в дом голодный и отупевший и точно таким же отправлялся на работу. Я вычеркнул лишь три имени из списка владельцев «хонд», и хотя этого было далеко не достаточно, ничего другого не оставалось. Приходилось, стиснув зубы, жить под маской и дальше, тогда как мир по стремительной спирали несся вверх, на головокружительные высоты разочарования.

Утром в среду фантастическое убожество под названием Жизнь Декстера наконец достигло кульминации. Я только что уселся за рабочий стол, готовясь провести восемь блаженных часов в мире кровавых брызг, и уже чувствовал некоторую благодарность судьбе, временно исключившей меня из лихорадочных поисков идеального дома. Почему вдруг все и сразу пошло наперекосяк? Может быть, я откровенно льстил себе, но, честно говоря, мне казалось, я неплохо умею улаживать кризисы — лишь бы они обрушивались по очереди. Одновременно иметь дело с поисками дома, вынужденной жизнью на отвратительномфаст-фуде, скобками Эстор и прочим, при этом зная о неведомой Тени, готовящей непредсказуемый удар… Я заподозрил, что выбьюсь из сил, прежде чем успею уладить хоть что-нибудь. До сих пор я отлично справлялся, но почему же внезапно стало так тяжело быть Декстером?

Я старался оставаться собой, раз уж никто не предлагал иного варианта. Сделав достойную жалости попытку не нервничать и укрепиться духом, я дважды глубоко вздохнул и попытался взглянуть на ситуацию в перспективе. Допустим, у меня проблема, и даже не одна. Но раньше я всегда выпутывался, не так ли? Ну конечно. Не значит ли это, что я каким-нибудь образом и теперь выберусь из передряги, в которой очутился? Разумеется. Я же прирожденный победитель, выходивший сухим из воды. И так всегда!

Однако я чувствовал себя как капитан группы поддержки, чья команда еще даже не вступила в игру. Я наклеил на лицо бодрую фальшивую улыбку и принялся за работу, для начала открыв почту.

Разумеется, именно этого и не следовало делать, если я хотел и далее пребывать в состоянии искусственного оптимизма. Естественно, первое же письмо, которое ожидало меня в почте, называлось «Перелом». Я хорошо знал, кто его прислал.

Надо сказать, рука у меня не дрожала, когда я открывал письмо. Наверное, от нервного истощения. Это оказалось именно то, что я и предполагал, — очередная записка от любимого корреспондента. На сей раз она была короткой и обращенной конкретно ко мне в отличие от длинных бессвязных записей в блоге. Всего несколько строчек, но достаточно красноречивых.

Я наконец понял, что мы похожи больше, нем тебе хотелось бы, поэтому не спеши радоваться. Я знаю, что делать, и совершу это таким же образом, как и ты, поэтому тем более не спеши радоваться. Поскольку теперь ты догадываешься, что произойдет, но не знаешь когда.

Наступил переломный момент.

Я рассматривал послание так долго, что у меня заболели глаза, но единственная мысль, пришедшая на ум, гласила: я все еще сижу с поддельной улыбкой на губах. Я убрал ее с лица и удалил письмо.

Не знаю, что мне помогло пережить этот день, и понятия не имею, как я справлялся с работой до пяти часов, когда наконец сел в машину и пополз по забитому шоссе в сторону дома. Пустота в голове ничем не заполнялась ни во время краткого пребывания в кругу семьи, ни потом, когда я преодолел первую стадию разъездов. Наконец, после того как Рита отвергла три очень милых дома, я, выглянув из окна машины, с растущим ужасом осознал, что мы едем по улице, которая кажется мне смутно знакомой. И тут же я сообразил почему: мы приближались к дому, где я избавился от Валентайна и был застигнут во время этого процесса. К тому самому дому, где начались мои беды и несчастья. Ну а чтобы я испил чашу горестей до дна, Брайан остановился именно перед ним.

Тут была несомненная, хоть и нездоровая логика. В конце концов, я выбрал этот дом, поскольку он пустовал и находился примерно в том же округе, где мы жили. Во всяком случае, не приходилось сомневаться — Рука Судьбы работала сверхурочно, дабы усугубить мучения бедного, ни в чем не повинного Декстера. Наверное, как и следовало ожидать. Однако я ничего не ожидал, и вот оно случилось, а я вновь обречен бездействовать и хлопать глазами — что я, в конце концов, мог сказать Рите? «Мне не нравится этот дом, так как я порубил здесь на кусочки одного клоуна»?

Естественно, я ничего не сказал, вылез из машины и молча последовал за остальными в дом. Вскоре я оказался в кухне, совсем рядом со столом, который послужил сценой для последнего выступления Валентайна. Но вместо ножа я держал Лили-Энн и слушал, как Рита разглагольствует о выведении плесени с чердака. Коди и Эстор плюхнулись на пол, привалившись спинами к эшафоту, то есть к столу. У Брайана остекленели глаза, фальшивая улыбка сползла с подбородка. Мой желудок, откашлявшись, издал урчание в знак протеста против жестокого обращения, которому он подвергался в последнее время. Я думал лишь о том, что нахожусь именно там, где меньше всего хотел оказаться. Вскоре я умру или окажусь за решеткой — поскольку я стоял в той самой кухне, где начались мои беды. Я вообще ни о чем не мог мыслить здраво. В животе снова заурчало, напоминая, что я даже не поел как следует перед смертью. Жизнь превратилась в злую насмешку, в бесконечное и бессмысленное нагромождение мелких страданий. И чтобы подбавить напряжения, Рита начала постукивать ногой по полу; машинально опустив глаза, я заметил маленькую темную точку. Невероятно. Возможно ли, что я пропустил пятнышко отвратительной липкой крови Валентайна, когда лихорадочно прибирался? Неужели Рита действительно постукивала ногой по пятнышку засохшей крови, которое я пропустил?

Мир сократился до размеров точки, и долгое время в нем не существовало ничего, кроме размеренного постукивания Ритиной ноги. Я смотрел на пол и чувствовал, как покрываюсь потом и начинаю скрипеть зубами… напряжение превысило мыслимые пределы, я понял, что не выдержу больше ни минуты в роли участника этой бесконечной мелодрамы, и нечто внутри меня восстало, расправило крылья и взвыло.

Когда от дикого рева задрожали воображаемые стекла моей души, кроткое терпение, служившее мне маской в течение последних нескольких дней, раскололось на куски и свалилось на землю грудой неуклюжих обломков. Подлинная суть пробралась сквозь руины на главную сцену. Я освободился. Декстер без Оков.

— Так, — сказал я, обрезав бесконечные Ритины возражения.

Она замолкла на полуслове посреди очередной жалобы и удивленно взглянула на меня. Коди и Эстор выпрямились, узнав тон Темного Приказа, который зазвучал в моем голосе. Лили-Энн неуютно заерзала, но я погладил ее по спинке, не сводя глаз с Риты.

— Поехали домой, — произнес я с угрожающей решимостью, которая росла в недрах моего темного «я», — в наш старый маленький дом.

Рита хлопнула глазами.

— Но Брайан хотел, чтобы мы посмотрели сегодня еще один…

— Не вижу смысла, — возразил я. — Окажется, что проводку на крыше нужно менять, а кухня не соответствует зональному тарифу. Мы едем домой.

Даже не останавливаясь, дабы насладиться немым изумлением Риты, я развернулся, покинул дом и зашагал к машине. Я слышал, как Коди и Эстор встали и двинулись следом. Когда я достиг машины, они уже поравнялись со мной и спорили, в какую игру будут играть, вернувшись. Через несколько секунд из дома неохотно показалась Рита. Брайан сопровождал ее с подцельным ободрением на устах и искренней радостью на лице.

Крайне озадаченная Рита села вперед. Прежде чем она успела пристегнуться, Брайан плюхнулся за руль, завел мотор и повез нас домой.

Глава 14

По пути в наш старый маленький дом Рита была необыкновенно молчалива. Когда Брайан высадил нас на обочине и радостно умчался в закат, она медленно поплелась к двери позади всех с выражением недоумения и тревоги на лице. Я посадил Лили-Энн в манеж, Коди и Эстор занялись игрой, а Рита исчезла на кухне. Я, в своем неведении, решил, что это хороший знак — может быть, она приготовит ужин, чтобы залакировать слой жира, который отложился в наших желудках от фаст-фуда? Однако, последовав за Ритой несколькими секундами спустя, я увидел, как она, вместо того чтобы немедленно приняться за дело у плиты, опять налила себе большой бокал вина.

Рита сидела, навалившись на стол. Перечеркнув меня взглядом, она от души отхлебнула вина. На щеках у нее заиграли бледно-красные пятна; я видел, как напряглись мышцы на горле, когда она снова глотнула, прежде чем отставить полупустой бокал. Я смотрел на Риту и понимал: необходимо прокомментировать случившееся, хотя понятия не имел как. Разумеется, я не мог открыть правду. Она опять отпила вина, а я задумался, как намекнуть Рите, что поиски вышли из-под контроля и она нарезает круга, которые никуда не ведут. Но тут же вновь ощутил приступ сильнейшего раздражения и услышал медленный, негромкий шелест потаенных крыльев, которые трепетали от желания развернуться и унести нас вверх, в темное теплое небо…

— Там все должно быть в порядке, — сказала Рита, хмурясь и по-прежнему не глядя на меня.

— Да. — Я кивнул, сам не зная, с чем соглашаюсь.

— Нельзя покупать хибару, где кто-то нагадил в ванну, а из-за проводки может начаться пожар.

— Конечно, нет, — ответил я, обретая почву под ногами: мы говорили про гипотетический новый дом. — Но рано или поздно придется сделать выбор, не так ли?

— Но как? — спросила Рита. — Потому что… в смысле, дети… и… — Она подняла глаза, наполненные влагой. — И ты, — продолжила она, отводя взгляд. — Я даже не знаю…

Рита покачала головой и снова отпила вина. Она поставила бокал на стол и поправила прядку волос, упавшую на лоб.

— Почему все так… почему вы всегда спорите? — возмутилась она.

Я сделал глубокий вдох и ощутил в душе полное удовлетворение. По крайней мере мне выпал шанс, и теперь я мог просто и ясно объяснить, не отвлекаясь на маниакальную беспорядочную беготню, что Рита влечет нас к роковой черте, в дебри разочарования и безумия. Я чувствовал, как с языка у меня готовы сорваться спокойные и разумные слова, которые заставят ее отказаться от бесконечного агрессивного отрицания, введут в тихое светлое состояние, и мы наконец сможем расслабиться, прибегнув к рациональному и методичному подходу, предполагающему в том числе настоящую еду… и так будет, пока мы не найдем приличный дом. Но когда я открыл рот для произнесения речи, исполненной заботы и непреодолимой силы, из гостиной донесся ужасный визг.

— Мама! — вопила Эстор, и в ее голосе звучали злоба и ужас. — Лили-Энн вытошнило на мой пульт!

— Твою мать, — произнесла Рита. Очень нехарактерное для нее выражение. Она залпом допила остатки вина, встала и заспешила в комнату, прихватив по пути пачку бумажных полотенец. Я услышал, как она недовольно выговаривала Эстор — Лили-Энн вообще не надо было давать пульт, — а Эстор твердо возражала, что сестренке уже больше года и они хотели проверить, сумеет ли она убить дракона. И вообще, они с ней поделились — разве это неправильно? Коди довольно отчетливо произнес: «Гадость», — а Рита начала выстреливать короткими отрывистыми приказами, перемежая их разнообразными «О Господи» и «Эстор, как ты можешь?». Голос Эстор взмыл вверх, она принялась оправдываться и ныть, одновременно обвиняя всех остальных.

Происходящее за стеной превратилось из разговора в нелепую и бессмысленную перебранку. Тем временем я снял маску спокойствия, расслабился и тут же почувствовал новый прилив, горячий, напряженный, полный тусклых алых огней: и это — альтернатива разоблачению и тюрьме? Вопли, ругань, крики, отрыжка кислым молоком и бесконечное эмоциональное насилие? Неужели такова светлая сторона жизни? То, чего я предположительно лишусь, когда настанет неизбежный конец и я навсегда уйду во мрак? Какой кошмар. Достаточно было прислушаться к разговору в соседней комнате, чтобы мне захотелось выпь, извергать огонь, разбивать головы… но, конечно, столь честное и неподдельное выражение эмоций гарантировало бы Декстеру содержание в тюрьме. Поэтому вместо того, чтобы ворваться в гостиную с дубиной, как бы мне того ни хотелось, я сделал глубокий вдох, прошел через творившийся в комнате хаос и отправился в кабинет.

Список «хонд» лежал в папке, практически заросшей паутиной за несколько дней полного небрежения. Еще было не поздно прокатиться по двум адресам; я записал их в блокнот, закрыл папку, зашел в спальню, переоделся в спортивный костюм и зашагал к двери. Пришлось вторично миновать кошмарный бедлам в гостиной. Эстор и Рита ворчали друг на друга, вытирая бумажными полотенцами буквально все вокруг себя.

Я намеревался проскользнул» в темноту мимо них без комментариев, но эта мысль, следуя примеру остальных, тоже оказалась ошибочной. Рита вскинула голову, когда я быстро проходил мимо, и краем глаза я заметил, как ее лицо напряглось и сделалось злее. Она выпрямилась, лишь только я взялся за дверную ручку.

— Куда ты идешь? — спросила она тем же тоном, которым говорила с Эстор.

— На улицу, — ответил я. — Мне надо размяться.

— Теперь это так называется? — поинтересовалась Рита. С тем же успехом она могла бы говорить по-эстонски, поскольку в ее словах я не улавливал никакого смысла, зато интонации звучали однозначно, без отдаленнейшего намека на радость.

Я развернулся и взглянул на Риту. Она стояла у кушетки, опустив руки по швам и сжав в кулаке мокрое полотенце. Лицо у нее было зеленовато-белое, не считая одинаковых ярко-красных пятен на щеках. Она выглядела странно, так непохоже на Риту, которую я знал, поэтому я просто стоял и смотрел. Видимо, это ее не успокоило; она прищурилась и начала постукивать ногой. Я понял, что не ответил на вопрос.

— А как еще это назвать? — спросил я.

Рита зашипела. Я так испугался, что ничего не мог поделать, а просто разинул рот, и тогда она швырнула в меня скомканными полотенцами. В воздухе они развернулись и упали на пол, не долетев. Рита сказала:

— Мне плевать, как ты это называешь.

Она повернулась, зашагала в кухню и через несколько секунд вернулась с новыми салфетками, подчеркнуто игнорируя меня.

Я еще немного подождал, надеясь получить подсказку, но Рита старательно не смотрела в мою сторону. Я, как и остальные люди, люблю интересные загадки, но конкретно эта казалась слишком абстрактной, и в любом случае сегодня я намеревался поискать куда более важные ответы, а потому решил, что столкнулся с еще одним непонятным нюансом человеческого поведения. Открыв дверь, я зарысил в душную темноту.

В конце подъездной дорожки я свернул налево. Первым пунктом в блокноте стояла Элисса Элан. Я счел это странное имя хорошим знаком. В нем чувствовались энергия и энтузиазм. Именно то, чего мне так недоставало в последнее время — Решительного Рывка Декстера. Может быть, огонь в моей душе разгорится вновь, когда я увижу «хонду» мисс Элиссы. И тут, как будто в имени «Элисса» и впрямь крылась какая-то магия, меня словно шарахнули по голове чем-то большим, тяжелым и мокрым. Я замер как вкопанный посреди улицы. Будь на ней машины, я бы немедленно угодил под колеса, даже не заметив этого, поскольку вдруг сообразил: имя «Элисса» начинается с буквы «э».

Мой Свидетель без конца писал про какую-то Злобную Стерву, известную как Э., и тем не менее до сих пор я не искал в своем списке имена, начинающиеся на «э». Я, наверное, слишком много в последнее время смотрел телевизор, в результате клетки серого вещества совершенно отключились, и некогда могучий мозг впал в прискорбную дряхлость. Но я не собирался медлить и со вкусом осмысливать собственную глупость. Лучше поздно, чем никогда. Я нашел нужную «хонду», это была она, я не сомневался, та самая, которую я искал, и прилив неразумной радости заставил меня перейти на рысь. Я побежал по улице навстречу подтверждению.

Дом находился всего в миле от нас, но на другой стороне шоссе. До сих пор я побывал только на нашей, так как вечером переходить шоссе пешком становилось рискованно. Я решил, что если сумею благополучно перебраться, то опишу круг, сверну на север в поисках второго перехода и буду дома меньше чем через час.

Я неторопливо бежал примерно пятнадцать минут по западной стороне шоссе через район, который так и не оправился после урагана «Эндрю». Маленькие дома сплошь казались покинутыми, даже обитаемые, и, как правило, было очень трудно разглядеть адрес. Номера стерлись, заросли или вообще отсутствовали. Вдоль улицы стояло множество старых потрепанных автомобилей, в том числе брошенных развалюх. В них и вокруг них играли десятка полтора грязных детишек. Еще несколько ребят гоняли мяч на парковке у обшарпанного двухэтажного дома. Я понаблюдал за ними, пробегая мимо, задумался, не поранятся ли они, карабкаясь по старым ржавым остовам, и чуть не пропустил нужный номер.

Услышав глухой удар по мячу, я повернулся посмотреть — мяч просвистел через парковку под крики: «Хулио! Aqui![14]» Я мысленно поздравил Хулио с отличным ударом, но тут мяч прокатился мимо двери дома, и я увидел над ней номер 8834. Я искал 8837, но позволил себе отвлечься и чуть не проскочил.

Перейдя на шаг, я остановился перед двухэтажным зданием и поставил ногу на облупленный бетонный парапет, делая вид, будто завязываю шнурок. Возясь с ним, я посмотрел на другую сторону улицы — там стоял нужный дом, скрытый огромной разросшейся живой изгородью. Я его нашел.

Дом оказался маленьким, почти флигелем, и настолько зарос зеленью, что я с трудом различил окна. Огромная узловатая виноградная лоза расползлась по крыше, словно удерживая ее и не позволяя развалиться и рухнуть. На едва заметном газоне стояла «хонда». Задний двор был огорожен ржавым проволочным забором. Ближайший фонарь находился почти за полквартала отсюда; благодаря развесистым деревьям, растущим вдоль улицы, всепроизошедшее в этом маленьком домике после наступления темноты осталось бы практически незримым, а потому я искренне надеялся, что явился по нужному адресу. Машину припарковали за огромной бугенвиллеей, которая занимала почти полдвора и тянулась ветвями через крышу, поэтому из-за куста виднелся только маленький кусочек заднего бампера. Но уверенность возросла, как только я взглянул на машину.

Вероятнее всего, она начала свой жизненный путь как маленькая аккуратная «хонда» синего цвета «металлик» с яркими хромированными полосками по бокам, но теперь превратилась в развалину — выцветшая, исцарапанная, слегкаг накренившаяся набок, с ободранным хромом. Синий цвет вылинял до неопределенной помеси серого, синего и белесого.

А поперек багажника расползлась огромная ржавая отметина, похожая на родимое пятно. Мой пульс ускорился, и темные крылья в глубине души затрепетали.

Но пятна ржавчины есть на многих машинах; я должен удостовериться, а потому подавил растущее радостное предвкушение. Медленно выпрямившись и упершись руками в поясницу, я потянулся, как перестаравшийся бегун, и беспечно бросил взгляд на задний бампер машины. Разглядеть как следует не получалось, я по-прежнему сомневался, да и куст скрывал «хонду» почти целиком.

Я решил подобраться поближе. Нужен был какой-нибудь дурацкий повод, чтобы зайти во двор, заглянуть под листья и увидеть, действительно ли задний габарит висит под странным углом — о, как хорошо я его помнил, — но ничего не приходило в голову. В прошлом я частенько выступал в роли Человека с Анкетой Соцопроса или Парня с Инструментами — это позволяло подобраться вплотную. Но сегодня я избрал роль Придурка, Пробегающего Мимо; переодеться было невозможно, и причины торчать возле дома заканчивались. Я снова поставил ногу на парапет и сделал упражнение на растяжку, лихорадочно перебирая нелепые способы проникнуть во двор и заглянуть за эту ужасную огромную бугенвиллею. Я уже собирался рискнуть и испробовать самый глупый и примитивный вариант — просто зайти, посмотреть и убежать. Нелепо, опасно, прямо противоположно столь бережно лелеемому мной образу Умного Декстера, но время истекало, а идей лучше не появлялось…

Где-то в небе, должно быть, на облаке восседает какое-то своенравное темное божество, которому я нравлюсь. Прежде чем отчаяние успело толкнуть меня на глупый поступок, я смутно услышал голоса маленьких футболистов, которые на трех языках кричали: «Берегись, мистер!» Как только я успел сообразить, что других мистеров на улице нет, мяч отскочил от моей головы и покатился через улицу.

Я смотрел ему вслед, и у меня слегка кружилась голова — не столько от удара, сколько от необыкновенного, нелепого, невероятно счастливого везения. Мяч катился через дорогу, прямо во двор маленького неопрятного домика и остановился возле заднего колеса «хонды».

— Простите, мистер, — сказал один из мальчишек.

Они стояли на парковке, неуверенно сбившись в кучку, и внимательно наблюдали. А вдруг я схвачу мяч и убегу или даже начну по ним стрелять? Я ободряюще улыбнулся и произнес:

— Ничего страшного. Сейчас достану.

Я зашагал через улицу и вошел во двор, где лежал чудесный, бесценный король футбольных мячей. Слегка забирая влево и приближаясь к «хонде», я старался не выказывать лихорадочной жадности, с которой смотрел на машину. Три шага, пять, шесть — и вот оно.

В течение нескольких долгих, исполненных радости секунд я просто стоял и разглядывал «хонду», чувствуя прилив адреналина. Вот он, косо висящий задний габарит, тот самый, который я видел, когда меня застукали. Тот самый, подмигнувший мне, уносясь по Пальметто. Нет никаких сомнений, это та «хонда», которую я искал. В недрах Темной Башни Декстера послышался раскатистый шепот удовлетворения, я ощутил легкую щекотку, начинающуюся в основании позвоночника и медленно ползущую вверх, к шее, а потом расплывающуюся по лицу.

Мы нашли нашего Свидетеля.

И теперь он станет добычей.

Внутри поросшего плесенью и виноградом домика раздались звуки злобной перебранки, и наконец хлопнула входная дверь. Я поспешно отвел глаза от чудесной «хонды» и развернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть спину мужчины, который тут же возвратился в дом, чтобы закончить ссору. Я почувствовал легкий трепет — он наверняка меня видел, — но дверь захлопнулась за ним, удача не подвела, мужской голос вновь зазвучал в доме, а женский ответил. Я нашел Свидетеля, а он пребывает в неведении, и это — начало конца. Я быстро зашагал по траве к «хонде», любовно погладил машину и поднял мяч.

Футболисты все еще стояли, сгрудившись кучкой. Я показал им мяч и улыбнулся. Они смотрели на него, как на самодельное взрывное устройство, и не двигались с места. Дети внимательно наблюдали за мной, когда я бросил мяч. Лишь увидев, как он дважды отскочил от земли, один из мальчишек схватил его. Они перебежали в дальний конец парковки, и игра возобновилась с того места, где прервалась.

Я ласково посмотрел на маленький грязный домик и удивился собственному везению. Заросший двор, скверно освещенная улица — идеальное место действия, словно мы собственными руками создали этот безупречный фон для Темного Развлечения. Дом окутан тенями, прячется в них — даже самый придирчивый монстр не потребовал бы лучшей игровой площадки.

Флаги Крепости Декстера затрепетали от радостного предвкушения. Мы искали и нашли, и у нас еще очень много дел и мало времени. Все нужно сделать правильно, должным образом, как оно бывает всегда, как просто обязано быть. А значит, мы вернемся сюда сегодня же — сегодня! — в уютном мраке, чтобы прорубить себе путь к блаженному освобождению и безопасности. Мы устраним этого маленького уродливого сукина сына, который мешает нам достичь полного комфорта. Надоедливая и несвоевременная угроза попала под прицел, и это так же приятно, как видеть Свидетеля привязанным к столу. Скоро все снова будет лучезарно и радужно. Раз, два, три, четыре, пять, я вду искать. Жизнь Декстера опять займет свое место в яркой витрине, на сто процентов поддельная, зато счастливая и по-человечески нормальная. Но сначала — тщательная, хоть и быстрая, предварительная подготовка и пара резких слов от Нашего Спонсора.

Глубокий вдох, чтобы подавить растущее желание и добиться внутреннего равновесия. Дело надо сделать — но правильно. Медленно, осторожно, как бы непреднамеренно, мы отвернулись от стоящей во дворе «хонды» и побежали обратно, туда, откуда пришли. Пора домой, но скоро мы вернемся, очень скоро, как только стемнеет.

Демон придет. С большой буквы «Д».

Потный, но очень довольный Декстер достиг своей улицы, перешел на шаг и вразвалку вошел в дом. Когда я открыл входную дверь и увидел детей, которые сидели на кушетке и радостно громили компьютерных монстров, удовлетворение достигло такого уровня, что его можно было назвать почти счастьем. Эстор подняла глаза — в игре настала очередь Коди — и сказала:

— Мама хочет с тобой поговорить. Она на кухне.

— Чудесно, — произнес я, не покривив душой. Я нашел Свидетеля, побегал с пользой для здоровья, а Рита находилась на кухне и, вероятно, готовила рагу или хотя бы жарила свинину. Разве жизнь не прекрасна?

Как правило, мимолетность счастья намекает на то, что ты на самом деле ничего не понимаешь. В данном случае радость испарилась, как только я вошел на кухню, так как Рита ничего не готовила. Она сидела, согнувшись над огромной грудой бумаг и гроссбухов, занимавших большую часть кухонного стола, и что-то писала в блокноте. Она подняла голову, когда я разочарованно остановился на пороге.

— Ты весь потный, — заметила она.

— Я бегал, — объяснил я. В том, как она смотрела на меня, крылся некий намек, который я не мог разгадать, и вдобавок на лице у Риты появилось выражение облегчения, ничуть не менее странное.

— А… — произнесла она. — Правда бегал?

Я вытер лицо рукой и показал ладонь, чтобы Рита увидела пот.

— Правда бегал. А ты что подумала?

Рита покачала головой и махнула в сторону груды бумаг на столе.

— Я не… у меня дела, — начала она. — На работе столько… а теперь надо… — Она поджала губы и нахмурилась. — Господи, ты весь… не садись никуда, пока не… Черт.

Лежавший на столе мобильник зазвонил. Рита схватила его.

— Можешь заказать пиццу? Да, я слушаю, — сказала она в трубку, отворачиваясь.

Я наблюдал за ней, пока она перечисляла собеседнику какие-то цифры, а потом развернулся и унес в ванную несбывшиеся надежды на настоящий ужин. Мое естество тщетно тосковало по домашней пище, и пицца оказалась бы своего рода горькой пилюлей. Но, приняв душ, я решил, что все это просто мелочи. В конце концов, сегодня мне предстояло сделать Дело. Дело, по сравнению с которым даже Ритины отбивные являлись мелочью. Я включил горячую воду и смыл с себя пот, а потом постоял под холодным душем, чувствуя, как прохладная вода катится по шее и оживает ледяная радость. Вечером я намеревался выйти не только по необходимости, но и ради подлинного удовольствия — редкое сочетание! Чтобы его добиться, я готов был неделю питаться падалью.

Я бодро вытерся, оделся, заказал пиццу, а в ожидании доставки зашел в кабинет и приготовился к вечернему мероприятию. Все необходимое с легкостью помещалось в маленькую сумку, и за полчаса, пока не принесли пиццу, я успел сложить вещи, а потом переложить, просто на всякий случай. Рита занималась работой, и на кухонном столе громоздились бумаги. Поэтому, к огромному восторгу детей, я поставил пиццу на кофейный столик перед телевизором. Коди и Эстор, конечно, пицца понравилась, и Лили-Энн тоже заразилась общим настроением. Она радостно подпрыгивала на высоком стульчике и разбрасывала морковное пюре в разные стороны, выказывая несомненную ловкость и силу.

Я жевал пиццу и, к счастью, почти не чувствовал вкуса, поскольку темное воображение уже унесло меня далеко — в маленький домик на убогой улице. Коснуться то кончиком ножа, то лезвием, работать медленно и аккуратно, подходя к блаженной кульминации, когда Свидетель начнет метаться в путах и я увижу в его глазах умирающую надежду, рывки ослабнут, и наконец, в очаровательно долгую последнюю минуту…

Я видел это, буквально чувствовал, слышал поскрипывание скотча. Вдруг голод отступил, и пицца показалась мне картонной, а радостное жевание детей превратилось в неприятный искусственный шум. Я понял, что больше не могу ждать возвращения к реальности, ожидающей в маленьком домике. Я встал и уронил недоеденный кусок пиццы в коробку.

— Мне нужно кое-куда сходить, — сказали мы, и при ледяном звуке нашего голоса Коди резко вскинул голову, а Эстор застыла с разинутым ртом, полным пиццы.

— Куда ты идешь? — негромко спросила она. Глаза у нее оказались широко раскрытыми и полными нетерпения: она не знала «куда», но по нашему ледяному тону прекрасно поняла «зачем».

Мы оскалились, и она моргнула.

— Скажи маме, что у меня кое-какие дела, — попросили мы.

Эстор и Коди уставились на нас, почти обезумев от страстного желания. Лили-Энн издала короткое резкое «па!», которое мгновенно проникло под темный капюшон. Но издалека наплывала музыка, она призывала дирижера и не оставляла иного выбора, кроме как поднять палочку и взойти на возвышение.

— Позаботься о сестре, — велели мы, и Эстор кивнула.

— Ладно, — ответила она. — Слушай, Декстер…

— Я вернусь, — сказали мы, взяли сумку с игрушками и вышли в теплую, манящую ночь.

Глава 15

Уже совсем стемнело, и первая же волна холодного ночного воздуха, ворвавшаяся в легкие, пронеслась по венам и назвала мое имя рокочущим, призывным шепотом, понуждая броситься в ласковую мглу. Мы поспешили к машине, чтобы устремиться навстречу счастью. Но как только мы открыли дверцу и поставили одну ногу внутрь, какая-то мелочная, тревожная мыслишка ухватила нас за полы, заставляя остановиться; что-то было не так, и радостная несгибаемая целеустремленность сползла с наших плеч на тротуар, как сброшенная змеиная шкура.

Что-то было не так.

Я огляделся, стоя в горячей и влажной майамской ночи. Ночная улица ничем не отличалась от дневной, никакая внезапная опасность не выскочила из-за вереницы одноэтажных домов, перед которыми во двориках валялись детские игрушки. Ничто не двигалось, никто не крался в тени живой изгороди, и подлец-вертолет не кружил над головой, готовясь открыть огонь. Вообще ничего. Но все-таки я слышал неумолчный голос сомнения.

Я медленно, через нос, набрал полные легкие воздуха, но ничего не почуял, кроме смешанного запаха готовящейся еды, далекого дождя и гниющей растительности, которой всегда пахнет ночь в южной Флориде.

Так, и в чем проблема? Почему крошечные тревожные звоночки сработали, когда я наконец вырвался из дома на свободу? Я ничего не видел, не слышал, не чуял и не ощущал, но, научившись доверять назойливому предупреждающему шепотку, стоял неподвижно, не дыша, и в напряжении ожидал ответа.

А потом низкий полог темных облаков распахнулся над головой, обнажив маленький серпик серебристой луны — крошечной, несовершенной, малообещающей, и мы разом избавились от сомнений. Конечно, мы привыкли отправляться в путь при злобном блеске полной, разбухшей луны, резать и рубить под раздирающие горло звуки мощного небесного хора. Сегодня над нами не было привычного маяка, и казалось неправильным стремиться навстречу радости без него. Но сегодня — особый случай, импровизированный рейд почти безлунной ночью, и все же это нужно сделать обязательно, исполнив на сей раз, как сольную кантату, каскад отдельных нот без оркестрового сопровождения. Маленькая и слабая ущербная луна еще слишком молода, чтобы щебетать, но мы можем отлично справиться без нее, раз уж на то пошло.

Мы чувствуем, как вокруг нас смыкается ясная, холодная целеустремленность; никакой подбирающейся опасности — только отсутствие луны, никаких причин медлить или ждать — только огромное количество поводов немедленно погрузиться в бархатную темноту Призовой Ночи.

Мы садимся за руль и заводим мотор. Дорога туда, где стоят заплесневелое двухэтажное здание и маленький убогий домик, занимает всего-навсего пять минут. Мы медленно проезжаем мимо, внимательно рассматривая дом в поисках каких-либо тревожных признаков, и ничего не находим. Улица опустела. Одинокий фонарь за полквартала от дома то вспыхивает, то гаснет — тусклый синий ореол вместо настоящего сияния. Не считая фонаря, единственный свет в эту почти безлунную ночь исходит от многоквартирного дома — фиолетовое гало из каждого окна, десяток телевизоров, по которым показывают одно и то же бессмысленное, пустое, дурацкое, совершенно нереальное реалити-шоу. Люди смотрят его, замкнувшись в кругу бессмысленной рутины, тогда как подлинная жизнь медленно катится мимо, за дверью, облизываясь в предвкушении удовольствия.

Только в одном наполовину заросшем виноградом окне грязного маленького домика горит тусклый свет, и старая «хонда» по-прежнему стоит перед домом, скрытая в тени. Мы проезжаем мимо, описываем круг по кварталу и паркуемся в темноте под развесистым баньяном. Выход им из машины и стоим несколько секунд, втягивая воздух непроницаемо черной и такой чудесной ночи. Легкий ветер шевелит листья над головой, а вдалеке на горизонте в огромной груде темных облаков вспыхивает молния. Где-то воет сирена, поблизости лает собака. Но вокруг ничто не движется, и мы глубоко втягиваем приятный, прохладный воздух этой ночи, полной теней, и чувствуем, как тревога и ощущение подкрадывающейся опасности уходят. Все в порядке, все готово, все так и должно быть. Больше ждать нельзя.

Пора.

Мы неторопливо, осторожно и ловко перебрасываем маленькую сумку со спортивными принадлежностями через плечо и пешком возвращаемся к жалкому домику. Самый обычный человек, шагающий домой с автобусной остановки.

Из переулка выворачивает огромный старый автомобиль, и на мгновение его фары освещают нас. Они словно замирают на мгновение, залив пешехода нежеланным светом, и мы медлим и моргаем от неприятной неожиданности. Потом слышится внезапный «бах» выхлопной трубы и странный лязг разболтавшегося бампера. Машина набирает скорость, безвредно проезжает мимо и исчезает за углом, дальше по улице. Снова становится тихо, ни единого признака жизни в прекрасной темной ночи.

Мы идем дальше, и никто не видит нашу безупречную имитацию небрежной прогулки: во всем районе жители если куда-то и смотрят, так это на экран, и каждый шаг приближает нас к блаженству. Мы чувствуем нарастающий прилив желания, даже потребности, и мы понимаем: это произойдет скоро, хоть и шагаем очень осторожно, чтобы не выказать нетерпения. Приближаемся к дому и ныряем в тень гигантской живой изгороди, которая скрывает «хонду»… и нас.

И там мы замедляем наше движение и осматриваемся, стоя в укрытии, рядом с ржавой машиной. Мы размышляем. Мы так сильно этого желали — и вот мы здесь, готовые взяться за дело, и ничто нам не помешает, но… на сей раз почему-то все иначе. Не только отсутствие лунного света заставляет нас медлить, ждать в тени и задумчиво смотреть на маленький убогий дом. Никакой внезапной слабости духа, угрызений совести или сомнений в бессердечности, бессознательности темного решения. Нет. Проблема вот в чем: в доме — двое, а нужен — только один. Мы должны, обязаны схватить и связать Свидетеля — мы это сделаем и совершим над ним множество удивительных вещей, о которых мечтали так долго, но…

В доме находится еще один человек. Так называемая Э. Его. бывшая жена.

Как быть с ней?

Она может увидеть нас и проболтаться. Но убрать Э. заодно со Свидетелем, отправив ее в бесконечную ночь, нельзя, это противоречит Кодексу Гарри, не соответствует разумному Злу по Заслугам, которое мы до сих пор причиняли и надеемся причинять и дальше. Гибель Э. — незаслуженна, неоправданна, неправильна, это неприятный побочный эффект, мы так не можем… но должны. Но нельзя же… Мы делаем глубокий вдох, чтобы расслабиться. Конечно, мы должны. Ничего другого не остается. Мы принесем Э. свои извинения и покончим с ней быстро. Мы обязаны. Только одно отступление от правил, преступное и достойное сожаления, но иного выхода нет.

Так мы и сделаем.

Мы внимательно смотрим на дом, желая убедиться, что все в порядке. Одна минута, две. Мы ничего не делаем, только стоим, ждем и наблюдаем, настроив свои органы чувств на улицу и на маленький двор перед убогим грязным домиком. Мы ждем малейшего признака, позволяющего заподозрить неладное. Но ничего нет. Мы одни в мире темных стремлений, которые скоро принесут нам блаженство и подведут к счастливому и необходимому финалу этой прелестной ночи.

Три минуты, пять… никаких признаков опасности. Мы снова делаем вдох, чтобы остыть и успокоиться, затем прячемся еще глубже в тень изгороди и крадемся к забору, который отгораживает задний двор. Быстрый беззвучный прыжок, краткая пауза, имеющая целью окончательно удостовериться, что никто ничего не видит, — и мы по-кошачьи пробираемся вдоль стены. Никто и не сможет нас увидеть, кроме как из двух маленьких окошек, одно из которых — высоко над землей и с мутным стеклом. Это окно ванной. Другое, тоже небольшое, приоткрыто сантиметров на пятнадцать, и мы останавливаемся в паре шагов от него и заглядываем внутрь.

Виден слабый свет, исходящий из дальней комнаты, но ни звуков, ни иных признаков присутствия живых существ нет. Мы открываем сумку, достаем и надеваем перчатки. Приготовившись, мы движемся мимо окна на задний двор.

Его дальняя часть перегорожена забором, возле которого буйно разросся молодой бамбук. Побеги тонкие, но уже. метра три в высоту, поэтому и отсюда нас нельзя заметать, и мы вздыхаем спокойнее. Позади дома — маленькое, вымощенное кирпичом патио, на которое ведет раздвижная стеклянная дверь. Между кирпичами проросла трава высотой до икр, у стенки стоит ржавый круглый гриль, пьяно покосившийся набок, без одного колеса. Мы снова замираем и заглядываем в дом через стекло двери. Внутри царит полная тишина, и под ребра тычет серый палец сомнения. Может быть, никого нет дома? Мы так далеко зашли и так хорошо готовились… впустую?

Медленно и осторожно мы подходим ближе, подкрадываемся к двери, ждем, смотрим, слушаем, принюхиваемся, пытаясь уловить хоть что-нибудь — но тщетно.

Мы кладем руку на металлическую раму двери и толкаем ее сильно, но осторожно; дверь подается. Мы открываем ее — на полметра, на метр, каждый раз ожидая по полминуты, стараясь убедиться в отсутствии звуков или иных реакций. Мы в последний раз замираем, вновь прислушиваясь, — и опять ничего, поэтому мы наконец проскальзываем внутрь и притворяем дверь за собой.

Мы стоим на кухне. Ржавый холодильник в углу рядом со старой плитой, потрескавшийся стол, посудный шкаф на стене, покрытая пятнами грязная раковина с текущим краном. Лампа не горит, но в дальнем конце коридора виден слабый отблеск света в комнате. По нашему позвоночнику. проползает легкий предостерегающий холодок, и мы понимаем: там что-то есть. С нейлоновой петлей в руке мы устремляемся вперед, в эту самую комнату с лампой, медленно скользим на свет, чуть не истекая слюной от радостного предвкушения, и нас охватывает восторг при мысли о том, что сейчас произойдет. Мы тихонько встаем на пороге, осматриваемся и осторожно заглядываем в комнату, желая узнать, что нас ждет там, в маленьком круге света…

Все замирает.

Ни дыхания, ни мысли, ни движения. Ничего, кроме ошеломленного, машинального «нет».

Не может быть. Просто невероятно. Никоим образом, не здесь, не сейчас, мы этого не видим и не можем видеть ничего подобного, невозможно, неправильно, не по сценарию…

Но все-таки оно есть. Не двигается и не меняется.

Освещенный одной-единственной тусклой лампочкой, стоит металлический стол. Старый, ничем не примечательный, из какого-нибудь эконом-магазина, с облупленной белой столешницей. А на нем сложено ровными кучками то, что некогда было человеческим телом. Оно аккуратно разрезано, разделено на части, почти идеально оформлено, именно так, как и должно быть, и меня охватывает нереальное ощущение знакомого, но совершенно невероятного комфорта, поскольку я-то прекрасно знаю, что передо мной, — но этого не может быть. Я смотрю, смотрю, смотрю, но ничего не меняется.

Я вижу тело, предназначенное к выносу после того, как кто-то долго и любовно потрудился над ним с ножом и несомненной энергией, все так знакомо и приятно, и причина крайне проста — именно так я бы сделал и сам. Но я-то этого не делал, и никто на свете не способен к стопроцентному подражанию, даже мой брат Брайан, но вот тело передо мной, я хлопаю глазами и смотрю, смотрю — а оно никуда не исчезает и не меняется.

Все так невероятно и до жути напоминает то, что я сам собирался сделать. Я не могу удержаться — шагаю вперед за порог и приближаюсь, словно стол — гигантский магнит, слишком сильный, чтобы я мог противостоять притяжению. Я двигаюсь, затаив дыхание и ничего вокруг себя не видя, к тому, чего никак не может здесь быть, хотя глаза не лгут… шаг, другой…

И по ту сторону стола что-то выступает мне навстречу из темноты, и, не успев даже подумать, я выхватываю нож и бросаюсь к новой опасности…

И оно бросается на меня, тоже с ножом в руке.

Я пригибаюсь и замираю, высоко подняв нож.

И оно пригибается и замирает, высоко подняв нож.

Это мгновение длится вечно; совершенно растерявшись, охваченный откровенной паникой, я смотрю на врага, моргаю и вижу, как он моргает…

Я медленно выпрямляюсь и встаю — и он делает то же самое.

А больше ничего он сделать и не может, поскольку это— мое отражение в огромном зеркале. Я сам стою там и смотрю на себя, находящегося здесь и взирающего на…

Я опять застываю, не в силах думать, не в силах предпринять хоть что-нибудь. Я могу только смотреть в зеркало, поскольку это, как и аккуратно разложенное на столе тело, не случайное совпадение. Зеркало поставили именно здесь, чтобы оно сыграло свою роль. И вот я вижу самого себя над трупом, который только я и мог обработать таким образом. Убежден, ничего подобного я не совершал, но тело тут, и я не знаю, что делать и что думать.

Я стою, словно под крошечным колпаком, ошеломленный и бесчувственный, и обозреваю картину, созданную специально для меня. Я должен был обнаружить ее и отреагировать именно так. Просто стоять и смотреть, не веря глазам своим.

Наконец крошечная мысль медленно пробивается сквозь груды дерьма, которым забит мой мозг, и вопит в ухо достаточно громко, чтобы я услышал. Я хлопаю глазами, с трудом вздыхаю и позволяю себе поразмыслить.

Кто это сделал?

Неплохое начало, достаточно неплохое, и следом, сквозь туман, приходит следующая мысль. Только Брайан знает мою технику настолько, чтобы копировать ее. На одно мимолетное мгновение я задумываюсь, не он ли тут побывал — он ведь всегда хотел по-братски развлечься со мной. Может быть, он, так сказать, игриво ткнул Декстера под ребра, воодушевляя таким образом?

Но, хорошенько обдумав сей вариант, я понимаю: это невозможно. Брайан мог сколько угодно спрашивать, настаивать, подольщаться — но никогда бы не рискнул. Помимо Брайана, в мире нет никого, кто видел бы Декстера за работой и выжил…

…кроме Свидетеля, разумеется. Неизвестной Тени, которая застукала меня над Валентайном, поместила отчет в блоге и удостоилась почетного первого места в моем списке; эгоистичный, сводящий с ума болтун, которого я намеревался, придя сюда, превратить в то самое, что сейчас лежит на столе. Хотя это не укладывалось в голове, но, кроме Свидетеля, расстараться было некому. Он приготовил все по моему образцу, поставил зеркало по ту сторону стола, и никаких иных объяснений быть не может, однако остается один настоятельный вопрос: зачем?

Я не нахожу ответа. Я по-прежнему уверен, что это невозможно, но из области теоретической кошмар перешел в сиюминутную, и я смотрю на разрубленное тело, которое реально ничуть не менее, чем нож, который я держу в руке. Я делаю медленный, беспомощный шажок навстречу, и другой я, в зеркале, тоже идет вперед. Я резко останавливаюсь и смотрю — и он тоже взирает на меня.

Вот я. Я, Декстер. Я поднимаю руку, чтобы коснуться щеки, но в ней зажат нож, и я останавливаюсь на полпути, почти поднеся хищное лезвие к ошеломленному лицу. Натюрморт с ножом и идиотом. Два моих обличья: Демон Декстер и Дурак Декстер. Собственное лицо кажется мне странным, словно принадлежит другому, но оно — то самое, я носил его все эти годы. Я долго разглядываю его, прикованный к зрелищу самого себя, каков я есть на самом деле — точнее, мы, — можно подумать, если смотреть достаточно долго, два лица сольются в одно, настоящее.

Конечно, ничего подобного не происходит. Я снова опускаю руку с ножом и перевожу взгляд на стол в глупой надежде, что невероятное видение исчезнет. Но оно по-прежнему на месте, все так же реально — и невозможно. Езде один машинальный шаг вперед — и я стою над ним и изучаю то, что хотел совершить сам и нашел уже сделанным. Я разглядываю расчлененные остатки, и во мне вдруг зарождается нелепая крошечная надежда: может, моя Тень не создавала эту груду мяса, а превратилась в нее сама? И кто-нибудь другой выполнил за меня приятную обязанность?

Я рассматриваю стол в поисках подсказки и вблизи замечаю некоторые небольшие изъяны, которые никогда не допустил бы сам. А потом вижу грудь и понимаю — это женщина, а Свидетель — мужчина, и маленькая надежда на паучьих ножках стремится прочь и умирает. На столе — не Тень, а кто-то другой, скорее всего его бывшая жена. Я подхожу еще ближе. Становится ясно: работа выполнена не вполне профессионально. Левая рука измочалена у запястья, она откромсана в спешке, а не отрублена по-декстеровски аккуратно. Я тянусь к ней кончиком ножа и слегка тычу, желая удостовериться, что она настоящая… и тут же замираю.

Я уже целую минуту слышу знакомый звук, и теперь он становится громче. Больше я не могу его игнорировать, поскольку слишком хорошо знаю и не желаю слышать прямо сейчас.

Это полицейская сирена, и она приближается.

Я снова застываю — тупо, неподвижно, бездумно. Полицейские едут. Ко мне. Сюда, сейчас. Они спешат в этот убогий домик. Гдe я стою над расчлененным телом. С ножом в руке.

И наконец на стенах Замка Декстера взвывают огромные сирены воздушной тревоги, начиная с низких предупреждающих нот, от которых содрогается земля, и поднимаясь до душераздирающего панического вопля. Мы шарахаемся от искромсанных и аккуратно сложенных остатков на столе и в мгновение ока выкатываемся через заднюю дверь в темноту. Даже не остановившись, чтобы задуматься, мы лезем через забор, продираемся сквозь бамбук, размахивая руками, бешено расталкиваем пружинистые побеги и падаем вниз лицом на заднем дворе, подальше от дома. А потом немедленно вскакиваем, подгоняемые паникой, и сколько хватает сил бежим через лужайку и вылетаем на параллельную улицу в ту самую секунду, когда во дворе, где мы только что лежали, появляется посторонний свет.

Но мы спаслись, мы в безопасности, на улице. Мы идем по тротуару, настолько окутанному тенью, что о большем нельзя и мечтать, успокаиваем вопящий хор тревоги и страха и заставляем ноги повиноваться бесстрастному, умиротворяющему голосу, который говорит: «Не спеши, веди себя естественно. Мы сбежали».

И мы действительно перестаем спешить и пытаемся вести себя естественно, но сирена уже на соседней улице перед домом, и ее пронзительный звук смолкает — значит, полицейские прибыли. Поэтому, несмотря на внутренний голос, который советует успокоиться, мы прибавляем ходу, пока не сворачиваем за угол и не возвращаемся к машине, которая ждет нас под баньяном.

Мы с радостью садимся за руль, заводим мотор и медленно отъезжаем от маленького облупленного дома, полного ужасов, неторопливо и осторожно возвращаясь в лоно нормальной жизни. Впрочем, мы не едем прямо домой; сначала нужно поразмыслить, унять дрожь в руках, подождать, пока пересохший от ужаса рот вновь увлажнится. Адреналин спадает, мы постепенно приобретаем некое подобие человеческого обличья и лишь тогда вливаемся в общество обыкновенных людей. На это уходит гораздо больше времени, чем следует. Мы едем по шоссе В южном направлении до самой Олд-Кард-Саунд-роуд, пытаясь обдумать и осмыслить сюрреалистическую катастрофу, произошедшую сегодня вечером, но размышления ни к чему не ведут. Влажная болезненная паника медленно отступает, но разгадка отнюдь не приходит ей на смену, и по пути домой одна-единственная мысль бесконечно повторяется в отупелом, измученном мозгу — мысль, которая отзывается эхом между темными каменными стенами Храма Декстера. На нее нет ответа, и она продолжает рикошетить, приводя меня в раздражение и сбивая с толку. Останавливая наконец машину, я понимаю, что мои губы движутся и повторяют одну и ту же нелепую фразу: «Что случилось?»

Глава 16

Неудивительно, конечно, но я почти не спал ночью. С открытыми или закрытыми глазами я думал только об одном — о теле в маленьком доме, о том, что было сделано почти по-декстеровски правильно, и о самом Декстере, который стоял над столом и, разинув рот, смотрел в зеркало. Мы оба, как идиоты, тормозили, в то время как сирена звучала все ближе и ближе…

Свидетель заранее подготовил и расставил безупречную ловушку, чтобы поймать не кого-нибудь, а меня, и капкан почти защелкнулся. Идеальная наживка. Привлечь, потом ошеломить до беспамятства видом тела, обработанного именно так, как сделал бы я сам… Я видел много тел в таком виде, и они неизменно доставляли мне радость, поэтому казалось нечестным, что кто-то украл мою мечту, вселил в меня страх, привнес в мысли почти человеческий ужас. Может быть, это и есть совесть? Метаться всю ночь в постели, думая о том, что ты совершил нечто ужасное и в любую минуту тьма восстанет и сокрушит тебя… Ощущение мне совершенно не понравилось, а еще неприятнее оказалось сознавать, что Тень так аккуратно подставила Декстера и чуть не «достала».

Поэтому я до утра вертелся в постели, нервничая и скрипя зубами в беспомощной, мучительной тревоге, и наконец заснул без сновидений, примерно в половине шестого, чтобы в семь прыжком вернуться в реальность по звонку будильника. Я провел несколько напряженных и бессмысленных минут, пытаясь уверить себя, будто всего-навсего видел плохой сон, но оказался недостаточно убедителен. Это произошло. Случилось на самом деле, и я не имел ни малейшего представления, что теперь делать.

Шатаясь, я побрел в душ, оделся и каким-то образом добрался до завтрака, надеясь обрести хоть какое-то облегчение. И Рита оправдала мои надежды. На столе была приятная теснота из блинов с черникой и бекона. Я плюхнулся на стул, а Рита подала мне дымящуюся кружку с кофе и постояла рядом со странным, слегка неодобрительным выражением лица. Я поднял глаза.

— Ты вернулся поздно, — сказала она немного мрачнее, чем обычно, и я задумался почему.

— Да, прости, — ответил я. — Мне нужно было провести несколько… тестов. В лаборатории.

— Тестов, — повторила она. — В лаборатории.

Вошла Эстор и с грохотом придвинула стул.

— Почему мы должны есть блины? — поинтересовалась она.

— Потому что тебе от них будет плохо, а я хочу, чтобы ты страдала! — огрызнулась Рита и отвернулась к плите.

Эстор посмотрела на мать с почти комической гримасой удивления, которое испарилось почти сразу же, как только она перехватила мой взгляд.

— Черника застревает в скобках! — ворчливо пожаловалась она, а потом появился Коди, и ложка, запущенная Лили-Энн, описав изящную дугу, стукнула Эстор по затылку. Та ойкнула, Коди засмеялся, и все претензии по поводу спокойного и приличного поведения вылетели в трубу: Эстор вскочила, опрокинув тарелку с едой на пол, и та разбилась на три большие части. Не обращая внимания на беспорядок, Эстор взорвалась в припадке гнева и жалости к самой себе. Рита прибралась, вручила ей другую тарелку и отругала. Лили-Энн начала реветь, а Коди просто сидел и улыбался. Он стянул кусочек бекона с тарелки сестры, когда решил, будто никто на него не смотрит.

Я взял Лили-Энн со стульчика, отчасти чтобы успокоить, а отчасти защитить от Эстор, и, придерживая одной рукой на коленях, допил кофе. Прошло несколько минут, прежде чем Эстор перестала грозить младшим, а уровень шума понизился до обычного. Я доел блины и выпил вторую кружку кофе; мозг не стал работать лучше, но, покончив с завтраком, я по крайней мере достаточно приободрился и стал способен вести машину. Поскольку никаких иных вариантов, кроме следования привычной утренней рутине, не предвиделось, я поставил кружку в раковину и тупо поехал на работу.

По пути я слегка расслабился. Не потому что я выработал Гениальный План или понял, будто на самом деле все не так плохо. Нет, все было плохо, а может быть, даже хуже. Но, как всегда, убийственная нервотрепка майамского шоссе меня успокоила, более того, я всегда обретаю утешение в заведенном порядке. Приехав на работу, я уже не поднимал плечи до ушей, а добравшись до стола, перестал судорожно стискивать зубы, хотя какой толк? Видимо, бессознательно я считал работу чем-то вроде убежища. В конце концов, мой маленький кабинет находился в полицейском участке, в окружении сотен суровых и хорошо вооруженных мужчин и женщин, которые поклялись служить и защищать. Но тем утром, когда мне так хотелось обрести уютную и безопасную гавань, я получил очередной гвоздь в крышку гроба Декстера.

Это нужно было предвидеть. Конечно, я хорошо знал: моя работа предполагает выезд на место преступления. Мне также было хорошо известно о совершенном прошлой ночью преступлении. Очень простое уравнение — причина и следствие. Так отчего я впал в неприятный шок, оказавшись в той самой маленькой комнате, которую так недавно в спешке покинул, и глядя на груду частей тела, сложенную абсолютно по-декстеровски?

Но, так или иначе, шок меня настиг и еще усилился с течением времени, по мере того как проходили привычные следственные процедуры. Каждая стандартная стадия процесса увеличивала мою панику. Когда Эйнджел Батиста начал искать отпечатки пальцев, я несколько минут обливался потом, лихорадочно пытаясь вспомнить, не снимал ли перчатки. Я решил — несомненно, нет, но в этот момент Камилла Фигг пошла с фотоаппаратом во двор и начала снимать следы — мои следы! Еще пять ужасных минут я провел, бесцельно убеждая себя, что сегодня на мне другие ботинки и я избавлюсь от тех, которые надевал вчера вечером, как только вернусь домой. А потом, словно в подтверждение собственного идиотизма, я несколько минут размышлял, стоит ли выбрасывать хорошие дорогие ботинки и входить в непредвиденные расходы.

Свои обязанности я выполнил довольно быстро; на столе оказалось немного крови, и еще меньше — на полу. Я обрызгал «Блюстаром» пару вероятных мест, чтобы не выглядеть бездельником, но находился в таком раздрае, что не заметил бы и лужу в два ведра. Все внимание поглощали действия коллег. От каждой процедуры, которую они производили, мое существо охватывал новый пароксизм ужаса, и по спине скатывались струйки пота, поэтому в конце концов я совершенно вымотался и рубашка прилипла к телу.

Раньше у меня еще никогда не было столь недвусмысленных поводов для тревоги, но, несмотря на повышенную потливость и нервозность, происходящее казалось мне слегка нереальным: всего несколько часов назад я стоял здесь, в этой самой замызганной комнате, и созерцал одно из жутчайших зрелищ в своей долгой, исполненной зла жизни. И вот я снова тут, в составе команды, пытающейся найти преступника, в то время как моя вторая ипостась с лихорадочным трепетом наблюдает за процессом. Это сюрреалистическое столкновение Темного Декстера с Декстером при Исполнении. И впервые я усомнился, смогу ли удержать обе половины от слияния.

В какой-то момент я увидел собственное отражение в зеркале, почти в том же самом положении, что и вчера ночью, но на сей раз я держал в руке не нож, а бутылку с «Блюстаром», и две разобщенные реальности с грохотом столкнулись. На несколько минут звуки следственной суеты совершенно затихли, и я оказался наедине с самим собой. Не могу сказать, будто мне было приятно; я разглядывал свое отражение, пытаясь осмыслить картину, в которой не находил никакого смысла.

Кто я такой? Что я здесь делаю? А главное, отчего не бегу со всех ног? Идиотские, бессмысленные вопросы проносились в моем мозгу, описывая круги, и в конце концов даже простейшие слова стали казаться незнакомыми. Я стоял и смотрел на лицо, которое внезапно сделалось совершенно чужим.

Наверное, я бы застыл там навеки, если бы Вине не вывел меня из транса.

— Очень красиво, — сказал он, — и очень мужественно. А теперь очухайся.

Его лицо появилось в зеркале рядом с моим, и до меня донесся шум окружающей действительности. Я вспомнил, где нахожусь, хотя и не понял слов Винса. Я быстро отвернулся от зеркала, взглянул на него и переспросил:

— Что-что?

Он ухмыльнулся.

— Ты смотришься в зеркало уже минут пять, — пояснил он.

— Э… я задумался, — слабо выговорил я.

Вине покачал головой и вдруг посерьезнел.

— Не засоряй себе мозги, юный Скайуокер, — посоветовал он и отошел.

Я встряхнулся и вновь притворился занятым работой. До полудня я отчужденно витал в клубах адреналина и все время чувствовал, как вот-вот разойдусь по швам.

Но я не развалился на куски и не самовозгорелся, а каким-то чудом выжил. Я прекрасно знаю, насколько хрупко человеческое тело, но Декстер, должно быть, создан из крайне прочного материала, поскольку он пережил кошмарное утро, не пал жертвой инфаркта и даже не выскочил в помрачении ума на улицу, выкрикивая признания и умоляя о милосердии. Несмотря на прилежный, упорный, профессиональный труд, эксперты так и не нашли ни единого признака моего пребывания тут накануне. Декстер выжил вопреки неравенству сил и вернулся в офис целым и невредимым, хотя и изрядно расстроенным.

Я с неподдельным облегчением плюхнулся на стул и некоторое время, сосредоточившись, пытался восстановить дыхание. Кажется, помогло. Я понимаю, это не делает чести моему рассудку, но даже при очевидных свидетельствах, гласящих о прямо противоположном, я чувствовал себя в безопасности, сидя за столом. Я закрыл глаза, пытаясь немного расслабиться и поразмыслить спокойно и рационально. Допустим, меня вынудили искать самого себя. Я чуть не попался, но все же вывернулся. Малоприятно оказалось возвращаться на сцену ночного кошмара в роли Дневного Декстера, но я пережил и это, и, похоже, никто не сумел провести параллель между мной и трупом на столе.

Я постепенно начал внушать себе, будто ситуация не так плоха, как кажется, и благодаря откровенно безмозглому упорству почти уверился. А потом совершил серьезную ошибку — сделал последний глубокий вдох, налепил на лицо ужасающе фальшивую улыбку и вновь принялся, как и положено, проверять входящие.

Тщательно созданное искусственное спокойствие улетучилось, точно никогда и не существовало, едва я увидел анонимное письмо с коротким заголовком: «Все ближе».

Я не знал, что это означает, но немедленно понял, кто автор и отправитель. Бесконечно перечитывая заголовок, я вновь ощутил приступ страшной паники — волна вздымалась выше и выше, и мне показалось, что сейчас я закричу.

Вздохнув, я постарался унять страх, но он положил меня на обе лопатки, и моя рука тряслась, когда я щелкнул мышкой, открывая письмо. Пока я его читал, в душе, все возрастая, звучало жуткое шипение. Безмятежность покинула мир.

Как и предыдущие, это письмо украшала надпись «Блог Тени».

Но на сей раз я обнаружил пугающую разницу. Тень от букв, которая раньше была бледно-красного цвета, разрослась до размеров огромной лужи, несомненно кровавой. Небольшая дорожка алых следов вела от «шапки» вниз, к короткому заголовку: «Все ближе». С тошнотворным ощущением ужаса, я посмотрел ниже и начал читать.

Я многое узнаю о себе — и еще больше о тебе. Например, я и не знал, как быстро ты бегаешь. Ведь ты удрал. То-то, ну и картинка была, когда ты несся в темноте, поджав хвост. Жаль, меня там не было с камерой.

Я узнал про тебя и много чего другого. Я наблюдал за тобой, даже когда ты об этом не подозревал, — например, когда ты шел с пакетами из магазина, или сидел в машине, или возился со своей дурацкой бутылкой на работе и делал вид, будто ты такой же, как все. неплохо притворяешься, уж я-то могу оценить. Я и сам притворялся всю жизнь. Когда я сказал, что многое узнаю о себе… угадай, что я теперь могу сделать?

Я знаю, ты читаешь мой блог. Нетрудно выяснить, кто заходит на мою страничку. Вынужден тебя огорчить, я неплохо разбираюсь в компьютерах. Ты это постепенно поймешь. Ты читаешь блог и знаешь, что я недавно развелся и мне это неприятно. Я воспитан в том духе, что развод — никудышный вариант, но моя жена так не думала… да она вообще не думала. Я пытался помириться, хотел доказать, что развод — это неправильно, но она становилась все стервознее, а главное, я начал понимать — дело не просто в стервозности и лени. Она безнравственна и зла ничуть не меньше какого-нибудь убийцы. И исправить ее нельзя, поскольку она — психопатка, которая высасывает жизнь из других людей и ничего не привносит в этот мир, кроме боли и страданий. Если она не может измениться, значит, нужно ее остановить.

У некоторых просто нет ощущения Добра и Зла. Они такими родились. Например, ты. И моя бывшая жена. Когда она заорала на меня, приказывая убираться и никогда больше не приходить, а проклятые чеки присылать по почте… я вышел и увидел во дворе тебя.

Знаешь, я тоже быстро бегаю. Ты видел только мою спину. Я вернулся в дом, посмотрел, как она разевает рот, и подумал о тебе, стоящем там, во дворе. Я знал: ты намерен вернуться и достать меня. Надо сказать, тут уж я сложил два и два и понял, кем теперь должен стать и что сделать. Прежний — я убежал бы со всех ног. Новый — я увидел, как это прекрасно, поскольку главное — принять ответственность, и внезапно я впервые понял, насколько далеко все зашло и как теперь быть, а именно… избавиться от нее и одновременно от тебя. Убрать двух Плохих Людей одним ударом. Теперь gee ясно. Вот кто я такой. Я послан сюда, чтобы расправиться с нарушителями правил, с теми, кто зашел слишком далеко инее силах вернуться. Ты. Моя бывшая. И бог весть кто еще. Их много. Я таких каждый день вижу.

Следовательно, в чем-то я похож на тебя, правда? Но разница есть: я это делаю, чтобы остановить таких, как ты. Во имя Добра. Спасибо, что позволил взять с тебя пример. Может быть, я даже скажу тебе спасибо за мою новую подружку, хотя сомневаюсь, что она у меня надолго.

Надеюсь, ты не считаешь себя в безопасности и не думаешь, будто все кончено. Я знаю, кто ты и где ты, а ты ничего обо мне не знаешь. И вот о чем подумай: я учусь у тебя. Учусь делать именно то, что делаешь ты, и собираюсь расправиться с тобой. Но ты не узнаешь когда и где.

Тебе лишь известно, что я где-то рядом и приближаюсь.

Ты не слышишь шум за спиной?

Это я.

Ближе, чем ты думаешь.

Не знаю, сколько времени я сидел без движения, ни о чем не думая и даже не дыша. Возможно, не так долго, как мне показалось, поскольку здание не рассыпалось в прах, а солнце не остыло и не свалилось с неба. Но все-таки прошла не одна минута, прежде чем в холодную пустоту моего черепа проникла одна-единственная болезненная мысль, и даже когда она наконец дошла до меня в полном объеме, я по-прежнему не мог сделать ничего, не считая глубокого резкого вдоха, от которого в голове зазвучало эхо.

Ближе?..

Я перечитал проклятое письмо, отчаянно пытаясь отыскать какую-нибудь маленькую подсказку, красноречивое словечко или фразу, возможно, пропущенную с первого раза, которая должна была подтвердить, что я чего-то не понял и это дурная шутка. Но сколько бы раз я ни перечитывал неуклюжее самовлюбленное послание, оно оставалось неизменным. Я не нашел ни скрытого смысла, ни надписи невидимыми чернилами, содержащей номер телефона и адрес странички на фейсбуке. Все те же напыщенные, раздражающие фразы, приводившие меня к смутному и зловещему выводу.

Он приближался и полагал, будто похож на меня, а я прекрасно понимал, что это значит и как он попытается действовать. Он описывал сужающиеся круги, точил клыки и сливался с окружающим пейзажем. В любую минуту — сейчас, завтра, через неделю — Свидетель мог напасть из ниоткуда, и у меня не было возможности противостоять ему. Я сражался с тенью в темной комнате. Но у тени имелись настоящие руки, а в них — реальное оружие. Он видел в темноте, а я нет, и он подкрадывался то ли спереди, то ли сзади, сверху или снизу. Я всего лишь знал: он хочет сделать то же, что и я, так же, как и я. Свидетель намеревался уничтожить меня — и подбирался все ближе…

Глава 17

— Она была разведена и жила одна. Ее звали Мелисса. Не, погоди, — сказал детектив Ларедо. Он открыл папку и провел толстым пальцем по бумаге. — Ага, вот. Элисса. На «Э». Элисса Элан. — Он нахмурился. — Странное имя.

То же самое мог бы сказать и я, поскольку выписал его в блокнот всего день назад, но теоретически мне не положено было ничего знать, пока он об этом не скажет, поэтому я придержал язык. В любом случае, судя по тому, что я успел понять, Ларедо не любил, когда его поправляли, особенно если комментарии исходили от яйцеголовых умников-экспертов. Он расследовал дело об изрубленной на куски женщине, найденной в маленьком убогом домике, и мы собрались вместе, чтобы работать не покладая рук — политика полицейского департамента требовала посвящать крупным делам двадцать четыре часа в сутки. Так, считаясь частью команды, я тоже оказался там.

Наверное, я бы в любом случае нашел повод поприсутствовать, поскольку отчаянно жаждал любой зацепки относительно того, кто совершил это ужасное преступление. Больше чем кто бы то ни было во всем департаменте, больше чем кто бы то ни было во всех правоохранительных органах на свете, на всем земном шаре я хотел найти убийцу Элиссы и отдать в руки правосудия. Нет, не в руки той медлительной слабоумной потаскушки, которая называется «юридической системой Майами». Я хотел разыскать его сам и лично втащить по ступеням в Декстеров Храм Темного и Окончательного Правосудия. Поэтому я сидел, ежился и слушал, пока Ларедо подводил итог нашим знаниям, а их оказалось чуть меньше, чем ничего.

Никаких серьезных улик, не считая нескольких следов кроссовок самой распространенной модели и размера. Ни отпечатков пальцев, ни волокон, ничего, что могло бы привести к более интересному объекту, нежели мои старые кроссовки, — и потом для их розыска Ларедо пришлось бы нанять хорошего водолаза.

Я внес свою лепту, сказав, что по части кровяных брызг — тоже ничего нет, и нетерпеливо подождал, пока кто-то не произнес:

— Разведена, да?

Ларедо кивнул.

— Я попросил разыскать ее бывшего мужа, Бернарда Элана, — сказал он, я оживился и подался вперед. Но тут же Ларедо пожал плечами и продолжил: — Не везет нам. Он умер два года назад.

Возможно, он сказал что-то еще, но я уже не слышал, поскольку на свой ненавязчивый лад обомлел от ужаса. Бывший муж Элиссы умер два года назад. Хотел бы я от души поверить, будто так оно и есть, но мне прекрасно известно: он отнюдь не мертв, а, напротив, изо всех сил старается убить меня. Но Ларедо имел репутацию хорошего полицейского — если он утверждал, что человек мертв, значит, имел серьезные основания считать это правдой.

Я отключился от скучных полицейских разговоров, задумался и предположил лишь два варианта. Либо мой Свидетель на самом деле не бывший муж Элиссы Элан, либо он каким-то образом умудрился инсценировать собственную смерть.

Нет смысла выдумывать прикрытие целиком и полностью, включая десятки фиктивных записей, посвященных Э. и разводу с ней. Свидетель, несомненно, заметил меня во дворе, когда я рассматривал «хонду», и, бесспорно, он ссорился в доме с женщиной, и, конечно, именно его спину я видел в дверях. Поэтому приходилось верить: он на самом деле являлся бывшим мужем Элиссы и действительно убил ее.

То есть он заставил копов поверить в собственную смерть.

Когда инсценируешь свою смерть, самое трудное — подделать фактические свидетельства. Нужно предъявить полиции реалистичный сценарий, правдоподобное место преступления с недвусмысленными уликами и убедительный труп. Весьма немногим это удается, так как очень трудно проделать всю работу без погрешностей.

Но…

Как только ты миновал первую стадию, поплакал на собственных похоронах и предал тело земле, становится намного проще. Решив, будто он «умер» два года назад, Бернард свел остальное к бумажной работе. Разумеется, мы живем в двадцать первом веке, и бумажная работа в наши дни означает работу компьютерную. Есть несколько центральных баз данных, которые придется взломать и ввести поддельную информацию. Кое-куда достаточно трудно проникнуть, хотя я бы предпочел не объяснять, откуда мне это известно. Но когда тебе наконец удается преодолеть разные киберзащиты, достаточно набрать лишь пару строчек с новыми или слегка измененными сведениями…

Это вполне возможно, хотя и трудно. Наверное, я бы справился, несмотря на все хитрости процесса. Мое мнение о Свидетеле и его компьютерных способностях поднялось на несколько пунктов и отнюдь не порадовало меня.

Я продолжал грустить, покидая совещание. Явившись туда, я питал слабую надежду найти малюсенькую крошку хлеба в начале широкой тропы, по которой я бы пошел за Свидетелем. После совещания надежда окончательно исчезла. Я опять не узнал абсолютно ничего нового. Никогда не надо надеяться.

И все-таки оставалась одна тоненькая ниточка, и я поспешил к компьютеру, желая выяснить, куда она ведет. Я тщательно искал Бернарда Элана, затем Берни Элана. Большинство официальных записей оказались удалены, и вместо них значилось «умер». Этот человек, как бы его теперь ни звали, проделал отличную работу.

Я обнаружил несколько старых статей о некоем Берни Элане, игравшем в небольшом бейсбольном клубе в Сиракузах. Он был неплохим подающим, но «закручивать» так и не научился; Берни не пробился в высшую лигу и ушел, проведя в клубе полтора сезона. Нашлась даже фотография в профиль — мужчина в бейсбольной форме замахивался битой. Снимок оказался зернистым и слегка размытым, поэтому я, конечно, не сомневался, что у Берни есть лицо, но не поручился бы, как оно выглядит и сколько у него носов. Больше нигде в Интернете фотографий Берни не имелось.

Вот и все. Теперь я знал: мой Свидетель некогда играл в бейсбол и хорошо владеет компьютером. Сфера поисков сократилась всего до каких-то двух-трех миллионов человек.

Следующие несколько дней слились в сплошное потное пятно, и не только потому, что лето окончательно вступило в свои права и поддало жару. Декстер постоянно трепетал, непрерывно, двадцать четыре часа в сутки охваченный состоянием, близким к панике. Я был взволнован, рассеян, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме мысли о неведомом Свидетеле, подбирающемся ко мне, чтобы нанести удар, который я не способен отразить. Нужно бьггь начеку и ждать чего угодно — но как? С какой стороны и когда придет неведомое? Как подготовиться, если я не знаю, к чему, зачем и каковы сроки?

Тем не менее я должен быть готов каждую минуту, каждый час, днем и ночью — немыслимая задача. Хотя все мои колесики и шестеренки бешено вертелись, я не двигался вперед, а только погружался в бездну страха. Охваченный паранойей, я слышал Его шаги за спиной, и мне казалось, будто Свидетель крадется за мной по пятам, вооруженный бейсбольной битой и отнюдь не с благими намерениями.

Это заметил даже Вине Мацуока; впрочем, трудно было не заметить, поскольку я подскакивал, как ошпаренный кот, всякий раз, когда он откашливался.

— Сын мой, — произнес он наконец, глядя на меня поверх своего лэптопа, — у тебя всерьез сдают нервы.

— Я слишком много работаю, — ответил я.

Вине покачал головой:

— Значит, нужно больше развлекаться.

— Я женатый человек с тремя детьми и кучей дел. Мне некогда развлекаться.

— Прислушайся к мудрости старца, — проговорил он голосом Чарли Чена[15]. — Жизнь слишком коротка, поэтому нужно хоть пару раз хорошенько напиться и побегать голышом.

— Мудрый совет, Наставник, — согласился я. — Наверное, сегодня на собрании бойскаутов я именно так и поступлю.

Вине кивнул и серьезно посмотрел на меня.

— Прекрасно. Учи их, пока они еще малы… и они запомнят.

Вечером действительно предстояло еженедельное собрание «волчат» — младших бойскаутов. Коди состоял в «волчатах» уже год, хотя ему и не нравилось. Мы с Ритой единодушно решили: скаутство пойдет мальчику на пользу и, возможно, поможет раскрыться. Разумеется, лично я считал единственно верным способом вытащить Коди из скорлупы — выдать ему нож и какое-нибудь живое существо для экспериментов, но в разговорах с Ритой предпочитал избегать скользкой темы. Бойскаутский клуб выглядел лучшей альтернативой. И мне действительно казалось, что Коди извлечет пользу, поскольку научится вести себя как настоящий человеческий детеныш.

Поэтому, приехав домой, я торопливо проглотил остатки цыпленка по-карибски, пока Рита возилась с бумагами на кухонном столе, и запихнул в машину Коди в синей скаутской форме, которую он надевал каждую неделю с плохо скрываемой ненавистью. Он считал форму, включающую шорты, не просто ужасной модой, но еще и унижением для каждого, кто вынужден ее надевать. Однако я внушал Коди, что, побыв скаутом, он научится вписываться в коллектив. Я попытался разъяснить, что эта часть подготовки важна точно так же, как и умение избавляться от остатков тел, и мальчишка целый год повиновался, ни разу не выказав открытого сопротивления.

Мы приехали в начальную школу за несколько минут до начала собрания и молча сидели в машине. Коди предпочитал дожидаться здесь вместе со мной — видимо, Вписываться в Коллектив ему оставалось по-прежнему неприятно и слишком сложно. Именно поэтому по вечерам мы частенько сидели вдвоем и ничего не делали, не считая скупого обмена словами. Коди всегда говорил мало, но к его двух-трехсложным высказываниям стоило прислушиваться. Несмотря на мою великую нелюбовь к клише, я вынужденно признавал — мы Привязались Друг к Другу. Сегодня, впрочем, я чересчур отвлекся, выискивая среди теней нечто зловещее, и не заметил бы ничего, даже если бы Коди процитировал «Камасутру» целиком.

К счастью, он был не в настроении разговаривать и пристально рассматривал других детей, которые вылезали из машин и входили в школу в сопровождении родителей или одни. Разумеется, я тоже внимательно их изучал.

— Стив Байндер, — вдруг сказал Коди, и я рефлекторно подпрыгнул. Он взглянул на меня с легким удивлением и кивком указал на рослого мальчика со сросшимися бровями, который прошел мимо нас.

Я повернулся к Коди и пожал плечами; он тоже.

— Дерется, — заметил он.

— Он тебя обижает? — спросил я, и Коди снова пожал плечами. Прежде чем он успел ответить словами, я ощутил на шее странный легкий холодок, и незримая масса в глубине моей души неловко перевалилась с места на место. Я обернулся и осмотрелся. Несколько машин въехали на парковку, направляясь на близлежащие свободные места. Я не видел в них ничего зловещего или необычного, что заставило бы пробудиться Пассажира. Просто короткая вереница мини-вэнов и потрепанный «кадиллак» как минимум пятнадцатилетней давности.

На короткое мгновение я задумался, нет ли в одной из этих машин Свидетеля, Тени, опасности, подбирающейся все ближе, так как из Подвала, достигнув сознательной части мозга, пронесся легкий электрический импульс. Невозможно… Но я продолжал внимательно рассматривать каждую машину. По большей части это были обычные автомобили жителей пригорода, точно такие же, какие мы видели здесь каждую неделю. Отличался только «кадиллак»; он остановился, и оттуда вылез коренастый мужчина в сопровождении маленького толстого мальчика. Совершенно нормальная картина, именно то, что и ожидаешь увидеть. Я не усмотрел в обоих ничего странного или угрожающего, совершенно ничего. Они вошли в школу, ни в кого не швырнув гранату по пути. Я проводил их взглядом, но коренастый не смотрел на меня. Он вообще ничего не делал, только ободрительно держал руку на плече мальчика, направляя его внутрь.

Не он. Все именно так, как выглядит. Мужчина ведет сына на собрание скаутов. Глупо думать, будто Тень каким-то образом пронюхала о моих планах на вечер и быстренько раздобыла мальчишку, чтобы подобраться ко мне поближе. Я сделал глубокий вдох и попытался отключить дурацкие мысли. Сегодня ничего такого не произойдет, что бы это ни было. Только не сегодня.

Я решительно свернул маленький, но назойливый сигнальный флажок, который трепетал перед моим лицом, повернулся к Коди и увидел: он неотрывно смотрит на меня.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — ответил я. И почти наверняка не ошибся. Ничего, кроме секундного подергивания стрелки на радаре — вполне возможно, я почувствовал чей-то гнев, оттого что любимое место на парковке оказалось занято.

Но Коди так не думал; он повернулся и осмотрел парковку, точь-в-точь как я.

— Тут что-то, — уверенно заявил он.

Я с интересом взглянул на него и спросил:

— Темный Парень?

Так звали его собственного маленького Темного Пассажира, поселившегося в Коди благодаря психотравмам, которые регулярно причинял ему биологический отец, ныне сидящий за решеткой. Если Коди и Темный Парень одновременно услышали сигнал тревоги, на это стоило обратить внимание.

Но Коди просто пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, отражая мои собственные ощущения. Мы оба обвели взглядом парковку — наши головы поворачивались почти синхронно, — но не заметили ничего необычного. А потом лидер отряда, энергичный здоровяк по имени Фрэнк, высунул голову в дверь и заорал, что пора начинать, поэтому мы с Коди вылезли из машины и устремились внутрь вместе с другими опоздавшими. Я напоследок посмотрел через плечо, почти с отцовской гордостью заметив, что Коди сделал то же самое. Никто из нас не увидел ничего страшнее нескольких мальчишек в синих форменных шортах. Я стряхнул тревогу, и мы пошли на собрание.

Оно проходило, как всегда, без особых событий и даже слегка нудно. Привычное течение жизни нарушило лишь знакомство с новым помощником лидера, коренастым здоровяком, которого я видел на парковке. Его звали Дуг Кроули. Лет тридцати пяти, скучный, вежливый и очень серьезный. Я внимательно наблюдал за ним, по-прежнему слегка нервничая после ложной тревоги, но не заметил в Кроули ничего хотя бы отдаленно интересного, не говоря уж об угрожающем. Маленький толстяк, которого он привел с собой, десятилетний доминиканский парнишка по имени Фидель, не был его сыном. Кроули участвовал в программе «Старший брат» и вызвался помогать Фрэнку, Лидер поприветствовал его, поблагодарил и заговорил о предстоящей поездке в Иверглейдс. Двое мальчиков, работавших над соответствующим проектом, сделали доклад о тамошней экологии, а Фрэнк рассказал о противопожарной безопасности в походе. Коди высидел утомительное мероприятие с мрачным терпением и даже не ринулся к двери, когда оно закончилось. Мы поехали в наш недостаточно просторный дом, где еду на кухонном столе сменили Ритины бумаги, и по пути не заметили ничего более агрессивного, чем ярко-желтый «хаммер» с включенной на полную мощность звуковой системой.

Следующий день на работе тянулся бесконечно. Я ждал атаки с любой мыслимой стороны, но ничего так и неслучилось. И второй день оказался точно таким же, и третий тоже. Ничего не происходило: зловещий незнакомец не маячил в окне, и вокруг не стояли опасные капканы. Ни смертельно ядовитой гадюки в ящике стола, ни ассегая[16], летящего мне в горло из окна проезжающей мимо машины. Даже Дебора, любительница отвешивать адски болезненные тумаки, и та угомонилась. Я видел ее и даже разговаривал, конечно. Рука у сестры по-прежнему покоилась в гипсе, и я ожидал, что Дебора будет часто обращаться за помощью — но нет. Дуарте, видимо, всегда находился на подхвате, и Деб вполне довольствовалась ничтожной дозой Декстера.

Жизнь словно вернулась в накатанную колею Обыденного и Однообразного, час томительно тянулся за часом без каких бы то ни было опасностей, без изменений в привычном распорядке вещей, без всяких новшеств на работе и дома. Я знал, беда приближается, но день проходил за днем, а она не случалась, и казалось все менее вероятным, что однажды она придет. Конечно, это очень глупо, зато весьма по-человечески, да будет мне позволено так выразиться. Никто не в силах круглосуточно, без конца оставаться на стреме. Даже неустанно бдящий Темный Скаут Декстер. Особенно когда привычная поддельная реальность столь соблазнительна.

Поэтому я расслабился, хотя и не совсем. Нормальная жизнь… Она так приятна именно потому, что скучна и зачастую нелепа. Она постепенно убаюкивает, заставляя дремать на ходу. Она вынуждает сосредотачиваться на глупых, незначительных мелочах — например, закончилась зубная паста или порвался шнурок, — как на чем-то невероятно важном, а тем временем исполненные подлинного смысла вещи, на которые мы не обращаем внимания, вострят клыки и заходят со спины. Переживая краткие моменты истинного просветления, иногда выпадающие в жизни, мы понимаем, что поддались гипнозу бессмысленных пустяков, и порой даже желаем чего-нибудь волнующего и необыкновенного, дабы сосредоточиться и выбросить из головы дурацкие мелочи. Так как постоянно сохранять бдительность невозможно даже для меня. Чем дольше беда не случается, тем менее вероятной кажется, и в конце концов я действительно начал мечтать, чтобы она поскорее пришла и ожидание закончилось.

Одна из немногих великих истин западной философской мысли гласит: будь осторожен в своих желаниях, ведь они могут исполниться.

Так и произошло.

Глава 18

Был жаркий и душный день, примерно три часа пополудни, когда я вернулся в кабинет после обязательного присутствия на довольно скучном месте преступления. Некто застрелил соседскую собаку, а сосед — его самого. Типичные результаты злополучного бардака, который воцарился в наши дни из-за общего помешательства на крупнокалиберном оружии. Я пытался сохранять профессиональный интерес, отделяя собачью кровь от человеческой, но ее там было столько, что я сдался. Мы располагали чистосердечным признанием и не сомневались, кто убийца, поэтому я не видел особого смысла сбиваться с ног по поводу случившегося. Впрочем, ни у кого из работавших на месте преступления не получалось как следует сосредоточиться. Все мы — и копы, и очкарики из отдела судебной экспертизы — много раз видели подобные вещи. После пережитого ужаса с молотком банальная дворовая стрельба казалась незначительной и даже скучноватой.

Я быстро закончил, приехал в свой кабинет и плюхнулся в кресло, думая не о разъяренном владельце собаки, сидящем теперь в камере предварительного заключения, и даже не о бедном выпотрошенном питбуле, за смерть которого он отомстил. Как это ни глупо, я перестал думать и о Свидетеле, поскольку находился в безопасной норке, окруженный бесстрашными блюстителями закона и порядка. Нет, я размышлял над куда более важным вопросом: каким образом вынудить Риту на один вечер оторваться от работы и приготовить нам настоящий ужин? Проблема представлялась мне деликатной, она требовала редкого и непростого сочетания лести и твердости, смешанных с должным количеством сочувственного понимания, и я не сомневался, что великому Имитатору придется потрудиться.

Я попрактиковался, принимая нужное выражение лица, которое правдоподобно передавало бы все вышеуказанное, пока не решил, что добился нужной пропорции, и тут, в приступе странного самосозерцания, вдруг вообразил, как это выглядит со стороны, и остановился. Вот он — я в тот самый момент, когда неумолимый невидимый враг осадил Замок Декстера. Но вместо того чтобы точить меч и возводить укрепления, я строю рожи в надежде убедить Риту приготовить мне вкусную, но, вполне возможно, последнюю трапезу. Я невольно задумался: неужели это так важно? Неужели ужин — лучший способ подготовиться к тому, что, несомненно, грядет? Должен признать, ответ оказался недвусмысленно отрицательным.

Но каков же наилучший способ? Вспомнив все, что знал — а это примерно равнялось нулю, — я понял: сомнения вновь отвратили меня от правильного пути. Почему я предпочел пассивное ожидание, а не возобновил превентивные действия? Встать с подветренной стороны, раздобыть новую информацию о Свидетеле, найти его берлогу и дать волю Темной Стороне… Если взвесить все спокойно, рационально и объективно — он мне не противник. Я всю свою сознательную жизнь провел на охотничьей тропе, а он — просто-напросто жалкий плагиатор, овца в волчьей шкуре, бедный неумеха, пытающийся стать подобием Настоящего Декстера. Я охотно взялся бы открыть ему ослепительную истину, однако для этого нам всего лишь и нужно оказаться в одном месте.

Но как? Теперь мне неизвестно, какая у Свидетеля машина и продолжает ли он жить в том же районе, в Южном Майами, неподалеку от моего дома. Скорее всего он куда-то перебрался, вопрос — куда? Я знал его слишком плохо, чтобы догадаться, где он скрывается, в том-то и заключалась проблема. Первое правило удачливого охотника — уяснить ход мыслей добычи, а я не понимал Свидетеля. Необходимо разгадать логику его поступков, его реакции, даже если речь шла исключительно о прошлом, а не об адресе или номере паспорта. Единственным окном в его мир, о котором я мало что знал, оставался Блог Тени. Я уже перечитал скучное себялюбивое нытье десять раз и не обнаружил ничего стоящего. Но я снова просмотрел записи и попытался выстроить психологический портрет человека, стоявшего за глупой болтовней в Интернете.

Разумеется, основным компонентом являлся гнев. Сейчас Свидетель злился на меня, но вокруг хватало и других объектов. Все началось с несправедливостей бейсбола: ему не позволили пробиться в высшую лигу, хотя он делал все, что требовалось, и всегда играл по правилам. Свидетель бесконечно жаловался на сволочей, которые не разбирают средств, обманывают, совершают преступления и уходят от кары. И особенно на тех придурков, которые развлекаются, подламывая чужие сайты. Он ругал свою бывшую жену и местных водителей, с кем ему доводилось иметь дело.

Гнев, несомненно, проистекал из устойчивого, непомерно развитого представления о нравственности, оно долго бурлило под поверхностью и ждало повода вырваться и обрести форму. Свидетель злился на всех, кто не следовал правилам, как только нарушители попадали в поле его зрения, и с тоской вспоминал о «святом отце» и его наставлениях. Чудесные новости, настоящая подсказка: нужно искать свирепого католика, иными словами, круг поисков сузился до семидесяти пяти процентов населения Майами. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Я мог думать только о собственном страстном желании привязать Свидетеля к столу и поучить Подлинному Раскаянию, которое постигает грешника в Темной Исповедальне, в Храме Господа Нашего Декстерова Ножа. Я буквально видел, как он корчится и беспомощно дергает скотч, удерживающий его. Я еще не успел всерьез насладиться этим зрелищем, когда в комнату в крайнем смятении вошел Вине Мацуока.

— Блин, — произнес он. — Господи Иисусе, твою мать…

— Вине, — раздраженно заметил я, поскольку он отогнал первую приятную мысль, посетившую меня за последние несколько дней, — в традиционной западной культуре не принято сочетать имя Божие со сквернословием.

Он резко остановился, моргнул, а потом с раздражающей убежденностью произнес:

— Твою мать…

— Ну ладно, ладно, твою мать, — согласился я. — Что дальше?

— Камилла, — сказал он. — Камилла Фигт.

— Я знаю, кто такая Камилла, — буркнул я, все еще раздосадованный, а потом услышал отдаленный шелест темных крыльев и осознал, что невольно выпрямляюсь в кресле и чувствую, как пробуждается Пассажир. А дальше по моему позвоночнику скользнул легкий холодок интереса.

— Ее убили, — выговорил Вине и сглотнул. — Камиллу убили. Господи… и опять то же самое… молоток.

Я невольно мотнул головой.

— Э… разве мы не решили, что Дебора поймала нашего приятеля с молотком?

— Мы ошиблись, — сказал Вине. — Твоя сестра редкостно облажалась и сцапала не того, поскольку опять случилось то же самое, и больше Дебору к этому делу не подпустят. — Он покачал головой. — Она феерически облажалась, так как с Камиллой сделали то же самое, блин, что и с Понтером и Клейном.

Он еще раз сглотнул и посмотрел на меня серьезно и испуганно, как никогда.

— Ее забили молотком насмерть, Декстер. Как и тех ребят.

Во рту у меня пересохло, по шее и вниз по хребту пробежал легкий электрический разряд. Несомненно, я выставляю себя не с лучшей стороны, но я думал не о Деборе и не о том, как ей Пе повезло. Я сидел, едва дыша, и чувствовал, как порывы почти неуловимого горячего ветра касаются моего лица и разносят шелестящие сухие листья по сточным канавам Замка Декстера. Темный Пассажир насторожился, он тревожно шипел, и я почти не слышал голоса Винса, который бессвязно, запинаясь, лепетал, как это ужасно и как всем скверно.

Не сомневаюсь, если бы я умел чувствовать, то огорчился бы, поскольку мы с Камиллой много лет работали бок о бок. Нельзя сказать, будто мы близко общались, и часто она вела себя так, что я терялся, однако мне хорошо известно: когда Смерть уносит коллегу, нужно выказывать должное количество шока и ужаса. Эта элементарная вещь недвусмысленно прописана в одной из самых первых глав «Науки о человеческом поведении». Уверен, я в конце концов сумею сыграть свою роль с привычным сценическим совершенством. Но не сейчас, только не сейчас. Мне слишком о многом надо поразмышлять.

И сначала я подумал, что тут тоже постарался Свидетель — он же написал в своем блоге о намерении кое-что сделать, и вот Камилла мертва, превращена в желе при помощи молотка. Но как это затрагивает меня? Правда, придется делать скорбные гримасы и произносить банальные фразы о Трагической Потере.

Вероятно, случилось кое-что еще, никак не связанное с моим личным конфликтом, но тем не менее оно привлекло внимание Пассажира и значило больше, чем все поддельные эмоции на свете. Нечто всерьез сошло с рельсов, разладилось в весьма выгодном для Загадочной Тени смысле, а следовательно, случившееся с Камиллой далеко не так просто, как кажется. Иными словами, по какой-то не совсем понятной причине Декстер должен обратить внимание на происходящее.

Но почему? Да, с Камиллой мы вместе работали, а Дебора теперь впала в немилость. Отчего этот инцидент пробуждает в Пассажире нечто большее, чем легкий преходящий интерес?

Я попытался отключиться от болтовни Винса и неприятного выплеска эмоций и ненадолго сосредоточиться на фактах. Дебора была уверена: поймала кого надо. До сих пор она отлично выполняла свою работу. Значит, либо сестра сделала огромную и весьма нетипичную ошибку, либо…

— Это подражатель, — сказал я, прерывая поток бессмысленных звуков, издаваемых Винсом.

Он устремил на меня глаза, которые вдруг показались мне слишком большими и влажными.

— Декстер, — произнес он, — в нашей истории не было ни одного подобного случая, никогда раньше ничего такого не случалось… и ты говоришь, их двое?

— Да, — ответил я. — Других вариантов нет.

Он энергично потряс головой:

— Нет. Исключено. Быть не может… просто не может. Я, конечно, понимаю, речь о твоей сестре, ты за нее заступаешься и все такое, но…

И опять его дурацкое словоизвержение слилось с приятным воркованием логики, медленно выползавшей из глубокой, укрытой тенями твердыни, которую представляла собой Уверенность Темного Пассажира, и я понял, что прав, Я по-прежнему не знал, отчего сработал сигнал тревоги, где туг угроза д ля драгоценного незаменимого Декстера? Но Пассажир почти никогда не ошибался, и предупреждение звучало недвусмысленно. Кто-то подражал технике Убийцы с Молотком; не считая разных этических мелочей и авторского права, что-то здесь было не так. Новая опасность подобралась слишком близко, чтобы я мог чувствовать себя спокойно, она подошла к укреплениям Темного Логова. Мне вдруг стало очень неловко, ведь инцидент, по сути, представлял собой не более чем рутинную возможность устроить очередную правдоподобную демонстрацию поддельной скорби. Но может быть, весь мир сговорился против меня, и это — образчик Нового Порядка?

Следующие несколько часов отнюдь не умерили мою тревогу. Тело Камиллы нашли в машине, в дальнем углу парковки гигантского супермаркета, совсем близко от полицейского участка. Многие копы заезжали в этот магазин по пути с работы, и Камилла, наверное, тоже. На полу валялись три полиэтиленовых пакета с логотипами супермаркета; труп Камиллы плюхнули на заднее сиденье. Как и двум другим жертвам, ей перебили молотком все кости и суставы, и тело утратило изначальную форму.

Но Камилла лежала не в патрульной машине, как оказалось, и не в своей собственной. Это была «чеви-импала», принадлежавшая сотруднице магазина по имени Натали Бромберг. Мисс Бромберг мало что могла сказать детективам, поскольку, обнаружив в салоне Камиллу, она изъяснялась преимущественно визгом и плачем и в итоге получила здоровенную дозу успокоительного.

Мы с Винсом медленно осматривали территорию вокруг машины и салон, и у меня неуклонно росло ощущение: это — дело рук кого-то другого. Тело Камиллы лежало наполовину на сиденье, наполовину на полу, тогда как двое предыдущих были уложены аккуратнее. Вроде бы мелочь, но опять-таки она не вписывалась в схему и заставляла присмотреться повнимательнее.

Я не специалист по травмам, нанесенным тупым орудием, но места на теле Камиллы, куда пришлись удары, выглядели иначе, чем в двух других случаях; отметины на телах Понтера и Клейна, несомненно, были оставлены Плоской поверхностью на конце молотка, а повреждения на теле Камиллы имели слегка изогнутые очертания, словно убийца орудовал не плоским, а выпуклым предметом. Ручкой лопаты, деревянным брусом или, может быть… бейсбольной битой. Той, что лежит в доме у бывшего бейсболиста, у которого проблемы с самоконтролем.

Я глубоко задумался, и все как будто совпало — кроме одной мелочи. Зачем Берни Элану убивать Камиллу Фигг? А если почему-то он действительно решил ее убить, зачем изобрел столь сложный и отвратительный метод? Головоломка не складывалась, следовательно, я делал заключения, поддаваясь паранойе. Охотясь за мной, вовсе не обязательно убивать Камиллу. Нелепо.

Я работал вокруг машины, разбрызгивая «Блюстар» в попытке найти какое-нибудь красноречивое пятнышко крови. Я нашел слабый отпечаток мыска кроссовки на белой линии, ограничивающей парковочное место, где стояла «импала». В машине не оказалось никаких оберток от тако, хотя это трудно было назвать неопровержимым доказательством. Но на сиденье, где лежало тело, мы обнаружили большое пятно крови из жуткой раны на виске Камиллы. Раны головы всегда страшно кровоточат, однако на сиденье вытекло не так уж много, а значит, Камиллу убили где-то в другом месте, после чего бросили здесь. Убийца, наверное, припарковался рядом с «импалой» и быстренько перетащил труп Камиллы из своей машины в чужую; видимо, по пути он наступил в капнувшую кровь и оставил отпечаток ноги.

На руке Камиллы виднелась рана поменьше, там, где сломанная кость предплечья пробила кожу. Крови вытекло гораздо меньше, чем из раны на голове, но важнее оказалось другое. Кожа у предыдущих жертв вообще не была повреждена, а у Камиллы — два открытых перелома. Конечно, вряд ли на этом основании я бы добился ордера на арест, но, будучи ответственным взрослым человеком на службе у сил правопорядка, немедленно обратился к ведущему детективу по фамилии Худ.

Детектив Худ был здоровяк с низким лбом и еще более низким IQ. Он всегда злобно скалился и охотно прибегал к издевкам, сексуальным намекам и тумакам при разговоре с подозреваемыми. Он стоял в нескольких шагах от хозяйки машины и нетерпеливо ждал, когда успокоительное подействует и мисс Бромберг будет в состоянии ответить на вопросы, не рыдая. Он смотрел на нее, скрестив руки на груди, с крайне угрожающим выражением лица, и мисс Бромберг скорее всего понадобилась бы вторая доза успокоительного, если бы она подняла глаза и увидела детектива Худа.

Я уже пересекался с Худом в прошлом, а потому заговорил с дружеской прямотой:

— Привет, Ричард.

Он взглянул на меня и слегка помрачнел.

— Чего тебе? — поинтересовался он, не сделав даже попытки поддержать приятельскую беседу. Более того, в его голосе звучала враждебность.

Частенько оказывалось, что я неверно оценивал ситуацию и произносил неправильную фразу; видимо, на сей раз случилось то же самое. Всегда уходит несколько секунд на выбор нового варианта, особенно если ты не вполне уверен, в чем ошибка. Но бессмысленный взгляд и долгая пауза казались тем более неуместными, поэтому я заполнил брешь первым, что пришло в голову.

— Э… знаешь, я подумал…

— Ты подумал? — злобно передразнил он. — А хочешь знать, кретин, что думаю я?

Я, конечно, не хотел; Худ вряд ли знал хоть что-то, выходящее за пределы программы третьего класса, не считая разве что порнографии, которая меня не особо интересует. Но отказываться было невежливо, и в любом случае Худ не стал бы дожидаться моего ответа.

— Твоя недоделанная голливудская сестричка сидит по уши в дерьме, — сообщил он и, хотя в нарисованной им картине не проглядывалось особого смысла, повторил: — По уши, мать ее, в дерьме.

— Ну… возможно, — согласился я, пытаясь говорить Сдержанно, но уверенно, — однако на самом деле есть некоторые доказательства, что тут поработал убийца-подражатель.

Худ уставился на меня, выпятив челюсть. Она была огромная, эта челюсть, вполне способная вырвать из противника здоровенный кусок мяса, если бы до этого дошло.

— Доказательства, — повторил Худ, точно это слово не понравилось ему на вкус. — Типа какие?

— Раны, — ответил я. — У Камиллы в двух местах кровь, а у предыдущих трупов кожа нигде не была повреждена.

Худ на полдюйма повернул голову вбок и сплюнул.

— Ну ты и дерьмо, — процедил он, отвернувшись к мисс Бромберг, и его нижняя губа дернулась. — Совсем как твоя недоделанная сестра.

Я опустил глаза, желая удостовериться, что плевок Худа не попал мне на ботинок, и с радостью убедился в его промахе. Но не приходилось сомневаться: от детектива я не получу ничего, кроме слюны и дерьма, поэтому, предоставив коллеге плыть по течению его неандертальских мыслей, сам пошел взглянуть на останки Камиллы Фигг.

Но едва я отвернулся от Худа, как ощутил в глубинном, темном уголке души нечто вроде сухого подземного ропота — внезапное и неотложное предупреждение от Пассажира, гласившее: Декстер находится в перекрестии враждебного прицела. Время замедлилось до черепашьего шага, я застыл и огляделся в поисках угрозы; когда я посмотрел вбок, в сторону желтой ленты, огораживающей периметр, мелькнула яркая вспышка, и Пассажир зашипел.

Я моргнул, ожидая пули, но ничего не последовало. Просто какой-то зевака с фотоаппаратом. Я промигался после вспышки и увидел размьггый силуэт коренастого мужчины в серой футболке, который, опустив фотоаппарат, отступил в толпу. Он скрылся, прежде чем я успел разглядеть лицо или еще хоть что-нибудь, и я решительно не понимал, отчего во мне сработал внутренний сигнал тревоги. Фотограф не походил на снайпера или на террориста со взрывающимся велосипедом и скорее всего не представлял никакой реальной опасности. Очередной «немытый» с нездоровым любопытством в отношении смерти. Вот теперь я чувствовал себя по-настоящему глупо: я видел Тень повсюду, даже там, где ее не могло быть. Неужели я переходил из мира разума в мир калейдоскопической паранойи?

Я несколько секунд смотрел на то место, где исчез фотограф. Он не вернулся, и ничто не угрожало Декстеру гибелью. Просто нервы, и ничего более, а вовсе не Свидетель. Я вернулся к работе.

Я подошел к «импале», где неаккуратной грудой лежало избитое тело Камиллы Фигг. Она была мертва, а я не мог избавиться от ощущения, будто кто-то наблюдает за мной, облизывается и намеревается отправить меня вслед за ней.

Глава 19

Было уже очень поздно — почти полночь, — когда я вернулся домой и исключительно в силу привычки зашел на кухню посмотреть, не оставила ли Рита еды. Но, как бы я ни искал, ничего не оказалось, даже ломтика пиццы. Я все тщательно осмотрел, но напрасно. Ни пластиковой емкости на столе, ни кастрюльки в холодильнике или на плите, ни хотя бы пакета с продуктами. Я обыскал кухню И не нашел даже признаков чего-либо съедобного.

Это, конечно, не трагедия, если сравнивать с некоторыми другими событиями, случавшимися каждый день. Одно из них, например, только что произошло с Камиллой Фигг, которую я знал не один год. Мне следовало немного погоревать, но я проголодался, а Рита не оставила никакой еды, и это, по-моему, было гораздо печальнее. Смерть прекрасной устоявшейся традиции, грубое нарушение неписаного, но крайней важного принципа, придававшего мне сил во время нелегких испытаний. Для Декстера не оставили еды. Все пропало.

Впрочем, я нашел стул, отодвинутый от кухонного стола под странным углом, и валявшиеся под ним Ритины туфли. На столе снова громоздились бумаги, на спинке стула небрежно висела блузка. В противоположном углу, на холодильнике, я увидел приклеенный желтый листок из блокнота; я подошел посмотреть и обнаружил записку, видимо, от Риты, хотя нацарапанные на бумажке слова отнюдь не напоминали ее обычный аккуратный почерк. Записка с дверцы гласила: «Звонил Брайан. Где ты был?!» Рита написала букву «Б» в имени Брайана лишь со второй попытки, последняя фраза была криво подчеркнута трижды, и ручка прошла насквозь, прорвав бумагу.

Всего лишь маленький желтый листок, но я остановился и замер возле холодильника, держа в руке записку и гадая, отчего она меня так тревожит. Дело, разумеется, не в небрежности почерка. Рита просто устала и вымоталась: ей пришлось мчаться с работы после долгого напряженного дня, полного борьбы с ежегодным кризисом, а затем тащить троих детей жарким и людным майамским вечером в закусочную. Этого достаточно, чтобы кто угодно перенапрягся и утомился…

…и утратил способность правильно написать букву «Б»?

Как странно. Рита всегда была аккуратной, невротически опрятной и методичной. Именно этими качествами в том числе я в ней восхищался. Обыкновенные усталость и раздражение никогда прежде не лишали ее страстного желания сделать все как полагается. Она не раз сталкивалась с жизненными трудностями вроде злополучного первого брака с наркоманом, склонным к физическому насилию, и справлялась с кошмарным беспорядком бытия, заставляя его держаться прямо, чистить зубы и складывать грязное белье в корзину. Для Риты выглядело крайне нетипично написать неразборчивую записку и бросить на пол одежду и туфли. Явный признак… чего?

Я вернулся к кухонному столу и осмотрел то место, где Рита сидела и потом оставила туфли. Я рассматривал его взглядом опытного, хорошо обученного судебного эксперта. Положение левой туфли указывало на недостаток двигательного контроля, а небрежно висящая блузка — на усилившееся торможение. В целях дальнейшего научного подтверждения я подошел к большому мусорному ведру у задней двери. Под крышкой среди бумажных полотенец и прочего мусора лежала пустая бутылка, недавно содержавшая красное вино.

Рита с большим энтузиазмом относилась к сортировке мусора, и вот она сунула пустую бутылку в ведро и прикрыла бумагой. И что-то я не припоминал бутылку полной, хотя обычно хорошо знаком с тем, что есть на кухне. Это была бутылка мерло, которая бросилась бы мне в глаза, где бы ни стояла. Но я ее не видел. Значит, либо Рита старательно припрятала вино, либо купила сегодня, выпила за один присест и забыла положить в нужный контейнер.

Рита выпила отнюдь не бокал вина за работой в ожидании заказанной пиццы. Она опустошила целую бутылку, а главное, в мое отсутствие, оставив детей без присмотра и защиты. Рита пила слишком много и часто. Я думал, она пропускает по глоточку, чтобы справиться со стрессом, но она перешла все границы. Какие неизвестные мне причины превратили Риту в прогрессирующую пьяницу? И если так, не пора ли предпринять меры? Или нужно подождать, когда она начнет прогуливать работу и пренебрегать детьми?

Словно по сигналу в дальней комнате заплакала Лили-Энн, и я поспешил к кроватке. Девочка перебирала ножками и размахивала руками. Когда я поднял ее, немедленно стала ясна причина: готовый лопнуть подгузник выпирал из-под пижамки. Я посмотрел на Риту. Она лежала ничком на постели и храпела, откинув одну руку, а вторую подсунув под себя. Видимо, плач Лили-Энн не пробился

сквозь туман ее сна, и Рита не успела поменять девочке подгузник, прежде чем лечь. Это уж совсем на нее не походило, впрочем, как и тайное распитие вина в изрядном количестве.

Лили-Энн стала лягаться сильнее, заметно повысив уровень громкости, и я перенес малышку на пеленальный столик. Проблема очевидна, и по крайней мере с ней я мог справиться запросто. Для решения Ритиной проблемы требовалось время, а сегодня было уже слишком поздно. Я надел Лили-Энн сухой подгузник и принялся укачивать, пока она не перестала плакать и не заснула. Тогда я положил малышку в кроватку и пошел спать.

Рита лежала в том же положении, неподвижно растянувшись на двух третях кровати. Ее можно было принять за мертвую, если бы не храп. Я смотрел на нее и гадал: что творится в этой красивой светловолосой голове? Рита всегда отличалась надежностью и предсказуемостью, она заслуживала доверия и не отклонялась ни на шаг от привычной линии поведения. В том числе поэтому я и решил жениться на ней — отличная идея: я почти всегда знал наверняка, что она сейчас сделает. Рита напоминала игрушечную железную дорогу — катилась себе по одним и тем же рельсам мимо знакомых пейзажей, день за днем, без перемен.

До сих пор. Очевидно, поезд почему-то сошел с рельсов, и у меня возникло неприятное ощущение необходимости принимать какие-то меры. Насильственно вмешаться? Заставить Риту пойти на встречу Анонимных Алкоголиков? Пригрозить, что разведусь и оставлю ей детей? Я ступил на незнакомую почву Продвинутого Брака, открыв конспект аспирантского курса по программе Человеческой Жизни. В этой сфере я почти не разбирался.

Но каков бы ни был ответ, я не собирался искать его сегодня. После долгого рабочего дня, возни с Блогом Тени, хнычущими коллегами и детективом Дубиной я адски устал. Толстое, отупляющее облако утомления затянуло мозг, и я решил выспаться, прежде чем приняться за дело.

Я перекатил вялое тело Риты на край кровати и залез под одеяло. Нужно было как можно дольше поспать, причем уснуть немедленно. И как только моя голова коснулась подушки, я отключился.

Будильник зазвонил в семь. Я выключил его, и у меня появилось совершенно нерациональное ощущение полного порядка. Я лег спать с кучей проблем — Рита, Блог Тени, Камилла Фигг, — но за ночь тревоги куда-то улетучились. Да, проблемы остались, но я не сомневался, что справлюсь. Раньше получалось — получится и теперь. Меня переполняла абсолютно нелогичная, но приятная уверенность вместо утомительной тревоги. Понятия не имею, отчего произошла перемена; может быть, причиной послужил глубокий сон без сновидений. В любом случае я проснулся в мире, где неразумный оптимизм казался сродни здравому смыслу. Не скажу, будто я слышал пение птичек в золотом рассветном сиянии, но с кухни доносились запахи кофе и бекона, и это казалось мне намного лучше, чем любая птичья трель, какую мне только доводилось слышать. Я принял душ и оделся, а когда вышел на кухню, там меня ожидали порция поджаристой яичницы с тремя полосками хрустящего бекона и кружка крепкого горячего кофе.

— Ты очень поздно вернулся, — сказала Рита, выливая яйцо на сковородку. Почему-то она говорила укоряющим тоном, но, не чувствуя за собой никакой вины, я решил, что это побочный эффект от избытка спиртного.

— Вчера вечером убили Камиллу Фигг, — объяснил я. — Мы вместе работали.

Рита повернулась от плиты с лопаточкой в руке и посмотрела на меня.

— То есть вчера ты был на работе? — поинтересовалась она, и вновь в ее голосе послышались нотки, вызванные излишком вина.

— Да, — ответил я. — Ее нашли только вечером.

Рита разглядывала меня несколько секунд, а потом покачала головой.

— Ну да, конечно, теперь все понятно, — произнесла она, но с таким видом, словно ей ничего не было понятно.

Мне стало слегка неловко. Почему Рита так смотрит? Я опустил глаза, желая убедиться, что не забыл надеть брюки. Когда я поднял взгляд, она продолжала изучать меня.

— Что-то случилось? — спросил я.

Ржа покачала головой.

— Случилось? — Она закатила глаза. — И он спрашивает, что случилось.

Она стояла, упираясь руками в бедра и нетерпеливо пристукивая ногой.

— Лучше ты скажи, что случилось, Декстер.

Я удивленно взглянул на нее.

— Э… — ответил я, подыскивая правильный ответ. — Насколько я знаю, ничего не случилось. То есть ничего из ряда вон выходящего…

Этот ответ даже мне показался чертовски неуместным, и Рита вполне со мной согласилась.

— Ну да, ничего не случилось, — произнесла она, не сводя с меня глаз и продолжая постукивать ногой, точно ожидала большего, так как сказанное мной оказалось таким неубедительным.

Я перевел взгляд на плиту. От сковородки вместо благоуханного пара поднимался дымок.

— Рита, — осторожно напомнил я, — кажется, что-то горит.

Она хлопнула глазами, а потом, когда до нее дошло, резко обернулась к плите.

— Блин, ты только посмотри! — воскликнула она, наклоняясь над сковородой с воздетой в воздух лопаточкой в руке. — А время-то… — И в ее голосе зазвучала досада. — Ну почему нельзя… никогда нет… Коди, Эстор, завтракать, сейчас же!

Рита соскребла подгоревшую яичницу, бросила на сковороду кусочек масла и вылила еще два яйца — и все это быстрыми, едва различимыми движениями.

— Дети! Сию же секунду идите есть! — крикнула она и снова взглянула на меня, а потом, помедлив, сказала: — Я просто… нам нужно…

Рита покачала головой, словно не могла вспомнить подходящие слова.

— Я не слышала, как ты вчера пришел, — объяснила она, и конец фразы прозвучал почти неразборчиво.

Я мог бы сказать, что вчера вечером она бы ничего и не услышала, даже если бы по дому под звуки волынок промаршировал шотландский полк ее величества, но понятия не имел, какого ответа ждет Рита. Да и зачем портить приятное утро, пытаясь найти разгадку? И потом, рот у меня был полон яичного желтка, а говорить с набитым ртом невежливо. Поэтому я улыбнулся, издал какой-то ободряющий звук и принялся доедать завтрак. Рита выжидающе смотрела, но тут явились Коди и Эстор, и она поспешно принялась ставить еду на стол. Утро прошло совершенно обычно, и я снова, как и при пробуждении, почувствовал слабоумный проблеск ни на чем не основанной надежды, с которой и поехал на работу.

Даже ранним утром у майамских пробок есть особенности, которых не сьпцешь в других городах. Водители в Майами, судя по всему, злее и шустрее прочих. Возможно, яркий и безжалостный солнечный свет напоминает им, что они могли бы ловить рыбку или лежать на пляже вместо того, чтобы ползти по шоссе на скучную, бессмысленную, убийственную работу, за которую платят гораздо меньше, чем они заслуживают. Но вполне вероятно, они всего лишь выплескивают избыточную энергию, которую получают, выпив невероятно крепкого местного кофе.

Какова бы ни была причина, но каждое утро воздух над трассами оказывается насыщен манией человекоубийства, и сегодняшняя поездка на работу не стала исключением. Водители сигналили, выкрикивали угрозы, делали непристойные жесты, а на пересечении с Пальметто старый «бьюик» въехал в новенький «БМВ». На обочине шла драка, и водители притормаживали, чтобы посмотреть или что-нибудь крикнуть противникам. Поэтому ушло лишних десять, минут, чтобы миновать этот хаос и добраться до работы. Впрочем, ничего страшного, учитывая то, что меня там ожидало.

Я по-прежнему чувствовал себя до абсурда бодрым и живым, поэтому не остановился выпить чашку смертоносного кофе, который мог положить конец шуму в голове, ну или мне самому, а направился прямиком к столу, где нашел Дебору — она ждала, сидя в моем кресле и являя собой воплощение Мрачного Раздумья. Ее левая рука по-прежнему висела на перевязи, но гипс утратил блеск и новизну. Дебора навалилась им на стол, опрокинув подставку для карандашей. Но нет в мире совершенства, и начало дня было таким радостным, что я ее простил.

— Доброе утро, сестренка, — весело поприветствовал я ее, но мои слова, казалось, оскорбили Дебору сильнее, чем следовало. Она поморщилась и покачала головой, словно качества сегодняшнего утра никак не относились к делу.

— Что случилось вчера вечером? — спросила она резче, чем обычно. — То же, что и с остальными?

— Ты имеешь в виду Камиллу Фигг? — уточнил я, и в ответ Дебора буквально зарычала:

— А кого еще, блин, я могу иметь в виду?! Деке, черт возьми, я должна знать — с ней случилось то же самое?

Я сел на складной стул напротив стола, решив, что с моей стороны это благородный поступок, поскольку в кресле расположилась Дебора, а стул был не очень удобен.

— Нет, я так не считаю, — ответил я, и Дебора со свистом выдохнула.

— М-м-мать… я знала, — сказала она, выпрямляясь, и взглянула на меня с огнем в глазах. — А что не совпадает?

Я поднял руку, слегка притормозив сестру, и предупредил:

— Все не слишком-то убедительно. По крайней мере детектив Худ со мной не согласен.

— Этот дебил даже пол двумя ногами не нащупает, — огрызнулась Дебора. — Что ты узнал?

— Кожа жертвы повреждена в двух местах. Поэтому на месте преступления есть кровь. Э… и тело оказалось уложено немного по-другому.

Сестра ждала, и я продолжил:

— Следы ударов тоже другие.

— В каком смысле? — спросила она.

— Удары нанесены другим орудием, — объяснил я. — Не молотком.

— А чем? Клюшкой для гольфа? Бампером «бьюика»? Чем?

— Не знаю… — помедлил я. — Каким-то предметом с выпуклой поверхностью. Может быть… — Я на секунду замолчал. Произнести это вслух было все равно что расписаться в собственной паранойе. Но Деб смотрела на меня с выражением готовности на грани раздражения, поэтому я договорил: — Может быть, бейсбольной битой.

— Так, — протянула она, сохраняя прежнее выражение.

— Э… и тело лежало не совсем так, как раньше, — повторил я.

Дебора продолжала гипнотизировать меня взглядом. Когда я замолчал, она нахмурилась.

— И все? — спросила она.

— Почти, — ответил я. — Придется подождать вскрытия, чтобы удостовериться. Но одна из ран — на голове, и я думаю, Камилла была без сознания или даже мертва, когда ей ломали кости.

— Это ничего не значит, — возразила сестра.

— Дебора, на остальных вообще не было крови. В первых двух случаях убийца очень старался не лишать жертву сознания до самого конца. Он ни разу не прорвал кожу.

— Ты не втолкуешь это капитану, — заявила она. — Весь департамент требует моей головы. Если я не докажу, что отправила за решетку нужного человека, Худ выдаст меня на расправу.

— Я ничего не могу доказать, — сказал я. — Но я знаю, что прав.

Сестра недоуменно склонила голову набок.

— Это говорит… один из твоих голосов? — осторожно спросила Дебора. — А он не может объяснить поподробнее?

Когда Дебора наконец узнала, какова моя истинная суть, я попытался объяснить ей про Темного Пассажира. Я сказал, что всякий раз, когда на меня снисходит «прозрение» насчет убийцы, на самом деле я получаю подсказку от темного духа, обитающего в моей душе. Видимо, я говорил слишком путано, поскольку Дебора до сих пор полагала, будто я впадаю в некое подобие транса и общаюсь по удаленной связи с кем-то, сидящим за Неведомой Гранью.

— Я не ясновидец, — напомнил я.

— Мне плевать, даже если придется гадать по чайным листьям, — заметила Дебора. — Пусть твой дух расскажет нам что-нибудь полезное.

Но прежде чем я успел открыть рот и произнести язвительную фразу, которая так и просилась у меня с языка, в дверях затопали здоровенные ноги, и огромная темная тень поглотила остатки приятного утра. Я обернулся и увидел перед собой во плоти Смерть Радости.

Детектив Худ, привалившись к косяку, одарил нас фирменной злобной усмешкой.

— Вы посмотрите, — сказал он, — два неудачника.

— Вы посмотрите, — огрызнулась Дебора, — говорящая жопа.

Худ, казалось, даже не обиделся.

— Допустим, но я теперь главный, детка. И я буду искать настоящего убийцу вместо того, чтобы махать ручкой по телевизору.

Дебора покраснела. Удар был подлый, но он достиг цели. Надо отдать сестре должное, она немедленно дала сдачи.

— Ты даже свой член не найдешь без поисковой группы.

— Причем большой группы не понадобится, — радостно подхватил я. Родственники должны стоять горой друг задруга.

Худ злобно взглянул на меня, и его улыбка сделалась еще шире и отвратительнее.

— А ты теперь вообще не участвуешь в расследовании, — заявил он. — Как и твоя голливудская сестричка.

— Правда? — спросил я. — Поскольку я могу доказать, что ты ошибаешься?

— Нет, — ответил он. — Потому что… — Худ помедлил, наслаждаясь, а затем медленно и с очевидным смаком выговорил: — Потому что ты теперь под вопросом.

Я собирался ответить очередной остроумной и язвительной репликой, вне зависимости от сказанного им, но слова Худа застали меня врасплох. «Под вопросом» на языке полицейских значит: «Мы считаем, ты виновен, и докажем это». В немом ужасе глядя на детектива, я оказался не в силах подобрать остроумный ответ на фразу, которая намекала, будто меня подозревают в убийстве. Особенно если ты его еще даже не совершил. Я несколько раз открыл и закрыл рот, и со стороны, наверное, это выглядело как неплохое подражание вынутому из воды окуню, но не издал ни звука. К счастью, вступилась Дебора.

— Какого хрена ты тут гонишь, Ричард? — поинтересовалась она. — Нельзя отстранять Декстера только за то, что он знает, какой ты урод.

— Ну, об этом не беспокойся, — ответил Худ. — У меня есть веская причина.

Детектив произнес это тоном счастливейшего человека на свете… но вы бы видели того, кто вошел в мой кабинет в следующую секунду.

Он словно всю жизнь ждал нужной реплики, предвещающей его появление на сцене. Я услышал ритмическое постукивание в коридоре, когда последние слова Худа еще не отзвучали в воздухе, и передо мной предстал по-настоящему счастливый человек.

Я сказал «человек», хотя на самом деле увидел лишь три четверти homo sapiens. Странное постукивание на ходу свидетельствовало об отсутствии ног, а вместо рук поблескивали одинаковые металлические клешни. Но зубы были чисто человеческие, и все они обнажились в улыбке, когда сержант Доукс, войдя, протянул Худу огромный коричневый конверт.

— Спасибо, — поблагодарил Худ. Сержант Доукс кивнул, не сводя с меня глаз. Его неестественно счастливая улыбка растянулась до ушей, и я исполнился ужаса.

— Это что такое? — спросила Дебора, но Худ просто покачал головой и открыл конверт. Он вытащил глянцевую фотографию, примерно восемь дюймов на десять, и швырнул на стол.

— Лучше ты мне скажи, что это такое, — предложил он.

Я взял снимок. Сначала я не узнал изображенного на

нем человека, потом на мгновение решил, что сошел с ума, так как подумал: «Да этот мужик похож на меня!» Я сделал вдох, чтобы успокоиться, посмотрел еще раз и утвердился во мнении: «Это я». Впрочем, картина не стала яснее.

На фотографии действительно оказался я. Декстер, полуголый, вполоборота к камере, в двух шагах от распростертого на тротуаре трупа. Я немедленно подумал: «Не помню, чтобы я оставлял там тело…» Конечно, это не делает мне чести, но, разглядывая свой обнаженный торс, я решил, что неплохо выгляжу. Прекрасный загар, пресс в отличной форме, никаких признаков жировых отложений, которые в последнее время начали возникать на талии. Значит, снимок сделали год или два назад, но, впрочем, я так и не понял, отчего Доукс так радовался.

Я пресек самолюбование и попытался сосредоточиться на самой фотографии, которая, несомненно, представляла для меня угрозу. Я не обнаружил никаких намеков на то, где и когда ее сделали, и посмотрел на Худа.

— Откуда она у тебя? — поинтересовался я.

— Узнаешь? — спросил тот.

— Никогда раньше не видел. Но, думаю, это я.

Доукс издал бульканье — должно быть, смех, — и Худ

кивнул, точно в его непрошибаемом черепе возникла какая-то мысль.

— Ты так думаешь, — повторил он.

— Да, — сказал я. — Думать — это не больно, можешь и сам попробовать.

Худ вытащил из конверта еще одну фотографию и бросил на стол.

— А как насчет вот этого? Что ты думаешь теперь?

Я посмотрел на снимок. То же место действия, что и на предыдущем, но теперь я стоял чуть дальше от тела и натягивал рубашку. В объектив попал какой-то посторонний объект, и после недолгого изучения я догадался, что это затылок Эйнджела Батисты. Он наклонялся над лежащим на земле трупом. И тут наконец у меня в голове зажегся свет.

— А! — с облегчением вздохнул я. На фотографии был не Декстер в момент бегства от чьей-то бренной оболочки, а Декстер, выполняющий свой долг, обычные будничные пустяки. Я с легкостью мог объяснить и даже доказать происходящее. Крючок сорвался. — Я помню. Два года назад, убийство в Либерти-Сити. Стреляли из автомобиля, на ходу, три трупа, было очень грязно. Я запачкал кровью рубашку.

— Ага, — подтвердил Худ, и Доукс закивал, продолжая радостно улыбаться.

— Ну что ж, бывает, — объяснил я. — Именно на такой случай я держу в сумке чистую рубашку.

Худ продолжал глазеть на меня, а я пожал плечами.

— Вот я ее и надел, — закончил я, надеясь, что он наконец поймет.

— Прекрасно, — сказал он и кивнул, точно признавая мой несомненный здравый смысл, а потом достал третью фотографию.

Я взял ее. Опять я, бесспорно я. Мое лицо в профиль. Я смотрел вдаль с выражением благородной тоски, которое, возможно, возникало незадолго до обеда. На лице виднелась легкая тень щетины, которой не было на первых снимках, а значит, третью фотографию сделали в другое время. Но поскольку все пространство снимка занимало преимущественно мое лицо, я не мог почерпнуть больше никакой информации. С другой стороны, фотографию никоим образом нельзя было использовать против меня.

Поэтому я покачал головой и положил фотографию обратно на стол.

— Красивая фотка. Скажи, детектив, ты считаешь, что некоторые бывают слишком красивы?

— Ага, — ответил Худ. — Я считаю, что некоторые бывают слишком остроумны.

И он бросил на стол последнюю фотографию.

— Ну-ка посмейся вот над этим, шутник.

Я взял снимок. Снова я, но на сей раз рядом с Камиллой Фигг. На ее лице застыло такое выражение испуганного обожания, нежности и тоски, что даже дурак вроде Худа разгадал бы его без посторонней помощи. Я рассматривал фотографию в поисках подсказок и наконец определил место действия. Снимок сделали возле Факела, где мы нашли офицера Гюнтера. Ну и что? Зачем этот тупой верзила показывает мне мои же фотографии, как бы хороши они ни были?

Я вернул снимок на стол.

— Ая и не знал, что такой фотогеничный. Можно взять их на память?

— Нет, — сказал Худ. Он склонился над столом, и от запаха немытого детектива и дешевого одеколона меня чуть не стошнило. Худ сгреб фотографии и засунул в конверт.

Когда он отстранился на несколько шагов, я снова вздохнул. Поскольку мое любопытство дошло до точки кипения, я употребил дыхание на то, чтобы заговорить.

— Красивые снимки, — подтвердил я. — Ну и что дальше?

— И что? — повторил Худ, и Доукс вновь издал нечленораздельный, но радостный звук. Слов я не разобрал, но искаженные слоги, в которых отчетливо слышалось «я тебя поймал», отнюдь не подняли мне настроение.

— И это все, что ты можешь сказать про коллекцию, которую собрала твоя подружка?

— Я женат, — возразил я. — У меня нет подружки.

— Да, теперь нет, — согласился Худ. — Она мертва. Точно кто-то подключил их с Доуксом к одной сети и

щелкнул рычажком за сценой, оба оскалились в унисон, являя собой блистательное воплощение кровожадной радости.

— Фотографии нашли в квартире Камиллы Фигг, — пояснил Худ. — И их там сотни.

Он наставил толстый, как банан, палец мне прямо между глаз.

— И на всех — ты.

Глава 20

Вполне возможно, где-то в мире дети смеются без забот, и в играх их радость ничем не омрачена. Где-то легкие ветерки колышут траву на лугах, а невинные юные парочки, держась за руки, прогуливаются в лучах солнца. Где-то на нашем грязном маленьком шарике существует хотя бы отдаленная вероятность мира, любви и счастья, обитающая в сердцах и умах добродетельных людей. Но прямо здесь и сейчас Декстер увяз в Дерьме, и любая разновидность счастья кажется издевательской небылицей, если только тебя не зовут Худ или Доукс — тогда ты живешь в лучшем из возможных миров. Посмотри, какой смешной этот Декстер. Посмотри, как он корчится, как на лбу выступает пот. Ха-ха-ха, как смешно. Посмотри, посмотри, губы у него движутся, но он ничего не может произнести, кроме нескольких бессмысленных гласных. Дрожи, Декстер. Бойся и дрожи. Ха-ха-ха, Декстер, ты такой забавный.

Я все еще пытался вспомнить хоть какой-нибудь согласный звук, но тут заговорила сестра.

— Чего ты гонишь, дубина? — спросила она, и я осознал: именно эти слова я искал. Я закрыл рот и кивнул.

Худ поднял брови, но лоб у него оказался таким низким, что они почти слились с волосами.

— Гоню? — с преувеличенным простодушием спросил он. — Я не гоню. Я расследую убийство.

— С помощью двух дурацких фотографий? — с очаровательной насмешкой уточнила Дебора.

Худ подался к ней и переспросил:

— Двух? — Он фыркнул. — Я уже сказал, их сотни. — Детектив снова ткнул в меня гигантским пальцем. — И на всех — этот хохотунчик.

— Ну и что, блин? — уточнила Дебора.

— Фотографии в рамочках висят на стенах, — безжалостно продолжал Худ. — Приклеены к холодильнику. Лежат на ночном столике. В коробках, в шкафу. В папке на крышке унитаза, — произнес он с плотоядной ухмылкой. — Сотни фоток твоего брата, детка.

Он качнулся вперед на полшага и подмигнул.

— Может быть, меня и не снимут в «Сегодня», чтобы я об этом рассказал, в отличие от некоторых неудачников, которые арестовывают не тех, кого надо, — проговорил Худ, — но теперь именно я занимаюсь расследованием. И я думаю, все эти фотки кое-что значат, и, может быть, гораздо больше, чем «кое-что». Я думаю, твой братец прикончил Камиллу, так как она собиралась признаться его очаровательной женушке, ну а он решил ей помешать. Поэтому я спрошу еще раз, вежливо и официально, — произнес он, вновь подавшись ко мне. Вонь его немытых подмышек смешалась с запахом гнилых зубов, и у меня заслезились глаза. — Ты что-нибудь можешь пояснить по поводу этих фотографий, Декстер? А также по поводу твоих отношений с Камиллой Фигт?

— Про фотографии я понятия не имел, — ответил я. — И никаких отношений с Камиллой не было, не считая того, что мы работали вместе. Я ее почти не знал.

— Да-да, — протянул Худ, продолжая смотреть мне в лицо. — И это все, что ты можешь сказать?

— Еще я могу сказать: «Пойди и почисть зубы».

Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, и они

показались мне еще дольше, так как он снова выдохнул. Но наконец Худ кивнул, медленно выпрямился и подытожил:

— Будет весело.

Его отвратительная улыбка стала шире.

— С пяти часов сегодняшнего дня ты отстранен от работы вплоть до окончания расследования. Если хочешь обжаловать это решение, свяжись с администратором отдела кадров. — Он повернулся к Доуксу и дружелюбно кивнул. Ледяной узел в моем животе стянулся прежде, чем Худ нанес последний удар. — То есть с сержантом Доуксом.

— Ну разумеется, — отозвался я. Просто идеальная расстановка сил. Оба улыбнулись, глядя на меня с искренней сердечной радостью. Покончив с улыбками и едва не расплавившись в процессе, Худ развернулся и шагнул к двери. На пороге он обернулся, ткнул пальцем в Дебору и щелкнул языком, словно спусковым крючком.

— Увидимся, неудачница, — сказал он и вышел в коридор с таким видом, точно собирался на вечеринку в честь собственного дня рождения.

Сержант Доукс все время не сводил с меня глаз, до самого финала. Он улыбнулся, бесспорно, радостнее, чем когда бы то ни было, а когда я уже подумывал запустить стулом ему в голову, снова издал свой ужасный, булькающий, безъязыкий смех и последовал за Худом.

В кабинете надолго воцарилась тишина. Притом отнюдь не мирная и созерцательная. Это была тишина, которая наступает после взрыва, когда выжившие смотрят на тела погибших и гадают, не упадет ли следующая бомба. Жуткое молчание прервала Дебора, которая наконец покачала головой и сказала:

— О Господи…

Несомненно, это подводило итог всему, поэтому я промолчал.

Дебора повторила то же самое и добавила:

— Декстер, я должна знать.

Я удивленно взглянул на сестру. Она явно не шутила, но я не мог понять, о чем речь.

— Что ты хочешь знать, Деб? — спросил я.

— Ты спал с Камиллой?

И теперь настала моя очередь сказать «О Господи».

Я был в неподдельном шоке.

— Ты тоже думаешь, будто я ее убил?!

Дебора помедлила, на долю секунды дольше положенного.

— Не-ет, — отозвалась она, но не слишком убедительно. — Но ты сам видишь, как все складывается…

— Лично с моей точки зрения, все видится так, словно ты тоже участвуешь в игре «Угробить Декстера». Какое-то безумие… я за всю жизнь не сказал Камилле и двадцати слов.

— Да, но… эти чертовы фотографии.

— И что? — спросил я. — Их делал не я. И я не понимаю, о чем, по-твоему, они могут говорить.

— Я просто хочу сказать, что для безмозглого идиота вроде Худа они значат многое, и теперь он будет крутить педали, может, в конце концов что-нибудь и прилипнет, — заявила Дебора, безжалостно смешивая метафоры. — Худ получил идеальный расклад. Женатый мужчина, завязавший служебный роман, а потом убивший подружку, чтобы жена не узнала.

— Это твое мнение? — уточнил я.

— Я просто сформулировала. Сам подумай, как оно будет выглядеть при таком раскладе. Очень правдоподобная версия.

— Совершенно неправдоподобная для всякого, кто меня знает, — возразил я. — Что за чушь… Как ты могла хоть на секунду этому поверить?

Я ощущал подлинные человеческие эмоции — страдание, гнев, боль измены. В кои-то веки я был абсолютно невиновен, но в это не верила даже моя собственная сестра.

— Деке, ну перестань, — сказала она. — Я же просто говорю…

— Ты «просто говоришь», что я по шею в дерьме, а ты не протянешь мне руку помощи?

— Перестань, — повторила Деб и, нужно отдать ей должное, неуютно вздрогнула.

— Ты хочешь знать, не буду ли я возражать, если меня арестуют? — продолжал я, поскольку тоже умею быть безжалостным. — Так как ты считаешь, будто втайне твой брат убивает коллег молотком?

— Декстер, ну, мать твою! Прости. Ладно?

Я посмотрел на нее, но Дебора, похоже, действительно раскаивалась и не лезла за наручниками, поэтому я ответил:

— Ладно.

Дебора кашлянула, на мгновение отвела глаза, потом вновь взглянула на меня.

— Значит, ты не убивал Камиллу, — сказала она и чуть более уверенно добавила: — И никогда никого не забивал молотком насмерть.

— Пока нет, — с ноткой предупреждения в голосе ответил я.

— Прекрасно, — произнесла Дебора, вскидывая здоровую руку, словно хотела приготовиться на тот случай, если я действительно попытаюсь хватить ее молотком.

— Я серьезно, — сказал я. — Зачем кому-то вообще понадобилась хотя бы одна моя фотография?

Дебора открыла рот, снова его закрыла и посмотрела на меня так, будто вспомнила что-то смешное, хотя, честное слово, смеяться было не над чем.

— Ты действительно не понимаешь? — спросила она.

— Что я должен понимать, Деб? Давай не тяни.

Она по-прежнему, казалось, думала о чем-то забавном. Но потом покачала головой и проговорила:

— Так. Ты не понимаешь. Блин.

Дебора вдруг улыбнулась.

— Не сестре, конечно, об этом говорить, но… — Она пожала плечами. — Ты красивый мужчина, Декстер.

— Спасибо, ты тоже ничего себе, — сказал я. — И что дальше?

— Декстер, Господи, не будь таким тупицей! — потребовала она. — Камилла в тебя влюбилась, придурок!

— В меня? — спросил я. — Влюбилась? То есть… в романтическом смысле?

— Да, дурак, причем давным-давно, и все знали!

— Все, кроме меня.

— Ну… да, — признала она, пожав плечами. — Хотя, судя по фотографиям, это больше похоже на полное помешательство.

Я покачал головой, пытаясь отогнать эту идею. Конечно, я и не утверждаю, будто способен понять клинически безумное человечество, но тут уж кто-то хватил через край.

— Что за бред, — сказал я, — ведь я женат.

Видимо, я сказал что-то смешное. Во всяком случае,

так решила Дебора, поскольку сдавленно фыркнула.

— Да, да, но женатый мужчина вовсе не становится уродом. По крайней мере не сразу, — заметила она.

Я подумал о Камилле и о том, как она вела себя со мной. Совсем недавно во время работы на месте преступления, где нашли тело Понтера, она меня сфотографировала, а потом, когда я на нее посмотрел, забормотала что-то невнятное и бессвязное про вспышку. Не исключено, бедняжка теряла способность изъясняться полными предложениями лишь при мне. И Камилла действительно краснела всякий раз, оказываясь рядом, и, если вспомнить, она в пьяном угаре полезла целоваться на мальчишнике, но в результате вырубилась и рухнула к моим ногам. Означало ли все это тайную любовь к бедному старому Декстеру? И если да, то каким образом любовь привела Камиллу к гибели?

Я всегда гордился талантом видеть вещи такими, как они есть, без сотен эмоциональных фильтров, которые люди ставят между собой и фактами. Для начала я сделал сознательное усилие и очистил после Худа воздух в комнате, в прямом и в переносном смысле. Факт номер один: Камилла мертва. Факт номер два: ее убили весьма необычным способом, и это гораздо важнее, чем факт номер один, поскольку кто-то подражал убийце Гюнтера и Клейна. Но с какой целью?

Во-первых, чтобы выставить Дебору в невыгодном свете. Но ее недоброжелатели либо сидели за решеткой, либо занимались расследованием убийства. Во-вторых, я тоже предстал в невыгодном свете, и это, похоже, существеннее. Свидетель мне пригрозил — и вот Камиллу нашли убитой, а я — главный подозреваемый.

Но как он мог узнать, что у Камиллы есть мои фотографии? В памяти мелькнуло туманное воспоминание, обрывок офисной сплетни…

Я взглянул на Дебору. Она смотрела на меня, приподняв одну бровь, точно боялась, как бы я не свалился со стула.

— Ты слышала, что у Камиллы был парень?

— Слышала, — подтвердила она. — Думаешь, это сделал он?

— Да.

— Но зачем?

— Потому что увидел ее фотогалерею.

Дебора явно сомневалась. Она покачала головой.

— И что? Он убил Камиллу просто из ревности?

— Нет, — ответил я. — Он убил ее, чтобы подставить меня.

Дебора несколько секунд не отводила взгляда, и ее лицо ясно говорило: она не может решить — то ли врезать мне, то ли вызвать врачей. Наконец она моргнула, сделала глубокий вдох и произнесла с поддельным спокойствием:

— Так, Декстер. Новый бойфренд Камиллы убил ее, чтобы подставить тебя. Конечно, почему бы и нет. Пусть даже это совершенно невероятно…

— Разумеется, невероятно, Деб. Именно поэтому здесь есть некий смысл.

— Чертовски логично, Деке, — сказала она. — И какой же псих убил Камиллу в надежде, что ты влипнешь в дерьмо?

Неприятный вопрос. Я-то знал какой. Свидетель предупредил, что приближается, и действительно приблизился. Он наблюдал за мной на месте преступления и щелкал фотоаппаратом. А потом убил Камиллу Фигг, чтобы добраться до меня. Он совершил по-настоящему злое деяние — убил невинного человека лишь затем, чтобы устроить мне неприятности, и я бы не отказался сделать паузу и поразмыслить над безмерными глубинами бессердечия и вероломства, открывшимися моему взору. Но времени на раздумья не было, а точнее, размышления о моральном несовершенстве лучше оставить порядочным людям.

Главной проблемой, причем весьма серьезной, стало поведать Деборе о травле, которая началась, поскольку кто-то застукал меня на месте преступления. Дебора знала, какое чудовище представляет собой ее брат, но слушать о человекоубийственных хобби, сидя в полицейском участке, — совсем другое дело. И потом, я действительно не решался откровенничать о своих Темных Развлечениях даже с Деб. Тем не менее я не видел другого способа объясниться.

Поэтому, не погружаясь в неприятные подробности, я рассказал, как некий помешанный блогер увидел меня за работой и принял происходящее близко к сердцу. Пока я, запинаясь, излагал повесть бедствий, Дебора сохраняла бесстрастное лицо, как и подобает копу, и не произнесла ни слова. Когда я закончил, она некоторое время сидела молча, словно ожидала большего.

— Кто это был, — наконец сказала она. Я растерялся, поскольку вопрос прозвучал скорее как утверждение.

— Не знаю, — ответил я. — Если бы я знал, мы бы его нашли.

Сестра нетерпеливо покачала головой.

— Жертва, — пояснила она. — Парень, которого ты обрабатывал. Кто это был?

Я хлопнул глазами, не в силах понять, почему Дебора отвлекается на несущественные мелочи, в то время как на шее брата уже наполовину затянулась удавка. Сестра, казалось, расценивала мое хобби как нечто жалкое и безвкусное, она прямо вот так и сказала — «жертва», «обрабатывал» — ровным голосом, как типичный коп, и мне это не понравилось. Но Дебора продолжала на меня смотреть, и я понял: объяснить, что она не права, будет гораздо труднее, чем просто ответить на вопрос.

— Стивен Валентайн. Педофил. Насиловал и душил маленьких мальчиков.

Она не отводила взгляда, и я добавил:

— Э… как минимум троих.

Дебора кивнула:

— Я его помню. Мы притягивали Валентайна дважды, но так ничего и не сошлось.

Морщинки наполовину сбежали с ее лба, и я вдруг понял, отчего сестра непременно хотела знать, кто оказался моим товарищем по играм. Дебора желала удостовериться, что я следую правилам, установленным Гарри, нашим отцом-полубогом. Наконец она удовлетворилась. Дебора знала, что Валентайн получил по заслугам, и согласилась с неортодоксальным правосудием Декстера. Я посмотрел на сестру с подлинной любовью. Она, несомненно, прошла долгий путь с тех пор, как впервые узнала, кто я такой, и сумела побороть желание запрятать меня за решетку.

— Так, — сказала Деб, прерывая мои ласковые грезы, прежде чем я успел запеть «Сердца и цветы». — Значит, он тебя видел и теперь хочет достать.

— Да, — подтвердил я.

Дебора кивнула. Она продолжала на меня смотреть, поджав губы и покачивая головой, как на сломанную вещицу, которую она никак не может починить.

— Ну и что мы будем делать? — поинтересовался я, устав сидеть под пристальным взглядом.

— Мы мало что можем, по крайней мере официально, — начала она. — Если я попытаюсь что-нибудь предпринять сама, меня отстранят от работы, а если попросить кого-нибудь кулуарно, никто не согласится, так как под следствием мой брат…

— Между прочим, я тут ни при чем, — заметил я, слегка раздраженный ее манерой изложения.

— Да, да. — Дебора отмахнулась. — Если ты действительно невиновен…

— Дебора!

— Да, прости, я хотела сказать: поскольку ты действительно невиновен, — поправилась она. — В любом случае Худ — безмозглый мешок дерьма, который ничего не сумеет доказать, даже если ты виноват.

— И куда приведет эта дорожка? — поинтересовался я. — Куда-нибудь подальше от меня?

— Послушай, — сказала Дебора, — через пару дней, когда Худ зайдет в тупик, мы начнем искать нашего приятеля. А сейчас постарайся просто не волноваться из-за ерунды. Нам не о чем беспокоиться. У них ничего нет против тебя.

— Ода.

— Не нервничай, — уверенно сказала сестра. — Хуже уже не будет.

Глава 21

Всякий, кто способен чему-либо научиться в жизни, быстро поймет: когда кто-то в чем-то абсолютно уверен, непременно окажется, что он почти наверняка ошибается. И случай с Деборой не стал исключением. Моя сестра — отличный детектив и классный стрелок, я уверен, у нее есть и другие достойные похвалы качества, но если Деб однажды придется зарабатывать на хлеб гаданием, она умрет с голоду. Ободряющие слова «Хуже уже не будет» не успели отзвучать в моих ушах, а я убедился, как еще далеко до дна.

Собственно, и так все было не фонтан: до конца рабочего дня коллеги избегали встреч со мной. Это оказалось тяжелее, чем я думал, и породило несколько классических комедийных сцен, когда коллеги старались удрать, добросовестно делая вид, будто не замечают меня. Отчего-то, впрочем, я не сумел в полной мере оценить комический эффект и без шести минут пять чувствовал себя таким усталым, что решил, плюхнувшись в кресло, понаблюдать, как часы отсчитывают последние мгновения моей карьеры — и, возможно, свободы.

Услышав шум в лаборатории, я обернулся и увидел вошедшего Винса Мацуоку, который застыл как вкопанный.

— О, — промямлил он. — Я забыл… э…

Он развернулся и выбежал. Разумеется, Вине забыл, что я могу быть еще здесь и в таком случае ему придется что-нибудь сказать коллеге, который находится под подозрением в убийстве другого коллеги. Для такого человека, как Вине, обязанность оказалась слишком неприятная.

Я тяжело вздохнул и задумался: неужели именно так все и закончится? Декстер, ложно обвиненный каким-то безмозглым громилой, изгнанный из круга соратников, преследуемый компьютерным нытиком, который не сумел пробиться даже в низшую бейсбольную лигу… Какая постыдная и печальная несправедливость — во мне, похоже, наблюдается несомненный прогресс.

Часы тикали. Без двух минут пять. Я уже имел право собрать вещи и пойти домой. Я потянулся за лэптопом, но едва взялся за него, чтобы закрыть, в мозг закралась маленькая нехорошая мыслишка, и я зашел в электронную почту Мысль была недостаточно внятная, чтобы назвать ее подозрением, но какой-то тихий нежный голос шептал: раз уж Свидетель прислал письмо, когда я нашел в маленьком убогом домике обработанный по-декстеровски труп, то, может бьггь, теперь, когда погибла Камилла…

Открыв входящие, я убедился: «может быть» превратилось в уверенность. Я увидел заголовок последнего письма, который гласил: «Если ты это читаешь, значит, еще не за решеткой».

Ни секунды не сомневаясь, кто автор, я открыл письмо.

По крайней мере пока не за решеткой. Но не беспокойся, если тебе и дальше будет так везти, скоро ты там окажешься, и это даже лучше, чем то, что я задумал. Мне недостаточно загнать тебя в угол. Я хочу, чтобы люди знали, кто ты такой. А потом… ну, сам видишь, я могу многое. Получается все лучше и лучше, и я — на шаг впереди.

Она действительно тебя любила — ты же видел фотографии? Они были повсюду. Это какая-то болезнь, помешательство. Она впустила меня в квартиру, кажется, после второго свидания — приличная женщина так не поступила бы. Увидев твое лицо на всех стенах, я понял, что должен сделать, — и сделал.

Вероятно, я немного поторопился. Или, может, мне просто нравится процесс, не знаю. Забавно, правда? Пытаясь от тебя избавиться, я приобретаю твои черты. Так или иначе, все сложилось слишком идеально для простого совпадения, поэтому я это совершил и не жалею. Я только начал. Если ты полагаешь, будто сумеешь меня остановить, подумай еще раз. Ведь ты не знаешь обо мне ничего, кроме того, что я поступаю, как ты. И я приду за тобой, а ты даже не догадываешься когда. Ты только знаешь, что это будет скоро.

Приятного дня!

С одной стороны, я с радостью убедился, что у меня не параноидальный бред. Камиллу убил действительно мой Свидетель с целью добраться до меня. С другой стороны, Камилла погибла, а у Декстера неприятностей стало больше, чем когда бы то ни было.

И конечно, я загрустил еще сильнее исключительно потому, что Дебора утверждала обратное.

Я отправился домой, онемевший от горя, мечтая лишь о малой толике тихого утешения от любящей семьи. Когда я приехал, Рита уже ждала меня у входной двери, но отнюдь не для теплого приема.

— Сукин ты сын, я так и знала! — прошипела она в знак приветствия, и это оказалось столь же неожиданно, как если бы она запустила мне в голову кушеткой.

И на этом сюрпризы не закончились.

— Декстер, черт возьми, как ты мог? — яростно прорычала Рита, стиснув кулаки, с выражением справедливого гнева на лице. Я хорошо знал, что виноват во многих ситуациях, которые не понравились бы даже Рите, но в последнее время буквально все вокруг обвиняли меня в чем попало — в том, чего я не делал и о чем никогда даже не думал. Поэтому мой в обычное время стремительный разум не смог придумать быстрого, остроумного ответа, которыми я по праву славлюсь. Вместо этого я просто уставился на Риту и выдавил:

— Я?.. Как… что я сделал?

Фраза звучала непростительно глупо, и Рита немедленно воспользовалась этим. Она врезала кулаком мне в плечо, прямо в мягкую середину — излюбленная мишень Деборы — и сказала:

— Ах ты, ублюдок, я так и знала!

Я перевел взгляд на кушетку. Коди и Эстор были совершенно загипнотизированы происходящим в игре, а Лили-Энн сидела в манеже рядом с ними, радостно наблюдая, как они убивают монстров. Они еще не слышали нехороших слов Риты, но если продолжать в том же духе, даже зачарованные компьютером дети очнутся и оценят происходящее. Я схватил Риту за руку прежде, чем она успела ударить меня еще раз, и спросил:

— Рита, ради Бога, что я такого сделал?

Она выдернула руку.

— Ублюдок, — повторила она. — Ты, блин, сам прекрасно знаешь, что ты сделал. Ты спал с этой квашней, чтоб тебе провалиться!

Мы нередко переживаем события, в которых не видим никакого смысла, словно какой-то всемогущий режиссер вырезал нас из привычной киноленты нашей повседневной жизни и наугад перенес в фильм совершенно иного жанра, повествующий о другом времени или о другой стране, а иногда действие разворачивается даже в мультфильме. Ты оглядываешься и понимаешь: язык тебе незнаком, а происходящее никак не связано с твоими представлениями о реальности.

Именно такая минута настала теперь. Мягкая, преданная Декстеру Рита, которая никогда не теряла терпения и никогда, никогда, никогда не сквернословила, вдруг принялась делать то и другое одновременно, притом в адрес своего в кои-то веки ни в чем не виноватого мужа.

Но хотя я понятия не имел, в каком фильме нахожусь, у меня сложилось впечатление, что пора произнести свою реплику. Я знал: необходимо быстро вернуть контроль над ситуацией.

— Рита, — произнес я как можно спокойнее, — я не понимаю…

— Пошел ты… не понимаешь! — заявила она, топая ногой и снова занося кулак для удара. Эстор подняла голову и посмотрела на нас — в игре наступила очередь Коди. Я снова взял Риту за руку и потянул прочь.

— Пойдем, — предложил я. — Давай поговорим на кухне.

— Я не собираюсь… — начала она, но я повысил голос:

— Не при детях.

Она виновато взглянула на них и пошла за мной через гостиную на кухню.

— Так, — сказал я, придвигая стул и садясь за знакомый стол. — Пожалуйста, объясни мне, какого черта, но, пожалуйста, выражайся ясно, доступно и теми словами, которые не запрещены в штате Кентукки.

Рита стояла по ту сторону стола, скрестив руки на груди, и гневно смотрела на меня с прежним выражением праведной ярости.

— Как ты, блин, хорошо врешь, — проговорила она сквозь зубы. — Я даже теперь готова тебе поверить. Сукин сын!

Я действительно хорошо вру; Декстер — это спокойствие и ледяное самообладание, и избранный способ поведения неизменно ему помогал. Но сейчас я чувствовал, как спокойствие и самообладание превращаются в теплую Лужицу разочарования. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох в попытке вернуть своему внутреннему миру более приятную температуру.

— Рита… — начал я, открывая глаза и устремляя на нее взгляд, полный очень правдоподобного страдальческого долготерпения. — Давай на минутку сделаем вид, будто я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Даже и не пытайся, ублюдок…

Я поднял руку.

— Не обязательно напоминать, что я ублюдок. Я это помню. Вопрос заключается в другом. Почему я ублюдок? Итак?

Рита продолжала смотреть на меня, постукивая ногой цо полу. Потом она опустила руки и вздохнула.

— Ну ладно, — сказала она. — Я тебе подыграю, сволочь такая! — Будь ее палец заряжен, я упал бы замертво на месте. — Ты крутил роман с той сучкой с работы. Мне позвонил детектив! — объявила Рита, словно звонок детектива доказывал все и не оставлял сомнений. — Он спросил, знаю ли я что-нибудь про нее и про ваши отношения… и, может быть, есть еще фотографии? А потом в новостях сказали, что ее убили, и, Господи, Декстер, это ты ее убил, чтобы я не узнала?

Я почти уверен, часть мозговых клеток у меня продолжала работать, поскольку я не забыл, что нужно дышать. Но более сложные функции, судя по всему, полностью отключились; обрывки мыслей проносились в сознании, но не складывались ни в одно связное высказывание. Я сделал еще вдох и выдох и смутно догадался: прошло уже некоторое время, а неприятная тишина тянется слишком долго, но, честное слово, я никак не мог собрать воедино разлетающиеся фрагменты и произнести настоящее предложение. Медленно и болезненно колесо повернулось, и наконец отдельные слова стали обретать смысл — ублюдок, убил, детектив… после третьего слова из хаоса галопирующих нейронов выплыла картинка целиком и заслонила собой круговорот недомыслей. Ухмыляющаяся, тупая рожа человекообразной обезьяны с низким лбом и злобной усмешкой. И мне удалось выговорить фразу, которая хоть что-то значила:

— Худ. Он тебе звонил?

— По-моему, я имею право знать, что мой муж кого-то убил, — заметила Рита. — И что он мне изменял, — добавила она так, словно на убийство она еще закрыла бы глаза, но измену считала непростительным преступлением. Насколько я понимал, Рита расставляла человеческие приоритета в неправильном порядке, но сейчас оказалось не лучшее время для сравнительного обсуждения этических концепций.

— Рита, — произнес я по мере сил спокойно и властно. — Я почти не знал ту женщину. Камиллу.

— Не ври! — отрезала Рита. — Ричард… детектив сказал, что у нее везде были твои фотографии.

— Да, а у Эстор везде фотографии «Джонас бразерс», — заметил я. Рите почему-то не понравился этот аргумент, при всех его достоинствах.

— Эстор всего одиннадцать, — ядовито ответила она, точно моя попытка оправдаться сама по себе являлась верхом подлости и она ни за что не позволила бы преступнику вывернуться с помощью такой низкой уловки. — И она не шляется по ночам к «Джонас бразерс»!

— Мы с Камиллой вместе работали, — объяснил я, надеясь наконец рассеять пелену безрассудства. — Иногда нам приходилось задерживаться допоздна. На людях. Буквально в толпе других копов.

— И у них тоже есть твои фотографии? — поинтересовалась Рита. — В папке на крышке унитаза? Я тебя умоляю. Ты, кажется, недооцениваешь мой ум.

Я очень хотел сказать, что, прежде чем недооценить ум, его нужно найти, но иногда приходится жертвовать остроумной репликой ради высшей цели, и сейчас наступило именно такое время.

— Рита, — проговорил я, — Камилла меня фотографировала.

Я протянул обе руки ладонями вверх в знак того, что я достаточно мужественен, чтобы признать неприятный факт.

— Много раз, да. Дебора говорит, Камилла влюбилась. Я ничего не могу тут поделать. — Я вздохнул и покачал головой, словно давая Рите возможность осознать всю тяжесть мировой несправедливости, которая покоилась на моих широких плечах. — Но я никогда тебе не изменял. Ни с Камиллой, ни с кем бы то ни было.

Я увидел на Ритином лице первый маленький проблеск сомнения — я действительно хорошо умею подражать человеческим чувствам и на сей раз вдобавок сказал нечто, очень близкое к действительности. Я по-настоящему Вжился в Роль, и Рита поверила, что я искренен.

— Не ври, — повторила она, но далеко не так уверенно. — Сколько раз ты просто уходил из дома вечером под каким-нибудь дурацким предлогом насчет работы. Точно я обязана была тебе поверить… — Она покачала головой и снова вспыхнула. — К черту! Я знала, так и будет. Я так и знала, потому что… И теперь ты ее убил?

Настал очень неприятный момент, еще хуже, чем в ту минуту, когда прозвучали первые обвинения. В упомянутые ею вечера я действительно кое-чем занимался, но не совсем романом и уж точно не с участием Камиллы, — я тихонько предавался своему хобби, относительно невинному, особенно в нынешнем контексте. Но я не мог в этом признаться и, конечно, не сумел бы предъявить доказательства — по крайней мере я на это надеялся, поскольку каждый раз тщательно наводил порядок. Хуже всего, впрочем, было осознать, что она все-таки замечала, когда я «незаметно» выскальзывал из дома, и таким образом получалось, что я даже в собственных глазах выставил себя полным идиотом.

Но выжить — почти всегда значит извлечь максимум из скверной ситуации; если нужно призвать на помощь вдохновение, я обычно не прочь — тем более, как правило, не бывал обременен желанием говорить правду. Поэтому, набрав воздуха в легкие, я предоставил своему мощному уму выводить меня из чащи.

— И поэтому ты уходил из дома по ночам? — уточнила она. — Зачем?

— Э… — вздохнул я, изображая легкое замешательство. — Иногда мне приходит в голову идея. Какая-нибудь… такая. Которая может помочь следствию.

— Да ладно, — прервала меня Рита, — я не верю. Я не настолько наивна…

— Рита, черт возьми, ты точно так же помешана на своей работе, — заметил я. — В последнее время ты работаешь ночами и… Рита, я-то думал, хоть ты меня поймешь.

— Я не удираю из дома ночью, чтобы пойти на работу, — возразила она.

— Тебе и не нужно, — согласился я и почувствовал, как набираю обороты. — Ты можешь делать свое дело в уме или на листке бумаги. А мне нужно лабораторное оборудование.

— Да, но… — И в глазах Риты я увидел растущее сомнение. — Я просто подумала, что… знаешь, это не очень правдоподобно.

— Гораздо правдоподобнее, будто я изменял такой красавице, как ты, с серой мышкой Камиллой Фигг? — спросил я. Конечно, нельзя плохо отзываться о мертвых — ты рискуешь получить божественное возмездие. Но словно в доказательство того, что Бога нет, я помянул недобрым словом покойную Камиллу, и ни одна молния не пронизала потолок и не превратила Декстера в жаркое. Выражение Ритиного лица слегка смягчилось.

— Но я не… — начала она и, к моему великому облегчению, заговорила как всегда — вереницей неполных предложений. — Поскольку Ричард сказал… и ты никогда… столько раз… — Она моргнула и помахала рукой в воздухе. — Как это может быть… а фотографии?..

— Я понимаю, дело выглядит скверно, — признал я в приливе чудесного вдохновения, к которому имеет наглость прибегать только пустая, злобная, бездушная пародия на человека — иными словами, Декстер. — Оно выглядит очень скверно в глазах детектива Худа… то есть Ричарда, — сказал я и грустно покачал головой, показывая, что заметил, как она назвала врага по имени. — Настолько скверно, что у меня большие неприятности. Честно говоря, я думал, ты — единственный человек, который будет на моей стороне, и я смогу на тебя положиться. Мне действительно нужна поддержка.

Это был безупречно рассчитанный удар, удар под дых, и Рита точно задохнулась — она рухнула на стул, словно надувная кукла, из которой разом выпустили воздух.

— Но… — прошептала она. — Я даже не… аон сказал… ну, он же детектив.

— Очень плохой детектив, — заметил я. — Он бьет подозреваемых, чтобы заставить их говорить. И терпеть меня не может.

— Но если ты не сделал ничего… — опять начала Рита, в последний раз пытаясь убедить себя в моей виновности.

— Ложные обвинения бывали и раньше, — устало произнес я. — В конце концов, мы живем в Майами.

Рита медленно покачала головой.

— Но он был так уверен… почему?.. В смысле, если ты не виноват…

Бывает момент, когда повторение аргументов начинает звучать как попытка оправдания. Я хорошо это знал благодаря многолетнему просмотру сериалов и почти не сомневался, что достиг критической точки. К счастью, я много раз видел по телевизору эту самую ситуацию, поэтому прекрасно ориентировался в ней. Я уперся обеими руками в стол и резко поднялся.

— Рита, — сказал я с внушительным достоинством в голосе, — я твой муж и люблю только тебя. Если ты не веришь мне теперь, когда я так нуждаюсь в тебе… значит, пускай детектив Худ отправляет меня в тюрьму.

Я говорил очень искренне, с таким убеждением и пафосом, что сам чуть не поверил.

Я выпустил последний патрон и попал в яблочко. Рита прикусила губу, покачала головой и сказала:

— Но все эти вечера, когда ты… и фотографии… а потом Камиллу убили… — По ее лицу пробежала последняя тень сомнения, и я решил, что потерпел фиаско, но Рита крепко зажмурилась, вновь прикусив губу, и стало ясно — я победил. — Декстер, что будет, если ему поверят?

Она открыла глаза. По щеке покатилась слеза, но Рита смахнула ее пальцем и поджала губы.

— Вот ублюдок, — прошептала она, и я с облегчением понял: она уже имеет в виду не меня. — А ведь он должен… Но нельзя же так просто… — Рита хлопнула ладонью по столу. — Мы ему не позволим, — заявила она, встала, обежала вокруг стола и уткнулась в мое плечо. — Ох, Декстер, — проговорила она. — Прости, если… ты, наверное, так…

Рита шмыгнула носом и отстранилась на длину руки.

— Но должен же ты понять, — начала она оправдываться. — Это было… и… уже некоторое время. И потом, ты вел себя… ну, вроде как… — Рита медленно покачала головой. — Ну, ты понимаешь.

Я ничего не понимал и не находил никаких подсказок.

— Я подумала… так как в последнее время иногда казалось, что… не знаю… и дело не только в новом доме, — продолжала она. — Все, вместе взятое… — Она снова покачала головой, теперь быстрее. — Столько вечеров, когда ты… ну, именно так… ведут себя мужчины. Когда они… А мне приходится с детьми… и я могу только…

Рита отвернулась и снова сложила руки на груди, прикусив костяшку пальца. Она сжала зубы, и по ее щеке опять покатилась слеза.

— О Господи, Декстер, мне так-

Должно быть, я действительно становлюсь все более человечным, медленно, но верно, поскольку на меня вдруг снизошло озарение, пока я смотрел, как Рита сутулится и роняет слезы на пол.

— И поэтому ты стала пить столько вина, — сказал я.

Она, вскинув голову, обернулась, и я увидел, как напряглись мышцы у нее на челюсти. Рита еще сильнее вгрызлась в свой бедный беззащитный палец.

— Ты думала, будто я удираю из дома к любовнице…

— Я даже не могла… — начала она, но потом поняла, что жует собственный палец, и вынула его изо рта. — Я просто хотела… потому что… а что еще я могла сделать? Когда ты такой… ну, иногда… — Рита сделала глубокий вдох и подошла ближе. — Я не знала, что еще… и чувствовала себя такой… беспомощной. Это чувство, которое… А потом я подумала, что, наверное, дело во мне… после рождения ребенка… ты как будто никогда…

Она энергично покачала головой.

— Я просто дура. Пожалуйста, Декстер, прости меня.

Рита прижалась лбом к моей груди и всхлипнула, а я понял: настала очередь произнести мою реплику.

— И ты меня прости, — сказал я, обнимая ее.

Она подняла голову и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Я дура, — повторила она. — Нужно было догадаться… потому что ведь мы с тобой, Декстер… и это самое главное. То есть я так считала. Мне казалось, и вдруг… — Рита неожиданно выпрямилась и крепко схватила меня за плечи. — Ты не спал с ней? Честное слово?

— Честное слово, — сказал я с огромным облегчением, наконец услышав фразу, за которой стояла связная мысль, на которую я мог отреагировать.

— О Господи… — Рита уткнулась лицом мне в плечо и минуты две издавала хлюпающие звуки.

Исходя из моих знаний человеческой правды, наверное, следовало почувствовать угрызения совести за столь откровенное манипулирование Ритой. Или, еще лучше, повернуться к камере и с улыбкой злобной радости раскрыть свою истинную подлую натуру. Но камеры не было, и я, в конце концов, манипулировал Ритой, говоря только правду. По большей части. Поэтому я продолжал держать ее в объятиях, а она мочила мою рубашку слезами, соплями и еще бог весть чем.

— О Господи… — выговорила она наконец, поднимая голову. — Иногда я бываю такой дурой…

Я не спешил разуверять Риту. Она покачала головой и вытерла лицо рукавом.

— Я не должна была в тебе сомневаться, — произнесла она, пристально глядя на меня. — Я чувствую себя такой… а ты, наверное, совсем… Боже мой, даже не могу начать… Декстер, прости, пожалуйста… вот ублюдок. Тебе нужен адвокат.

— Что? — переспросил я, стремительно щелкая переключателями, в попытке угнаться за бешено скачущей мыслью. Видимо, предстояло иметь дело с пугающе новой идеей. — Зачем мне адвокат?

— Не будь таким наивным, Декстер, — ответила Рита. Она шмыгнула носом и начала рассеянно вытирать мое плечо, промокшее насквозь. — Если Рич… то есть детектив Худ, — оговорилась она, на мгновение покраснев, — если он попытается доказать, будто ты убил Камиллу, нам понадобится лучший консультант… кстати, Карлин, с нашей работы. Она говорит, ее зять… в любом случае первая консультация почти всегда бесплатная, поэтому не придется… конечно, деньги не важны… так я спрошу завтра, — сказала она, и, видимо, вопрос был решен, так как Рита снова испытующе взглянула на меня, переводя взгляд справа налево. Видимо, ни там, ни тут она не нашла искомого, поскольку через несколько секунд позвала: — Декстер?

— Я здесь, — ответил я.

— Нам действительно нужно поговорить.

Я моргнул — должно быть, с такого близкого расстояния это ее напугало, потому что Рита тоже моргнула в ответ.

— Да, конечно, но… но о чем? — поинтересовался я.

Она коснулась моей щеки, так плотно прижав руку, словно пыталась унять течь. Потом вздохнула, улыбнулась, убрала ладонь и сказала:

— Иногда ты бываешь… как все мужики.

Трудно было не согласиться, поскольку я понятия не имел, к чему она клонит.

Я пустил пробный шар.

— Спасибо.

Рита покачала головой.

— Нам нужно поговорить, — повторила она. — Вовсе не обязательно про… потому что все куда-то покатилось… и, наверное, это моя вина, — закончила она. Опять-таки оказалось очень трудно спорить, поскольку я не понял, что привело к такому выводу.

— Ну что ж, — ответил я в крайнем замешательстве. — Я всегда рад с тобой пообщаться.

— Если бы я только тебе сказала… — печально начала Рита. — Ведь я должна была понять, что ты не… еще несколько недель назад я должна была что-нибудь сказать!

— Хм, — отозвался я. — Но до сегодняшнего дня мы ничего не знали.

Рита коротко и раздраженно мотнула головой.

— Речь не об этом, — возразила она, и я почувствовал облегчение, хотя и не знал, о чем, собственно, речь. — Я имею в виду, что должна была… — Она сделала глубокий вдох и слегка тряхнула меня за плечи, — Ты очень, очень… то есть почему я не догадалась, что ты просто занят и много работаешь… но ты же видишь, как ситуация выглядит со стороны, потому что… а потом он позвонил, и все сложилось… если бы мы с тобой чаще общались…

— Ну ладно, — кивнул я. Соглашаться оказалось проще, чем вникать.

Видимо, я дал правильный ответ, поскольку Рита тепло улыбнулась и прижалась ко мне.

— Мы прорвемся. Обещаю тебе.

А потом — самое странное — она легонько отстранилась и спросила:

— Ты не забыл, что в выходные большой поход? С Кода и бойскаутами?

Я не то чтобы позабыл, я просто ни разу не вспомнил о походе, пока разыгрывал драматическую сцену домашних страстей. Пришлось сделать паузу в попытке угнаться за Ритой.

— Нет, — наконец ответил я. — Не забыл.

— Прекрасно, — заметила она, вновь кладя голову мне на грудь. — Потому что, по-моему, он действительно очень хочет поехать… и ты тоже проведешь свободное время с пользой.

Рассеянно похлопывая Риту по спине, я изо всех сил пытался смириться с этой мыслью. Благодаря неандертальцу Худу и убийце-подражателю у меня и в самом деле образовалось свободное время, хотел я того или нет.

Глава 22

На следующий день была пятница, и, повинуясь исключительно рефлексу, я выбрался из постели в семь часов. Но как только сознание ожило, вернулась и неприятная реальность: я вспомнил, что идти мне некуда и вставать незачем; я отстранен от работы, пока человек, который не питает ко мне любви, будет расследовать дело, где я фигурирую как подозреваемый в убийстве женщины, с которой не спал и кого даже не убивал, и единственная возможность опротестовать решение — это подать апелляцию через сержанта Доукса, откровенно меня ненавидевшего. Почти идеальная ловушка, куда, к нашему большому удовольствию, обычно попадают злодеи в комиксах, но, с моей точки зрения, абсолютно несправедливо ловить в нее Блистательного Декстера. Конечно, и у меня есть небольшие недостатки, но, ей-богу… почему именно я?

Я попытался найти светлую сторону. К счастью, Худ не потянуд за ниточки, чтобы задержать мою зарплату. Она бы пригодилась, если бы Рита действительно купила новый дом, — нашлось бы применение каждому центу. Сидя дома, я экономил деньги, поскольку не тратил горючее и не покупал ленч. Вот повезло. На самом деле, если хорошенько подумать, я словно получил внеочередной отпуск, с той разницей, что он имел шансы закончиться тюрьмой или могилой. Или тем и другим.

Итак, я оказался отстранен от работы и, похоже, весьма немногое мог сделать, а потому не видел никаких причин выскакивать из постели и волноваться. Будь я логичным и разумным созданием — а именно таким я, как правило, себя и считаю, — я бы убедился, что даже у этой злополучной ситуации есть приятная оборотная сторона: не нужно рано вставать! И тогда бы я снова заснул. Но тут же понял, что этого не получится: при первом же воспоминании о вчерашних происшествиях сон с испуганным воплем покинул меня. И хотя я несколько минут лежал, хмурясь и угрожая, он так и не вернулся.

Итак, я упрямо оставался в постели и прислушивался к утренним звукам в доме. Они были такими же, как всегда, даже летом, когда никто не собирался в школу. Детей мы записали в ту же группу дневного пребывания, куда они ходили после уроков во время школьных занятий, а Риту ждала работа, поэтому утренняя программа не изменилась. Я сльпнал, как Рита возится на кухне, и плывущие по коридору запахи подсказали: она готовит яичницу с сыром и тосты с корицей. Она дважды позвала Коди и Эстор завтракать, прежде чем я наконец признал, что не засну, и плюхнулся на свое место за кухонным столом, когда Коди доедал завтрак. Лили-Энн, сидя на высоком стульчике, создавала превосходную роспись яблочным соусом на подносе и на собственном лице. Эстор сидела, скрестив руки, и не столько ела, сколько злобно хмурилась.

— Доброе утро, Декстер, — сказала Рита, ставя передо мной кружку с кофе. — Коди попросил добавки, поэтому пришлось приготовить… Эстор, детка, надо съесть хоть что-нибудь. — Она быстро повернулась к плите и принялась выливать яйца на сковороду.

— Я не могу есть, — прошипела Эстор, — еда застревает в скобках.

Она вложила в это слово столько яду, что хватило бы убить слона, и продемонстрировала нам яркие серебристые полоски, чтобы мы содрогнулись при виде столь чудовищного уродства.

— И все-таки придется поесть, — настаивала Рита, размешивая яйца. — Я тебе дам йогурт…

— Ненавижу йогурт, — буркнула Эстор.

— Вчера ты его любила.

— Ой-й-й-й… — процедила Эстор сквозь сжатые зубы, с грохотом ставя локти на стол и сердито наваливаясь на них. — Я буду яичницу, — заявила она с таким видом, словно благородно соглашалась сделать нечто омерзительное и опасное.

— Прекрасно, — произнесла Рита, а Лили-Энн, всецело поддерживая сестру, постучала ложкой по подносу.

Завтрак закончился, и последовал привычный ритуал с криками, стуком дверей и топаньем ногами — чистка зубов, причесывание, одевание, поиски носков, переодевание Лили-Энн и сбор ее вещей. Наконец входная дверь хлопнула пять раз, все вышли и направились к машине. Рита и Эстор продолжали препираться, подходят ли розовые носки к красной рубашке. Голос Эстор замер вдали, я услышал, как захлопнулся багажник, и внезапно в доме воцарилась необыкновенная тишина.

Я встал и перевернул кофеварку, выливая в кружку остатки, потом сел и допил кофе, удивляясь тому, что вообще встал: не было абсолютно никаких причин бодрствовать и сторожить. Я располагал неограниченным свободным временем — меня отстранили от работы, и за мной охотился человек, считавший, будто постепенно становится таким же, как я. Если он каким-то чудом промахнется, я по-прежнему останусь под подозрением в убийстве, которого не совершал. Припомнив, сколь многое сошло мне с рук раньше, я усматривал в этом несомненную иронию. Я попытался издевательски посмеяться над самим собой, но смех прозвучал слишком жутко во внезапно притихшем доме. Поэтому я прихлебывал кофе и некоторое время предавался жалости к самому себе, и это удавалось на диво легко: я действительно пал жертвой чудовищной ошибки правосудия и без особого труда чувствовал себя уязвленным, преданным, обманутым той самой системой, которой я служил так долго и верно.

К счастью, природный ум одержал верх прежде, чем я начал распевать кантри^ и я снова задумался, как бы выбраться из затруднительного положения. Но хоть я и допил третью чашку кофе за утро, мне никак не удавалось подстегнуть мозг и вытащить его из липкого болота скорби, в которое он погрузился. Я почти не сомневался: Худ не найдет ничего против меня и не сумеет возбудить дело, поскольку никаких улик и впрямь не было. Но я также знал: он полон решимости раскрыть убийство Камиллы, так как, во-первых, поднимется в глазах всего департамента и прессы, а во-вторых, и это не менее важно, опустит Дебору. А если вспомнить тот неприятный факт, что Худу помогал и содействовал сержант Доукс, обладатель до отвращения ограниченного кругозора, то я невольно приходил к выводу: перспективу лучезарной не назовешь. Я не верил, будто они способны сфабриковать улики, лишь бы упрятать меня за решетку, но с другой стороны… почему бы нет? Раньше такое случалось даже с теми полицейскими, у которых за душой было гораздо меньше тайн.

Чем дольше я думал, тем сильнее начинал беспокоиться. У Худа свой сценарий, и я буквально создан для главной роли. А Доукс уже давно ищет способ законно обвинить меня хоть в чем-нибудь и схватится за любой повод, лишь бы в результате Декстер оказался в Дерьме. У них обоих нет никаких причин отказываться от прекрасной возможности только потому, что это все вымысел. Я прекрасно понимал, по какому пути идут их рассуждения: Декстер в чем-то виноват, мы не можем ничего доказать, но не сомневаемся. Однако если мы подгоним факты под версию, он отправится в тюрягу на очень долгий срок, то есть окажется там, где ему в любом случае самое место. Никому вреда не будет, и мир станет лучше — так почему бы не рискнуть?

Идеальная логика неправедного копа. Вопрос заключался лишь в том, в какой степени неправедны Худ и Доукс и поддадутся ли они соблазну сфабриковать несколько маленьких улик, способных убедить присяжных в моей виновности. Настолько ли они оба испорчены и решительно настроены, что готовы пойти на подлог? Я вспомнил синхронную демонстрацию зубов у меня в кабинете и злобное веселье, которому предавались Худ и Доукс, когда я попал к ним в лапы. В моем животе стянулся холодный едкий узел. О да. Они готовы на это пойти.

Первую половину дня я провел, слоняясь по дому и присаживаясь буквально в каждое кресло и на каждый стул. А вдруг огонек надежды вспыхнет, как только я найду нужный предмет мебели? Но все сиденья казались одинаковыми. Стулья на кухне никоим образом не стимулировали мыслительный процесс, как и мягкое кресло перед телевизором. Даже кушетка оказалась мертвой зоной. Я не мог отогнать воображаемую картину, где Худ и Доукс с радостью произносят приговор и их оскалы сверкают в одинаковых хищных усмешках, совершенно в тон последнему письму Свидетеля. Мир показывал мне зубы, а в голову не приходило ни единой мысли, которая помогла бы заткнуть пасть врагу или сорваться с их крючка.

Остаток дня я в тревоге размышлял, что сказать Рите и Деб, когда Худ и Доукс окончательно до меня доберутся. Рите, конечно, придется нелегко. А как насчет сестры? Она знала, кто я такой. Знала, что я заслужил наказание. Но поможет ли ей эта мысль смириться? И каким образом мой арест отразится на карьере Деборы? Не так-то легко копу из убойного отдела быть сестрой человека, посаженного за убийство. Люди, несомненно, начнут болтать и не поскупятся на злые слова.

А как же Лили-Энн? Какой ужасный вред нанесут моей смышленой и чувствительной малютке, которая вырастет, зная, что ее отец — знаменитый монстр! Ведь она тоже может ступить за черту, на Темную Сторону, вместе с Коди и Эстор! Как я смогу жить, зная, что загубил потенциально прекрасную жизнь?

Любой нормальный человек счел бы это невыносимым, и я радовался тому, что я не таков. Было и так довольно сложно держать под контролем колоссальное раздражение и разочарование — я уверен, будь у меня нормальные человеческие эмоции, я бы рвал на себе волосы, выл, грыз ногти и совершал прочие непродуктивные действия.

Впрочем, за день мне не удалось сделать ничего особо продуктивного. Даже не сочинил приличного последнего слова, чтобы произнести его в зале суда, когда присяжные объявят меня Виновным по Всем Пунктам (несомненно, так оно и будет). Что я скажу? «Все гораздо, гораздо страшнее — и каждый раз я наслаждался»?

Я приготовил на ленч сандвич. В холодильнике не оказалось ни остатков, ни обрезков. Хлеба тоже, не считая двух черствых горбушек, поэтому в конце концов я сделал бутерброд, вполне соответствующий духу дня — с арахисовым маслом и вареньем на черствой корке. Решив непременно запить такую еду чем-то подходящим, я обошелся водой из крана, просмаковав ароматный хлористый букет.

После ленча я попытался посмотреть телевизор, но обнаружил, что, несмотря на сосредоточенность двух третей моего мозга на грядущем крахе, оставшаяся треть слишком высокоразвита, чтобы смириться с бодрой тупоумной околесицей, которую несли по всем каналам. Я выключил ящик и просто посидел на кушетке. Одна горестная мысль догоняла другую. Наконец, в полшестого, распахнулась входная дверь, и влетела Эстор. Она швырнула рюкзак на пол и помчалась в комнату. За ней следовал Коди, который, заметив меня, кивнул, а за ним — Рита с Лили-Энн на руках.

— О, — сказала она. — Я так рада, что ты не… возьми девочку, пожалуйста. Ей нужно поменять подгузник.

Я взял Лили-Энн, размышляя — не в последний ли это раз. Малышка, казалось, почувствовала мое настроение и постаралась подбодрить, ткнув в глаз и радостно заворковав. Я оценил остроумную выдумку и слегка улыбнулся, кладя ее на пеленальный столик, хотя глаз болел и из него текли слезы.

Но даже хитрость Лили-Эин и ее бодрые ужимки не заставили меня забыть о чьих-то энергичных руках, все туже и туже затягивавших петлю на моей шее.

Глава 23

На следующее утро, на мой взгляд, слишком рано, мы с Коди, полусонные, стояли на парковке начальной школы, где собирались бойскауты. Фрэнк, лидер отряда, уже ждал там в старом фургоне с крюком для трейлера. С ним был и его новый помощник, Дуг Кроули, вместе с Фиделем, мальчиком, которого он опекал по программе «Старший брат». Когда мы с Коди приехали, взрослые толкали трейлер, пытаясь прицепить его к фургону. Я остановил машину, и тут же появились еще три мальчика в сопровождении матерей, в разной степени растрепанных и сонных, как и положено в субботу утром. Все вылезли из машин, окунувшись в тяжелую влажную атмосферу жаркого летнего утра, и стали смотреть, как собираются остальные мальчишки. Их выталкивали с рюкзаками на парковку, и они переминались с ноги на ногу, пока их матери быстро и радостно катили прочь, навстречу благословенным выходным без детей.

Мы с Коди стояли рядом и ждали, пока подтягивались другие скауты. Рита снабдила меня огромным запасом кофе в термосе; я попивал его и размышлял — зачем вообще приезжать вовремя? Похоже, я — единственный человек в Майами, которому понятно истинное значение циферок на часах. Я провел слишком большой отрезок своей стремительно сокращающейся свободной жизни в ожидании людей, у которых отсутствовало чувство времени. Следовало забыть о пунктуальности давным-давно — в конце концов, я вырос в Майами и хорошо знал, что такое Кубинское Время, непреложный закон природы которого гласит: всякий назначенный срок предполагает сорок пять минут опоздания.

Но сегодня утром чужая медлительность всерьез меня раздражала. Чувствуя приближение Ревущего Рока и понимая это, я должен кипеть активностью, делать что-нибудь осмысленное, совершать предупредительные шаги, а не стоять на парковке у начальной школы, прихлебывая кофе и наблюдая за Кубинским Временем в действии. Я надеялся на копа, которому вьщадут ордер на мой арест, который также явится за мной по Кубинскому Времени или даже с двойным опозданием. Я скорее всего успею убраться, прежде чем они допьют кафесито, доиграют партию в домино и, наконец, неспешно побредут выполнять задание.

Я отпил кофе и взглянул на Коди. Он задумчиво смотрел на дальний конец парковки, где Фрэнк и Дуг толкали трейлер, и его нижняя губа слегка подергивалась. Коди, казалось, никогда не испытывал скуки или нетерпения, и мне стало интересно, какие воображаемые образы так успешно занимают парнишку. Поскольку я хорошо знал о родстве наших душ благодаря Темному Парню и Темным Желаниям, я мог догадаться, в каком направлении движутся его мысли. Оставалось лишь надеяться, что я сумею хотя бы вполовину так же эффективно предотвратить любые его импульсивные действия, как в этом преуспел Гарри. Иначе, вероятнее всего, Коди встретит свой пятнадцатый день рождения в тюрьме.

Словно угадав мои мысли, Коди поднял голову и нахмурился.

— Что-то не так? — спросил я. Но он просто покачал головой, продолжая хмуриться, и снова стал наблюдать, как Фрэнк и Дуг возятся с трейлером. Я пил кофе и тоже смотрел — до сих пор это являлось единственным занятием, хотя бы отдаленно напоминающим развлечение. Фрэнк опустил упор, но как только трейлер навалился на стойку всем весом, она треснула, и дышло с грохотом стукнуло об асфальт.

Я знал несколько избранных фраз, весьма уместных в данной ситуации, но Фрэнк, конечно, помнил, что окружен невинными детьми, поэтому просто закрыл лицо обеими руками и покачал головой. Тогда Кроули нагнулся, схватился за дышло и с рычанием, которое разнеслось по парковке, рывком поднял трейлер. Он сделал два шажка к фургрну, набросил дышло на крюк и отряхнул руки.

Получилось не только занятно, но и впечатляюще. Судя по тому, как рухнуло дышло, когда сломался упор, трейлер был очень тяжелым. Однако Кроули поднял его и подтащил в одиночку. Может быть, именно поэтому Фрэнк назначил Дуга помощником.

К сожалению, это был последний номер утренней программы. Через сорок минут после запланированного времени отъезда мы все еще стояли и ждали трех опоздавших мальчишек. Двое прибыли вместе, когда я допивал кофе, и наконец последний скаут, вслед которому бодро и неуверенно помахал отец, выбрался из новенького «ягуара» и поплелся туда, где стоял Фрэнк. Тот позвал остальных, и мы собрались кучкой, чтобы выслушать вступительную лекцию.

— Так, — сказал Фрэнк. — Есть водители?

Он оглядел группу, подняв брови, словно предполагал, что кто-нибудь из детей умеет водить. Но ни у кого из них не оказалось ключей от машины; Фрэнк, на мой взгляд, требовал слишком многого от младших скаутов, даже в Майами. Я поднял руку вместе с Дугом Кроули и двумя незнакомыми мужчинами.

— Мы едем в национальный парк Факахачи, — объявил Фрэнк.

Кто-то из мальчишек с хихиканьем повторил название, и Фрэнк устало взглянул на него.

— Это индейское слово, — угрожающе произнес он, меряя весельчака долгим взглядом, пока тот не осознал всю меру ответственности, лежащую на человеке, который, будучи одет в форму бойскаутского клуба, осмеивает индейцев. Фрэнк прочистил горло и продолжил: — Значит, так… в парк Факахачи. Встречаемся на рейнджерской станции. На всякий случай. Если мы в пути разделимся или что-нибудь такое. Далее, — сказал он, переводя взгляд с детей на взрослых, — на станции мы оставим машины и трейлер. Там абсолютно безопасно, и рейнджеры все время на месте. Потом мы пешком пройдем две мили до кемпинга. — Он улыбнулся и стал похож на большого энергичного пса. — Отличная прогулка, идеальное расстояние, и мы успеем подтянуть лямки рюкзаков, чтобы они не натирали, ясно? Рейнджеры дадут нам книгу, где названы все интересные объекты вдоль тропы. Если не зевать, мы обязательно заметим что-нибудь клевое. А если очень повезет, то, возможно, даже… — Фрэнк сделал драматическую паузу и обвел кружок блестящими от радостного волнения глазами, — орхидею-призрак.

Мальчик, приехавший последним, спросил:

— Что это такое? Типа, привидение?

Стоявший рядом парнишка толкнул его и буркнул:

— Вот дурак…

Фрэнк покачал головой.

— Это один из самых редких цветов в мире. И если вы увидите орхидею-призрак, ни в коем случае не трогайте, даже не дышите на нее. Она такая нежная, такая редкая, что повредить ее — настоящее преступление. — Фрэнк помолчал, чтобы до них дошло, потом слегка улыбнулся и продолжил: — Теперь запомните. Помимо орхидей. Мы увидим лес, который стараются сберечь в том самом виде, в каком его оставили индейцы калуса.

Он снова опустил глаза на уровень детских лиц и кивнул мальчишкам:

— Мы об этом уже говорили, парни. Лес — первобытное место, и мы должны соблюдать чистоту. Не оставлять после себя ничего, кроме следов, понятно? — Фрэнк взглянул на каждого, желая убедиться, что мальчики сохраняют подобающую серьезность. Потом он опять кивнул и улыбнулся. — Нас ждет прекрасный день. Поехали.

Фрэнк рассадил детей по машинам. Помимо меня и Коди, р моей машине ехали еще двое; одним из них оказался Стив Байндер, мальчик, на которого пожаловался Коди. Стив был крупный, со сросшимися бровями и низким лбом — он походил на гипотетического сына детектива Худа, если только представить, что у какой-нибудь женщины хватило глупости уступить Худу и сохранить результат.

Другим моим пассажиром стал жизнерадостный парнишка по имени Марио, который, казалось, знал все существующие скаутские песни. Примерно к середине пути он успел пропеть их как минимум дважды. Поскольку мне приходилось держать обе руки на руле, я не мог обернуться и удавить его, но я не стал вмешиваться, когда Стив Байндер на стадии восьмидесяти двух бутылок шипучки, стоящих на стене, крепко двинул Марио локтем и сказал: «Заткнись, придурок».

Марио дулся целых три минуты, после чего начал радостно болтать про кучи раковин, оставленных индейцами, про то, как сделать водонепроницаемое укрытие из листьев пальметто и как развести огонь в болоте. Кода неотрывно смотрел вперед через ветровое стекло со своего почетного места на переднем сиденье, а Стив Байндер хмурился и ерзал позади, то и дело мрачно поглядывая на Марио. Но тот продолжал трепаться, явно не замечая, что остальные пассажиры желают ему смерти. Он был бодрый, радостный, всезнающий, просто идеальный бойскаут, и я не стал бы возражать, если бы Стив Байндер вышвырнул его из окна.

Когда мы добрались до рейнджерской станции, я уже скрипел зубами и стискивал руль с такой силой, что костяшки побелели. Я припарковался рядом с тем папашей, который приехал первым. Мы вылезли и выпустили Марио на лоно ничего не подозревающей природы. Стив Байндер потопал в поисках чего-нибудь, что можно сломать, а мы с Коди вновь остались стоять на парковке и ждать, когда подтянутся остальные.

Поскольку кофе уже закончился, я употребил свободное время на извлечение из багажника снаряжения и убедился, что оно аккуратно сложено. В моем рюкзаке лежали палатка и большая часть еды, и он показался мне гораздо больше и тяжелее, чем дома, когда я его собирал.

Прошло не менее получаса, прежде чем к рейнджерскому домику подъехала последняя машина — старенький потрепанный «кадиллак» с Дугом Кроули и его группой. По пути они останавливались отлить и купить печенья. Но уже через десять минут мы вышли на тропу и двинулись навстречу Удивительному Приключению в Диком Лесу.

Мы не увидели на обочине тропы орхидею-призрак. Большинство мальчишек ловко скрыли сильнейшее разочарование, а меня от скорби по разбитым надеждам спасла лишь необходимость поправлять лямки рюкзака Коди, таким образом помогая ему держаться вертикально при ходьбе. Как нам объяснили на одном из собраний, фокус заключался в том, чтобы вес груза приходился на набрюшный ремень, а лямки на плечах должны быть туго затянуты, но не слишком, иначе нарушится кровообращение и онемеют руки. Добиться нужного соотношения удалось не с первой попытки, пока мы шагали по тропе, и, когда Коди кивнул, показывая, что все в порядке, у меня самого онемели руки, и пришлось начинать сначала. Но как только к моим плечам вернулась чувствительность и мы смогли идти нормально, я ощутил жгучую боль в левой пятке; не успели мы проделать и полпути до кемпинга, а я уже натер потрясающую мозоль.

Тем не менее мы добрались до лагеря невредимыми, в относительно хорошем настроении и очень быстро разбили под развесистым деревом удобную новенькую палатку. Фрэнк собрал мальчишек на прогулку, и я заставил Коди отправиться с ними. Он хотел пойти вместе со мной, но я отказался. В конце концов, он стал скаутом именно для того, чтобы научиться вести себя как обычный мальчик, и уж точно не научился бы этому, повсюду болтаясь в моем обществе. Я объяснил ему, что на прогулку придется отправиться самостоятельно и поучиться взаимодействию, поскольку пора уже начинать. И потом, у меня болела мозоль, и я хотел разуться и посидеть в тени, не делая ровным счетом ничего — только растирать ноги и предаваться жалости к самому себе.

Итак, я сидел, привалившись к дереву и вытянув босые ноги, а в отдалении замирали голоса: энергичный баритон Фрэнка перечислял удивительные факты, перекрывая пронзительные голоса дурачившихся мальчишек, а неукротимый Марио распевал «Дыру в ведерке». Может быть, кто-нибудь додумается скормить его аллигатору?

Потом наступила тишина, и несколько минут я наслаждался ею. Между деревьями дул прохладный ветерок, освежая мое лицо. Мимо пробежала ящерица и вскарабкалась на дерево у меня за спиной; на полпути она обернулась, чтобы осмотреться, и раздула пунцовое горло, явно вызывая врага на честный бой. В небе пролетела огромная цапля, разговаривая сама с собой. Вид у нее был слегка неуклюжий, но, возможно, она нарочно прибегла к своего рода маскировке, усыпляя таким образом бдительность добычи, которая наверняка ее недооценивала. Я видел, как такие птицы охотятся, — они двигаются с быстротой молнии и несут смерть зазевавшейся рыбе. Стоя очень спокойно, милые и пушистые, они внезапно пронзают воду и выпрямляют с нанизанной на клюв рыбой. Прекрасный план. Я ощутил некоторое родство с цаплями. Как и я, они таили хищную натуру под маской.

Цапля скрылась в болоте, и вместо нее появилась, хлопая крыльями, стайка белых птиц поменьше. Словно встревоженный их появлением, ветер зашелестел в деревьях и снова подул на меня, лицу и ногам стало очень приятно. Волдырь на пятке перестал пульсировать, я слегка расслабился, и даже проблемы с Худом, Доуксом и Свидетелем ненадолго отошли на второй план. В конце концов, это был чудесный день в девственном лесу, посреди прекрасной вечной природы, в том числе с птицами. Здесь ничего не изменилось за десятки веков и с тем же успехом могло просуществовать еще лет пять-шесть, пока кому-нибудь не придет в голову построить дома. Прелестные дикие существа убивали друг друга вокруг меня, и я чувствовал несомненное умиротворение, сидя здесь и сознавая себя частью процесса, происходящего с начала времен. Может быть, люди не зря так любят природу.

Все было очень мирно и чудесно и длилось почти целых пять минут, а потом надоедливая тревога вновь начала просачиваться и досаждать, и роскошный пейзаж показался не красивее рисунка на убогой старой открытке. Какая разница, что этот лес вечен? Декстер-то не вечен. Мое время истекало, уходило в Длинную Темную Ночь, — какой толк от дерева, если оно вырастет в мире без Декстера? Пока я сидел здесь, восхищаясь птичками на воле, в реальном мире двигалась к финалу Моя История. Уцача и опыт помогут мне пережить атаку Худа и Доукса, но если они покинут меня, все будет кончено. Не отыскав способа противостоять им, я вынужден буду провести остаток дней в тюремной камере.

Но даже если я увернусь от недоброжелателей, Свидетель будет и дальше маячить передо мной и угрожать неопределенностью. Я попытался вернуть себе ощущение тихого спокойствия, с которым проснулся вчера. С тех пор многое произошло, но вместо того, чтобы проявить уверенность и профессионализм, свойственные мне раньше, и решить проблему, я сидел под деревом в болоте, наблюдал затичками и понятия не имел, что делать. У меня не было плана. Честно говоря, даже проблеска дельной мысли, способной превратиться в план. По крайней мере я надеялся обрести некоторое утешение, сидя здесь, в глуши, где хищники пользуются заслуженным уважением, и это очень приятно. Но, к сожалению, никакого утешения я не чувствовал, вот ни капли. Впереди я не видел ничего, кроме боли и страданий, и на мою долю должно выпасть очень много и того, и другого.

— А, ты тоже не пошел, — произнес бодрый голос за спиной и так меня перепугал, что я чуть не подпрыгнул. Я обернулся посмотреть, кто так грубо вмешался в ход моих мыслей.

К дереву с нарочито небрежным видом прислонился Дуг Кроули, словно пытался разучить этот жест, но сомневался, все ли понял правильно. Его глаза за стеклами очков в проволочной оправе казались слишком удивленными для беззаботного человека. Он был примерно моих лет, крупного сложения, слегка рыхлый. Коротко подстриженная щетинистая бородка, наверное, предназначалась для сокрытия второго подбородка, но не вполне справлялась с задачей. Тем не менее, несмотря на свои размеры,

Дуг сумел тихонько подкрасться ко мне, и я ничего не услышал. Меня это рассердило не меньше, чем его фамильярная бодрость.

— В смысле гулять, — с надеждой произнес он. — Ты не пошел гулять. Тоже… — На губах Дуга мелькнула и исчезла слабая поддельная улыбка. — И я… — Без всякой необходимости добавил он.

— Да, вижу, — ответил я. Моим словам явно недоставало приветливости, но я не собирался заводить беседу, и попытки Кроули казаться дружелюбным выглядели столь очевидно фальшивыми, что во мне взыграло оскорбленное чувство профессионала: я потратил очень много времени и сил, чтобы научиться имитировать человеческие чувства. А он почему не смог?

Дуг долго смотрел на меня, вынуждая вытягивать шею, чтобы ответить тем же. Его ярко-синие глаза казались слишком маленькими, за ними происходило нечто такое, чего я не понимал и, честно говоря, не желал знать.

— Ну… — сказал он. — Я просто хотел… сам понимаешь. Поздороваться. Познакомиться.

Он оттолкнулся от дерева и наклонился.

— Дуг Кроули.

Я неохотно пожал ему руку.

— Рад познакомиться, — соврал я. — Декстер Морган.

— Знаю, — произнес Дуг. — В смысле Фрэнк сказал. Я тоже рад познакомиться.

Он выпрямился и, казалось, несколько долгих минут мерил меня взглядом.

— Э… — наконец выдавил он. — Ты впервые в походе?

— Нет, я часто куда-нибудь выбираюсь, — ответил я.

— А. Выбираешься, — повторил Дуг очень странным тоном, точно намекая, будто, по его мнению, я соврал.

Поэтому я добавил с легким ударением:

— И на охоту тоже.

Кроули отступил на полшага, хлопнул глазами и кивнул.

— Ну конечно, — согласился он. — Я так и подумал.

Он уставился себе под ноги, а потом неуверенно огляделся, словно опасаясь, не охотится ли за ним кто-нибудь.

— Ты не взял с собой… то есть ты же не собирался… ну, в поездке. Когда вокруг дети.

Видимо, он хотел знать, не собираюсь ли я начать охоту прямо сейчас, в окружении стайки безумных младших скаутов. Эта мысль показалась мне нелепой, и я только склонил голову набок и уставился на Дуга.

— Не-е-е-ет, — протянул я наконец, — совершенно не собирался.

Поскольку он оказался так раздражающе туп, я пожал плечами и добавил:

— Но никогда не знаешь, где припрет, правда?

Я весело улыбнулся, показывая Дугу, как выглядит по-настоящему удачная поддельная улыбка.

Кроули снова моргнул, медленно кивнул и переступил с ноги на ногу.

— Да, — сказал он, и дешевая подделка вновь мелькнула на его губах. — Я тебя понимаю.

— Не сомневаюсь, — отозвался я, хотя не сомневался исключительно в своем пожелании Дугу сгореть синим пламенем. В конце концов, мальчики потренировались бы тушить пожар.

— Ага, — сказал он и снова перенес вес с одной ноги на другую, а потом огляделся. Никто не спешил к нему на помощь, поэтому Дуг опять посмотрел на меня. — Ну ладно. Увидимся.

— Почти наверняка, — ответил я, и он с испуганным взглядом на мгновение застыл на месте. Потом кивнул, снова сверкнул короткой неуверенной улыбкой, развернулся и зашагал в дальний конец кемпинга. Я смотрел ему вслед; Дуг держался чертовски неловко, и я задумался, каким образом он надеется исполнять обязанности помощника в скаутском отряде. Да мальчишки отлупят его и заберут карманные деньги. Дуг казался неуклюжим и беспомощным, и я просто не понимал, как он достиг столь почтенного возраста, не пав жертвой стаи агрессивных голубей.

Я хорошо знал, что в мире гораздо больше овец, чем волков, но почему они вечно приходят блеять именно ко мне? Это несправедливо, ведь даже здесь, в глубине девственного леса, на меня нападают тупицы вроде Кроули. Против них должны быть приняты какие-нибудь законы. Или даже объявлен сезон охоты. Идиотов уж точно не назовешь вымирающим видом.

Я попытался стряхнуть раздражение после непрошеного вмешательства, но сосредоточиться не удалось. Как спланировать выход из ловушки, если меня постоянно терзают бессмысленными вторжениями? Впрочем, до сих пор я не мог похвалиться наплывом каких-либо особо ценных мыслей. В течение двух дней я, образно говоря, бился головой о скалу, но так и не нашел ни единой подсказки. Я вздохнул и закрыл глаза; и словно в подтверждение моей глупости, волдырь на пятке снова начал ныть.

Я попытался думать о чем-нибудь приятном, например, как цапля пронзает клювом рыбу или атакует Кроули, но картинка выскальзывала из головы. Я не видел ничего, кроме отвратительно счастливых лиц Худа и Доукса. Непроницаемое серое отчаяние клубилось в моем животе и язвительно смеялось над глупыми попытками выбраться из западни. Спасения не было. Меня загнали в угол два решительно настроенных и весьма опасных копа, которые искренне хотели предъявить мне обвинение — какое угодно! — и им недоставало лишь нескольких сфабрикованных улик, чтобы обеспечить Декстеру пожизненное заключение. Вдобавок какой-то незнакомец с туманными, но, возможно, опасными намерениями подступал все ближе. Неужели я собирался бороться с врагами, сидя в скаутской палатке и наблюдая за цаплями? Я походил на ребенка, который, играя в войну, кричал: «Бах, бах! Ты убит!» — а потом вдруг увидел настоящий танк.

Ситуация утратила смысл, и я по-прежнему не находил выхода.

Декстер был Обречен. Неужели я рассчитывал склонить чашу весов, сидя босиком под деревом и говоря грубости какому-то простофиле?

Ошеломленный, я закрыл глаза, и оглушительная песня под названием «Пожалейте меня» эхом зазвучала в пустоте. И тогда я наконец заснул.

Глава 24

Я очнулся от мрачного сна под крики любителей природы, которые возвращались в лагерь. Несколько мальчишек перекликались друг с другом, Фрэнк орал что-то насчет ленча, и все звуки перекрывал голос Марио, читавшего познавательную лекцию о том, как аллигаторы поступают со своей добычей и почему не стоит бросать им еду, даже Загадочное Мясо из школьной столовой, от которого, возможно, вывернуло бы и аллигатора.

Это оказался не самый естественный способ прийти в себя после непробудного сна, похожего на наркотический, в котором я пребывал, поэтому сначала окружающий шум не имел для меня никакого смысла. Я поморгал, пытаясь восстановить связь с реальностью, но свинцовое отупение сна не проходило, и я продолжал лежать у корней дерева в ступоре, хмурясь, покашливая и протирая глаза от песка, пока наконец обзор не загородила маленькая тень. Я поднял голову и увидел Коди. Он очень серьезно смотрел на меня. Я принял сидячее положение, в последний раз кашлянул и каким-то чудом вспомнил о навыке речи.

— Ну, — сказал я, и даже моему отуманенному мозгу это короткое словечко показалось глупым, но я все-таки продолжил: — Как прошла прогулка?

Коди нахмурился и покачал головой.

— Нормально.

На мгновение мне показалось, он сейчас улыбнется.

Коди добавил:

— Аллигатор, — и в его голосе прозвучала почти радостная нотка.

— Ты видел аллигатора? — переспросил я, и он кивнул. — И что он делал?

— Смотрел на меня, — ответил Коди. Он так это произнес, что три коротеньких слова наполнились множественными смыслами.

— А потом? — продолжил я.

Коди огляделся и понизил свой и без того тихий голос, не желая быть услышанным.

— Темный Парень засмеялся, — сказал он, — когда увидел аллигатора.

Для Коди это была очень д линная речь. И, подчеркивая сказанное, он действительно чуть заметно улыбнулся. Ошибиться было невозможно. Темный Парень, персональный Пассажир Коди, вошел в эмоциональный контакт с честной и жестокой душой настоящего лесного хищника, и мальчик пришел в восторг.

Я тоже.

— Отличная штука природа, правда? — спросил я, и он радостно кивнул. — Что дальше?

— Есть хочу, — ответил Коди, и он был прав. Я открыл рюкзак мальчишки и достал ленч: я хотел, чтобы обратно парень тащил меньший груз, если нелегкая походная жизнь его утомит.

Нам не пришлось чрезмерно возиться с приготовлением еды: Рита упаковала готовый ленч из сандвичей с салатом, нарезанной моркови, винограда и десерта в виде разнообразного печенья из соседней булочной. Прогулка и свежий воздух, по слухам, улучшают аппетит — наверное, так оно и есть, поскольку мы не оставили ни крошки.

После ленча Фрэнк велел всем снова собраться и разделил нас на команды, каждой поручив Важное Задание. Мы с Коди и еще несколько человек получили приказ отправиться за дровами. Стоя у кострища, мы внимательно слушали Фрэнка, который педантично объяснял, что нужно собирать только сухостой и помнить: иногда дерево кажется мертвым, а на самом деле оно живое. Повредить растущее дерево в парке — значит не только причинить ущерб природе, но и совершить настоящее преступление. А еще он велел быть очень осторожными с ядовитым дубом, ядовитым плющом и еще какой-то штукой под названием «манцинелла».

Трудно соблюдать осторожность, если ты понятия не имеешь, как выглядит опасный объект. Но я совершил крупную ошибку, спросив, что такое манцинелла. К сожалению, Фрэнк получил прекрасный повод прочесть нам лекцию о Живой Природе. Он радостно кивнул мне.

— Внимательно смотрите по сторонам, — бодро начал он, — так как она смертельно опасна. Даже если вы всего лишь коснетесь ее, на коже будет ожог. Воддыри и все такое. И вам обязательно понадобится медицинская помощь. Берегитесь. Это такое дерево, листья у него овальные и блестящие, а плоды похожи на яблоки. Ни за что их не ешьте! Иначе вы обязательно умрете. И даже трогать их опасно, поэтому-

Видимо, мой вопрос затронул тему, близкую сердцу Фрэнка, и я подумал, что, возможно, недооценил его. Человек, одержимый такой страстью к смертельно ядовитым растениям, не может быть плохим. Он целых пять минут рассказывал о манцинелле, и это стало лишь началом.

Я узнал очень много нового. Манцинеллу, как оказалось, использовали карибские аборигены в качестве яда, орудия пытки и в прочих интересных целях. Даже сидеть под деревом во время дождя было смертельно опасно. Карибские индейцы привязывали пленников к стволу, когда шел дождь, и вода, стекающая с листьев, превращалась в кислотный дождь, такой едкий, что он прожигал человеческое тело. Стрелы, помазанные соком манцинеллы, гарантировали мучительную смерть. Просто прелесть! Основной посыл Фрэнка — держаться подальше от манцинеллы — стал ясен задолго до завершения лекции несколькими равнодушными замечаниями насчет ядовитого дуба. Когда я подумал, что мы наконец отправимся за дровами, кто-то из мальчиков спросил:

— А змеи тут есть?

Фрэнк радостно улыбнулся. Ура, смертельно опасные животные! Он набрал побольше воздуху и начал:

— И не просто змеи! Мы ведь с вами говорили и про гремучих змей, и про карликовых змей, и про коралловых аспидов. Они стопроцентно смертельны! Не перепутайте их с маисовым полозом… помните? Красный и желтый цвет…

Он поднял брови, и мальчишки послушно пропели:

— …отправишься на тот свет!

Фрэнк улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Правильно, — похвалил он. — Только у коралловых аспидов красные кольца соприкасаются с желтыми. Поэтому держитесь от них подальше. И не забывайте про щитомордников, которые живут в воде. Они не такие опасные, как коралловые аспиды, но тоже не прочь на вас поохотиться. Один укус, может, и не смертелен, но щитомордники обычно держатся стаями и набрасываются, как пчелы. Если они укусят пять-шесть раз, этого вполне достаточно, чтобы убить любого. Ясно?

Я уже решил, будто это финал, и даже приподнял одну ногу, чтобы уйти, когда вдруг Марио радостно воззвал:

— А в путеводителе сказано, что тут есть медведи!

Фрэнк кивнул, направил на него указательный палец,

и все началось сначала.

— Точно, Марио. Хорошо, что ты напомнил. Во Флориде живут черные медведи, которые не такие агрессивные, как бурые, и не такие большие. По сравнению с гризли они просто крошки — весят всего четыреста фунтов.

Если он надеялся, будто мы дружно вздохнем с облегчением, узнав о миниатюрных размерах черного медведя, то Фрэнку суждено было разочароваться: я подумал, что четырехсотфунтовый медведь достаточно велик, чтобы сыграть в хай-алай[17] моей головой. Судя по округлившимся глазам мальчишек, не я один пришел к такому выводу.

— Помните: даже маленькие медведи могут быть крайне опасны, если рядом есть детеныши. Они бегают очень быстро и умеют лазать по деревьям. Кстати, как и пантеры… очень редкие животные, на грани вымирания. Поэтому мы скорее всего ни одной не увидим, но если вдруг… запомните, ребята: пантеры очень похожи на львов, ну и… сами понимаете. Мы много говорим о том, какие они красивые, и как их нужно защищать, и где они живут… но пантеры все-таки очень опасные животные. Как и большинство животных в природе. Не забывайте, они дикие. Уступите им дорогу и с уважением отнеситесь к среде их обитания, поскольку вы у них в гостях. Остерегайтесь даже енотов, понятно? Конечно, они всюду лазают и кажутся такими милыми, даже могут подойти прямо к вам. Но если у енота бешенство, ничего не стоит заразиться через какую-нибудь маленькую царапинку, поэтому держитесь от них подальше.

Я снова сделал крошечный шажок в сторону свободы, но Фрэнк, как тюремный охранник, который палит в удирающего заключенного из снайперской винтовки, мигом вскинул палец, указав прямо на меня, и сказал:

— И не забывайте про насекомых, так как среди них много ядовитых. Не только огненные муравьи, про которых все вы знаете.

Мальчики мрачно кивнули; все мы знали про огненных муравьев.

— Здесь есть осиные гнезда и, возможно, африканизированные пчелы… и скорпионы. Черный скорпион может как следует ужалить… а еще остерегайтесь некоторых пауков, например коричневого отшельника, черную вдову, серую вдову…

Я всегда знал: Майами — опасное место, но, пока Фрэнк перебирал бесчисленные варианты мучительной смерти, подстерегающие нас в лесу, город поблек в сравнении с Природой, наделенной столь неутолимой жаждой крови. Фрэнк выдал огромный список вещей, способных убить человека или по крайней мере всерьез испортить настроение; хотя мысль о кровожадной и ненасытной Природе оказывала на меня благотворное влияние, я начал подозревать, что, возможно, было не такой уж удачной идеей ехать в лес, битком набитый смертоносными растениями и животными. А еще я подумал, удастся ли нам сбежать от Фрэнка до темноты, поскольку перечень Ужасов Дикой Природы развертывался уже в течение пятнадцати минут, и Фрэнк намеревался подробно говорить о каждом пункте. Я оглянулся в поисках пути к бегству, но везде маячила грозящая опасность. Видимо, буквально все вокруг лишь поджидало возможности нас прикончить или как минимум вызвать приступ кровавой рвоты.

Фрэнк наконец произнес несколько заключительных слов об осторожности в отношениях с аллигаторами («И не забывайте про американских крокодилов, у них острый нос, и они намного агрессивнее!»). А под занавес он напомнил, что Природа — Наш Друг. Я счел это явным заблуждением в свете долгого перечня смертельных опасностей парка. Во всяком случае, Коди настолько впечатлился, что потребовал вернуться к палатке и захватить карманный нож. Я стоял на тропе и ждал его, наблюдая, как остальные группы занимаются своими обязанностями. Дуг Кроули во главе трех мальчишек ходил по кемпингу, собирая мусор, и я некоторое время разглядывал их. Вдруг он остановился с выцветшей смятой банкой из-под минералки в руках, повернулся и взглянул на меня.

Мы двигались медленно и осмотрительно; Фрэнк вполне справился со своей задачей, убедив нас, что мы уцелеем только чудом, по чистой случайности, и я не сомневался: Коди, осторожно делая шаг за шагом, чувствовал на затылке дыхание опасности и страшной смерти. Он крался по тропе с ножом в руке и приближался к каждой веточке так, словно она могла вскочить и перервать ему яремную вену. Тем не менее через час мы набрали приличную груду хвороста и, как ни странно, остались живы. Мы отнесли сушняк к кострищу у кемпинга, после чего вернулись в относительно безопасные пределы своей палатки.

Палатка оказалась открыта, хотя я, несомненно, ее закрывал. Видимо, молнию не застегнул Коди, когда вернулся за ножом. Это было вдвойне неприятно, поскольку теперь мы знали, что лес кишит чудовищными существами, которые, разумеется, с нетерпением ожидают случая проскользнуть в нашу палатку, чтобы отравить, помучить и сожрать нас. Но в походе я намеревался провести время с пользой, и ругать Коди за беспечность, наверное, было не лучшим средством для создания дружеских уз, поэтому я просто вздохнул и осторожно полез внутрь.

Ужинали мы вместе, собравшись вокруг общего костра и радостно уплетая традиционную походную еду, точь-в-точь какую ели индейцы, — бобы и сосиски. Потом Фрэнк вытащил маленькую потрепанную гитару и принялся петь походные песни; после второй сопротивление мальчишек ослабло, и они начали подпевать. Коди озирался вокруг с выражением испуга и недоверия на лице, которое еще усилилось, когда я наконец подхватил «Дыру на дне моря». Я подтолкнул Коди локтем, побуждая его

Я, разумеется, обязан был подавать пример и показывать Коди, как легко и безболезненно притворяться человеком. Поэтому решительно пропел «Будь добрым к паукам», «Дэви Крокета», «Короля каннибалов», скаутскую версию «Боевого гимна республики» и еще десяток трогательных и смешных песен, напоминающих нам о том, что Америка — это нация с песней в сердце и дырой в башке.

Коди сидел и смотрел по сторонам: картина выглядела удручающе — весь мир словно сошел с ума и устроил чудовищный кошачий концерт, а он, один-единственный, сохранил рассудок и чувство приличия. Даже когда Фрэнк отложил гитару, веселье не закончилось. Волшебный вечер продолжился серией ужасных рассказов про привидения. Фрэнк, похоже, получал огромное удовольствие от собственных баек, и особенно ему удавались самые жуткие подробности, от которых у слушателей отвисали челюсти. Мы с возрастающим ужасом прослушали «Крюк», «Страшный запах», «Тихий стук за стенкой», «Темный леденец», «Гадюку» и много других, пока костер наконец не превратился в рдеющие угли. Тогда Фрэнк отпустил нас, позволив разбрестись по палаткам и заползти в маленькие аккуратные спальники. Там мы лежали, ошеломленные и трясущиеся от страха, и картины сверхъестественных ужасов мешались с мыслями о змеях, пауках, медведях и бешеных енотах.

Засыпая, я поклялся себе, что если доживу до утра, то больше никогда не пойду в поход без огнемета, мешка с динамитом и бутылки со святой водой.

Ах, природа.

Глава 25

Может быть, придется заново уверовать в существование некоего доброго и заботливого божества, поскольку я все же пережил эту ночь. Разумеется, пришлось заплатить некоторую цену. Почти бесконечный список опасностей дикой природы включал десятки смертоносных насекомых, но Фрэнк забыл о самых распространенных — о москитах. Явно разочарованные тем, что их не включили в перечень, орды москитов в силах тяжких собрались в моей палатке и уж постарались, чтобы впредь я о них не забывал. Когда на рассвете я проснулся, руки и лицо, которые оставались снаружи спальника, оказались сплошь покрыты укусами; я сел, испытывая настоящее головокружение от потери крови.

Коди пострадал чуть меньше, так как, опасаясь бешеных аллигаторов и зомби с железными крюками, забрался целиком в спальник, оставив снаружи только нос. Зато его кончик был усеян алыми точками, словно москиты опытным путем пытались выяснить, сколько укусов поместится на крошечном участке кожи.

Мы устало выбрались из палатки, яростно почесываясь, и каким-то чудом добрались до кострища, не потеряв сознания по пути. Фрэнк уже разводил костер, и я слегка приободрился, увидев, как он кипятит воду в чайнике. Но поскольку Мироздание явно решило наказать Декстера за подлинные и мнимые грехи, никто не прихватил с собой кофе, даже растворимого, а кипяток предназначался для варки шоколада.

Утро тянулось медленно — завтрак, потом Подвижные Игры. Фрэнк устроил для мальчишек «охоту на бакланов», в основном чтобы унизить новичков, раньше не бывавших в походе. Каждый из них получил большой бумажный пакет и палку, после чего им велели бить палкой по кустам и вопить, пока бакланы не выбегут. К счастью, Коди был слишком подозрителен, чтобы попасться на удочку, а потому он стоял рядом со мной и наблюдал за общим весельем, озадаченно хмурясь, пока хихикающий Фрэнк не прервал игру.

Потом мы получили парковые брошюрки и снова углубились в Смертоносный Лес, чтобы проверить, сколько перечисленных в брошюрке вещей успеем опознать, прежде чем одна из них нас убьет. Мы с Коди неплохо справились, идентифицировав множество птиц и почти все растения. Я даже нашел ядовитый плющ. К сожалению, самым непосредственным образом. Я увидел черного скорпиона и осторожно отвел ветку, давая Коди посмотреть. Тот указал на листья, за которые я держался, и вытащил брошюрку.

— Ядовитый плющ, — сказал он, тыча в иллюстрацию, и я кивнул: совпадение оказалось абсолютным. Я действительно держался голыми руками за ядовитый плющ. Поскольку их уже и так искусали москиты, плющ стал избыточной роскошью, но в любом случае мне явно предстояла эпическая чесотка. Если какой-нибудь вымирающий вид орла внезапно нападет на меня и выклюет глаза, Приключение на Лоне Природы дойдет до логического финала. Я оттирал руки мылом и даже принял антигистамин, но когда мы вернулись к машинам, чтобы отправиться домой, руки распухли, ныли и чесались.

Другие туристы, которым не посчастливилось встретиться с нашими Смертоносными Лесными Друзьями, носились вокруг и радостно перекликались, а я дул на руки и ждал, когда все соберутся на парковку и рассядутся по машинам. Возможно, просто рада дополнительного пинка в мой адрес от капризной Судьбы группа Дуга Кроули собралась, села в старенький «кадиллак» и двинулась в обратный путь раньше, а мы с Коди все еще стояли и ждали Марио. Я смотрел, как старая машина едет мимо, выползает с парковки и сворачивает на шоссе. Она странно кренилась, и один раз выхлопная труба издала громкий выстрел, вследствие чего поршень и разболтанный передний бампер одновременно залязгали. «Кадиллак» набрал скорость и укатил, а я отвернулся и прислонился к машине, ожидая, когда же из зарослей появится Марио.

Марио не выходил. Вокруг моей головы начала навязчиво кружиться муха — наверное, отыскивая то, что всегда нужно мухам. Не знаю, но она почему-то сочла меня невероятно привлекательным. Она кружила, бросалась в лицо, снова описывала круги, явно не собираясь сдаваться. Я отмахнулся, но не задел ее и отнюдь не обескуражил. Я задумался, не ядовита ли и она. Если нет, то скорее всего мне грозит всего лишь аллергия. Я снова попытался прихлопнуть муху, но безуспешно, должно быть, из-за распухших после москитов и ядовитого плюща рук. Или же я просто постарел и стал медлительным именно в то время, когда нуждался в безупречной службе всех рефлексов, чтобы справиться с приближающимися опасностями, ведомыми и неведомыми.

Я вспомнил про Худа и Доукса и стал размышлять: чем они занимались, пока я тут подвергал свою жизнь опасности, общаясь с ядовитыми растениями и насекомыми? Я надеялся, что адвокат, которого найдет Рита, сумеет мне помочь, но дурное предчувствие подсказывало: он ничего не сможет поделать. Я много лет вращался в сфере закона и знал: если человеку понадобился адвокат, значит, уже слишком поздно.

Потом я подумал о Свидетеле. Как и когда он нападет? Чертовски мелодраматично, совсем как в старом комиксе. Тень приближается. Ха-ха-ха. Скорее глупо, чем опасно, если судить по звуку, но звуки бывают обманчивы. Совсем как выхлоп трубы машины Кроули. Может показаться, что «кадиллак» вот-вот развалится, но тем не менее старик добрался сюда в целости и сохранности. И где-то раньше я уже слышал…

Я моргнул. Откуда взялась эта мысль?

Снова прихлопнув муху, я промахнулся. Бесспорно, недавно я слышал точно такие же выхлоп и лязг, но не помнил когда. Ну и что? Какая разница? Всего лишь еще один образец шума в перегруженном сознании. Забавный звук, впрочем, очень необычный, и я не сомневался — знакомый. «Бах», а потом «дрынь-дрынь». Но в голову ничего не приходило. Возможно, бедный измученный мозг постигло преждевременное одряхление. Вполне вероятный и почти неизбежный побочный эффект от сочетания опасности, разочарования и потери крови. Даже в тот раз, когда я выскользнул из дома, чтобы немного развлечься, все пошло не так; я мысленно проигрывал злополучный вечер в памяти, вспоминая ужасный сюрприз, поджидавший меня в маленьком убогом домике. Началось с такого многообещающего ощущения, с темной и безлюдной улицы, когда я почувствовал себя энергичным, готовым, неудержимым, а потом меня внезапно осветили фары проезжавшей мимо машины…

Не понимая, что делаю, я стоял как вкопанный и смотрел на шоссе. Это было очень глупо, поскольку машина Кроули давно скрылась. А я тем не менее продолжал смотреть ей вслед, пока наконец не понял, что Коди дергает меня за руку и зовет.

— Декстер! Декстер! Марио пришел. Декстер, поехали, — говорил он, и я сообразил: Коди повторил эти слова уже не раз. Впрочем, какая разница? Ведь одновременно я понял нечто более существенное.

Я вспомнил, где слышал этот выхлоп.

«Бах» и «дрынь-дрынь».

Декстер стоит, залитый светом фар проезжающей мимо старой машины. В руках он держит спортивную сумку с безделушками и моргает от неожиданности. Просто стоит на тротуаре под непроницаемой защитой маскировки и необходимости. Когда из-за угла выезжает машина, он внезапно оказывается освещен, как на сцене в бродвейском шоу, — и кто бы ни сидел за рулем, он видит его ясно, как летним солнечным днем.

Всего одно мгновение ослепительной иллюминации, а потом авто набирает скорость.

Бах. Дрынъ-дрынь.

Оно уносится прочь, сворачивает за угол и скрывается в ночи, подальше от маленького домика на темной улице, подальше от того района, где Декстер нашел «хонду».

Декстер больше об этом не думает, он входит в дом и смотрит на такое знакомое нечто на столе, и тут поблизости начинают выть сирены…

…потому что кто-то хорошо знал, когда именно Декстер войдет в дом, и идеально рассчитал время для вызова 911…

…потому что он видел Декстера наулице, осветил лучами фар и, убедившись, что это он, нажал на газ, стараясь убраться подальше и позвонить в полицию.

Бах. Дрынь-дрынь.

Прочь, в темноту. Тем временем Декстер вошел в дом, чтобы получить урок и разинуть рот от удивления.

А теперь Свидетель говорит, что подходит все ближе, желая подразнить меня, наказать, сделаться мной…

Он действительно подошел совсем близко, на расстояние вытянутой руки.

Дуг Кроули и есть Берни Элан. Мой Свидетель.

Я полагал, это чушь, себялюбивая болтовня какого-то душевнобольного првдурка, и надеялся одержать верх, чтобы он там ни придумал. Но потом Камиллу нашли мертвой и обвинили меня…

Как он и обещал, я вдруг оказался в очень невыгодном положении.

Свидетель вошел в квартиру Камиллы, увидел фотографии и даже добавил свою — мы с Камиллой лицом к лицу, завершающий штрих в коллаже, идеальный способ подставить и уничтожить Декстера. Он убил Камиллу, а обвинение предъявили мне. Все было проделано очень изящно, и не важно, арестовали меня или нет. Я находился под постоянным наблюдением, а следовательно, лишился возможности сделать хоть что-нибудь. Отчасти я восхищался работой Свидетеля. Но только отчасти и быстро подавил это чувство, поскольку понял, что начинаю дымиться. «Ближе, чем ты думаешь», — сказал он и выполнил свое обещание. Дурацкая, неуклюжая попытка разговора, которуюя счел досадной помехой…Я-то удивлялся, почему Кроули никак не отвяжется и не уйдет. Теперь я знал почему. Он подошел вплотную и дотронулся до меня, как бы говоря: «Я мог бы тебя убить. Ты слишком медлителен и глуп, чтобы остановить меня». Ха-ха.

Он был прав и доказал это. Я ничего не подозревал и не чувствовал, кроме раздражения, пока он стоял рядом и нес всякую чушь, а потом отошел, бесспорно, сияя, как небо в День независимости. А я понял только теперь.

Бах. Дрынь-дрынь.

«Я тебя достал».

— Декстер? — повторил Коди, на сей раз немного встревожен но. Он хмурился и тянул меня за руку. За ним стояли Марио и Стив Байндер, они наблюдали за мной, и им явно было неуютно.

— Простите, парни, — сказал я. — Я просто кое о чем задумался.

Лишь долгие годы прилежных тренировок помогли мне сохранить маску благодушия, хотя мозг повелевал немедленно приступить к действиям и открыть огонь из всех орудий. Посадив мальчишек в машину, я двинулся в путь и даже выбрал правильное направление, чтобы доехать до дома.

К счастью для нас, на обратном пути Марио вел себя намного тише. Он наступил на осиное гнездо, и его три-четыре раза ужалили, прежде чем он успел удрать, и это доказывает, что насекомые гораздо умнее, чем мы привыкли полагать. Стив Байндер молча сидел рядом с ним на заднем сиденье и хмурился. Иногда он поворачивался к соседу, рассматривал следы от укусов, тыкал в них пальцем и ухмылялся, когда Марио подскакивал. Даже охваченный сильнейшим страхом, я начал испытывать к Стиву Байндеру некоторые теплые чувства.

Не считая упомянутых развлечений, мы доехали до дома в молчании, и, воспользовавшись тишиной, я размышлял, так как отчаянно в этом нуждался. После нескольких минут раздумий я окончательно сосредоточился и начал спокойно и рационально перебирать случившееся. Допустим, звук выхлопа был очень необычным, но это еще ничего не доказывает. Подобные звуки может издавать любая старая машина. Мозгу требовалось немало усилий, чтобы счесть Кроули опасным. Он выглядел таким рыхлым и нелепым, что его присутствие казалось почти неощутимым…

…именно это и твердил о себе автор Блога Тени. Отсюда и взялось прозвище. «Вхожу в комнату, и меня никто не видит, словно я, блин, тень». Идеальное описание для Кроули, если только тени способны внушать раздражение.

А если это маскировка наподобие моей? Как ни странно, она была даже слишком хороша, возможно, лучше, чем у меня. Да, неприятное открытие. Его маска никак не могла оказаться настолько хорошей, чтобы одурачить Декстера — а главное, Пассажира. Идеала не существует — и особенно далек от него человек, который с таким трудом изображает достаточно правдоподобную улыбку. Невозможно представить, будто обладатель такой рыхлой и бесформенной внешности способен забить Камиллу Фигг молотком насмерть. Какая-то бессмыслица…

Я вспомнил, как восхищался цаплей на болоте, — милая, славная и одновременно очень опасная. Может быть, Кроули вовсе не тупица, а великое достижение природы вроде цапли, на вид такой приятной и ручной, — она садится прямо на тебя и пронзает клювом, пока ты восхищаешься ее оперением.

Вполне возможно. Чем дольше я размышлял, тем больше убеждался, что это весьма вероятно.

Кроули — моя Тень.

Он ходил по пятам, загонял в угол, а потом появился прямо передо мной, чтобы позлорадствовать. Теперь он собирался вытолкнуть меня из круга привычной жизни в Темную Бесконечность, куда я по заслугам отправил так много друзей. И что Свидетель сделает дальше? Займет мое место? Станет новым Темным Мстителем? Превратится в Декстера номер два, в двойника с иной внешностью, мягкой и безвредной? Он будет завлекать жертв, обманывая своим незамысловатым, раздражающе нормальным видом, а потом..: раз! Пронзены и проглочены, точь-в-точь как добыча цапли.

Может быть, следовало утешиться тем, будто кто-то хочет продолжить мои Добрые Дела после того, как меня не станет, но я не испытал облегчения, вот уж нет. Я охотно и с удовольствием делал то, что делал, — и еще не закончил. Я собирался долго оставаться Декстером, искать злодеев и отправлять на тот свет — и сейчас держал в уме одного бесспорного кандидата. Свидетель нанес мне личную обиду. Я знал, это неправильно и противоречит кодексу Гарри, а также всему, с моей точки зрения, справедливому и честному, но мне был нужен Дуг Кроули, или Берни Элан, или кого он там еще хотел изобразить. Я никого так не мечтал заполучить, как Свидетеля, привязанного к столу, и наблюдать, как он корчится, как у него глаза лезут на лоб от ужаса, обонять запах его пота, которым он покроется, а потом очень медленно поднять маленькое острое лезвие… И глаза Свидетеля покраснеют, когда он поймет, что приближается агония, а я улыбнусь и начну индивидуально спланированный процесс начала конца…

Он считал себя умным, он подошел вплотную и что-то глупо забормотал, в то же время продолжая игру. Он легонько притронулся ко мне, вместо того чтобы убить. Свидетель коснулся меня, изображая удар. Древний индейский прием, страшное оскорбление для лакота, такая постыдная утрата мужества, что она могла положить конец жизни воина, — если тебя, беспомощного, коснулся враг. Но я-то не индеец. Я Декстер, первый и единственный, и Кроули позабыл про одну очень важную деталь.

Лакота проиграли.

Они сошли со страниц истории, не утратив чести, но они проиграли войну и потеряли все, поскольку сражались с людьми, которые предпочитали просто убивать и даже не знали при этом, что их оскорбляют. Подходящее для меня описание. Я не играл в детсадовские игры. Я приходил, приклеивал к столу и побеждал.

Кроули посмел вообразить, будто может стать мной? И начал с такого убогого подражания? Свидетель и понятия не имел, что на самом деле значит быть мной, он совершенно об этом не догадывался, но скоро должен узнать: Суть Декстера — на острие ножа. У Декстера нет равных и нет конкурентов, и никто не займет его место, а уж тем более какой-то дряблый тип, крадущий чужие ноу-хау, поскольку у него нет индивидуальности. Кроули предстояло на собственном опыте прочувствовать, почему он никогда не сможет стать Двойником Декстера. Последний и самый болезненный урок в жизни Свидетеля, воспоминание о котором он унесет в алую темноту, отправляясь на станцию «Кончено Навсегда», будет преподан ему Старым Мастером.

Дуг Кроули разделит участь всех смертных. Я как можно быстрее разыщу его, разделаю и отправлю на дно океана в четырех аккуратных отдельных мешках для мусора, прежде чем он успеет оставить в блоге очередную язвительную, глупую, хвастливую запись о том, как он меня оскорбил. Я приклею его к столу и объясню, что на самом деле значит быть Декстером. Я заставлю Кроули пожалеть о том, что он не выбрал кого-нибудь другого и не занял место его тени. Однако единственная проблема заключалась в одном коротеньком вопросе.

Как?

Глава 26

Поездка домой оказалась недостаточно долгой, и я не успел найти хоть какой-нибудь ответ. Я должен разыскать свою Тень, причем быстро, но как? Единственной подсказкой оставалось имя, которое он носил теперь, — Дуг Кроули. Судя по уровню компьютерных навыков, которые он уже проявил — в том числе подделав собственную смерть, и весьма впечатляюще, — я не сомневался: Кроули не станет использовать имя, которое нельзя подтвердить документами и убедительной биографией. Зацепка казалась незначительной, но я мог забраться в кое-какие поисковики, которым «Гугл» и в подметки не годился, и, разумеется, найти разъяснения по поводу того, кто он такой и где живет. Определив точку старта, я почувствовал себя немного лучше, когда высадил Марио и Стива Байндера и поехал домой.

Женская половина моего семейства сидела на кушетке и смотрела телевизор, когда мы прибыли. Рита в одной руке держала кружку с кофе. Она взглянула на нас, нахмурилась, посмотрела еще раз, потом вскочила и поспешно поставила кофе на стол.

— О Господи, ну и вид, — сказала она, подбегая к нам и переводя взгляд с распухшего красного носа Коди на мои раздувшиеся, покрытые пятнами руки и лицо. — Боже, что случилось? Коди, твой нос совсем… Декстер, ты что, не взял никакого спрея от насекомых?

— Взял, — сказал я. — Но не использовал.

Рита в ужасе покачала головой:

— Не знаю, о чем вы думали, но… вы только посмотрите на себя! Коди, перестань чесаться.

— Чешется, — возразил он.

— Если не перестанешь, будет только хуже… о Господи… Декстер, и твои руки?

— Нет, — ответил я. — Это был ядовитый плющ.

— Честно говоря, — сказала Рита, с откровенным отвращением глядя на мои неуклюжие движения, — я удивляюсь, как тебя не съел медведь.

Я не стал спорить, поскольку был вполне согласен, да Рита и не дала нам возможности что-нибудь сказать. Она немедленно принялась за дело и начала суетиться вокруг, смазывая мне лицо и руки каламиновым лосьоном и заталкивая Коди в горячую ванну. Лили-Энн заплакала, а Эстор сидела на кушетке и ухмылялась.

— Что смешного? — спросил я.

— У тебя такое лицо, — засмеялась она, — как у прокаженного.

Я шагнул к ней и, протягивая руки, предупредил:

— Ядовитый плющ заразен.

Эстор шарахнулась, схватила Лили-Энн и выставила перед собой, как щит.

— Не подходи! У меня ребенок. Вот смотри, Лили-Энн, — сказала она, забросив сестру через плечо и с силой похлопывая ее по спине. Лили-Энн перестала плакать почти немедленно, возможно, оглушенная, поэтому я оставил обеих на кушетке и пошел в душ.

Горячая вода, текущая по распухшим рукам, приносила невероятные ощущения, не похожие на что-либо ранее испытанное, хотя, честно говоря, я не горел желанием переживать их еще разок. Это было нечто среднее между чертовски сильной чесоткой и мучительной агонией, и я чуть не завопил во все горло. Выйдя из душа, я снова смазал руки каламином, и пульсирование превратилось в смягченный вариант пытки. Руки онемели и сделались неловкими, поэтому мне с трудом удалось одеться. Но вместо того чтобы попросить помощи с молнией и пуговицами на рубашке, я кое-как натянул одежду самостоятельно и вскоре уже в полном одиночестве сидел за кухонным столом с долгожданной кружкой кофе.

Я держал ее распухшими, ноющими ладонями. Тыльная сторона рук пульсировала от тепла, а я гадал, что можно сделать двумя столь бесполезными отростками. Я чувствовал: мне придется мобилизовать все силы, и не только из-за выхода из строя рук. Я отставал на два шага, а Кроули словно читал мои мысли. Основываясь на той информации, которая стала мне известна, невозможно было поверить, что он добился успеха лишь благодаря своему исключительному уму — это выглядело сомнительно. Дело заключалось во мне. Я утратил хватку, по пологому склону сполз с горделивой высоты в болото посредственности и понятия не имел отчего.

Может быть, я поглупел и перестал быть таким благословенно злым, как раньше. И тогда, вероятно, Кроули действительно оказался достойным соперником для нынешнего Декстера. Я сделался слишком мягок и благодаря своей новой роли — папочка Декстер — превратился в обыкновенного человека. Одна маленькая проблема — и я беспомощно забарахтался. Точнее, проблем было две, и не сказать, что маленьких, но суть не менялась.

Я подумал о другом Декстере, который соответствовал портрету, служившему опорой моему самоуважению. О Доминантном Декстере, которому не терпелось отправиться на охоту. Умном, быстром, ловком, готовом на все, неизменно бодром, способном учуять потенциальную опасность, затаившуюся на самой крошечной развилке охотничьей тропы. Сравнив священное изображение с портретом, который, как из зеркала, смотрел на меня из настоящего времени, я ощутил горечь потери и стыд. Каким образом я перестал быть собой — идеальным Декстером своей мечты? Неужели деградировал в результате легкой жизни?

Видимо, да. Я радостно отбросил прежнее прочь, намереваясь превратиться в человека, которым на самом деле никогда не смог бы стать. И теперь, когда мне понадобилось быть самим собой, оказывается, я раскис, и исключительно по собственной вине. В последнее время моя жизнь была слишком комфортной, и мне понравилось такое положение дел. Безмятежное существование в браке, смягчающее влияние Лили-Энн, которой требовалась забота, привычная рутина — домашний очаг и убойный отдел, — да, жизнь стала чрезмерно уютной. Я превратился в рыхлое, самоуверенное и самодовольное существо, убаюканное радостями бытия и легкой добычей на изобильных пастбищах, где я так долго охотился. И как только пробил час настоящего испытания, я отреагировал точно так же, как и прочие овцы в загоне. Я блеял и трясся от страха, не в силах поверить, будто мне может грозить серьезная опасность. И сейчас я сидел сиднем, ждал, когда придет беда, и ничего не делал, чтобы ее предотвратить, в надежде, что она развеется сама по себе.

Кем же я стал? Неужели и впрямь утратил хватку? Неужели Человечность затронула самую сердцевину моего существования и превратила меня в жалкого любителя с похожей на желе душой, в чудовище на полставки, слишком ленивое, вялое и глупое, чтобы совершить хоть что-нибудь-, и способное только смотреть на опускающийся топор и стенать: «Ах, бедный Декстер!»?

Я пил кофе, чувствуя, как пульсируют руки, и понимал: жалея себя, я ничего не добьюсь. Я все глубже погружался в Бездну Отчаяния, куда и так уже далеко забрался. Настало время выкарабкиваться, встать на ноги, подняться на гору и занять заслуженное место на самом верху. Я был тигром, но почему-то вел себя как домашний котик. Итак, я решил, что пора поставить точку, и немедленно, тем более я знал, чем заняться: сесть за компьютер и поискать имя. Оставалось лишь приняться за работу.

Поэтому я допил кофе, встал и пошел в маленькую комнату, которую Рита называла Кабинетом Декстера. Я сел, включил компьютер и, пока он загружался, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и попытался вновь войти в контакт с Внутренним Тигром. Почти немедленно я почувствовал, как он потягивается, урчит и трется о мою ладонь. «Милый котенок», — благодарно подумал я, и тигр продемонстрировал клыки в счастливом злобном оскале. Я улыбнулся в ответ, открыл глаза, и мы взялись за дело.

Сначала я проверил данные по кредиткам и, к своей огромной радости, немедленно получил результаты. Дуг Кроули воспользовался карточкой на заправке между Майами и парком Факахачи утром в субботу, когда мы ехали навстречу Большому Приключению. Поскольку кредитка была действующая, за ней должен стоять и адрес. Что бы там ни провернул Свидетель, теперь его звали Дуг Кроули — добропорядочный гражданин с хорошим кредитным досье и собственным домом. Если Свидетель пользовался этой кредиткой, он уж наверняка постарался сделать так, чтобы прежний владелец не пожаловался. То есть скорее всего дом тоже наличествовал: я хорошо знал, каким образом моя Тень предпочитает решать личные проблемы. Подлинный Дуг Кроули умер, его жилище освободилось, и Дуг Кроули номер два почти наверняка сидел там… о чудо из чудес, всего в двух милях от моего дома, и я с легкостью могу до него добраться.

Я подозрительно уставился на экран. Неужели все так просто? Неужели после вереницы неудач я так легко решу задачку? Найду дом, прогуляюсь туда и проведу время в приятном и близком общении с моим прежде анонимным поклонником — ничего сложного. Несколько мгновений я рассматривал адрес, словно с ним что-то было катастрофически не так.

Но Пассажир нетерпеливо шевельнулся, и я кивнул: конечно, все просто. До сих пор я не знал, как зовут Свидетеля, и он старался оставить меня в неведении. Но теперь мне все стало известно, а потому не приходилось сомневаться, что я найду его логово. Я циник и параноик — в конце концов, имею полное право. Рассеянно потерев вспухшие руки, я задумался и ощутил, как медленно возвращается уверенность. Я разыскал Тень. А как же иначе? Как бы накладывая печать Окончательного Одобрения, Пассажир удовлетворенно замурлыкал в знак согласия.

Прекрасно. Я его нашел. Теперь нужно придумать, как позаботиться о нем без помощи рук.

Но я справился даже с ядовитым плющом и в любом случае не мог ждать. Финал приближался, и скорость играла решающую роль; до сих пор Кроули оказывался слишком увертливым, и я не желал давать ему время на подготовку. Я решил навестить Свидетеля сегодня же, как только стемнеет, невзирая на распухшие руки. Эта мысль изрядно подняла мне настроение, и я предался радостному предвкушению, которое бурлило в самых темных уголках моего Подвала. Я вновь собирался провести хорошую ночь — я не размяк.

Остаток дня прошел довольно мило. Почему бы и нет? Вот он — я, с готовым планом в лоне счастливой семьи. Я сидел, держа на коленях Лили-Энн, и наблюдал, как Коди и Эстор уничтожают своих анимированных друзей в компьютерной игре.

Рита исчезла на кухне; видимо, она снова разбирала принесенную с работы сумку, полную чудовищных таблиц и цифр. Но постепенно я начал понимать: аромат, доносящийся с кухни, наводил на мысль не о чернилах и калькуляторе, а о чем-то гораздо более питательном. И — надо же! — в шесть часов кухонная дверь распахнулась, выпустив в комнату сногсшибательное облако благоуханного пара, от которого у меня потекли слюнки. Я обернулся — на пороге, сияя, стояла Рита в фартуке и с кухонной прихваткой, и лицо у нее разрумянилось от немалых усилий.

— Ужин, — объявила она. Даже дети подняли головы и взглянули на мать, а она покраснела еще сильнее. — Я просто подумала… — начала Рита, глядя на меня. — Я знаю, что в последнее время я не… а ты был такой… — Она покачала головой. — Короче говоря, я кое-что приготовила… уже готово. Паэлья с манго, — добавила она с улыбкой. Я никогда не слышал ничего приятнее.

Паэлья с манго — один из лучших рецептов Риты, и прошло уже немало времени с тех пор, как она в последний раз ее готовила. Но время не умалило талантов моей супруги, и она справилась как нельзя лучше. Я охотно занялся этой горячей ароматной массой и в течение двадцати минут не мог думать ни о чем сложнее, чем «ням-ням». Да простится мне эта грубая откровенность, я съел слишком много. Коди тоже. Даже Эстор отбросила привычную сварливость, принявшись за еду. Когда мы, раздувшиеся и счастливые, отодвинулись от стола, на нем не было ничего.

Рита с выражением подлинного удовлетворения обвела взглядом свою объевшуюся до обалдения семью.

— Надеюсь, вы… — начала она. — Конечно, получилось хуже, чем раньше…

Эстор закатила глаза.

— Ма-ам, ты всегда так говоришь. Нормальная была паэлья.

Коди посмотрел на сестру, покачал головой и повернулся к Рите.

— Очень вкусно.

Рита улыбнулась. Уловив подсказку, я внес свою лепту.

— Настоящее произведение искусства, — произнес я, подавляя сытую отрыжку. — Высокого искусства.

— Ну ладно, — успокоилась Рита. — Вы очень… спасибо. Я просто хотела… я помою посуду. — Она снова покраснела и поспешно принялась убирать со стола.

Окутанный облаком полнейшей удовлетворенности, я побрел в Кабинет и приготовился к скромному десерту — достал скотч, нож для разделки филе и нейлоновую удавку. Несколько простых аксессуаров, чтобы завершить приятный ужин любимым сладким блюдом. Когда все было проверено и перепроверено, а затем аккуратно сложено в спортивную сумку, я устроился вместе с детьми перед телевизором. Я сидел на кушетке, смотрел, как они радостно крошат монстров, и чувствовал, что напряжение последних дней спадает. Почему бы и нет? Сумка, полная любимых игрушек, и друг, с которым ими можно поделиться… нормальная Жизнь наконец вернулась на круги своя, и Рита освятила ее чудесным блюдом.

Я ждал, когда стемнеет, самодовольно предвкушая предстоящее приключение. Я радовался, что сейчас не нужно ничего делать, кроме как переваривать неразумное количество съеденной паэльи. Это был приятный и относительно несложный труд, и, видимо, я неплохо с ним справлялся, поскольку уснул.

Проснувшись и не вполне осознавая, где я и который час, я стал глупо озираться в полутемной комнате. Обычно я не склонен задремывать, но сон подкрался неожиданно, оглушил меня и сделал медлительным и вялым. Прошла целая минута, прежде чем я понял, что лежу на кушетке в гостиной, и вспомнил о часах, стоящих на тумбочке у телевизора. Призвав на помощь свою сверхчеловеческую силу, я скосил глаза в нужном направлении и уставился на часы. Десять сорок семь. Я не просто вздремнул, а впал в спячку.

Еще минуту я хлопал глазами и тяжело дышал, пытаясь вернуть ощущение энергичной готовности к тому, что планировал целый вечер. Но мной по-прежнему владело отупение. Интересно, что такое Рита положила в паэлью? Сонную траву? Что бы там ни было, я вырубился так эффективно, словно наелся таблеток. Добрых две минуты я провел, сражаясь с желанием снова заснуть. А Кроули мог подождать и до завтра. Уже поздно, я устал, и, конечно, дело не настолько срочное, чтобы его нельзя было отодвинуть еще на денек…

Но небольшой импульс здравого смысла вовремя напомнил — дело не может ждать. Совсем наоборот. Опасность оказалась уже близко, а решение — под рукой. Предстояло действовать немедленно, сейчас, не откладывая. Я несколько раз повторил себе это; пусть я не совсем пришел в рабочее состояние, но все же зашевелился. Потянувшись и встав, я ожидал, когда сознание вернется ко мне в полной мере. Чуда не произошло, но я все равно вышел в коридор и взял сумку, собранную после ужина.

Прежде чем уйти, я заглянул в спальню. Рита тихонько похрапывала, а Лили-Энн мирно спала в кроватке. На семейном фронте царило спокойствие, и для Декстера настало время выскользнуть в ночь.

Но когда я выходил на крыльцо, у меня вырвался сильнейший зевок. Куда делась ледяная собранность, к которой я привык? Я потряс головой в тщетной попытке восстановить кровообращение. Да что со мной такое? Почему я никак не могу сосредоточиться? Ночь сулила приятное многообещающее занятие, которому нельзя предаваться так, словно двигаешься во сне или на автопилоте. Я строго сказал себе: «Декстер, соберись. Подключи голову».

Сев за руль и включив мотор, я почувствовал себя немного бодрее. Я нажал на газ и выехал на улицу, решив, что медленная поездка по запруженным улицам Майами почти наверняка повысит уровень адреналина. И это сработало даже лучше, чем я надеялся, — не успел я проехать и ста футов, как в крови забурлила месячная норма адреналина, стоило мне только случайно взглянуть в зеркало заднего вида. Позади на пустой парковке, меньше чем в квартале от моего дома, включились чьи-то фары, и незнакомая машина, выкатив на дорогу, последовала за мной.

Я смотрел в зеркало, надеясь, что это галлюцинация. Но свет фар приближался, он скользил по улице позади меня, и я чуть не врезался в дерево, прежде чем вспомнил о необходимости следить за дорогой. Я честно пытался, но мои глаза то и дело устремлялись назад, туда, где за кормой маячили фары.

«Простое совпадение, ничего страшного», — упорно твердил я себе, подавляя звеневшую в мозгу тревогу. Разумеется, слежка мне почудилась, просто кто-то из соседей взял и припарковался на свободном месте, а теперь, столь же независимо, отправился на позднюю прогулку. Ну или какой-нибудь пьянчужка остановился здесь, чтобы проспаться после коктейлей. Я мог подыскать много здравых и разумных объяснений; пусть даже кто-то завел мотор одновременно со мной и поехал следом, это вовсе не обязательно «хвост». Логика подсказывала: это чистейшая случайность, и ничего более.

Я свернул направо и медленно покатил дальше, и в следующую секунду то же самое сделал мой непрошеный спутник — внутренняя тревога зазвучала громче. Я пытался подавить ее, рассуждая логически. Разумеется, он свернул направо, поскольку по-другому нельзя выехать из нашего района, это самый короткий путь до шоссе Дикси и до больших магазинов, если вдруг кому-то в полночь понадобилась бутылочка молока. Буквально все, могущее заставить человека сесть за руль в такой час, находилось в том направлении. И если кто-то едет за мной по единственной дороге, это абсолютное совпадение, и точка. Чтобы убедиться, на следующем перекрестке я свернул направо, подальше от ярко освещенного шоссе Дикси с его коммерческими приманками, на темные, плотно застроенные улочки и посмотрел в зеркальце заднего вида, не сомневаясь, что машина свернет налево.

Она не свернула.

Она совершила такой же маневр, как и я, и снова поехала следом, точно непрошеная тень…

Внезапно возникнув в моем мозгу, это слово вызвало отчаянный приступ паники и заставило выпрямиться на сиденье. Тень? Невозможно. Кроули снова подошел вплотную?

Чтобы догадаться, не требовалось почти никаких мучительных усилий. Разумеется, возможно, и даже вполне вероятно, поскольку до сих пор Кроули опережал меня на шаг. Ему известно, где я живу и на какой машине езжу. Он знал буквально все. Он предупредил, что следит за мной и скоро нападет. И вот Свидетель оказался рядом — гнался по моему следу, как ищейка.

Я бессознательно прибавил ходу; вторая машина сделала то же самое и начала сокращать разрыв. Я свернул направо, налево, снова направо, наугад. Машина ехала следом, упорно приближаясь, а я отчаянно подавлял желание вдавить педаль газа в пол и с ревом умчаться в ночь. Но, несмотря на повороты и петляния, преследователь оставался рядом и неуклонно приближался, пока не оказался в каких-то тридцати футах.

Я опять свернул налево, и он тоже. Я бесполезно тратил время. Нужно было убегать — или сражаться. Моя маленькая старая машина двигалась не быстрее трехскоростного велосипеда, поэтому, несомненно, оставался единственный вариант — принять бой.

Но только не здесь, в полутемном переулке, где он сможет сделать что угодно, не боясь быть замеченным. Если дело дойдет до прямого столкновения, я предпочел бы яркий свет фонарей на шоссе Дикси, где есть камеры видеонаблюдения и магазинные служащие в качестве свидетелей.

Я снова повернул туда, откуда приехал, в сторону Дикси, и вторая машина тут же пристроилась позади, еще сократив разрыв, пока я добирался до шоссе. Я свернул направо, влился в поток транспорта и въехал на первую же открытую заправку, остановившись в самом ярком круге света, прямо перед окном на виду у служащего и поближе к камере видеонаблюдения. Мотор работал вхолостую, а я ждал. Через несколько мгновений преследователь, ехавший за мной от самого дома, остановился рядом.

Это оказался не потрепанный старый «кадиллак» Кроули, а новенький «форд-таурус», который, похоже, я уже видел раньше, причем часто. Ежедневно. Как только водитель открыл дверцу и вышел под ярко-оранжевый свет фонарей, я понял, почему машина мне так знакома.

Естественно, вместо того чтобы вылететь из салона и насмерть исколотить Кроули своими опухшими руками, я, сидя за рулем, опустил стекло, когда водитель «форда-тауруса» приблизился. Он подошел вплотную, посмотрел на меня и расплылся в роскошной, блаженной улыбке, обнажившей сотни сверкающих острых зубов. На лице у него светилась такая радость, что я не мог не поприветствовать его.

— Сержант Доукс, — произнес я, неплохо имитируя мягкое удивление, — что ты тут делаешь в такое время?

Глава 27

Наступила долгая неловкая пауза. Сержант Доукс молчал. Он просто смотрел на меня и сиял ослепительной улыбкой хищника, пока я не почувствовал, что становится неуютно. Неуютнее, чем зубастая улыбка Доукса, оказалось воспоминание о спортивной сумке на заднем сиденье за моей спиной. Вряд ли я сумел бы объяснить ее содержимое столь подозрительному и зловредному типу— иными словами, такому человеку, как Доукс. Если бы ему удалось открыть сумку и обозреть коллекцию невинных игрушек, я пережил бы целый ряд неприятных моментов, поскольку официально находился под подозрением именно за использование подобных штучек.

Но Декстер вырос в окружении опасности и был вскормлен блефом — такие ситуации пробуждали во мне лучшие качества. Поэтому я взял инициативу в свои руки и сломал лед.

— Какое чудесное совпадение, — бодро заметил я, — мне понадобилось съездить в аптеку за чем-нибудь противоаллергенным, — и показал Доуксу распухшие руки, но он как-то не заинтересовался. — А что, ты живешь где-то поблизости?

Я подождал ответа, но Доукс молчал. Пауза затянулась, и я подавил в себе желание спросить, не проглотил ли он язык, прежде чем сообразил, что у Доукса нет с собой приборчика.

— О, извини, — произнес я. — Ты не прихватил говорящую машинку. Тогда давай поставим точку. Нет ничего хуже одностороннего разговора.

Собираясь закрыть окно, я жизнерадостно добавил:

— Спокойной ночи, сержант.

Доукс подался вперед, взялся обеими клешнями за верх стекла и надавил, мешая мне закрыть окно. Он перестал улыбаться, и мускулы у него на щеках ощутимо вздулись. Я ненадолго задумался, пытаясь представить дальнейший ход событий, если Доукс разобьет стекло. Может быть, осколок проткнет серебристую клешню и рассечет ему вену на запястье? Мысль о Доуксе, истекающем кровью на парковке, оказалась не лишена приятности, но, конечно, я не исключал такую возможность, что ужасная алая кровь, хлынув из раны в окно, забрызгает меня, покрыв отвратительно липким месивом. Когда я вообразил себе это, по спине поползли мурашки. Не просто мерзкая, тошнотворная кровь, но кровь Доукса. От омерзения я на миг затаил дыхание.

Но окна машины сделаны из безопасного стекла. Они не разлетаются на осколки, а рассыпаются сотнями мелких брызг. Потребовалась бы изрядная изобретательность, чтобы с их помощью убить Доукса, разве что затолкнуть кусочки ему в глотку. Я решил, что это маловероятно, а потому, философски пожав плечами, отпустил рукоятку и посмотрел на доброго сержанта.

— Еще что-нибудь? — вежливо спросил я.

Сержант Доукс никогда не отличался красноречием, и утрата языка отнюдь не пошла ему на пользу. Хотя было ясно, что на уме у него многое, он не мог поделиться мыслями со мной. Сержант просто смотрел, по-прежнему играя желваками, но он перестал давить на стекло. Человек послабее Декстера сломался бы от напряжения, и тогда Доукс подался бы еще ближе. Но я ответил пристальным взглядом. Было очень неловко, но от сержанта по крайней мере не воняло, как от Худа, и я выдержал испытание, не разрыдавшись и не покаявшись.

Наконец Доукс, должно быть, понял всю бессмысленность происходящего. Более того, я не собирался раскалываться и признаваться, что я именно таков, как он и подозревал, и сегодня я хотел сделать именно то, о чем он думал. Доукс медленно выпрямился, не отводя от меня глаз, и дважды кивнул, как бы говоря: «Ну ладно». Потом он продемонстрировал передний ряд своих внушительных зубов — получилась мрачная усмешка, гораздо неприятнее, чем полная улыбка, — и сделал банальный жест, который все мы не раз видели в кино: сначала герой двумя пальцами указывает на собственные глаза, потом тычет в сторону собеседника. Разумеется, поскольку пальцев у него не было, Доукс указывал клешней, и понадобилось слегка напрячь воображение, чтобы расшифровать сигнал. Но суть я понял: «Я за тобой наблюдаю». Он подождал, пока до меня дойдет, продолжая указывать клешней и не мигая, затем, быстро развернувшись, зашагал к своей машине, открыл дверцу и сел.

Я подождал, но Доукс не заводил мотор. Он просто сидел вполоборота и наблюдал, хотя я не делал ничего интересного — только нервничал. Бесспорно, он в буквальном смысле исполнял свою угрозу. Он собирался следить за мной, вне зависимости от того, делал я что-либо или нет. Он смотрел на меня, и тут я вспомнил о своем якобы намерении купить лекарство от аллергии, а Доукс отчетливо видел, что я его не покупаю. Поэтому, пережив несколько неприятных моментов, я вылез из машины и пошел в магазин. Схватив коробочку с чем-то виденным в рекламе, я расплатился и вернулся обратно.

Доукс продолжал наблюдать. Я завел мотор, включил заднюю передачу, выехал с парковки и покатил домой. Не было необходимости смотреть в зеркало заднего вида, я знал, что Доукс едет следом.

Медленно продвигаясь к дому, я всю дорогу видел чужие фары, неизменно маячившие в самом центре зеркала, они не отставали более чем на тридцать футов. Чудесный учебный пример слежки, так называемый открытый «хвост», но я посоветовал бы Доуксу делиться секретами мастерства с учениками детектив-колледжа, вместо того чтобы изводить меня. Всего несколько минут назад я, до краев полный паэльей и решимостью, радовался жизни, а теперь вновь вернулся к прежней дилемме. Мне нужно было позаботиться о Кроули, и как можно скорее, но вопрос времени оставался открытым, пока на моем заднем бампере висел сержант Доукс.

Растущее ощущение собственной некомпетентности и глупости оказалось еще хуже зубодробительного отчаяния. Не только Кроули, но и Доукс нарезал круги вокруг меня. Об этом следовало догадаться. Разумеется, он за мной следил. Он много лет ждал случая, чтобы поставить Декстера именно в такое неприятное положение. Ради этого он жил, и раз уж я попал под его прицел, Доукс не станет отвлекаться на еду, сон и чистку клешней.

Я был загнан в ловушку, меня обложили со всех сторон, и пути к бегству не наблюдалось. Если я не достану Кроули, он нападет. Если я попытаюсь его достать, нападет Доукс. Так или иначе, Декстер влип.

Я продумывал возможные варианты, но всюду выходило одно и то же. Мне необходимо было что-нибудь сделать, но я не мог предпринять ничего. Идеальная головоломка, однако никакая мисс Марпл не спешила ее разгадать. Когда я остановился перед домом, с моих зубов уже сошла эмаль, я несколько раз на удивление болезненно шарахнул вспухшими кулаками по рулю и почти до основания сгрыз нижнюю губу. Но все это не принесло результата.

Минуту я сидел за рулем, выключив мотор, слишком раздосадованный, чтобы двигаться. Доукс медленно проехал мимо, развернулся и встал на прежнем месте, откуда хорошо было видно меня и дом. Он выключил мотор, фары и сидел, глядя в мою сторону. Я еще немного поскрипел зубами, пока они не разболелись, как и руки. Какой толк? Либо сидеть здесь и наносить вред разным частям своего тела, либо временно признать поражение, войти в дом и урвать несколько часов беспокойного сна. Возможно, ответ придет из подсознания, пока я буду спать. С той же вероятностью может пойти метеоритный дождь и уничтожить Доукса и Кроули.

Я решил поспать. По крайней мере конец я встречу отдохнувшим. Выйдя из машины, я запер ее и отправился домой.

К моему величайшему изумлению, как ни странно, как ни невероятно, ответ действительно пришел, когда я спал. Он не явился во сне; я почти никогда не вижу снов. В худшем случае это постыдные картинки, исполненные неприятного самоочевидного смысла. Я бы не стал прислушиваться к их советам.

Когда я открыл глаза и услышал утреннюю возню Риты в ванной, в моем сознании плавал один-единственный четкий образ — фальшиво улыбающееся лицо Брайана. Я снова смежил веки и задумался, отчего я проснулся с мыслью о нем и почему воспоминание об искусственной улыбке брата вселило в меня такую радость. Конечно, Брайан мой родственник, а родственники, естественно, являются источниками блаженства для кавдого человека. Но дело было не совсем в этом. Брайан не только разделял мою ДНК, но и единственный на свете умел исполнять музыку Темного Танца почти так же хорошо, как и сам Декстер. А главное, лишь он взялся бы сыграть по заказу.

Я лежал в постели с почти настоящей улыбкой на лице и размышлял, когда Рита вернулась в спальню, оделась и заспешила на кухню. Я пытался отогнать эту мысль, пытаясь просчитать потенциальные огрехи. Я твердил себе о соломинке, за которую хватаюсь, поддаваясь идиотской надежде, полученной во сне. Скорее всего ничего не получится, это слишком просто и эффектно, через десять секунд ясное и трезвое сознание почти наверняка развенчает дурацкую оптимистическую грезу.

Но живость ума росла, не принося разочарования, и улыбка раз за разом возвращалась на мои уста, стирая со лба морщины суровой логики.

А вдруг сработает?

Дать Брайану адрес Кроули, объяснить проблему, и пусть природа возьмет свое.

Элегантное решение. Единственная подлинная трудность заключалась в том, что мне не удалось бы разобраться с Кроули лично или хотя бы понаблюдать, и это казалось чертовски несправедливым. Я очень, очень хотел сделать все самостоятельно — посмотреть, как ничтожное напыщенное создание будет обливаться потом, корчиться и вырываться, пока я буду медленно, осторожно и ласково уводить его дальше и дальше от надежды и подводить к темной черте, за которой кончается яркий свет существования…

Но стать взрослым — значит в том числе смириться с мыслью, что в мире нет совершенства. Всем нам время от времени приходится жертвовать маленькими радостями, чтобы достичь больших целей, поэтому я решил вести себя как сознательный человек и соглашаться с тем, что результат намного важнее самоудовлетворения. Главное — отправить Кроули своим путем в темную бесконечность, и не важно, отойдет ли он туда с моей помощью или нет, лишь бы он действительно исчез, причем поскорее.

Я встал, принял душ, оделся и сел за кухонный стол, по-прежнему не находя в утренней идее никаких изъянов. Уверенность еще больше подросла, когда я съел очень вкусный завтрак, состоявший из вафель и канадского бекона. Когда я отодвинул пустую тарелку и налил вторую кружку кофе, уверенность превратилась в настоящий план. Брайан мне поможет, мы ведь не чужие. И проблема именно в его духе, она будет ему по силам и одновременно даст возможность поразвлечься, а также помочь своему единственному брату. Очень аккуратно, эффективно, приятно. Я принялся размышлять, как здорово иметь старшего брата. Поистине правду говорят: семья — самое важное в жизни.

Когда Рита убрала со стола, я преисполнился радости и воодушевления и до отвращения возлюбил весь свет, равно как и вафли. Я готов был запеть в полный голос. Проблема решилась, и теперь я мог разбираться со следующей помехой на радаре — Доуксом, Худом и их попытками испортить праздник. Но я так радовался грядущему концу Тени, что оптимизм выплеснулся через край, и я почти поверил возможности разобраться и с этим. Может быть, достаточно снова лечь спать и подождать, пока на подсознательном уровне прорежется очередная идея.

Вокруг кипели обычные утренние приготовления, они достигли кульминации, а незадолго до того, как входная дверь должна была хлопнуть самое меньшее четыре раза, Рита вошла и поцеловала меня в щеку.

— Полтретьего, — сказала она. — Я забыла сказать вчера, поскольку ты заснул. А до того я хотела… ну… чтобы приготовить паэлью, нужно время.

Снова возникло ощущение, будто я оказался в центре разговора, который несколько минут шел без меня. Но сегодня утром, полном радужной надежды, я мог проявить терпение.

— Паэлья была отличная, — похвалил я. — Так что ты забыла сказать?

— В полтретьего, — повторила Рита, — сегодня. Я тебя там буду ждать. Я договорилась, пока ты ездил с Коди. А когда вы вернулись домой такими… в общем, просто вылетело из головы.

Несколько весьма остроумных замечаний вертелись у меня на языке и боролись за место под солнцем, но я снова заставил себя сосредоточиться на главном — на том, что я понятия не имею, о чем говорит Рита.

— Я буду там в два тридцать, — подтвердил я, — если ты объяснишь, где это и зачем мне туда надо.

Эстор завопила:

— Мама!

Входная дверь хлопнула. Рита нахмурилась и покачала головой:

— О! Разве я не?.. Карлин с моей работы, я же говорила. Ее зять. Адвокат. — Она повернулась к двери и крикнула: — Минуту, Эстор!

Должно быть, я еще не привык к ее раздробленной манере выражаться, но до меня лишь через несколько секунд, в течение которых я мучительно пытался сложить фрагменты воедино, дошло, о чем именно говорила Рита.

— У нас встреча с адвокатом?

— Сегодня в два тридцать, — повторила она и снова поцеловала меня. — Адрес на холодильнике, на синем листке.

Рита выпрямилась и добавила:

— Не забудь.

Она пошла в гостиную, призывая Эстор. Их голоса слились в замысловатой и бессмысленной перепалке по поводу дресс-кода, который никто не соблюдает летом, и в любом случае юбка не настолько короткая, чтобы надевать под нее шорты. После нескольких минут истерики дверь хлопнула три раза, и воцарилась тишина. Я облегченно вздохнул и практически почувствовал, как весь дом сделал то же самое.

Мне не нравится, когда кто-нибудь манипулирует моим расписанием, а еще больше я не люблю иметь дело с адвокатами, но все-таки пришлось встать и снять с холодильника приклеенный листок. На нем значилось «Флейшман, 14.30», а внизу адрес — Брикелл-авеню. Я понятия не имел, насколько он хороший адвокат, но по крайней мере адрес намекал, что его услуги недешевы, и в этом крылось некоторое утешение. Я решил нанести ему визит и выяснить, не поможет ли Флейшман выпутаться из передряги с Худом и Доуксом. Пора было сбросить с плеч бремя закона — особенно теперь, когда от решения главной проблемы меня отделял один-единственный звонок.

Я провел утро, болтаясь по дому и прибираясь, хотя там и так было по крайней мере наполовину чисто. Но мне надоело сидеть на кушетке и убеждать себя в том, что смотреть телевизор — конструктивнее, чем биться головой о кирпичную стену. Я открыл спортивную сумку и любовно выложил содержимое. «Скоро», — пообещал я своим игрушкам.

В половине первого я запер дом и пошел к машине. Когда я выехал на улицу, сержант Доукс пристроился позади и покатил следом. Всю дорогу через город до шоссе Пальметто он оставался на хвосте. Когда я свернул возле аэропорта и поехал к торговому центру, где находился «Релампаго», он по-прежнему не отставал. Я остановился перед рестораном, а Доукс — в нескольких шагах дальше, слева, между мной и единственным выездом с парковки. К счастью, он не пошел внутрь. Он просто сидел в машине, оставив мотор включенным, и злобно пялился через лобовое стекло. Поэтому я добродушно помахал ему и пошел на встречу с братом.

Брайан сидел в дальнем углу, лицом к двери. Он приветственно вскинул руку, увидев меня.

— Спасибо, что приехал, — поблагодарил я.

Он с наигранным удивлением поднял брови.

— Ну а как же? Для чего нужна семья?

— Сам не знаю, — ответил я. — Но есть версия.

— Делись, — предложил он.

Однако прежде чем я успел рассказать, подскочила официантка и положила на столик перед нами два пластиковых меню. Семейство Морганов приходило в «Релампаго», сколько я себя помнил, и официантка Роза сотни раз нас обслуживала. Но сегодня на ее лице я не заметил гостеприимства, а когда Брайан открыл рот, чтобы заговорить, она поспешила прочь.

— Очаровательная женщина, — сказал Брайан, наблюдая за Розой, которая скрылась на кухне.

— Это еще что, — предупредил я, — подожди — и увидишь, как она ставит тарелки.

— Не могу дождаться, — заметил он.

В другое время я бы поболтал о мелочах или поведал Брайану семейный секрет, каким образом заставить Розу принести счет за пять минут, но события не терпели промедления, поэтому я перешел сразу к делу.

— Окажи мне маленькую услугу, — попросил я.

Брайан поднял бровь.

— Конечно, я вырос в приемной семье, — начал он, поигрывая пакетиком сахара, — но, по моему опыту, когда член семьи просит о «маленькой услуге», она всегда оказывается огромной и притом болезненной.

Он перекинул пакетик из руки в руку.

— Я надеюсь, она будет очень болезненной, — признался я, — но не для тебя.

Брайан перестал кидать пакетик и поднял на меня глаза, в глубине которых появилось нечто темное.

— Рассказывай, — потребовал он.

Я рассказал, с трудом пробравшись через неуклюжее объяснение, каким образом Кроули застукал меня за игрой. Не знаю, почему было так неловко об этом говорить. Мне действительно не нравится обсуждать Темные Вещи, но, помимо того, наверное, я стыдился признаться брату в детской беспечности, позволив себя накрыть. Я чувствовал, как у меня горят щеки, и старался не встречаться взглядом с Брайаном, а он не отводил глаз, пока я говорил, и продолжал смотреть, даже когда я кое-как закончил.

Сначала Брайан долго молчал, и я тоже собрался поиграть с пакетиком сахара. В тишине внезапно появилась Роза, поставила перед нами два бокала с водой, забрала меню и вновь исчезла, прежде чем кто-нибудь из нас успел заговорить.

— Очень интересно… — наконец произнес Брайан.

Я взглянул на него: он по-прежнему смотрел на меня, и его глаза слабо светились.

— Ты имеешь в виду официантку? — уточнил я.

Брайан показал зубы.

— Нет, — ответил он. — Хотя наблюдать за ней до сих пор было очень увлекательно.

Наконец он отвел взгляд и посмотрел через плечо на кухонную дверь, за которой скрылась Роза.

— Значит, у тебя небольшая проблема, — сказал он, — и, разумеется, ты пришел за помощью к брату…

— Э… да.

Он снова взял пакетик и хмуро уставился на него.

— Почему именно я?

Я посмотрел на Брайана, решив, что ослышался.

— Ну… видишь ли, я знаю очень немногих людей, которые на это способны.

— Так-так, — сказал Брайан, продолжая хмуриться, словно в попытке прочесть крошечный шрифт на пакетике.

— Я уже сказал, за мной следят, — напомнил я. — Прямо сейчас на парковке сидит сержант Доукс.

— Вижу, — ответил Брайан, хотя не видел ничего, кроме пакетика с сахаром.

— Ты мой брат, — с надеждой добавил я, удивляясь, отчего Брайан внезапно заговорил столь уклончиво. — Семья, и так далее…

— Да-а-а… — с сомнением произнес Брайан. — И… это действительно все? Странная услуга любимого родича? Маленькое развлечение в подарок старшему брату Брайану, так как малыш Декси взял тайм-аут?

Я понятия не имел, почему Брайан ведет себя так необычно. Я действительно рассчитывал на его помощь, но с каждым словом он раздражал меня все больше, и я не удержался.

— Брайан, ради Бога! — взмолился я. — Мне нужна твоя помощь. Почему ты такой странный?

Он бросил пакетик на стол, и звук показался гораздо громче, чем на самом деле.

— Прости, братец, — сказал Брайан и наконец поднял глаза. — Как я уже сказал, я вырос в приемной семье, и характер у меня стал довольно неприятный и подозрительный… — Он снова оскалился. — Я не сомневаюсь, у тебя нет никаких скрытых мотивов.

— Например? — спросил я, искренне озадаченный.

— Ну, не знаю… невольно думается, что ты устраиваешь мне подставу.

— Что?!

— А вдруг ты намерен воспользоваться мной, чтобы посмотреть, что произойдет?

— Брайан…

— Всякий об этом подумает, правда? — спросил он.

— Только не я, — возразил я и добавил, поскольку не смог придумать ничего более приятного: — Ты же мой брат.

— Да, — подтвердил Брайан. — С другой стороны…

Он нахмурился, и на мгновение я испугался, как бы он сейчас снова не взял пакетик с сахаром. Но Брайан покачал головой, словно преодолевая сильнейшее искушение, и посмотрел мне в глаза. Долгое время мы просто пялились друг на друга. Потом на его лице засияла фальшивая улыбка.

— Я охотно тебе помогу, — наконец сказал он.

Я выдохнул огромное облако тревоги и вдохнул аромат облегчения.

— Спасибо.

Глава 28

Юридическая фирма Фигероа, Уайтли и Флейшмана находилась на четырнадцатом этаже высотного здания на Брикелл-авеню, как раз на границе того района, где офисные помещения начинают стоить дорого. В четверть третьего, когда я вошел, в вестибюле никого не было. Стоя у лифта и разглядывая указатель, я заметил, что занято очень мало этажей. Как и многие новейшие постройки в перенаселенном Майами, это здание, видимо, строили на волне бешеного оптимизма во время последнего бума недвижимости, когда все верили, что цены будут расти вечно. Но разразился кризис, и цены лопнули, как воздушный шарик, и половина сверкающих новеньких зданий в центре Майами превратились в непомерно дорогие дома-призраки.

Когда я вышел из лифта, Риты в приемной еще не было, поэтому я сел и принялся листать журнал «Гольф», обнаружив немало статей о том, как улучшить ближнюю игру. Несомненно, я счел бы их намного интереснее, если бы играл в гольф. Огромные золотистые часы на стене показывали ровно два тридцать шесть, когда двери лифта открылись, выпуская Риту.

— А, Декстер, ты уже здесь, — сказала она.

Я не умею отвечать на эту до боли банальную фразу, которая так популярна. Поэтому я просто признал этот факт. Рита кивнула и заспешила к секретарю.

— У нас назначена встреча с Ларри Флейшманом, — запыхавшись, сообщила она.

Секретарь, красивая стильная женщина лет под тридцать, склонив голову набок, заглянула в ежедневник и кивнула.

— Миссис Морган?

— Да, — подтвердила Рита.

Секретарь улыбнулась и набрала номер.

— Мистер и миссис Морган, — произнесла она в трубку, и через несколько мгновений мы прошли в кабинет, дальше по коридору, где за огромным деревянным столом сидел серьезного вида мужчина с плохо прокрашенными черными волосами. Он поднял голову, когда мы шагнули за порог, встал и протянул руку.

— Ларри Флейшман. А вы, должно быть, Рита, — сказал он, беря ее за руку и глядя в глаза с хорошо отработанной, стопроцентно поддельной искренностью. — Карлин много про вас рассказывала.

Он мельком заглянул ей в декольте; Рита покраснела и легонько попыталась высвободиться. Ларри опять посмотрел Рите в глаза, неохотно разжал пальцы и обернулся ко мне.

— Э… Деррик? — спросил он, протягивая руку именно с таким расчетом, чтобы я подался вперед.

— Декстер, — поправил я.

— Хм, — задумчиво произнес он. — Необычное имя.

— Довольно странное, — согласился я и, чтобы сравнять счет, уточнил: — А вы, если не ошибаюсь, Лерой Флейшман?

Он хлопнул глазами и выпустил мою руку.

— Ларри. Ларри Флейшман.

— Извините, — сказал я, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Наконец Ларри кашлянул и взглянул на Риту.

— Садитесь, — нахмурившись, предложил он.

Мы устроились перед столом на одинаковых стульях— деревянных, потрепанных, с истертыми матерчатыми сиденьями. Ларри вернулся на место и открыл картонную папку. В ней лежал всего один листок бумаги, который Ларри вытащил и принялся рассматривать.

— Так, — сказал он. — В чем заключается проблема?

На листке уж точно не была изложена наша проблема, и я задумался, написано ли там хоть что-нибудь, или Ларри просто разыгрывает настоящего адвоката, а папка такая же поддельная, как и цвет его волос. Честно говоря, я начал сомневаться, будет ли от Ларри хоть какая-нибудь помощь. Если мне предстояло отбивать решительные и бесчестные атаки Худа и Доукса, я нуждался в бойцовом псе, то есть в умном, решительном и очень агрессивном адвокате, готовом сорваться с поводка и задать трепку злобной старой шлюхе по имени Правосудие. Но перед собой я видел фигляра средних лет, который явно невзлюбил меня и был не прочь отправить за решетку, чтобы приударить за моей женой.

Но, в конце концов, мы сидели здесь, и Рита, похоже, впечатлилась. Поэтому я слушал, как она бессвязно излагает историю наших бедствий, и смотрел, как Ларри глазеет на нее и кивает, время от времени отрывая взгляд от ее декольте и с тупым удивлением устремляя его в мою сторону.

Когда Рита наконец закончила, Ларри откинулся на спинку кресла и поджал губы.

— Ну что ж, — сказал он. — Хочу заверить вас, что вы поступили совершенно правильно, придя сюда для консультации. — Он улыбнулся Рите. — Слишком многие откладывают разговор с адвокатом до тех пор, пока события не заходят слишком далеко и когда помочь уже ничем нельзя. Но вы поступили иначе… — Похоже, Ларри понравилось звучание собственных слов, и он несколько раз кивнул в сторону Ритиной груди. — Очень важно, — продолжил он, обращаясь к декольте, — получить хороший юридический совет в самом начале процесса. Даже если вы невиновны, — добавил Ларри, глядя на меня с таким выражением, которое ясно гласило: он в это не верит. Он снова повернулся к Рите и снисходительно улыбнулся. — Американская юридическая система — лучшая в мире, — напомнил он, но я позволил себе усомниться, раз уж он был ее частью. Однако Ларри с непроницаемым лицом продолжил рассуждения: — Так или иначе, следствие — состязательный процесс. Дело обвинителя — любыми способами собрать улики, а мое — помешать ему и не позволить вашему мужу отправиться в тюрьму. — Он явно сомневался, хорошая ли это идея.

— Да, знаю, — отозвалась Рита; Ларри быстро повернулся и внимательно взглянул на нее. — Именно так… но я даже не знаю… у вас есть? Ну… большой опыт. Э… в таких вещах. То есть мы понимаем, что уголовное и корпоративное право… И Карлин сказала… ваша невестка… это может быть очень важно.

Ларри кивнул Рите, словно обнаружил в ее словах некий смысл, а я убедился, что он даже не слушал.

— Да, — сказал он, — это очень важное соображение. Заверяю вас, я сделаю все возможное, чтобы помочь вам справиться с трудностями. Но… — добавил он, протягивая к нам ладони и убедительно улыбаясь, — придется приложить некоторые усилия. И сразу хочу предупредить — может получиться недешево… — Он взглянул на меня, потом снова на Риту. — Но ведь свобода бесценна.

Я, напротив, был уверен, что Ларри вполне способен определить цену свободы. Он так и сделает, а кроме того, она окажется ровно на десять долларов больше суммы, которая лежала у нас в банке. Но прежде чем я сумел вежливо объяснить адвокату, что предпочту провести двадцать лет в тюрьме, чем еще десять минут в его обществе, Рита принялась уверять его, что она все прекрасно понимает и деньги — не проблема, поскольку Декстер, в конце концов, ее муж, поэтому она не против, и мы очень благодарны. Ларри улыбался и задумчиво кивал Ритиной груди, пока у Риты не закончился кислород и она не остановилась, хватая ртом воздух. Когда она замолкла, чтобы сделать вдох, он встал и протянул руку.

— Потрясающе, — произнес он. — Позвольте заверить, что я сделаю все возможное. Пожалуйста, не беспокойтесь больше… — Он лучезарно улыбнулся. Нужно признать, получилось еще более убого, чем поддельная улыбка Брайана. — Позвоните, если возникнут вопросы. Какие угодно, — закончил он с излишним энтузиазмом.

— Спасибо, вы очень… да, обязательно… спасибо, — сказала Рита. Через несколько секунд мы вышли в приемную, и секретарь протянула нам пачку анкет с просьбой заполнить их, за что мистер Флейшман будет нам очень благодарен.

Я обернулся и посмотрел в сторону кабинета. Ларри стоял за полуоткрытой дверью. Слава Богу, он перестал пялиться на Ритино декольте и теперь рассматривал ее пятую точку.

Я повернулся к секретарю и забрал анкеты.

— Мы их пришлем, — пообещал я. — Простите, счетчик на парковке тикает.

Когда Рита, нахмурившись, открыла рот, чтобы высказаться, я крепко взял жену за руку и ввел в лифт. Двери, слава Богу, закрылись, отделив нас от ночного кошмара по имени «Фигероа, Уайтли и Флейшман». Я искренне надеялся, что навсегда.

— Ты мог бы припарковаться внизу, — сказала Рита. — Потому что не понимаю, как… Декстер, я и не знала, что в этом районе есть счетчики…

— Рита, — прервал я любезно, но очень твердо, — будь у меня выбор между тюрьмой и Ларри, который пялится тебе в декольте, я бы предпочел Рейфорд[18].

Рита покраснела.

— Но… то есть, конечно, я знаю… Господи, он, наверное, решил, будто я слепая или… но Декстер, вдруг он сможет нам помочь? Дело очень серьезное.

— Слишком серьезное, чтобы доверять его Ларри, — сказал я. Лифт с приглушенным звоном остановился, двери открылись, и мы вышли в вестибюль.

Я проводил Риту до машины. Следуя собственному гениальному совету, она припарковалась в гараже под домом, хотя и не успела отметить билетик у дежурной, поскольку мы вышли слишком быстро. Но я заверил Риту, что мы не обанкротимся из-за лишних десяти долларов, пообещал поспрашивать про какого-нибудь другого адвоката и проводил ее взглядом по Брикелл-авеню. Час пик уже начался, и я гадал, каким образом Рита вообще выживает на майамских шоссе. Ее трудно было назвать профи за рулем: Рита водила машину точно так же, как и разговаривала. Уйма остановок, рывков и внезапных поворотов. Но она компенсировала эти недостатки, будучи самым везучим водителем на свете. Она ни разу даже не поцарапала машину.

Я сел за руль и поехал домой, сначала на юг по Брикелл-авеню, потом на запад по шоссе 1-95, пока оно не закончилось и не началось Дикси. На ходу я стал размышлять — не самая удачная идея в час пик в Майами — и на перекрестке у Лежён чуть не врезался в «ягуар», водитель которого принял стопроцентно разумное решение свернуть влево с центральной полосы. Я в последнюю секунду крутанул руль, услышав дружный хор гудков и громкой ругани на трех языках, и таким образом получил по заслугам за критику чужого стиля вождения.

Каким-то чудом я добрался до дома, не врезавшись в бензовоз и не превратившись в гигантский огненный шар, и у меня даже оказалось достаточно времени, чтобы сварить кофе, прежде чем Рита влетела с Лили-Энн на руках и двумя детьми на буксире.

— Ты уже тут! — констатировала она, вбегая. — У меня отличные новости, и я должна… Коди, не бросай куртку на пол, повесь на… Эстор, ради Бога, не хлопай так дверью. Держи ребенка! — Рита ткнула Лили-Энн в мою сторону и так стремительно понеслась дальше, что я едва успел метнуться навстречу и подхватить девочку, пролив при этом четверть кружки на пол.

Рита убрала ключи в сумочку и бросила ее на столик у двери.

— Мне только что позвонил Брайан, твой брат, — продолжила она на тот случай, если я вдруг забыл, кто такой Брайан. — Он сказал… что, детка? — обратилась она к Коди, который стоял рядом и о чем-то негромко спрашивал. — Да, можно час поиграть в приставку. Так. Брайан. Он позвонил… — Рита обернулась и увидела, как я пытаюсь удержать одновременно Лили-Энн и кружку, стоя одной ногой в луже. — О Господи… — сказала она, хмурясь. — Декстер, ты пролил кофе. Сейчас вытру…

Рита побежала на кухню, почти немедленно вернулась с рулоном бумажных полотенец, присела на корточки и начала вытирать лужу.

— Так что сказал Брайан? — спросил я, обращаясь к ее макушке. Рита взглянула на меня с лучезарной улыбкой.

— Нужно ехать в Кя-Уэст, — ответила она, и прежде, чем я успел поинтересоваться, почему мы обязаны туда ехать, с какой стати Брайан нам приказывает и отчего она так радуется, Рита вскочила и вновь бросилась на кухню, сжимая в кулаке мокрые полотенца. — Честно говоря, — сказала она через плечо, — никто здесь даже…

Она скрылась, и я вновь удивился своей способности каким-то образом выживать в этом доме, не понимая, что происходит вокруг и о чем речь.

Но Лили-Энн напомнила мне о тщетности всех попыток постичь суровые условия безрадостного человеческого существования. Она стукнула меня по носу так, что на глаза навернулись слезы, и радостно захихикала, когда я уставился на нее сквозь пелену боли. Рита поспешно вернулась в комнату и выхватила ребенка.

— Ей надо поменять подгузник, — заметила она и заспешила к пеленальному столику. Не успев ввернуть и слова, я просто пошел следом, надеясь хоть как-то прояснить ситуацию.

— Почему Брайан решил, что нам нужно в Ки-Уэст? — спросил я.

— А, — ответила Рита, — это насчет дома. Брайан сказал, там они будут… Ну, перестань хныкать, Лили, — велела она малышке. — Поэтому, если мы туда поедем… очень хорошая возможность… а у Брайана связи. Можно купить дом задешево. Ну вот, детка. — Она надела на Лили-Энн чистый подгузник. — Обещаешь поспрашивать насчет адвоката? Сегодня, ладно? Потому что придется ехать завтра утром…

Рита повернулась ко мне с Лили-Энн на руках. Пришлось поверить, что выражение возбужденной радости на ее лице не имеет ничего общего с той стремительной сменой подгузника, которую я только что наблюдал.

— Всего лишь шанс, зато какой, — заключила она. — И потом… Ки-Уэст. Будет очень весело.

В жизни каждого мужчины наступает время, когда он должен встать, собраться… и действовать как мужчина. Лично для меня такое время пришло.

— Рита, — твердо сказал я, — я хочу, чтобы ты сделала глубокий вдох, а потом медленно, тщательно выбирая слова, внятно объяснила, о чем, черт возьми, речь.

Чтобы подчеркнуть мою серьезность, Лили-Энн хлопнула мать по щеке и ясным командным голосом произнесла: «Блап!»

Рита моргнула, возможно, от боли.

— Я же сказала… — начала она.

— Ты сказала, что Брайан гонит нас в Ки-Уэст, хотим мы того или нет, — пояснил я. — Ты сказала, что там будут дома. Что касается остального, с тем же успехом ты могла бы говорить по-этрусски.

Рита открыла рот, потом закрыла и покачала головой:

— Прости. Я думала, что сказала… потому что иногда мне самой все ясно.

— Не сомневаюсь, — согласился я.

— Я ехала за детьми, — произнесла она, — и тут позвонил Брайан. По телефону.

Услышав, как Рита, лунатик за рулем, говорила по мобильнику на ходу, я порадовался, что сам уже не в пути.

— И он сказал… сказал, что… ну, сам понимаешь. Фирма, в которой он работает. Им светит Одиннадцатая глава[19]. Они хотят собрать побольше наличных. — Она вновь ласково улыбнулась. — Отличные новости.

Меня не назовешь финансовым гением, но даже я слышал об Одиннадцатой главе и был почти уверен, что она имеет какое-то отношение к банкротству. Но даже если так, я по-прежнему не понимал, почему этой новости должен радоваться еще кто-то, кроме конкурентов фирмы Брайана.

— Рита… — начал я.

— Ты разве не понимаешь? Теперь им придется распродать все дома за сколько дадут, и они устраивают аукцион, — торжествующе объявила Рита. — На выходных. В Ки-Уэст, так как конвенционные ставки и все такое. И потом, если аукцион пройдет там, приедет еще больше людей. Именно поэтому мы тоже должны поехать и попытаться. В смысле купить новый дом. На аукционе. Брайан привезет полный список, и это прекрасный шанс! Декстер, мы могли бы… Боже, как я волнуюсь, — сказала она и бросилась ко мне в попытке обнять. Но поскольку она держала Лили-Энн, ей удалось лишь прислониться к моей груди, и малютка оказалась зажата между нами. Лили-Энн не упустила такую возможность и принялась яростно пинать меня в живот.

Я выбрался из побоища и положил руки на плечи Рите.

— Аукцион в Ки-Уэсте? — уточнил я. — Распродаются дома, конфискованные в нашем округе?

Рита кивнула, продолжая улыбаться.

— В Ки-Уэсте, — подтвердила она. — Мы никогда еще не ездили туда вместе.

Я попытался что-нибудь сказать, но потерпел поражение. События бешеным темпом уносились прочь. Меня точно сбили с ног и катили по полу навстречу чему-то совершенно неуместному, странному и чуждому. Мне известно: теоретически я не являюсь центром мироздания, но мне хватало важных и неотложных дел здесь, в Майами. Мчаться в такое время в Ки-Уэст и покупать дом, который находился в нашем же округе? Я расценил это как слегка легкомысленное и… и бесполезное лично для меня предприятие, а потому неправильное.

Но, не считая собственного мелкого желания оставаться дома и спасать свою шкуру, я не придумал ни одного убедительного повода никуда не ехать — тем более Рита полнилась почти истерическим энтузиазмом. Поэтому через пять минут я сел за свой верный лэптоп, чтобы забронировать номера в отеле для трехдневного пребывания в Ки-Уэсте. Я включил компьютер и подождал. Сегодня он загружался чуть медленнее, чем обычно. Я всегда старался поддерживать жесткий диск в чистоте, но в последнее время был слегка рассеянным. В любом случае компьютерные штучки и антивирусы с каждым днем становятся все более продвинутыми, и я просто не поспевал обновлять систему. Мысленно я сделал пометку: не забыть это сделать, когда события войдут в колею.

Компьютер наконец загрузился, и я вышел в Интернет, чтобы найти какой-нибудь отель, готовый приютить нас на время визита в Самый Южный Город. Заниматься организацией семейных поездок — моя работа; во-первых, я намного лучше ориентируюсь в Интернете, а во-вторых, Рита, вне себя от радостного волнения, унеслась на кухню готовить что-то вроде праздничного ужина, и я, даже пребывая во вполне понятном дурном настроении, не желал прерывать процесс.

Я зашел на привычные веб-сайты, где туристам предлагались скидки, и отнюдь не воспрянул духом, узнав, что именно в эти выходные номера достать трудно, поскольку полным ходом шли Дни Хемингуэя — старинный фестиваль, во время которого бородатые толстяки предавались самым разным излишествам. Я так и не нашел номера за разумные деньги и забронировал относительно недорогой люкс в отеле «Серфсайд». Места в нем оказалось достаточно для всех нас, и расплатиться с долгами удастся всего лет за десять, что не так уж плохо для Ки-Уэста — города, основанного алчными пиратами. Я указал номер своей кредитки, вписал семейство Морганов на три ночи в номер 1229, начиная с завтрашнего дня, и выключил компьютер.

Целых пять минут я смотрел на темный экран лэптопа и предавался еще более темным размышлениям. Я пытался внушить себе, что все будет в порядке: Брайану можно доверять, и он уж позаботится о Кроули, жаль, мне не судьба понаблюдать. А нелепое обвинение, которое выдвигает Худ, почти наверняка рассыплется, поскольку другого и быть не может — нигде в мире нет никаких улик, и, наконец, меня прикрывает Дебора. Она будет пристально наблюдать за Худом и Доуксом и не позволит им жульничать. Мои волнения — не более чем пресловутая буря в стакане воды.

А главное, короткая поездка в Ки выбьет Доукса из бюджета. Ему придется либо отказаться от слежки, либо разориться на бензин, чтобы ехать за мной до самого Ки-Уэста. Я немного успокоился, радостно представив Доукса, который стоит на заправке и, скрипя зубами, наблюдает за счетчиком. Вытрясти из Доукса немного денег — это, конечно, не назовешь серьезной расплатой, которую я бы предпочел, но пока сойдет и это. Жизнь тяжела и нестабильна, и иногда хватает даже маленькой победы.

Глава 29

Остаток вечера прошел в вихре бешеной активности. Последняя спокойная минута настала, когда я позвонил Деборе и попросил порекомендовать адвоката. Она сказала, что у нее есть приятель в профсоюзе, и пообещала найти юриста, с которым никто не захочет сталкиваться. Потом Рита крикнула: «Ужин!» — кто-то позвонил в дверь,

Эстор начала орать на Коди, чтобы он не жульничал, а Лили-Энн заплакала.

Я пошел к двери и открыл. На пороге стоял Брайан весь в черном и в кои-то веки сиял не стопроцентно поддельной улыбкой.

— Привет, братец, — радостно сказал он, и отчего-то при звуках его голоса у меня волосы встали дыбом, а Темный Пассажир в Потайном Подвале зашипел и потянулся в тревожном предвкушении.

Голос Брайана, казалось, звучал ниже и холоднее, чем обычно, в глазах мерцало Нечто, и я хорошо знал, что все это значит.

— Брайан, — обратился я, — ты… ты уже?..

Он покачал головой, и его улыбка стала шире.

— Пока нет, — ответил он. — Я как раз еду.

Я посмотрел на брата с чувством, сродни ревности, а Брайан улыбнулся еще лучезарнее и искреннее.

— Держи. — Он протянул мне несколько скрепленных вместе листков, тесно заполненных строчками, которые преимущественно состояли из цифр. На одну безумную секунду я решил, будто эти бумаги как-то связаны с предстоящим развлечением, поэтому я взял их у Брайана, даже не посмотрев, и спросил:

— Что это такое?

— Ваш список, — сказал он и добавил: — Список домов. Для аукциона. Я пообещал твоей прелестной женушке, что привезу его.

— А, да. — Я наконец взглянул на верхний лист. Этого хватило, чтобы понять: передо мной действительно список майамских адресов, с указанием жилой площади, количества комнат и так далее. — Спасибо. Э… ты уже ужинал? — Я приоткрыл дверь, приглашая Брайана в дом.

— У меня… другие планы на вечер, — сказал он недвусмысленным тоном и негромко добавил: — Сам знаешь.

— Да, — согласился я. — Наверное, я просто…

Я взглянул на брата в темной одежде и с еще более темными намерениями и ощутил неподдельную зависть. По правде говоря, я мог сказать ему лишь одно — и сказал:

— Удачи, брат.

— Спасибо, брат, — отозвался он и кивком указал на список в моих руках. — Тебе тоже.

И в его улыбке мелькнула легкая насмешка, когда он договорил:

— С вашими домами.

Он развернулся, заспешил к машине и умчался в темноту, а я смотрел ему вслед и жалел, что я не с ним.

— Декстер! — позвала из кухни Рита, прерывая мою тоскливую хандру. — Еда стынет!

Я закрыл дверь и сел за стол, где ужин уже шел полным ходом. Суматоха не стихала. Казалось тяжким преступлением торопливо есть жареную свинину, приготовленную Ритой, но мы именно так и поступали. Я пытался спокойно насладиться вкусом, но дети оказались невероятно взбудоражены предстоящей поездкой в Ки-Уэст, а Рита превзошла всех и от волнения непрерывно трепетала, как крылышки колибри. С полным ртом она перечисляла дела, которые нам предстояло выполнить сразу после ужина, и, когда тарелки отправились в раковину, я почувствовал, как сам поддаюсь общему лихорадочному ритму.

Я встал из-за стола и пошел собираться. В общем, не такое уж сложное дело, но Рита посвятила ему несколько часов, поглотивших все ее силы. Что касается меня, то я взял плавки, несколько смен одежды и сунул их в спортивную сумку, пока Рита носилась туда-сюда от шкафа к кровати, где лежал открытым огромный пустой чемодан. Закончив, я поставил сумку у входной двери, а сам пошел посмотреть, как там Коди и Эстор.

Коди сидел на кровати с готовым рюкзаком и наблюдал за сестрой, зловеще изучавшей содержимое шкафа. Она вытащила рубашку, посмотрела на нее, сделала страшное лицо и сунула обратно. Я словно зачарованный следил, как она дважды проделала эту процедуру. Коди взглянул на меня и покачал головой.

— Ты собрался, Коди? — спросил я.

Он кивнул, и я снова посмотрел на Эстор. Она пританцовывала на месте, кусая губы и топая ногой, но, в общем, особого прогресса не наблюдалось. Решив, что именно так и должен поступить отец, я пошел на огромный риск и заговорил с ней:

— Эстор…

— Отвяжись! — огрызнулась она. — Я собираю вещи! Мне вообще нечего надеть!

Она сбросила с вешалок на пол и пнула ногой груду отвратительных предметов, которые уж точно нельзя было назвать одеждой.

Коди, подняв бровь, посмотрел на меня.

— Женщины… — заметил он.

Наверное, это и впрямь являлось тендерной особенностью, поскольку нервозность Эстор точь-в-точь напоминала поведение Риты. Когда я через полминуты вернулся в спальню, Рита держала в руках летний сарафан и рассматривала его, как убийцу Кеннеди. На полу рядом с кроватью лежала куча платьев и блузок, чуть аккуратнее, чем яростно вышвырнутые вещи Эстор, но по сути — то же самое.

— Как дела? — бодро спросил я.

Рита резко обернулась с выражением испуганного и довольно-таки агрессивного оленя, точно я вмешался в процесс интенсивной и крайне интимной медитации.

— Что? — спросила она, покачала головой и раздраженно нахмурилась. — Декстер, пожалуйста, только не сейчас. Честное слово, ты даже не… может быть, заправишь бак или что-нибудь такое? Мне нужно… Вот гадость! — воскликнула она, швыряя сарафан в груду вещей рядом с кроватью.

Оставив Риту в состоянии сильнейшего возбуждения, я отнес в машину свою сумку и рюкзак Коди, проверил количество бензина и убедился, что бак почти полон. Стоя рядом с машиной, я подумал о том, чем занят мой брат, в то время как я сную туда-сюда с багажом. Если все идет удачно, он уже наверняка приступил. Просто нечестно, веселье достанется ему, тогда как страдать от Кроули приходилось мне. Но главное — проблемы закончатся. Сегодня, когда я отправлюсь спать, Кроули разделит судьбу птицы додо и сбалансированного бюджета. Невзгоды приближались к темной развязке, и я радовался, пусть даже каждая клеточка моего тела призывала меня последовать за Брайаном и принять участие в Игре.

Но я должен был довольствоваться тем, что, стоя в лунном свете, пытался представить приятные развлечения, которым предавался брат. На тот случай, если мне понадобятся тормоза, хватило бы одного взгляда на пустую парковку дальше по улице. «Форд-таурус» с неизменно бдительным Доуксом по-прежнему стоял там, и я, казалось, мог разглядеть зубы, сверкающие сквозь ветровое стекло. Вздохнув, я помахал сержанту рукой и вернулся в дом.

Рита продолжала расшвыривать одежду и что-то яростно бормотать под нос, когда я вошел. Закрыв глаза, я все-таки попытался заснуть, а это нелегко сделать, находясь в центре небольшого урагана. Вновь и вновь я проваливался в сон и резко просыпался от звука сердито лязгающих плечиков или от стука сотен туфель, сыпавшихся на пол кладовки. Время от времени Рита вполголоса произносила удивительные слова или выскакивала из комнаты, чтобы вернуться через секунду с каким-нибудь загадочным предметом и сунуть его в разбухший чемодан.

В итоге витающему надо мной Морфею пришлось потрудиться гораздо больше, чем обычно. Я задремывал и просыпался, задремывал и просыпался, но наконец, примерно в половине третьего, Рита закрыла чемодан, сбросила его на пол и заползла в постель, а я погрузился в глубокий чудесный сон.

Утром мы позавтракали с космической скоростью и довольно быстро сложили вещи в машину. Все залезли внутрь, ая забросил в багажник коляску Лили-Энн и приготовился к отбытию. Но едва я завел мотор и включил первую скорость, как «форд-таурус» тронулся с места и перегородил нам дорогу.

Несложно было догадаться, кто сидит за рулем. Я вышел, и одновременно распахнулась пассажирская дверца «форда». Детектив Худ издевательски уставился на меня.

— Сержант Доукс сообщил, что ты укладываешь вещи, — сказал он.

Я посмотрел в сторону «форда». За блестящим стеклом виднелось счастливое лицо Доукса.

Худ подался ко мне, и мы чуть не столкнулись лбами.

— Даже не думай, будто сможешь смыться, мужик, — проговорил он. Его дыхание напоминало вонь рыбного завода.

Я хороший имитатор, но не слишком порядочный человек. Я совершил много дурных поступков и надеюсь прожить достаточно долго, чтобы осуществить еще не один свой проект. С объективной точки зрения я, разумеется, заслужил все то, что хотели сделать со мной Худ и Доукс. Но пока длинная рука закона не схватила меня за шиворот, я имел право дышать воздухом, не оскверненным вонью гнилых зубов.

Я уперся указательным пальцем в грудь Худу и оттолкнул его. Сначала он надеялся устоять, но я правильно выбрал точку, и детективу пришлось отступить.

— Можешь предъявить ордер, — произнес я, — или ехать за мной. А если нет ни ордера, ни желания прокатиться — убирайся с дороги.

Я толкнул снова, посильнее, и Худу опять пришлось сделать шажок назад.

— И ради Бога, почисть зубы.

Худ отбросил мою руку и яростно уставился на меня. Я ответил тем же — игра в гляделки отнимает не много сил, и я мог смотреть на него хоть целый день, если угодно. Но-Худ устал первым. Он взглянул через плечо на Доукса, потом повернулся ко мне.

— Ладно, мужик. Я за тобой наблюдаю.

Убедившись, что я не сдаюсь, он сел в машину рядом с Доуксом, и «форд» отъехал шагов на пятьдесят вниз по улице.

Я подождал, чтобы посмотреть, какие последуют действия, но они ограничились простым наблюдением. Поэтому я вернулся в машину, и началось наше долгое путешествие на юг.

Доукс висел на хвосте почти всю дорогу до Ки-Ларго. Но даже сержанту с его ограниченными мыслительными способностями стало ясно: я не намерен выскакивать из машины, садиться на гидроплан и удирать на Кубу. Тогда он притормозил, развернулся и поехал назад в Майами. В конце концов, в Ки-Уэст и обратно вела всего одна дорога, и я ехал именно по ней. Сделав несколько телефонных звонков, они вполне смогли бы даже выяснить, в каком отеле я остановлюсь, если бы захотели. Ну и прекрасно. Я не собирался совершать ничего такого, что постыдился бы сделать при них, поэтому выкинул обоих из головы и сосредоточился на дороге, которая уже оказалась забита.

Дорогу из Майами в Ки-Уэст не назовешь приятной, когда вам действительно надо туда добраться. С другой стороны, если в вашем представлении идеальная поездка — это медленное, приятное, извилистое движение черепашьим ходом в бесконечной веренице стоящих бампер к бамперу машин, которые ползут среди роскошного пейзажа, состоящего из сувенирников и фаст-фудов… если вы не прочь время от времени остановиться посреди дороги, чтобы взглянуть на какой-нибудь знак на обочине, заучить его содержание и пересказать друзьям в Огайо, в то время как пассажиры истекают потом под июльским солнцем, с которым не в силах справиться никакой кондиционер, а прочие водители тревожно смотрят на температурный датчик, стрелка которого приближается к красному сектору, рычат сквозь ослепительно сияющие лобовые стекла и желают вам сгореть в геенне огненной, хотя еще тысяча точно таких же машин готовы немедленно занять ваше место, и колонна вновь поползет вперед, медленно и печально… Иными словами, если таково ваше представление о благословенном отдыхе в Земле Обетованной, приезжайте в Ки-Уэст! Рай ждет вас!

Теоретически дорога занимает два-три часа. Но я ни разу не добирался до Ки-Уэста меньше чем за шесть. На сей раз понадобилось семь с половиной часов утомительной дорожной грызни, прежде чем мы наконец въехали на парковку у отеля «Серфсайд» в центре Ки-Уэста.

Необычайно тощий чернокожий служитель в темной униформе бросился к нашему авто и открыл дверцу для меня, потом обежал машину и придержал дверцу для Риты. Мы постояли несколько секунд, ошеломленные и ослепленные безжалостной июльской жарой Ки-Уэста. Парень в униформе рысью вернулся обратно и замер передо мной. Видимо, он не чувствовал жары или из-за худобы ему просто нечем было потеть. Так или иначе, лицо у него не блестело от пота, и он бодро скакал по парковке в темной куртке, хотя самый воздух, которым мы дышали, оказался так жарок и влажен, что вода могла закипеть в пригоршне.

— Вписываетесь, сэр? — спросил парень с певучим акцентом одного из Карибских островов.

— Надеюсь, — ответил я. — Особенно если у вас есть кондиционер.

Парень кивнул, точно постоянно слышал эти слова.

— В каждом номере, сэр. Помочь вам с вещами?

Предложение оказалось весьма дельным, и у нас на глазах он погрузил багаж на тележку, за исключением рюкзака, с которым Коди отказался расстаться. То ли он с подозрением отнесся к человеку в форме, то ли сунул в рюкзак вещь, которую никому не хотел показывать, — в случае с Коди я ничего не исключал. Но я решил, что гораздо важнее поскорее зайти в прохладный темный вестибюль, пока подошвы нашей обуви не успели расплавиться, а мы — беспомощно прилипнуть к асфальту и истаять до костей.

Вслед за Капитаном Скелетом мы последовали внутрь. В вестибюле холодный воздух ударил навстречу с такой силой, что у меня онемели губы, а время замедлило свой ход. Но мы каким-то чудом добрались до регистрации, не умерев от гипотермического шока. Мужчина за столиком важно склонил голову и спросил:

— Добрый день, сэр, у вас бронь?

Я кивнул в ответ и сказал, что мы зарезервировали номер, но тут Рита подалась вперед и выпалила:

— Не просто номер, а люкс. Потому что так должно быть… и когда мы заказывали его по Интернету… и Декстер сказал… мой муж… то есть Морган.

— Хорошо, мэм, — ответил клерк. Он повернулся к компьютеру, и я предоставил Рите завершать ритуал регистрации, а сам взял Лили-Энн и пошел вслед за Коди и Эстор к большой стойке с брошюрками, рекламирующими блистательные, сказочные развлечения, которые предлагал Волшебный Остров даже самому пресыщенному путешественнику. Как я понял, в Ки-Уэсте можно делать буквально все — достаточно пары солидных кредиток и непреодолимого желания покупать футболки. Дети рассматривали яркие буклеты. Коди хмурился и указывал на них по очереди, а сестра доставала. Они вместе изучали картинки, Эстор что-то шептала брату, а Коди кивал и хмуро смотрел на нее. Затем они поднимали глаза, и Эстор вынимала следующую брошюрку. Когда Рита зарегистрировала нас и подошла, Эстор набрала уже штук пятнадцать.

— Так, — сказала Рита, запыхавшись, словно бежала всю дорогу из Майами. — Готово. Поднимемся в номер? То есть в люкс… потому что мы уже здесь и… о Господи, отель такой… будет очень весело!

Возможно, я слишком устал скрежетать зубами в течение семи с половиной часов дороги, поэтому оптимистичный Ритин энтузиазм не находил отклика в моей душе. Тем не менее мы добрались до Ки-Уэста более или менее целые. Я последовал за ней к лифту и поднялся наверх в номер, то есть в люкс.

Люкс состоял из огромной спальни, гостиной с примыкающей кухонькой и раскладной кушеткой, а также выложенной кафелем ванной с душем и джакузи. В номере пахло так, словно кто-то сварил мешок лимонов в бочке ядовитого чистящего средства. Рита бросилась к окну и распахнула занавески, обнаружив потрясающий вид на заднюю стену соседнего отеля.

— О, — выдохнула она. — Здесь так… Декстер, открой дверь, там человек с нашими сумками… посмотрите, Коди, Эстор! Мы в Ки-Уэсте!

Я открыл дверь. Как и было заявлено, там стоял человек с нашими сумками. Он внес вещи в спальню и улыбнулся так агрессивно, что я ощутил угрызения совести, вручив ему всего-навсего пять долларов. Но парень принял их, не закатив скандала, и исчез за дверью. Я едва успел сесть, как постучали снова — еще один служащий в форме вкатил детскую кроватку, установил ее и тоже получил пять баксов за труды.

Когда он ушел, я снова сел с Лили-Энн на коленях. Мы смотрели, как прочие члены нашей маленькой семьи носятся по номеру и изучают его, открывая двери, заглядывая в шкафы и перекликаясь с каждым новым открытием. Происходящее казалось слегка нереальным. Конечно, в Ки-Уэсте всегда так, но на этот раз ощущение усугублялось. В конце концов, мне вообще нечего было тут делать, и я ничего не понимал, но тем не менее сидел в дорогом номере, то есть люксе, в блистательной туристической Мекке, тогда как в нескольких часах езды от Ки-Уэста парочка серьезно настроенных и очень нечестных копов трудилась не покладая рук, чтобы отправить меня в тюрягу за убийство. А на другой стороне Майами мой брат наслаждался послевкусием игры, которой я лишился. Два этих факта имели несомненную важность и осязаемость в отличие от семейной поездки в фантастический оазис алчности, и я никак не мог поверить, что взял гламурный тайм-аут в то время, когда настоящая жизнь неслась мимо всего в нескольких сотнях миль на севере без моего участия.

Рита наконец закончила экскурсию по шкафам и кладовкам и села рядом. Она взяла Лили-Энн и тяжело вздохнула.

— Ну что ж, — произнесла она, на вид совершенно удовлетворенная, — мы добрались.

Я по-прежнему не верил своим глазам, но она оказалась права. Мы приехали, и в течение следующих нескольких дней Реальной Жизни предстояло идти без меня.

Глава 30

Поскольку аукцион должен был состояться только на следующий день, мы могли в свое удовольствие провести полдня и целый вечер. Как выразилась Рита, «свободное время». Совершенно неуместное, с моей точки зрения, определение в мире, полном коммерческих ловушек. Мы следовали за Ритой по улочкам старого Ки-Уэста, покупая воду в бутылках (по аэропортным ценам), мороженое, печенье за пять долларов, солнечные очки, крем от загара, шляпы, футболки и подлинные местные сандалии. Я начал чувствовать себя портативным банкоматом. Я выбрасывал наличные с такой скоростью, что к вечеру нас наверняка ждало полное банкротство.

Но затормозить Риту оказалось невозможно. Она, похоже, задалась целью ввести семейство в состояние дорогостоящего экстаза. Желая окончательно убедиться, что я утратил последние предрассудки и, в частности, отказался от мысли отложить деньги на обратную дорогу, Рита втащила всех в очень шумный бар. Она заказала два «Май-тай» и две девственных «Пинаколады»; когда принесли счет, я обнаружил, что угощение обошлось нам по цене ужина на восьмерых в хорошем ресторане. Я потягивал коктейль из пластикового стаканчика, чуть не выколов себе глаз маленьким бумажным зонтиком, торчащим из ярко-розового месива, а Рита дала Эстор мобильник и велела ей сфотографировать нас стоящими перед огромной пластмассовой акулой с «Май-тай» в руках.

Я допил свою порцию, не почувствовав в ней алкоголя, и пережил краткий, но ослепительный приступ головной боли, так как слишком быстро втянул эту замороженную гадость. Мы зашагали по Дюваль-стрит, обнаружив еще больше интересных способов расстаться с деньгами, а потом прошли по другой стороне улицы на Мэлори-сквер и оказались там как раз вовремя, чтобы принять участие в неформальном мотовстве — легендарном празднестве в честь заката. Рита вручила долларовые купюры Коди и Эстор и разрешила детям швырять деньги целой толпе жонглеров, пожирателей огня, акробатов и прочих паразитов. Процесс достиг кульминации, когда она сама бросила десять долларов на протянутую ладонь человека, который заставлял стаю домашних кошек прыгать через горящие кольца, подгоняя животных пронзительным голосом с сильным иностранным акцентом.

Мы поужинали в очаровательном месте, где якобы подавали самые свежие в городе морепродукты. Кондиционера там не было, поэтому оставалось только надеяться на действительно свежую еду. Хотя на потолке работали вентиляторы, стояла удушливая жара, и, просидев за огромным столом для пикника пять минут, я обнаружил, что прилип к скамье. Но еда появилась только через сорок пять минут, приготовленная в жире всего-навсего трехдневной давности, поэтому я даже не стал возражать, когда принесли счет и общая сумма по итогам не превысила первый взнос за новенький «мерседес».

Вдобавок жара не спадала, шум толпы становился все громче, а мой бумажник — все легче. Когда мы доплелись до отеля, я насквозь промок от пота, наполовину оглох и натер три новые мозоли. Я уже давно так не развлекался и, плюхнувшись на стул в номере — то есть в люксе, — в очередной раз вспомнил, почему не люблю развлечений.

Я пошел в душ, а когда вышел чистый, но крайне утомленный, Коди и Эстор сидели перед телевизором и смотрели мультики, Лили-Энн крепко спала в кроватке, а Рита сидела за столом со списком домов, выставленных на аукцион, хмурилась и что-то царапала на полях. Я лег и немедленно заснул, увидев во сне множество танцующих долларовых купюр. Все они махали мне на прощание.

Еще не вполне рассвело, когда я открыл глаза. Рита опять — или по-прежнему — сидела за столом, просматривая список и делая пометки в блокноте. Я взглянул на часы у кровати. Пять сорок восемь.

— Рита, — произнес я, и в моем голосе прозвучали то ли хрип, то ли бульканье.

Она даже не посмотрела на меня.

— Нужно прикинуть их по твердой цене за тридцать лет, — сказала она. — Но если мы возьмем его в кредит через Эрнесто, будет дешевле. Мы заплатим за завершение сделки.

Я решил, что для полусонного человека здесь слишком много информации, и снова закрыл глаза, но едва начал вновь погружаться в сон, как заплакала Лили-Энн. Я приоткрыл один глаз и посмотрел на Риту. Та делала вид, будто ничего не слышит. На языке Женатых Людей это значит: «Займись, дорогой». Поэтому я сердечно распрощался с мечтой об отдыхе, встал, поменял Лили-Энн подгузник и приготовил бутылочку смеси, а когда закончил, малютка недвусмысленно дала понять, что она окончательно проснулась и я больше не лягу.

Табличка в вестибюле отеля гласила: завтрак подают с шести. Раз уж утро началось, я решил не терять времени и выпить кофе с булочкой. Я оделся, взял под мышку Лили-Энн и направился к двери. Но стоило сделать два шага по гостиной, как из-под груды одеял на раскладном диване высунулась маленькая светловолосая голова.

— Ты куда, Декстер? — спросила Эстор.

— Завтракать.

— Мы тоже пойдем, — сказала она.

Эстор с Коди вылетели из постели с такой скоростью, точно их зарядили в торпедный аппарат в ожидании, когда я проплыву мимо.

Пока дети одевались, Рита пришла посмотреть, из-за чего такой шум, и решила составить нам компанию. Десять минут назад я робко шагнул к двери в надежде на кофе, а в итоге в столовую шагала вся наша орава.

Там сидели только два постояльца — немолодые мужчины, видимо, собиравшиеся на рыбалку. Мы разместились как можно дальше от телевизора и принялись за еду, на удивление неплохую, учитывая ее стоимость — всего 19.95 с носа. Я отхлебнул кофе, который, судя по вкусу, приготовили в нашем офисе в прошлом году, после чего заморозили и отправили в Ки-Уэст в бочонке с наживкой. Тем не менее я окончательно проснулся и вспомнил о Брайане — он уже наверняка закончил. Я немного ревновал, но надеялся, что брат с пользой провел время и развлекся.

Еще я подумал о Худе и Доуксе. Интересно, поехали они в конце концов в Ки-Уэст? Бесспорно, им очень хотелось за мной проследить, хотя теоретически они нарушали правила. Но Доукс никогда не позволял запретам охлаждать свой энтузиазм. Что касается Худа, я сомневался в его способностях понять правила, поскольку большинство из них написаны словами длиннее одного слога. Я был почти уверен: рано или поздно эти двое здесь появятся.

Ход моих мыслей прервался, когда Рита выложила на стол список и весьма решительно заговорила.

— Пять, — серьезно сказала она, хмурясь и постукивая по бумаге карандашом.

— Извини? — вежливо переспросил я.

Она непонимающе посмотрела на меня и повторила:

— Пять. Пять домов. Остальные все… — Рита энергично помахала рукой, в которой держала карандаш, и продолжила быстро и раздраженно: — Слишком большие. Слишком маленькие. Плохой район. Не та зона. Высокий налог. Дырявая крыша…

— Значит, пять домов, за которые мы можем поторговаться? — уточнил я, поскольку всегда полагал, будто оба участника разговора должны понимать, о чем речь.

— Да, конечно. — Рита снова нахмурилась и стукнула карандашом по бумаге. — Вот этот, на Сто сорок второй, самый лучший, и он недалеко от того места, где мы сейчас живем, но…

— Мне надоело говорить про дома! — перебила Эстор. — Давайте пойдем в аквариум, а потом просто купим какой-нибудь дом?

— Эстор, нет, нельзя… не перебивай, — велела Рита. — Это очень важно, и я… ты понятия не имеешь, сколько нужно сделать дел к трем часам…

— Но нам не обязательно всем заниматься делами! — настоятельно заныла Эстор. — Мы хотим пойти в аквариум!

Она посмотрела на Коди, и он кивнул сначала сестре, а потом матери.

— Исключено, — заявила Рита. — Мы принимаем одно из самых важных решений… Ваше будущее! Потому что вы будете жить там очень долго.

— Аквариум, — тихо повторил Коди. — Кормить акул.

— Что? Кормить?.. Коди, нельзя кормить акул, — возразила Рита.

— А вот и можно! — отрезала Эстор. — Так написано в буклете.

— Какая чушь, это же… акулы, — с ударением произнесла Рита, точно Эстор с кем-то их перепутала. — Аукцион уже скоро… вы посмотрите на часы.

Она заерзала на месте, кладя карандаш в сумочку и размахивая списком домов, чтобы привлечь внимание официанта. Решив, что некоторые нудные процедуры лучше всего идут в мое отсутствие, я взглянул на Коди и Эстор и повернулся к Рите.

— Я отведу детей в аквариум.

Рита в ужасе уставилась на меня.

— Что? Декстер, нет, не говори… мы должны просмотреть весь список, а не только эти пять… а потом зарегистрироваться… нет, у нас слишком много дел.

В очередной раз мой богатый опыт, почерпнутый из телесериалов, подсказал правильный шаг. Я потянулся через стол и взял Риту за руку — это было не так-то просто, поскольку она непрерывно двигалась. Но я ухватил руку, прижал к столу, придвинулся как можно ближе и сказал:

— Рита. В домах ты разбираешься лучше нас всех, вместе взятых. Поэтому мы доверяем дело тебе, поскольку ты-то уж не ошибешься.

Коди и Эстор — смышленые ребята, понимающие все намеки. Коди энергично кивнул, а Эстор сказала:

— Да, мам, конечно.

— И потом, — добавил я, — они же дети. Они попали в странное новое место и хотят увидеть что-нибудь интересное.

— Кормить акул, — упрямо настаивал Коди.

— Это очень познавательно! — прокричала Эстор, и я решил, что она перегибает палку.

Но видимо, выстрел попал в цель, так как Рита заговорила гораздо менее уверенным тоном:

— Но список, Декстер, и потом, ты же должен… ну, ты понимаешь.

Я указал на детей, которые немедленно устремили на мать несчастные щенячьи глаза.

— И я действительно не сомневаюсь, ты все сделаешь правильно. Целиком и полностью, — добавил я, ради пущего эффекта слегка сжимая руку Риты.

— Да, но все-таки, — уже слабо сопротивляясь, проговорила та.

— Ну пожа-а-а-алуйста! — взмолилась Эстор, а Коди добавил:

— Мама, акулы!

Рита перевела взгляд с одного на другого и принялась яростно кусать губу, так что я испугался, как бы она не отгрызла ее напрочь.

— Ну… — сказала она. — Если так…

— Ура! — заорала Эстор, а Коди почти улыбнулся. — Спасибо, ма!

Оба вылетели из-за стола.

— Но сначала почистите зубы! — приказала Рита. — И, Декстер, не забудь про крем от загара, он на столе в номере… в люксе.

— Конечно, — ответил я. — А ты где будешь?

Рита нахмурилась и обвела комнату глазами в поисках часов.

— Офис открывается в семь… через десять минут. Я схожу туда с Лили-Энн и спрошу… Брайан сказал, у них есть фотографии еще лучше, чем… но, Декстер, честное слово…

Я ободряюще похлопал Риту по руке.

— Все будет хорошо, — повторил я. — Ты прекрасно в этом разбираешься.

Рита покачала головой:

— Не подпускай их слишком близко к акулам. Потому что, ей-богу…

— Мы будем очень осторожны, — заверил я.

Когда я вышел, чтобы присоединиться к Коди и Эстор, Рита вынула Лили-Энн из высокого стульчика и принялась вытирать яблочный соус с ее лица.

Эстор и Коди стояли перед отелем и в благоговейном изумлении рассматривали компании бородатых толстяков, которые проходили по Дюваль-стрит, подозрительно поглядывая друг на друга.

Эстор покачала головой и сказала:

— Они такие похожие, Декстер. Даже одеты одинаково. Они что, геи?

— Ну, вряд ли все, — ответил я. — Даже в Ки-Уэсте.

— Тогда что же случилось? — спросила она так, словно я оказался виноват в том, что мужчины здесь выглядели одинаково. Я уже собирался оправдаться странной вселенской случайностью, но потом вспомнил: мы, в конце концов, в Ки-Уэсте, и на дворе июль.

— День Хемингуэя, — ответил я. Дети недоуменно уставились на меня.

— Они все похожи на Хемингуэя, — объяснил я.

Эстор нахмурилась и взглянула на Коди. Тот покачал головой.

— Что такое «Хемингуэй»? — спросила Эстор.

Я посмотрел на толпу двойников на тротуаре. Толстяки толкались локтями и пили пиво.

— Бородатые мужики, которые много пьют, — объяснил я.

— Не хотела бы я стать такой, — заметила Эстор.

— Пошли. Тебе еще нужно почистить зубы, — напомнил я.

Я загнал детей в лифт, напоследок заметив Риту, идущую к выходу. Она помахала нам и крикнула:

— Не подходите слишком близко… я позвоню, когда… учтите, там надо быть в два!

— Пока, мам, — отозвалась Эстор, а Коди помахал.

Мы поднялись на нужный этаж и зашагали к номеру. Я провел карточкой по замку и открыл дверь, пропустив Коди и Эстор вперед. Они бросились в комнату и, прежде чем я успел последовать за ними, остановились как вкопанные.

— Ух ты! — воскликнула Эстор.

— Круто, — сказал Коди гораздо громче и яснее, чем обычно.

— Дек-стер, — радостно пропела Эстор, — ты посмотри!

Я протиснулся мимо них в гостиную — и оказалось достаточно одного взгляда, чтобы все тело, кроме глаз, перестало повиноваться. Ноги не двигались, рот пересох, связные мысли улетучились, сменившись коротеньким словечком «но», которое повторялось вновь и вновь, пока я стоял и смотрел.

Кто-то выдвинул и аккуратно застелил складную кушетку, на которой спали Коди и Эстор, — подушки взбиты, одеяло отвернуто. На постели аккуратно лежала неподвижная груда, некогда бывшая человеком, но теперь ничуть его не напоминавшая, — лицо превратилось в небольшой гладкий кратер, полный запекшейся крови. Видимо, какой-то огромный твердый предмет вошел в соприкосновение с плотью и костями. В середине месива торчали несколько серых зубов и один глаз, вылетевший из глазницы от удара.

Кто-то с ужасающей силой ударил по этому лицу чем-то вроде бейсбольной биты, обезобразив его и, возможно, убив человека на месте. К сожалению. Я напугался почти до обморока, найдя в номере труп, но все же узнал дешевый костюм и некоторые сплющенные черты лица и понял, как некогда звали этот паршивый мешок костей.

Его звали детектив Худ.

Глава 31

Я никогда не любил детектива Худа — а теперь он мне нравился еще меньше. Он достаточно навредил мне при жизни, но найти его мертвым в моем номере было сущим наказанием, это противоречило базовым стандартам этикета и приличий. Худ нарушил все, что можно, и я почти желал, чтобы он ожил, и тогда я еще раз убил бы его.

Но, не считая грубейшего нарушения благопристойности, имелись и другие сложности, гораздо более серьезного характера. Хотелось бы мне, чтобы мой могучий мозг немедленно заработал на полную катушку и приступил к решению задачи, но, к сожалению, на самом деле все обстояло совсем иначе. Я разозлился на Худа, под занавес еще раз погрешившего против хорошего тона, и вообще ни о чем не мог думать, пока не услышал голос Эстор:

— Декстер, а что он тут делает?

Когда я открыл рот для сердитой отповеди, до меня дошло: вопрос и впрямь очень важный. Не «что Худ делает в Ки-Уэсте» — он, несомненно, поехал за мной, желая убедиться, что я не украду лодку и не удеру на Кубу. Отчасти я этого ожидал. Но вместе с ним приехал и кто-то другой и совершенно однозначно прикончил Худа. Это оказалось куда неприятнее, поскольку теоретически невозможно. Если только отбросить версию о чудовищном совпадении и о незнакомце, убившем Худа, повинуясь мимолетной причуде, а потом, по невероятному стечению обстоятельств, случайно бросившем труп в моем номере. Оставался лишь один человек на свете, который мог это сделать.

Кроули.

Конечно, он предположительно уже мертвец, а значит, слишком занят, чтобы учинить нечто подобное. Но если он почему-то жив… как он меня разыскал? Как узнал, что я в Ки-Уэсте, в этом отеле, в этом номере? Он угадывал каждый мой шаг еще до того, как я успевал его сделать. Он выяснил даже номер комнаты. Как?

Коди попытался пробраться мимо и посмотреть поближе, но я жестко оттеснил мальчика к двери.

— Стой там, — приказал я и полез за мобильником. Если я и не сумею выяснить, каким образом Кроули постоянно оказывается впереди, то по крайней мере узнаю, жив ли он. Я набрал номер. Три коротких гудка — и наконец бодрое «Алло».

— Брайан, — сказал я. — Прости за странный вопрос, но… э… ты сделал то, что должен был сделать вчера?

— А. Да, — ответил он, и даже по телефону я различил неподдельную радость в голосе брата. — И в общем, отлично провел время.

— Тыуверен? — спросил я, разглядывая мертвое тело, которое некогда было Худом.

— Знаешь, это действительно странный вопрос, — согласился Брайан. — Конечно, уверен, братец, я ведь там был.

— И никакой ошибки?

Возникла пауза, и мне показалось, что связь оборвалась.

— Брайан?

— Ну… — протянул он, помедлив. — Забавно, что ты спрашиваешь. Э… тот джентльмен все время это повторял. Твердил, будто я совершаю ужасную ошибку. Вроде как его приняли не за того. Честно говоря, я не особо слушал.

Кто-то толкнул меня в спину.

— Декстер, — позвала Эстор, нажимая посильнее, — мне ничего не видно.

— Минуту, — огрызнулся я и снова отодвинул детей к двери. — Брайан, ты можешь описать этого… джентльмена?

— До или после? — уточнил брат.

— До.

— Та-а-ак. Лет сорок пять, рост примерно пять футов десять дюймов, весит фунтов сто шестьдесят, светлые волосы, чисто выбрит, маленькие очки в золотой оправе.

— Хм… — промычал я. Кроули был примерно на тридцать фунтов тяжелее, моложе и с бородой.

— Все в порядке, брат? Ты как будто слегка расстроен.

— Боюсь, не все, — ответил я. — Кажется, твой джентльмен был прав.

— О Господи, — произнес Брайан. — Я ошибся?

— Похоже на то.

— Ну ладно, — подытожил Брайан. — Que sera[20].

Эстор снова меня ткнула.

— Декстер, ну же! — потребовала она.

— Мне пора, — окончил я разговор.

— Но я хочу знать, что натворил, — заявил Брайан. — Перезвони.

— Если смогу, — пообещал я, убрал телефон и повернулся к детям. — А теперь вы оба выйдете и подождете в коридоре.

— Но, Декстер, — завопила Эстор, — мы еще ничего не видели!

— Какая жалость, — твердо произнес я. — Но ближе подходить нельзя, пока не приедет полиция.

— Нечестно, — сказал Коди, делая фирменную жалобную гримасу.

— Такова жизнь. Но это моя работа, — предупредил я, подразумевая, конечно, обследование места преступления, а не сами преступления. — Нужно оставить все как есть, ничего не трогать и позвонить в полицию.

— Мы только посмотрим, мы ничего не будем трогать, — взмолилась Эстор.

— Нет! — отрезал я, подталкивая обоих к двери. — Ждите в коридоре. Я выйду через минуту.

Им, конечно, это не понравилось, но они вышли, напоследок попытавшись еще разок взглянуть на кушетку в гостиной. Но я выпроводил обоих в коридор, запер дверь и сам пошел посмотреть повнимательнее.

Никто никогда не назвал бы Худа красивым мужчиной, но теперь он выглядел просто отвратительно. Язык торчал между сломанными зубами, а уцелевший глаз побагровел— бесспорно, в результате чертовски сильного удара, и я сомневался, что Худ долго страдал. Как несправедливо.

Я опустился на колени рядом с кушеткой и заглянул под нее. Ни оброненных впопыхах ключей, ни носовых платков с монограммой — но я и не нуждался в подсказке, чтобы понять, кто тут побывал. Я и так знал. Но все же мне хотелось понять, каким образом он попал сюда. Под кушеткой с дальней стороны я кое-что увидел, подошел и осторожно вытащил, чтобы разглядеть. Это оказалась большая сувенирная пиратская шляпа с приделанной черной повязкой на глаз. Внутри лежала свернутая красная бандана. Даже не прикасаясь к ней, я понял — на бандане кровь. Маскировка, чтобы прикрыть раны и завести Худа в отель?

Я выпрямился и, чтобы все окончательно проверить, зашел в спальню — не пропало ли чего-нибудь? Но вещи вроде бы были в порядке, никто не рылся в шкафу и в чемодане Риты, и даже лэптоп, на вид совершенно нетронутый, по-прежнему стоял на столе. Я задумался и счел это довольно странным. В конце концов, Кроули хвалился своим компьютерным гением. Почему он не урвал пару минут, чтобы залезть в компьютер и узнать мои тайны?

И тут из недр Темницы Декстера послышался мягкий шелест крыльев, и тихий голос прошептал: «Потому что ему и не нужно».

Я моргнул. Ответ был до боли прост, и я почувствовал себя идиотом, как никогда в жизни.

Кроули не собирался выведывать мои секреты.

Он их и так знал.

Он оставался на шаг впереди, так как уже пробрался на жесткий диск, и всякий раз, когда я включал компьютер, выясняя адрес Свидетеля, читая почту или бронируя номер, Кроули уже был там со мной. Есть много программ, позволяющих это сделать. Единственный вопрос — как он установил «жучок» на мой жесткий диск? Я начал вспоминать, не оставлял ли лэптоп без присмотра где-либо, кроме дома и работы. Нет. Никогда. Но ведь не обязательно трогать компьютер, чтобы его взломать. Только и нужно — подобрать отмычку, сгодится и вай-фай. И тут я вспомнил, как сидел за компьютером и открывал письмо, рекламирующее новый веб-сайт «Горячая кровь». Много флеш-графики, а потом — медленно расползающееся кровавое пятно. Достаточно, чтобы отвлечь меня на мгновение. Именно тогда программа пробралась на мой жесткий диск и принялась раскрывать Кроули тайны Декстера.

Версия имела бесспорный смысл, и я не сомневался в правильности своей догадки. Я убедился бы наверняка, проведя две минуты за компьютером, но туг в дверь забарабанили, и встревоженный приглушенный голос Эстор позвал меня. Я отвернулся от компьютера. Ну ладно. Не обязательно прямо сейчас искать программу-шпион, я и так знал, что она там, другие варианты исключались.

Стук раздался снова, и я вышел в коридор. Дети попытались проскользнуть мимо и полюбоваться на труп Худа, но я закрыл дверь за собой.

— Только последний разок посмотреть, — попросила Эстор.

— Нет, — сказал я. — И вот еще что. Сделайте вид, будто испугались. Пусть полицейские думают, что вы самые обычные дети.

— Испугались? — переспросила Эстор. — Чего испугались?

— Мертвого тела! А еще вы подумали, что убийца где-нибудь здесь, в номере.

— В люксе, — поправила она.

— Короче, когда приедут копы, сделайте испуганные лица, — велел я, и мы вошли в лифт. К счастью, там висело зеркало, и всю дорогу вниз дети тренировались. Ни одна гримаса, впрочем, не выглядела достаточно убедительной, для этого нужны годы тренировок, но я надеялся, что сойдет.

Я сотни раз за свою карьеру бывал на месте преступления, в том числе в отелях, а потому прекрасно знал: дирекция, как правило, не считает труп в номере хорошим рекламным ходом и предпочитает помалкивать о таких происшествиях. В духе вежливого сотрудничества, я подошел к столику дежурной и попросил позвать менеджера.

Дежурная была миловидная афроамериканка. Она улыбнулась с искренней симпатией и сказала:

— Конечно, сэр. А в чем проблема?

— У нас в номере труп! — выпалила Эстор.

Я шикнул на нее.

Лицо у дежурной дернулось, и улыбка увяла, как только она взглянула на Эстор.

— Вы уверены, юная леди? — спросила она.

Я жестом велел Эстор помолчать и ответил сам:

— Боюсь, что да.

Несколько секунд дежурная с разинутым ртом смотрела на нас.

— О Господи, — наконец произнесла она. — То есть…

Она кашлянула и изо всех сил попыталась вернуть себе профессиональное спокойствие.

— Подождите здесь, — официальным тоном заявила она, но потом передумала и добавила: — Нет… пожалуйста, пройдите со мной.

Мы последовали за дежурной в кабинет и ждали, пока она звонила менеджеру. Тот явился, и нам снова пришлось ждать, пока он вызывал полицию. И наконец, мы ждали, пока полицейские и местные эксперты осматривали номер. Приехала какая-то женщина лет сорока пяти и неотрывно смотрела на нас, разговаривая с дежурной. У нее были волосы с проседью, и складки кожи на шее свисали, как гофрированная бумага. Она походила на одну из тех любительниц легкого заработка, которые приезжали в Ки-Уэст и торчали в барах, а в один прекрасный день просыпались и понимали: вечеринка закончилась и нужно наконец найти приличную работу. Даме, видимо, такой финал не понравился — на лице у нее застыло выражение недовольства, точно она съела что-то гадкое и никак не могла отплеваться.

После быстрого и тихого разговора с дежурной она подошла ко мне.

— Мистер Морган? — спросила она. Я немедленно узнал этот тон, и следующие слова подтвердили мою правоту. — Я детектив Блэнтон и должна задать вам несколько вопросов.

— Конечно, — согласился я.

— Сначала я хочу убедиться, что дети в порядке, — произнесла она и, не дожидаясь ответа, присела на корточки и обратилась к Коди и Эстор голосом, каким обычно говорят с толковыми щенятами и слабоумными людьми: — Привет. Меня зовут детектив Шари. Вы можете рассказать, что такое увидели в номере?

— В люксе, — поправила Эстор. — И мы почти ничего не видели, потому что Декстер сразу велел нам уйти и мы не успели посмотреть.

Блэнтон хлопнула глазами, и у нее отвисла челюсть. Она явно ожидала не такой реакции.

— Понятно, — сказала она и взглянула на меня.

— Они очень испугались, — пояснил я с легким нажимом, чтобы Коди и Эстор вспомнили, как нужно себя вести.

— Ну разумеется! — подхватила Блэнтон и взглянула на Коди: — Но ты ведь успокоишься, малыш?

— Да, — тихо ответил он, посмотрел на меня и добавил: — Я очень испугался.

— Это нормально, — заверила Блэнтон, и Коди явно обрадовался. — А ты, детка? — продолжила она, поворачиваясь к Эстор. — С тобой все хорошо?

Эстор, я видел, с трудом удержалась, чтобы не зарычать в ответ на «детку». Она произнесла:

— Да, все хорошо, спасибо, я просто испугалась.

— Так-так… — Блэнтон перевела взгляд с одного на другого, видимо, пытаясь найти какие-нибудь признаки шока.

У меня зазвонил телефон — это была Рита.

— Привет, милая, — сказал я, отворачиваясь от Блэнтон и детей.

— Декстер, я проезжала мимо аквариума, он открывается только… где вы? Потому что через два часа…

— У нас тут небольшая задержка, — стал оправдываться я. — Маленький инцидент в отеле.

— О Господи, я так и знала…

— Совершенно не о чем беспокоиться. — Я повысил голос. — Все в порядке, просто кое-что случилось, и мы должны дать показания как очевидцы, ничего страшного.

— Но они же дети, — сказала Рита. — Это незаконно, и придется… как они?

— В полном порядке, разговаривают сейчас с очень милой дамой, — продолжил я и, решив, что лучше закруглиться, произнес: — Рита, пожалуйста, поезжай на аукцион и не переживай.

— Но я не могу… и потом… там что, полиция?

— Отправляйся на аукцион, мы ведь за этим и приехали, — настаивал я. — Купи нам дом на Сто сорок третьей улице.

— На Сто сорок второй, — поправила она.

— Еще лучше. И не беспокойся, мы обязательно придем заранее.

— Да, но… Наверное, лучше я…

— Ты должна подготовиться к аукциону, — сказал я. — И не волнуйся за нас. Мы закончим тут дела, апотом пойдем смотреть акул. Это всего лишь маленькое недоразумение…

— Мистер Морган, — позвала Блэнтон, — кое-кто хочет с вами поговорить.

— Купи дом, — сказал я Рите. — Извини, мне пора.

Я повернулся к Блэнтон и понял: маленькое недоразумение выросло в несколько раз.

В комнату, сверкая зубами, входил сержант Доукс.

Я не раз бывал в комнате для допросов, и, в общем, помещение в полицейском участке в Ки-Уэсте было типовым. Но мне оно показалось другим, поскольку я находился не по ту сторону стола. На меня не надели наручники — весьма любезно с их стороны, — но в то же время полицейские не хотели, чтобы я куда-нибудь делся. Поэтому я сидел за столом, а Блэнтон и другие детективы то приходили, то уходили, сердито задавали одни и те же вопросы и опять исчезали. И каждый раз, когда распахивалась дверь, я видел Доукса, стоящего в коридоре. Он перестал улыбаться, но я не сомневался, что сержант очень рад: я оказался именно там, где он хотел меня видеть. Бесспорно, Доукс думал, что можно потерять Худа ради того, чтобы сцапать Декстера.

Я изо всех сил старался сохранять спокойствие и терпеливо отвечал на четыре стандартных вопроса, которые задавали местные копы, вне зависимости от количества повторений. Столь же добросовестно я напоминал себе, что на сей раз совершенно не виновен и беспокоиться не о чем. Рано или поздно им придется меня отпустить, какими бы способами Доукс ни пытался воззвать к профессиональному сотрудничеству.

Но они, казалось, не торопились; прошел час, а мне даже не предложили кофе. Я подумал, что, наверное, стоит намекнуть. Когда четвертый детектив вошел, сел напротив и в третий раз предупредил, как серьезно обстоят дела, я встал и сказал:

— Да. Вы держите меня здесь без всякой причины, не предъявив никакого обвинения, хотя я ровным счетом ничего не совершил.

— Сядьте, Декстер, — предложил детектив. Ему было лет под пятьдесят, и, похоже, его не раз били. У меня возникло сильнейшее ощущение, что заслуженно, так как он произнес мое имя как нечто очень смешное. Хотя обычно я терпимо отношусь к человеческой глупости — в конце концов, ее так много, — последняя капля переполнила чашу терпения.

Поэтому я уперся кулаками в стол, подался вперед и произнес с праведным негодованием в голосе:

— Нет! Не сяду! И не стану раз за разом отвечать на одни и те же вопросы. Если вы не можете предъявить мне обвинение и отказываетесь меня отпустить, я требую адвоката.

— Послушайте, — сказал детектив устало и добродушно. — Мы знаем, что вы работаете в Майами. Как насчет профессионального сотрудничества?

— Я-то уж точно не против, — ответил я. — Если вы не отпустите меня немедленно, я охотно приступлю к сотрудничеству с вашим департаментом внутренних дел.

Детектив побарабанил пальцами по столу. Судя по виду, он полагал, будто выстоит. Но в конце концов он легонько хлопнул ладонью по столу, встал и вышел, не сказав больше ни слова.

Прошло еще пять минут, прежде чем вернулась детектив Блэнтон. Вид у нее оказался далеко не радостный, но, может быть, она просто не знала, как это бывает. Она держала коричневую папку и похлопывала ею по другой руке. Блэнтон посмотрела на меня так, словно это я создал дефицит федерального бюджета, но ничего не произнесла, а только несколько раз хлопнула папкой по ладони и наконец кивнула:

— Можете идти.

Я ждал продолжения. Но ничего не последовало, и я вышел в коридор. Разумеется, там стоял сержант Доукс.

— Удачи в следующий раз, — пожелал я ему.

Он ничего не сказал и даже не показал зубы, просто пялился на меня, как голодный шакал. Не будучи любителем неловкого молчания, я отвернулся и заглянул в комнату, последние полтора часа служившую мне приютом.

— Блэнтон, — позвал я, гордясь тем, что запомнил фамилию детектива, — а где мои дети?

Она положила папку, вздохнула и подошла к двери.

— Отправлены к матери.

— А, хорошо, — похвалил я. — Они поехали в патрульной машине?

— Нет, за это нам бы влетело. Проблемы с бюджетом, сами понимаете.

— Надеюсь, вы не посадили их одних в такси? — поинтересовался я. Признаюсь, меня начинали бесить и детектив Блэнтон, и полицейский департамент Ки-Уэста в целом.

— Нет, конечно, нет, — запротестовала она чуть жизнерадостнее, чем до сих пор. — Они поехали с уполномоченным взрослым.

Я знал лишь одного-двух взрослых, подходящих под это определение, и на мгновение ощутил прилив надежды. Может быть, приехала Дебора и события наконец приняли приятный оборот.

— Они поехали со своей тетей, сержантом Деборой Морган? — уточнил я.

Блэнтон посмотрела на меня и покачала головой:

— Нет. Но не беспокойтесь, ваш сын его узнал. Это лидер их скаутского отрада.

Глава 32

В последнее время мне слишком часто приходилось оплакивать упадок своих некогда мощных мыслительных способностей, и я с величайшим облегчением осознал, что серое вещество вновь включилось в работу. Я ни на секунду не поверил, будто под «лидером скаутского отряда» подразумевался Фрэнк, пузатый любитель страшных историй и официальный руководитель клуба. Я немедленно понял, кто забрал Коди и Эстор.

Кроули.

Он приехал сюда в участок, битком набитый полицейскими, которые искали именно его, хотя и не знали этого, обманом завладел детьми и вышел с ними на улицу. Хотя я некоторым образом восхищался несомненной дерзостью поступка Кроули, но по большому счету был не в настроении раздавать комплименты.

Он забрал Коди и Эстор. Утащил моих детей из-под носа, нанеся мне особое личное оскорбление, от которого я исполнился яростью — слепящей, яркой и жгучей, как никогда. Алым туманом заволокло все перед глазами, начиная с детектива Блэнтон. Она таращилась, как уродливая, глупая, унылая рыба, — стояла, разинув рот, и словно насмехалась надо мной за то, что я попался и потерял детей, причем по ее вине. Она послушала Доукса, притащила меня сюда и разлучила с детьми лишь для того, чтобы отдать их тому самому человеку, которого я меньше всего хотел видеть рядом с Коди и Эстор. И теперь Блэнтон стояла тут, строя дурацкие рожи, и мне очень хотелось схватить ее за дряблую шею и потрясти, зашелестев складками кожи, а потом сдавить, чтобы глаза вылезли из орбит, свесился язык, лицо побагровело, а маленькие хрупкие косточки в глотке захрустели и затрещали…

Блэнтон, наверное, догадалась, что мои эмоции несколько сильнее вежливого «спасибо» и беспечного кивка. Она отступила на шаг в комнату и спросила:

— Э… все в порядке, мистер Морган?

Хотя это был явный прогресс, поскольку до сих пор меня называли по имени, я не успокоился. Не сознавая, что делаю, я шагнул к ней и хрустнул пальцами.

— Ваш сын его узнал, — повторила Блэнтон с отчаянием в голосе. — Это был… человек из бойскаутского клуба! Он показал удостоверение…

Но прежде чем мои руки сомкнулись на горле детектива, нечто металлическое и очень твердое схватило меня за локоть и отдернуло в сторону. Я развернулся, намереваясь порвать противника на кусочки… и, разумеется, увидел сержанта Доукса, который даже сквозь алый туман не казался податливым. Он цеплялся за мою руку металлической клешней и смотрел с удивлением и интересом, словно надеялся, что я действительно что-нибудь выкину.

Алый туман рассеялся.

Я высвободился из его хватки, это оказалось труднее, чем можно представить, и вновь посмотрел на детектива Блэнтон.

— Если что-нибудь случилось с моими детьми, — сказал я, — вы будете сожалеть об этом до конца своей короткой, дурацкой, никчемной жизни.

Прежде чем она успела ответить, я отвернулся, прошел мимо Доукса и выскочил в коридор.

Идти пешком до центра было не очень далеко. Долгих маршрутов в Ки-Уэсте нет. Все путеводители гласят: это — маленький остров площадью в несколько квадратных миль, укромно спрятанный в конце Флорида-Кис. Говорят, Ки-Уэст — уютный городок, наполненный солнцем, весельем и неумолимыми развлечениями, которые никогда не кончаются. Но когда ты выходишь на убийственно жаркую Дюваль-стрит в поисках одного конкретного человека и двух детей, Ки-Уэст отнюдь не кажется маленьким. Добравшись наконец до центра, я огляделся в приступе яростной паники, озарение снизошло на меня с такой силой, что я чуть не задохнулся. Я искал иголку в стоге сена, и это было не просто тщетно или безнадежно — я даже не знал, с чего начать.

Судьба, похоже, ополчилась против Декстера. Улицы кишели людьми всех размеров и форм, и рассмотреть их хотя бы на полквартала в любую сторону не представлялось возможным. Мимо прошагали три Хемингуэя, и я немедленно осознал: искать Кроули — бессмысленно. Найти коренастого мужчину с бородой на улицах, битком набитых бородатыми крепышами… Я бешено озирался, но это было бесполезно, бесцельно, нелепо — я видел их повсюду. Еще несколько бородатых толстяков прошли мимо, двое из них вели за руку детей примерно подходящего возраста, и каждый раз я чувствовал внезапный прилив надежды, но лица оказывались не те, и толпа вновь смыкалась вокруг и влекла их дальше по Дюваль-стрит, предоставляя мне метаться в темно-сером облаке отчаяния. Я никогда не найду Коди и Эстор, Кроули победил, можно идти домой и ждать конца.

Безнадежность нахлынула, как весенний паводок, и я привалился к стене дома и закрыл глаза. Похоже, гораздо проще ничего не делать, оставаясь на месте, чем бегать вокруц не зная, куда идти и что искать. Почему бы не постоять в тени, признав свое поражение? Возможно, я проторчал бы там без движения очень долго, но тут одна маленькая шустрая мысль пробилась вверх по течению, борясь с серым потоком, и завиляла хвостиком.

Несколько мгновений я наблюдал, как она описывает медленные круги, а потом вдруг понял, что именно она пытается донести до меня, — и тогда я схватил ее за жабры и хорошенько разглядел, поворачивая в разные стороны. И чем больше я раздумывал, тем правильнее казалась идея. Я открыл глаза, медленно выпрямился, посмотрел на скользкую маленькую рыбешку еще раз и понял — я не ошибся.

Кроули не победил.

Не хочу сказать, будто эта мысль породила во мне проблеск идиотской надежды или я вдруг понял, куда он спрятал Коди и Эстор. Зато до меня дошла куда более простая и приятная вещь.

Игра не окончена.

Кроули пока не сделал то, что собирался. Захватив Коди и Эстор, он не достиг финальной цели, поскольку мы играли не в «Захвати детей», а в «Уничтожь Декстера».

Кроули не стал бы причинять детям вред, непомерно развитые в нем чувства добра и зла не позволили бы ему мучить невинных младенцев. Нет, он хотел сделать больно мне, наказав за мои прегрешения.

Значит, пока я не умру или по крайней мере не окажусь в наручниках, Кроули не закончит игру.

Как и я. А я только начал.

До сих пор он достигал своей цели, сбивал с ног, наносил болезненные удары и отступал, прежде чем я успевал среагировать. Кроули думал, будто побеждает, а я — безмозглая боксерская груша, большая незамысловатая мишень, в которую легко попасть, и она не даст сдачи, поэтому он пинал меня, шлепал, тыкал, загоняя в угол, пока не решил, что я у него в руках и осталось лишь поставить точку.

Он ошибся.

Он еще не сталкивался со мной и не представлял, как это — побороться лично. Он не бросал персональный вызов чемпиону, Рыкающему Разрушителю, не встречался с Декстером во плоти, несущим смерть в каждой руке под завывание темного ветра. Это была моя территория, и на нее он покуда не ступал, а следовательно, бой и не начинался.

Но Кроули сам назначил последний раунд, похитив Коди и Эстор. Он думал, я ослаб, а он готов к битве — и сделал ход. Он забрал детей не для того, чтобы помучить меня и доказать, что он умница, а я — беспомощный идиот. Нет, он украл их, чтобы я отправился следом. Они сыграли роль наживки в капкане, а добыча не попадет в ловушку, если не знает, где она расставлена.

Кроули не сомневался: я буду искать детей. Значит, он должен как-нибудь подсказать, где они. Недвусмысленный понятный намек, приглашение на танец… Он не стал бы ждать слишком долго или полагаться на волю случая. Бесспорно, я прав: Кроули бросил вызов — и перчатка валялась где-то поблизости.

Зазвонил мобильник, и я посмотрел на экран. Рита. Я уже собирался ответить, исключительно по привычке, но, прежде чем я успел нажать на кнопочку и заговорить, раздался какой-то иной, внутренний звоночек, и до меня дошло.

Ну конечно. Все началось с компьютера, с тщеславной уверенности Кроули, будто он — Король Интернета. Он не просто оставил где-то подсказку, он наверняка прислал ее по почте.

Телефон продолжал звонить не умолкая, но я собирался воспользоваться им для более важного дела, чем разговор с Ритой, а потому сбросил вызов и вышел в электронную почту. Словно несколько часов минули, прежде чем на экране наконец появились входящие. И самым первым оказалось письмо из Блога Тени. Я открыл его.

«Прекрасно, — гласило оно. — Ты наконец узнал имя и адрес».

Кто-то толкнул меня, и я вскинулся. Разухабистая компания парней, судя по всему, студентов, в беспорядке тянулась мимо, перекрикиваясь и прихлебывая пиво из пластмассовых стаканов. Я протиснулся сквозь толпу, присел на бордюр перед рестораном и вновь принялся читать.

«Ты наконец узнал имя и адрес. Жаль, но они не мои. Ты действительно думал, будто все так просто? В любом случае спасибо, ты решил проблему за меня. Это был мой бывший босс, полный придурок. Теперь, когда никто не станет возражать, гораздо безопаснее зваться Дутом Кроули. Кстати, я езжу на его машине.

Мы с тобой уже почти закончили. Запомни. Остался последний шаг, и это ты тоже знаешь.

Ты и я…

Придется заплатить за совершенное. Я заставлю тебя заплатить. Другого пути нет, и ты знаешь: возмездие настигнет тебя и придется заплатить. Твои дети у меня. Я скорее всего не причиню им вреда, если ты придешь.

Будем играть на моих условиях. Я расставлю ловушку и буду ждать, когда ты в нее попадешь. Я уже выбрал место, и неплохое. Тут занятно, хоть и суховато. Не ползи, как черепаха.

У тебя очень милые дети».

И все. Я перечитал письмо, но ничего нового не узнал.

Заныла челюсть, и я задумался, почемубы это. Никто меня не бил. Может быть, в последнее время я слишком часто скрипел зубами? Похоже на то. Наверное, стер всю эмаль. Это нехорошо, появятся дыры. Интересно, проживу ли я достаточно долго, чтобы добраться до дантиста? А если события обернутся лучше, чем я рассчитывал, предоставляют ли услуги зубного врача в тюрьме Рейфорд?

Но конечно, если просто стоять здесь и размышлять о состоянии зубов, с тем же успехом можно их повыдергивать самостоятельно.

Кроули, или Берни, или как его там, где-то поджидал меня. Прямо здесь, в Ки-Уэсте? Маловероятно. В такую игру не шрают в Центральном парке. Он нашел местечко где-нибудь подальше от избитых троп, в уединенном уголке и сообщил об этом каким-то замысловатым способом, чтобы я догадался рано или поздно, но не слишком быстро. С другой стороны, он, как и я, хотел поскорее закончить, поэтому прятался неподалеку. Он не повез бы детей на Занзибар или хотя бы в Кливленд.

Я снова перечитал письмо в поисках подсказки. Оно было относительно незатейливым, кроме концовки. «Тут занятно, хоть и суховато. Не ползи, как черепаха». И что это значило? Кроули высказался неуклюже, совсем не в своем стиле. «Суховато» повсюду в Ки-Уэсте, зачем уточнять? И почему бы просто не сказать «поторопись»? Ничто в письме особенно не бросалось в глаза, но оно тем не менее подсказывало, куда идти. Прекрасно. Оставалось только найти суховатое место и поспешить туда, где я, конечно, обрету Кроули.

«Занятно». В городе были несколько кабаре и комедийный клуб, все в пределах пешей доступности, и я мог быстро туда добраться, но вряд ли они подходили… и почему так важно спешить?

Я, почувствовав, как вновь стискиваю зубы, остановился, сделал глубокий вдох и напомнил себе, что на самом деле я умнее, гораздо умнее Кроули, я с легкостью способен разгадать любую загадку, которую он придумал, чтобы подразнить меня, и дорваться до его горла. Нужно только думать позитивно и немного сосредоточиться.

На мгновение стало легче. Я начал с самого конца.

«Суховато». Непонятно.

«Не ползи, как черепаха». Еще хуже. Вообще ничего не приходило в голову. Просто удивительно, какие чудеса творит позитивное мышление.

Наверное, я что-то упустил. Может быть, Кроули сочинил какой-нибудь ужасный каламбур? В нескольких кварталах отсюда начинался Сухой пляж. Но он тянулся слишком далеко. Нет ли тут «Сухой улицы»? Никогда о такой не слышал. А при чем тут черепаха? На побережье находился черепаший питомник. Но Кроули написал: «не ползи, как черепаха», и я ничего не понимал. Видимо, я оказался не так умен, как предполагал.

Мимо прошли трое, беседуя по-испански. Я разобрал слово «pendejo»[21] и подумал, что оно абсолютно уместно. Я был pendejo, полный идиот, и по заслугам терпел поражение от еще большего pendejo, вне зависимости от языка. Кроули, возможно, вообще не говорит по-испански. Я говорил, но это не помогло найти Свидетеля. Ну, если честно, до сих пор знание испанского помогало мне разве что заказывать ленч. Бесполезный язык, такой же бесполезный, как я сам, и, наверное, лучше переехать в какое-нибудь другое место, чтобы впредь его не слышать, найти маленький остров и…

Далеко-далеко слышались выкрики толпы и музыка, звенел колокольчик экипажа, громыхающего по улицам, доносился дурацкий шум пьяного веселья, который всего несколько секунд назад так раздражал. Июльское солнце по-прежнему нещадно палило, обжигая своими лучами все живое. Но Декстер больше не страдал от жары и тревоги — он ощущал прохладный, ласковый порыв ветерка и слышал лишь нежную, успокаивающую мелодию, радостную симфонию жизни, торжественную, чудесную песнь. Ки-Уэст — действительно зачарованное место, испанский — король языков, и я благословил тот день, когда решил его выучить. Мир стал новым и прекрасным, а я вовсе не был pendejo, так как вспомнил одно простое испанское слово — и ларчик открылся.

Черепаха по-испански — «тортуга».

Группа островов в шестидесяти милях к югу от Ки-Уэста называется Тортугас, точнее, Драй-Тортугас, Сухие Черепахи. Там есть парк и старый форт, и туда несколько раз в день ходит паром. Теперь я знал, куда Кроули отвез Коди и Эстор.

Через улицу, напротив того места, где я стоял, находился отель. Я вбежал в вестибюль. Прямо за дверью, как и положено, размещалась деревянная стойка с буклетами, рекламирующими развлечения Ки-Уэста. Я быстро окинул их взглядом, нашел брошюрку с ярко-синим заголовком и выхватил ее со стойки.

«Наши супербыстрые и суперсовременные высокотехнологичные катамараны на полной скорости доставят вас к форту Джефферсон на Драй-Тортугас! Дважды в день!».

Катера отходили от причала примерно в полумиле от отеля. Второй и последний отплывал в десять. Я огляделся и увидел на столе часы. Девять пятьдесят шесть. Четыре минуты, чтобы добраться.

Я выскочил из вестибюля и побежал по Дюваль. Толпа стала еще гуще и веселее — в Ки-Уэсте час пик не кончался, и пробежать сквозь скопище гуляк было почти невозможно. На углу я свернул на Кэролайн-стрит, и толпа немедленно поредела. Дальше по улице четверо толстяков с длинными свалявшимися бородами сидели на тротуаре, передавая по кругу бутылку в бумажном пакете. Они изображали Хемингуэя. Устремив на меня неподвижные взгляды, они вяло крикнули «ура», когда я пробегал мимо. Я надеялся, что мне и впрямь есть чему радоваться.

Еще три квартала. Я не сомневался, что уже прошло больше трех минут, но уверял себя, что никакой транспорт не отходит вовремя. Я уже взмок, но слева между домами наконец блеснула вода, и я, ускорив бег, влетел на огромную парковку на причале. Здесь толпилось еще больше народу, из ресторанов доносилась музыка, и пришлось несколько раз увернуться от медлительных и нетрезвых велосипедистов, прежде чем я выбежал на старый деревянный пирс, миновал будку смотрителя и ступил на истертые доски причала…

Супербыстрый и суперсовременный высокотехнологичный катамаран отплывал от пристани и медленно, задумчиво скользил к выходу из гавани. Когда я затормозил на последней доске причала, он был еще относительно близко, примерно в пятнадцати футах… то есть слишком далеко для прыжка.

Но достаточно близко, чтобы увидеть на отплывающем катере Коди и Эстор, которые стояли у поручней и с тревогой смотрели на меня. А прямо за ними в широкополой шляпе и с торжествующей улыбкой на лице возвышался Кроули. Одну руку он держал на плече Эстор, а другой махал мне, и я ничего не мог поделать, а только наблюдал, как катер отплывает от пирса, набирает скорость и исчезает за Сансет-Ки, в бесконечной синеве Атлантического океана.

Глава 33

Многие в Ки-Уэсте вообще ничем не заняты. Это подходящее место для безделья. Здесь можно наблюдать за теми, кто проходит по Дюваль-стрит, и гадать, к какой странной внеземной расе они принадлежат. Или же спуститься к воде и посмотреть на пеликанов, на катера, подскакивающие, стоя на якоре, или влетающие в гавань, набитые загорелыми гуляками. А если поднять голову — невысоко в небе видны самолеты, которые тащат за собой рекламные баннеры.

В течение пяти минут я предавался национальному времяпрепровождению республики Раковин и не делал ничего. Только стоял на причале и смотрел на воду, на лодки, на птиц. Впрочем, вариантов оказалось немного. Катер с Коди и Эстор уходил все дальше. Он отдалился больше чем на милю, и я не мог призвать его обратно или бежать вдогонку по воде.

Поэтому я ничего не делал. Как ни забавно, но, вадимо, я нашел единственное место в Ки-Уэсте, где нельзя валять дурака. Мимо поспешно проталкивались люди с мотками веревок, какими-то шлангами, снаряжением для подводного плавания, двухколесными тележками, набитыми багажом, едой и льдом. Судя по раздраженным взглядам в мою сторону, я преградил им путь и мешал.

Наконец один из них остановился рядом, опустив ручки тележки, наполненной аквалангами, выпрямился и взглянул на меня.

— Слушай, капитан, — с грубоватым добродушием сказал он, — может, отойдешь в сторонку? Нам надо нагрузить катер.

Я повернулся и посмотрел на парня. У него было дружелюбное, открытое смуглое лицо. В надежде заполучить потенциального клиента, он добавил:

— Мы ныряем у рифа, там очень красиво. Обязательно сплавай туда, кэп.

Крошечный огонек надежды вспыхнул в темном уголке моего мозга.

— Вы будете проплывать мимо форта Джефферсон?

Парень рассмеялся.

— Мимо Тортугас? Нет, сэр, вы упустили последний катер. Следующий — завтра утром.

Ну конечно. Как всегда, надежда — пустая трата времени. Маленький огонек зашипел и потух, и меня вновь окутал серый туман. А поскольку люди всегда продолжают докучать, когда ты хочешь побыть один и тихонько предаться отчаянию, парень продолжал болтать с дружелюбием истинного коммивояжера:

— Тортугас, конечно, тоже надо посмотреть. Форт Джефферсон… прямо не поверишь, пока не увидишь. По-моему, лучше всего смотреть с воздуха. На, возьми буклет… — Он отбежал направо, порылся в каком-то ящике и протянул яркую глянцевую брошюру. — Вот смотри. Тут работает моя девушка. Они летают на Тортугас четыре раза в день. Очень красиво. Снижаются над фортом, и ты прыгаешь. Просто супер.

Он всучил мне брошюру, и я ее взял. Она гласила: «Воздушная линия "Альбатрос"», и вдруг я понял — это действительно супер. Лучше всего на свете.

— Это гидроплан? — спросил я, разглядывая фотографии.

— Конечно, а что же еще. Там нет посадочной полосы.

— Наверное, ой намного быстрее катера? — предположил я.

— Разумеется. Катер идет часа три, может, больше. А гидроплан долетит за сорок минут. И виды классные.

Мне было плевать, какие там виды. Если я доберусь до Тортугас раньше Кроули, прежде чем он успеет расставить Смертельную Ловушку для Декстера, то обниму пилота, пусть даже виды окажутся самыми жалкими на свете.

— Спасибо, — сказал я, причем искренне.

— Да не за что, — ответил он. — Э… если ты не против…

Он жестом указал вбок и поднял брови, чтобы я наконец убрался с пути, но я и так уже исчез. Я мчался по причалу, мимо магазинов и ресторанов, на парковку, и в кои-то веки удача оказалась на моей стороне. Из ярко-розового такси вываливалась компания бледнолицых пассажиров, страдающих от ожирения. Я впрыгнул в машину, как только последний из них расплатился с водителем.

— Привет, парень, — сказала женщина-шофер лет пятидесяти с квадратным лицом, выдубленным солнцем. Она растянула его в профессиональную улыбку. — Куда?

Вопрос был разумный, и я понял, что не знаю ответа. К счастью, я по-прежнему держал в руках брошюрку, а потому открыл ее и быстро пролистал.

— Аэропорт, — скомандовал я, найдя нужную страницу, — и как можно быстрее.

— Ясно, — ответила она, и мы тронулись — выехали с парковки и покатили через весь остров. Зазвонил мобильник, это снова была Рита. Я отключил телефон.

Такси ехало мимо Смэзерс-Бич. Там собралась свадебная вечеринка — жених и невеста стояли у кромки воды под белым навесом, как на еврейской свадьбе, как он там называется… хулахуп? Нет. Я никак не мог вспомнить. Но какая разница, ведь мы наконец свернули с прибрежного шоссе и подъехали к аэропорту.

Я выскочил из такси и бросил шоферу деньги, не считая их и не дожидаясь сдачи. Вбежав в терминал, я вспомнил название еврейского навеса: хупа. Я обрадовался гораздо сильнее, чем следовало бы, и решил на досуге обдумать, почему это стало так важно.

Я нашел стойку «Альбатроса» в дальнем конце терминала. За столиком стояла женщина в коричневой форме и тоже лет пятидесяти с обветренным лицом. Она вполне могла сойти за двойника таксистки. Неужели она и была подружкой моего приятеля с тачкой аквалангов? Я искренне надеялся, что нет.

— Чем могу помочь? — спросила дама голосом старого ворона.

— Мне как можно скорее надо на Драй-Тортугас, — сказал я.

Она кивком указала на табличку на стене.

— Следующий рейс в полдень.

— Я должен отправиться туда немедленно, — возразил я.

— В полдень.

Я сделал глубокий вдох и постарался остановить себя, понимая, что оторвав собеседнице голову, я не решу проблему.

— У меня срочное дело, — начал объяснять я.

Она фыркнула и спросила с нескрываемым сарказмом:

— Настолько срочное, что нужен гидроплан?

— Да! — отрезал я, и женщина удивленно моргнула. — Мои дети — на борту катера, который плывет на Драй-Тортугас.

— Очень приятная поездка, — заметила она.

— Они не одни… а с человеком, который может им навредить.

Женщина пожала плечами:

— Позвоните с моего телефона в полицию. Они предупредят рейнджеров на Тортугас.

— Я не могу обратиться в полицию. — Я полагал, она не станет допытываться почему.

— Почему? — спросила она.

Я задумался. Сказать правду, конечно, было нельзя, однако ложь никогда не представляла для меня особого препятствия.

— Ну… — начал я, надеясь, что в голову придет нечто правдоподобное. — Он… он мой зять. Вы понимаете? Семейные проблемы. Если ввяжется полиция, сестра просто не переживет. И моя мать… ну, понимаете? Это наши личные дела, а у нее… плохо с сердцем.

— Хм, — с сомнением отозвалась женщина.

Я уперся в тупик, несмотря на свои уникальные творческие способности, но не отчаивался. Я уже бывал на Ки-Уэсте и знал, каким образом здесь делаются дела. Я полез за бумажником.

— Пожалуйста, — попросил я, отсчитывая сотню долларов. — Вы вовсе ничем не можете посодействовать?

Деньги исчезли, прежде чем я успел договорить.

— Не знаю, — произнесла она. — Сейчас спрошу у Лeроя.

В стене под расписанием виднелась дверь, и женщина скрылась за ней. Через минуту она вышла в сопровождении мужчины в летной форме тоже лет пятидесяти с суровыми синими глазами и расплющенным носом боксера.

— Что стряслось, шкипер? — поинтересовался он.

— Мне как можно скорее надо на Тортугас.

Он кивнул.

— Джеки так и сказала. Но по расписанию следующий рейс — через два часа. Мы обязаны придерживаться расписания. Ничего не могу сделать. Жаль, если у тебя неприятности, но…

Я плевать хотел, насколько ему жаль. Он не ушел, а значит, не отказал. Он торговался.

— Пятьсот долларов, — предложил я.

Лерой покачал головой и облокотился на прилавок.

— Прости, мужик, никакие получится, — сказал он. — Правила есть правила.

— Семьсот, — продолжил я, но он опять покачал головой. — Там мои дети, — напомнил я. — Маленькие и беспомощные.

— Я могу потерять работу.

— Тысяча баксов, — сказал я, и он перестал качать головой.

— Ладно.

Пусть финансово ответственные люди с насмешкой и суровым осуждением смотрят на расточителей, которые размахивают кредитками. Но по воле сурового флибустьера за аэропортной стойкой я попал, что называется, как кур в ощип. Пришлось обналичить две карточки, но когда я наконец утолил его нечестивую алчность, всего через пять минут после этого я уже пристегивался, сидя в пассажирском кресле гидроплана. Самолет неуклюже прокатил по взлетной полосе, набирая скорость, и взлетел в небо.

Парень на причале и его брошюрка заверяли, будто полет к Драй-Тортугас — красив и незабываем. Честно говоря, не помню. Я видел только, как ползет вперед стрелка часов. Она, казалось, двигалась намного медленнее, чем обычно. Тик. Долгая пауза. Тик. Пауза. Полет занимал слишком много времени. Я должен был попасть на остров первым. Сколько времени прошло с тех пор, как катер отошел от причала? Я пытался вычислить в уме. Вроде бы ничего сложного, но почему-то я сосредоточился только на скрежете зубовном и не мог думать про время.

К счастью для моих зубов, мне и не пришлось.

— Вон он, — сказал пилот, кивая в сторону окна. Это были первые его слова с момента взлета, и я на мгновение перестал стискивать зубы и посмотрел на него. Он снова кивнул: — Катер. С твоими детьми.

Я выглянул в окно и увидел внизу ослепительно белую палубу огромного, быстро идущего катера, который оставлял длинный пенный след за кормой. Даже с такой высоты я различал на палубе людей, хоть и не видел, есть ли среди них Коди и Эстор.

— Расслабься, — посоветовал мне пилот, — мы прибудем минут на сорок пять раньше, чем они.

Я хоть и не успокоился, но почувствовал себя немного лучше. Мы обогнали катер и оставили его позади. Как только он пропал из виду, пилот вновь заговорил:

— Форт Джефферсон.

Форт обретал очертания, по мере того как мы приближались. Он и впрямь выглядел впечатляюще.

— Какой большой, — заметил я.

Пилот кивнул:

— Здесь поместится стадион «Янки», и еще останется место.

Хотя я понятия не имел, зачем кому-то втискивать сюда стадион, но все-таки кивнул в ответ:

— Очень красиво.

Не следовало поощрять этого типа — он принялся разглагольствовать о Гражданской войне, об убийстве Линкольна, о пропавшем госпитале на ближайшей отмели, и тогда я перестал слушать и сосредоточился на форте. Он действительно был огромный. Если Кроули первым войдет в него, я ни за что его не найду. На дальней стороне форта торчал пирс — насколько я понимал, единственный на острове.

— Катер пристанет вон там, да? — уточнил я.

Пилот посмотрел на меня с полуоткрытым ртом. Я перебил его в разгар истории про маяк, который видно, только если отплыть на милю от форта.

— Да, — ответил он. — Но иной раз посмотришь, какая публика с него сходит, так пожелаешь, чтоб их скинули прямо вон там. — Он указал на полоску темно-синей воды между фортом и маяком. — На обед Морскому Вепрю.

— Кому?

Пилот ухмыльнулся:

— Морскому Вепрю. Самая большая акула-молот в мире, блин! Двадцать футов в длину и всегда голодная. Не советую там купаться, старик.

— Учту, — пообещал я. — А когда мы… э… приводнимся?

Он, кажется, слегка обвделся, что я не оценил его юмор, но все-таки простил меня. В конце концов, я заплатил достаточно, чтобы он взглянул сквозь пальцы на небольшую резкость.

Пилот еще замедлил ход. Подскакивая на небольших волнах, мы миновали вереницу свай, оставшихся от давно исчезнувшего причала, и оказались в очаровательной гавани. В дальнем ее конце стояли яхты, а у пристани — маленький катер Национальной парковой службы, с логотипом на боку. Мы затормозили, развернулись и пристали рядом.

Я сошел на пирс и зашагал по вымощенной кирпичом дорожке, ведущей в форт, в поисках подходящего места, чтобы подождать Кроули. Места, откуда я увижу его первым, не боясь быть замеченным, и нападу раньше, чем он догадается, что я поблизости. Декстер, любитель сюрпризов, хотел подготовить для Кроули нечто особенное.

Жаркое солнце светило ослепительно ярко, и я не нашел снаружи форта никаких подходящих засад. Кирпичная тропинка вела к деревянному мосту надо рвом, и там стояло несколько туристов в шортах и сандалиях с неизменными наушниками в ушах. Они тихонько покачивались под разный ритм и разглядывали надпись, гласившую: «Форт Джефферсон. Национальный парк Драй-Тортугас».

Всего шесть слов. Не требовалось много времени, чтобы их прочитать, но, наверное, туристы не могли сосредоточиться, поскольку в мозгу у них гремела музыка. Или они просто медленно читали. В любом случае я усомнился, что табличка послужит хорошим укрытием, тем более в обществе малограмотных свидетелей.

Глава 34

Я стоял в тени под воротами, спрятавшись за каменной аркой, и наблюдал, как огромный катамаран причаливает к пристани. Много раз в моей короткой печальной жизни я ждал в засаде и утешался злобными мыслями, но сегодня все было по-другому. Предстояло отнюдь не прелестное приватное рандеву при лунном свете в тщательно выбранную ночь, а публичная казнь в толпе посторонних людей, извращение, навязанное необходимостью. Казалось, я делал это впервые в жизни. Я чувствовал себя неловким любителем. Я не слышал ни ласкового шелеста крыльев, ни одобрительного шепота Темного Пассажира, ни Танца Смерти. Недоставало приятного прохладного прилива сил и уверенности, от которой покалывало кончики пальцев. Во рту пересохло, распухшие руки вспотели, в ушах отдавался бешеный стук сердца. Куда девался чудесный Злобный Декстер, лежащий в засаде и полностью контролирующий себя? Я нервничал и мучился — почти до боли.

Но не было ни выбора, ни выхода, ни пути назад, только вперед, поэтому я ждал и смотрел, как на пристань с парома перебросили стальные сходни, и толпа зевак хлынула на берег Драй-Тортугас, к форту Джефферсон, туда, где Декстер готовился дать Последний Бой.

На борту оказалось человек шестьдесят, и почти все они сошли и двинулись к форту, прежде чем я разглядел светлую макушку Эстор. Через секунду толпа разомкнулась, и я увидел их всех. Коди и Эстор держались за руки, а Кроули шел вплотную за ними, направляя детей в сторону кирпичной дорожки, ведущей к форту.

Я напрягся и глубже спрятался в тень под аркой, разминая пальцы. Они казались непослушными и вялыми, не способными ни на что, кроме как завязаться узлом. Я несколько раз сжал их в кулак и разжал, а когда руки наконец обрели должную подвижность, полез в карман и вытащил обломок кирпича. От всех этих манипуляций лучше мне не стало.

Я ждал. В горле пересохло, глотать стало больно, но я все-таки сглотнул, сделал глубокий вдох и попытался вернуть себе ледяное спокойствие. Ничего не получилось. Руки дрожали, кирпич на ощупь казался скользким. Я выглянул из-под каменной арки и несколько секунд не мог найти своих путешественников взглядом. Я еще немного выдвинулся из тени и наконец нашел их — они как дураки стояли перед указателем и глазели по сторонам. Я видел, как губы Эстор раздраженно движутся, а Коди угрюмо смотрит перед собой. У Кроули через плечо висела спортивная сумка, а на лице — идиотская маска приятного предвкушения, словно он действительно отправился в волшебное путешествие с двумя очаровательными детьми.

Они не отходили от таблички. Интересно, как на них воздействовал Кроули, чтобы заставить слушаться? Мне бы пригодилось. У Эстор и Коди не было поводов тревожиться, если он придумал какую-нибудь правдоподобную ложь, но ведь они — не обычные воспитанные дети. В милых растрепанных головках пышно цвели темные, злые мысли, не давая им покоя. Кроули, вероятно, и не подозревал, что связался с будущими Декстерами и, во всех смыслах слова, Маленькими Монстрами. Я ощутил прилив искренней любви к обоим.

Кучка туристов протопала по подъемному мосту, отделив меня от Кроули. Я отступил в темноту и притворился, буд то изучаю кладку, они ничего не заметили, прошли под аркой, болтая по-испански, и исчезли внутри форта. Как только они скрылись из виду, я снова высунул голову и посмотрел в сторону указателя.

Кроули и дети исчезли.

Охваченный паникой, несколько секунд я вообще ни о чем не мог думать. Я смотрел на то место, где они недавно стояли, и стискивал кирпич так, что заболели пальцы. Куда они пропали? Если им непременно понадобилось куда-то пойти, почему они не двинулись через мост, в мою засаду?

Я высунулся подальше и посмотрел налево, но там никого не было. Тогда я выскочил из арки, взглянул направо и увидел, как они неторопливо идут по песчаной дорожке в дальнюю часть острова, к кемпингу, прочь от расставленной ловушки. Я ощутил сильнейшее раздражение — что за бессмысленная глупость? Почему Кроули не сунул свою толстую черепушку в арку, под удар кирпича, как полагалось?

Я наблюдал, как они приближаются к столам для пикника и проходят мимо приземистых деревьев, растущих на пляже. Заросли скрыли их, и больше я ничего не видел.

Услышав какое-то шипение, я понял, что сердито выдыхаю сквозь зубы, и разозлился еще сильнее. Если я больше ни на что не способен, можно сразу отправляться домой. Я разжал пальцы, сунул обломок кирпича в карман и, погрузившись в очень темные мысли, вышел на свет, чтобы последовать за ними.

За одним из столов сидело семейство из пяти человек. Они ели ленч и казались такими счастливыми, что хотелось проломить кирпичом их головы. Но я не стал задерживаться и зашагал по дороге, ведущей в рощицу.

На мгновение я замер, сомневаясь. Листва скрывала меня от Кроули, но она прятала и его. Он вполне мог затаиться среди ветвей и наблюдать за тропинкой на тот случай, если какой-нибудь Декстер решил следовать за ним. Элементарная осторожность хищника может приказать ему удостовериться, не висит ли у него кто-нибудь на хвосте. Поэтому, решив, что предосторожность лучше всякого сожаления, я повернул налево, обогнул рощу, миновал еще несколько столов для пикника и, нырнув под бельевую веревку, оказался на прогалине. Я осторожно обошел последний стол и углубился в заросли. Преодолев полосу песка, я остановился за крайним деревом и осторожно выглянул из-за ствола.

Я надеялся увидеть их справа, не больше чем в тридцати шагах. Но не увидел. Однако, отодвинув ветви, я заметил всех троих. Они стояли на песке и смотрели на воду. Если осторожно выйти из зарослей и подкрасться сзади… но нет. Кроули положил руки детям на плечи и подтолкнул их в ту сторону, откуда они пришли. Троица медленно развернулась и зашагала обратно, через кусты к причалу. Стало ясно: Кроули знакомится с местностью, желая убедиться, что все идет по плану, прежде чем отправиться туда, где будет ждать меня. Место, где Декстера подстерегает сюрприз.

Но я-то уже находился здесь и намеревался удивить Кроули первым. Главное — держаться поблизости, у него за спиной, вожидании шанса… но как? Никакого укрытия между рощей и причалом не наблюдалось, не считая одинокого железного строения неподалеку от места, где стоял паром. И больше ничего — форт, вода и узкая песчаная тропка, ведущая вокруг высоких кирпичных стен. Если выйти из-за деревьев и потащиться следом, меня, несомненно, увидят. Но нельзя же позволить им просто уйти.

Я взглянул в сторону пляжа. На песке валялось с полдесятка полотенец, рядом лежали шлепанцы и пляжные сумки. Ближайшее ко мне полотенце было ярко-оранжевым, соседнее — белым. Хозяева, видимо, купались.

В дальнем конце пляжа полная пожилая женщина сидела на складном шезлонге, наблюдая за оравой шумливых ребятишек, плескавшихся на отмели. Больше никого видно не было, не считая пловцов вдалеке, возле буйков, ограничивавших купальную зону. Я снова посмотрел направо и убедился, что Кроули и дети по-прежнему продвигаются в сторону форта.

Мне пришла в голову идея, и, не успев оценить, насколько она неудачна, я принялся действовать. Стараясь выглядеть как можно непринужденнее, я вышел на пляж, схватил белое полотенце и вернулся под прикрытие деревьев. Сняв рубашку, я обвязал ее вокруг пояса, потом обернул полотенцем голову наподобие тюрбана бедуина, спрятав кусок кирпича в складках ткани. В таком виде я покинул заросли и зашагал среди столов для пикника. Взгляните на меня, я только что искупался и сушу мокрые волосы полотенцем. Я — самый обыкновенный человек, а вовсе не Декстер.

Теперь они шли к дальней стороне форта мимо причала, по песчаной дороге, а я следом. Вдруг Коди остановился и обернулся. Он посмотрел на причал, на форт и нахмурился. Я видел, как шевельнулись его губы. Мальчик указал на мост. Кроули покачал головой и снова положил руку на плечо Коди, чтобы сдвинуть его с места, но тот дернулся в сторону и упрямо показал на мост. Кроули покачал головой и потянулся к нему — Коди отпрыгнул. Эстор встала между ними и начала что-то говорить.

Я воспользовался их замешательством и подобрался ближе. Весьма смутно представляя, как быть дальше, я решил: если удастся подобраться к Кроули на расстояние в полкирпича, я проломлю ему голову, и будь что будет. Еще ближе. Когда оставалось всего десять шагов, я отчетливо услышал, как Эстор заявила, что это просто фигня какая-то, и вообще, где Декстер? Я поднял руки и принялся поспешно разматывать полотенце. Я находился уже в четырех больших шагах от них, когда Эстор прервала свою тираду, взглянула на меня и воскликнула:

— Декстер! Ты правда здесь!

Я застыл на месте. Глупо, конечно, но моя ненормальная сущность подвела. У Кроули такой проблемы не возникло, и он не стал тратить время на то, чтобы заглядывать под полотенце и проверять, кто я. Он бросил сумку, схватил Эстор под мышку и побежал к причалу. Она тут же начала яростно извиваться и вопить что есть сил, но Кроули, даже не замедляя хода, крепко стукнул ее по голове, и она обмякла.

Я отшвырнул полотенце и кинулся следом, потом притормозил на секунду и взглянул на Коди.

— Иди в форт, — велел я, — найди рейнджеров и скажи, что ты потерялся.

Не медля, чтобы убедиться, послушается ли он меня, я развернулся и помчался за Кроули.

У него была неплохая фора, но он бежал медленнее, поскольку тащил Эстор, и я изрядно сократил разрыв между нами к тому времени, когда он достиг края причала. К пристани подходила сорокапятифутовая спортивная лодка. Кроули прыгнул на палубу, где в изумлении застыла, держа в руках кормовой швартов, женщина в бикини. Кроули толкнул ее, и она рухнула спиной в воду, продолжая цепляться за веревку. Пожилой мужчина, стоявший на мостике, хрипло гаркнул: «Эй!» Кроули опустил Эстор на палубу. Она сползла вдоль стенки холодильника и осталась лежать без движения, а Кроули бросился по трапу на мостик. Старик сдавленно и как будто смущенно крикнул: «Помогите!» — но тут Кроули врезал ему в живот и схватился за штурвал. Старик, перегнувшись пополам, упал на колени, и лодка двинулась прочь от причала.

Я был достаточно близко, чтобы прыгнуть на палубу, но Кроули прибавил газу и решительно крутанул штурвал. Лодка неуклюже развернулась и пошла в пролив. В кои-то веки с самого начала этой злополучной авантюры я не стал медлить, дожидаться, размышлять или стенать. Я пробежал последние несколько метров как можно быстрее и прыгнул.

Получился хороший прыжок, очень сильный, красивая полудуга в воздухе, почти идеальная траектория… и я плюхнулся в воду в трех футах позади катера. Я погрузился и всплыл на поверхность как раз вовремя, чтобы увидеть, как лодка набирает скорость. Вода из-под винта оттолкнула меня и попала в рот. Сглотнув, я безнадежно попытался преодолеть волну и догнать лодку вплавь, но получил удар в спину и снова ушел под воду.

Я пережил момент жуткой паники, вспомнив слова пилота про Морского Вепря, самую огромную в мире акулу-молот. Но то, что на меня налетело, оказалось слишком мягким для акулы. Я схватился за загадочный предмет и всплыл вместе с ним на поверхность. Втянув воздух и проморгавшись от воды, я увидел, что цепляюсь за человеческую ногу. А главное, она по-прежнему крепилась к телу той самой женщины в бикини, которую Кроули сбросил в воду. Она упрямо цеплялась за швартов, и катер тащил нас за собой.

Лодка начала набирать скорость, вокруг заклубилась пена, почти полностью заслоняя обзор. Держаться стало трудно. Вскоре я понял: женщина, за которую я цеплялся, вот-вот сдастся.

Сейчас она выпустит веревку, и тогда Кроули уплывет, а с ним Эстор и все мои надежды, на сей раз, возможно, навсегда… Я не мог этого допустить.

Поэтому, ненадолго позабыв об осторожности и хороших манерах, я перехватил выше. Мои пальцы сомкнулись у женщины на талии. Я подтянулся и вдруг снова соскользнул, так как нижняя часть бикини стала сползать, и я тоже.

Я снова ухватился, теперь уже за колено, обеими руками уцепился за талию и подтянулся, добравшись до плеча.

Как только я взялся одной рукой за веревку, женщина наконец сорвалась. Ее тело с силой ударилось об меня, она лихорадочно попыталась уцепиться, и на мгновение мне показалось, что я не удержусь. Но потом ее отбросило прочь, в пенный водоворот, а я поймал веревку второй рукой и пополз к лодке.

Медленно, переставляя одну руку за другой и борясь с бурными потоками воды, я достиг кормы. Она отчетливо маячила впереди, дразняще близко — яркие синие буквы названия и порта приписки: «Веселая рулетка», Сент-Джеймс-Сити. И наконец — как будто прошло несколько часов, а не две-три минуты — я подобрался настолько, чтобы схватиться за мостик для прыжков — узкую деревянную доску — и вскарабкаться на него, с трудом переводя дух. Плечи невыносимо ныли.

Я размял руки — они онемели и болели. Неудивительно. После всего пережитого за последние несколько дней они вообще имели полное право усохнуть и отвалиться. Но моим рукам предстояло совершить напоследок еще одно доброе дело, поэтому я заставил их ухватиться за хромированный трап и вскарабкался в кубрик.

Надо мной возвышались голова и плечи Кроули. Он стоял на мостике в десяти футах выше кубрика, глядя вперед и направляя катер в пролив. Слава Богу, он меня не видел и понятия не имел, что я на борту. Может быть, он ничего и не поймет, пока не станет слишком поздно.

Я заспешил через палубу. Старик лежал на боку, придерживая руку, и тихонько стонал. Кроули сбросил его с мостика, и он скорее всего при падении сломал предплечье. Очень жаль, но я, в общем, не особо переживал. Я шагнул мимо, к трапу, ведущему на мостик. У подножия лесенки лежала Эстор, свернувшись маленьким клубочком рядом с холодильником. Крышка была откинута, внутри, во льду, покоились банки с пивом и газировкой. Я нагнулся над Эстор и пощупал пульс на шее. Он оказался мерным и сильным, а когда я коснулся лица девочки, она нахмурилась и негромко заворчала. Мне хотелось верить, что все будет в порядке. Прямо сейчас помочь ей я ничем не мог.

Я оставил Эстор лежать, змеей скользнул по трапу и замер, как только моя голова показалась над верхней ступенькой. Передо мной были икры Кроули, сильные и на удивление мускулистые для такого рыхлого человека. Я на каждом шагу ошибался, составляя себе неверное представление о Свидетеле, недооценивал его способности. Я помедлил, так как меня посетила мысль, недостойная Декстера.

А вдруг я не справлюсь? Вдруг я действительно встретил достойного противника, слишком сильного, чтобы его одолеть? Не исключено, я дошел до финала, и Шоу Декстера вот-вот закончится?

В эту поистине ужасную минуту я осознал суть подлинной человеческой неуверенности. Я действительно низко пал. Раньше я никогда не сомневался в себе и в своей способности спокойно совершать казни, и сейчас оказалось самое неподходящее время для сомнений.

Я на мгновение закрыл глаза и позвал Пассажира, как никогда умоляя о последней атаке Темной Бригады. Я Почувствовал, как он заворчал, вздохнул и расправил крылья — не слишком-то воодушевляюще, но приходилось довольствоваться и этим. Я открыл глаза и быстро вскарабкался по трапу на мостик.

Кроули стоял, положив одну руку на штурвал и направляя катер через пролив прочь от форта. Я ударился в него всем телом, что есть сил. Он рухнул на приборную доску, задев движок. Лодка прыгнула вперед, сразу набрав максимальную скорость, а я обвил рукой горло Кроули и принялся душить его.

Однако он действительно оказался сильнее, чем выглядел. Впившись пальцами мне в предплечье, он извернулся, оторвал меня от пола и ударил о стенку кубрика. Стукнувшись головой о кронштейн, я чуть не отключился, а Кроули выскользнул из моей хватки.

Прежде чем я справился с головокружением, он навалился сверху и ударил меня в живот; я чуть не задохнулся, зато в голове просветлело — упав на одно колено, я нанес удар сбоку, прямо ему в коленную чашечку. Кроули отчетливо произнес «Ой» и опустил локоть мне на голову — я бы остался без черепа, если бы локоть попал в цель, но я нырнул Кроули под руку, откатился на другую сторону мостика, вскочил и кое-как поднялся на ноги, чтобы встретить противника лицом к лицу.

Он выпрямился и взглянул на меня. Мы, словно застыв, несколько секунд смотрели друг на друга. Кроули шагнул вперед, размахнулся правой рукой, а когда я пригнулся, вытянул левую и рванул движок обратно. Лодка резко остановилась. Я, потеряв равновесие, ударился бедром о кронштейн и пролетел вперед, к ветровому стеклу, тщетно пытаясь удержаться на ногах.

Кроули не нужно было бороться с инерцией: он приготовился к внезапной остановке и настиг меня, прежде чем я успел прийш в себя. Врезав мне коленом в солнечное сплетение, он схватил меня обеими руками за горло и принялся душить. Вокруг все быстро поплыло, время начало замедляться.

Значит, вот как закончится история. Декстера удушит лидер бойскаутского клуба, даже не сам лидер, а его помощник. Славы в этом немного. Я вцепился в запястья Кроули, но мир начал меркнуть, и стало трудно сохранять интерес к происходящему.

Ну надо же, я бредил и видел гурий в раю. Или передо мной действительно возникла Эстор, которая поднималась по трапу? Да, и она держала в руке банку с минералкой из холодильника. Очень мило с ее стороны — у меня першило в горле, а она принесла холодный напиток. Вовсе не в ее духе быть такой внимательной. Но тут я увидел, как она трясет банку изо всех сил. Вот это уже больше на нее похоже. Она собиралась сыграть шутку с фонтаном минералки. Последняя липкая ванна перед смертью.

Но Эстор остановилась рядом с Кроули и сунула банку ему прямо под нос. Она заорала: «Эй, придурок!» — а когда тот обернулся, дернула за колечко. Взрыв получился впечатляющий — огромный коричневый фонтан минералки прямо в глаза. Эстор швырнула банку как можно сильнее и попала Кроули в нос, а потом немедленно подскочила и пнула его между ног.

От такого неожиданного нападения Кроули качнулся вбок, рыча от боли, и убрал одну руку с моего горла, чтобы протереть глаза. Как только давление снизилось, в голове засиял тоненький лучик света. Я ухватился обеими руками за пальцы, сжимавшие мне шею, и что есть сил рванул вверх. Один палец хрустнул, Кроули издал странный булькающий звук и выпустил меня. Эстор снова двинула ему по яйцам, и он, как пьяный, привалился к перилам.

Я никогда не упускал возможностей, а потому бросился вперед и ударил плечом. Кроули рухнул через борт. Послышался стук и плеск, когда он ударился о планшир и плюхнулся в воду.

Я посмотрел вниз. Кроули качался на волнах, лицом вниз, и медленно дрейфовал, пока катер по инерции двигался вперед на холостом ходу.

Эстор встала рядом и посмотрела на Кроули, который плавал у нас в кильватере.

— Вот жопа, — произнесла она и одарила меня очаровательной поддельной улыбкой, любезно спросив: — Ничего, что я так выражаюсь, Декстер?

Я обвил ее плечи рукой.

— Думаю, на этот раз — ничего страшного.

Но тут Эстор напряглась и показала рукой.

— Он двигается.

Я обернулся.

Кроули приподнял голову из воды. Он кашлял, по лицу стекала струйка крови, но он все-таки слабо греб через пролив к ближайшей отмели. Он был еще жив, хотя мы с Эстор его били, пинали, сломали руку, сбросили с мостика, утопили и даже облили минералкой, — Кроули был все еще жив. Я задумался, не родня ли он Распутину.

Взяв штурвал, я повел катер вслед за Кроули, который продолжал упорно плыть по-собачьи навстречу безопасности и свободе.

— Сможешь управлять этой штукой? — спросил я у Эстор.

Она устремила на меня взгляд, который ясно говорил: «Еще бы!» — и ответила:

— Не сомневайся.

— Тогда бери штурвал, — велел я. — Держись поближе, веди медленно и ровно, только не врежься в отмель.

— Не врежусь, — заверила она и встала у штурвала, а я заспешил вниз по трапу.

Старик в кубрике принял сидячее положение и стонал громче. На него явно не приходилось рассчитывать. Гораздо сильнее, впрочем, меня заинтересовал лежавший рядом с ним багор. Я взял его и осмотрел. Около десяти футов в длину, с тяжелым металлическим наконечником. Им можно было стукнуть Кроули в висок, потом подцепить за рубашку и минуту-другую подержать под водой. Тогда все закончится.

Я перегнулся через перила. Кроули плыл впереди шагах в тридцати, и я уже занес крюк, как вдруг мотор взревел и катер бросило вперед. Я пошатнулся и схватился за транец, обретя равновесие в ту самую секунду, когда что-то со стуком ударилось о борт. Мотор снова заработал на холостых оборотах, а я обратил внимание на Эстор, стоявшую на мостике. Она улыбнулась на сей раз неподдельной улыбкой и взглянула за корму.

— Попала, — сказала она.

Я тоже посмотрел. Кроули исчез с поверхности, а под водой было не видно из-за пены. Потом появился маленький медленный водоворот… как такое возможно? Он еще жив?

С невероятной силой и скоростью голова и плечи Кроули вырвались из-под воды. Рот у него был растянут в чудовищную гримасу нестерпимой боли и удивления. Верхняя половина его туловища целиком выскочила наверх, но поперек тела, выталкивая на поверхность, Кроули держало странное существо — огромная серая тварь, сплошные зубы, воплощение жестокости. Она тряхнула добычу с невероятной силой — раз и другой, и Кроули просто разломился пополам, перекушенный на две аккуратные части, и верхняя половина снова затонула. Гигантский серый хищник скрылся следом в глубине, оставив после себя лишь небольшой алый водоворот и воспоминание о невероятной свирепой силе.

Все произошло так быстро, что я усомнился — а было ли это на самом деле? Но образ огромного серого чудовища запечатлелся в моем мозгу, словно выжженный кислотой, и пена за кормой еще не утратила слабый розовый оттенок. Акула мне не приснилась, а Кроули не стало.

— Что это? — спросила Эстор.

— Морской Вепрь, — ответил я.

— Кру-у-уто, — пропела она. — Просто супер. Ого. Кру-у-у-уто!

Глава 35

В конце концов старик оказал нам большую услугу. Он, как выяснилось, сломал ключицу, когда рухнул с мостика, но главное — он был чертовски богатый и важный и отнюдь не возражал, когда вокруг него плясали. Он усердно твердил окружающим, какой он влиятельный, и требовал, чтобы все люди в пределах досягаемости немедленно бросили свои дела и окружили его всеобщей заботой и попечением.

Старик вопил от боли и твердил про какого-то сумасшедшего, который так жестоко обошелся с ним и украл катер. Он грозил подать в суд на управление парка, тыкал в мою сторону и говорил: «Если бы не этот прекрасный смелый человек!..» В общем, он был абсолютно прав, и толпа взирала на меня с восхищением. Но недолго, поскольку влиятельный старик не собирался замолкать. Он требовал морфия и вертолет, приказывал рейнджерам немедленно отвести катер в безопасное место и позвонить адвокату, сыпал туманными угрозами, в которых упоминались законодательное собрание и личная дружба с губернатором. Иными словами, он становился все неприятнее и в конце концов настолько завладел вниманием окружающих, что никто не заметил его спутницу, которая стояла, завернувшись в полотенце, чтобы скрыть досадный факт — на ней ничего не было, кроме верхней части бикини.

И никто не обратил внимания, как прекрасный смелый человек, Дерзкий Декстер, взял за руки двух своих заблудившихся чертенят и увез подальше от шумной толпы на относительно спокойный и безопасный Ки-Уэст.

Добравшись до отеля, мы узнали, что наш люкс все еще опечатан по требованию полиции. Я мог бы это предвидеть, поскольку сам, будучи исполнителем, опечатал достаточно много мест преступления. Но когда я уже оказался готов устало рухнуть на холодный мраморный пол и утопить свои горести в слезах, дежурная сообщила о предоставлении нам номера получше и даже с видом на море. Словно в подтверждение того, что жизнь наконец вернулась на круги своя и игра стоила свеч, она от имени менеджера принесла глубокие извинения за причиненные неудобства, вернула полностью залог, выбросила прежний счет и сочла возможным в качестве компенсации угостить нас ужином в ресторане (напитки не включены). Но тем не менее дирекция уведомила нас, что они не несут ответственности за несчастное стечение обстоятельств; менеджер выразил надежду, что мы согласимся на эти условия и будем наслаждаться пребыванием в отеле, которое, кстати говоря, бесплатно продлят еще на одну ночь, если я подпишу бумажку, где говорится об отсутствии каких-либо претензий с моей стороны.

Я вдруг ощутил сильнейшую усталость. И все же вместе с ней пришло иррациональное ощущение благополучия и бурлящее внутри смутное чувство, что худшее действительно позади и все теперь будет в порядке. Я так много пережил и по большей части плачевно запорол, но остался цел и невредим. Несмотря на мою ужасающую слабость и несомненные грехи, меня вознаградили ужином и бесплатным отдыхом в роскошном люксе. Жизнь — злая, ужасная, несправедливая штука, то есть случилось именно то, что и должно было произойти.

Поэтому я одарил служащую самой лучшей улыбкой и сказал:

— Добавьте банановые коктейли для детей, бутылку «Мерло» для моей жены — и по рукам.

Рита ждала нас в новом номере. Из него действительно открывался чудесный вид на гавань, и стало гораздо проще оценить открыточную красоту моря, чем несколько часов назад, когда я стоял на причале и наблюдал за отплывающим катамараном. Рита явно уже некоторое время наслаждалась видами с балкона и, более того, успела открыть мини-бар и сделать себе «Куба либре». Она вскочила, когда мы вошли, и бросилась навстречу, трепеща, как воплощенное Смятение.

— Господи, Декстер, где вы были? — спросила она и, прежде чем я успел ответить, продолжила: — Мы купили дом! Господи, я просто не могу… а ты так и не приехал! Тот самый, помнишь, я говорила? На Сто сорок второй, всего в полутора милях от нас! С бассейном, и всего за… На него был только один претендент, и он отказался, еще до того как… Он наш, Декстер! Новый дом! Большой прекрасный дом! — Она шмыгнула носом, всхлипнула и повторила: — О Господи…

— Чудесно, — похвалил я, хотя и слегка сомневался. Но я старался говорить как можно увереннее, так как Рита плакала.

— Поверить не могу, — сказала она и снова всхлипнула. — Он просто идеален… Я выкупила закладную за четыре с половиной… Эстор, ты обгорела на солнце?

— Да, слегка, — ответила Эстор, хотя это был вовсе не солнечный ожог. Щека, по которой ее ударил Кроули, покраснела, и я знал, что вскоре она станет лиловой, но все-таки не сомневался, что мы сумеем пережить расспросы Риты.

— Ты только посмотри на свое личико. — Рита коснулась ладонью щеки Эстор. — Оно распухло, и даже… Декстер, кстати, что случилось?

— Мы катались на катере, — ответил я.

— Но… вы же собирались кормить акул, — заметила Рита.

Я посмотрел на детей. Эстор взглянула на меня и хихикнула.

— И это тоже, — сказал я.

Ужин за счет отеля и вправду был неплохим. Я всегда считал, что бесплатная еда гораздо вкуснее, а после двух дней пребывания в атмосфере курортной алчности она показалась по-настоящему роскошной. И наслаждение еще возросло, когда почти одновременно с закусками в зале появилась моя сестра, сержант Дебора Морган. Она ворвалась, как ураган четвертой категории, — так быстро, что очутились за столом прежде, чем я успел сообразить. Готов поклясться, она опередила звук собственных шагов.

— Декстер, какого хре… эгм… какого черта ты творишь? — спросила она, виновато взглянув на Коди и Эстор.

— Привет, тетя сержант, — сказала Эстор с нескрываемым благоговением. Деб носила пушку и шпыняла здоровенных парней. Эстор обожала ее, и сестра это знала. Она взглянула на девочку и ответила:

— Привет, детка. Как дела?

— Отлично! — выпалила Эстор. — Это самые лучшие выходные в моей жизни!

Дебора подняла бровь, но ограничилась краткой репликой:

— Э… хорошо.

— Что привело тебя в Ки-Уэст, сестренка? — спросил я.

Она взглянула на меня и нахмурилась.

— Говорят, Худ поехал сюда за тобой и его нашли мертвым в твоем номере… Гос-с-споди Боже!

— Совершенно верно, — спокойно заметил я. — И сержант Доукс тоже где-то здесь.

Дебора выпятила челюсть и скрипнула зубами. Я подумал, не случилось ли с нами чего-либо в детстве, если мы оба превратились в ходячий ужас дантиста.

— Так, — произнесла она. — Лучше расскажи мне сам о произошед шем.

Я посмотрел на свою маленькую семью, сидящую за столом. Я радовался приезду моей сестры, которой можно пожаловаться на невзгоды, но некоторые детали случившегося были не для чувствительных ушей — Ритиных, разумеется.

— Выйдем на минуту, сестренка? — предложил я.

Мы вышли в вестибюль и сели на мягкую кожаную кушетку. Утопая в подушках, я рассказал Деб обо всем. Оказалось на удивление приятно признаться ей, а еще приятнее — услышать реакцию, когда я закончил.

— Тыуверен, что он мертв? — спросила Дебора.

— Дебора, ей-богу, я видел, как его перекусила пополам гигантская акула. Он мертв и переварен.

Она кивнула и подвела итог:

— Хорошо. Возможно, нам ничего за это не будет.

Конечно, очень любезно с ее стороны сказать во множественном числе, но некоторые неприятные детали по-прежнему предполагали единственное. Я, Декстер.

— А как насчет Худа? — спросил я.

— Сукин сын получил по заслугам, — ответила Деб. Я испытал шок, услышав, как она радуется смерти коллеги. Возможно, она тоже оценила его зловонное дыхание и удовлетворилась тем, что оно затихло навеки. Но тут же я вспомнил о кратком нападении Худа на репутацию Деборы. Оно могло нанести сестре профессиональный ущерб.

— У тебя все в порядке на работе? — спросил я.

Она пожала плечами и здоровой рукой потерла гипс.

— Наш псих свдит в камере. В смысле Ковасик. А раз уж я снова взялась за дело, то обязательно доведу его до конца. Он виноват, и Худ ничего тут не изменит. Особенно теперь, когда он умер.

— Разве копы в Ки-Уэсте изменили мнение по поводу того, кто убил Худа? — поинтересовался я.

Дебора покачала головой.

— Я поговорила с детективом, как ее, Блэнтон, — ответила она, и я кивнул. — В сумке, которую Кроули бросил на причале в Тортугас, нашли бейсбольную биту, ну и другие штуки.

— Какие? — спросил я. В конце концов, если он придумал нечто новенькое, я очень хотел знать.

Дебора с гримасой раздражения покачала головой.

— Не знаю, блин. Скотч. Веревка. Рыболовные крючки. Плотницкая пила. Короче, штуки, — повторила она с явным недовольством. — Но главное — бита. На ней кровь, волосы и клетки кожи. Скорее всего они совпадут с образцами Худа. — Сестра пожала плечами и вдруг внезапно с силой врезала мне кулаком в плечо.

— Ай, — отозвался я, размышляя про крючки. Сколько интересных возможностей…

— То есть с тебя, типа, снято подозрение, — объяснила Дебора.

Я потер плечо.

— Иными словами, они просто намерены об этом позабыть, насколько я понимаю?

Дебора фыркнула.

— Честно говоря, они надеются, ты уедешь и не станешь поднимать шум из-за того, что они отдали твоих детей похитителю. Прямо на пороге собственного участка. Вот идиоты, блин!

— А, — протянул я. Вот о чем, как ни странно, я даже не подумал. Им и впрямь оставалось лишь надеяться, что я просто возьму и уеду. — Значит, копам вполне хватит Кроули, хотя он и исчез?

— Да, — ответила Деб. — Блэнтон, возможно, выглядит простушкой, но свое дело знает. Она нашла в отеле горничную, которая кое-кого видела и дала описание. Под сорок, коренастый, с короткой бородкой.

— Это он, — подтвердил я.

— Ага. Он вытаскивал своего пьяного друга из грузового лифта на вашем этаже. Горничная сказала, что друг выглядел слишком уж пьяным — мертвецки пьяным! — и на нем была маскарадная пиратская шляпа, закрывавшая лицо, вроде той, которую нашли в твоем номере.

— В люксе, — машинально поправил я.

Дебора точно не слышала.

— Горничная ничего не хотела говорить — она из Венесуэлы и боится потерять работу. Но она подробно описала этого типа. Вдобавок двое поваров видели, как он шел со стороны грузового причала. А официант из утренней смены подтвердил, что ты был с семьей в столовой, поэтому…

Я задумался, лелея маленькую искорку надежды, пока она не превратилась в пламя. Такая небрежность была совсем не в духе Кроули, но, наверное, Худ застал его врасплох, и пришлось импровизировать. Я немедленно представил, как оба пытаются за мной следить и натыкаются друг на друга — типичная комедийная развязка, которая привела к убийственно смешной гибели детектива Худа. Может быть, Кроули испугался или же просто верил в свою удачу и считал себя неуязвимым. Я никогда этого не узнаю — и не важно. Так или иначе, убийство сошло ему с рук. Никто не видел, как он прикончил Худа, и не остановил его, когда он тащил тело в мой номер. Разумеется, люди видят не больше, чем хотят увидеть, да и то лишь отчасти, поэтому удивительно, что вообще кто-то что-то заметил.

Но подлинным чудом оказался настоящий свет, который я обнаружил в конце чертовски длинного и темного тоннеля. Я осторожно с облегчением вздохнул и посмотрел на сестру. Она ответила тем же.

— Значит, в Ки-Уэсте с меня снято подозрение? — уточнил я.

Дебора кивнула.

— И более того, чертов Доукс действительно облажался по-крупному. Он должен сидеть в отделе кадров, а не расследовать дела. И потом, он приперся в Ки-Уэст, который не входит в нашу юрисдикцию. А еще, — добавила сестра, воздев в воздух здоровую руку и сделав очень кислое лицо, — копы из Ки-Уэста написали официальную жалобу. Доукс пытался им угрожать, настаивая на твоем задержании, запугивал свидетелей и… — Дебора помедлила и на мгновение уставилась в никуда. — Блин, — наконец произнесла она, — а ведь раньше он был отличным копом.

Она искренне вздохнула, и я с болью убедился, что ей жаль человека, который потратил столько времени и сил, пытаясь доставить мне неприятности.

Но, в конце концов, были и другие, более важные вопросы.

— Дебора, — сказал я, — так что с Доуксом?

Она взглянула на меня с выражением, которое я никак не мог понять.

— Отстранен от работы, за собственный счет, пока жалобу рассматривает департамент, — объяснила она.

Ей-богу, я не удержался и выпалил:

— Прекрасно!

— Конечно, — заметила Дебора слегка недовольно. Она несколько секунд молча дулась, но наконец пришла в себя и сказала: — Какого черта…

— А как дела дома? — поинтересовался я. — Следствие все еще мной интересуется?

Дебора пожала плечами:

— Официально — да. Но за дело взялся Ларедо, а он не дурак. Ты скорее всего вернешься на работу через несколько дней.

Она посмотрела на меня. Взгляд стал суровым, и сестра явно о чем-то задумалась, хотя и не говорила. Дебора просто смотрела, а потом отвернулась и устремила взгляд на входную дверь.

— Если бы только… — начала она, помедлила, кашлянула и медленно продолжила: — Если бы только были какие-нибудь доказательства… тогда ты бы вернулся без забот.

В вестибюль вошел полный мужчина в клетчатых шортах с двумя маленькими светловолосыми девочками. Дебора почему-то с огромным интересом принялась их рассматривать.

— Какие доказательства, Деб? — уточнил я.

Она пожала плечами, продолжая смотреть на толстяка.

— Не знаю. Доказательства, которые подтвердили бы, что Худ был пристрастен. Ну, сам понимаешь. Тогда мы бы убедились, что не все чисто и он не самый честный коп. Возможно, именно поэтому он и попытался обвинить тебя.

Толстяк с девочками скрылся в коридоре, и Дебора стала разглядывать гипс на руке, лежавшей у нее на коленях.

— Если бы мы нашли нечто такое… и если бы здесь о тебе забыли… кто знает. — Дебора наконец посмотрела на меня с легкой странной улыбкой. — Мы бы, возможно, выкрутились.

Наверное, есть какой-то очень добрый и заботливый Темный Полубог, который наблюдает за подлинно злыми людьми, так как мы действительно выкрутились, по крайней мере в том, что касалось Ки-Уэста. Пресса немного пошумела вокруг события на Тортугас, кто-то упомянул о загадочном герое, который спас старика, но никто не знал имени супермена, а описания очевидцев оказались настолько неточными, что под них мог подойти десяггок совершенно разных людей. И очень жаль, поскольку выяснилось, что старик и впрямь оказался большой шишкой: ему принадлежало несколько телеканалов и два-три парламентария.

Никто не знал наверняка, какая беда приключилась со злодеем, напавшим на старика. Женщина, потерявшая бикини, дала неплохое описание Кроули, совпавшее с тем, которое имелось у копов в Ки-Уэсте, поэтому стало ясно — ужасный преступник убил майамского полицейского, а потом попытался украсть катер и сбежать, скорее всего на Кубу. Добрался ли он до Ошаны или делся куда-нибудь еще, осталось тайной, но так или иначе он исчез. Кроули занесли в список пропавших без вести, официально разыскиваемых и в еще несколько списков. Но никто, в общем, по нему не скучал, а мы переживали очередной финансовый кризис и потому не могли тратить на поиски Кроули слишком много денег и сил. Он пропал, и о нем забыли. Событие на Тортугас вскоре исчезло из новостей, вытесненное историей о трех обнаженных безголовых трупах, один из которых принадлежал пожилому мужчине, который в детстве был звездой экрана.

Мы действительно могли бы выкрутиться. Если бы только одно маленькое чудо напоследок дискредитировало Худа, коллеги приветствовали бы мое возвращение с распростертыми объятиями и радостными улыбками, и жизнь вернулась бы в благословенно банальную, повседневно предсказуемую скучную колею. На следующий день после возвращения из Ки-Уэста Дебора позвонила мне и предупредила о визите экспертов, которые собираются заглянуть домой к Худу, в надежде обнаружить там что-нибудь полезное.

Ну что ж, весьма вероятно. Они вполне могут найти там нечто полезное, и обвинение против меня исчезнет в клубах зловонного дыма, а Декстер превратится из подозрительного типа, который крадучись покидает свой кабинет, в живого мученика, жертву адской несправед ливости и злобной клеветы.

Но сколько шансов обнаружить нечто такое?

О, сколько угодно. Копы теоретически могут найти чертову прорву «такого». Множество красноречивых улик, бросающих тень сомнения уже не на меня, а на самого детектива Худа и на его право с гордостью носить Форму и восседать среди Справедливых. Столь красноречивых, что департамент предпочтет замять дело, и поскорее, пока на нашей блистательной репутации не образовалось огромное вонючее пятно.

Я совершенно не исключаю: эксперты придут в мерзкую зловонную берлогу, где жил Худ, изумленно посмотрят по сторонам на груды мусора, грязную посуду, разбросанную одежду и удивятся — что за человеческое существо могло обитать здесь? Не исключено, это место и впрямь представляет собой тошнотворный бардак, и я вполне способен вообразить, как оно выглядит.

Можно представить себе отвращение моих коллег, медленно перерастающее сначала в шок, а затем в мрачное, но бесспорное осуждение, когда они найдут детское порно на жестком диске… то есть вполне возможно, что они его найдут, а заодно собрание страстных любовных писем Камилле Фигг и ее ответ, в котором она заявляет о своем нежелании с ним встречаться, так как он извращенец, а главное — у него воняет изо рта. Коллеги без труда сделают вывод: Худ убил Камиллу в припадке ярости после разрыва, а потом попытался обезопасить себя, повесив всех собак на бедного, ни в чем не повинного Декстера. Особенно после того, как он обнаружил фотографии. Эти теоретически возможные подробности подтвердят, что он никогда меня не любил.

И в самый разгар триумфального шествия, посреди неоспоримых доказательств вины и позора кто-нибудь помедлит и скажет: «По-моему, все очень уж гладко. Не слишком ли много улик против детектива Худа, который уже не в состоянии оправдаться? Я бы предположил, что некто пробрался в это вонючее логово и сфабриковал улики!»

Но пауза окажется короткой, и она закончится, когда мой коллега, неодобрительно покачав головой, вновь уверует в силу доказательств, которые будут у него прямо перед глазами, и сама мысль о том, будто некто их подсунул, покажется слишком странной, чтобы выразить ее словами. В конце концов, кому это надо? Кто вообще на такое способен? Найдется ли человек с уникальным сочетанием таланта, хитрости и моральной пустош, способный окончательно очернить покойного детектива Худа? Человек, который знает о случившемся достаточно, чтобы сфабриковать нужные улики, и хорошо разбирается в полицейских процедурах, а потому имеет возможность придать фальшивкам убедительность? Кто?

Кто проскользнет в ночи как черная тень, незримо проберется в дом Худа и оставит там улики? Кто владеет компьютером настолько, чтобы, оказавшись внутри, перенести компромат, например, с флешки на жесткий диск и никому не внушить подозрений? Кто, наконец, проделает это не просто безупречно, но и с несомненным, оригинальным, прихотливым чувством юмора?

Есть ли на свете кто-нибудь, способный так ловко проворачивать разные темные дела? А главное, у кого хватит на это зла? Может ли хоть кто-то в мире каким-то чудом быть таким? Да.

Не исключено.

Но только один человек.

Примечания

1

Электрический стул (амер. сленг). — Примеч. ред.

2

Буквально — «на месте разрезания», от лат. «in flagrante delicto» — «На месте преступления». — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

3

Персонаж популярного фантастического сериала «Звездный путь».

4

Криминальный гений, герой романов английского писателя Сакса Ромера

5

Жестокий рабовладелец, персонаж романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

6

Приятно познакомиться (исп.).

7

Более или менее (исп.).

8

Удачи (фр.).

9

Будьте здоровы (нем.).

10

Образ действия {лат.).

11

До свидания (фр.).

12

Отвали, отвяжись (букв. «Поешь дерьма») (фр.).

13

Вымышленное место действия в компьютерной игре «Bonkheads».

14

* Сюда! (исп.)

15

Детектив-китаец, персонаж романов писателя Эрла Дерра Биггерса (1884–1933) и герой фильмов.

16

Африканское боевое копье.

17

Игра в мяч, распространенная в странах Латинской Америки.

18

Тюрьма в штате Флорида.

19

11-я глава свода законов США о банкротстве.

20

Будь что будет (исп.).

21

Дурак (исп.).

Content

Джеффри Линдсей
Двойник Декстера

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Примечания